Татьяна Щербина

Крокозябры

Каждый рождается там, где может.

Хорхе Луис Борхес

Крокозябры[1]

«Кьокозяб поснулся», — Лис орет, бабушка Катя шипит: «Тише, тише ты», будто он не слышит этой идиотской клички каждый день. Но сегодня почему-то звучит обидно. «Просто ты козел. Крокозябр — это эвфемизм», — вдруг услышал Евгений Викторович раздраженный внутренний голос.

— С добрым утром! Семьдесят пять — папа ягодка опять! — Дмитрий Евгеньевич, свежий и бодрый, раскрыл объятья.

— Дима, я уже все сказал. Нет.

— Возражения не принимаются, садимся за стол в семь. И еще — пап, зачем ты все время ходишь в этих кошмарных клетчатых рубашках! Жди сюрприз от Катерины, хоть на юбилее будешь выглядеть человеком.

«Козел», — повторил внутренний голос. Год назад, даже больше, лето только начиналось, сад начинал новую жизнь нарциссами и тюльпанами, он поселился в этом гостевом домике, стоящем чуть поодаль от их трехэтажной виллы; убежище, прикрытое двумя мясистыми елками. «Прикрывают срам», — думал о них Евгений Викторович. «Помнишь, что тогда сказал тебе сын?» — продолжил внутренний голос. «Ты все просрал. Но никогда не поздно начать сначала». Дима и в семьдесят четыре бы начал, он такой — решительный, благополучный, благоухающий. В белоснежных рубашках, в кашемировых свитерах.

— Что ты артачишься? Можно подумать, сто человек будет. Спокойно, в кругу семьи, Катя, Аля, Лис, еще вторая бабушка собиралась приехать, Зоя, ты ее не знаешь. Алька, видно, в тебя пошла, всё у нее не слава богу, и муж испарился, и с работой нелады… Ну да ты все пропустил.

— Звучит как упрек, — Евгений Степанович причмокнул от огорчения. — Ты прекрасно знаешь, что у меня творилось.

— Да какой упрек! Просто предупреждаю, что будет Зоя. Она внука обожает, Аля его к ней возит, а сюда Зоя стесняется, что ли. Зятек наш как за границу свалил, так носа не кажет, вот мерзавец! — Дмитрий Евгеньевич сплюнул. — Ладно, проехали. И два моих партнера приедут, вот, собственно, и всё. И вроде Катина подружка собиралась. День самое оно — не жарко, не холодно. Всегда бы так. Хорошо еще, пожары обошли нас стороной.

— Вы-то в Италии отсиделись, а тут был апокалипсис, да он и продолжается, — проворчал Евгений Викторович.

— Ты со своим концом света как с писаной торбой, ей-богу… Пережил это адское лето, теперь тебя сам черт не возьмет!

Евгений Викторович хотел что-то возразить — в планетарном масштабе, но внутренний голос снова перебил:

«Тосты, вот что самое страшное! „Молодец прадед: в России — и до таких лет дожить“, — это они будут считать комплиментом. Потом похвалят за сына и — вслух не скажут, но глазами будут зыркать и сравнивать: Дима — уважаемый человек, состоятельный, импозантный, и ты — жалкий старик. Крокозябр. Да сам он крокозябр — это ж надо назвать ребенка Елисеем, чтоб потом всю жизнь лисом дразнили! Теперь все прям-таки не знают, как выпендриться. Разве сравнить с его детьми: Клара, Богдан, Надя, Феликс, Вова, ну старший-то Айдын уже был…»

— Пап, сядь в кресло, что ты на табуреточке как химера голову кулачком подпираешь!

— Мне так лучше.

Евгений Викторович стремился сидеть, лежать, одеваться так, чтоб было неудобно. Табурет — чтоб не на что было опереться, он и так слишком уж опирается этот последний год, неловко, стыдно, а выхода другого нет. Почти пятьдесят лет в Академии наук, в трех институтах преподавал, надрывался, пока мог, а толку… Ну да, всего лишь кандидат наук. Почасовик.

Сын погладил отца по лысине, из которой клочками прорастал седой ковыль. Степь, а не голова. Это он про себя подумал, молча, слово «степь» вызывало у отца специфические ассоциации. Интересно, позвонит ли сегодня его дочь, могла бы и поздравить с юбилеем. Только почему он так уверен, что это его дочь… Про остальных детей не настаивает, что его. И как угораздило!

Евгений Викторович поднял лицо, посмотрел на сына и дернулся, услышав другой внутренний голос, чеканный и безучастный, так только следователь на допросах разговаривал:

«В КПРФ состоял, пока было чем платить взносы? Капиталистов-спекулянтов ненавидишь? А у сына-капиталиста пригрелся, и ничего».

— Ладно, хорошо, — бормочет Евгений Викторович вслух.

— Ну и молодцом, — оборачивается сын, уже направившийся к дому. — И подумай, может, все же позовешь кого из друзей? Я ведь до сих пор ни одного не видел. Из академии, а?

— Дима, у меня нет друзей, я тебе сто раз говорил. У меня нет никого, кроме тебя.

Дима вернулся.

— Отец, ты просто не хочешь общаться с людьми, ты всех отталкиваешь. — Старик посмотрел негодующе, и Дима понял, что сейчас опять придется слушать монолог, который он уже знает наизусть. — Я не ее имею в виду, конечно. Она — сука, проехали.

— Непраздничное настроение, можешь ты это понять? — вспылил. «Ну вот, приживалка не имеет права на дурные проявления характера», — напомнил первый внутренний голос, домашний, привычный. Когда сам себе был хозяин — другое дело: и студентов дебилами обзывал, и коллег по Академии наук неучами и продажными тварями, и самому шефу своей партии на съезде крикнул с места: «Вы — не коммунист, а подстилка путиных и абрамовичей, продавших Россию». К нему тут же бросились два охранника и вывели из зала, по которому прошел гуд, одобрительный, как ему показалось, так что он остался доволен. Сел тогда в свою «копейку», которую сам ремонтировал, потому и служила долго, и с ветерком поехал к любимой женщине. Подумать только, что эта сука (иначе ее он и при посторонних не называл, даже когда жили вместе) — была любимой женщиной! Пройдет мимо соседка, а он стоит под дверью своей квартиры: «Здрасьте, день добрый, эта сука домой вот меня не пускает». Соседка делает рассеянно-уклончивое выражение лица, убыстряя шаг, а он поясняет, думая, что его не поняли: «Ну, моя ведьма, заперлась изнутри и в мой собственный дом меня не пускает». И вдогонку, пока соседка отпирает свою дверь: «Я ведь ей одну квартиру подарил, так ей мало». Кричит, чтоб слышала, сука, что это его соседи, его дом. И ангельским голоском, пока дверь соседская не захлопнулась: «С наступающим вас, Аннандревна». Аннандревна и сама натерпелась от этой странной семейки: скандалы, ор в шесть глоток, вонь. А полубезумного соседа, тощего, нелепого, всегда в каких-то драных свитерах, штанах с пузырями на коленях, плаще, перемазанном мазутом, считала глубоким стариком. Однажды его в прессе пропечатали (в связи все с той же сукой, с чем же еще), написали, что ему восемьдесят, на вид так и было, так он специально подкарауливал всех соседей, чтобы показать им скандальную полосу в газете и объяснить, что журналюги — совершенные остолопы: семьдесят ему, а не восемьдесят, они что, слепые?

Журналюг тогда милиция позвала: он вызвал поганых ментов («других-то нет — про „моя милиция меня бережет“ можно забыть»), а они, пока протокол составляли, позвонили в желтую прессу — есть, мол, жареное, — и Евгений Викторович давал интервью. Первое в жизни. Даже почувствовал себя героем. Рассказал, как эта сука сперва подмешивала в чайник отраву: он как выпьет чаю, так рвота и понос. «А сама не пила, что ли?» — спрашивает дурак-журналист. «Я ж сказал, из аула ее вывез, там только зеленый пьют, вы что, не в курсе, потому у нас два чайника: я пью нормальный, как все люди, а она — траву. Организм у меня крепкий, не взяло. Но чувствовал себя все хуже и хуже, думал, гастрит, или как его там, я ж никогда ничем не болел, почем мне знать, но сперва решил проверить, перестал чай пить. Налью себе кружку кипятка, выпью — порядок. Тогда я понял, сказал ей все, что о ней думаю, и велел переезжать на другую квартиру, которую я ей подарил. Вместе со всеми детьми. А она орет: „Сам уезжай, а я тут все твои книги повыбрасываю наконец“. Она ведь зачем меня травила — чтоб я книги выбросил. Места не хватает, согласен, но книги… сами понимаете, Аннандревна (он ее припер к стенке с этой газетой и не отпускал, пока не расскажет всю историю), книги — это моя жизнь! Десять стеллажей, за всю жизнь собранное. Я преподаю персидский язык и литературу, и таджикским всю жизнь занимаюсь, и английским подрабатываю, и русскую литературу читаю физкультурникам — представьте, сколько тут книг нужно!»

Другим соседям он рассказывал короче, поскольку не знал их имен. Что она якобы раскаялась, эта сука, а ночью, когда он спал, взяла и стала душить его подушкой. Ну и милиция, и желтая пресса, семьдесят лет, а не восемьдесят, конечно, ей тридцать, да, но не пятьдесят же лет разницы, как они хотят это представить! И вот теперь, чтобы вы были в курсе, я увожу свои книги и переезжаю в другую квартиру. Которую ей подарил, между прочим. Так что не удивляйтесь, что меня больше не увидите. К детям, наверное, буду приходить, детей я люблю, но в основном вы меня не увидите.

В советские времена соседи встревожились бы, стали вникать в детали, клеймить позором, тогда всем до всего было дело, жалобы писали «куда следует», жалели, а теперь — кому какое дело, что там происходит за чужими дверьми. Главное, чтоб соседи пожар не устроили, музыку по ночам не включали, а там хоть передушите друг друга. Евгений Викторович этого не понимал. Он думал, что его хватятся, что надо предупредить.

— Сын, давай так: просто поужинаем вместе, без всяких тостов, тем более при посторонних, если ты своих этих позовешь. А я сейчас съезжу в магазин и куплю закуски.

— Папа, какие закуски, угомонись, Вера Семеновна все приготовит и подаст, а Вася уже съездил и на рынок, и в супермаркет.

Ну да, обслуга. Сын так привык. А Евгений Степаныч никак не может смириться с капитализмом. На одного Диму вон сколько людей батрачит, прямо как до революции.

— Ладно, — он смирился. — Иди. Но я все равно съезжу, прогуляюсь.

«Копейки» его родной уже нет. Когда он переехал к Диме, тот сказал, что этот позорный металлолом держать у себя не собирается. И купил отцу «шкоду». Самую простую машину, как тот и просил. Почему-то всех всегда удивляло, что у Евгения Викторовича есть машина. Ну в старье ходил, так и что ж, он ученый, а не прощелыга какой-нибудь, на четырех работах копейки зарабатывает. Теперь и вовсе осталась у него одна Академия наук. Ездит туда раз в неделю. С институтами пришлось расстаться. Нет, не хотелось обо всем этом думать в день юбилея, который, хоть признавай его, хоть нет, все равно итог. Евгений Викторович всегда с гордостью говорил про свою машину: «У меня классика», но главное, что это была своя машина, честно заработанная, а не с барского плеча, как сейчас, не дармовая.

— Только не вздумай в Москву ехать, знаю я тебя! — сын пригрозил пальцем.

— Нет, конечно, нет, — старик смутился. Была у него такая мыслишка, именно сегодня повидать Клару.

— Не звонила, не поздравляла?

— Нет, — вздохнул Евгений Викторович, — а могла бы, в восемь лет дети уже должны помнить, когда у отца день рождения.

— Девять, папа.

— Ах, ну да, восемь было в прошлом году. Растет. — Он вздохнул. — Так вот я ее с тех пор и не видел.

Голос-следователь — ему ль, отмотавшему пять лет на зоне, было его не признать? — вернулся, откашлялся.

«Сына воспитывал? Не воспитывал».

«Да я хотел, но…» — Евгений Викторович собирался решительно возразить, но следак перебил.

«Но ты не мог стерпеть вторжения советских войск в Венгрию, Дима как раз в 1956-м родился, так ты стал политзаключенным, потом вышел, а жена нашла себе другого, и тебе уже ничего в жизни не светило, как матерому антисоветчику, никаким там не послом в Иран, как ты мечтал. Ну, или советником, атташе, переводчиком. И ты стал подвизаться. Скажи спасибо, что хоть таджикским разрешили заниматься, а в сорок пять даже кандидатскую защитить. Венгрия ему, видишь ли, сдалась пуще всего».

«Да все не так было, не так! — замахал руками Евгений Викторович. — Мать при Хруще осмелела и рассказала, что отец не просто умер, как она мозги пудрила, а был расстрелян. Отозвали из Ирана, объявили шпионом и расстреляли. И она думала, что он шпион и есть, а теперь уверена, что нет. Потому что тогда все было сфабриковано. А в другой раз говорит: „Ни секунды я не верила, что шпион, твой отец патриот был, но я молчала, и нас не тронули“. Вот почему я решил не молчать в 1956-м. Ради памяти отца, ради будущего сына. А жена от меня как от чумы, что ж я мог сделать? Мама утверждала, что отец был послом, но я проверял — не было такого посла в Иране. Может, под другой фамилией… Сколько ни силюсь его вспомнить — ничего, возраст надо отсчитывать не от рождения тела, а от рождения памяти. Моей памяти еще далеко не семьдесят пять. Войну помню, эвакуацию, а до этого… Фотографии отца мама уничтожила. В Москву мы вернулись в 1952-м, я на кафедру восточных языков поступил — наследственность! Но я же еще не знал — просто Запад не любил и сейчас не люблю, хотя никогда там не был, а в Средней Азии почти все детство провел. Когда меня посадили, мама вышла замуж, „за надежного человека“, так она про него говорила, ну и осталась нам его квартира, наша тоже сохранилась, теперь у меня ни одной».

«Козел, — вступил первый внутренний голос, — как ты мог обе квартиры подарить этой суке!»

«А я объясню», — ответил голос-следователь, Евгений Викторович завтракал с этими двумя приставучими голосами, хотя любил утром в тишине пить чай с хлебом, и был даже рад сейчас, что вошла розовощекая черноволосая Катя (всё крашеное, ненатуральное, отчего-то Евгения Викторовича это коробило, как и то, что ее никто не зовет по отчеству, тоже мне, девчонка), и голоса юркнули за занавеску.

— Дорогой Евгений Викторович, разрешите поздравить вас с юбилеем и вручить этот небольшой презент. — Катя не шла, а как-то плыла, кралась и разговаривала притворным детским голоском. Раньше была нормальной, естественной, а когда Евгений Викторович здесь поселился, уже застал ее такой. То плачет ни с того ни с сего, таблетки успокоительные глотает, то приторные улыбки, ужимки, его это ужасно раздражало.

— Спасибо, Катенька, садись. Кофе сварить?

— Ой, Евгений Викторович, только что пила, давайте вы рубашку сразу примерьте — вдруг не подойдет, а вечерком посидим как полагается.

Он уже понял, что не отвертеться, пошел в спальню, чертыхаясь, стащил через голову свою клетчатую — пришлось пуговицы расстегивать с обратной стороны, голова не пролезала, а на новой тоже петли как тиски… Вот же, пристали со своей белой рубашкой! Как на похороны, ей-богу. «Приличный» костюм Дима ему уже давно купил, говорил, новую жизнь надо начинать в новой одежде. А вот и надену его сразу, так и поеду.

Дима собирался сегодня отдыхать до вечера в своем кабинете. Устал. Плюхнулся в свое любимое кресло: мягкое, гелевое, обволакивающее. Будто окунулся в море и покачиваешься на волнах. Он любил побыть в субботу один, привести мысли в порядок, повспоминать что-нибудь, составить в уме график на следующую неделю. Юбилей отца… странная история, если подумать: в детстве он его видел редко, почему-то помнит их встречи исключительно на Красной площади — они рядом идут в колонне, он в сером пальтишке, держит замерзшей рукой воздушные шарики, папа протискивается вперед, орудуя красным флажком, в глазах рябит от красного, на ГУМе, в толпе, на каких-то повозках транспаранты: «Мир! Труд! Май!», «Слава Великому Октябрю», «Народ и партия едины», — и гигантские портреты членов Политбюро, танки, гул от клина самолетов, барражирующих над площадью, все скандируют то же, что написано вокруг, а отец в этом гаме шепчет ему на ухо: «Видишь Мавозолей? Так вот знай, они извратили ленинские нормы жизни. Ваше поколение положит этому конец. Я в тебя верю». Дима не понимал, о чем речь, но чувствовал, что отец недоволен всеми, кроме него, и был этим горд. На одной демонстрации (а всего их, может, и было две) отец показал пальцем на колонну танков: «Они в 1956 году утопили Венгрию в крови». Этого Дима тоже не понял, но заинтересовался. Мама часто поминала 56-й: «Ты родился в самый замечательный год: ХХ съезд, освобождение, новая жизнь».

Мать и отец были будто из разных миров: мама пела зажигательные песни, вышивала цветы на салфетках и носовых платках, дома всегда были гости, пели под гитару, читали стихи, она периодически говорила ему про какого-нибудь мужчину из тех, что приходили чаще других: «Вот какого отца я для тебя хотела бы». Потом товарищ переставал приходить, и она говорила так про другого, но был и неизменный, в виде фотографии с автографом, который назывался Микеланджело Антониони. «Как ты на него похож», — говорила мать.

— А на отца? — неуверенно спрашивал Дима.

— Сравнил! Микеланджело — гений, умница, красавец, а твой отец — взбалмошный сухарь. И думает об одних абстракциях; о нас с тобой он по крайней мере не думает.

Мама была переводчиком итальянского кино, страшно им увлекалась, а за Антониони, как понимал Дима, мечтала выйти замуж. «Я хочу, чтоб ты стал таким же, как Микеланджело. Если все получится, мы с тобой поедем в Италию». Мама говорила, что он скоро придет к нам в гости, но он все не приходил. Хотя приезжал в Москву, и Дима долго скучал, пока мама разговаривала с ним на фестивале, а потом на съемках, ничем не закончившихся. Он, по словам мамы, был возмущен, что в его фильм вмешалась советская цензура. И уехал навсегда. А в мамином лексиконе с тех пор появилось слово «несоветский» — когда ей нравился какой-нибудь наш фильм, спектакль, актер, она говорила: «Совершенно несоветский». Может, отец правду говорил про «извращение ленинских норм жизни», только Дима, сколько ни вчитывался в труды вождя мирового пролетариата, никаких норм там не обнаружил. «Архиважно» и «Расстрелять» — Ленин запал ему этими двумя восклицаниями. А отец чем-то на этого выпрыгивающего из себя человека походил, чертами лица, жестами, обличительной интонацией. Хотя, в отличие от него, был тощ и высок ростом.

«А вот интересно, похож я сейчас на Антониони? — подумал Дима и потянулся за ноутбуком, чтоб поискать в Сети его фотографии. С той, что в детстве украшала их сервант, соотнести себя уже не мог, та навсегда оставила его подростком. — Ну что ж, чем-то и похож. По крайней мере больше, чем на отца». Дима пошел в мать: в ее внешности было что-то цыганское, а может, итальянское — очи черные, темперамент, ямочки. Но она была родом с Западной Украины, масть оттуда. Дима жил под ее фамилией, отцовскую брать даже и не думал. Не только потому, что она, мягко говоря, неблагозвучная: до 1989 года, когда умерла мама, отец практически не присутствовал в его жизни, а потом — будто препятствие с пути убрали, хотя препятствия на самом деле не было — отец стал названивать чуть не ежедневно, приезжать, интересоваться. У Димы было, правда, неприятное подозрение, что он стал нужен отцу тогда, когда стал хорошо зарабатывать, но он эти мысли гнал. Отец, в отличие от него, обнищал с приходом дикого рынка, и Дима помогал как мог. Появление отца не то что замещало собой потерю матери, но было облегчением, чувством, что его еще питают корни, что он не сирота.

Дима вспомнил, что когда работал инженером на заводе электроники, жили они не то что бедно, но все время было ощущение тесноты: тесная квартирка, дотянуть до зарплаты, выкроить на покупку джинсов на черном рынке, на отдых в санатории. Подхалтуривал, конечно, продавал налево их убогие, но пользовавшиеся большим спросом магнитофоны, выносил под полой детали, за которыми охотились расплодившиеся тогда самоделкины. Но все и везде было впритык. А как пошла у него торговля компьютерами, ноутбуками, пейджерами, факсами — так зажили. Катя тут же перестала работать, ее жалкой секретарской зарплаты хватало разве что на проездной в метро. Они теперь ездили исключительно на такси. «Захватывающее было время, хоть и дурацкое», — ностальгически вздохнул Дима и только что заметил, что доедает последнее яблоко, в вазе лежали одни огрызки. По субботам он на диете.

«А ведь всякое время в России — дурацкое, — начал размышлять он, — „извращение норм“. В чем эти нормы, словами и не скажешь, но где-то внутри все знают — и сейчас, и, наверное, всегда, — что хранится эталон нормы то ли на Западе, то ли на Востоке, то ли в далеком прошлом, то ли в далеком будущем, и вот только б до него, эталона этого, добраться… Выйду на пенсию, — оборвал себя Дима, — тогда и стану философом. Пока грех жаловаться». Включил свой Блэкберри посмотреть, нет ли чего важного — к счастью, нет: в субботу важное может быть только плохим, хорошее ждет до понедельника.

Блэкберри был его связью с миром № 1, где Катя, Аля, фирма. Аппарат, который связывал его с другим его миром, параллельным, лежал в сейфе. Он за десять лет привык к этой двойной жизни, но сейчас почувствовал себя героем: ни разу ведь ничего не перепутал, друзья из одной жизни не столкнулись с друзьями из другой… Одежду поделил таким образом: здесь — та что в красном спектре (розовая полосочка на рубашке, фиолетовая майка, оранжевый свитер, бежевый костюм), а там все серо-сине-зеленое. Ну да, можно было бы и запутаться, но он Катю убедил: «У меня рожа красная, так что мне обязательно нужен красный цвет в одежде». «Да брось ты», — отвечала она. «Точно тебе говорю. Да и потом, красное — оно виднее, я ж торговец, мне положено красоваться». И она если покупала ему серый свитер, то с красными ромбами.

Дима — владелец фирмы шпионской аппаратуры: микроглазки, встроенные в галстуки, в часики, в розетки, во все что угодно, датчики движения, жучки, тепловизоры, прослушки мобильников, детекторы всех этих устройств — в общем все, что еще недавно было доступно только профи. Теперь каждый кому надо — покупай. А кто раз купил датчик — уже не остановится. Как у женщин с пластическими операциями. Вот Катерина — сперва только под глазами, потом лоб («только эту складку между бровей — и всё»), на очереди подбородок — на кой все это сдалось, но раз ее успокаивает — пусть, он платит.

Сегодня вечером прибудут обе его руки: правая — Лева, который закупает аппаратуру для магазина, левая — хакер Джек. Джеком-потрошителем с самого начала представился, а как по паспорту — хрен его знает. Дима получил его из такого надежного источника, что нужды дознаваться до паспорта не было (да и вряд ли у такого парня один паспорт и одно имя), и вообще понятно, что такого класса хакер не станет светиться ни перед кем. Сегодня — партнер, завтра — неизвестно. Джек — парень из его второй жизни, но он из серии «дружба — понятие круглосуточное», понадобиться может в любую секунду.

Жизнь № 2 — главная последние десять лет. Это она приносит большие деньги, это здесь он реализует все свои способности. Каждая «спецоперация» заканчивается словами: «Ты — гений». Собрать сведения о людях, которые всегда начеку, у которых туча охраны, проверка на жучки и глазки проводится ежедневно, телефон защищен от прослушки и всякое такое, — очень непростое дело. До сих пор в разработку попадал бизнес, сперва средний, потом крупный, потом еще крупнее. И вот он дорос до вершины горы. За этот заказ он получит такие деньги, о каких до сих пор только читал в журнале «Форбс».

Он, конечно, и так за десять лет осуществил практически все мечты: две квартиры в Москве, два загородных дома, небольшая вилла в Италии, яхта, но не та, какую хотел, а с этим заказом — купит не только ту, но и еще две виллы, чтоб детям достались, каждому по одной. Итальянскую — Але с Лисом, а еще он присмотрит домик для восьмилетнего сына и пятилетней дочки — а ведь она моложе его внука Лиса. Расскажи кому — даже неловко, но о его тайной семье знают только тайные друзья, в жизни № 1 отсутствующие. Периодически, когда они заваливаются компанией в сауну, друзья из жизни № 2 начинают его корить: «Ушел бы ты из той семьи, жил бы с Дашей по-человечески, ну почему так уж невозможно бросить жену — она же не инвалид!» Они не понимают, что две семьи — это и основа его работы, которая разделена надвое, но материальная база, так сказать, одна, и потому важно, чтоб правая половина дела никогда не переступала границу левой. В жизни с Катей он иначе себя ощущает, иначе разговаривает, иначе себя ведет. Он немного развязен, расслаблен, самодур, домострой, балагур, нормальный такой торговец. Там он — ювелир, альпинист, микрохирург, чародей. Собранный, молчаливый, нападающий внезапно, этакий крадущийся тигр. В обеих жизнях присутствуют только Джек — «ученик, партнер, друг» — и шофер. Вася у него недавно, меньше месяца, а все годы водителем его был такой преданный и безотказный человек! Он его очень любил, да вот вернулись из Италии, а тут нате: прислали вместо него Васю, временно, пока тот лечится в Германии. Что стряслось — неизвестно, на связь так и не вышел, передали, что дела его неважнец и разговаривать он пока ни с кем не хочет. Дима это помнил по маме: как она замкнулась, никого не хотела ни видеть, ни слышать, пока не победит болезнь. Но не победила. Подумал: Лева потому, может, и не вхож во вторую его жизнь, что он там непредставим, неуместен — вот уж жучила, торгаш до мозга костей. А Катя, если б речь шла не обо мне, что сказала бы?

— Никогда больше так не делай. Нет ничего тайного, что не стало бы явным.

Ох уж эта Библия.

Нынешний «объект» не нравился Диме по всем статьям. Он — краеугольный камень власти. Формально, может, и десятая спица в госколеснице, но нет этой одной колесницы, есть кооператоры, те, кто кооперируется согласно интересам. И на пути у всех — его «объект». У него своя армия, подчиненная лично ему. В отличие от разваливающейся государственной, едва терпящей своих командиров, эта неформальная готова за «объект» пасть порвать. Потому и поступил этот заказ. О тайнах «объекта» наслышаны многие, там и малолетки, и леденящие душу магические ритуалы, и изощренные наркотики, но попробуй подойди на шаг. Он осторожен, как волк, и безжалостен, как волкодав. Все попытки собрать на него компромат проваливались, только ухудшая положение его конкурентов, Диминых заказчиков. Которые теоретически главнее. На Диму у них вся надежда. На гения.

Вокруг Дима слышит гул недовольства властью и даже ненависти, иногда кивает, да, мол, прогнило все, но сам он взлетел, взмыл при ней, а ему уже пятьдесят четыре, но он все еще набирает скорость. И хотя вовсе не благодаря «объекту», но все же. Лучше б в эти сферы вообще не соваться, но страховку обещали. Эх, завтра с раннего утра он поедет к Дарье, а на тридцатилетие подарит ей что-нибудь невероятное, да вот как раз и купит виллу в Швейцарии, например. Месяца за три подыщет. Если все пойдет по плану.

Вошла Катя. Опять глаза на мокром месте. Он сто раз запрещал себе думать о второй семье здесь, уже не раз убеждался, что мысль материальна, и вот пожалуйста. Стоит в дверях, молчит.

— Что, что опять не так?

— Не знаю, мне плохо. Кстати, Крокозябр уехал.

— Катя, ну хватит, это мой отец все-таки!

— Ты и сам так говоришь.

— Я — другое дело. Мой отец, я и говорю.

— Были б мои родители живы…

— Что тогда?

— Было б кому поплакаться.

— У тебя есть муж. Плачься, кто мешает?

— Когда так говорят…

Дмитрий Евгеньевич знал этот диалог наизусть и не понимал, почему он не надоедает его супруге. Закрыл глаза и сказал: «Я посплю».

— Завтра ты опять рано утром? Каждое воскресенье, просто не понимаю…

— Катя, у меня ненормированный рабочий день, что непонятного? Если б он был нормированным, этого дома не было бы, и в Тоскане не было бы, это трудно понять?

— Яхту можно было и не покупать, ты со мной даже не посоветовался, — обиженно сказала Катя.

— И пластических операций можно было не делать! — это он уже проорал. — Все, дай мне отдохнуть хотя бы один день в неделю.

Катя рыдала в спальне, когда услышала звонок, посмотрела на монитор — у калитки стояла ее лучшая подруга Варя. Высморкалась, поправила платье, пошла открывать.

— Вая, Вая, Вая, — визжал Лис, и Катя его шуганула:

— А ну, марш к маме! Аля, забери Лиса, ко мне Варя приехала! Аля, слышишь?

Заспанная Аля в халате, в ночной рубашке показалась на крыльце.

— Что случилось? Что ты кричишь?

— Вая, Вая, Вая!

— Забери его, он сегодня с утра невыносим. Пойдем, Варь, к озеру прогуляемся, у меня нервов на них не хватает.

— А я торт привезла, его бы в холодильник.

— Вася! Вера Сергеевна! Ну кто-нибудь там, уберите это.

— Что случилось? — спросила Варя, как только они вышли на улицу. — У тебя и лицо заплаканное.

Дорога к озеру шла мимо вилл, и Катя вовсе не хотела, чтоб кто-то ее видел такой или слышал их разговор. Хотелось просто бежать из дома, потому сразу не сообразила. Она приложила палец к губам.

— Идем обратно, запремся в моей комнате и поболтаем. — Она нажала на кнопку звонка, ключи-то не взяла. Открыла все та же Аля.

— А Вася где? С утра его не видела. Он же по субботам всегда здесь.

— Наверное, взял выходной. Спроси у отца.

Евгений Викторович выехал на шоссе, еще не зная, куда поедет, но как-то само собой доехал до Кутузовского проспекта, на Смоленке свернул на Садовое, потом на Спиридоновку и автоматически юркнул в переулок, заглушив мотор у дома, в котором прожил последние тридцать лет.

«Я отдал этой суке все, что у меня было, из благородства, которое никто не оценил!» — думал в сердцах Евгений Викторович. Она клялась: «Как только я буду уверена, что обе квартиры принадлежат мне, то есть нашим детям, мы заживем счастливо. Ты помрешь, а мне делить имущество с твоим сыном». — «Да мой сын — олигарх, — возмущался тогда Евгений Викторович, — он же нам еще и деньгами помогает!» — «Потому и помогает, что надеется потом заполучить твою собственность!» Сука была неумолима. Терзала старика ежедневно и еженощно.

«А ты верил, что она тебя полюбит за щедрый жест? За первую квартиру не полюбила, а за вторую полюбит? — внутренний голос прямо-таки засвербил в носоглотке, и Евгений Викторович чихнул. — Таких козлов, как ты, — поискать!»

«Имеют значение только факты, — вклинился голос-следователь. — А факты таковы: стареющий преподаватель, даже не доцент, а для таджиков — „профессор“, не сумевший найти себе в Москве ни жены, ни подруги, приезжает в Худжанд, он же бывший Ленинабад, на научную конференцию. Встречает там семнадцатилетнюю девочку, приехавшую из аула, которая смотрит ему в рот, говорит, что хочет учиться, учиться и учиться, умоляет его взять ее в Москву, готова целовать ему ноги, потому что он самый умный, красивый и талантливый из всех смертных (разве кто-нибудь так понимал его?). И родственная душа (да, да, наконец-то!). И он, конечно, соглашается взять ее в Москву. По ходу дела выясняется маленький нюанс, что у нее есть сын.

— Уже? Сколько ж тебе лет?

— У нас рожают рано.

Привез, поселил в своей „рабочей“ квартире. В эту привести было нельзя: строгая мама. Когда мама умерла — просто высохла и истлела, в законном для отправления в мир иной возрасте девяноста лет, он позвал соседку Аннандревну (откуда и знает ее имя) быть понятой на регистрации акта смерти. Он не горевал только потому, что чувствовал себя впервые в жизни счастливым, состоявшимся, с открывшимися наконец, в его шестьдесят, перспективами. Вот стояли до сих пор сплошные шлюзы на его пути, и разом пали, и теперь он поплывет по широкой полноводной реке жизни. Пристроить учиться возлюбленную (так он тогда именовал ее про себя) не удалось: уж как он ни раздувал блатные мехи, все только разводили руками: „Чтоб поступить, она должна хоть что-то знать. Уметь писать как минимум“. А потом добавляли: „Кому оно сейчас сдалось, это образование, с голоду помираем, кто пиво идет продавать, кто уезжает“. И он отступил. Это был 1993 год. Айдыну было три годика, и он изредка стал приводить возлюбленную с сыном домой, к маме. Был страшно горд собой, но боялся осуждения, потому всем встреченным соседям считал своим долгом объяснить: „Это мой племянник“. Соседи не реагировали. Мама тоже, но она уже смотрела не в этот мир, а в иной».

«Развратные действия с несовершеннолетними! — рявкнул следователь. — На сорок лет моложе! Чем ты думал, штопаный гондон?»

«Что, что?» — не понял Евгений Викторович.

«Штопаный гондон».

«Да я слов-то таких не знаю, — смутился Евгений Викторович, — и на таджичек статья не распространяется, теперь это другое государство, был Советский Союз да сплыл!»

«Именно, — ледяным тоном ответил следак. — То тебе Советский Союз поперек горла был, то ты его оплакиваешь и опять родину ненавидишь. Ты — не патриот».

«Это я-то не патриот!» — задохнулся от возмущения Евгений Викторович.

«Он крокозябр, — ответил вдруг за него домашний внутренний голос прокурорскому. — Просто козел».

Эта сука, она же Хафиза Хафизуддиновна, сидела в это время в кафе «Дон Педро», старший Айдын хорошо управлялся с младшенькими, а у Хафизы были свои очень важные дела. Она ходила сюда знакомиться. Нужен же ей муж, детям отец, да и всяко нужен любовник. Любовников она находила регулярно, а муж все не попадался. У Хафизы не было не то что друзей, даже знакомых — детей она в школу не отдавала, так что знакомых родителей и то не завела. В Москве, как и в ауле, она слышала в свой адрес то же слово: «дикарка». Ехала в свободный мир — и никакой свободы, там принято так, тут эдак, а у нее ничего не принято, она выживает. В этот раз Хафиза сидела в «Дон Педро» уже битый час, но к ней никто не подходил. Она стала вспоминать, когда это началось — выживание. Все мужчины в ее ауле, да и в соседних, уезжали на заработки в Россию или в Казахстан, так что жениха не предвиделось. Но она ездила в Худжанд, совсем близко, и сразу в университет — хотела образованного, они богатые, и однажды жениха нашла. Казаха. Только он ее обманул — жениться обещал, а сам притащил в гостиницу, сказал, что у них так принято, сперва любовь, потом под венец. Выбора-то все равно нет, потом так потом. А через пять дней исчез, уехал. Когда родители увидели, что живот ее стал похож на большой арбуз, стали рвать на себе и на ней волосы, а что сделаешь? Позор, никто больше замуж не возьмет, так брать всяко некому. Родила. И поняла, что прежде выбор еще даже и был: она искала молодых, симпатичных, а теперь надо было ориентироваться на стариков, и только на русских, которые заезжают сюда время от времени, потому что свои старики шалаву замуж не возьмут — традиции превыше всего. А у русских традиций нет, голову вскружить — так и увезет ее кто-нибудь отсюда, из беспросветной жизни, а там уж она разберется. Мужчинам хорошо, могут уехать и на работу устроиться, как ее братья — дворниками, а ей как быть? Хафиза вспомнила тот первый миг, когда увидела Евгения Викторовича и сразу поняла, что дело выгорит. Он был отвратителен до рвоты, но это был ее единственный шанс. Вот дура (она сама себе улыбнулась), убить его хотела, потом в тюрьму бы пошла, а так — и избавилась от него, и две квартиры в Москве, шутка ли! Родителей как оставила, так больше к ним и не наведывалась: зачем, все равно ее московской жизни не поймут — дикари, грозились закопать ее вместе с Айдыном, от позора избавиться, мысли о родителях Хафиза гнала прочь.

Неудачный день, а может, она примелькалась, надо искать другое место? Она решила больше не ждать, а пойти домой поесть палави мургдор, который приготовила с утра, запивая ширчоем. Соломинка уже неприлично хлюпала, от коктейля с бумажным зонтиком ничего не осталось. Она забирала с собой эти зонтики, украшала ими кухню. Раздраженная, Хафиза почти бегом побежала к дому и вдруг увидела, как у подъезда Козел (так она звала Евгения Викторовича) дрался с Айдыном, они вырывали друг у друга Клару.

— Мама, он хочет украсть Клару, — прокричал Айдын по-таджикски.

Хафиза подбежала и стала колошматить бывшего мужа, вопя на всю улицу:

— Ты бомж, тебе некуда ее брать, не на что кормить, безмозглый козел!

— Ну ты, сука, и ты, выблядок, — пытался пробиться своим слабым писклявым голоском Евгений Викторович сквозь гремевший вокруг него гром, — я хочу, чтобы моя дочь была на моем юбилее!

— Да не твоя это дочь, мудак, что я, охуела рожать от старика, да еще ненормального! Вон, родила тебе такого же ненормального урода, поди за ним в детский дом и вези куда хочешь, если он еще жив. Что, забыл? Клара никакого отношения к тебе не имеет, козел. Как и никто из моих детей. Хочешь своего — езжай забирай.

Евгений Викторович онемел. Разжал пальцы, вцепившиеся в вопящую и рыдающую Клару, отступил. Быстро повернулся и пошел. Просто куда глаза глядят. Слезы катились из глаз, он вытирал их рукавом парадного костюма. Оказался перед «Доном Педро», юркнул туда, просто чтоб скрыться, сел, ему принесли меню. Он зло посмотрел на официанта и спросил: «Педро — это педрила, что ли?» Официант натянуто улыбнулся. Евгений Викторович, не глядя в меню, заказал чай. Принесли. Спросил, не отравленный ли он. Официант тихо переговорил с охранником, такого рода деды их заведение никогда не посещали. Но сегодня плохой день: то проститутка эта чернявая скандалила часа два, распугивая посетителей, то старик тронутый приперся. Когда Евгений Викторович увидел счет, глаза вылезли у него на лоб: «За простой чай — 200 рублей? Совести у вас нет. Вот тебе полтинник и ни копейки больше».

Дима проснулся от стука в дверь и робкого голоса Веры Сергеевны:

— Дмитрий Евгеньевич, мне не хватает майонеза. Я правильно поняла, что будет девять человек?

— Вера Сергевна, идите к Кате, при чем тут я?

— А она послала к вам. Так как быть с майонезом?

— Как же я от вас от всех устал! — простонал Дима. — Ну Вася на что, пусть съездит в магазин.

— А Васи нет.

— А где он?

— Рано утром привез продукты и уехал.

Дмитрий Евгеньевич посмотрел на часы, было уже почти шесть вечера.

— Делайте что хотите, — буркнул Дима, — не морочьте голову.

Набрал Кате на мобильный, а та, под воздействием свободной и независимой подруги Вари, ответила непривычно резко:

— У меня сегодня выходной. Прошу меня не беспокоить.

И гордая собой нажала отбой. Даже на всякий случай выключила телефон.

— Молодец, — похвалила ее Варя. — Будешь с ним построже, станет как шелковый.

Дима не понимал, куда делся Вася. Телефон его был выключен, что совершенно уж необычно. «День не задался», — Дима вздохнул и пошел смывать с себя мурашки холодным душем.

Евгений Викторович сел за руль, тронулся. Глаза застилали слезы, он даже не сразу сообразил, отчего все мутно, и включил дворники. Голова раскалывалась. Клара — не его дочь? Или врет, как обычно? Про их первого ребенка, родившегося уродом, он даже и забыл. Про других знал, что не его, там и знать нечего было, а Клара… Назвал ее в честь Клары Цеткин, и внешность у нее не азиатская, в отличие от других детей… Кто же это мог быть? Да какая разница, главное, что Клара не хотела с ним идти, даже будто не помнила его. Навещать урода он не собирался, он его и в глаза не видел, только бумагу подписал, что отказывается… А вдруг он вовсе не был уродом, вдруг эта сука наврала? С нее станется. Могла просто продать, а чтоб он не узнал, сказала, что урод. Новорожденные бешеных денег стоят, сколько раз про это читал! Теперь уж концов не найти, мы ж не американцы, которые хоть через сто лет, да найдут. У нас болото, на нем одна клюква растет, а что упало, то пропало. Как ему это не приходило в голову! А еще, он читал, детей на органы продают. Нет, это бред — чтоб его сына и на органы? Он ехал на автопилоте, ему мигали и гудели со всех сторон — понял почему, еле плетется, 30 километров в час. Рванул порезвее и… бумс, въехал в зад серому «ниссану».

Ровно в 19 часов Дима, при параде, в темном костюме и ярком галстуке, спустился в обеденный зал, где уже был накрыт стол. Вера Сергеевна заканчивала раскладывать салфетки.

— Пришлось добавить сметаны, Дмитрий Евгеньевич, вы не против?

— Где все? Семь часов — они где-то болтаются. Идите позовите.

Лис прибежал первым, с интересом заглядывая в стоящие на столе блюда. Хотел попробовать, но дед смотрел строго. Следом вошла Аля.

— Доча, пока мы одни: ты работать-то собираешься или будешь тут сидеть и ждать у моря погоды?

— Давай потом. Я вообще-то хотела тебе сказать…

Вошли Катя с Варей, Катя шла с видом победительницы. Дима усмехнулся.

— Садимся или пока аперитив? Мне шампанского, брют, — Катя продолжала изображать барыню. — Мы с Варей приложились к ликерчику, но это же не помешает?

«Завтра в шесть утра я на свободе», — сказал себе Дмитрий Евгеньевич, чтоб подавить раздражение. Посмотрел на часы: 19:07.

— Девятнадцать ноль семь, а именинник как в воду канул. А, вот и он.

— Нет, это Зоя Федоровна, — Аля подбежала к монитору, обернулась (заметил Дмитрий Евгеньевич) и прямо засияла, будто жениха увидела. «Все сегодня какие-то странные, — сказал себе Дмитрий Евгеньевич. А отец — ясное дело, поехал к своей суке и застрял, несуществующие отношения выясняет».

Зоя Федоровна была одета на удивление торжественно: в белом чесучовом костюме и блузке под цвет кораллового ожерелья, висевшего у нее на шее. И туфли, и сумочка на золотой цепочке — тоже коралловые, и мясистый букет белых лилий в руке.

— Ты при таком параде, — ахнула Катя.

— Случай торжественный, — ответила Зоя Федоровна и подмигнула (опять отметил Дмитрий Евгеньевич) Але.

— Нет, Зоя, я так не могу, — Катя решительно встала, оставив свое шампанское, — пойду переоденусь. Я же тут по-домашнему, а юбилей — ты права — дело торжественное. Только Крокозябр что-то запаздывает.

— Кьокозяб, кьокозяб, — завопил Лис.

— Катя, я же просил… — Но жена, по совету Вари («спинка прямая, голова высоко поднята, взгляд неприступный»), только бросила на Диму испепеляющий в ее понимании взгляд.

Снова раздался звонок. И снова это был не виновник торжества, а Димин компаньон Лева, ведавший всеми их шпионскими закупками. Лева стоял у калитки с кем-то неизвестным. «И не предупреждал, — пробормотал Дмитрий Евгеньевич, — ладно, посмотрим».

Евгений Викторович повторял: «Сволочи, сволочи, сволочи» почти без остановки. Короедов, которых вызвал по мобильному хозяин пострадавшего зада для оформления ДТП, он ждал уже два часа. Инцидент произошел около шести, а сейчас без двадцати восемь. На шоссе из-за их двух машин образовалась гигантская пробка, но эти сволочи не спешили. Вот когда Евгений Викторович пожалел, что отказался от мобильного телефона. Он никогда не понимал его надобности и спорил с Димой: «Зачем мне эта дрянь! Чтоб я был доступен в любую секунду? Я в туалет, а тут звонок, я заснул — нет, не спи, я работаю над важными текстами — бросай и рассказывай, не болит ли у тебя голова». Раз пять спорил. Аля однажды фыркнула: «Можно подумать, вам обрывают телефон». Ну да, ей-то делать нечего, как и маме ее, вот бабы стали наглые, при социализме все работали как миленькие… Попросить бы позвонить этого парня из «ниссана» — так он орет как зарезанный, даже слушать не станет, какие у Евгения Викторовича неотложные обстоятельства. Дима же там с ума сходит. И гости, неудобно. Неудобно — еще что, Дима сейчас начнет обзванивать морги и больницы, всех на уши поставит. Он, если что, всех ставит на уши. И опять все из-за этой суки.

Наконец гаишники приехали, он бросился на них чуть не с кулаками:

— Из-за вас, сволочи; ничего не знаю, пока не дадите позвонить.

Они: «За оскорбление милиции…»

— Да пошел ты в жопу, только взятки и умеешь брать, из-за тебя важные люди сейчас страну на рога поставят!

Гаишники заржали в голос:

— Старик, уймись, а! Документы давай.

— Ты мне не тыкай, недоумок.

Время шло. Евгений Викторович и представить себе не мог, что оно принесло Дмитрию Евгеньевичу, пока его самого мариновало на шоссе.

Зоя Федоровна, Катя, Аля, несносный Лис, Лева и приехавший с ним господин, появление которого Лева объяснил не совсем внятно, сели за стол без двадцати восемь.

— Сто раз говорил ему: носи с собой мобильник, — сокрушался Дима, — вот упрямый старик! Называется: счастливые часов не наблюдают, — счастливые-то, наоборот, из графиков не выбиваются…

— Был бы юбилей, а юбиляр приложится, — пошутила Варя, но вышло несмешно. Зоя Федоровна кашлянула, а Аля пробурчала куда-то в пространство:

— Все такие остроумные стали…

— У всех но́лито? — Катя встала и подняла бокал отобранного на сегодня из погреба Saint-Esthephe. «Дорогое вино, для старого козла ему ничего не жалко», — подумала Катя ревниво, будто кто ее когда ограничивал. Да она и к вину-то была равнодушна. — Предлагаю для начала, в ожидании юбиляра, тост за нас, за женщин! Чтоб нам всегда было хорошо.

Все выпили без особого энтузиазма. Только Варя звонко чокнулась с подругой. Взялись за вилки в полной тишине.

— Очень вкусный салат, вот этот, с крабами, — похвалила Зоя Федоровна. — И пирожок с капустой.

— Спасибо, — почти шепотом отозвалась прислуживавшая Вера Сергеевна. — На горячее у нас баранья нога с дофинским гратеном.

— С чем, с чем? — переспросила Варя, рассматривая лежавшую перед ней салфетку с фотографией диковатого старика и красной цифрой 75.

— Так называется, увидите, картошка, запеченная со сливками, — ответила Вера Сергеевна почти ей на ухо.

Дима встал, чтоб не мешкая произнести следующий тост, и вдруг господин, приведенный Левой, тоже встал и сделал жест рукой — типа, чтоб Дима сел. Дима оторопел.

— Меня зовут Иван Иванычем, и я приехал сюда, чтобы кое-что рассказать, — начал господин. — Дело в том, что Дмитрий Евгеньевич — не совсем тот человек, за которого себя выдает.

— Да как ты смеешь, урод! — вскипел Дима. — Лева, а ну-ка уведи его отсюда немедленно. Вон из моего дома! Я тебя и знать не знаю.

— Не кипятитесь, Дмитрий Евгеньевич, если хотите еще немножко пожить, вы ведь взялись за дело, подрывающее основы нашего государства и, разумеется, щедро оплачиваемое нашими врагами.

Дима онемел. Бросил взгляд на Леву, но тот неопределенно пожал плечами.

— Так вот знайте, что Дмитрий Евгеньевич ведет двойную жизнь. Причем это касается всего. У него есть вторая семья, вторая жена Дарья, двое детей…

Господин — условный, разумеется, Иванываныч — расписывал Димину личную жизнь в таких подробностях, что у Димы не осталось сомнений: его сдал Вася. Так вот почему он исчез. Дима, конечно, мог бы вырубить этого чувака, вышвырнуть вон, заткнуть ему рот, и так бы и сделал, если бы не было совершенно ясно, что порученец прибыл с приветом от «объекта». И Димино спецзадание раскрыто. А это грозило… даже не грозило, это был приговор. «Если хотите пожить…» — разве этот вариант еще оставался? Неужели и Джек, его незаменимый хакер, его сдал? Он позвонил около шести, сказал, что заболел и не приедет. Нет, невозможно, или его уже повязали. У Димы в голове вспыхивали разные варианты «что делать», хоть он и понимал, что «все погибло», пока Иванываныч произносил свою речь. Катя зашлась в истерике, схватила столовый нож, а Варя держала ее и бормотала: «Может, еще неправда, надо выяснить». — «Правда, правда, — причитала Катя, — я давно знала, чувствовала…» Речь закончилась тем, что Иванываныч достал миниатюрный видеопроектор, и на стенке появились Дима с Дарьей и детьми, которые сидели, стояли, гуляли, разговаривали, целовались…

Аля встала и стояла с открытым ртом, переводя взгляд с отца на мать, одна Зоя Федоровна невозмутимо сидела с прямой спиной в своем белом костюме, только достала сигарету из миниатюрной сумочки и закурила. Хотя в доме никто не курил. И тут раздался звонок, это прибыл наконец Евгений Викторович. Он принципиально не пользовался входом для членов семьи — подставь глаз, калитка и откроется, а упорно звонил в звонок. Все равно дома всегда кто-то был, а «дьявольщины», каковой он считал все непонятное, старик побаивался.

Никто не пошел к монитору открывать, только Лис, который не мог дотянуться до кнопки, орал в нее: «Кьокозяб, кьокозяб!» — потом вдруг заплакал, повернулся и сквозь слезы зло сказал: «Вы все кьокозябы». Аля открыла дверь и уволокла сопротивляющегося и рыдающего ребенка в спальню. Половина десятого, пора. Вера Сергеевна, ошалело стоявшая в проеме двери, посторонилась. И, спохватившись, побежала за Алей, не зная, к кому теперь обращаться: «Горячее-то нести?»

— Несите, но вряд ли кто оценит, — бросила на бегу Аля, перекрикивая Елисея.

— Уходи! Чтоб я тебя больше никогда не видела! — Стул под Катей раскачивался в такт рыданиям и внезапно развалился, Катя упала на пол и одновременно в обморок, так что осталось непонятным, предшествовала потеря чувств обрушению стула или наоборот.

— Дайте валерьянки, скорее, у вас есть аптечка? — металась вокруг подруги Варя. — Поднимите же ее кто-нибудь! Спасибо тебе, Господи, что избавил меня от семейной жизни, — и она перекрестилась, глядя в потолок. — И вам спасибо, — сказала Варя уже в полный голос Иваныванычу, заметив его взгляд, — что рассказали нам ужасную правду.

Иванываныч подошел к Дмитрию Евгеньевичу, неподвижно смотревшему в темнеющее окно: «Завтра в 11 утра вас ждут по этому адресу», — и протянул карточку. «Завтра воскресенье», — не оборачиваясь, возразил Дима. «Неважно, — ответил Иван Иваныч. — Если не придете, у вас есть ночь попрощаться с близкими, если они у вас еще остались (он мерзко улыбнулся), но мы даем вам шанс, предложение, от которого вы, Дмитрий Евгеньевич, не сможете отказаться».

— Это вы тут куражились, чтоб сделать мне предложение?! Идиоты! — вскипел Дима. — Я вот сейчас позвоню…

— Ах вон оно что, ну, звоните, звоните, — порученец нагло издевался. — Только вот оскорблений не надо, Дмитрий Евгеньевич, наш патрон, знаете ли, в ярости, вы ведь тоже собирались влезть в его… глубоко интимную, скажем так, жизнь. Вы же собирались его морально уничтожить, не так ли?

Дима пулей взбежал по лестнице в кабинет, открыл сейф, где держал миниатюрный аппарат для связи со своей «страховкой», и только хотел отправить «молнию», как обнаружил на дисплее слово «отбой». Оно даже не было зашифровано, как обычно, крокозябрами.

У Димы спина стала вдруг жесткой, холодной и чужой, будто операционный стол. Заныла нога, а при движении возникла резкая боль в бедре. Сдавило виски. Он еле выпрямился и тяжело, прихрамывая, стал спускаться вниз. Жестом подозвал Иванываныча.

— Ваше предложение мне понятно. — Он сам не узнал свой голос, сдавленный, с присвистом, будто мячик прокололи и наступили сверху. — Вы хотите, чтоб я работал на вас.

— Много о себе воображаете, Дмитрий Евгеньевич! Наш патрон — человек гордый и никогда не стал бы предлагать работу своим врагам.

— Я правильно понимаю, что это арест в извращенной форме, как оно и свойственно вашему патрону? — сказал и прикусил язык, ну что за характер, зачем усугублять…

— Вы очень проницательны, Дмитрий Евгеньевич, — зло улыбался порученец. — Это действительно ноу-хау нашего патрона. Вы сами явитесь для того, чтоб на вас надели наручники и отвезли в изолятор. И уверяю вас, это для вас лучший выход. Даже, я бы сказал, единственный.

У Димы так разболелась голова (и спина, и нога), что он засомневался, правильно ли он понимает слова, которые слышит, не разговаривают ли с ним при помощи шифра, или, может, в голове у него сломался декодер. Во рту было сухо, как в каменной пустыне.

Они разговаривали, стоя в соседней с гостиной «телевизорной» комнате, воды здесь не было, а идти за ней не хотелось, хотелось быстрее закончить этот инфернальный разговор.

— Короче, что надо? — он едва выговаривал слова. — Я никуда не поеду.

— Не поедете? — Иванываныч сделал задумчивый вид. — Ну что ж. У каждого есть свобода выбора, каждый сам кузнец своего счастья… Вы ведь того же мнения? А мне от вас, собственно, нужна всего лишь подпись в нескольких местах, и я думал, мы совершим сделку не в такой нервозной обстановке, но…

— Какие у меня с тобой могут быть сделки, мерзавец! — Дима уже напрочь перестал владеть собой.

— Может, вам принести успокоительное, Дмитрий Евгеньевич, что-то вы сильно разволновались. Ай-ай-ай, такой Джеймс Бонд, такой герой-любовник, и на́ тебе!

Дима замахнулся, но Иванываныч ловко заломил ему руку за спину, очень больно.

— Ах так, — резко сменив тональность, заговорил Иванываныч. — У меня тоже семья, правда, всего одна, и я не собираюсь тут торчать до полуночи. — Вы продали мне ваш легальный, так сказать, бизнес, гражданин бывший владелец ЗАО «Утилитис», и я хотел получить от вас автограф, но раз вы не настроены на дружеский лад, обойдусь без автографа, кому, как не вам, знать, что автографы тиражируются так же легко, как и другие произведения искусства. Засим разрешите откланяться. — Он вышел в прихожую и вернулся, протягивая Диме папку. — Изучите на досуге.

Дима вернулся к гостям. Лев сидел как вкопанный, боясь пошевелиться, и вопросительно посмотревшему на него Диме пробормотал: «Прости, я не знал». И одними губами: «Меня обманули».

— Лев Семеныч, — позвал с порога Иванываныч, — поехали, подвезу вас. Вы ж свою машину дома оставили, выпить хотели.

— Да-а-а, — неопределенно подтвердил Лева, — я и забыл, — и быстро засеменил к выходу.

Евгений Викторович появился в дверях, чуть не сбитый с ног двумя незнакомыми ему мужчинами, покидавшими дом с такой поспешностью, будто бегут с пожара. Почти десять. Всю дорогу до дома он репетировал оправдания, извинения, объяснения, но теперь застыл в недоумении. Здесь что-то происходило, и на него никто не обратил внимания.

«Из-за тебя переругались, козел, — сказал внутренний голос, — из-за твоего чертового юбилея».

«Не хотел праздновать — и не праздновал, — вмешался следак. — Нарочно вставил пендель „ниссану“, чтоб продинамить святое семейство».

— Нарочно?! — возмутился Евгений Викторович вслух, и незнакомая ему тетка, а именно Варя, воззрилась на него как на идиота.

«Ага, ты и к этой суке поехал ненарочно, у тебя всей жизнью командует подсознание, — не унимался следак. — Результат на лице». Евгений Викторович заметил разбросанные по столу и по полу салфетки с собственной физиономией.

«Ну что — красавец? — спросил внутренний голос. — Ты же себя воображаешь довольно молодым, благообразным и бесконечно значительным, а тут что за столетний дуб с затравленным взором, а?»

Евгений Викторович чувствовал полный упадок сил и просто осел на стоявший рядом стул, ближайший к Зое Федоровне.

— Поздравляю, — сказала она, протягивая руку, — подождите минуточку. — Пошла, вытащила из вазы свой букет белых лилий. — Это вам.

— Да на что мне цветы! — с мокрых стеблей на парадный костюм Евгения Викторовича капало, и он резко отстранил руку дарительницы. — Сил больше нет, понимаете? Все из-за дураков и дорог, меткое, между прочим, выражение, глобальное. Дураки все отдают сукам и сволочам, а дороги ведут к тем же сволочам и сукам.

Зоя Федоровна бесстрастно слушала юбиляра, осознавая, что она уже не здесь, и мысли ее не здесь, и ей все равно, все тут сумасшедшие или нет: завтра они с Алей и внуком отправлялись жить к ее сыну, который нашел отличную работу и купил дом в Америке, в штате Массачусетс. Они как раз собирались сегодня объявить об этом Алиной семье — раньше было нельзя, у Али же ненормальные родители, стали бы вставлять палки в колеса — но вот, не сложилось. Придется уезжать по-английски, она ведь сейчас увезет Алю и Елисея к себе, багаж уже едет отдельно по морю, так дешевле, а они с двумя чемоданами отправятся в аэропорт «Домодедово» и навсегда забудут эту кафкианскую страну. Главное, чтоб Елисей побыстрее заснул, чтоб положить его в машину спящим. Свою машину Аля продала, но еще на полсуток она останется в их распоряжении. Зоя Федоровна отнесла букет обратно в вазу, стоявшую на бонбоньерке, и увидела, как Вера Сергеевна вносит тяжелый поднос с бараньей ногой и стелющейся чешуйками картошкой, которую она называла каким-то аппетитным термином. Раньше и просто жареная картошка была блюдом, подумала Зоя Федоровна. Теперь это блюдо лишилось своего звания, запаха, предвкушения, сгинув в братской могиле «Макдоналдса». Есть слово — есть явление. Слово должно быть аппетитным, а со словами бывает как с китами, совершающими массовое самоубийство. И слова так же выбрасываются на берег, оставляя от себя одну пустую оболочку. Вот сын — бранч-менеджер корпорации «Эппл», продает в Россию айфоны. Это же звучит, это же явление, в отличие от русских слов, которые если еще и существуют, то как зомби, которые сами в себя не верят. «Продавец». Или подновленное «товаровед». Верят в тредера, сейлера. «Взятка» — вот бессмертное русское слово. А у сына — честно заработанные деньги. У Алиных родителей денег хоть и много, но сегодня Зое Федоровне стало окончательно ясно, что и тут — тайное, черное, серое, подковерное. Означающее определяет означаемое. В этом доме Ролана Барта, конечно, не читали, а зря. Они по-прежнему думают, что бытие определяет сознание или наоборот, а стоявшая на этих китах жизнь изжита, и слова — что бытие, что сознание — выбросились на берег и перестали дышать.

Единственное, что немного смущало Зою Федоровну, — в штате Массачусетс она будет преподавать Русское. Это такой предмет — теперь, когда русское перестало возбуждать умы: русский язык-история-литература-кино-театр, русское Всё, короче. Другого ей не положено. Зато Аля будет помощницей сына, мечтательно подумала Зоя Федоровна, в продаже этих самых айфонов в Россию, хотя что их продавать, когда они идут как горячие пирожки. Ну да, опять Россия, никуда от нее не деться. Даже в штате Массачусетс.

— Вызовите «скорую», — кричала в это время Варя.

— Пусть немедленно покинет мой дом, — повторяла, как заевшая пластинка, Катя.

— Вам положить баранинки и этого — как его? — спросила Зоя Федоровна у юбиляра.

— Дофинский гратен, — подскочила Вера Сергеевна, довольная, что кто-то заинтересовался ее кулинарным искусством. Она ж весь день, с шести утра, как заведенная, спина разламывается. Так старалась, а никому оказалось не надо. — Я сама вам положу, не беспокойтесь.

— Извините, — у Евгения Викторовича стоял ком в горле, — я сейчас.

И поспешил за Димой, который тотчас, как ушел порученец, хромая, стал подниматься по лестнице, на ходу судорожно листая какие-то бумаги.

— Дима, я опоздал, потому что…

— Уйди, не мешай, — рявкнул тот, захлопнул перед отцом дверь в кабинет и повернул ключ.

Дима пытался успокоиться. Не найдя очков, отложил пачку бумаг, поскольку не мог разобрать ни одной буквы, очень мелко. Первое: ему сказали «шанс»? И он его будто бы упустил? Подпись, которая не нужна? Или это блеф? Нет, надо почитать, что там. Налил стакан воды, выпил залпом, и еще один, и еще. Напомнил себе, что в критических ситуациях нельзя пить алкоголь, хотя единственное, что ему сейчас хотелось, — выпить пару стаканов коньяка, так же залпом, как воду. Нет, конечно, блеф. Да он в любом суде докажет, что подпись не его и ничего он не продавал. Предположим, его хотели разок использовать, но потом все равно пустили бы на фарш — это ясно. И сколько бы потом Дарья или Аля — понятно, что не Катя, она никогда его не простит — ни обивали пороги с вопросом, куда делся Дмитрий Евгеньевич, им бы и через год, и через десять отвечали коротко: «Он исчез». Через десять, впрочем, все будет другим.

Раз этот мерзавец ушел, значит, его отпустили — так ведь? До утра, по крайней мере. А это уже много. С ним решили поиграть в кошки-мышки, об изощренной мстительности «объекта» он был наслышан, но что же произошло? Почему сорвалось? «Объект» нанес его заказчикам превентивный удар, и они стали лучшими друзьями? А Диму выкинули с пятидесятого этажа башни «Федерация», решив не пристегивать к страховке? Лететь долго, успеет подумать.

Задача ясна: пересечь границу их владений в течение ночи, прихватив с собой Дарью с детьми. Просто, но неосуществимо. Пограничникам, можно не сомневаться, распоряжение уже дано. В его ситуации взятку возьмет, мягко говоря, не каждый. Попытать счастья можно только на проходке для частных самолетов: там обстановка интимнее, а знающие люди подскажут, кому и сколько. «Звонок другу». Одному из его клиентов с собственным самолетом.

— Дмитрий Евгеньевич беспокоит, извините, что поздно, sos. Мне нужен самолет. Деньги — не вопрос. С семьей, вчетвером. — Хотя эта связь и была полностью защищенной от прослушки, разговаривали они как бы шифруясь.

— Уровень серьезный или самый серьезный? — спросил собеседник-миллиардер, который, конечно же, боялся портить отношения с «самым серьезным уровнем». Но и Дмитрию Евгеньевичу хотелось помочь: ведь тот, кто обращается за специфической помощью, понимает, что навлекает на себя его величество компромат. И это единственное величество, которое правит в наши дни.

— Считайте, что самый. С несамым я бы справился, — врать было бессмысленно.

— Тогда погранцов не пройти, — ответил миллиардер. — Всё имеет цену, но боюсь, не ваш случай.

— А вдруг?

— Три лимона найдется?

— Они охуели.

— Не дороже жизни.

«А жизнь сколько стоит?» — промелькнуло в голове у Димы. Война, революция, землетрясение — и тысячи, миллионы жизней не стоят больше ничего. А вокруг — только и слышишь: «Разве это жизнь?» Не дорожат.

В это время за дверью послышался крик Лиса, он кричал свое любимое, только почему-то во множественном числе: «кьокозябы», «все кьокозябы», и тут Диму осенило.

— Границу я пройду, — сказал Дмитрий Евгеньевич.

— Тогда самолет прибудет часов через пять. Я на Антибе. И, это самое… без семьи. Ночью на срочные переговоры с семьей не летают.

— Спасибо.

Дима набрал Джеку. Тот отозвался, но говорил как-то странно.

— Что, Дмитрий Евгеньевич? Я же сказал, болею.

— К черту болезнь, я тебе плачу за то, чтоб ты всегда был доступен. Нужно: на терминале X мои данные в погранкомпьютере должны стать неперекодируемыми крокозябрами, как только они туда поступят. Действуй.

— И что это даст? — лениво спросил Джек.

— Джек, я тебя не узнаю. У тебя 39 температура, что ли? Сделаешь или я рассержусь?

— Постараюсь, — пообещал хакер.

— Слушай детали: непонятно, когда им внесут данные, но в любом случае сперва они подумают, что сбой, вирус, станут искать, и важно, чтобы им все-таки удалось «установить истину». Если ты никуда не собираешься в ближайшие сутки, подставь им свой паспорт. Потом это тебя никак не коснется.

— Дайте подумать.

— Всё, за работу.

— Сколько? — спросил Джек.

— Десятка.

— Полтинник.

— Ты оборзел.

— В мире, где деньги решают всё, это называется иначе: предъявлять высокие требования к жизни.

— Это грабеж.

— Это романтизм. Вы же тоже романтик, Дмитрий Евгеньевич! А хотите стать крокозябром.

— Не хочу… ну да, хочу… — Дмитрию Евгеньевичу стало совсем грустно, он вдруг представил себя в роли своего отца. — Глупости, я же не такой идиот, — сказал он себе.

Набрал Дарье.

— Дорогая, буду краток, слушай внимательно. Вызывай такси, бери детей, все деньги и карточки, езжай в «Домодедово», покупай любой билет в Шенген, хоть прямой, хоть кривой, на ближайший рейс. Не забудь телефон. Мы уезжаем года на три, учти. Встречаемся завтра, где — скажу. И готовься к свадьбе, я развожусь.

— Я не поеду.

Он был уверен, что Дарья обрадуется, она же сколько лет об этом мечтала, был уверен, что почувствует в его голосе угрожающую им опасность… за сегодняшний вечер он перестал понимать что-либо вообще. Все на глазах превращалось в крокозябры, в нечитаемые символы, не в символы, которые надо расшифровывать, докапываться до смыслов, а в бессмысленные закорючки.

— Как? Ты, видимо, не поняла.

— Поняла.

Его пронзила страшная мысль, что иваныванычи взяли ее в заложницы, чтоб он не сбежал, и она не может говорить.

— Ты не можешь говорить?

— Нет.

«На меня обрушилось небо, — Дима присел на стоявший у стенки велотренажер. — Если я поеду к ней — это то же самое, что добровольно сдаться им в руки. Если я улечу — они ее уничтожат. И отправят детей в детский дом. Выхода нет. В один-единственный вечер рухнула вся моя жизнь».

— Я перезвоню, — сказал он молчащей в трубке Дарье, подошел к бару и налил себе стакан коньяка. Выпил половину, и его пронзила мысль: «Как же я поеду в аэропорт? Вызывать такси нельзя, понятно, что за ним следят, на своей машине он мог бы запутать следы. Доехать докуда-нибудь, оторвавшись от хвоста, проголосовать бомбилу… Значит, за руль посажу Алю».

— Аля, зайди ко мне! — позвал, распахнув дверь.

Ожидал, что снизу будут доноситься вопли и стенания, но было тихо. Сколько же времени прошло? Посмотрел на часы — десять. И в последний, и в предпоследний раз, когда смотрел на часы, было десять. Я же батарейку сто лет не менял. «Крокозябр», — вдруг услышал он внутренний голос.

— Сам крокозябр, — парировал Дима. И сдавил виски: «Кажется, я схожу с ума».

Аля не шла. Дмитрий Евгеньевич заглянул в ее комнату, в детскую — никого. Он спустился вниз, в гостиную. Застал там только Веру Сергеевну, уносящую остатки грязной посуды.

— Где все?

— Кто вас интересует, Дмитрий Евгеньевич? К Кате приезжала «скорая», сделала укол, подруга увезла ее к себе домой, Аля с Елисеем и Зоей Федоровной уехали, просили передать, что улетают в Америку, навсегда, к Алиному мужу. Евгений Викторович, наверное, у себя в домике, я не проверяла. И я бы хотела сейчас получить расчет, Дмитрий Евгеньевич. Возраст, знаете, не справляюсь с такими нагрузками. До зарплаты осталась неделя, так вы эти деньги вычтите, а я утром уеду.

Дима ничего не сказал и направился в домик. А потом вспомнил, что надо перезвонить Дарье. И узнать, который час. Через пять часов — теперь непонятно, от чего отсчитывать. Поздно звонить нельзя, а сейчас, судя по всему, уже ночь. Поплелся в кабинет, телефон из «тайной жизни» оставил там, здесь в кармане носил тот, что из «явной». По дороге думал: «В Бога я не верю, я верю в то, что одни действия влекут за собой другие. Вера Сергеевна не хочет больше работать после сегодняшнего скандала. Она же поняла, что все сыпется, зачем ей это? Васю переманили потому, что власть в нашей стране значит больше, чем все остальное. Я могу платить, а она может убить. Да и заплатить может больше, у нее кредит неограниченный. Часы остановились потому, что я забыл вовремя поменять батарейку. Сюрприз с дочерью — оттого что у меня не было времени с ней поговорить, а то бы я знал… А может, и не сказала бы: не доверяла мне, потому что у меня такая работа. Была такая работа. Лева — ну что Лева, заложник, ему-то впаять срок несложно. Осталась только Дарья, и она теперь в заложницах».

— Это я, прости, что не сразу.

Вместо Дарьи ответил незнакомый мужской голос.

— Это Иванываныч, я вас внимательно слушаю.

— Что-что? — Дима хоть и предполагал такой поворот событий, но все же растерялся. Голос Иванываныча был совершенно другим.

— Раз голос изменил, значит, боишься, — Дима собрал в себе последние наступательные силы..

— Мне-то нет нужды менять голос, Дмитрий Евгеньевич, и вообще что-либо менять, нас, Иваныванычей, много, считайте, что к вам наведывался мой брат-близнец. Пока, знаете, один спит — другой работает. Тандем.

— М-да. Вы взяли Дарью в заложницы?

— Как можно, Дмитрий Евгеньевич! Я только хочу помочь ей разобраться в своих чувствах. Застал, знаете ли, ее с вашим помощником, Джеком — у них тут любовь-морковь. Она так страдала, так страдала, не знала, кого выбрать, а теперь и выбора не осталось: вы же сбежать собрались? Моя задача проста: стоять на страже истины, которая до геополитической катастрофы называлась правдой.

Он говорил ровно с теми же интонациями, как и «его» Иванываныч. Школа у них там, подумал Дима.

— Про викиликс слышали? Вот мы с Иван Иванычем такие викиликсы-василиски. Как, впрочем, и вы. Так что все мы коллеги. — И он гаденько засмеялся.

— Передайте телефон Джеку, — Дима не мог поверить в сказанное. Дарья — скромная, безропотная, предана ему. Она не могла.

Он услышал голос Дарьи.

— Все в порядке, можешь лететь. — И еле слышно:

— Прости, но иначе у меня отнимут детей, теперь же это законно, ты знаешь. Ради них.

Дмитрий Евгеньевич пил коньяк прямо из горлышка.

— Батарейка — понятно, Вася — понятно, — бормотал он, направляясь к домику, но теперь все превратилось в крокозябры, как карета — в тыкву, царевна — в лягушку, и с этим ничего нельзя сделать. Он стоял на пороге домика и боялся войти. Телефон дернулся в руке. Пришло сообщение от его «самолета»: «Не получится».

— Не получится?! — Дима смотрел на дисплей, будто ему пришел ответ от гадалки: «карты не сошлись». Он сам когда-то давно отказался от этого выражения, решив, что у него все всегда должно получаться, и другим тоже отвечал «да» или «нет», но никогда не говорил: «не получится». И все не то что «получалось» — он прикладывал усилия, добивался, шаг за шагом, учился у других, был внимательным, ответственным, не зарывался. Еще сегодня днем он был уверен, что честно заслужил все, что у него есть, и потому оно прочное, надежное, вечное. Чего же он тогда не понял, чего?

Рано утром Иванываныч-1 позвонил Иваныванычу-2 и торжествующе сказал:

— Читаю тебе новость на сайте нашего родного «Взбляда». «Вчера около 11 часов вечера владелец ЗАО „Утилитис“ Незовибатько Д.Е. предположительно застрелил на собственной даче своего отца Пукина Е.В., после чего застрелился сам. На месте происшествия был найден пистолет с глушителем, его принадлежность устанавливается. Кровавая драма развернулась на праздновании семидесятипятилетнего юбилея Пукина Е.В. У отца были давние имущественные претензии к сыну, учитывая, что кроме Незовибатько Д.Е. у него было еще пятеро детей от второй жены. На семейном торжестве, изрядно выпив, Незовибатько Д.Е. во всеуслышание заявил, что продал свою фирму и что у него есть другая семья с двумя детьми, после чего его законной супруге была вызвана „скорая помощь“, и она покинула дом. Ведется следствие».

— Ну ты даешь, старика-то не жаль? Над своим вон как трясешься.

— Да его уже считай что не было. Вася заходит, дверь открыта, а старик стоит посреди комнаты и с кем-то яростно спорит. На Васю — ноль внимания. Вася замялся, начал было комнату обследовать, пока не допетрил, что старик разговаривает сам с собой. А Васю, который перед его носом, — в упор не видит. Говорит, даже думал отвалить потихоньку — но приказ есть приказ. Черт его знает, помешательство бывает и временным, а в юности он такой был, бля, правдоискатель, что ты! Даже отмотал пятерку, так что ну его на хрен. И такой смешной момент — старик орет благим матом: «Мое последнее слово? Слушай. Я отказываюсь от гражданства Российской Федерации, так что и судить меня не за что».

— И что?

— Ну и все. Он даже выстрела не почувствовал, сказал: «Я не ваш» — и рухнул замертво.

— А жена?

— Все спокойно. Она не в курсах, а про ту девку узнала — возненавидела до конца жизни. Примет версию следствия с большим облегчением.

— Дочь?

— Она в Америку летит, со свекрухой, с сыном, отрезанный ломоть, отца никогда не простит и сделает все, чтоб ее сын забыл русский язык как кошмарный сон.

— Домработница?

— Не о чем волноваться. Она верит только государству, как и большинство жителей нашей необъятной родины, — он захихикал. — Подписку о неразглашении в интересах следствия с нее, само собой, взяли.

— Ну а главное-то, договор?

— А что договор, один экземпляр лежит у него на столе, подписанный, все чин чином, мой у меня, твой тоже пока у меня.

— Слухай, братан, а про самоубийство ты не поторопился? Ты ж его живым оставил.

— Что я, дебил? Вася контролировал ситуацию, но все пошло по плану.

— Он вроде такой… задиристый, живучий.

— До поры до времени все такие. У них это, кстати, наследственное. Деда тоже кокнули в свое время. Когда я в досье этого типа копался, оказалось, у его деда тоже была вторая жена — в Иране, чуешь? Его туда заслали почву зондировать, а он на телке погорел. Может, просто не нужен стал, кто теперь разберет.

— Кому фирму-то продадим?

— Лев Семеныч давно мечтает.

— Ну, лады.

Вдруг буквы перед глазами Иванываныча сделались крокозябрами, вся-вся газета, кроме этого короткого объявления. Потом вместо них стало белое поле, и над объявлением, облачившимся в траурную рамку, появилась надпись крупными буквами: «Это ложь. Трепещите, убийцы и воры, расплата близка».

— Блядь, что за херня? Эй, братан, ты смотришь в комп?

— Херня, да-а-а. Неужто Джек-потрошитель? Мы ж его с потрохами…

— «Мы» — это не мы, а ты, твой участок работы! Моя часть — без сучка без задоринки.

— Блядь, наебал малой! Не удивлюсь, если он все это говно мечет уже из какой-нибудь Эстонии.

— Ну ты придурок. Как же ты его отпустил? «Наш, наш» — вот те и наш. Твоя доля в «Утилитах» аннулируется, братан. Сам кумекай, так дела не делаются. Блин, у меня вообще все пропало, синий экран. Ну вот и скайп вырубился. Перезагрузка, ждем.

Раздался звонок по спецсвязи, не суливший ничего хорошего. Патрон даже не кричал, а вопил:

— У меня на всех мониторах написано знаешь что? — У Иванываныча как раз перезагрузился компьютер.

— «Есть Божий Суд, наперсники разврата! До скорой встречи. Незовибатько», — прочел он вслух со своего монитора.

— Вот именно.

— Но он же мертв, — дрожащим голосом пропищал Иванываныч.

— Вот именно, дурень.

2011

Два алфавита

У меня проблема: телефонная книга формата in octavio, или, как стали говорить под воздействием ксерокса, А5, состарилась. Знаю, знаю, что нельзя говорить «ксерокс», что это название фирмы, но другого слова нет. Тут уж и я вам возражу: я ведь знаю наперед все, что вы скажете. Как у Булгакова, когда Мастер выносит суждение о стихах Ивана Бездомного: «Вы же их не читали». — «Зато я читал другие». Так что хотя конкретно с вами я прежде не разговаривала — с другими есть опыт, все произносят вслух одно и то же. Вы собирались проворчать: «только у нас такое возможно, во всем бардак, даже в языке». Тут-то я вам и возражаю: нет, не только у нас, во французском слово «помойка» — poubelle — это имя мэра, который придумал урны для мусора. А «холодильник» во Франции так и остался названием фирмы, первой прокравшейся на рынок: Frigidaire.

Да и что мы тут пиарим «Ксерокс» и заодно идиотскую реформу русского языка! Мне все равно, откуда слово взялось, живет — пусть живет, у меня свои проблемы — с буквами, с алфавитом, с народом. Вы специалист по переписи населения, вас-то мне и не хватало. Книжица моя, сами видите — дышит на ладан: листочки вылетают как зубы, старческие пятна ширятся — не разберешь, что под ними было. Зачеркивания, вписывания, чернильные разводы, как капиллярные сетки, со своей стороны наползают на эту некогда белоснежную бумагу. Как аккуратно я писала, когда книжка была совсем свежей: буковка к буковке, циферка к циферке — боялась испортить красоту, хоть и не картина. Все так: начинают нежно, боязливо, добросовестно. Сделают ремонт — всякое пятнышко вытирают, по местам расставляют, любуются. А приживешься, подзагадишь — и трава не расти. Так и с книжками, поначалу всё напишешь по системе: здесь фамилия, здесь — телефон, внизу, если надо, адрес. А потом — и сбоку, и наискось, и красным, и черным, и кто-то сам себя впишет, как курица лапой.

Хорошо, на этот раз возражение принимается: теперь добавились факс, мобильный, е-мэйл, так что простенько, как раньше, уже не напишешь. Информации больше, времени на ее усвоение меньше — парадокс. Нет времени, говорите? Желудочного сока? Причем здесь сок? А, чтоб усваивалось. Слюнки не текут, если весь день жевать. Есть такое явление: лень искать какого-нибудь старого друга среди всяких актуальных телефонов — и черт с ним. Так и знала, что вы спросите, что значит «актуальных». Да то и значит, что один — по компьютерам, другой — турагент, с третьего по тридцать третий — деньгообещатели, работодатели, спонсоры, инвесторы, не знаю уж, какие слова вы понимаете. Да, перепись — другое дело, там все равны, одинаковы, все безразличны, и потому их количество не раздражает — выбирать не надо. А мне надо выбирать. Не могу же я в новую книжку, пусть она в три раза толще и даже в твердом переплете, переписать всех этих людей, не забывайте и про коробку с визитками.

О, эту песню я знаю наизусть: «все нормальные люди пользуются электронной записной книжкой». У меня она есть, нате, взгляните. Вводишь туда человека, а потом он пропадает. Жмешь «поиск», отвечают — «не найдено», имена выскакивают отдельно от телефонов, в общем, спасибо. Научиться пользоваться? Учите, не первый будете. Сами не умеете и всех от руки переписываете — так чего мы тянем резину, сидим битый час, а воз и ныне там? Ну вот, я же еще и виновата. Вычеркиваю вас из буквы П — «переписчик», хорошо, что это старая книжка, ей давно пора на тот свет, лишней раной, лишней морщиной не испортишь. И вы меня? Почему на букву Д? Ну да, доход. А вы хитрец: не вычеркиваете, а стираете, специальный пластик, где все стирается, а на это место вписываются другие. Жизнь проходит бесследно. Да у вас и алфавита нет, где вы взяли букву Д? Буква Д, фигурально выражаясь? Фигуральная буква — это иероглиф. Сколько их у вас, две? Как две извилины, Д и Р, доходы и расходы? Вы шутите, разве жизнь может уместиться в два иероглифа?

Что вы несете, какие встречи с людьми, вы же немой! Это я немного знаю азбуку глухонемых, но таких единицы. Вы убираете у нас в подъезде, во время переписи были переписчиком, взяли список жильцов, консьержка про каждого вам рассказала, ей все равно делать нечего — тут все ясно. Но с другими — как вы ходили по подъездам, представлялись, задавали вопросы? Кроме меня, кто к вам еще обратится? Из неграмотных? Нет, не называйте их неграмотными, это вы немой, а не они неграмотные.

И вдруг немой, как гром среди ясного неба, заговорил:

— Хотите знать, почему я стал немым? Как вы справедливо заметили, люди знают наизусть то, что скажут друг другу. Вы знали, чего ждать от меня, я — от вас. Но мне проще: немого не надо слушать, он — тот многомиллионный, как телевизионная аудитория, тот среднестатистический дурачок, который только слушает, а говорить не должен. Раз не должен, то и сказать ему становится нечего, только повторять за другими. Дурачка берут в помощники с большей охотой, чем равного. Равный может оказаться превосходящим, а это поставило бы под сомнение слаженную иерархию. Да и просто испортило бы настроение. Немой же безмолвно выполняет поручение и тихо уходит. Помощники нужны всем — немые ослики, говорящие птицы.

Конечно, у меня нет телефонной книжки, зачем она мне, если я не разговариваю? Только два иероглифа, какими вы их увидели: для налоговой инспекции. Я — мирской монах, принял обет молчальничества, чтоб остановить бессмысленные потоки речи. Вот заговорил, чтобы проверить — то ли самое вырвется из моих уст, что вы мне приписали, когда говорили за меня?

А по квартирам я не ходил, хватило одного подъезда. Один кричал: «Напиши, что меня нет, чтоб меня не нашли». Говорили — раз можно было говорить что угодно, — чтоб я записал их Сталиным, гоблином, Гарри Поттером, скинхедом, хакером, бен Ладеном, клоном и даже сатаной.

— Видимо, женщины в этом подъезде не живут.

— Живут. Но они говорили: «Пиши что хочешь». Именно это я и стал делать. Мне дали цифру, сколько людей должно оказаться на моем участке, и я стал писать. Выдумал сотни людей, хороших и разных. Я рисовал им образ жизни, вдыхал в них свои заветные мечты и вдруг усомнился: а вдруг и у них с мечтами застопорится? Но пока писал список, чувствовал себя скрипачом-виртуозом, который извлекает божественные звуки…

Переписчик внезапно замолчал и тихо ушел.

Уход несостоявшегося помощника не отменял задачи: заполнить книжку. Начать, чтобы продолжить, когда будет время и настроение, — пробовала. Валяется у меня маленькая книжечка, в которой редкие новоселы так и зачахли: времени с настроением не нашлось. Теперь я усвоила, что главное — воля. Начал — закончи. Решил — делай. Иначе долго можно просидеть, тасуя в уме колоду: парикмахершу записать то ли на П, то ли по имени, то ли по фамилии. Хотя и так ясно, что на П, день сегодняшний, день update, начался как раз с укрощения моих волос ее ножницами. А Володя Салимон не на П: в моем алфавитном государстве он больше, чем поэт. Я нарочно нагоняю на себя тени сомнений из серии «бабочка снится Лао-Цзы или он бабочке?», чтобы не переписывать комбинации из 33 букв и 10 цифр, накалывая капиллярным пером живых людей в мой новый гербарий. От этого кажется, что они не живые, а сушеные, усохшие до размеров 12-го кегля, которым я пользуюсь на компьютере, потому что и в мозгу моем запрограммирован именно этот кегль.

Теперь зрение испортилось, кегль измельчал до невидимости, но моя рука все равно выводит именно его, вслепую. Отлично ориентируясь в алфавите, не натыкаясь на буквы, разве что с другими руками ей лень стало якшаться, перестала верить в живую цепь из миллиардов рук. Рассыпается цепь эта, руки потянулись к другим мирам, к каким — сами не знают. Может, и мне написать вымышленный список? В старой книжке столько имен неизвестно кого, что можно считать их вымышленными.

Еще не решен вопрос алфавита: в новой книге он латинский, в старой его считай что нет вообще, буквы стерлись. Наши алфавиты отличаются только хвостом: WXYZ и ЦЧШЩЬЪЫЭЮЯ. У них хвост короткий и гладкий, у нас длинный и шершавый. То ли Шевелева писать на С (Chevelev), как в старом, франкоязычном загранпаспорте, то ли на S, как в новом, примкнувшем к английскому.

Как бы ни писать, лишь бы писать, укоряю я разлегшуюся на диване слабину — не надо семь раз отмерять, трясти надо. Кого первым? Неважно, все там будем. Логика парализует волю и препятствует действию. Шизофреники — это люди с гипертрофированной логикой. И я к ним отношусь, потому что № 1 нашелся легко: для начала я впишу Юлю, которая подарила мне эту новую красивую книжку. Логика причинно-следственная: «Вначале была Юля…» Встречаясь с ее волей, моя нерешительность всегда умолкает.

Уф, боязнь чистого листа преодолена: Юля Дакшина. Ай да Пушкин, ай да сукин сын! Можно счесть за телепатию, но в этот вдохновенный момент позвонила Юля. Позвонила, потому что уезжает: к мужу в Люксембург. И надо срочно повидаться. Срочно так срочно, жаль, что в сине-кобальтовой с красно-карминным книжке, с картинкой на обложке, старинной гравюрой и готической надписью: «Классическая адресная книга» — «Carnet d’adresse classique», успел прописаться только один, усушенный до 12-го кегля человечек.

Издатели не ведали, что своей надписью на обложке обратились лично ко мне, лингвонавту в полосатом скафандре, где каждая полоска — полет на межалфавитном шаттле. Понятно, что имели в виду издатели: новые книжки — электронные, а бумажные — классика. Но они не могли знать, что классический силуэт этого полуистлевшего мира виден именно мне, лингвонавту, другие предпочитают смотреть изнутри, чтобы не сомневаться в бескрайности, и признают лишь условную линию горизонта. Боятся, что, увидев свой мир со стороны, назовут его, и он сорвется. Словом и гравитацию можно сковырнуть, как высокое давление — таблеткой. Новодельные дети сидят на краю этого мира, на бортике шахты с отстоем веков, а их грузят тяжелыми ведрами: черпай, мол, и таскай. Так надо.

Классический — мир экспериментов, со страшилками и страстями, индивидуальным почерком и бумагой, мир с алфавитом, где даже звукомысль обретает вес, материю, плоть: буквы, иссеченные острым на плоском, камнем на скрижали, палочкой на глине, щепотью меха на бересте, пергаменте, папирусе, пером на листе бумаги.

Я еще пользуюсь классическим языком, но он скоро забудется, дальнейшее безалфавитно, взаимопонимание без букв. Алфавит станет мысленным, виртуальным, не звуко-буквы, а просто электромагнитные импульсы. Неужто настанет полная тишина? «Шмяк» (а может, и хрясть, бум, дзынь) — раздалось у меня в ушах. Глыба из льда и снега распалась, раскололась вдребезги у моих ног. «Доля секунды, — подумала я, — и всё. Или калекой бы осталась». Хотя слов таких я не думала и вообще не думала, просто кровь зациркулировала с гоночной скоростью, легкие надулись, ноги ослабли, руки задрожали, шевелящиеся обычно под корой нейроны застыли в паузе, глаза не посылали в мозг видимую картинку, как будто передающий ее спутник сбился с орбиты. Мысли и слова возникли позже, когда я представила, как буду рассказывать Юле об этом происшествии. А она скажет: «Вот что значит судьба» — и вспомнит о том, что произошло с ней три года назад: «Помнишь, как на меня кирпич упал?»

Если бы Юля была обычной девчонкой, она не стала бы обычной теткой — печаль сжила бы ее со света раньше, тем или иным способом. Юля родилась с изъяном, который постепенно превращал ее в инвалида. Кому мальчики и дискотеки, Юле — учиться и ходить по врачам. С палочкой. Бонусов жизнь тоже не подкинула: Юля родилась в тьмутаракани, в семье, уставшей от неурядиц, так что мысли поехать в Москву и поступать в МГУ взяться было неоткуда. Она самозародилась в Юле, в ее черепушке с отличным софтом и приятным интерфейсом, данными свыше, и Юля поступила. Другая пересела бы в инвалидную коляску и сказала себе, что ей в жизни не повезло. Но Юля верила в силу воли, то есть молитвы, где каждое слово обеспечено личными ресурсами, как дензнак — золотым запасом. Первичность духа и вторичность материи были для Юли не догмой, а практикой. Дух воздействовал на материю, и она поддавалась. Вроде бы несправедливость: Юля добивалась того, что другим дано даром. Но она думала иначе: чем больше усилий, тем ближе к совершенству. «Кому даром дают, у тех все сырьем и остается, как в России: слишком много богатств».

Юля могла ходить благодаря изнурительным упражнениям — ни у кого не видела таких стальных мышц — и книгам, помогавшим подпитать невидимой силой ее видимо размягчавшиеся суставы. Например, она верила в целебную силу заговоров, определенных звукосочетаний. Она училась на филфаке, на матлингвистике, изучая алгоритмы языков и пытаясь расшифровать программное обеспечение, которым напичкана голова, хотя компьютеров тогда, конечно, еще не было — семидесятые. Аспирантура, кандидатская, НИИ, докторская, неженская ученость — в общем, она сражалась как воин и победила. Во всех битвах, кроме тех, в которых не могла даже участвовать. И ее это стало доставать.

Девушке было за сорок, и она собралась освоить женскую долю. Поскольку секс технически был для нее трудноосуществим, она и связанную с этим тематику, любовь-морковь, отсекла для себя крепко прирученным инструментом — волей. Одевалась по-старушечьи, мимикрировала под ученую крысу, а тут вдруг решила заделаться красоткой и вилять задом. Зачем? Чтоб не сомневаться в безграничности человеческих возможностей, которые она пропагандировала в своих трудах. А может, тяжко стало передвигаться на костылях или захотелось побродить ступнями по земле — этой возможности медицина ей больше не обещала. Два года ушли на операции и восстановление после них. Врачи не гарантировали успех, но Юля точно знала, что «в мире нет таких вершин, что взять нельзя». Едва она достигла колоссального результата — стала ходить почти даже без палочки, лучше, чем в юности, — ее пригласили на конгресс в Мондорф. Это такое райское место в герцогстве Люксембург, где из-под земли бьют целебные термальные источники, улицы похожи на аллеи садов, а в роскошном отеле проводятся заумные конференции.

Юля сделала доклад на немецком, хотя обычно использовала английский. Немецкий был для нее языком особенным, она выучила его специально для здоровья: «Когда на нем говоришь, укрепляются кости и суставы, это язык скелета, структуры». Юле все должно было помогать, а что не помогало и тем более мешало — она без сомнений и жалости отбрасывала. До некоторых пор Юля не знала, что такое жалость к себе. А сомнение называла незнанием: «Сомневаться — это как гадать, всегда есть оптимальный вариант», — такая уж она нехристь, христиане всегда сомневаются.

После доклада к ней подошел ученый муж, проживавший в Люксембурге, и стал расточать комплименты. А во время коктейля предложил поработать в своей психолингвистической лаборатории. Контракт на три месяца — это были деньги, которые Юля и за три года вряд ли могла заработать дома. Люксембург — богатая страна, туда многие стремятся, но мало кого пускают: высокие банковские ставки, низкие налоги, огромные зарплаты, ни безработицы, ни бомжей. Общаться легко — французский и немецкий у всех родные, английский и итальянский — привычные. Даже русский культурный центр есть, с гжелью в витрине.

Юля гордилась своим преимуществом: если женщину хвалят, значит, клеят, а с ней, с Юлей, всегда честная игра. Видят лицо — готовы Нобелевскую премию дать, а как Юля шагнет — паршивого гранта не дождешься. Так что все, что она заслужила, — это головой, а не другим местом. Юля считала голову единственной достойной частью организма.

Люксембургский профессор Седюк встречал ее в аэропорту с цветами, но сразу не узнал: она распустила кудри, которые прежде собирала в хвост, покрасила их в рыжий цвет, джинсы и кофточка в обтяжку подчеркивали ее почти балетную фигурку, которую она прятала прежде в широких юбках и бесформенных свитерах.

Они сработались сразу, и как-то Седюк пригласил Юлю поужинать в ресторан, но по дороге из лаборатории ему понадобилось заскочить домой. Надушился, унюхала Юля и подумала, что русский никогда не стал бы делать крюк из-за такой ерунды. Жена Седюка, как оказалось, уже много лет была прикована к постели. В отличие от Юли, она, видимо, не владела инструментом воли, серьезно обиделась на жизнь, не желая перед ней, перед жизнью в смысле, унижаться, вымаливая себе крохотные поблажки в безнадежно испорченном позвоночнике. Возможно, так было потому, что семья их — французская и по-немецки она говорила плохо. А французский язык активирует только сердечно-сосудистую систему и вытягивает из кашицы мозгов картезианские цепочки. Последнее слегка иллюзорно, но что скелет французским языком игнорируется, будто он вешалка или подставка, так это точно. Так говорит Юля.

Познакомив с супругой, Седюк оставил свою подопечную в гостиной минут на десять, из спальни жены долетал только тембр обоих голосов и тона, которые называются повышенными. Юля рассматривала интерьер: да уж, с ее убогой норой, где из двадцати метров площади пятнадцать завалены книгами, а остальные пять засижены тараканами, не сравнить. Здесь одна гостиная больше ее квартиры, и так в ней уютно, что уходить не хочется. Разлеглась бы, как кошка на арабском ковре под венецианской люстрой, и мяукала, а кто-нибудь еще чесал бы за ухом. Седюк вышел нервный и быстро махнул Юле, будто звал ее сбежать с уроков, пока никто не видит.

В ресторане он торопливо выпил бокал вина, следом другой и стал рассказывать Юле историю болезни жены. Юля скучала, ей хотелось поговорить о себе, рассказать о том, как ей здесь нравится. Седюк перешел на крещендо своей оратории:

— Представляешь, она так и сказала: «Если ты сейчас пойдешь с ней в ресторан, я покончу с собой. Она и себя измучила, и меня, но почему-то ты привела ее в ярость. Прости. То есть простите. Не надо было заходить».

— Вы так нервничаете, — рассердилась Юля, — остались бы дома, здесь вы все равно не со мной. Семейной жизни не знаю, не пробовала, так что я плохой собеседник.

Седюк испугался. Что она сейчас встанет и навсегда уедет в Москву. Ему стало стыдно. Обрушил на нее свои проблемы и испортил вечер. В Седюке смешалось так много чувств, что, извиняясь перед Юлей, он не мог простить сам себя.

— Лучше скажите, что значит ваша фамилия, по-русски она звучит… непонятно.

— Седюк? — Он был благодарен Юле за перемену темы. — Это от слова seduction или seducteur, наверное. Соблазн, соблазнитель, никогда об этом не думал.

— Соблазнитель! — радостно воскликнула Юля. — Как смешно. Давайте выпьем на брудершафт и поцелуемся.

— А твоя фамилия? В ней слышится Chine — Китай.

— Дакшина? Фамилия русская, но есть точно такое древнеиндийское слово, значит «правый», «способный», «умный», а в мифологии это дар, приносимый жрецу-брахману.

— Жаль, что я не брахман, — Седюк повеселел и расслабился. Они просидели до ночи.

Дома Седюка ждало страшное. Угроза была приведена в исполнение. Как человек слабый, он стал винить Юлю. Потом извинялся. Юля пожимала плечами: «Признайся себе, что ты этого хотел. А она не хотела жить. Так и произошло». Он признался, но когда Юля собралась переселиться к нему, опять стал рвать на себе волосы и стенать, отказываться же от Юли он определенно не собирался. Она была для него как с другой планеты, где отсутствовали нормальные человеческие чувства: «Ты должен начать новую жизнь, что толку оплакивать то, чего больше нет? Или ты тоже не хочешь жить?» Чувства у Юли были, но она пользовалась другим алфавитом, чем те, кто имеет дело с рогом изобилия и не знает точно, сколько и чего из него должно насыпаться. Юлиной единицей была фраза и походила она на стрелу, а у них — буквы, кружевные, неразборчивые, последовательность путаная, как шифр, и потому такие люди списывают друг у друга, чтоб не попасть впросак: в данном случае Седюк знал, что должен чувствовать себя виноватым, с Юлей порвать, но хотелось ему, как без тени смущения озвучивала это Юля, начать новую жизнь.

Юля выбрасывала платья жены: они же больше не нужны, — говорила она спокойно, — оставляя их в шкафу, ты тянешь за собой прошлое, а оно должно быть только в памяти, не в доме. Юля ничего не знала о таких вещах, когда времена перепутываются и друг в друга проникают. Она же не тащила свою Тьмутаракань в Москву, а Москву в Люксембург, где она вообще-то не собиралась поселяться. Кончится контракт, и домой, там работа, но они будут ездить друг к другу в гости. Юля полюбила старика Седюка (не такой уж старик, всего на пятнадцать лет старше), как ребенка: такой он был растерянный и так нуждался в ее опеке. Секс ей тоже понравился, хотя если смолоду не привыкнешь, потом на это не подсаживаешься. Как впервые отведать устриц на старости лет. Без них можно жить, но, попав во французский ресторан, стоит их заказать. Юля не сделала роковой ошибки: не стала учить французский. Если б она на нем заговорила, обойтись без устриц она бы уже не могла. Но нечто роковое все же произошло.

Юля переехала к Седюку, он сдался на ее милость, был влюблен, хоть и нервозен, и даже согласился с Юлиными доводами, что им надо пожениться для того, чтобы мочь ездить друг к другу, иначе бюрократия разлучит их навсегда. Все развивалось быстро, и в мыслях о будущем Юля решила навести мосты с русским центром: было бы неплохо сыграть там свадьбу. Как бы на ее, а не его территории. Его территория ее бы однозначно не поддержала. Витрина с гжелью скрылась в лесах, шел ремонт. Только Юля остановилась в поисках входной двери, как сверху ей на ногу, на ее держащуюся на честном слове ногу, свалился кирпич. И чей-то голос сказал: «Сволочь». Нет, ей не показалось, кто-то это сказал, наверняка не ей, но прозвучало это одновременно с ударом. Юля упала, было больно так, что потеряла сознание. У нее же все резаное-перерезаное.

Она очнулась в больнице, ее спрашивали, кому позвонить в случае чего. Юля хотела пойти позвонить сама, но не смогла встать, даже пошевелиться не смогла. Прошли сутки, но больница так и не дозвонилась до Седюка, а может, даже и не звонила. И вот тогда, впервые, Юле стало себя жалко. Будто она скатилась с горы, на которую с таким трудом поднималась. Она не знала, что делать дальше. С такой ограниченностью человеческих возможностей Юля еще не сталкивалась. На следующий день ее посетил юный коллега из лаборатории, сказал, что шеф, г-н Седюк, не в форме, смерть жены подкосила его, и он вот попросил навестить Юлю. Апельсиновый сок, бельгийский шоколад.

Их отношения держались в секрете. И сейчас Юля терзалась сомнениями: а не рассказать ли юному коллеге все? Седюк от нее отказался, это было ясно как день. Или боится засветиться в ее обществе? Чтобы встать, ей нужны были костыли. Вошла медсестра и сказала, что Юлю больше не могут держать по страховке, дальше надо платить. Дешевле умереть. Юный коллега готов помочь ей сесть в такси. Никому на свете Юля не нужна, никому ее не жаль, впереди, на месте четко обозначенной цели, пусть мишени, виднелось чужое небо с чужим солнцем, чужие улицы с чужими людьми — Юля рыдала в голос, выла, орала, очень испугала юного коллегу. Он сходил за медсестрой, попросил сделать укол успокоительного, но сестра сказала, что врач не давал таких распоряжений, а увидеть его до следующего утра невозможно. Юля поняла, что теперь ей все говорят «нет». Кроме Седюка, идти было некуда, от квартирки, которую она снимала, она только что отказалась. «Я живу у Седюка», — шепотом всхлипнула Юля и попросила юного коллегу отвезти ее туда. Ей дали напрокат костыли.

У Седюка, оказывается, был сердечный приступ. Может быть, приступ сомнений, горя, страха, но назывался он сердечным. Из Америки приехала его взрослая дочь, она живет в гостинице, но приходила и спрашивала, куда делись мамины вещи. И она, конечно, не должна ничего знать о Юле. «Русский след», — считала Юля ужасное подозрение из мозга взрослой дочери, когда наткнулась взглядом на две своих русских книжки в журнальном столике. Юлины глаза не просыхали. Зря она напридумывала себе, что Седюк не будет любить калеку. Это была его судьба. Он, наверное, вовремя не расслышал зов долга, тогда ему спустили иероглиф более наглядный — инвалид первый, а второй, по идее, должен был вообще быть написан огненными буквами, для рассеянных и непонятливых.

То, что Юля сникла, перестала бурлить и настаивать на прощании с прошлым, умиротворило Седюка. А когда она вдруг свернулась комочком на ковре и замяукала, его это растрогало. Он навис над ней, опершись на вытянутые конечности, чтоб не повредить ее хрупких хрящиков, и прорычал: «Через неделю мы женимся». Юля соблюдала тайну брака и через три дня после свадьбы вернулась на родину.

У молодоженов были теперь две трудоемкие задачи: его — продать свою квартиру и купить новую, без следов прошлого, ее — продать тараканью нору на выселках, подыскать большое и приличное в центре к моменту, когда он привезет деньги. Тут она с тех пор и живет, в Смоленском переулке, с видеодомофоном. Удобно, ничего не надо говорить и кричать до хрипоты в дырочки динамика: «Это я, ну я, да я же».

— Знаешь, что со мной произошло? — с порога я стала рассказывать про снежную глыбу. — После этого всю дорогу вспоминала, как на тебя кирпич упал.

— Я тебя и позвала, потому что ни о чем другом думать не могу. Снимай свою шубу повышенной полосатости, на́ тебе тапочки, раз пронесло, значит, ты ничего плохого за отчетный период не делала, но была близка…

— Я? Плохое? Я всегда делаю только хорошее. — Только тут я заметила, что Юля какая-то очень серьезная и встревоженная. Зря я не принесла чилийского вина, сейчас будем пить дрянь: Юля экономит на всем, кроме украшений для головы — компьютерные программы, электронные книги, приставки, примочки. Раньше это были книги, ножи для вскрытия конвертов, пресс-папье, красивые ежедневники и телефонные книги, которые она любила всем дарить. Ее эта книжка пролежала у меня два года. Теперь я обязана ее обиходить, потому что следую принципу: «Если два года не пользовался вещью, выброси ее». — Откуда у тебя бордо? Для меня? Я потрясена, открывай скорей.

— Мне приснился сон, — еще ни разу Юля не рассказывала про сны. — Не просто сон, он не проходит. Мне приснилась она. — Юля произнесла это так, что я сразу поняла, о ком речь.

О жене Седюка мы говорили не раз: это я убеждала Юлю в том, что тот кирпич — ее высказывание, потому что другого языка у нее не осталось, а Юля возражала: «Так ты договоришься до того, что мне мстили с рождения, наслав болезнь». — «Ничего не знаю про твое рождение, ты — теоретик, а я лингвонавт, практик, я путешествую и знаю только то, что вижу, — возражала я. — Кирпич был первым высказыванием, хирурги тебя восстановили, но повело позвоночник, потом язва, астма, мигрени, да ты с тех пор не вылезаешь из болезней! Падаешь, стукаешься, отравляешься и черт знает что еще». Юля возражала, что логичней предположить, что, приобретя квартиру, мечту жизни, и милейшего Седюка, она в чем-то должна была потерять. Потеряла здоровье. Так вот мы с ней беседовали раньше, но сейчас что-то переменилось.

— Во сне она мне сказала: «Верни все как было». С тех пор эта фраза звучит у меня в голове. Что вернуть как было? Если я не пойму этого сегодня, я сойду с ума. Вернуться в тьмутаракань? Я не видела родителей лет десять. Своими ногами туда не доберусь, а у них нет денег на Москву. Даже не представляю, как они выглядят, а телефон, «как дела — нормально — а у тебя — тоже» — это просто звуки в трубке. Куда я там вернусь? Завтра в Люксембург, Седюку надоело жить врозь. Он ушел на пенсию, но сюда переселяться не хочет. А мне там скучно, сидеть и переводить его книги целыми днями.

— И здесь переводишь. Уже вторую. Первая-то скоро выйдет?

— Не спрашивай. Издатель сказал, что книги читают в основном в юности, когда жизнь впереди. Тогда интересно, как оно в жизни бывает и чем кончается. Потом жизнь в разгаре, и читают на пляже и в поездах, заполняя паузы. Как жизненный массив миновали, так просто телевизор смотрят и перечитывают классику — юность вспоминают. А у Седюка, видишь ли, нет целевой аудитории.

— Так наука же для специалистов. Или для меня тоже пойдет? Нет, послушай, издатель твой сказал чушь: что молодежь читает, потому что жизнь впереди. Значит, если новая поросль отвернулась от книг, ей и жизни не причитается?

— Седюк и об этом пишет. Последняя книга называется «Театр речи», о том, что личная, авторская речь из обихода исчезла, а осталась одна актерская. Набор текстов и набор интонаций. Любой из них можно искусственно спровоцировать. Это по материалам лабораторных тестов. Там людей оставляли наедине с видеокассетами. На одной, скажем, угрозы боевиков со зверскими рожами, и испытуемые брызгали слюной от ненависти, произнося общеизвестный текст. На другой — те же боевики, голодные, гонимые, рассказывающие о своем бесправии. Испытуемые требовали немедленно их защитить. Показывали политиков в окружении трех чад, с кошечкой на руках, круглосуточно охраняющих мир, потом их же — скрытой камерой, понятно, что там было. И монологи испытуемых понятны. В результате, эти лабораторные кролики начинали ощущать и собственную жизнь как фальшивку. Их осеняло, что все ложь, от исторической науки до «отче наш», и они замолкали. Не хотели больше произносить ни слова. А подростки скучали на самых бьющих по нервам роликах, для них это все — декорация. И словам они не придают значения.

— Каков вывод Седюка?

— Исчезновение креативной речи. Той, что «вначале было слово». Говорили: «самолет» и делали самолет. А теперь — как если бы шла война. Слова выражают только принадлежность к той или иной армии, как нашивки на погонах.

— И в какой армии ты оказалась?

— Седюк прозвал меня оловянным солдатиком. А я его — ежиком в тумане. Теперь я сама в тумане. Стой-ка, а не означает ли «вернуть», что я должна стать ею? Я уже почти она, перевожу его книги, болею, скоро с постели не встану. Из своей жизни я вышла, как из компьютерной игры, раз выключишь — ее и нет. Только у меня все было построено как раз на креативном слове: сказала «самолет», есть самолет. Может, мне последовать за ней?

— Куда?

— Не знаю куда, самоотмениться, escape.

— Ну уж нет, — возмутилась я. — Я записала тебя в книжку, и я категорически против траурных рамок, вычеркиваний, ими у меня нынешняя полна и все пополняется и будет пополняться, пока я ее не сменю. Это же притяжение: деньги к деньгам, живые люди к живому алфавиту, а я не готова признать язык — мертвым и алфавит — филькиной грамотой. Не готова — значит, так не будет. И ты не поедешь ни в какой Люксембург, а здесь никто не узнает из книг Седюка, что человечество умножилось на ноль, потому что издатель прав. Останься, слышишь!

Напрасен был мой пламенный монолог. Я не имела над Юлей власти, потому что она не причинила мне ни малейшего зла. А мадам Седюк власть над ней имела. Нет, формально Юля не сделала ничего плохого, но она, несмотря на свою говорящую фамилию, была неправа. Как неправильно настроенный инструмент, которому легко навязать чужую партию. Она обращалась с другими как с персонажами ее, Юлиной, компьютерной игры. По правилам грамматики классического мира это ошибка. Стилистическая. Юлины контрагенты — не мульты, они живут в одном с ней алфавите. Это так отчетливо видно в телефонной книжке. Но Юля такой книжки никогда не заводила: телефоны тех, кто ей был нужен, она помнила наизусть, остальные звонили сами.

Я, как лингвонавт, сенбернар, спасающий не в горах, а в потоках речи, могла бы спасти Юлю, но что значит спасти? Чтоб она сменила фамилию и не принесла себя в жертву жрецу-брахману? Тогда дар так и спал бы в упаковке и не смог бы себя дарить. Юлино будущее уже определено: мадам Седюк простит ее, потому что Юля доиграет игру, с которой та не справилась. Немудрено, что не справилась: это с алхимиком или фальшивомонетчиком легко, бумага превращается в деньги, свинец в золото, булыжник в философский камень, а когда наоборот… Но на пенсии Седюку придется стать жрецом, для того ему и вручили дакшину. Он сам этого хотел.

Откуда я знаю будущее? Таковы правила грамматики. Немой будет и дальше придумывать людей, пополняя свой список. Потом он заговорит и научит говорить их. Но это будет уже другой алфавит. А я сижу и разбираюсь с имеющимся. Нельзя же оставить Юлю в одиночестве, как она провела все это время, в красивой книжке со старинной гравюрой. Я вписала ее в огромную компанию, кириллицей, латиницей, двенадцатым кеглем, капиллярным staedtler liquid point 5, чтобы человечки не казались засушенными, как если писать шариковой ручкой.

Совсем забыла про записку, которую протянул мне немой, когда я вернулась домой. Видимо, нанялся ночным сторожем. В лифте я следила за этажами: этаж, где бегают белки, потом где летают галки, еще выше — этаж горных козлов, а над ними как раз и я. «Д — это Дакшина», — так вот что он пытался мне сказать. А я теперь не знаю, в какую букву его вписать.

Кузнецовский фарфор

Мы знакомы почти всю жизнь, встретились на зимних каникулах, когда я заканчивала школу, а он уже отучился в институте. Он не был героем моего романа, потому мы стали просто дружить. Меня восхищал его дом, будто из прошлого (тогда XIX) века. Антикварная мебель, стены в бело-зеленую полоску со старинными гравюрами и портретами предков, плотные гардины, сохранившиеся, видимо, все с того же XIX века. Потому что в XX был только совок, только уродство и безобразие, тошнотворные панели из ДСП, отваливающиеся из-за кривизны кафельные плитки в ванных, текущие краны. Ничего такого не вспомнить, что не было бы хамским и безвкусным. А у моего приятеля — оазис. Входишь в его квартиру — и за совком закрывается тяжелая дверь, и он больше не режет глаз.

Приятель мой — Николай Сидорович Кузнецов — всегда представлялся полностью и произносил имя-отчество-фамилию с такой интонацией, будто все сразу должны были понять, кто он (КТО ОН), и преисполниться почтения. Нет, он не страдал манией собственного величия, его манией было величие предков. О них он рассказывал всем и всегда, а своим гостям обязательно показывал фамильные реликвии и, прежде всего, коллекцию гарднеровского фарфора, объясняя, что у него она — самая большая из сохранившихся. Гости хлопали глазами, не зная, что это за фарфор и кто такой Гарднер, я тоже впервые услышала о русском фарфоре от Николы — он не допускал, чтоб его звали Колей или Коляном по-народному, а только Николой — как Никола Угодник. Надо ль говорить, что про Николу Угодника тогда тоже слышали не все. И вот эта старинная квартира с ее дореволюционным содержимым, которую Никола поддерживал в идеальном состоянии, его манеры потомственного аристократа, которые непонятно откуда взялись в нем, поскольку аристократом он не был, а и те, кто были, из оставшихся в совке — вовсе не вели себя так вызывающе, стараясь быть скромными и незаметными, а в многочисленных анкетах, которые каждому приходилось заполнять, писали: «из семьи служащих».

Никола, дай ему волю, писал бы «из семьи Кузнецовых». Он был шумен, громогласен, неуемен, теперь таких избегают звать на вечеринки, потому что остальным пришлось бы весь вечер молчать и слушать пафосные речи и тосты Николы. Тогда в общем шуме Никола не выделялся, впрочем, я забываю, что в молодости он был другим, вежливым и галантным. Но патетичен был всегда. Большим умом Бог его не наградил, но у Николы были все данные для того, чтобы стать благополучным человеком. В его понимании это означало блюсти семейные традиции, которые он передавал бы детям и внукам, соответствующую этим традициям жену и, конечно, достойную работу. Не имея особых дарований, достойной работой он считал компромисс между высоким заработком и почетным поприщем. Таким компромиссом ему виделась профессия доктора. Он никогда не называл себя врачом — только доктором.

Я рано выскочила замуж, через несколько лет развелась, и Никола меня порицал за легкомысленное поведение. Он был педант и придерживался патриархальных взглядов. Сам не женился, подходящая половина никак не попадалась. И вот однажды, когда я уже была замужем во второй раз, Никола сообщил мне, что женится, счастлив, что жена его — не помню уж какого происхождения, но тоже не безымянного, а после свадьбы мы с Николой лишь изредка говорили по телефону. Жена его оказалась настоящей фурией, по крайней мере в его интерпретации. Они ругались ежедневно, с ней и с каждым из ее родителей, но все же вскоре родился Миня. И когда жена продолжила быть фурией после рождения сына, Никола этого терпеть не стал, и они развелись. Ребенку, кажется, года не было. Никола подошел к разводу основательно, требовал, чтобы Миня принадлежал им поровну, как прописано в законе. А бывшая жена и ее родители не хотели видеть Николу больше никогда. Он настаивал, он приходил с милиционером и судебным исполнителем, он хотел воспитывать своего наследника.

Однажды доступ к сыну был ему перекрыт кардинальным образом: его куда-то увезли. Никола поднял на ноги всех, Миню разыскал и тайно выкрал, после чего забаррикадировал дверь и диктовал по телефону условия, на которых готов вернуть чадо матери.

Никола был в отчаянии. Он — потомок Кузнецова, а Кузнецов — одно из лиц России, которую мы потеряли, — главный фарфорозаводчик. Теперешние совковые чашки и тарелки производят в Дулево, Конаково, Вербилках, а это все были кузнецовские заводы. Дед Николы уже фарфорозаводчиком не был, поскольку в 1917 году все заводы товарищества Кузнецова национализировали, он был одним из многочисленных детей многочисленных же фарфористов Кузнецовых, но далеко от фарфора не ушел, работал научным сотрудником в музее прикладного искусства. А главное, сумел охранить от революции кое-какие ценности и коллекцию темно-красного с росписью фарфора Франца Гарднера. Кузнецов М.С. (в честь которого и назван был Миня) купил прославленный завод переехавшего в Россию англичанина, и почему-то этот красный фарфор докузнецовской поры считался самым-самым. По крайней мере так рассказывал Никола. Отца же Николы назвали Сидором в честь Кузнецова-второго, сына основателя завода Сидора Терентьевича. Завод был основан в 1832 году в пустоши Дулево, и на тот момент, когда Никола пытался отвоевать отпрыска, чтобы передать ему впоследствии самое дорогое, это были тайные, почти секретные сведения. Официальные сведения звучали иначе: есть, мол, советский Дулевский завод, принадлежащий народу, а до революции народное достояние было в руках некого буржуя Кузнецова.

Вопрос с Миней Никола в конце концов уладил, хотя с женой они остались злейшими врагами на всю жизнь. А я к тому времени собралась разводиться во второй раз, в связи с чем заявилась как-то к Николе с любовником, ставшим моим следующим мужем. Никола нас не выгнал, но предупредил, чтоб это было в последний раз, поскольку он не может принимать меня с любовником, доколе у меня есть муж. Никола тогда был озабочен ремонтом квартиры и реставрацией мебели и как-то исхитрился оставить все в том же виде, включая полосатые стены. Зарабатывал он неплохо, даже прикупил еще пару вещиц Гарднера, которые выискивал по всей России, но сама работа у него не клеилась. Он был наркологом, но алкоголики и наркоманы раздражали его до такой степени, что лечить их он не мог, а только клеймил позором. Потому из практикующих его перевели на административную работу. Там-то, видимо, и водились деньги, не двести рублей зарплаты, а какие-то приличные деньги.

Через некоторое время Никола женился. Совсем не так, как мечтал в юности. Его новая жена Нина была простой девицей, домохозяйкой, обитавшей неподалеку от его дачи.

Она не была и красавицей, но он к ней прикипел, и жизнь забурлила: вместе ездили на курорты, летом и зимой, ему удавалось покупать туристические путевки за границу, где он все подробно фотографировал, а потом созывал гостей смотреть на экране через проектор цветные слайды красивой жизни. Никола, можно сказать, возмужал, остепенился (и в том смысле, что получил кандидатскую степень), но ему не давал покоя Миня. Все с ним было не ладно: учился плохо, ничем не интересовался, книжек не читал, над папиными рассказами о семейном фарфоре смеялся, а тут случилось и вовсе страшное — наркотики. Уж эту область Никола знал как свои пять пальцев: сгреб юнца в охапку и потащил к специалистам. Это был единственный момент, когда между Николой и бывшей женой возник некий союз, в борьбе за общее дело. Но Никола вносил в лечение и собственную лепту: как-то привел Миню домой и озвучил ему все те нотации, которые накопились у него в душе. Довольный своим воспитательным вкладом, Никола оставил сына ночевать, чтоб поехать вместе с ним и с Ниной куда-нибудь на уик-энд, но когда проснулся, сына и след простыл. Никола открыл секретер, где хранились фамильные драгоценности, и обнаружил, что их там нет. Что в доме не осталось ничего, кроме темно-красного фарфора и семейных портретов.

В принципе, именно об этом и мечтал Никола с юности: передать наследство по наследству. Но как раз незадолго до того, как сын украл из отцовского дома золото и бриллианты, Никола написал завещание, в котором все оставлял Нине. Почему? Нина любила его, и это был жест. Учитывая, что Нина бездетна, для Мини это ничего не меняло. Но и в его сторону это был жест, правда, умолченный: ты, мол, еще заслужи свое наследство, гаденыш. Очень уж он выводил отца из себя, хотя у Николы было утешительное объяснение дурным наклонностям Михаила Николаевича: «Это все мать».

Завещание осталось валяться в пустом секретере как роспись сына в содеянном, он его со всей очевидностью прочел. Разъяренный Никола напрасно пытался вырвать признание у сына и найти сочувствие у его матери. Это был их последний разговор. Посокрушавшись, Никола немного утих, но не смирился. С ним произошло нечто, что можно назвать утратой смысла жизни. Он смотрел на красовавшийся за стеклом гарднеровский фарфор и больше не испытывал к нему никаких чувств. Ну чашки-чайники-фигурки, чем они в сущности отличаются от дулевских и от всех тех многочисленных фарфоровых изделий, английских и французских, китайских и японских, известных марок и безымянных, которые продаются теперь в каждом супермаркете? Он бы даже легко продал своего Гарднера, но было неудобно перед Ниной. Он столько лет компостировал ей мозги культом своих предков, что она не поняла бы такого шага.

Николу даже стала точить мысль о том, что он не знает, кем был его прадед. Кем-то из Кузнецовых, но он, может, и не имел отношения к фарфору, а был каким-нибудь заблудшим братом, вдруг даже двоюродным? Дед о нем не рассказывал, документальных свидетельств тоже не осталось, в советскую эпоху все всё уничтожали: фотографии, письма, архивы — это был компромат. И портреты предков на стенах — может, это и не предки вовсе? Может, просто — картинки? Вся суть жизни Николы стала осыпаться, как позолота. Ему надоело смотреть на полосатые стены. Ему осточертел XIX век. И Николай Сидорович стал превращаться, почти как Грегор Замза. Из «аристократа» — может, насмотрелся спектаклей Малого театра и подражал всем этим костюмным персонажам? — в хамоватого самодура. Из ценителя поэзии Серебряного века — в читателя рекламных объявлений.

Его добил пожар — сгорела дача. У него не было сомнений в том, что ее поджег сын, ставший главным врагом его жизни и называемый теперь не иначе как Он. Теперь он думал о том, как обеспечить личную безопасность, потому что был уверен, что Он мечтает его убить. Никола завел двух кавказских овчарок, поставил квартиру на сигнализацию и занялся воссозданием дачи из пепла, то есть постройкой на ее месте нового дома. У Николы не осталось других чувств, кроме ненависти. Ненависть была адресована одному человеку, сыну, но ввиду его (Его) недосягаемости, она выливалась на козлов-строителей, мудаков-подчиненных, на предков Кузнецовых, всю жизнь морочивших ему голову своим фарфором, и на Франца Гарднера тоже. Единственное, что ему теперь нужно было в жизни, — власть. Не в смысле пойти в депутаты, он никогда даже комсомольским деятелем не был, а в смысле чтоб окружающие чувствовали, как он грозен и бессердечен, и трепетали бы. Знали бы, что он может стереть их в порошок и спустить в канализацию.

Для Нины наступили черные деньки. Это раньше у них дома собирались всякие почтенные люди, профессора и писатели, и потомки столь же почтенных, как Кузнецов, летчиков и академиков. А Нина готовила салат оливье, свеклу с чесноком, селедку с картошкой, пекла пироги, мыла посуду и слушала умные разговоры. По крайней мере разговоры почтенных людей не могли не быть умными. Теперь же ее поставили прорабом на строительстве дома и ругали за недоделки и поблажки рабочим. Сам же Никола пошел по бабам, вернее, по студенткам, над которыми у него была административная власть. Однажды он и ко мне забрел со студенткой. Когда-то Никола был стройным голубоглазым блондином. Теперь глаза его стали бесцветными и водянистыми, сам он обрюзг, и столько сальных шуточек, сколько я услышала от него за один вечер, я не слышала с советских времен — для большинства советских мужчин это было проявлением свободолюбия. Никола так никогда не разговаривал. Он превратился в совка тогда, когда советская власть кончилась, хотя и ненадолго, — может, он подхватил ее второе, рыночное дыхание. Студентка дерзила Николе, несмотря на то что они были в гостях в незнакомом ей доме. Она вела себя как заложница и впрямую говорила, что вынуждена спать с этим отвратительным лысым стариком за то, чтоб учиться. А он прикрикивал на нее, мол, знай свое место, а то живо вылетишь. Если б я напомнила Николе о том, как некогда он возмущался моим визитом к нему с возлюбленным, он бы и не понял сейчас, не вспомнил. Нет, он не собирался расставаться с Ниной, но теперь ей была отведена узкая сфера: она должна была восстановить утраченный дом. Он распродал картины и портреты то ли предков, то ли хрен знает кого, искал путей к Кристи или Сотбису, чтобы выставить Гарднера на аукцион, адвоката и прокурора, чтобы сына наверняка засадить в тюрьму, и вообще, он теперь весь в поисках путей, которые всю предыдущую жизнь казались ему абсолютным злом. Но тогда он верил в добро и зло, а сейчас верит в другое: или ты их, или они тебя. Естественно хотеть, чтобы ты их.

Июнь 2004

P. S. Здесь стоит точка, поставлена она была в июне, писать о Николе я не собиралась и не хотела, но в том самом июне это возникло как наваждение, и преследовало оно меня ежедневно: напиши, напиши. Я пыталась заняться чем-то другим, но тщетно и, промаявшись так некоторое время, сдалась. Поставив точку, задумалась: если б он прочел, ему стало бы неприятно. А он всегда очень хорошо ко мне относился. Я по-прежнему не понимала смысла. Текст как зеркало, которое помогло бы ему вырваться из того безысходного кошмара, в котором он жил и которым стал сам? Тексты «в помощь» мне уже приходилось писать. Причем совершенно неважно, прочтет ли «тот, о ком» или нет: текст — это совершённый акт, и если он просится быть написанным, значит, так нужно. Но я все же не знала, что с ним делать, публиковать, не публиковать, в результате отдала в русскоязычный журнал, выходящий за границей, он мало кому попадается на глаза.

Прошло ровно полгода. Мне прислали номер журнала. Буквально сразу же позвонила жена Николы. Сказать, что он умер, и позвать на похороны. Это был шок. Оказалось, что в тот момент, когда в меня стала стучаться эта история, Никола внезапно заболел. Тяжело, неизлечимо. Все полгода не выходил из больницы, претерпевал страшные муки. Сына на похоронах, естественно, не было.

Фигня

Когда-то, в период Бытия, на размер меньшего, чем человеческий объем, который в него втискивали, появилось словцо, звучавшее как аутичный вызов этой стесненности: «Нормально», — отвечало поколение пофигистов на экзистенциальные вопросы, и его переспрашивали с укоризной: «Нормально-хорошо или нормально-плохо, да и что за слово-паразит?» Тогда достойное существование должно было проистекать в жанре абсурда с элементами безумия и высокой трагедии. Нормальной, то есть укрывшейся от вулканов, наводнений и иных бедствий, жизни пофигисты не вкусили, да и вначале было просто слово: о нормальности не мечтают, хотя это именно то течение жизни, которое позволяет не обращать на само течение никакого внимания. Норма — равновесие задействованных сил, когда мир, отражаясь в зеркале по имени «я», стоит себе крепко, жужжит непрерывно, как радио, чего не замечаешь, пока не происходит обрыв.

От тишины в эфире заложило уши — в нормальной жизни об ушах и не помнишь, исчезли с горизонта похожие на кексы строения, пропитанные уютом, с изюминами диванов и цукатами столов, а те, кого я звала предстать перед мысленным взором (в нормальной жизни это выражение тоже кажется нормальным), не представали, будто они призраки, абстрактные понятия, витающие в другом полушарии, в том, где им нет шанса воплотиться: запа́хнуть, задышать, замерзнуть.

Замерзнуть — потому что сейчас минус двадцать, и выйти погулять — это бежать стометровку до ближайшего кафе в тяжелой шубе и оренбургском платке. Я бегу, укутанная, как наполеоновский солдат, разгромленный на этом самом месте (самость места воссоздает панорама Бородинской битвы и Багратион на коне) — ныне кафе «Шоколадница», — ровно сто девяносто лет назад. Время бежит еще быстрее, хотя никакие холода его не подгоняют: вчера — в Париже, с развевающимся штандартом, а уже и ссылка, куда отправляют не обязательно штыки и автоматы — это я про Наполеона и про себя. В честь поражения и победы я вливаю в себя в теплом кафе эспрессо+амаретто. Заморозка Наполеона (этой зимой в Москве замерзли насмерть 300 человек) совпадает с загадочной датой русского Рождества: летосчисление уже пошло, а Младенец Иисус еще не родился.

Нет, никакие события не сотрясли привычного уклада, однако зеркало отражало пропасть, на дне которой различимы лишь картонные коробки, в которые пошвыряли все столь нужные атрибуты нормальной жизни, от а (антидепрессанты, например, в виде кастрюль и игрушек) до я. Из последних на «я» только моя собственная явственность и осталась, в черных кожаных джинсах и мягком шотландском свитере, под которыми притаилось все то, что я пытаюсь составить в опись при помощи букв.

Шок, причем фантомный шок, произошел во мне оттого лишь, что, роясь в набитых всякой бумажной фигней ящиках стола и шкафа, я наткнулась на Фигню. От просто фигни, так сказать, фигуры речи, она отличается тем, что Фигня — ее имя. В 1984 году мне ее подарила одна злыдня, жена моего лучшего друга. Дело было в этот же юбилейный вечер 7 января, тогда русского Рождества еще не было, просто я пришла в гости к Другу, а Злыдня безо всякого повода подарила мне французскую телефонную книжку малинового цвета с золотым обрезом и золотым же логотипом в углу — Exe. Подарок, впрочем, был вручен не просто так, а с торжественной речью. Злыдня в очередной раз расчувствовалась: у нее была мания, что муж от нее уйдет, и так она его этим ежедневно доставала, что он в конце концов сбежал. Но вовсе не ко мне — а всякий мой визит к ним начинался с ее всхлипываний, что мы с Другом состоим в преступной связи, — а к ее лучшей подруге, которая была вне всяких подозрений.

Мы просто дружили — это значило для меня гораздо больше, чем все бесчисленные увлечения, которыми я страдала тогда, как частыми простудами, которые как внезапно начинались, так же и проходили. Хотелось, чтоб они длились, принося новые открытия, но — увы — открытия приносили книги, фильмы, друзья, а тут происходило что-то вроде дозы наркотика, временно переформулирующего химический состав организма. На этом изменчивом фоне всегда присутствовал муж, тот или иной, который олицетворял Бытие, что придавало основательность моей женской ипостаси. Скоропостижность надоедания любовников компрометировала эту ипостась в моих глазах, я даже и одевалась всегда в джинсы и свитер, если не считать школьного старушечьего коричневого платья, чтоб свой ж. п., как это именуется в официальных документах, скрыть от посторонних глаз.

Я не гордилась им, хотя вообще ничем не гордилась, несмотря на то, что чувствовала себя в жизни уверенно. Но одна потребность не была удовлетворена никогда: любовь, зловещая формула которой переписалась в мою голову из мировой культуры, воплощения не получала и заменялась набором — восхищение Божественным + тонус сексуальных перемен (что впоследствии сменилось частыми путешествиями) + оседлость Бытия + интеллектуальное питание Дружбы. Злыдня таких сложносочиненных конструкций понять не могла и тупо верила в то, что нас с Другом может связывать лишь заговор против нее и что наши прогулки, где мы взахлеб обменивались впечатлениями об устройстве Мироздания, не могли быть не чем иным, как дорогой в загс.

И вот Злыдня плакала, а потом, допросив обоих с пристрастием, прозревала, что вовсе я не разлучница, а ровно наоборот: только благодаря дружбе со мной ее драгоценный супруг еще ее не покинул, потому что я — вроде отвлекающего маневра: пока он беседует со мной о Мироздании, ему некогда ее бросать. А он был такой сидень, такой книжный червь, что если б она нудила, пилила и рыдала хотя бы не каждый день, он никогда бы не собрался уйти, так бы и спал с ее подругой, с которой иногда ко мне заглядывал, а не любил ни ту ни другую. Но другая была тихой и веселой, а Злыдня на почве своего психоза необратимо глупела. Бывает, люди стареют или толстеют, спиваются, скукоживаются, но чтоб они из нормальных сапиенсов превращались в патологических идиотов — редкость. И именно это сподвигло Друга уйти. Но в тот день до этого было еще далеко: Злыдня, которую я помню черноглазой милашкой, ибо судьба познакомила нас в детстве, вручила мне телефонную книжку с такими словами: «Хочу подарить тебе эту Фигню».

Если учесть, какой год стоял на дворе и что никаких золотых обрезов и малиновой кожи советскоподданный в глаза не видывал, и предмет этот французский был эксклюзивом и драгоценностью, то именование его фигней означало лишь, что это имя собственное. К нему прилагался комментарий: «Ты никого не любишь», — сказала Злыдня. Я, конечно, бурно возражала, потому что к тому времени так не думала, хотя это и было правдой, а думала, напротив, что люблю всех, многих, много люблю, и простятся грехи ее многие, ибо она возлюбила много, и автора этих слов я тоже очень любила, и даже всерьез искала какого-нибудь Его воплощения в лице м. п., мне не хватало Его въяве, чтоб в людях, отсчитывающих свою историю от Его рождения, душа искрилась смарагдами, но души были будто резиновые — вязкие, дубеющие, непрозрачные. У западных людей, с которыми я познакомилась позже, души имели как минимум приятный запах: все же их цивилизация есть не что иное, как строение, исполненное по христианским чертежам.

И Злыдня добавила: «Есть такой фильм, „Голубой ангел“, Марлен Дитрих играет как раз такую, как ты: мужчинами швыряется, в грош не ставит, но однажды ее проняло. Он из нее веревки вил, она чуть с ума не сошла. Так и с тобой будет». Мысль о том, чтоб кто-нибудь вил из меня веревки, да еще угрожая моему разуму — им я, пожалуй, все-таки гордилась, — меня рассмешила. Но предложение заполнить телефонную книжку именами моих многочисленных «жертв», как выразилась Злыдня, «на все буквы алфавита», казалось не менее смехотворным: в такую невиданной красоты книжку (живя в зоне тотального уродства, я страшно дорожила крупицами материальной красоты) можно было вписать лишь имена достойных людей, как в Книгу Судеб, серию ЖЗЛ.

О достоинствах людей я думала всю обратную дорогу. Ехать поздно вечером в холодном троллейбусе по темной Москве хоть и являлось очередным проявлением тотального уродства, но было безопасно. Да и не было таких мерзких, в прямом смысле слова, морозов, как в этом долбанутом году, когда История, видавшая виды, конечно, но все же державшаяся со времен Потопа в рамках приличий, тут просто подвинулась рассудком со своими, не к месту и не ко времени, наводнениями, пожарами и обледенениями. Где это видано — летом снежные заносы на юге Испании, а в Москве африканская жара без единого дождичка, так что дым проник даже в самые укромные органы местного населения! Население — это как озеленение, его надо поливать. А на юге так перелило, что утопило нас, людей, как кроликов. Жаль, что для Истории, в моменты ее психологических срывов, не предусмотрен дурдом с принудительным лечением. Еще ведь и устриц в Аркашоне отравила, два миллиона тонн устриц, вылавливавшихся ежегодно. Тьфу!

Так вот, с красавицей Фигней в сумочке, задумалась я о списке знакомых, чьи имена и телефоны следовало выгравировать на страницах, помеченных латинским алфавитом. И поняла, что людей таких среди моих знакомых нет. Вернее, люди есть, но с чистым сердцем сказать, что одни достойнее, чем другие, не получалось. Я начала с тогдашнего последнего увлечения, это был единственный тайный роман в моей жизни, в силу именно этой его специфики длившийся долго. Впрочем, одному человеку тайну я разболтала, Представителю Бытия. Просто потому, что у меня не было от него тайн, но именно это мое признание его потрясло, оказалось, что предыдущие он считал художественным вымыслом, а тут ему открылась страшная правда. Понятно, что когда открывается страшная тайна, Бытие рушится. В данном случае разрушился не только мой домашний уклад в связи с отбытием очередного его Представителя, но и государство рухнуло, началась перестройка. Та самая наркотическая доза по перетряске химического состава. Мне страшно нравилось перетрясаться, «страшно» — в смысле и боязно одновременно — и голова у меня раскалывалась, чего прежде не водилось, как будто по ней ежедневно стучали молотом, как по наковальне, но сама тряска, американские горки, выковыривающие тебя из домика и со страшной скоростью несущие на простор безбытийности, — это был кайф, азарт, головокружение, победа над тотальным уродством, потому что христианская красота стала проникать малыми дозами в виде этикеток, пачек, пакетиков и благородных лиц, которых у нас катастрофически не хватало.

Фигня моя стала заполняться с бешеной скоростью, здешние благородные лица попали в нее почти полным списком, и я не замечала ехидной правоты Злыдни: все это были «жертвы». Впрочем, настоящими жертвами они стали становиться очень скоро, молодые и талантливые, они вдруг один за одним начали умирать: самоубийство, автокатастрофа, лейкемия, овердоза, авиакатастрофа — просто какие-то вести с фронтов.

Я не замечала не только вульгарной правоты Злыдни (что она могла понимать в Тряске?), но и другого факта, который, не окажись я в перманентном трясении, не ускользнул бы от моего внимания. И тогда, может, все пошло бы по-другому. Но он ускользнул. Если б голова не кружилась, я могла бы задуматься ею, каким образом Фигня, в которую вписывались все новые и новые имена, не переполнялась? И те, кто кружились в хороводе Тряски, непринужденно вписывались в мою жизнь и бесследно выписывались из нее. Память не работала с архивами, умещая в себя массу мегабайт настоящего и еще больше пространства на диске оставляла для будущего. Оно казалось либо ужасным, либо прекрасным, пан или пропал.

Тряска помогла Другу избавиться от Злыдни, а потом и от веселой подруги, чтоб отправиться в дальнее плавание. Когда Бытия нет, плавание — самое естественное занятие. Доплыв до какого-то далекого острова, он так на нем и осел, потому что очень уж тяготился переменами. Я не заметила, как его имя исчезло из Фигни. А Злыдня, от горя впавшая в совершенное слабоумие, обвинила во всем опять же не подругу и не Тряску, а меня. Дура. Я же разве тогда могла предположить, что ад может настигнуть любого, меня в том числе? Предыдущий опыт говорил мне, что ад — это другие. Мой Тайный, вписанный в Фигню первым, в силу солидности своего нутра не выдерживал обрушившихся ритмов и стал видеться мне все более смазанным, как на картинах экспрессионистов, а затем и вовсе превратился в абстрактную живопись. Впрочем, для окружающих тайнопись наших отношений, вероятно, была явной, ну не станет же уважаемый человек просто так каждый день распивать чаи в клубном кафе с юной особой, путаясь при посторонних между «вы» и «ты», и значит, дошло это и до его жены. По условиям игры узнавание женой этого беспрецедентного в ее семейной жизни явления означало бы кровопролитие. Судя по тому, что кровь полилась по холмам бывшей империи ручьями, она узнала.

Имя Тайного пока оставалось в Фигне, но побледнело на фоне тех, кто прописывался в ней теперь законно, на родной латинице. С этим контингентом, хлынувшим в наши пенаты, никаких «жертв» быть не могло. Такое у меня выработалось за долгие годы на советской цепи предубеждение: с латиноязычными если что — век воли не видать, в том смысле, что придется иметь дело с конторой глубокого бурения. А бурения ни под каким видом не хотелось, хотелось, наоборот — свободного полета в теплые края. Свободного, подчеркиваю, чтоб ни ножка, ни ручка не были окольцованы. Это был такой особый вид гордости, феминистический возможно, но суть заключалась в другом: я, житель задницы, дикарского племени, зоны тотального уродства, не должна к христианам, выполненным в качественном дизайне, источающим парфюм имени великого человека Диора, пристраиваться. Я не пара им, я бедная родственница, хоть и разговариваю языком Толстого и Достоевского (хотя лично я разговаривала языком Набокова и Бродского), но все это было фигней: государство, членом которого я волей или неволей состояла, говорило на волапюке, расцвеченном плохими, или, как это называлось, ассонансными, рифмами Евтушенко.

А гордость состояла в том, что я могла только как равный с равным. Со всеми, исключений не было: я не умела обращаться с детьми и животными, потому что они на мое «как с равным» отвечали: дети — ором, собаки — писаньем по всей квартире, а поганые совки — ненавистью. Христиане признавали во мне свою, ибо это и был один из христианских мотивов — как с равным, но мне еще предстояло снять с себя печать тотального уродства — оно было забавным, конечно, как теперь некоторым кажутся забавными дикие горцы и верблюжатники с их каракулевыми шапками, «клетчатыми кухонными полотенцами на головах» (цитирую Мишеля Уэльбека) и жестокими нравами.

Противоречие, конечно, присутствовало в том, что, обращаясь с другими как с собственным отражением, я помещала сюда гордыню, от которой особо предостерегал основоположник нашей (теперь я уже легко говорю «нашей») цивилизации. В общем, изъяснявшиеся на латинице, сразу попадали у меня в графу «дружба», а в Фигне они уверенно вытеснили кириллицеобразных аборигенов. И я опять не заметила, что аборигены — целая моя жизнь, любовно выстроенная вместе со всеми моими замечательными товарищами, товарищами в прямом, не волапюковском смысле, как город в городе, как башня из слоновой кости (ну пусть не из слоновой, а из какой было — из козлиной, из кости трагоса, козла, по-древнегречески), — сгинули из малиновой книжицы, будто вписаны были туда симпатическими чернилами.

Один из многочисленных встреченных мною соотечественников — таковыми я воспринимала сиявших, как драгоценные камушки, христиан, иначе — жителей Запада, — сказал, что считает нашу страну Трагедистаном. Это было сказано метко. Можно было перевести и как «азиатская страна (стан) козлов (трагосов)», но такой перевод тогда не мог прийти мне в голову, я слишком серьезно воспринимала великую Россию, которой предстоит возродиться, великую себя в ней, великий и могучий язык, великий трагический народ, выделяющий из себя кучку мерзавцев в качестве власти над собой. Народ, который не может любить в качестве высшего управителя и судии не мерзавца, который лишь мерзавцу согласен отдаться в полное его распоряжение. А я разве не такая же? Я держалась не дрогнув, не признавая никакой власти над собой, мужской в том числе, но едва оказавшись в свободном полете, то есть едва расслабившись, я именно этому сладостному чувству и отдалась: я стала рабыней мерзавца, я боготворила его и готова была отречься от Христа. Даже не заметила, как отреклась. И только тогда я всеми фибрами прочувствовала свою национальную принадлежность. Как же я не подумала раньше, что трагизм русского народа в том, что его Бог (поскольку властители — наместники Бога, Его ипостаси для каждого данного народа) — злой. Он дает богатство нечестивым, он бьет палками и сгнаивает в застенках добрых и честных людей, он отупляет их разум spirit’ом, духом спирта, который насылает для того, чтобы никто не увидел, как божок этот алчен, развратен и завистлив. Это ли Христос? Да никогда, это Его злейший враг, можно было бы сказать, что божка этого зовут Коммунизм, если б не было так раньше, если б не вернулась та же самая конфигурация после Тряски. И все это я испытала на себе, будьте уверены.

Но пока шла Тряска, что-то вроде затянувшегося на годы карнавала в Рио-де-Жанейро, о котором так мечтал любимый герой нашего народа в ХХ веке Остап Ибрагимович Бендер. Наполеон, мой новый знакомый, с которым с первым я заговорила на латинообразном наречии, помимо замечания о Трагедистане, делал также много замечаний и в мой адрес. Я была самая красивая, самая умная, и все, что еще бывает самого хорошего на свете, представляла собой как раз я. Не могу сказать, чтобы уши у меня от этого вытянулись и развесились, поскольку цену себе я знала, несмотря на то что свободный рынок еще не проник в нашу страну. Мое общение с Наполеоном хоть и было беспрецедентным, все же напоминало кое-что из привычной жизни. Как и Друг, отселившийся на остров, он открывал мне миры, только не схоластического свойства, в чем все мы были неплохо натренированы, читая тоннами книги и размышляя, мы были нацией философов, от гармониста из деревни Гадюкино до столичного франта. Наполеон открыл мне разноцветные спиралевидные макароны по имени паста — не надо думать, что в предметах земных, нами же придуманных и сотворенных, нет высоких истин. Именно Наполеон помог мне на практике осознать разнообразие мира, где есть не только либо береза, либо пальма, один хороший чай со слоном в противоположность азербайджанскому из опилок, один любимый писатель. Мне предстояло освоить выражение «Бог в деталях» и много еще всяких выражений, из которых задействовано во мне было до тех пор примерно три, одинаково родные грузчику и академику.

День нашего знакомства с Наполеоном на символичной, первой тогда широко отмеченной свадьбе художника поколения (и качества) пепси, нашего, то есть потерянного, поколения, и латинистой девушки был грустным. Ушел из жизни еще один нашего же посева, но разлива отнюдь не пепси. Певец, герой, всеми присутствовавшими любимый, и трудно сказать, какие чувства брали верх: радости по поводу молодых, а в их лице конвергенции, о которой твердил академик Сахаров, а попросту слияния нашей резервации с большой землей, или печали утраты Певца, в которой тоже почему-то слышался символ: теперь будет один «Ласковый май», говорили на той свадьбе, то есть вульгарность, сшибание бабок, а из того нашего чистого и лелеемого умирает, не дожив до тридцати, уже третий его носитель.

Эти два чувства преследовали тогда всех именно парно, и никак не удавалось отделить свет от тьмы. А тут еще — Наполеон, снова в Москве, как шутили, но только теперь как дорогой гость. А что — имя не редкое у них там. Наполеон приходил ко мне домой ежедневно. Мне тогда не казалось это странным: у меня в доме все тусовались, а главное, тусоваться в те времена народ очень любил. Но сам-то Наполеон, будучи относительно немолодым буржуа, приходил ко мне по единственной причине любви с первого взгляда. Из бедных арестантов мы превратились в ультрамодных дикарей, в носителей истины и света, и непонятно почему, когда через три-четыре-пять лет мы поехали на смотрины христианского благолепия, там, на своей территории, они нас принимали за каких-то нечистых животных, забавных, впрочем, но далеко не равных.

Наполеону по причинам, изложенным выше, не удалось сделать из меня наложницу. Была и другая причина, статья из моего морального кодекса, гласившая, что с женатым мужчиной возможна одна дружба. Тайный мой возлюбленный был исключением. А здесь исключением было то, что ежедневные чаепития с Наполеоном носили невинный характер. Тем не менее сильно удивился Наполеон, когда я пригласила его на свою свадьбу. Нет, моя была не с латинским рыцарем, а с нашим простым парнем, и даже не очередным Представителем Бытия, а воплощением все той же Тряски и безбытности. Это была карнавальная свадьба, и костюмы на нас были карнавальные, никакое не подвенечное платье с черным костюмом для обывателей. Поженив меня, Наполеон отвалил в свое прекрасное далеко и слал весточки, как делают все христианские люди: они обязательно шлют весточки, исписывая тысячи открыток и всеми другими способами давая понять, что они есть, что связи не рвутся и что мир, тем самым, стоит прочно на своих китах. Так это и есть, но в данном случае моя трактовка была ошибочна: Наполеон просто продолжал ухаживать. Для меня это был новый Друг, инопланетный друг. Вскоре и я полетела на его планету, объездив разные ее уголки и осев, как бы устав кочевать, в известном всем городе П. Нравился мне этот город, я была счастлива только от того, что ходила по его улицам, названия которых знала с детства, как и имена почти всего, чем этот город славился в мире, и вдруг слова претворились в реальность. Это переживание было сродни Творению: вначале было слово, а потом оно стало вещью, телом, предметом.

В этой обстановке само собой напрашивалось воплощение и другого моего теоретического знания: Любви. Я пошла в гости к художнику Пепси и его супруге, интересно было все же, как проходит эксперимент. Мы не то чтобы особо дружили, но компания была одна. В малиновой книжке я прочла телефон и адрес, а когда вышла из нужной станции метро, на самом севере города П, не поверила своим глазам, будто попала в арабскую глубинку, с лачугами, повсеместной свалкой и арабскими торговцами-одиночками, пытающимися образовать нестройные ряды. Лучшие здания, которые здесь стояли, ничем не отличались от хрущоб, но внутри, как выяснилось, были гораздо хуже. Квартирка, в которую заселились молодожены Пепси, была двухкомнатной, но общая ее площадь не превышала двенадцати метров: три метра спальня — в размер кровати, метров семь — гостиная, в закутке которой стоял холодильник, над ним — электроплитка, рядом — мойка, и в два метра укладывался санузел. Унитаз располагался под раковиной, так что без тренировок изогнуть тело для попадания в нужное место было сложновато, хорошо еще, что хозяева были стройны. Но уже через пару лет им пришлось переехать: Пепси-супруга растолстела до редких в городе П размеров, а еще через пару лет Пепси-супруг вернулся на родину со словами Галича: «И вся жизнь заграничная лажа, даже хуже, извиняюсь, чем наша».

Так что та многообещающая свадьба в феврале 1988 года, от которой он ждал преуспевания в раю со своей принцессой, а она — ярких красок русского художника, который построит на свои картины — которые, конечно же, будут продаваться, русские художники в период Тряски были в моде, — дворец, превратив ее скромную однообразную жизнь в тот самый праздник, который царил в перестроечной Москве. И еще много чего ждали они друг от друга, но реализм сломал и их возвышенные чувства, и семью, и их самих. Но в 1992 году Пепси еще были полны сил в схватке с Драконом, который зачем-то стал на их пути. И я поняла, что город П управляется не только Христом, но и антихристом, пусть он зовется Драконом, потому что в таком облике он однозначно страшен и ничуть не соблазнителен. Я же на тот момент сделала один вывод: квартира моя должна быть в хорошем районе. Относительно Пепси выводов я не делала, но из Фигни сама собой исчезла запись об их существовании. Исчезновений этих я по-прежнему не замечала.

Любовь, уже разогретая любимым городом, новыми знакомыми, которыми заполнилась Фигня, казалось, стояла на пороге, но, увы, переступавшие порог складно утрамбовывались в ячейки своеобразной таблицы Менделеева, которая давно выработалась моим организмом и уже изрядно осточертела: этот — водород, тот — кислород, вот магний, а вот и вспышка от него, запаха серы я, правда, не слышала, а напрасно.

Наполеон приехал работать в город П всего на несколько месяцев позже, чем я там обосновалась, как мне казалось, навеки. Попутный ветер дул мне в спину, горизонты расступались, перспективы зазывали колокольчиками, а всякие трудности, которые надо было преодолевать, были тьфу по сравнению с эйфорией, которую вызывал город П. Прежде, на трезвую голову, я никогда не преодолевала трудностей. Хоть эйфория и делала мои движения ловкими, настойчивыми, эффективными, в какой-то момент я поломалась. Иссякла, удручилась, потеряла ориентацию в пространстве, и именно в тот момент мы встретились с Наполеоном, никогда не терявшим меня из виду, поужинали в Brasserie Zayer и поднялись в мою недавно добытую квартирку на Монпарнасе. «Где муж?» — спросил Наполеон, а Представитель Тряски давно уже спивался на родине, вокруг меня гарцевали новые латинские рыцари. Я сама удивлялась, почему на них не обрушивался водопад Любви, который клокотал близко к поверхности. Возможно, из инстинкта самосохранения: в теоретическом аспекте Любовь была неизбежно связана со смертью (Ромео и Джульетта), со страданиями, раздвоениями, позором (Анна Каренина, Эмма Бовари), а моя любимая lovestory — так просто мороз по коже, Пастернак и Ивинская.

В самиздате в переходном возрасте я прочла «Доктора Живаго», во многом списанного с натуры. Через все долбаные советские преграды, с тюрьмой и моральной казнью общенационального масштаба, «я Пастернака не читал, но скажу», что-то здесь такое для меня сложилось — его стихи и эта женщина, которая не отреклась и не отступилась, несмотря ни на что. И драма эта породила знаемые мною не просто наизусть, а проникшие в состав крови «и в гроб сойду, и в третий день восстану, и как сплавляют по реке плоты, ко мне на суд, как баржи каравана, столетья поплывут из темноты». «Мы ляжем в час и встанем в третьем» — да что уж тут цитировать, когда город П встретил меня дочерью Ольги Ивинской Ириной, и моя жизнь тем самым скрестилась с этой давно будоражившей сердце историей. Мы с Ирой все обедали и обедали в обожаемых мной китайских ресторанах, а скрещение не приносило плодов-мутантов. Наверное, Ивинская восхищала меня как противоположность: я сама была Снежной Королевой (невроз на почве долгих зим), не способной не только на жертвы, но даже на минимальное терпение, каким всякая женщина обладает от природы.

Зайдя в мою квартиру, Наполеон по своей привычке полез целоваться. А я, вместо того чтобы опять же по привычке унять приставучего Друга, самого давнего друга в моей новой жизни, не сопротивлялась. Ну устала я сопротивляться жизни, что ж такого? Не знаю, как описать дальнейшие сцены: сначала на меня снизошло неземное спокойствие, потом вспыхнула страсть такого свойства, что я выжигала землю вокруг себя, город П стал для меня пепелищем, как и Москва, кроме меня на Земле остался только один человек, Наполеон. Этого нельзя было ожидать, в это никто не верил, однако ничто в жизни меня больше не интересовало, ни друзья, ни работа, ни стихи Пастернака, ни Трагедистан, ни Латифундия-Латиноландия под водительством наместника Папы Иоанна Павла Второго. Прежде я не любила пирожные Наполеон и не пила коньяков, «Наполеон» в их числе, но теперь это стало моими деликатесами. Я никогда не интересовалась личностью Бонапарта и вообще этим отрезком истории, но тут пришлось изучить, почувствовав себя по другую сторону баррикад, чем Л.Н.Толстой. А кто писал, что Наполеон — антихрист? Маленький корсиканец хотел сделать доброе дело: если б он завоевал Россию, присоединив ее к Французской империи, то Россия была бы ему сегодня премного благодарна, но тогда своего счастья не понимала.

Мой Наполеон был высок ростом, отчего к историческим завоеваниям не склонен, но в остальном на тезку походил и завоевал меня на своей территории без боя. О чем вскоре сообщил жене, а через несколько месяцев пришел ко мне с чемоданами, и мы зажили вместе. Но идиллической эту жизнь было не назвать: он метался между мной и своим прочно обустроенным Бытием, а главное — работой, категорически не совместимой с моей национальностью. Я была представителем бывшего врага, а ныне — просто чужака, который еще не известно каким местом повернется к Латифундии, в глазах которой я была не я, а Россия, которая выходила из моды вместе с концом Тряски. Кроме того, я не знала даже местной азбуки, например, что такое Fauchon, самый дорогой продовольственный магазин Франции, да я и про лондонский Harrod’s не знала, я вообще была свалившаяся с луны и ударенная пыльным мешком по голове дикарка. Наполеон потребовал, чтобы я сняла с шеи крестик. Он мотивировал это ненавистью к старику Папе Иоанну Павлу Второму: «Это мой личный враг», — говорил Наполеон, и я покорно сняла крестик, который не могла меня заставить снять никакая советская власть. Наполеон говорил, что советские жестокосердны, так и я не испытываю сочувствия к его жене, которая курит уже по три пачки в день, что является формой самоубийства. Я тоже курила по три пачки. Жена звонила ночами, каждые десять минут, жизнь превращалась в ад, и мне бы отойти куда подальше, но Наполеон укорял меня в нетерпении. Меня упрекали в этом и прежде, но прежде желание угодить было мной еще не открыто, теперь же я проявляла терпение святой (неофит всегда усерднее прочих), святых же он ненавидел на втором месте после Папы. Меня он, конечно, любил, но все чаще повторял, что любил меня ту, отплевывавшуюся, как семечками, лицами м. п., любил Снежную Королеву, хозяйку своего заснеженного королевства. Для меня же быть с ним стало не то что приоритетом, а единственным смыслом жизни. Он ждал, кто первый — я или его жена — покончит с собой, типа русской рулетки. Я была к этому близка, всякий раз, когда он исчезал, я проводила время в борьбе с искушением шагнуть из окна, как это сделал Певец, он сделал это как раз из-за любви, поддавшись учению мировой литературы. В тот трагический день мы познакомились с Наполеоном, в тот день произошла экспериментальная свадьба, и эксперимент не удался, в тот день Злыдня заявилась ко мне, чтобы найти у меня под диваном сбежавшего от нее навсегда мужа. Боже, что это был за день!

Знакомые меня не узнавали. Я, долго мучившая всех своим презрением к алкоголю, теперь натурально спивалась, как весь русский народ. От безысходности и надежды, от органической невыносимости существования, когда Наполеон собирал в первый, второй и пятидесятый раз свои чемоданы и уходил навсегда. Потом он возвращался, стоял на коленях, плакал, просил прощения, а ко мне в этот момент возвращалась жизнь. Это должно было мне быть исторически близко: начинать с нуля, «до основанья, а затем», и лирически тоже: «Жизнь вернулась так же беспричинно, как когда-то странно прервалась». Жизнь моя принадлежала отныне не мне и не Христу, которого я признавала своим Начальством. Вместо небесного царства надо мной теперь был потолок, и никто меня не слышал, а я не знала, к кому обратиться, ведь никого, кроме Наполеона, не было больше во всей Вселенной.

Запах серы нисколько не смущал меня, он был просто парфюмом от Paco Rabanne, модельера и звездочета, заколебавшего французов оповещением о конце света в 1999 году. Он утверждал, что на Францию упадет станция «Мир», и они верили, снимаясь с мест и обращаясь в бегство. Вы, наверное, думаете, что город П — это Париж? Иногда это так и было, Париж, Le Marais, boulevard Saint-Germain, place des Ternes, rue Monsieur le Prince, rue des Acacias, rue Brézins, но в другие времена это был город Пиздопропащенск, самая черная из всех черных дыр, из которой следовало бежать, как и советовал Пако Рабанн, только гораздо раньше, чем он советовал. Правда, известно, что притяжению черной дыры никто не мог оказать сопротивление, если на пути становился Дракон, то человеку, у которого над головой висел потолок, а внутри бушевал ад, бессмысленно было дергаться. Когда душа похищена и связи со Спасителем, с личным МЧС, никакой, то дело, считай, проиграно и жизнь выкинута на помойку.

В один из дней, когда я решила обратиться за помощью к человечеству, я открыла Фигню. Страницы были пусты, и лишь на одной горела красная надпись: Наполеон, со всеми его телефонами. Тогда я пошла к пророкам и ясновидцам, а пока шла по городу П, слезы лились из моих глаз ручьями, и очень удивительно мне было видеть, что вокруг ходят люди, у которых хватает сил не рыдать, хотя бы на улице. Все эти прохожие казались мне фигурами героическими, Гераклами, которые обучились сложнейшему искусству нормальной жизни, то есть жизни выносимой, терпимой, о большем я и мечтать не смела. Пророки и ясновидцы в один голос твердили мне: это дьявол, дьявол, вот и карта Таро «дьявол» все время выпадает, не ждите, не надейтесь, бегите. Наполеон возвращался тут же, и я, подобно Злыдне, теряла последние крупицы разума, заряжаясь на очередной круг. Взявший меня на поруки спасатель, присланный отвергнутым мной Начальством ясновидец Дени, увещевал меня всяко, даже взывая к моей давно забытой гордости: не хотела ведь я оказаться под колпаком конторы глубокого бурения, а тут, чего жду от тайного генерала Наполеона, от конторы того же рода, не рехнулась ли я? О, я готова была отказаться от гражданства, профессии, от всего, чего бы меня ни попросили, только не от Наполеона. Я готова была бежать с ним в Заир (памятуя о brasserie de Zayer), жить под мостом, бомжевать, влиться в цыганский табор или чеченский тейп, не было такой жертвы, которой бы я не могла принести.

Дени помог мне принять спасительное решение, билет в Москву уже лежал у меня в кармане, но накануне отлета Наполеон снова возник в виде черной дыры, в которую я проваливалась при ее приближении просто по закону физики. А преодолеть физические законы может только бо́льшая сила. Большей силой в данном случае оказалось решение, не обсуждаемое, как армейский приказ. Я долетела до Москвы. Какой она показалась мне красивой, какой теплой, несмотря на лютый мороз! Я надела крестик, но далеко не сразу вписалась в пространство над головой, с которым можно было взаимодействовать, я и голову-то свою обнаружила лишь постепенно, по мере возвращения разума, утраченного, казалось, навеки. Я забросила Фигню вместе с прочей бумажной продукцией, банковскими счетами, налоговыми декларациями, телефонными квитанциями, письмами, всем, что нажила в городе П, в какой-то ящик и больше его не открывала.

Нормальную жизнь мне пришлось завоевывать по крупицам, она давалась трудно, Наполеон не ослаблял хватки, приезжая, а потом подкидывая поленьев звонками и факсами, чтобы адское пламя во мне не погасло, чтобы я не могла вернуть душу на место. Похитив ее, он уверял меня, что на самом деле души не существует, я уже и вправду не излучала свет, он весь вытянут был черной дырой, но все же годы упорного труда, может, у кого-то это называется постом и молитвой, сделали свое дело. Я окрепла, научилась нормальной жизни и даже большему, чего не умела прежде, но в один день — и это была все та же пора, в которую я стартовала к черной дыре, в которую вернулась к родному Арбату и Новому Арбату, Патриаршим, Бронным, Никитскому бульвару, Пушкинской — мне никогда не надоедает ходить по этим знаемым наизусть местам, но тут — не выйдешь, морозы прижали крепко, и что еще делать, как не разбирать ящики и шкафы. Тут-то я и наткнулась на Фигню. Она уже, конечно, не была предметом диковинным или красивым, так — фигня.

Открыла я эту малиновую книжку, совсем даже не потершуюся, и снова обнаружила там единственное имя, Наполеона. Тут-то и произошел шок, фантомный шок, который побудил меня вспомнить все. Или хотя бы кое-что. Было совершенно непонятно, что делать с шоком, с фигней, жечь ли ее, бросать ли в мусоропровод, залить ли шок алкогольным напитком или заесть феназепамом. Тут, естественно, раздался звонок. Не сразу, конечно, а пока я все это передумала, выпила экспрессо+амаретто, проверила наличие всего, что положено иметь, включая душу, и прямо так и ответила Наполеону, что сегодня у нас Рождество, странного числа отмечаемое, но, по последним научным изысканиям, дата основополагающего рождения вообще произошла на семь лет раньше, чем мы считаем, и не зимой, а 15 сентября, что совпадает с датой моего собственного рождения, что мне дополнительно приятно, и что в этот день заложен был первый камень храма Христа Спасителя, который теперь восстановлен, а основан он был в ознаменование изгнания Наполеона с нашей заметенной пургой земли, а все остальное — фигня, и разве что жизнь Иоанна Павла Второго мне дорога, потому что ее утрата ослабит стратегическую позицию нашего Учредителя, и неизвестный злой божок, правящий нашим народом, станет еще злее, вместе с печально известным Аллахом.

Наполеон потерял дар речи, возможно, потому что прямо во время нашего телефонного разговора ему ввели яд: не справился, спасатели опередили, а московские морозы не проймешь и черной дырой. Санитары отнесли его на остров Святой Елены.

Я поднесла фигню к направленному свету настольной лампы, и вдруг все когда-либо бывшие в ней записи проявились, накладываясь одна на другую, и на место Наполеона попали также какие-то (на «н») неандертальцы, нувориши и даже Николай Чудотворец, потому что он же Санта-Клаус, почти он же Дед Мороз, и его никак не может не быть в обычной записной книжке. В многократном наложении прочесть что-либо было трудно, но со всей очевидностью значились тут и знакомцы Злыдни. Знала, что и зачем дарила! Только тут я обратила внимание на логотип — exe. Именно с этим расширением являются миру вирусы. Фигня — вирус! Так вот почему исчезали из книжки и уходили из моей жизни люди, они заражались вирусом и заболевали, а самые хлипкие умирали. Не в своей, а только в моей реальности. Впрочем, иногда эти реальности совпадали.

Главное, узнать истину, остальное — дело техники. Я обработала Фигню антивирусом, и она стала девственно чистой. Теперь, подумала я, надо подарить Фигню какому-нибудь двоечнику. Не исключено, что Злыдня дарила мне этот, в ядовитого цвета обложке, алфавит и с недобрыми намерениями, но по нему я доучилась. Узнав о том, что ад — фигня, но фигня заразная. Что невыученные уроки заставят выучить насильно, на собственной шкуре. И что это — нормально. Что вписывая имя в книжку, даже записную, вписываешь его в книгу судеб. И о разрушительной силе художественной литературы, конечно.

2011

Феличита

Городская сказка

— Не родись красивой, а родись счастливой, — сказала молодая мать, значившаяся в роддоме старородящей, свертку, в котором человеческого было — одни синие глаза, смотрящие в новый для них мир, но не видящие его. Сама мать, Ирина Борисовна, очень даже красивая, о счастье была наслышана от подруг, восклицавших: «Я так счастлива!» Неважно, что вскоре те же подруги всхлипывали: «Я повешусь», — их маршрут пролегал между пунктами, населенными счастьем и несчастьем, а Ирочке (так кокетливо она называла себя вне работы — с самой ординатуры втиснутая в строгий корсет имени-отчества) колебательный контур ее жизни подсказывал другие слова: получилось — не получилось. И она мечтала о загадочном для нее счастье хотя бы для дочки.

— Фелиция — вычурно, ненатурально как-то, — отец девочки хотел назвать ее «нормальным» именем. Даша, например, Настя, Фёкла хотя бы — в минувшем 1984 году это были модные имена.

— Нет, пусть носит имя «Счастливая». Я же тебе показывала книгу «Имя и судьба», — Ирочка серьезно готовилась к рождению дочери. — Тем более родилась в новогоднюю ночь, это ведь неспроста.

— Дед Мороз принес, — отец старался изображать радость, но так устал от крика новорожденной, что готов был на все, лишь бы в доме стало тихо. — Фелиция так Фелиция. Феля, стало быть.

Пронзительный, надрывный вопль, переходящий в хрип, вечерами, ночами, не прекратился ни через неделю, ни через три месяца. Отец девочки с римским именем терпел как римский воин, но у него решалась судьба — он писал докторскую. Он вообще был устроен так, что у него все время решалась судьба. Помехи он воспринимал стоически, но до тех пор, пока они не посягали на судьбоносное. Женитьба в тридцать восемь лет тоже была судьбой, а ребенок — может, и не судьбой вовсе. Это она хотела, красавица жена, но теперь уже не красавица, а хлопочущая крыльями наседка. Она врач, у нее же еще свои медицинские заморочки.

В школе Фелицию, конечно, дразнили Филей: «Филя, голос».

— Она же кошка, а не собака, — возражали другие злые дети, потому что дети все злые, — кис-кис, иди сюда. — И Феля ни с кем не дружила, только с мамой. У папы судьба решилась окончательно, когда Феле было четыре года — он уехал в Америку. А мама Фели была не только красивой, но и хваткой, живучей, настоящей русской женщиной: когда врачи стали получать совсем копейки (раньше еще и десятки в карман совали, и гуся замороженного в придачу), в больнице расплодились тараканы, нянечки взбунтовались и больше не выносили мусор из палат, лекарства кончились и спасение умирающих стало делом рук самих умирающих, мама Фели организовала, в соответствии с велением времени, бизнес. Кому операция, кому укол, кому таблетка, кому УЗИ или тем более томография — плати. Мама работала в престижной государственной больнице, теоретически бесплатной, но практически нищей. Так что Феле повезло — и голодные, и сытые, но требовавшие рыночного мышления годы она жила в достатке благодаря своей неутомимой маме. Феля, впрочем, задумывалась не о достатке, а о красоте, она никак не могла понять, может ли она претендовать на звание хорошенькой. Мама гладила по голове, приговаривая: «Ты моя красавица, тебя Голливуд с руками оторвет».

— А Ленка сегодня сказала: «Не беда, что страшненькая, подмазалась бы, приоделась, и вперед».

— Естественно, ты гораздо красивее, она завидует.

— А мальчишки за ней бегают, не за мной.

— Так она ж себя ведет как проститутка, вот и бегают, а у тебя — достоинство, ум, умных женщин вообще не любят, — мать тяжело вздохнула.

— И что, меня никогда не полюбят? Я буду умным и никому не нужным синим чулком, — разговор происходил вскоре после Фелиного четырнадцатилетия, которое она встретила, как обычно, в кругу маминых коллег, очень ее ценивших (она давала им заработок), а всеобщие Новый год и елка были лишь антуражем персонального Фелиного праздника. Шампанским чокались за то, чтоб наступивший год был лучше кошмарного предыдущего и чтоб для Фели он стал счастливым, как ей и предначертано ее именем.

— Феля, давай начистоту. Сейчас ты не очень красива — на отца похожа, но это же переходный возраст, все через это проходят.

— Какой переходный, мама! Вон Настя уже родит в этом году, да и в одиннадцать лет теперь рожают, ты же видела по телевизору, а я — переходный?

— Это патология, чему ты завидуешь? Лучше скажи: кроме тебя в классе есть отличницы?

— Нет, — Феля ответила неуверенно, оценки были в их среде не главным, и точно она не помнила.

— А знаешь почему?

— Ну… я самая умная, хотя они самой умной считают Дашу.

— Хочешь, скажу, почему ты отличница? Потому что за оценки надо платить. Учителя же с голоду умрут иначе, понимаешь? А я могу платить и плачу. Это, Феля, называется капитализм. В наше время главное — иметь деньги, чем больше, тем лучше, и я научилась их зарабатывать — думаешь, это было так просто? И тебе, чтоб стать счастливой, нужно прежде всего научиться зарабатывать. Остальное приложится.

— Любовь приложится? — Феля вспыхнула. — Вот уж что ни за какие деньги не купишь.

— Купишь. За деньги все купишь. Станешь богатой — вокруг тебя будет сонм поклонников, выберешь по душе, а будешь бедной — никто не подойдет, будь ты хоть Джулией Робертс. Ты, кстати, того же типа. Меня вот всегда считали красивой — и что толку? Влюблялись, лежали штабелями, как говорили в мое время, и…

— И что? — Феля мечтала о штабелях больше всего на свете.

— И ничего не получалось. Женщине нужно внимание, нежность, забота, понимаешь? Не две недели, а все время.

— А что через две недели? — Феля заинтересовалась.

— А то, что тебя присваивают, начинают требовать. Но саму тебя замечать перестают. Говорят, есть и другие мужчины, не знаю, может, тебе повезет. Не может, а обязательно повезет, ты — Фелиция!

— Я бы даже хотела, чтоб от меня чего-нибудь требовали, — вздохнула Феля.

На выпускном балу у нее было самое красивое платье, как у невесты. «Очень дорогое, — сказала мама. — Но оно тебе еще пригодится». И ее пригласил на танец одноклассник, будто впервые ее увидевший, и они целовались.

На следующий день Феля взяла оставшуюся неиспользованной школьную тетрадку и написала печатными буквами: «Книга счастья». Подумала и продолжила: «Запись первая. Я целовалась. 23 июня 2003 г.».

Она поступила на экономику, само собой — за ней будущее. С сокурсницами подружилась, никто ее не дразнил, а мальчики — мальчики величественно проплывали мимо, как круизные корабли. Они были глупее и ленивее девчонок, а вели себя страшно высокомерно. Обсуждали модных экономистов, котировки, фьючерсы, а Феле экономика в голову не лезла — ни в какой ее части. Зато она запойно читала художественную литературу и могла «задавить интеллектом», как советовала ей образовавшаяся подружка. Из литературы Феля выносила суждения о времени. Прочла «Бесов» — понятно же, что после такой книги революция неизбежна. Крысиная, из подполья вылезшая революция, с «пятерками» заговорщиков, системными предательствами, а главное — с такими вот людьми, которые жили в XIX веке: злыми и дремучими, как в пьесах Островского, Грибоедова или в «Господах Головлевых», забитыми, наглыми, жадными, как у Гоголя, гламурными подражателями Европе, как в «Войне и мире», как метросексуал Онегин, скучающими и завистливыми, как у Чехова, ведь никто из них не стремился ни к справедливости, ни к правде, ни к любви, ни к счастью. Некоторые искали смысл жизни, но тоже ведь не нашли. Самые веселые — Чичиков и Остап Бендер, жулики. Еще Феля зачитывалась Шекспиром: там вот да — хоть все друг друга поубивали и с ума посходили, но во имя того, что и Феле казалось самым важным. Она готова была умереть, как Джульетта, — если б встретила такого Ромео, она бы, как Гамлет, пошла на все ради того, чтоб восстановить справедливость. Но в реальной жизни были лекции, экзамены, капиталы, производство, рычаги, регуляторы, биржи, и никто из ее соучеников не готов был умереть ни за любовь, ни за справедливость. Да даже не умереть, а просто — полюбить другого или другое больше, чем самого себя. «Отдать сердце» — такое выражение встречалось ей в старых книгах, сейчас «отдать сердце» значило — завещать его после смерти для пересадки.

Этими своими мыслями Феля решила поделиться с Мишей, он ей нравился. Симпатичный, серьезный, не списывал рефераты из Интернета, не платил за курсовые, учился сам. На курс старше — потому познакомились недавно, в очереди в буфет, и теперь часто болтали за обедом.

— Чего такой задумчивый?

— Задумался над тем, как переукрасть недоукраденное.

— Чё, деньги кончились?

— Нет, это я работаю над среднеазиатской экономической моделью. А ты решила стать блондинкой, как я вижу?

— Ну да, чтоб внешность соответствовала. А я тебе больше нравилась брюнеткой?

Феля осознала, что в последнее время занимается своей внешностью гораздо больше, чем учебой. К косметологу стала ходить, маникюр делать («Когтистая ты стала», — шутил Миша), попросила маму купить тренажер, села на яблочно-морковную диету и стала себя чувствовать наипервейшей красоткой.

Они быстро сблизились, и вот Феля (прямо сердце замирало, когда он ее стал называть Феличита́) уже шла с ним под ручку в кафе и там открыла душу — решив, что настал момент «задавить интеллектом». Миша слушал ее, кивал, а потом сказал: «Это у тебя с недотраха». Феля покраснела. Она до сих пор — в чем, конечно, никому не признавалась — оставалась девственницей. А смотря правде в глаза — старой девой. Ей двадцать лет. У всех сверстниц было уже по десять романов, у некоторых мужья и дети, а у кого и бывшие мужья, а она, Феля, даже не знает, с чего начать. Некоторые животные, конечно, тянули к ней лапы, но она была твердо настроена на великую любовь. Миша оказался первым претендентом, в книге счастья появилась запись № 2: Миша. И еще десять раз: Миша. И стихотворение впридачу. Феля стала писать стихи. Из всего, что она читала в русской литературе, — только поэзия отвечала ее высоким идеалам. Особенно Цветаева.

— Ты вообще что собираешься делать после диплома? В аспирантуру или замуж?

— Куда возьмут. — Феля была благодарна за перемену темы. — А ты?

— Я, понятное дело, мечтаю стать чиновником и брать взятки, как можно больше.

— Я серьезно.

— И я серьезно. А что тут еще делать? Слушай, а приходи ко мне в гости, — предложил Миша. — Я тебя потом домой отвезу.

У Миши была своя машина, он был, по всему, из богатой семьи.

— А ты один живешь или с родителями?

— С родителями. Приведу тебя на торжественный ужин. Продемонстрирую свою девушку.

Тут Феля покраснела еще гуще. «Свою девушку?» Она уже была его девушкой? Невестой, можно сказать, раз к родителям на ужин?

— А кто у тебя родители?

— Папа в Минфине работает. У мамы свой бизнес.

— Ах вот оно что! Как Лужков с Батуриной? — ляпнула Феля и осеклась. Вот всегда так, обязательно какую-нибудь гадость скажет, причем всем, всегда, а тут так не хотелось портить отношения! Но гримасу отчаяния на ее лице Миша истрактовал неверно.

— Что, ненавидишь кровавый режим?

— Да мне плевать на режим, — Феля почувствовала себя полной дурой, настоящей блондинкой. — Просто пошутила.

— Мои предки еще и не так шутят, Россия занимает первое место в мире по удельному весу остроумия на душу населения, не знала? Так что, придешь?

— Приду. — Феля все еще смущалась.

Миша подвинул стул и сел с ней рядом.

— Можно я тебя обниму?

Она промолчала, он обнял, Феля вспомнила свое выпускное платье невесты, первый поцелуй, и сейчас снова будет первый поцелуй, первый настоящий, но… поцелуя не последовало, хотя Феля уже коснулась щекой его лица.

— Ну да, публичное место, — одернула она себя. И ей сразу захотелось выбежать на темную улицу и там целоваться-целоваться-целоваться до потери сознания.

Они вышли, он снова обнял ее, поцеловал в щечку, открыл дверцу машины.

— Куда прикажете доставить, сударыня?

Феля переехала недавно, мама купила новую квартиру, они жили в панельной двушке в Новых Черемушках, а теперь была трешка в солидном доме, с консьержкой, на Университетском.

— Да мне тут рядом, два шага. — Она стояла, ждала, что он станет уговаривать сесть в машину и — целоваться-целоваться…

— Ну смотри. Только телефон скажи, я позвоню, как с предками договорюсь.

Она продиктовала. Он набрал. Номер отразился. Он помахал рукой и уехал.

Феля шла домой и плакала. Отчего-то ей так стало обидно… Его девушка, радоваться должна, уговаривала она себя, но это не помогало.

Она рассказала маме. Мама засияла, обняла и тут же принялась компостировать мозги, как обычно:

— Я уж думала, ты так и останешься нелюдимым зверьком. Феля, ты ж на всех бросаешься, ты дикая! Хоть этого парня не отталкивай, давай веди его в дом, прямо в ближайшую субботу. К нам теперь гостей звать не стыдно, а я уж расстараюсь с ужином.

Финал стал для Фели таким ударом, что она даже хотела бросить учебу. Миша-то ее, оказывается, просто хотел использовать. Чтоб родители думали, что у него есть девушка. Потому что мысль о том, что их сын нетрадиционной ориентации, была для них непереносима. Если б он был вором и убийцей — они бросились бы на его защиту, но едва заподозрив «неладное», отец устроил ему такой разнос («Смотри у меня, выгоню и забуду, как тебя звать»), что он срочно выдумал себе девушку — Фелю, и был уверен, что ее эта роль устроит. Она ж такая, слегка не от мира сего, синие глаза смотрят куда-то внутрь, но и она не захотела его понять.

Феля все же доучилась. Оправившись от удара, вернувшись в состояние брюнетки и отринув морковно-яблочную диету, она взяла себя в руки и решила, что надо действовать, как и все теперь действуют. Рассылают резюме, дают объявления, ходят на смотрины, вот она и занялась product placement, человек — товар, не бывает счастливых случайностей, перст судьбы — это фантазии литературы, которую она напрочь забросила, сосредоточившись на товар-деньги-товар, деньги-товар-деньги, а еще вместо бассейна стала ходить в церковь и нестрого, но соблюдать посты.

— Вот чего уж я от тебя не ожидала! — воскликнула Ирина Борисовна. — Ты разве веришь в Бога?

— Сейчас все ходят в церковь, мама.

— Вовсе не все, что ты рассказываешь сказки!

— Не все, но все должны определиться: если я не православная, то кто? Атеистка? Есть у нас такие, и мусульмане есть, но мне это больше подходит. Меня же все считают не от мира сего, — Феля говорила зло. — Я же несчастненькая, никому не нужная, а в церкви мне хорошо. Я устала, я очень устала, мама! — Феля разрыдалась, как с ней это теперь частенько бывало, и побежала в свою комнату, хлопнув дверью, чтоб остаться наедине с горем.

Феля разделила свою жизнь на два потока: она ждала ответов от работодателей на разосланные резюме (она предложила себя всюду — в банки, консалтинговые компании, аудиторские фирмы, на радио, на телевидение, просто во все места, о которых знала), а сама читала объявления знакомств. Как под копирку писали: «Отдам сердце в хорошие руки». «Отдать сердце» — вспомнила она свои романтические грезы, навеянные классической литературой.

— Может, таки раздать себя на органы? И спрос ломовой, не то что отдать себя целиком, — язвительность стала для Фели лекарством, помогавшим выздоравливать. Ей больше не было себя жалко. — Ладно, посмотрим, что новенького:

Обеспеченный познакомится, Щукинская

Ищу женщину для взаимного массажа, Речной вокзал

Ищу девушку для нескольких встреч, СВАО

Приглашаю одинокую жить у меня, не ходить на работу,

м. Выхино + полчаса

Познакомлюсь с Богатой Девушкой, Моск. обл.

Срочно! Два скромных друга ищут двух скромных подружек.

Москва

Ищу тигрицу, Центр

Девушку! Южное Бутово

Встречи днем со стройной брюнеткой, Центр

— А-а-а, стройная брюнетка — это я! И центр — неплохо. Любовь по районам — это правильно, не тащиться ж через весь город.

Феля читала объявления с цинической издевкой, вымещая на них всю накопившуюся горечь, но где-то в глубине души надеялась на чудо. Батюшка ей все время толковал: «Верь в чудо». А, вот оно, чудо: «Служба поиска идеального партнера — с проверкой на совместимость».

Она так ни разу и не позвонила по объявлению. Зато пришло приглашение на собеседование с популярной радиостанции, она и не знала, что это мама постаралась, упросила одного важного пациента пристроить дочку. Феля пришла, ее отвели в студию и предложили попробовать себя в качестве соведущей программы о коррупции. Если пройдет тест, возьмут на месяц испытательного срока.

— Сейчас сюда придет ведущий программы и условный гость, наш сотрудник, в эфир будут звонить условные слушатели, а вы должны будете им отвечать. Все понятно? — спросила строгая девушка.

Каково же было удивление Фели, когда в студию вошел Миша. Он и сам остолбенел.

— Феля! Как я рад. — Она опустила глаза. — Прости меня, пожалуйста. Ну пожалуйста. Хочешь, я встану на колени? — И он опустился перед ней на колени. В это время в студию вошел условный гость, собственно, тот, кто должен был решить ее участь, один из руководителей станции, и тоже удивился.

— Мы старые друзья, вместе учились, — сказал Миша, поднимаясь. — И я перед ней очень виноват.

— Хватит тут это… му-му, — сказал условный гость, — садимся.

Он объяснил про микрофон, про стерильную тишину, Фелин голос понравился, и тут он посмотрел на Фелю сурово.

— Забыл предупредить, если мы вас возьмем, придется взять псевдоним. Невозможно выходить в эфир с именем Фелиция. Прямо Милиция какая-то. Нужно нормальное имя. Простое, человеческое. Маша, Даша, Глаша… Нет, Глашу не надо. У нас работают, например, Ксения, Майя, Марина, желательно не повторяться.

— Мне самой не нравится мое имя, — Феля ничуть не обиделась. — А что если я буду Юлей? Всю жизнь мечтала быть Джульеттой, а это даже не Юлия, а Юлечка. — И она тут же подумала про маму Ирочку: — ой, лучше ничего не переводить на русский.

Пробу Фелиция не прошла.

— Скажу вам прямо: вы, Юля, то есть Феля, неконтактны. Вам неинтересен собеседник, вы не вовлекаетесь в разговор, что вот вы ответили слушателю, спросившему, как быть со взятками гаишникам? «А у меня нет машины». У журналиста есть машина, понимаете, у него есть все, о чем его спросят, он знает обо всем, даже о том, о чем никогда не слышал. Понимаете, Юля? Журналист — это характер, а вы, по-моему, не журналист.

Они с Мишей спустились в кофейню, и Феля совсем не была расстроена. Даже наоборот, воодушевлена.

— Миш, сегодня я совершила открытие. Я — Юля, а не Феля. У меня просто было неправильное имя, но я не думала, что его можно поменять. Джулия. Похожа я на Джулию Робертс?

— И правда что-то есть. Только она большая, а ты маленькая — Джульетта. И рот у тебя не такой огромный…

— Но я такая же красотка, о’кей, — перебила Феля. — И знаешь, начальник твой прав: сами по себе люди мне неинтересны. Только если они меня любят. А меня никто не любит. Даже мама — и та разлюбила. Говорит, что я нарочно, назло не хочу ничего понимать в жизни, она от меня ждала другого, я и сама ждала… А сейчас вдруг стало легко.

— Ты страшно похорошела.

— Спасибо, мне редко говорят что-нибудь хорошее. А ты? Никогда бы не подумала, что ты будешь вести передачу о коррупции. Памятуя о родителях.

— Ха! Так с родителями я полностью разругался. А для передачи у меня материал всегда есть, с молоком матери впитал, можно сказать. Мне нравится на радио. Знаешь, запомнилось, как один из звонивших в эфир, наш ровесник, сказал: «Обидно уже даже не за державу, за наше поколение». Прав ведь — мы, кому за двадцать, непонятно кто, где и зачем. Я тут материал собирал по поколениям, с шестидесятников начиная, и подумал, что смыслом шестидесятых был гений, семидесятых — интеллект, или, как я вычитал слово, «знаточество», восьмидесятые — это ураган, в девяностые он разворотил все структуры, они распались на атомы, вот мы и есть атомы нулевых. Можно сказать, Вавилон, а можно сказать — до мышей… Но если мы мыши, то кусачие.

— Ты на мышь не похож. Знаешь, на кого? — Феля слушала вполуха, перебирая фильмы с Красоткой, и вертелась у нее на языке фамилия, которую она не могла вспомнить, чтоб сказать, кого ей напоминал Миша. — На артиста, который Александра Македонского играл. Фильм, правда, плохой, но артист хороший: Колин… Колин…

— Кстати, — вдруг хлопнул себя по лбу Миша, — ты же без работы!

— Разве это кстати? — Феля засмеялась.

— Ну да, Коля. Ты же дружишь с цифрами. И с английским. А в одной американской фирме, международной, в Москве отделение, есть хорошая вакансия, у меня там друг работает, Коля. Давай тебя порекомендую?

— Давай. — Феля вспомнила, как ездила летом к отцу в Бостон, у него дом с прислугой, проворная американская жена, а он совершенный ботаник. Мать не раз ей говорила: «К сожалению, ты пошла в отца». Но она с отцом практически и не пообщалась, он пробормотал, что у него решается судьба, и все время торчал в лаборатории. Прорыв в генетике готовил. Феле генетика казалась то ли обманом, то ли неприятным разоблачением, с тех пор как она прочла, что геномы мыши и человека почти идентичны. Это как если сказать, что слова «гадость» и «радость» почти одинаковы — различаются всего на одну букву. Зато Феля, которую отец препоручил молодому аспиранту, потеряла там статус старой девы, чему была рада — сразу помолодела.

Миша достал мобильник, стал договариваться: «Коль, тут Фелиция придет…»

— Юля, Джулия, скажи Джулия!

— Ну ладно, Фелиция-Джулия.

Фелю-Юлю взяли. С большим окладом — американским. Там все вели себя важно, одевались с шиком, ну и она — ходила на работу в строгом костюмчике, купила туфли на десятисантиметровом каблуке, вернулась к тренажеру, маникюру, морковно-яблочной, а волосы покрасила в жгуче-черный — в сочетании с серо-синими глазами это создавало имидж роковой женщины. Да только какая она роковая! Мышка, изображающая пантеру. Набрала Мише и сказала ему это.

— Продолжай изображать, это главное. Никто ж под юбку, в смысле в подкорку, не лезет. Так держать, Феличита! Спасибо, что не блондинка.

Феля, с новым именем Юля, завела роман с новым коллегой, они и в кино ходили, и в отпуск съездили, он вел себя, правда, слегка странно, ну так Феле и сравнивать было не с чем. Например, сказал: «Ты красивая, если лицо газеткой прикрыть». Это у него юмор такой. А когда она ему прочла наизусть стихотворение Цветаевой «Кладбищенской земляники вкуснее и слаще нет», он нахмурился и сказал: «Ты что, больная?» Он ничего не знал о Цветаевой и вообще читал только профильные статьи.

— Юля, литература — это же детство! — поучал он ее. — Нужно делать карьеру, а у тебя все время глупости в голове.

Но это был ее первый и, соответственно, единственный роман, этим он был дорог, и Феля готова была простить, что Он вел себя так, будто ее не любит. Понятно же, что любит, иначе зачем? Они познакомились осенью 2008-го, как раз когда грянул кризис, а для Фели, наоборот, кризис миновал, но через год, в начале сентября, когда они вернулись из турецкого «все включено» и она предложила ему устроить свадьбу в новогоднюю ночь, потому что это всеобщий и ее собственный день рождения, он сказал: «Нет, все-таки ты ненормальная. Если я женюсь, то на дочке миллионера. Брак с тобой мне ничего не прибавит».

Она рыдала на мамином плече каждый вечер, а когда мама дежурила в больнице, звала Мишу и говорила, что повесится. Однажды достала «Книгу счастья», в которой исписала за последний год почти все странички в клетку, и сожгла ее во дворе. Прохожие на нее косились, а она жалела, что у нее нет машины и, соответственно, бензина, чтоб пламя было до неба.

— Феличита, — гладил ее по волосам Миша, — все-таки ты блондинка. Ну почему из миллиарда, ну пусть миллиона, хорошо, из тысячи дееспособных молодых людей ты выбрала абсолютного придурка?

— А ты когда-нибудь читал объявления о знакомствах?

— Да вроде нет.

— А я читала. И знаешь что? Из тысячи — придурков 999. Оставшийся один — это ты, но ты…

— Я, конечно, польщен, но не все так мрачно, пересчитай цифры, Феличита!

Очухавшись, Фелиция поставила себе задачу: найти до 31 декабря, до ее двадцатипятилетнего юбилея, какого-нибудь непридурка, потому что ее день рождения, проведенный не с мамой и ее коллегами, а с Мишей, его другом, несостоявшимся женихом и парой безумных влюбленных, к сегодняшнему дню уже разводящихся, был только один, прошлогодний, и она не собиралась сдавать позиции.

Он (так и оставшийся в ее памяти словом «Он») как-то сказал:

— У тебя мать врачиха? Жаль.

Она не поняла.

— Врачи нам, к счастью, нескоро потребуются.

Ну ладно. Ему бы психиатр не помешал.

Наступил ноябрь. Несмотря на прогнозы лютой зимы — теплый, даже не пришлось доставать шубу из чехла. На работе, где она была на хорошем счету, каждый день приходилось видеть Его. У него она была на таком плохом счету, что он даже не здоровался, как бы просто не видел. И вдруг, в конце ноября, когда объявляли лауреатов Нобелевских премий, Феля узнала, что ее получил отец, вместе со своими соавторами. Она позвонила поздравить, отец кричал в трубку: «Мы победили!» — но Феля не имела к победе ни малейшего отношения. Разве что чувствовала в себе смесь безумного ботаника и практичной мамы. Только в измельченном виде. А мать вовсе не обрадовалась известию.

— Нам-то с тобой чему радоваться? Нам что, перепадет от этой премии? Там миллион, поди.

На следующий день, когда Феля пришла в офис, Он преградил ей дорогу, будто увидел впервые после долгого перерыва.

— Юля, поздравляю, твой отец…

— Да, я теперь дочь миллионера, — отрезала она и прошла мимо.

Он слал ей эсэмэски, караулил у выхода после конца работы, но Феля ни разу ему не ответила, даже кивком.

Юбилей приближался, мама заболела — Феля проголосовала такси, чтоб быстрее привезти ей аспирин, как раз выпал первый снег, и таксист, примерно ее сверстник, сказал: «Мело, мело, по всей земле, во все пределы, свеча горела на столе…»

— Вы знаете стихи?

— Я их и сам пишу, — отозвался водитель, — а извозом деньги зарабатываю.

— Зимы ждала, ждала природа, снег выпал только в декабре, — подхватила Феля.

— У Пушкина — в январе, — улыбнулся водитель-поэт.

— Так то́ у Пушкина, — парировала Феля, — у нас чтоб до 20 декабря снег не шел — не бывало такого. И снежинки-то меленькие, а в детстве снег хлопьями летел, и на окнах узоры от инея…

— Зима ведь не сдастся: тверда!/Смириться бы, что ли… Пора же!/Иль лира часов и тогда/Над нами качалась не та же?

— Это ваше?

— Нет, Иннокентий Анненский. Теперь стихи по-другому пишут.

— Современных я не знаю, — призналась Феля. — Больше всех Цветаеву люблю.

— Пожалуйте вам Цветаеву: «О, подожди», они просили нежно,/С мольбою рук./«Смотри, темно на улицах и снежно…/Останься, друг…»

— Надо же, впервые встречаю человека, который знает стихи, еще и наизусть.

— А как вас зовут?

Феля помедлила с ответом. На работе ее знали как Юлю, но вообще-то она была Фелицией, как же сказать незнакомому человеку? И неожиданно для себя произнесла:

— Джульетта.

— Тогда я Ромео, — ответил он. — Вообще-то просто Алексей.

— А я просто Фелиция.

На Новый год и ее день рождения он подарил ей цветущий розовый куст. Они кружили по Москве, потом пили шампанское у нее дома.

Мама представилась неожиданно для Алексея: «Ирочка». Он пожал протянутую руку: «Алексей Петрович». В первую встречу она все время на него косилась:

— Разве сейчас бывают поэты?

— Буря мглою небо кроет,/Вихри снежные крутя;/То, как зверь, она завоет,/То заплачет, как дитя,/То по кровле обветшалой/Вдруг соломой зашумит,/То, как путник запоздалый,/К нам в окошко застучит.

Вот и я, путник запоздалый, наконец добрался, — сказал он. — А поэтов сейчас — если брать только хороших — около тысячи. Но вам ведь и одного хватит, правда?

В Валентинов день, 14 февраля, Феличита и Алексей, который не называл, а пел ее имя: Felicitá e tenersi per mano andare lontano la felicitá — поженились, а в следующую новогоднюю ночь у них родилась дочь, назвали Юлией — чтоб ее любили.

Февраль 2011

Метаморфоз

Повесть

1. Аконит

Мы познакомились на вступительных экзаменах, сразу выделили друг друга в толпе абитуриентов, а найдя свои фамилии в списках, пошли отмечать в кафе-мороженое «Космос» на Тверской. Я заказала «Марс», Таня — «Солнышко», отличались они всего лишь вареньем, которым был облит шарик: мой — клюквенным, ее — абрикосовым, но это теперь глаз дотошен, как сканер, а тогда был настроен на картину «в целом».

Таня — высокая, поджарая, ширококостная, по сегодняшним меркам — типичная модель, если над ней поработать, а тогда — «никакая», не посылающая сигналов внешнему миру. Застенчивая, милая, видно, что из хорошей семьи.

— Кто у тебя родители? (Теперь так не спрашивают, а тогда — первым делом. Графа́ «происхождение».)

— Папа адвокат.

Мой уточняющий вопрос «кто?» — не казался странным: адвокаты были либо знаменитостями — те, кто защищал диссидентов, при том что судьба подсудимых решалась заранее в КГБ, так что это было искусством для искусства, — либо никем, клерками, совслужащими, безымянными сотрудниками юрконсультаций. Чем громче процесс, тем популярнее защитник. Звездой была Софья Васильевна Каллистратова. Все знали ее именно так, по имени-отчеству. А советскую власть называли для конспирации Софьей Власьевной — некоторые путали. Танин папа входил в софьевасильную когорту, только его подопечные были не на слуху. И потому — казавшийся благополучным, вальяжным, хоть и строгим — он не любил, когда его спрашивали: «А кого вы защищали?» В 70-е это звучало как вопрос артисту: «А кого вы играли?» Если артиста не знают в лицо, ему лучше в дворники.

Чего желал дочери Танин папа, осталось неизвестным, он на сложные темы не говорил, но можно предположить, что именно от него исходила Танина idée fixe выйти замуж за иностранца. Она для этого сюда и поступила: учить языки, встретить иностранца и уехать с ним навсегда. У самой Тани Софья Власьевна не вызывала никаких чувств: ее не интересовали ни диссиденты, ни история КПСС с революционным террором, перегибами, политическими проститутками, головокружениями от успехов, уклонистами, ревизионистами, врагами народа, предателями родины, шаг вправо, шаг влево… Она не читала газет, не смотрела телевизор, не стояла в очередях, была равнодушна к одежде и к идеям о том, «как нам обустроить Россию», не пользовалась косметикой, не увлекалась театром и вообще ничем, что находилось на территории СССР. Он в целом казался ей не той землей, которую стоит украшать человеческими жизнями.

— И удобрять, — добавила Таня, добывая из кошелька железный рубль для расплаты за абрикосовое солнце.

— Удобрять? — Передо мной возникла картинка дачного участка, который дедушка постоянно удобрял компостом (попросту дачной помойкой, но хорошо выдержанной) и ценными коровьими лепешками, которые он подбирал в округе, прогуливаясь с ведром, — мне они казались гигантскими монетами. У меня были старые, петровские еще, черные монеты, которые мне подарил дядя, они походили на эти лепешки в миниатюре. Монеты дядя потом забрал, когда выяснилось, что это ценность. А подарил, считая старым хламом — ребенку-то не все равно, с чем играться?

— Мы все умрем, — весело сказала Таня, — и станем удобрением для земли.

Ах, вот что! Я часто, с раннего детства, думала о смерти — как о потайной, волнующей части жизни, но никогда в таком ключе. Да, Таня много читала, это было. Я читала еще больше, но извлекала из книг что-то другое, это стало ясно, когда мы синхронно читали один и тот же список «обязательной литературы». Эмма Бовари была для меня удручающим примером жизни, прожитой впустую, а для нее — героиней, восставшей против диктата общественной морали. Мы с Таней вообще были противоположностями: у нее в голове будто всегда висела табличка с предостережением: «Осторожно, яд!», а у меня — с вопросом «Что бы я сделала, если бы завтрашний день был последним?». Именно это я и делала каждый день. Притом я была книжным червем, а она любила вечеринки, компании, даже и лекции какие-нибудь, о структурализме или летающих тарелках — главное, чтоб до или после было живое общение. Это меня неизменно поражало: вела она себя всегда замкнуто, предпочитая ходить со мной — я легко вступала в контакт, но именно она подбивала меня на эти блуждания по Москве, поскольку у нее была цель. И каждая вечеринка, на которой в очередной раз не был встречен Иностранец, копила в ней отчаяние: «Ну вот, опять ничего». Я над ней посмеивалась.

— Тань, если приспичило, вон наш Шейк — открыт всем ветрам, иди за него замуж.

— Издеваешься? Он же из Сенегала! Это еще хуже, чем здесь. Нет-нет, Африка не обсуждается.

Шейх, или Шейк, как мы все его звали в честь модного тогда танца, был нашим сокурсником и, как и Таня, мечтал жениться на иностранке — советской девушке. Поначалу советские девушки души в нем не чаяли, он был смешливый, заводной, симпатичный, всем прилюдно раздавал определения: «ты — самая красивая» (таковой ему казалась наша двоечница), «ты — самая умная» (про девушку серьезную и основательную, каковой та остается и по сей день), «ты — самая необычная» (это про меня), а про Таню — ни слова. Она смотрела на него своим всегда очень прямым взглядом как сквозь стену, и он это чувствовал. Я стала избегать Шейка после университетских танцулек, на которые меня затащила все та же Таня. Он «приставал», я ушла, он побежал вслед, преградил дорогу и стал выговаривать: «А, так ты расистка!» — «Нет, но у меня есть жених», — что было чистой правдой. В общем, мне надоело оправдываться, как, вероятно, и прочим моим соученицам.

— Ты вчера ушла, а я таки познакомилась, — шептала на следующий день Таня, таща меня на сачкодром (место, где можно было курить сидя, в отличие от лестниц — из-за этого удобства студенты забывались и сачковали лекции). — И по-русски хорошо говорит, и такой весь из себя, но… — и она вдруг сделала кислую физиономию.

— Опять ей что-то не так!

— Знаешь, кем он оказался? (В голове пронеслось: подлецом, идиотом.) Венгром!

— Ну, так ты же это и искала — иностранец.

— Ты что, правда не понимаешь?

Правильно я не оказалась «самой умной» в классификации Шейка: не понимала.

— Венгрия — соцстрана.

— И что?

— Это почти как у нас. Ну немножко лучше, но в принципе то же. Я хочу жить в свободной стране.

Мое непонимание Таниной жизненной цели было тем более удивительным, что я Софью Власьевну люто ненавидела, а она как бы не замечала, но я никуда уезжать не собиралась, мечтая о падении царства генсеков, а Таню даже эта утопическая перспектива не увлекала. Я, впрочем, могла уехать запросто: жених, а вскоре муж, был, как тогда говорили, «не роскошью, а средством передвижения», то есть евреем. И предлагал мне переселиться, что потом и сделал, но я упорно хотела «украшать» собой эту землю. И удобрять тоже. Точнее, меня занимал вопрос что, а не где, а Таню наоборот. Ей казалось несущественным, чем заниматься, кем быть (тогда часто спрашивали: «Кем ты хочешь быть?»), главное — произрастать на благодатной почве. Мой дед выращивал под Москвой клубнику, яблоки, груши, сливы, черноплодную рябину, смородину, вишню, а дыням или гранатам никакие удобрения созреть бы не помогли. Вот и Таня ощущала себя фруктом, которому в здешнем климате не стать самим собой.

— А помнишь такие цветы: когда я была маленькая, они росли всюду, или не всюду, но я их часто видела, а теперь они исчезли — ярко-синие?

— Помню из Овидия: дельфиниум, цветок из крови Аякса, который самоубился от обиды, когда не ему достались доспехи Ахилла, обещанные лучшему воину. Может, оттуда и пошла «голубая кровь»?

— Овидий у меня уже выветрился — это ж первый курс, а как назывались те цветы — не знаю, про себя я звала их «башмачки»: они такими двумя синими пузырьками, как туфелька. Вспомнила из-за этой проклятой «Cinderell’ы» (разговор был после очередного урока итальянского, которому нас обучали по спецметодике — слушать в лингафонном кабинете «Золушку» и с голоса заучивать наизусть). А когда я смотрела на те цветы, думала, что они вроде Золушкиных башмачков, если придумать, как их надеть…

— Кстати, здорово: превратить волшебную сказку в принудиловку! А синие башмачки — нет, не обращала внимания, но смутно помню, что у деда было предубеждение против синих цветов и он их не сажал.

Когда мы были на третьем курсе, факультет облетела новость: наша сокурсница с английского отделения выходит замуж за англичанина. У нас была такая практика: на последнем, пятом, курсе преподавал носитель языка, их меняли каждый год, чтоб не пускали корней. И наша сокурсница, дотоле нам неизвестная (студентов много), каким-то образом с ним познакомилась, что было непросто, поскольку носителям языка предписывалось сразу после занятия исчезать во избежание «ненужных контактов». А тут как раз состоялся ненужный контакт, и они решили пожениться. На нее теперь специально ходили смотреть — это была платиновая блондинка неземной красоты, и ей предстоял выбор: либо учиться дальше, расставшись с английским профессором, которого так или иначе отослали бы на родину, либо — немедленное исключение, чтоб не навлекать на университет такой позор, как брак студентки с иностранцем. Причем с капиталистическим. Девушка колебалась. Ее пугали тем, что и брак не оформят или из страны не выпустят, и выгонят с волчьим билетом — никуда больше не поступит.

Все только это и обсуждали. Моя лучшая и единственная подруга Таня, понятно, всецело поддерживала студентку, говорила, что черт с ним, с университетом; в Англии небось тоже есть университет, а не выпустят — поднимется такая международная кампания, что будут вынуждены. По папиным делам знала, что если человек безымянный, в «антисоветской агитации и пропаганде» не засветившийся, — проще выпустить, чем торговаться за него с очередным президентом. Студенческое «общественное мнение» было другим: подстилка, польстилась на иностранца, пожилого, можно сказать, человека (ему было, наверное, лет сорок), и так ей и надо, вышибут из лучшего в мире учебного заведения — пойдет улицы мести. Государство затратило на нее столько денег, а она…

Так думала и самая красивая, и не самые красивые, посещавшие кабинет инспектора курса, который пользовал их там, а они не смели противиться (некоторых потом рвало, учитывая страхолюдность ловеласа), поскольку все знали, что он из КГБ. Мы с Таней, избежавшие феодальной дани, как свободные девушки, пошли вместо собрания, на котором должны были заклеймить сокурсницу позором, в кафе «Шоколадница» на «Октябрьской». Даже жаль, что блинчики с изюмом и орехами, политые горячим шоколадом, и сбитые сливки с шоколадной крошкой, казавшиеся самым вкусным, что бывает на свете, теперь расколдованы, разжалованы из волшебных, которые мы могли себе позволить только раз в месяц, в день получения стипендии, в ординарные. Еще надо было очередь отстоять, чтоб сесть.

Обсуждая предательницу Родины, мы с Таней сформулировали общее кредо: «частная жизнь». Общественное мнение, институт травли левых уклонистов и правых ревизионистов — последнее, что может нас интересовать.

— Знаешь, — сказала Таня, — не хочется провести жизнь на фронте. Просто у нас такая почва, удобряй не удобряй, что на ней хорошо растут только цветы зла (о, как я гордилась купленным по случаю за пять рублей томиком «Цветов зла» — прижизненным, в кожаном переплете! И как не могла поверить, что француз — первый из встреченных мной через несколько лет после окончания учебы — не знал, кто такой Бодлер). Я бы все отдала за то, чтоб не быть русской, мы — унтерменш, — прошептала Таня мне в ухо.

— Ну ты даешь! — я оторопела. — Что за хайльгитлер на тебя нашел?

— Да просто: приезжает сюда иностранец и может выбрать любую, никто не откажет. Выбирает самую красивую, естественно. В общем, до меня очередь никогда не дойдет. Останусь старой девой.

— Вот ведь кто про что…

За все пять лет в альма-матер Таня так и не встретила своего Иностранца. Но у нее появился ухажер, о котором она упоминала все чаще:

— Приклеился идиот, караулит с цветами у подъезда, не отвяжешься, люблю-люблю, я ему — пшел отсюда, брысь! А он все стоит, представляешь?

— Где ты его откопала?

— На вечеринке в МГИМО. Последний курс, как мы. Проводил раз до дому, так теперь повадился, урод. А тут совсем: поднялся за мной, папа открывает, видит его и — «заходите, пожалуйста». Я уж папе глаза страшные делала — будто не видит: «Проходите, не стесняйтесь, дочь у меня дикарка — ты бы представила своего приятеля». И мама вышла, тоже расшаркивается. Ну у нее вообще бзик, что я никогда замуж не выйду — обрадовалась, что хоть кто-то появился. Я же еще и дикарка.

Таня фырчала и шипела, как змея, все чаще рассказывая об этом Банном Листе, которого мы так и прозвали меж себя, но только мы сдали последние экзамены и получили дипломы, как Таня сообщила, что выходит замуж. За него, за Банного Листа.

— Ка-а-к? — заорала я. — Ты же его не любишь, презираешь, ты что, с ума сошла!

Мы снова, как в начале нашего знакомства, отправились в кафе «Космос», взяли по самому дорогому, фирменному мороженому «Космос» — скрытому под шоколадным соусом, с двумя печеньями-ушами, похожему на сам этот таинственный космос, который наверняка нас слышит.

— Это временно. Потерплю, — стоически сказала Таня. — Есть ради чего. Листа скоро отправляют работать в Испанию, ему нужна жена, иначе не выпустят. Мы поженимся, уедем, а там я найду себе нормального испанца, и дело с концом. — Таня сияла от радужной перспективы.

— Фиктивный брак?

— Фиктивный, наверное, не получится, ему жить негде, он из провинции, папа покупает нам квартиру. Родители в нем вообще души не чаят — говорят: такой воспитанный, обходительный, покладистый, он теперь с ними в основном и общается. А я начинаю учить испанский. Лучше б во Францию, конечно, и учить ничего не пришлось бы, но это детали, главное — пересечь границу.

Лето у меня прошло в разъездах, мыслях о разводе и поисках работы. Осенью я позвонила Тане. Удивительное это было время, когда телефон трезвонил беспрерывно, по нему говорили часами, в доме было броуновское движение гостей, при этом еще успевали что-то делать, не меньше, чем потом, когда жизнь претерпела евроремонт. У Тани был совершенно убитый голос. И она стала рассказывать:

— Я бью его головой о батарею. Ничего не могу с собой сделать. Не выношу, всякое терпение кончилось. В Испанию он, видишь ли, уже не едет, только через три года, а пока привез из своего Мухосранска мамочку, и мы живем втроем в однокомнатной квартире. Вот так.

Я никогда не слышала, чтоб кто-то — не потерявший человеческий облик алкаш, не уголовник какой, а из знакомых — бил человека головой о батарею. Тем более тихая, скромная Таня. Это был шок.

— Так выгони их обоих, иди жить к родителям — это ж не жизнь!

— Не могу. Я беременна. — Таня сообщила это как печальное известие. Почему же, думала я, не дается то, чего больше всего хочешь? Ну почему Тане не подвернулся Иностранец, почему ее жертва этому идолу — брак по расчету — убила и сам расчет? Расчет — это же надежда, а у нее и надежду отняли. Я отмечала это уже не раз: как вопрос жизни и смерти, так непременно ничего не получается.

— Тань, давай по порядку. Ты хотела выйти замуж за иностранца ради чего — ради свободы. В результате: ради свободы ты в неволе.

— Ага, в тюрьме. Лучше было оказаться в тюрьме у Софьи Власьевны, чтоб Софья Васильна защищала. — Она усмехнулась: — Юмор висельника.

— Может, сделать аборт?

— Поздно. Я слишком поздно узнала.

— Давай увидимся, что ли. Я вот развожусь…

— Везет тебе! (А это у меня в очередной раз загорелась табличка «…если осталось бы жить один день» — вот и решила не откладывать.)

Мы не увиделись. Таня чувствовала себя заключенной, и папа-защитник защитить не мог. Он сам толкал ее к «перспективному» браку. Сошли на нет и наши телефонные разговоры, но года через три Таня объявилась. За это время у меня уже пронеслась целая жизнь, а Таня продолжила будто с того же места: «Лист уже там, мне осталась только свекровь, но недолго ей из меня кровь пить. Звоню попрощаться, уезжаю навсегда, с дочкой», — говорила она о сбывшейся мечте все тем же траурным тоном, который взяла себе с момента замужества — будто надела паранджу, и та приросла.

— Не слышу радости в голосе, — и я почувствовала, что говорю это почти что чужому уже человеку.

— Откуда ж быть радости, если из огня да в полымя? Не хочу его видеть, вот и тяну с отъездом, но срок вышел. Дипслужба, свои правила.

Встречаться Таня по-прежнему не хотела. Она ничем, кроме дома, не занималась, а у нас это считалось стыдным. Равно для женщин и для мужчин — без всякого феминизма так вышло. И как раз девушки, предназначавшие себя на экспорт, мечтали чаще всего о свободе ничего-не-деланья. Быть женой, не зарабатывать, не искать места в социуме, растить детей или не растить — как скажет господин, который по определению богат и непьющ. Даже не так: здесь надо было занять «экологическую нишу» муравья в муравейнике, а там — стать белым человеком. Ничего расистского в виду не имелось, но выражение было ходовым.

Танин отъезд неумолимо приближался. Наконец дата была назначена, билет и диппаспорт выданы. Таня паковала чемоданы, напоследок решила пройтись по Москве. Попрощаться с родным городом. Дошла до гостиницы «Националь» и зашла в тамошнее кафе. Это раньше ей туда было нельзя — она ж не валютная проститутка, — но жену советского дипломата наверняка не выгонят. Заказала кофе и берлинское печенье — это было единственное место в Москве, где изредка, прямо у входа в кафе, на улице, продавали белые картонные коробки с этим неслыханным деликатесом. За соседним столом сидела компания французов, понадобилось что-то перевести, она подала реплику с места. «Вы говорите по-французски? Какая удача! Идите к нам за столик!» Это были какие-то бизнесмены-инженеры и их адвокат. Родная речь. Носители языка. До сих пор она видела только одного, нашего, на дипломном курсе, избегавшего ненужных контактов. В адвокате она узнала именно того Иностранца, которого так долго искала. Они гуляли по летней ночной Москве, советской Москве, в которой ночи были черны как космос, и только рубиновые звезды светились над Кремлем. Невидимая эта Москва все равно казалась прекрасной. Они гуляли и завтра, и послезавтра, свекровь таращила глаза на внезапно изменившуюся невестку, а та с блаженной улыбкой отвечала: «Я так счастлива, что скоро улечу!» Через несколько дней он позвал ее уехать с ним в Париж. И улетел. Пора было лететь и ей. Тут-то Москва снова стала обшарпанным, затерянным на краю земли островом невезения.

Будущее в нас спит, Танина idée fixe — что́ как не предчувствие падения железного занавеса, доносящийся запах другой жизни? Мы — чужие, мы были чужими дряхлеющему Совку, нуворишскому капитализму, и на Западе, куда устремилась очередная волна эмиграции, мы тоже чужие. На каждую адаптацию или на противление ей уходили годы, силы, и единственно чем мы могли жить — это чувством, поскольку ценности — все на свете ценности — были не нашими, а кем-то назначавшимися таковыми и отменявшимися. Как те старинные монеты — у них не было абсолютной цены, все зависело от того, хлам история в данный момент или фетиш.

Танин путь к возлюбленному был так долог и многотруден, что когда наконец, получив французскую визу (все-таки Лист был добрым человеком), она рухнула вместе с дочерью к его ногам, ей требовалась длительная передышка. Реми жил в самом дорогом районе Парижа, на острове Сен-Луи. Он был потомственным адвокатом, и семья владела целым домом. На первом этаже жили родители, на втором — сестра Реми, на третьем — его бывшая жена с тремя детьми, а на четвертом, в мансарде, — он сам. Он был рад ей, но весьма смущен внезапным десантом: чемоданы, ребенок — все они собиралась поселиться у него. А у него, честно говоря, от своих-то трех детей раскалывалась голова, и жена хоть и была бывшей, вернее — полубывшей, предполагалось, что он кукует один на своей мансарде, ну приходят-уходят там всякие (за то и выгнала), но не то чтоб он мог взять и объявить на весь дом: «Внимание, у меня тут семья № 2». Нет, этого не поняли бы ни родители, ни сестра, ни ее муж, ни их сын, ни жена, ни трое его собственных малолетних отпрысков. Он не был разведен — всего лишь séparé — отделен, это, конечно, тоже статус, но не окончательный. А если учесть, что вся семья — потомственные юристы и католики, посещающие мессы на латыни и голосующие, как все такие прихожане, за ультраправых, за Ле Пена, включая отделенную жену-немку, исповедующую религию трех К — Kirche, Kuche, Kinder, — то Тане там было делать абсолютно нечего. Но Реми любил иностранок! Эта весьма распространившаяся болезнь французских мужчин — не любить француженок (алчных, претенциозных, требовательных) — заразила и Реми, с кем он только не гулял! Неизменно отдавая дань народам восточнее Франции — русский народ в его представлении был самым патриархальным. А тут на́ тебе: сбежала от мужа, с ребенком, есть ли, вообще говоря, разрешение от отца на вывоз дочери? Поначалу он решил прощупать почву: какие у Тани планы — надолго ль она в Париж, предполагает пожить пока в гостинице или он может помочь ей снять квартиру в Париже? Знает ли она, что аренда квартиры не может превышать 25 % ее ежемесячного дохода? Он готов выступить поручителем и все такое. А она почему-то заплакала. И ребенок следом. И очень нежелательно, чтоб сейчас прибежали его дети и застали эту сцену. Он сгреб Таню и девочку в охапку и быстро-быстро стал проталкивать их по лестнице вниз — лифта в этом старинном доме не было. Вести их в ближние кафе не стоило — все ж в округе друг друга знают в лицо.

Дело было между обедом и ужином, как раз для того, чтоб prendre un pot (чего-нибудь выпить) и заодно успокоить нервы. Но, завидев кафе с нарисованными на нем шариками и рожками, девочка стала вопить: «Хочу мороженое!», а это было фирменное кафе Glaces Bertillon — мороженое, которое французы считают лучшим в мире, и производилось оно как раз на острове Сен-Луи. Вот уж остров везения, так это он. Вопли на русском языке были еще непривычны жителям острова — это теперь русская речь слышится всюду, а уж в дорогих местах с ней и вовсе конкурирует только арабская, — и прохожие начали оборачиваться, по-французски деликатно, вполоборота, не пялясь, а переводя взгляд исподлобья с девочки на Реми, и кивали, улыбались, от чего девочка пришла в отличное расположение духа, впрыгнула в кафе «Бертийон», и Реми ничего не оставалось делать, как последовать за ней, кивая и улыбаясь знакомым и незнакомым соседям. Всем троим принесли меню, и Таня, взяв себя в руки, всматривалась в слова, по отдельности знакомые, но не сраставшиеся в целое. Она поискала «Марс», «Солнышко», «Космос» — ничего подобного там не было, хотя жизнь снова, вернее все еще, была впереди, как в «Космосе» на Тверской.

— Ты не говорила, что у тебя есть ребенок, — осторожно начал Реми.

— Я просто не успела, — прервала его Таня. — А чтоб оказаться здесь, мне нужно было пройти через такое… Ты не любишь детей?

«Видишь ли, Юра», — отвечали в таких случаях советские люди, знавшие свои книги и фильмы наизусть, а Реми, сконцентрировавшись на вопросе, ответил: «Ты очень красивая!» И сжал ее руку. «Жаль, малышка не понимает по-французски, мы б поговорили, да?» — И потрепал девочку за ухо. В процессе разговора Таня задала сакраментальный вопрос: «Кого ты защищаешь?», который его удивил, он не совсем понял, что она имеет в виду, ответил: «Гражданские дела. Разводы, наследство, споры хозяйствующих субъектов — всякая дребедень».

Реми был ужасно обаятельный. Я с ним дружила десятилетием позже. Но он был абсолютный распиздяй, и только тени предков-адвокатов поддерживали его на плаву. Черноглазенький такой, статный, бонвиван, романтичный похуист. И жена его немка — вылитая Мерлин Монро — относилась к нему снисходительно, но соблюдая приличия: он не отказывал ей ни в каких прихотях, а прихотями ее были бесконечные покупки, дорогие бренды, за что француженки удостаиваются эпитетов «алчная и корыстная», но она же не француженка! У меня сложилось впечатление, что ее привязанность к нему этим и ограничивалась, а он — он ее обожал.

Реми не сразу понял, что у Тани нет денег (валюты, как она выражалась), счета в банке, финансово отрегулированного супружеского статуса — потому что в СССР ничего этого не существует; что Таня также не может продать свою московскую квартиру и купить жилье в Париже… «Это какой-то рабовладельческий строй! — воскликнул Реми. — И полный бардак. Как это ты не вернешься к мужу?» Таня уже поняла, что Реми на ней не женится. Он и не обещал, но ей казалось… «Во Франции ты не можешь жить в situation irreguliere, — продолжил Реми. — У тебя есть план действий?» — спросил он Таню и не понял ответа: «Как кривая вывезет». Во французском такого выражения нет, une courbe, «кривая линия» — синусоида? парабола? Он был не силен в математике, но не стал переспрашивать, поскольку внезапно нашел решение. Как благородный человек, он не мог бросить Таню на улице, но не знал, куда ее деть. На яхту! Реми повернулся на сто восемьдесят градусов: «Возвращаемся!» — «Что случилось?» — Таня испугалась. Они мирно гуляли по бульвару Сен-Жермен, она смотрела вокруг, понимая, что добровольно отсюда не уедет ни за что, с завистью смотрела на сидевших на летних кофейных террасах — они здесь родились и не замечают, что живут в раю… Быстрым шагом добрались до острова, Реми посадил их в свою машину, тронулся, вспомнил про чемоданы, посмотрел на часы — до ужина оставалось не так много времени, поэтому не стал ничего говорить, поднялся на четвертый этаж, схватил чемоданы, засунул в багажник, и они помчались к реке Марне.

Серж был дома, то есть на яхте (а где ему еще быть?), он их представил друг другу. Серж был маленький, коренастенький, бородатый, с пышной гривой, с Реми рядом они смотрелись как Дон Жуан и Лепорелло. Серж — то ли припозднившийся лет на пятнадцать хиппи, то ли предвестник дауншифтинга — радикально изменил свою жизнь. Продал квартиру, купил вместо нее яхту и теперь живет на воде. Все у него в жизни запуталось — ушла жена, работали вместе в рекламном агентстве, и он отрубил разом все, чтоб не мучиться. Они с Реми были яхт-соседями и друзьями, только у Реми был дом городской, дом загородный и еще вот яхта, на которой он появлялся не часто: по выходным в хорошую погоду, а 14 июля они катались на двух яхтах по Сене большой компанией — смотрели фейерверки с воды. Это совсем другое, чем с берега: кажется, что разноцветные звезды летят прямо с неба тебе в лицо.

Реми поселил Таню с девочкой у Сержа. Тому это должно быть за счастье: Серж маялся одиночеством, любил детей — своих не заимел, — был верным другом и компанейским человеком. Таня сперва напряглась — почему-то не на своей яхте Реми ее селит, а на яхте какого-то мужика, но они все вместе поехали ужинать, Серж веселил народ, он был записным остряком, и его благодушие Таню совершенно успокоило. Тем более что дочка просто-таки влюбилась в веселого дядю. Дочка не понимала ни слова, а Таня будто второй раз родилась: в этом мире она не понимала ничего, но готова была учиться и слушать «старших». С Сержем они поладили. Таня с утра до ночи занималась оформлением документов, удивляясь, что во Франции бюрократия почище советской, но здесь все это было даже в радость. Родителям позвонила в ноябре из телефона-автомата, отец сказал: «Большие перемены. Умер Брежнев. Теперь у нас Андропов». Таня это уже знала из французских газет и, пропустив мимо ушей, выспрашивала: «Сами-то вы как?»

— Опять дело, — сказал папа. — Крупное.

— Какое дело?

— Ну, каких давно не было, — конспирировался адвокат. — Боюсь, что… ну сама понимаешь.

— Что? Не понимаю, — кричала Таня в трубку. — Ты про себя расскажи, про вас с мамой. Что мне этот ваш сраный Брежнев с Андроповым!

Папа положил трубку. Таня решила, что разъединилось, набрала снова, но никто не отвечал. В следующий раз она позвонила только через год.

— Мама, это я! Ты меня слышишь? — Мама помолчала, а потом скорбно сказала: «Умер Андропов. Теперь у нас Черненко». Теперь Таня положила трубку. Выждала еще год и, услышав «Умер Черненко. Теперь у нас Горбачев», смеялась и не могла остановиться.

Но это она зря. Горби, горбимания повернули ее судьбу. К Сержу приехал его бывший коллега и приятель, предложив Тане рекламный контракт: СССР внезапно стал модным, ее он хотел использовать как русскую модель для рекламы мехов. Над ней потрудились так, что Серж и Реми не сразу ее узнали. Через год она открыла на rue de Saint-Andre-des Arts кафе Perestroika. Столики резервировали за неделю вперед, отбоя не было. Единственной неприятностью этого времени было то, что однажды зеленые обрызгали ее краской, хоть мехов на ней и не было, — за то, что рекламирует убийство невинных зверьков. Таня купила замок в Бургундии, в Semur-en-Auxois, маленьком средневековом городке, на берегу канала. Замок был в удручающем состоянии, но замок! То, о чем она не могла и мечтать, что было картинками из детских сказок. Теперь же предстояли большие работы, бригада уже трудилась вовсю, но Танин контракт закончился так же внезапно, как возник. Перестройка кончилась, мода пошла на спад. И совсем скоро, когда Таня говорила, что русская, на нее смотрели с состраданием: «Бедняжка, какая у вас там нищета!» В конце девяностых будто в один день образ России снова изменился: «Русская мафия», — слышала она произносимое сквозь зубы. Бедняжек не рекламируют, и мафию тоже. У Тани больше не было никакой работы. Рабочие, которые как муравьи облепляли замок внутри и снаружи, расползлись; правда, моделью теперь стала дочь — француженка, говорившая по-русски неохотно и с сильным акцентом, — но она куда-то упорхнула, носилась по всему миру, и Таня давно ее не видела и не слышала. Однажды позвонила, сказала, что выходит замуж за русского homme d’affaire — очень богатого, очень умного, oligarque здесь называется; позвала на свадьбу — в замок на Рублевке. Какие могут быть замки на Рублевке! Таня не поехала, она никогда больше не вернулась в Россию. Свой замок ей пришлось продать, вместо него она купила дом, совсем в другом месте, новая жизнь — новое место, в Бретани, неподалеку от мрачного леса Броселианды, где могила волшебника Мерлина, фонтан феи Вивьян, замок Ланселота. Тане захотелось в глушь, спрятаться, и врачи рекомендовали ей этот климат: прохладный, морской. Дом был из бурого камня, добротный, но тоже требовал существенного ремонта. На сей раз им занялся рукастый Серж, с которым они поженились, поскольку уже давно он стал ее альтер эго, homme de sa vie, как говорят во Франции. Перед домом посадили гортензии, еще Таня непременно хотела беседку — купол из прутьев и вьюнки, которыми бы он полностью оброс. Купол быстро зарос плотной зеленью, хотелось добавить цвета. В лесу Броселианды нашли ярко-синие цветочки: «Это же башмачки!» — Таня не видела их с детства, обрадовалась. Накопали, Серж стал прилаживать их к беседке, она смотрела. Вспомнила песню своей юности:

Цвет небесный, синий цвет

Полюбил я с малых лет.

В детстве он мне означал

Синеву иных начал.

— Теперь будет здорово, тут ты меня похоронишь, — сказала Сержу, возившемуся с посадками.

— А мне все равно, — он поднял на нее голову, — где похоронишь, там и ладно. Лучше всего развеять прах над океаном. Альбатросы кричат, ветер, волны — отличный антураж!

— Нет, — улыбнулась Таня, — наш дом, наш сад, хочу остаться тут навсегда. — Она подошла к Сержу, поцеловала: «Вместе с тобой». Взяла оторвавшиеся цветки, пошла на кухню готовить к ланчу тосты с козьим сыром и салат с морепродуктами — их тут много водилось, свежие, прямо из океана, и отчего-то ей стало грустно. Все думала о свадьбе дочери, на которой ее не будет. Это же неправильно! Хотя у самой и вовсе никакой свадьбы не было, и родители даже в глаза не видели ее мужа — настоящего, не вымышленного в том, необъяснимом уже, бреду Банного Листа. Но у Тани роилось в голове что-то еще, связанное с Россией. Что она, как никто желавшая от нее оторваться (русские эмигранты, которых она мельком встречала, только и жили что тамошними перипетиями, будто тело их было в одном месте, а душа в другом), — против воли синхронизировала свою жизнь с российской историей, а дочь и вовсе… Да что уж там: и климат бретонский похож, и блинчики те же. Она бросала в листья латука креветки, осьминожков, отрывала от белых раковин Saint-Jacques, подумала: не украсить ли салат? В Москве всегда украшали салаты. Яйцами, морковкой. А тут ужинали в ресторане, где все блюда были украшены цветами. Взяла синие башмачки, сполоснула водой, попробовала один на вкус — ее передернуло от горечи. И затошнило. Окликнула Сержа, он не отзывался, ей становилось хуже, вдруг услышала с улицы крик, выбежала, согнувшись от резкой боли в животе, увидела лежащего на земле Сержа, подбежавшего к нему незнакомца: «Это же аконит, смертельно ядовитый цветок, разве можно!» Услышала, как незнакомец вопит в телефон, но голос его звучал далеко как эхо: «Aconit! Casque de Jupiter! Sabot du pape!» — то, что по-русски зовут «борец», и она почувствовала, что все кончилось.

2. Марианна

Марьяна — Таня назвала дочь с прицелом, правильным прицелом — Marianne, или, как сама она произносила, на аристократический манер, Marie-Anne — собиралась играть свадьбу через две недели. А тут — эсэмэс от матери: «Произошел несчастный случай». «Что-то с отцом?» — удивилась Марьяна и через минуту получила еще одну эсэмэс, с отцовского номера, с тем же текстом. Мало ли, подумала, какие в их глуши, где ничего никогда не происходит, случаи. Сварила себе в машине эспрессо, решила все же позвонить, а там говорят: «Полиция, вы дочь мадам и месье Сюрэфор, к сожалению, больница, не удалось, сильный яд, соболезнования, предполагаете ли вы…»

— Постойте, сержант, я не совсем поняла… Да это розыгрыш какой-то.

— Что вы, как можно! К сожалению, этот яд смертелен. Врач просил позвонить вам сразу, чтоб вы успели прилететь…

Больница, полиция, всем позвонила, допытывалась: сегодня? у себя дома? цветок? Какой еще цветок, они там мухоморов, что ль, объелись в этой Бретани? Набрала в Интернете «аконит». «Самое ядовитое растение…» Позвонила опять, но тут на телефоне кончились деньги. Это что, правда? Умерли? Вместе? «А как же свадьба?» — это оказалось первым проблеском реальности. Что там, в лесу (с тех пор как родители обосновались в Бретани, она называла их дом лесом, «как вы тут от скуки не помираете, в этом лесу!», и была там всего один раз), казалось совершенно нереальным. Москва пленяла ее своей перенасыщенностью, круглосуточным фонтаном энергии, хаотическим разнообразием, здесь все непонятно чем занимались, но было ощущение пира нон-стоп. И Марьяна была патологически влюблена в своего жениха, на двадцать два года ее старше. Ей тридцать, он — ровесник ее матери. И отставного отца, которого она звала не Банный Лист, конечно (этого выражения она и понять бы не могла), а papa bio — биологический папа. О его существовании она узнала только в двенадцать лет — это был целый скандал.

Мама с Сержем — она всегда и считала его отцом — пропадали целыми днями, она от скуки стала изучать содержимое шкафчиков и ящичков, обнаружила, что местом ее рождения значится город Москва, спросила Сержа, был ли он в России, — а он не был, она заподозрила обман, стала допытываться правды, получила ее, рыдала, потребовала, чтоб ее отправили к настоящему папе, а настоящий жил себе поживал в Испании — резидентом не резидентом — кто знает?

Он звонил пару раз Таниным родителям, узнать про дочь, но те молчали как партизаны, а сама Таня, получив развод, решила забыть первого мужа как кошмарный сон. Так что Марьяну он видел последний раз четырехлетней, не хотел чинить Тане препятствий (хотя мог, еще как мог!), да и себе создавать сложностей: думал, потом перемелется. И вскоре ни он, ни Таня найти друг друга уже не могли бы при всем желании. Она взяла фамилию Сержа — Сюрэфор — и была более не опознаваема. Таня и Серж не то что скрывали, что у Марьяны есть кровный отец, — просто об этом не заходила речь, а тут — вынь да положь.

Банного Листа разыскал по своим каналам Марьянин дед, и только потому это стало возможным, что год шел 1990-й, конспирация ослабла, не до людей было — все занимались «маховиком»: «Вот сдвинем маховик, — говорил Горбачев, — тогда и…» И люди чувствовали себя кто свободными, кто оставленными, пока сдвигали маховик, который в конце концов развалился на части. Банный Лист, в это же самое время служа советской родине в ставшем родным Мадриде, уже понял, что впереди — большие перемены, которые его, скорее всего, куда-нибудь сметут и загонят, и принял решение остаться в Испании. Вторая его жена была испанской коммунисткой, но что значит коммунисткой — испанкой, и он, под грохот маховика, принял испанское гражданство. На всякий случай они переехали жить в маленький южный городок, Торремолинос, а как все происходило на самом деле, никто не знает. Испанку, горячую поклонницу СССР, Листу в свое время нашел МИД: «Сам не умеешь жен выбирать, — сказал ему как бы в шутку его непосредственный начальник, — слушай старших». И он послушал. Пилар работала в газете, в Москве сидела несколько лет корреспондентом, у нее были амбиции стать главным кремленологом, Лист снабжал ее «эксклюзивом», но мечты рухнули вместе с Берлинской стеной, когда хлынули потоки ошарашенных русских, которые хотели остаться на Западе хоть тушкой, хоть чучелом… Лист ни в чем не разочаровывался, поскольку для того и стал членом коммунистической партии, чтоб оказаться здесь, в Испании, но не чучелом, а достойно, «по работе». Почему Пилар, прожив три года в Москве, не поняла, что ее просторная квартира в доме УПДК, магазины «Березка», черная икра, уборщица, кухарка, дача в Серебряном Бору и прочая дармовая роскошь предназначались исключительно для иностранцев? — удивительно, но она не поняла! «Низкопоклонство перед Западом», практиковавшееся советским руководством, вскружило ей голову, в Москве она жила как и мечтать не могла на родине.

На Пилар Лист смотрел с умилением — сущий ребенок, завидовал ее восторженности, проявлявшейся во всем: покупая в дом еще одну, совершенно лишнюю лампу, она думала, что теперь им будет светлее, купив туфли на высоченном каблуке, она верила, что наконец стала высокой и женственной, в то время как во всех видах выглядела мелким грызуном. У Листа в МГИМО была такого типа подружка. Единственная из студенток, которая считала его за человека, потому что прочие — дочки гэбэшных и мидовских чинов — его, неотесанного парня из Минусинска, вниманием не удостаивали. А он сюда попал благодаря матери-танку, которая набралась наглости и стала требовать от его отца, которого Лист никогда и не видел, чтоб тот помог сыну поступить не куда-нибудь, а в самый закрытый элитарный вуз страны. Потому что у мальчика большие способности. Отец Листа уехал из Минусинска учиться в Военную академию в Москву, что было большой удачей, быстро делал карьеру, женился на москвичке, а о Минусинске предпочитал не вспоминать. Мать, не требовавшая с него алиментов, потребовала один раз за все годы: сына пристроить — и больше его не побеспокоят. Так этот институтский прототип Пилар — девочка Лариска, с мелкими чертами лица и мелкими зубками, старательная, как и Лист, изучавшая китайский, — была единственным шансом Листа жениться на москвичке, но он никак — ну никак не видел в ней женщину: худенькие ручки-ножки — как палочки, комсомольский задор, неутоленное желание быть «своим парнем». Тонные (как тогда говорили) девицы и высокомерные барчуки ее не замечали — ею, как и Листом, брезговали. Она была дочерью военного прокурора и хотела-мечтала куда-нибудь вырваться. В другое измерение, даже не то что в другую страну. Отец ее здраво рассудил: язык надо выбирать трудный и не пользующийся спросом (японский еще некоторых прельщал, а китайский — никого), тогда жизнь пойдет как по маслу. А Лариска — девочка усидчивая, добросовестная, выучит хоть марсианский. Так они и ходили парой, Лист и Лариска, и однажды он встретил Ее. Таню. Тут было все: породистая московская барышня типа тех, с какими он учился, но не жеманная, не деланная; нравилось, что высокая — да все нравилось, и чем дальше, тем больше: папа-адвокат, со связями, уже и квартиру кооперативную приготовил, и Лист привезет туда свою несчастную, не видевшую радости в жизни мать. С какой стороны ни посмотреть, Лист был без ума от Тани и на седьмом небе от перспектив. Он видел, понимал, чувствовал (он же не бревно), что она его не любила, но вцепился бульдожьей хваткой и добился своего. Думал, стерпится-слюбится. Тем более что соперников не просматривалось. И вот, после всего, что было, звонит Таня и говорит, что Марьяна хочет его видеть. Ну что ж… Он стал обдумывать, как это осуществить. Он поедет во Францию или она в Испанию, она может у него пожить, а он — только посидеть с ней в ресторане, домой к ним не пойдет.

Пилар была недовольна, она любила сюрпризы будущего, а неожиданности из прошлого ее настораживали, но какое это имеет значение (она, по крайней мере, никогда не била его головой о батарею — вспомнил московскую жизнь, и ведь терпел)! Лист встретил Марьяну в аэропорту — она не была похожа ни на него, ни на Таню, но такой возраст, гадкий утенок, — не поймешь, а все равно видно — родная кровь. Марьяне papa bio тоже приглянулся: в отличие от Сержа рослый, без бороды, с короткой стрижкой, серый костюм, голубая рубашка, галстук в косую полоску — солидный. Пилар приготовила паэлью, Марьяна не могла понять, что это за еда и что за тетка — Пилар, нервная, рисующаяся, не выпускающая сигарету изо рта, ей хотелось остаться с papa bio наедине, расспросить его обо всем. И она прямо так и сказала: «Мы могли бы поговорить вдвоем?» По-французски сказала — по-русски не умела, хотя знала много отдельных слов. Пилар вышла из столовой, хлопнув дверью, потопала на второй этаж. Зря она ее прогнала.

Лист примерно улавливал, о чем дочь спрашивает по-французски, а та не понимала ответов.

— Почему вы развелись с мамой?

— Не сошлись характерами.

Эту встречу Мари-Анн вспомнила сейчас, Bio — единственный причастный, от кого она могла ждать совета, сочувствия, утешения. Но больше всего совета: что делать? Что это вообще за событие такое в жизни? Про папу Сержа она даже вдруг забыла, но как мама, столь тщательно подходившая к выбору еды — «здесь устрицы лучше не брать», «яйца можно есть только от счастливых кур», — могла отравиться? Мари-Анн не видела мать уже несколько лет, с начала своей модельной карьеры вообще появлялась у родителей только на Рождество, а они — сперва на всех ее (с позволения сказать, «ее») дефиле, потом все реже. Ей крупно повезло, в восемнадцать лет ее взял Карл Лагерфельд — о большем нельзя было и мечтать. Хвостик, черные очки, непроницаемый вид, но в жизни он оказался смесью педанта и раздражительного тирана. Мари-Анн он держал в «кордебалете», поначалу это было нормально, потом она стала бунтовать, приставать с вопросами, он проходил мимо, не отвечая, даже головы не повернув. Однажды она в буквальном смысле приперла его к стене и услышала: «Дура! Ты — типаж Клаудии. Почти она, но она — 90–60–90, а ты (и он трижды грубо ткнул в нее пальцем) 88–62–88, и рост (он ткнул еще раз, поверх головы — глаз-ватерпас) 179, а у нее 180, и нос грубоват, в прошлом году ее признали самой красивой девушкой мира, она на всех обложках, она королева, а у тебя взгляд испуганного кролика. Взял тебя про запас, не нравится — скатертью дорога».

Мари-Анн ушла, заливаясь слезами, но вскоре все стало налаживаться, она перемещалась из ресторана nouvelle cuisine в Лувре в клуб Bain-Douche, знакомилась, переходила из рук в руки, нашла подружку — русскую, приехавшую сюда замуж, тоже модель, но пока портфолио ее было совсем скромным, хоть она и была старше Мари-Анн на два года. Подружка, Юля, с жаром рассказывала Мари-Анн о куче предложений, которые она получает каждый день, но ждет. «Если б меня Лагерфельд взял, — и она тыкала в себя пальцем, совсем как давеча Лагерфельд в Марьяну, — да я б зубами вцепилась, ни за что бы не ушла. Ты дура», — резюмировала Юля, и благодаря ей Марьяна стала осваивать русский язык, чтоб однажды обо всем поговорить с Bio. А то они разговаривали друг с другом как глухонемые.

И вот однажды Марьяну подцепил в клубе репортер из еженедельника Voici. Не бог весть что, но пока что любая обложка — а он предлагал ей именно обложку — была для нее ступенькой в будущее. Они готовили тему номера «Русские идут», и Марьяна хоть ни разу еще не была в России, но — высокие скулы, чуть вздернутый нос, глубокие глаза — все соответствовало. Она тут же поделилась удачей с Юлей, но та стала ее корить: «Ты не понимаешь, Voici — это хуже, чем ничего, ты испортишь репутацию раз и навсегда. Лучше выждать, но попасть на обложку „Пари-Матч“, „Вог“, „Эль“ — а раз попасть во второразрядные, потом не выбраться. У меня таких предложений знаешь сколько? Табуном ходят, но я держу марку». Марьяна поколебалась, а потом подумала: Юля держит марку, а марки-то никакой и нет! И решила не отказываться. Но репортер почему-то не звонил. А когда вышел номер «Русские идут», на обложке была Юля. Марьяна бросилась ей звонить:

— Как же так?

— Да это я с отчаяния, — мямлила Юля. — Они так уговаривали, решили, что я им подхожу больше, чем ты, ну я же и есть русская, ты только по происхождению… Думаю: гори все огнем, а вдруг и вовсе не выйдет никакой карьеры? Так хоть это останется.

Марьяна, конечно, переживала, но потом сказала себе: «Она лучше, только и всего. И Клаудия Шиффер лучше, ну эта — недосягаемо лучше». И вспомнила, как Юля говорила ей: «А знаешь, почему Лагерфельд раскручивает Клавку? Она немка, и он немец. По крови-то немец. А мы с тобой русские. Поэтому с нами так и обращаются. Может, если б тебя тогда Кензо взял, а не Карл, сделал бы из тебя свою Клавку. Он — Восток, ты — Восток».

Юля, державшая себя с Марьяной покровительственно — даже не потому что старше, а просто характер такой, — в эту их встречу была экзальтированна, обнимала Марьяну, говорила: «Знаешь, как я тебя люблю! Просто обожаю», и Марьяна растаяла, оттаяла, а через короткое время ей донесли — народ болтлив, — что Юля сама пришла в Voici, познакомилась с Марьяниным репортером, пришла с хорошеньким голубым мальчиком, чтоб репортера расположить, и стала отговаривать его ставить Марьяну на обложку. «Решать вам, но я ж ее знаю, ее сюда КГБ прислало, и к Лагерфельду ее внедрили — думаете, просто так? Она еще в этом мире поболтается, пока ее в другую сферу не перебросят, — потом не оберетесь. У нее отец из КГБ, наследственное». Очень убедительно Юля все это рассказала, так что репортер полностью с ней согласился. «Что же делать?» — репортер обхватил подбородок пятерней, а голубой мальчик, Юлин знакомый, исполнил свою партию: «Да вот Юля, у нее и муж нефтяной магнат (ну да, Юлин муж работал в Elf, но простым клерком, а на расспросы она скромно потупилась и показала жестом, что об этом говорить отказывается), она и красавица, и предложений у нее полно, только все отказывается, но пора и начинать когда-то». Уговорил. И это начало Юлиной карьеры, как ни странно, оказалось ее вершиной. Юля просто нашла себе мужа побогаче, тем дело и кончилось.

А Марьяна почувствовала, что «коснулась дна», как говорят французы. У нее не было никого — разве что мама с Сержем, благодаря которым ее и увидел Лагерфельд, но теперь надо было предъявлять какой-то результат, а результата не было. И она — Восток так Восток — постучалась к Кензо, тем более что обожала его тропические расцветки, подаваемые благородно, без тени аляповатости. Как он этого достигал, непонятно. Чувство меры, той самой меры, которой ей самой не хватало во всем: она металась от полной открытости до полной неконтактности (это после случая с Voici), от полного подчинения до откровенного бунта (как в случае с Лагерфельдом). Если б она была дизайнером, у нее возникло бы то какое-нибудь приглушенно-английское, то кислотно-кричащее, в ней эти крайности жили сами по себе.

Кензо, в отличие от Лагерфельда, был само очарование. Всегда улыбающийся, расположенный (не то что поджатые губы Карла), немного рассеянный, скромный (а тот, сука, всегда сосредоточенный — неизвестно на чем, и важный). Кензо взял Марьяну, и она сразу стала заметна, ездила то туда, то сюда с показами, фотосессиями, рекламируя хрустальные и мебельные бренды, с которыми был связан великий японец. Она не стала «второй Клавой», но этого и не требовалось, она просто чувствовала, что раскрывается в полную силу, что ей нигде не жмет, что она нашла себя. Марьяна общалась с ним примерно как с Bio, он едва говорил по-французски, иногда бывала у него дома на приемах — а дом его, в четыре этажа, полностью из дерева, без единого гвоздя, с японскими садиками и прудиками по собственному проекту, — очень ей нравился его дом, и вот однажды она встретила там своего теперешнего жениха.

Потому ли он здесь оказался, что наполовину японец, потому ли, что русский oligarque, — кто знает. Поначалу он пригласил ее в Москву работать, а там и завязалась безумная страсть. У нее, по крайней мере, безумная. Сейчас он был в Америке, часто ездил туда по делам, и дом у него там, у него повсюду собственные дома, и в Париже, но там живет бывшая жена, а сын, Тим, ровесник Марьяны, делит жизнь между Парижем и Москвой. Позвонить Тиму? Нет, сперва Bio. Она посчитала — видела его всего пять раз, а как больше-то, если не говоришь ни по-русски, ни по-испански? Это теперь, благодаря жениху, Москве, Марьяна освоилась с текучим, рокочущим языком, похожим на топленое масло, о котором рассказывала мать, — то раскаленном и шипящем, то каменеющим в холоде, азов поднабралась еще от Юли. Но было и другое препятствие — Пилар. Та сказала ей, в третий ее приезд: «Хочешь быть моделью — делай пластику, нос у тебя подкачал». Мари-Анн ответила: «А ты на взъерошенного воробья похожа, однако papa польстился». Четвертый и пятый раз они с отцом встречались уже в кафе, ненадолго.

Позвонить — не позвонить? Набрала.

— Bio, c’est moi, Марьяна. Мама отравилась. Аконит называется. По-русски «борец», я уже посмотрела в «Вики». Да не кто борец, а цветок такой, синий, я не понимаю, как можно отравиться цветком, хоть он и ядовитый, самый ядовитый. Но не ела же она его. Мне страшно, Bio. Я не знаю, что делать. Поехали со мной в Бретань. Похороны — я даже слова этого боюсь. Ну страшно мне, понимаешь?

— Нет, Марьяна, — глухо сказал Лист. — Нет. Не мне хоронить твою мать. То есть я ее давно похоронил. И она меня.

— На меня тебе тоже наплевать? — рыдала в трубку Марьяна.

— Конечно, нет. Но у тебя есть деньги, оплатишь, и ничего делать не потребуется. Ты где сейчас?

— В Москве. Я замуж выхожу, но теперь не знаю… — Марьяна открыла новую пачку носовых платков, предыдущие, скомканные, мокрые, валялись на полу.

— Поздравляю. Когда свадьба?

— Он и так не хотел на мне жениться — намного старше, хотя выглядит идеально, а теперь, если свадьбу отменить, если я ему скажу, он точно отменит, а потом… Bio, я боюсь, что второй раз он не решится, а я… я не могу без него жить.

Лист замолчал, а потом сказал твердо: «Не выходи за него. Не можешь без него жить — значит, надо жить без него». Она нажала отбой. У нее больше никого не осталось. Мари-Анн листала список контактов: сколько же их, чужих, лишних, бессмысленных контактов, а у нее их были тысячи, в Москве она занималась public relations разнообразных бизнесов жениха. Цветочный, ресторанный, турагентство, модельное агентство, но все они были у него побочными, основной, главный до сих пор оставался Марьяне непонятен. У нее вообще сложилось впечатление, что в России все главное — тайна. Вроде есть понятные области — нефть, газ, строительство, банки, но все было как-то так сложно переплетено, что сформулировать, чем именно занимался жених, она не могла. Он вообще держался в тени — никаких интервью, выступлений, фотографий в прессе.

— Почему? — допытывалась она поначалу, считая естественным стремление к славе.

— Тише едешь — целее будешь, — отвечал он, убавляя громкость в своем и без того тихом голосе. — Болтун — находка для шпиона, — и громко смеялся.

Марьяна долистала до Л, обнаружила Ларису Николаевну, подругу юности Bio, которой он советовал позвонить, когда Марьяна еще только осваивалась в Москве, «если будут проблемы», но проблем не было. А теперь — проблема космическая: Марьяна рушится как WTC, уже чувствуя себя ground zero, на котором стояли башни, но все, что можно поставить, можно и убрать, только zero есть всегда, вне зависимости от обстоятельств. Т, Тим. Как она ему завидовала: душа в душу и с матерью, и с отцом, — жених Марьянин хоть и оставил семью после многих лет брака, но исполнял все пожелания, платил такую pension alimentaire, что бывшая жена ни в чем себе не отказывала, квартиру ей купил в 9-м arrondissement, недалеко от Оперы — ей отчего-то непременно хотелось жить рядом с Оперой. Наверное, чтоб завтракать в Café de la Paix.

— Tim, c’est Marie-Anne, привет.

— Чего голос такой?

Она сказала. Договорились встретиться в «Кофемании» («Шоколадницу», которую с таким восторгом расписывала мать, жених презирал — Марьяна туда ни разу и не заходила), пока она дойдет пешком со своей Бронной, где она уже три года снимает студию, он доедет с занятий по китайскому. Странный человек Тим: типичный компьютерный флегматик, не впивается в жизнь, как Марьяна, не обламывает ноготки, просто катается по ней в панцире своей шоколадной Мини, а страсть его единственная — изучение языков. Он уже их знает с десяток. Говорит: «Люди — это просто носители языка, ничего более интересного я в них не обнаружил».

— Прими мои соболезнования. Папе звонила уже?

— Что ты, Тим, ни в коем случае!

Тим почесал в затылке: «Вообще-то, если, не дай бог — нет, даже не хочу себе представлять, но чисто теоретически, — если б такое случилось, и будь у меня невеста, я бы первым делом позвонил ей. Вроде как самый близкий человек? Или я не прав?»

— Конечно… — неуверенно выдавила Марьяна, — но он сам всегда держит дистанцию, понимаешь? Он не звал меня к себе жить, про себя какие-то фантастические истории сочиняет, от тебя я больше о нем знаю, чем от него самого. Ну и… свадьба же через две недели!

— Понятно, что свадьба отменяется.

— Не хочу отменять. Это был бы для меня второй удар. Или третий — сбилась со счета уже.

— На сто процентов уверен, что свадьбу отец отменит. Раньше, чем через сорок дней, — даже речи нет. Надо ж, какие вы разные! Когда умер дед, папин отец, его больше ничего не занимало.

— Я его люблю, Тим, — Марьяна поднесла к распухшему носу еще один платочек.

— Родителей не любила, значит?

— Честно? Нет, ну что я говорю, честно — нечестно, они жили своей жизнью, я своей. Но раньше мы с мамой разговаривали часами напролет, потом началась гонка, у нее, у меня, как когда кино прокручивают на скорости, а нормальной скорости не было, однажды все пошло в замедленном режиме, и все медленнее, медленнее, и вот остановилось совсем.

— Билет на самолет взяла?

— Нет еще, а как их покупать? Мне всегда кто-то заказывал.

Тим был с ноутбуком, с которым никогда не расставался, открыл, уткнулся:

— Сегодня хочешь лететь?

— Завтра. А прямой до Нанта есть?

— Прямой только по субботам, чартер.

— Значит, послезавтра. Хотя — можно и через Париж, потом на TGV, потом машину взять. Все равно прибуду только к ночи.

Тим показал ей рейс, Марьяна кивнула. Ну вот, первая определенность. Она заказала себе второй бокал вина.

— Как вы познакомились с отцом?

— Неужели я не рассказывала? Ты забыл, ну ладно. Был такой прощальный прием у Кензо, появился твой отец, разговорились, он меня знал как модель, а у меня как раз контракт заканчивался, он предложил работу в Москве, я согласилась. Даже решила, что это знак: назад к истокам. Я же в Москве родилась, но совсем не помнила. Оказалось, в Москве мое лицо незнакомо, и снова, как когда-то Лагерфельд, мне говорили: «Типа Клаудии Шиффер, но…» — а потом кризис, лицо — это же роскошь, тем более для рекламы дорогих букетов и туров, ну я и стала заниматься пиаром.

Резко заверещал мобильный, звонил жених, Илья, и Тима неприятно поразило, как Марьяна заулыбалась, засияла. «Как она вообще может кого-то любить, если у нее нет этого чувства — родных, родства?» — подумал Тим и тут же отверг эту мысль: сам он очень привязан к родителям, но в отношения с девушками никогда не углублялся.

— Мари-Анн, я должен здесь задержаться, — говорил своим всегдашним полушепотом Илья, — извини меня, пожалуйста, мне очень неловко, но со свадьбой не получится, как мы планировали, не сердись, я перезвоню, не могу больше говорить.

Тим только увидел, как сияние сменилось затмением на лице, телефонным отбоем, Марьяна стала истерично звать официантку: «Стакан виски, вы слышите, сколько можно ждать, быстрей!» — потом расплакалась в голос, и он уже совсем не знал, как ему себя вести.

— А ты еще говорил — близкие! — зло выпалила Марьяна. — Илья сам отменил свадьбу, даже не спросил ничего, некогда ему, видишь ли! Не волнует его, что у меня родители умерли, понимаешь — ни разу его это не интересует! Я ему не сказала? А ему некогда слушать, что у меня в жизни происходит.

Дальше Марьяна разговаривала сама с собой: «О’кей. Parfait. Excellent. С Ильей покончено. Никому я в этой жизни не нужна. А все потому, что мои родители друга друга ненавидели, женились по расчету, и тут такая неприятность — я».

«С Ильей покончено» Тим слышал от Марьяны уже раз в десятый. Отец давно один, все хотел жениться, да невесты не подходили, а Марьяна — как-то так со скрипом, Тиму казалось, что отец зажмурился и решил жениться во что бы то ни стало. Может, передумал.

— А бабушки-дедушки у тебя остались? — вдруг спросил Тим.

Марьяна посмотрела на него с недоумением:

— Я разве не говорила, что дед мой умер в 92-м при невыясненных обстоятельствах? На улице, от инфаркта. То ли потому, что из-за мамы долго переживал, она же была в Париже нелегальной иммигранткой, ограбили его — то ли до, то ли после, может, из-за этого. Предполагали и убийство, он много знал: дали таблетку, и все. Тогда особо не разбирались, что и почему. А если со стороны смотреть — достаточно статистики, в России у мужчин жизнь короткая. Бабушка потом думала насовсем к нам перебраться, но стала болеть, откладывала, да так и… Но это просто слова — бабушка, дедушка.

Я знала только их голос, по телефону. У меня нет прошлого, Тим, нет корней, генеалогического дерева и всего того, из чего растут люди, я подкидыш, — Марьяна всхлипнула, сделала последний глоток виски и неожиданно ледяным тоном спросила:

— Слушай, не знаешь ли ты в связи со своим китайским Ларису Николаевну?..

— Синхронный перевод у нас ведет. Ее все зовут ТТН — «Тридцать три несчастья».

— Почему?

— Такая у нее жизнь — сплошное несчастье. ТТН никто никогда не любил, и почти в сорок лет она решила, что надо родить ребенка. Во что бы то ни стало, хоть от козла, пошла к гадалке, та ей говорит: «Венец безбрачия». Что-что? Надо знать Ларису Николавну — у нее теперь все по фэн-шую, мистика с головы до ног, а раньше, говорят, она только китайский словарный запас пополняла — и ни о чем таком не знала и не думала. В общем, рассказывает гадалке про родителей, что у них у каждого своя семья, не до нее, так гадалка, заслушав семейную хронику, решила, что «венец» этот оттого, что отец ее много жизней загубил: всю войну прошел, сразу после школы добровольцем записался, гордился, что убил чуть не сотню немцев, а потом, будучи уже прокурором военным, судил пленных, после чего их расстреливали. Короче, тяжелая карма. Ну и гадалка за немалые деньги взялась «венец» этот снять, так Ларису Николавну после того изнасиловали, и она лежала в клинике нервных расстройств. Там обнаружила, что беременна, родила, и опять проблема — с ребенком сидеть или язык преподавать. Жить не на что, ребенка оставить не с кем, в конце концов удалось ей уехать работать в Китай. Казалось бы, жизнь наладилась, так ребенок там тяжело заболел, они вернулись, ее ограбили, ребенок продолжал болеть, никто не мог поставить диагноз, и он умер. Так рассказывают. Ну и что ребенка этого никто никогда не видел.

Марьяну рассказ вдохновил. Ей сейчас больше всего подошла бы компания кого-то, кто так же несчастен, как она, хотя несчастнее ее быть не может. В тот же вечер она звонила Ларисе Николаевне и назавтра поехала к ней домой. Жила Лариса Николавна ТТН в спальном районе, каких Марьяна в Москве ни разу и не видела. И дом ее был обшарпанной серой коробкой, а в подъезде будто какой дракон обгрыз ступени, выгрыз в некоторых местах штукатурку и поцарапал когтями лифт. Затхлый запах тоже навевал мысли о том, что где-то под лестницей живет-таки доисторический ящер — пахло старостью. Лариса Николавна встретила у покрашенной бежевой краской хлипкой двери с зарешеченным окошком, ведшей в тамбур, а там были еще двери, и вот они оказались в квартире. Здесь все казалось очень тесным, заставленным, завешанным, но в глаза бросался большой золотой дракон на дешевом советском серванте и повсюду китайские поделки, вазы, перламутровые и расшитые шелком картинки, подвешенные к люстре красные фонарики с кистями. Увидев Ларису Николавну на свету, Марианна обомлела: да это ж вылитая Пилар, только антипод — светлые (крашеные, конечно) волосы, тихая, скованная, но те же мелкие черты лица, маленький рост, какая-то избыточная подвижность, про ТТН вернее было бы употребить слово «суетливость», и если Пилар была наглой дамочкой, то эта — наоборот, загнанной. Та одевалась ярко, с вызовом, а эта — незаметно, по-старушечьи. Но если посмотреть на ту и на другую как на потенциальную модель, отдать обеих стилисту и выпустить парой — в них признали бы близнецов.

— Ну что, как поживает твой Папа Био? Ведь так ты его называешь? Можно на ты, да? Он мне рассказывал, раз в год звонит, поздравляет с 8 Марта. Раньше и письма писал.

Марьяне было сейчас совсем не до светских бесед, и она неучтиво сразу перешла к своей проблеме.

— Таня умерла? Невероятно, — Лариса Николавна качала головой, как бы не веря.

— Вы ее знали?

Лариса Николавна свела бровки и сказала тоном, который порождают скорбные обстоятельства:

— Марьяночка, тебе надо поговорить с одним человеком, Федор его зовут. Он шаман.

— Ой, не надо шамана, — испугалась Марьяна. Всякая мистика казалась ей не то смешной, не то опасной.

— Я могу тебе по И-цзину погадать, нет, не просто гадание, пока ты перекладываешь палочки, внутри тебя все организуется правильным образом.

— По фэн-шую? — усмехнулась Марианна.

— Да, именно по фэн-шую, — ТТН не одобрила иронии. — Но я тебе сразу сказала: Федор. Когда закоротило, скорая помощь — это Федор. — И она набрала номер.

— А правда, у вас сын умер? — вдруг вырвалось у Марьяны, хотя она не собиралась ни о чем таком спрашивать.

— Правда, — бодро отозвалась Лариса Николавна ТТН. — Умер, но… он есть. Я не сразу в этом разобралась, не знала ничего, как и ты. Но теперь у нас все прекрасно. Я родила в сорок один год — поздно, ты не тяни с этим — отсюда и даун-синдром, никому сына не показывала, знаю людей же, сама бы раньше, случись с кем… да неважно, увезла в Китай, жили мы там спокойно, но вдруг сын заболел непонятно чем, вернулись, он слабел, все меньше реагировал на окружающее и тихо угас. Совсем ведь малыш, ангел. — ТТН утерла слезу, высморкалась и продолжила неожиданно весело:

— Теперь он совсем переменился. Очень мне помогает — оттуда, — ТТН скосила глаза куда-то вбок. — Ну и что ж, необязательно, чтоб он был там же, где я. Можно подумать, тут у нас рай, нет, жизнь — это зубрежка, экзамены, переэкзаменовки, в России вообще рождаются те, у кого карма вконец испорчена, кто ни в прошлой, ни в позапрошлой жизни даже не пытался ее исправить. Это общеизвестно, — погасила ТТН недоуменный Марьянин взгляд. — Мой сын прежде был цыганкой-воровкой, такой, что людей околдовывала, последние деньги отнимала и тюрьмы не боялась. Мне рассказал человек, умеющий прошлые жизни считывать. В Китае, несмотря на коммунизм, знающие люди остались. Вот и дали сыночку моему шанс в этой жизни, лишнюю хромосому, и умер ребенком, в новом воплощении у него будет большой бонус. Возможно даже, очень большой, — ТТН задумалась, а потом как бы небрежно продолжила: — и не случайно же меня именно так обворовали. Ценностей у меня было немного — бабкин золотой медальон с сапфиром, внутри две фотокарточки вставлены, даже не поймешь чьи; кольца, серьги, ну и двести долларов еще, и все лежало в коробочке в книжном шкафу, во втором ряду, и никто об этом тайнике не знал. Прихожу однажды — сын еще был — коробочка исчезла. Это не просто воры — они бы перетряхнули весь дом, повыкидывали все книги на пол, а тут аккуратненько так вынули три книжечки, знали какие, достали коробочку и ушли. Это от той цыганки-воровки привет, как раз сыночек и умер скоро.

Марьяна слушала ТТН, ее бравурные рулады, ее благодарности блюстителям кармы, то, как все-все мистически связывалось у нее к лучшему, и думала, до какой же степени несчастна эта женщина. И даже никчемна, и Марьяну это почему-то раздражало, и она задала язвительный вопрос:

— А где его отец?

Лариса Николавна вдруг погрустнела.

— Может, чаю еще поставить? Или бутерброд какой? Заболтала я тебя своими историями. Бедная девочка! Ну ничего, Федор сейчас придет. А отца я не хотела абы какого, думала — будет у меня ребенок, так уж самый лучший. Умный, красивый, ну и пошла в банк спермы, долго выбирала: один такой Штирлиц — во Франции небось и не знают, кто это — ну да ладно, другой — ученый, прямо видно, что семи пядей во лбу, третий — фаюмский портрет вылитый, этого и взяла. Но ни на кого сынок мой не похож оказался, можно было не выбирать…

Федор был заросший, как лесник, добродушный, спокойный, Марьяна сразу к нему расположилась. Чем-то похож на отца, на папу Сержа. Он предложил ей прогуляться: чего в духоте сидеть? Федор сказал: все предсказуемо, ничто не происходит вдруг.

— Неправда! — Марьяна рассказала про родителей. — Глупая, нелепая случайность, кто мог знать, что цветок ядовитый?

— Тот, кто занимается садом, знает про цветы очень много, по крайней мере достаточно, чтоб знать о существовании ядовитых растений. Тот, кто живет в лесу, знает этот лес. Тот, кто живет среди людей, идет в магазин и покупает рассаду там. Только если не дорожить жизнью, залюбовавшись какой-то отвлеченной идеей, можно съесть что-то, что не является определенно съедобным. Когда человеку очень надо, он все про это узнает, взвесит. Ну, в молодости инстинкты страхуют, амортизируют риск, а дальше — дальше все, что очень надо, взвешивается и выбирается. Жизнь — это то, что надо больше всего, но бывает, что люди, да даже и киты, отказываются. Ради чего — не узнать, пока не откажешься сам. Скорее всего, твои родители хотели умереть вместе, скорее всего, сюжеты их жизней исчерпались, сигналы из будущего перестали поступать или они перестали их слышать, просто добрались до той точки, к которой шли. Сигналы могли идти от тебя, но ты… ты на родителей не оборачивалась, а зря…

— Да, я должна была, — Марьяна будто искала прощения у этого незнакомого человека, — но у меня тут было… и есть, вопрос жизни и смерти, понимаете? У меня свадьба должна была быть через две недели, а мама отказалась приехать, а теперь… Ни мамы, ни свадьбы. Я знаю, что должна была…

— Да ничего ты никому не должна, — замахал руками Федор, — только себе, это для тебя самой. Когда находишься внутри ситуации — знаешь много деталей, но не понимаешь целого, когда вовне — не хватает деталей, чтоб понять, сопереживания. Только в этом загвоздка. Ну что, попьем чайку? — он жестом показал на убогую стекляшку кафе, к которому они подходили. Марьяна поморщилась.

— Вот и к Ларисе ты так, а зря. Ты тоже «тридцать три несчастья», а почему и откуда — даже не пытаешься узнать.

Они сели за шатающийся пластиковый столик, Федор вытащил из кармана пригоршню чеков, сложил их в несколько раз и подложил под ножку.

— Ну, рассказывай про своего героя.

3. Илья

Мы кукуем с Ильей в моей наследной квартире, на самоделкином зеленом диване. Перетянутая старая тахта, укрепленная слоем поролона, им же набиты подушки, у каждой посередке пупок — старая медная пуговица. Теперь это мой дом, в бывший свой возвращаться не стала — в одну реку… Сидеть неудобно и дизайн чудной, но тогда — в Совке — хотелось красивого хоть какого, одни о нем мечтали, другие клеили на тарелку репродукцию «Сикстинской мадонны», напыляли краску из баллончика и покрывали лаком — голь на выдумки хитра, многорука и многопрофильна.

Буду тут жить. Вокруг — даже не бардак, а обломки. Уезжала я, когда империя только надломилась, а вернулась в крошево, барахтанье жучков в муке, полет моли в шкафу, новая история тут еще не ночевала, ее придется носить сюда ведрами. И отсюда — выкидывать мешками. Илья встретил меня в аэропорту, привез; что теперь делать — непонятно. Сейчас приедет Федя, попросила его купить телевизор.

— Объясни мне, — Илья говорит с некоторым раздражением, — почему у тебя всегда, сколько себя помню, — рабы?

— Какие такие рабы?

— Федя едет телевизор тебе покупать, и всегда, как ни придешь, кто-то моет посуду, кто-то кран чинит.

— Ты что, все забыл? Пьяный слесарь, исчезающий с авансом маляр, все делали всё и друг другу помогали. А сейчас и такси не существует, советские разжалованы, вместо них бомбилы. Потому и попросила тебя встретить. И телевизор — как я его сама попру, подумай! Доставки нет, ловить на улице частника — кто его знает, что за частник. Илюша, мы ж не в Париже! А вот ты зачем в Москве поселился — не понимаю.

— Я-то как раз понятно — бизнес. Здесь можно сумасшедшие деньги делать, а ты? Жила бы себе в Париже — уверен был, что останешься.

Как объяснить Илье, почему я рвалась домой, причина не одна — десяток. Может, просто Москва — мое место. Или, как стало модным говорить, место силы. Еще есть теория, что Россия — узилище, где рождаются за грехи прошлой жизни, и куда б потом ни уехать — освобождение не наступит. Сама общалась в Париже с эмигрантами, по четверть века там прожившими, но сколько волка ни корми, он все в лес смотрит.

Илья родился не здесь, это совсем другое дело. Выезд из Совка был вроде выхода в открытый космос, мы уже не те, не так близки, как прежде, вернувшиеся спустя вечность на землю исхода. Наша дружба началась с того, что он подошел и сказал почти шепотом: «Я инопланетянин». И как бы в доказательство показал свои уши. На просвет они были прозрачны, как тонкий фарфор, и я еще некоторое время присматривалась к разным ушам: светит сквозь них солнце или они непроницаемые, мясные. Встречались и те и другие. Но он мог и не показывать ушей: второго такого человека в Москве не было.

Любой московский пижон смотрелся на его фоне претенциозным дикарем. Он носил идеально белоснежные рубашки, причем ему важно было, чтоб заметили: «Меняю два раза в день», — вворачивал в разговор как бы между прочим. Стиральных машин тогда не водилось, так что стирала жена, Ариша. Она выглядела хоть и не инопланетно, поскольку здешняя, русская, но по ней никогда было не сказать, что она целыми днями сидит с ребенком, Тимом, стирает, крахмалит, гладит, готовит, Ариша появлялась на публике редко, всегда свежа, скромна, изящно одета — они казались идеальной парой.

— Знаешь, как мы познакомились? — Я уже знала, что всякая рассказанная Ильей история будет абсолютно нереальной, все считали, что он эти истории придумывает, поскольку жизнь должна состоять из чудес.

— Иду по улице, навстречу — девушка, голубоглазая, с длинными золотистыми волосами, я ее остановил и сказал: «Вы будете моей женой».

— И она сразу согласилась?

— Разумеется! — он засмеялся. — Я же говорил правду.

Через неделю Илья пригласил меня в гости, на ужин. Невиданные плошки и квадратные тарелки, на которые Ариша раскладывала какие-то маленькие штучки. «Восемь перемен блюд», — объявил Илья, называя каждое, но слова тут же вылетали у меня из головы: странные, как и палочки вместо вилок. Теперь от языка отскакивают: суши, сашими, суп мисо…

— Откуда это все? — удивилась я при виде инопланетной еды.

— Родственники присылают из Японии. — И тут же принес несколько прозрачных пакетиков с иероглифами, в них виднелось тоже что-то прозрачное, похожее на слюду. Потом Илья вынес из ванной два флакона духов.

— Эти для головы, а эти для тела.

Мужчина и духи для советских людей — понятия несовместные, а чтоб еще и разные! Но удивительным образом никто не обзывал Илью пидарасом, а в нашей общей компании считалось, что все эти чудачества законны для столь необычного персонажа.

— Тоже прислали?

— А ты видела в Москве что-нибудь, кроме одеколона «Шипр»? — Илья брызнул из одного, потом из второго флакона, чтоб я оценила аромат. А я ничего не оценила, тогда у меня в жизни были одни-единственные духи Poison, Яд — просто для украшения облезлой тумбочки, исполнявшей роль туалетного столика.

— Что-то не пойму, откуда у человека (под человеком понимались мы, жившие здесь и не до конца уверенные, что заграница существует в том же самом измерении и что наш Илья может иметь к ней отношение, или вправду инопланетянин?) могут взяться родственники в Японии.

— Мама-японка вышла замуж за папу-китайца, они стали жить в Китае, случилась культурная революция, папа знал, что лучшая страна на свете — Советский Союз, русский с китайцем братья навек, папа — переводчик с русского, приехали, увидели, поняли, засобирались обратно, вернее, в Японию, но им сказали, что все, больше не выпустят. Мне было три года, когда мы поселились в Москве.

— А почему ты тогда — Илья Обломов?

— Сказали, нельзя отдавать в садик с китайским именем, будут издеваться, а отец переводил «Обломова», так и назвали.

— Ты не похож. Совсем.

— Все поддается коррекции, — засмеялся Илья, — родители решили привить трудолюбивому генофонду немного лени, в России же иначе нельзя.

Он почти постоянно смеялся, смешило все: как я безуспешно пыталась палочками есть рис, зацепляя только одну рисинку, и вообще своим смехом он как бы предупреждал смешки в свой адрес: это не его обзывали чистюлей (оскорбление же было!), а он смеялся в голос, добродушно, но с долей брезгливости: «Мыться раз в неделю? Чтоб никто близко не мог подойти?» Это имело место, да, повсеместный запах пропотевших тел и одежек, но привыкли («мужик должен пахнуть козлом»), как и к кухням, затянутым сизым дымом, когда десять человек курили одну за другой, просиживая ночи напролет.

За весь ужин Ариша не произнесла ни слова. Тим тихо сидел в своей комнате, вышел два раза: поздороваться и сказать «спокойной ночи». Ариша незаметно циркулировала между кухней, детской и комнатой, где мы сидели. Только когда пили зеленый жасминовый чай из маленьких пиалок, она спросила: «А ты понимаешь стихи Ильи?» Он писал что-то вроде хокку и танки, которые принимались тогда как все необычное — 1987-й, апогей перестроечного бурления! — но не воспринимал этого никто. Теперь, может, поняли бы, но Илья со стихами давно завязал.

Работал он на телевидении, стеснялся об этом говорить, просто зарабатывал деньги. Зомбоящик тогда не назывался никак — для нас он просто не существовал до самого 1989 года, когда объявленная Горбачевым «гласность» прорвала мерно колыхавшуюся ряску экрана, где генсеки, члены Политбюро и секретари обкомов посещали передовые колхозы, беседовали со сталеварами, принимали зарубежных гостей, наносили официальные визиты, выступали с речами под бурные, продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию: еще теснее сплотиться вокруг центрального комитета нашей партии — все это не было адресовано никому, просто дань риторике. Телевидение припозднилось, конечно, потому что ряску прорвало уже повсюду, вот Илья и стеснялся.

— Слушай, у меня к тебе просьба, — Илья все не знал, как ее сформулировать, наконец, сказал:

— Я хочу на родину.

— На планету, с которой ты прилетел?

— Да, в Японию. Ты вот ходишь на приемы в посольства, может, узнаешь у кого, что надо делать?

С японским посольством у меня не было никаких контактов, но звезды сошлись: буквально на следующий день американский дипломат спросил меня на приеме, не хочу ли я эмигрировать в Америку, я тут же выпалила, что есть друг, который… В общем, я их познакомила, и счастливый Илья договорился, что ему дадут в Америке статус беженца, а прибудет он туда из Японии, куда поедет совершенно официально на могилу дедушки через Красный Крест. Эмигрировать по тогдашним законам могли только евреи, по израильскому вызову, остальным путь был пока закрыт.

Илье казалось, что теперь осуществились все его мечты. Ну и что ж, что отец против? Волей-неволей привык к советской пропаганде, да и что он видел, кроме социалистического Китая, Америка казалась ему местом, где дяди Сэмы живут в особняках и курят сигары, а все остальные подыхают с голоду в картонных коробках. И он, конечно, был уверен, что его сын («ты не белый, пойми же, в зеркало на себя посмотри») окажется именно в коробке.

— Там тебе не Советский Союз, где все равны, ты здесь на телевидении работаешь, что может быть лучше! Хоть о семье подумай, у тебя жена, ребенок…

Мама с отцом спорила:

— Тут все разваливается, еды нормальной не купишь, за хлебом сегодня два часа в очереди стояла, на Кавказе уже воюют, завтра и в Москве так будет. Пусть едет, страна там богатая, мальчик у нас способный, небось не пропадет.

Споры эти велись по-английски, потому что хоть и привыкли родители к русскому языку, говорили свободно, но между собой продолжали, как привыкли с самого начала: английский еще в Китае был их первым общим языком.

— Здесь у него дом, родина. Дома и стены помогают, а там кто? И квартира пропадет. Убежал от родины — отдай то, что она тебе дала. Да у Ильи даже высшего образования нет, о чем ты говоришь! Там и не такие люди пропадали. Еще еврею куда ни шло, везде друг друга поддерживают, а он там кто, не пришей кобыле хвост.

— Вот, мама, — вставил Илья в сердцах, — неужели ты не могла найти себе приличного японца, и мы бы в этом Совке никогда не оказались, разве что приехали бы как в зоопарк пофотографировать, чтоб потом всех удивлять. Да ни секунды здесь не останусь, второй раз мне американский дипломат не поможет!

— Тише ты, — зашикал отец, — соседи могут услышать. Вообще тебя в тюрьму за такие вещи посадят.

— Папа, очнись, никого в тюрьму больше не сажают, перестройка на дворе, проспал?

— Хватит, — мать ненавидела, когда они ругались, но так яростно они не ругались еще никогда.

Илья уже паковал чемоданы. Ариша вдруг сказала печально:

— Говорят, в эмиграции все браки распадаются.

Илья поднял ее на руки:

— Для нас изменится только то, что мы будем жить в раю.

Отъезд держался в строгой секретности. Кроме родителей, знала о нем только я.

На несколько лет Илья исчез из моего поля зрения. Исчезали многие, впрочем, несколько раз я встречала друзей: в берлинском метро, на парижской улице. И вот вижу — идет Илья по площади Мадлен (а где ж ему еще и ходить, там Fauchon, а я слонялась по городу бесцельно, вернее, с целью — уйти от себя, раствориться среди этих османовских серых зданий, но не обо мне речь). Ну хоть бы удивился встрече! Инопланетянин поцеловал меня в обе щеки, как водится у французов, и сказал:

— А я как раз шел передать тебе привет от Федора, — и, как обычно, засмеялся.

— Какого Федора?

— Твоего лучшего друга, насколько мне известно!

Федор — почти брат, верно, но с Ильей, кажется, они не пересекались — разные компании. Федор избегал богемы, работал в реставрационных мастерских, а теперь реставрация не нужна: новая страна, ей бы только новое, завтрашнее, не позавчерашнее. С реставрацией в России всегда так: то — «наше наследие», все с придыханием поминают иконы Рублева, ходят по комкам в поисках антикварных кресел и шкафов, то «рухлядь» — на помойку, а себе — дсп-пластик, «стенки», мебель на тонких ножках, теперь вот хай-тек, металл-стекло, и опять пластик, на помойку летят книжки и архивы, все новое кажется красивым, Клаудия Шиффер на всех обложках, а что завтра? Это я тогда так думала, когда про беднягу Федю заговорили, теперь-то завтра уже наступило, и фильм «Послезавтра» вышел, и «2012», корабль Земля терпит бедствие, но я все равно буду рассказывать, потому что я — за реставрацию. Но не тел: они — коротко служащие сосуды, сперва растягивающиеся, потом сморщивающиеся, лучшего консерванта, чем слова, нет. Появились и другие, но этот — лучший.

— А где ты взял Федю, разве вы знакомы?

— Он мой брат.

— Как давно я тебя не видела! А ты, прямо с ходу, в своем репертуаре, — я даже развеселилась, встретив Илью, свою прежнюю, затонувшую, как Атлантида, жизнь. В Париже я сильно тосковала, и слезы стали для меня привычными, естественными отправлениями, а в прежней нашей московской жизни не плакала никогда. Плакала, конечно, но редко, можно сказать — никогда.

Мы подошли к Café de la Paix.

— Садимся? Знаешь, кто тут живет?

Я подвинула плетеное кресло поближе к маленькому круглому столику.

— Здесь живет Ариша, — победоносно заявил Илья.

— Вы переселились в Париж? — обрадовалась я.

— Мы разошлись, но у нас хорошие отношения, она хотела жить тут, ну я и купил ей тут квартиру. Вот иду к ней в гости. — Илья посмотрел на часы. Я должна была, судя по жесту, их оценить, но я же не разбираюсь.

— А Тим?

— Тим уже взрослый, программист, полиглот, — Илья достал бумажник (ну конечно, из какой-то кожи игуаны ярко-зеленого цвета, это же Илья!), вынул оттуда фотографию Тима.

— На тебя похож.

— На меня — ты ничего не понимаешь, он сногсшибательный, в него влюбляются все девчонки, все до одной, мне бы так! — он опять засмеялся своим фирменным смехом.

— Погоди, ты говоришь «купил квартиру» — это же бешеные деньги! Рассказывай, как разбогател.

И Илья стал рассказывать. Как всегда, невероятную историю. Поселились они с Аришей в Америке, как жить — неизвестно, устроиться бы на телевидение, как в Москве, но кто ж возьмет! Ариша стала преподавать русский язык в школе, а Илья что ж, только и пригоден, чтоб быть носителем языка?

— У меня возник план: я позвонил владельцу самой престижной (еще бы — Илья и не самой!) американской телекомпании. Трубку взяла секретарша, спросила, кто, по какому вопросу, сказала: «Он вам перезвонит», и так я звонил каждый день, и диалог повторялся в неизменном виде. Никто, понятно, не перезванивал. Так продолжалось месяц, в какой-то момент она стала со мной разговаривать как со знакомым. И однажды он — он, сам — перезвонил. Я был уверен, что так будет.

— А я бы думала, что секретарша однажды тебя пошлет.

— Это же Америка! — поднял палец Илья. — Она честно передавала ему, что звонит Илья Обломов, фамилия запомнилась, он не мог не заинтересоваться, что за русский его добивается. Я ведь ей рассказывал, что мы знакомы.

— Понтярщик!

— С этими советскими представлениями я бы далеко не уехал. — Илья поднял стакан с пастисом. — Чокнемся? Тост будешь говорить?

— Сам ты чокнутый, рассказывай, чем кончилось. Звонит он тебе и…

— …спрашивает, где я (а я близко, в получасе езды, мы с Аришей уже получили права и купили «Форд»), сожалеет, что сегодня, завтра и послезавтра занят, а потом и вовсе летит в Нью-Йорк, в 12 пи эм у него ланч в отеле Four Seasons, где он остановится, а потом… «Не надо потом», — подумал я и спросил: «Могу я пригласить вас на ланч?» И он согласился.

— Чудеса, принять приглашение от неизвестно кого.

— А я ему напомнил, как он приезжал в Москву — он же приезжал, я его даже видел издали, — и ему должно было стать неловко, что он забыл мое имя. Хотя русские имена такие странные…

— Ну? И ты полетел через полстраны в Нью-Йорк?

— Я не просто полетел. Я взял все деньги, которые у нас были, — купил себе костюм и галстук от Армани, дорогие ботинки, портфель, фальшивый «Брегет» у китайцев — сейчас не фальшивый, не думай, — он снова блеснул запястьем, — заказал в Нью-Йорке лимузин на десять минут… — он улыбнулся, — лучше было бы на две, но у них минимально десять, и к 12 пи эм подъехал на лимузине к отелю. Швейцар открыл мне дверцу, я назвался, меня проводили к нему, мы обнялись как два старых друга — он меня, как я и предполагал, «вспомнил». My Russian friend, my dear russian friend! Повторяю, я пригласил его, а не он меня!

— И что, он сразу предложил тебе стать его заместителем?

— Он предложил мне стать продюсером. Я же так и представился, как продюсер. Сказал, что приехал в Штаты, чтоб набраться опыта, и он тут же предложил, представляешь?

— А если б не предложил?

— Разве в дважды два четыре есть «если»? Если догадаться, что четыре состоит из дважды два, — он опять засмеялся.

— Значит, теперь ты телепродюсер.

— Ничуть.

— Как?

— Я быстро понял, что это не мое, но мне важно было, чтоб остальные не понимали этого как можно дольше. У меня была фора — меня взял сам хозяин. И я наконец-то получал зарплату, большую зарплату! Отдал долги, купил дом, чувствовал себя на седьмом небе, у меня появились связи — до этого я не знал здесь ни одного человека. Мне предложили поучаствовать в бизнесе с Россией, я попробовал, получилось, — он сделал паузу, — и до сих пор получается.

— И какой у тебя бизнес?

Илья перешел на свой «инопланетный» полушепот, который я сразу вспомнила: вроде говорит, а не слышно. Но это было длинный перечень, с риэл эстейтом, отелями, ресторанами, акциями и чем-то еще.

— Стихи еще пишешь? — Мы допили пастис, Илья незаметно скосил глаза на часы и показал официанту, чтоб несли счет.

— Сейчас да, пишу. Но никому не показываю. Стихи пишут, чтоб приманить. Любовь или еще что… Великие стихи весь улов забирают себе, а если такие, как у меня, — действует. Я как раз в поисках любви. — Он говорил с той, сугубо ему присущей интонацией, когда не поймешь, всерьез он или шутит.

Илья расплатился золотой картой, быстро поцеловал меня и побежал к Арише. А я поехала домой на метро. По дороге думала: удивительно, магически просто подействовал крах советской империи на всех, кого я знала. Разве можно было предположить, что Илья, артистическая натура, станет деловым человеком? Что они расстанутся с Аришей — их брак казался из тех, что свершаются на небесах. И как же я забыла — он собирался что-то сказать про Федю!

Я не звонила Феде давно, а сам он звонить не мог, дорого. Теперь все это странно звучит: сидеть у телефонного аппарата на привязи, дорогие звонки за границу — не было мобильных, скайпа, телефонных карт, не было самого Интернета! Во Франции, правда, существовало устройство под названием «Минитель», их выдавали бесплатно на почте, был и у меня такой: узнать расписание поездов-самолетов-театров-кино, заказать билет, заказать столик — это был самый первый почти-Интернет. Как и почти все первое — во Франции.

Тем не менее меня грела мысль о том, что скоро, через несколько месяцев, я окажусь в счастливой Москве, выбирающейся из ужаса и нищеты последних лет — теперь там все с детской гордостью говорят, что по городу ездят «ролс-ройсы», открываются кафе и супермаркеты с десятью видами йогуртов, делается евроремонт (эти слова с «евро» страшно резали слух), и обязательно добавляют: «как в цивилизованных странах». Хочу в Москву. Решение принято, завершу парижский цикл и уеду.

Вернувшись домой, на rue des Acacias, я набрала Феде. Первое, что он сказал:

— Помнишь Илью? Он теперь мой брат.

Оказалось, мама Ильи, которая японка и которую он перевез к себе в Штаты, вышла замуж за папу Феди. Я этого папу как-то видела, он хоть и давно оставил семью, но поддерживал с Федей эфемерную связь. В отношениях главное — регулярность, и если кто-то кому-то как штык звонит раз в месяц, а пару раз в год еще и происходит встреча in corpore, отношения можно считать действительными.

— Отец зовет в гости, прислал приглашение, летом полечу.

Федя нигде еще не был, так что открытие Америки, как мне казалось, должно было его окрылить, но вышло иначе.

И вот я в Москве. Федя притаскивает телевизор, они с Ильей обнимаются.

— Ну что, братец, купил билет?

— Лечу во вторник.

— Там увидимся, может, еще и полетим вместе. Вторник для меня — далеко, я не строю планов дальше, чем на завтра. Подписал контракт — улетел. В первый класс билеты всегда есть.

Оба пытаются дать мне инструкции по обращению с Москвой — она же другая, надо правильно сориентироваться…

Федя вытаскивает из моего нового дома моль и жучков, вперемежку с пустыми баночками, коробочками, застиранными пластиковыми пакетами — пудами, а потом я еду к нему в гости и застаю ошеломляющую картину. На полочке, где раньше стоял одинаковый во всех советских домах набор украшений: гжельский чайник, берестяной туесок, хохломской стакан, гусь-хрустальная вазочка и жостовский поднос, — теперь красовались картонные коробочки из «Макдоналдса». Федина жена даже обратила мое внимание на эти трофеи, добытые в многочасовой очереди. Действительно, чего это я так свысока? Меня тут не было, а была бы, не встала бы в эту очередь, которую, в отличие от очередей в советские магазины, не проклинали, а обожествляли. Просто я всегда избегала очередей, потому у меня ничего не было и я ничем не гордилась. Но я понимаю — трофей, у каждого подошла какая-то своя очередь в новую жизнь.

Сегодня, спустя десятилетие после моего вомосковления, мы сидим с Ильей в его ресторане, он жалуется, что ресторанный бизнес — единственный, который у него не идет, почему — сам не понимает, еда хорошая, цены умеренные, а не идет, и все тут. Другая печаль — традиционная: не клеится личная жизнь. Одна была, другая, пятая-десятая — всё не то. И я вспоминаю, как с Аришей: любовь с первого взгляда и во веки веков. И хочется снова того же, с первого взгляда, во веки веков, на сей раз уж точно вовеки, возраст. А получаются — мучительные раздумья «подходит не подходит», в конце концов — не подходит. Вот сейчас Марианна. Примерно то, чего хочется, — красотка, неглупая, воспитанная, француженка, но настораживает ее отношение к родителям.

— А что?

— А то, что разрыв с родителями — это всегда разрыв внутри, проблемы с детьми, если они будут… Мне важно, чтоб дом был зоной комфорта.

— Погоди, но во Франции дети видятся с родителями раз в год, на Рождество. Это ж не советские родители.

— Ну да, но если мать отказывается приезжать на свадьбу…

— Так ты женишься?

— Подали заявление, у меня еще есть пара месяцев на размышления.

— И у нее, — это я заметила просто так, в пику мачизму.

— Ей думать не о чем.

— В смысле, что ты неотразим?

— Не делай вид, что не понимаешь, — Илья был как-то нервически серьезен. — Я могу дать любой девушке все, о чем она и не мечтает, но взамен хочу получить… в общем, я точно, в подробностях знаю, какой должна быть моя жена.

— Когда ты встретил Аришу, у тебя разве был в голове детальный план жены? И про родителей ее ты ничего не знал.

Он вздохнул, развел руками, поправил волосы, допил кофе.

Я представила себе Илью, сделавшего заказ по индивидуальному проекту, готового заплатить любые деньги, а нерадивый дизайнер всякий раз промахивается.

— Ты эту Марианну любишь?

— Сам не знаю. Один день думаю, что да, другой — что нет. Но это же у всех так.

Когда мы распрощались с Ильей, я вдруг поняла, что изменилось: он всегда жил необычайными историями, а сейчас ищет обыкновенную. Он больше не инопланетянин.

4. Федор

Марьяна собралась было рассказывать Федору об Илье, но произнесла имя и осеклась — в таком антураже разве что посплетничать о Ларисе Николавне ТТН, но ее, Марьянино, несчастье требует минимально уважительного пространства.

— Нет, — Марьяна понажимала кнопочки, вызвала такси, — поедем в другое место. Деньги у меня есть, не думайте.

— Дело хозяйское, — пожал плечами Федор. — Хотя не место красит человека, — добавил назидательно.

— Цитата? — Марьяна ехидно улыбнулась — в России все употребляли в речи цитаты из книг, фильмов, стихов.

— Русская пословица. Красить — это украшать.

— Странная пословица, — Марьяна задумалась. — Человек украшает место, чтоб оно украшало его, это же очевидно.

Возникла пауза. Федор залез в свою большую сумку, в которой всегда носил «малый магический набор», как он это называл, и извлек оттуда два загнутых под прямым углом металлических прутика.

— Что это?

— Рамка. Иначе — лоза. Биолокация — не слышала?

— Нет, — Марьяну всегда изумляла московская тяга к терминологии, этим как бы защищалась серьезность чего-то сомнительного. Чаще можно было услышать «по мнению экспертного сообщества», чем «я думаю».

— Пока такси подъедет, можешь задать пару вопросов, рамка ответит. — Он старался удерживать прутики параллельно, будто ретивых лошадок. Руки у Федора немного дрожали, и прутики вихляли, как флюгер, из стороны в сторону.

Если бы Федор извлек из сумки карты Таро — а они тоже входили в его «набор», Марьяна потянула бы карту, замирая от страха (вдруг плохая? Башня, например?), но прутики ее озадачили.

— Вслух спрашивать? — спросила она шепотом, оглядываясь на посетителей стекляшки, не глазеют ли они на них как на бесплатный цирк. Не глазели. Грызли шашлык над пластмассовой тарелочкой, чокались, перемазанные кетчупом, громко веселились.

— Что в лоб, что по лбу, — ответил Федор, и Марьяна поняла, что ее настигла очередная пословица.

Вопросов было два, но формулировался только один, про свадьбу, про родителей непонятно было, что спросить, хотелось спросить «что делать», но это же не вопрос… Марьяна мысленно пыталась добраться до Бретани, а прутики уже начали какую-то свою активную жизнь, Федор смотрел на них, потом закрывал глаза, и запрокидывал голову, и опять смотрел, зажмуривался, делал удивленное лицо, наконец сказал «м-да» и резко спрятал прутики в сумку.

— Что? — у Марьяны заколотилось сердце.

Позвонил подъехавший таксист, Федор встал, заторопил растерявшуюся Марьяну, она мельком увидела, что пришла эсэмэска (черт с ней, Илья никогда не пишет, только звонит), бросила телефон в сумочку и побежала за Федором.

В машине пристала с расспросами:

— Что прутики сказали? Почему вы скрываете?

— Я-то откуда знаю, что они имели в виду? — Федор увиливал от ответа.

— Не пугайте меня, — Марьяна смотрела умоляюще.

— Ладно, назвался груздем… Как это сказать по-русски… — бормотал Федор. — Короче, все может обстоять лучше, чем ты думаешь.

— Свадьба? — Марьяна подпрыгнула на сиденье.

— Вопрос, в чем был твой вопрос.

По лицу Федора бродили какие-то гримасы.

«Ох, эти мистики, ни одного человеческого слова! — подумала Марьяна. — А если совсем плохо, хочется слушать именно их, и сейчас кажется, что Федор уже знает что-то важное, но это песня без слов».

— Лариса Николавна сказала, что вы шаман, это правда?

— Правда. У меня дома и бубен есть.

— Зачем?

— Чтоб вызывать духов и просить у них помощи.

— А без бубна нельзя?

— Можно, но труднее.

— И вы для меня попросите?

— Скажешь попросить — попрошу.

— И они исполнят?

— Не исполнят, а придут на помощь, — Федор посмотрел с укоризной.

У Марьяны вдруг мелькнула мысль, что все, кого она встречает в Москве, — не то что совсем сумасшедшие, но как бы с приветом. У каждого есть свои воображаемые колышки, за которые они держатся, которыми питаются, как бы точки опоры у всех не здесь, не из мира людей. У Федора вот духи, а Илья — паркет для своего дома выписывал из Франции, говоря, что только в мастерских, обслуживающих дворцовые музеи, умеют точно пригонять и правильно шлифовать досочки, мрамор — из Италии, из Каррары, потому что только там… Это его опоры, как Федор сказал: не место красит человека, а у Ильи — ровно наоборот, предметы ему дороже человека, он в них лучше разбирается, в них и только в них находит совершенство. Люди для него — либо прислуга, либо те, кто разделяет его страсть к перфекционизму или по крайней мере готов ее симулировать, как Марьяна.

Во Франции, понятно, тоже у людей свои заскоки, но там ищут человеческого — любви, справедливости, заработка — того, что связано с людьми. Вот она ходила в Париже к гадалке, когда ее Лагерфельд выгнал, та сказала: «Будет у тебя работа, не волнуйся», и она успокоилась, и это пошло на пользу — с нервными никто не хочет иметь дело.

— Значит, так, — Марьяна все еще не знала, с чего начать, когда они устроились в кафе возле Пушкинской площади, памятном — не раз ужинали тут с Ильей. Кафе — якобы старинное, на стенах снаружи специально наведенные кракелюры, мебель в стиле Людовика, названия блюд — из наполеоновских времен, а кафе этому лет десять всего. Москве болезненно недостает родословной: город-сирота, но не детдомовка, родителями брошенная, а такая, что сама их и порешила, отсидела срок, вышла из колонии и сочиняет себе теперь фамильное древо, обустраивает старинные интерьеры, наследные замки, будто так оно всегда и было. Спешно сносятся уцелевшие низкорослые особнячки, чтоб не возиться с малодоходной рухлядью, строят на их месте якобы древнего, XIX века восьмиэтажные особнячищи. Во Франции XVII век — уже новые дома считается.

— Зовут его Илья Обломов, хотя он…

— Илья? — изумленно воскликнул Федор, до сих пор неодобрительно рассматривавший интерьер: ему ль, реставратору, не знать, что все это галимая имитация, он и сам бы мог такое делать, но его не позвали. Загадка природы, думал Федор, одних всегда и всюду зовут, а другие будто невидимки, как он, хотя работой его все и всегда были довольны. — Ты шутишь? Это же мой, как бы это сказать… брат.

«Ну и совпадение, — подумала Марьяна, — брат Федора — полный тезка Ильи».

— Да нет, он не русский вовсе…

— Китаец, ну да, ну да. Ах вот оно как завернулось! И еще мне будут говорить про случайные встречи и случайные совпадения.

Федор как-то явственно расстроился. Марьяна замерла, ничего не понимая. А он вдруг почувствовал неприязнь к этой девице, над которой уже было взял шефство, записался в учителя и наставники — да, ему теперь нравилась эта роль, льстило, когда юные девушки смотрят в рот и ждут от него чудес, — почему-то все время попадались девушки, бабушки тоже подошли бы, он же не в смысле совращения, хотя теперь, после очередного разрыва, волей-неволей присматривал себе новую пассию. И вдруг, в одну секунду, он увидел Марьяну как посланницу сводного брата, который мучил его, — бывает такая ноющая боль — не поймешь, где болит. Марьяна из того же теста, что Обломов, чужого. Не просто чужого — враждебного: такие, как Обломов, как бы отрицают само право на существование таких, как он, Федор.

После своей поездки в Америку, лет десять тому назад, Федор был сильно разочарован. Отцом, новоявленной японской мачехой, их беспрестанным превознесением Америки, их ценностями, которых Федор не разделял. Ну что значит ценностями? Они бегали по утрам, ходили в фитнес, экономили на продуктах оптовыми закупками, все время копошились, как муравьи, и его заставляли, пока он у них гостил, — косить газон, подстригать деревья, ложиться в десять вечера, и вот все это Федор ненавидел с детства. Он любил жить по своему собственному расписанию, ему претила бурная деятельность и «бег на месте общеукрепляющий», как пел Высоцкий, а любил он, наоборот, сидеть один, слушать музыку, восстанавливая из руин очередное антикварное бюро или кресло, и чтоб никто не капал ему на мозги, а в последние годы, когда забросил рукоделие, предаваться путешествиям в мир духов, читать эзотерические книжки и осваивать новый для него мир звуков — бубен, дудочку, варган. Федор не выносил бодрых, деятельных, торопливых людей, приносящих себя на алтарь чего-то общественного, ну так ему казалось, что общественного. Когда-то в юности он мечтал о славе — не в какой-то определенной области, а о славе как таковой, перепробовал много всего, от наивно брутальных стихов до нежной акварельной графики, потом находил удовольствие в ремесле, для него это было отшельничеством, разрывом с социумом, но тут-то социум и стал называть его «мастером золотые руки», выстраиваясь к нему в очереди со своими заказами, и в одночасье весь этот социум провалился в бездну, тем самым, как думал теперь Федор, освободив его окончательно. И вот с последней женой, которой это его освобождение оказалось не по вкусу, пришлось расстаться. А казалось, она — красивая девчонка, но совершенно подзаборная, на двадцать лет его моложе — будет считать его самым-самым всю оставшуюся жизнь. Вообще-то он был для нее лифтом из самых низов к самым, о каких она только могла помыслить, верхам. Она считала, что он несметно богат, хотя он просто нормально зарабатывал, а потом обеднел, что его самого нимало не смущало, но ей он был больше неинтересен. Вместе с его дудочками и ду́хами. И то, что он отказался увезти ее в Америку, а лишь свозил в Турцию да в Египет, все больше убеждало ее в том, что лифт безнадежно сломался и теперь будет только сползать вниз.

Отец Федора в семьдесят лет сделал кульбит. Влюбился, развелся со своей прежней, советской такой теткой, ничем не примечательной, разве что ухаживала за ним, как за немощным, бывшая его лаборантка, вела себя тихо, так они и жили сто лет, и на́ тебе: развод, женитьба на япономаме, ровеснице, переезд в Штаты, а там — заново родился. Поднимал каждый день американский флаг над домом, чуть не целовал его — потрясла его Америка своим изобилием, комфортом, слаженной и никогда не иссякающей жизнью. Старики не век доживают, напротив — на пенсии только и начинают жить для себя. Выписываясь с работы, записываются на курсы растениеводства или верховой езды, путешествуют, покупают в дом радиоуправляемый скелет и паутину к Хеллоуину, выставляют на крыльце тыквы с горящими треугольными глазами, на День благодарения угощают гостей румяной индейкой, и бегают, бегают по утрам, как заведенные.

— Оставайся, Федька! — звал отец. — Работа тебе найдется, тут и газонокосильщики нужны, и садовники, ты ж рукастый, освоишь, будешь жить припеваючи. Такой же, как у нас, дом себе купишь, ну что ты в этой развалюхе России имеешь?

— А мне ничего и не надо, — бурчал Федор, — и в гробу я видел ваши газонокосилки.

Дом, ишь, как у них все заведено: что захотел — взял и купил, всё в кредит, ничего никому на самом деле не принадлежит, но у всех все есть. Ну и что. Отец, биолог, говоривший ему, что гены — это алфавит жизни и когда он будет расшифрован, человек обретет свободу, теперь твердит, что свободен, потому что у него есть дом, о котором он мечтал всю жизнь, и «потрясающий, просто инопланетный» сын, о котором он, видимо, тоже мечтал всю жизнь. Не о Федоре — об Илье.

Федор еле доскрипел месяц и уехал с намерением больше не приезжать. Отец звонил, спрашивал, почему Федор никогда не звонит сам — «ну да, тебе дорого», — тут же поправлялся и выдавал очередную порцию своих завоеваний, что сакуру посадили, купили домашний кинотеатр в полстены, в ближайших планах «умный дом», чтоб одним пультом включать и выключать…

— У вас там, в России, небось и не слышали о таком.

— Слышали, папа, — устало отвечал Федор.

— Все-таки я считаю неправильным, что у тебя от каждой жены по ребенку, а ты ими даже не интересуешься.

«Ага, ты мной больно интересовался», — думал про себя Федор, почему-то понимая, что внезапно вспыхнувшая отцовская забота — влияние Ильи. Илья — он такой, семейственный. А Федор — одинокий волк, несмотря на всех своих жен и детей.

— Федька, ну ты на грин-карту-то подал, наконец?

— Нет, папа.

— Вот балбес, чего ты тянешь?

— У меня много дел, — Федор мямлил, стараясь побыстрее свернуть разговор. Отец звонил все реже, а однажды совсем перестал — поругались. Федор сорвался и выпалил все свое раздражение. Произошло это потому, что отец стал читать ему нотацию: что вот у него юбилей, семьдесят пять лет все-таки, и мог бы сын раскошелиться хотя бы на один этот звонок, поздравить родного отца, мог бы с Ильей хоть открыточку передать — тот вон специально приехал, подарил массажное кресло, в него садишься, а оно вибрирует, это очень полезно, он просто счастлив, что на старости лет обрел такого заботливого сына…

— И вообще, что ты за человек, Федька, ничего у тебя в жизни не остается, ни дела, ни семьи, всё — как корова языком слизала.

— То-то у тебя много остается, — вспылил Федор. — Тебе что, когда-нибудь моя жизнь была интересна? Только и слышал от тебя что поучения и упреки: дурак, что бросил институт. Ах, исключили? Значит, совсем дурак. Дурак, что косишь от армии. Ах, у тебя диагноз? Тем более дурак, здоровье не бережешь. «Дурак» и «отца позоришь» — вот что я слышал от тебя чаще всего. И ведь как ты обличал американский империализм, как испугался, когда увидел у меня Оруэлла? Не за меня испугался — за себя, что тебя на какой-то там конгресс не пустят. И в один день переродился, разлюбил советскую родину и влюбился в загнивающий капитализм? Из КПСС-то не забыл выйти?

Поговорили, в общем. А потом еще Илья выговаривал Феде за то, что попал из-за него в дурацкое положение. Подарил отцу от имени обоих массажное кресло, а тот говорит: «Нет, вот Федька позвонит поздравить, тогда поверю». И на следующий день вдруг сказал, держась за сердце: «Нет, Илья, ничего он мне не дарил, и не говори мне о нем больше». Что произошло, Федя?

— Ничего, просто мы расставили некоторые точки над i.

Потом Илья звонил время от времени:

— Еду к нашим, передать от тебя что-нибудь?

Федор вообще-то переживал, думал иногда — может, позвонить или письмо написать? И написал. Вспомнил все хорошее. Отец его когда-то от тюрьмы спас, взяли Федора однажды за наркотики, было дело, тянуло на срок. Ну и… в общем, не совсем справедлив был Федор в этом разговоре. И что не поздравил — может, и неправ. Присовокупил к письму подарок: собственноручно вырезанную из красного дерева ленту Мёбиуса. Показал Илье.

— Что это за загогулина? — спросил тот.

Федор терпел, претерпевал Илью, но весь этот американский отсек в его голове был постоянной мигренью, которая мучила, он пытался понять почему и пришел к выводу, что все дело в фальши самой ситуации: он там лишний, чужой, но формально — сын, брат, пасынок, и ему должны улыбаться, как все всегда улыбаются в Америке, а он должен слать в ответ воздушные поцелуи. На письмо отец не ответил. Илья в очередной раз позвонил, сказав, что отец благодарит.

— Как он там? Все еще бегает бегом от инфаркта?

— Это и тебе не помешало бы, брат, — своим тихим голосом прошелестел Илья, сделав перед словом «брат» едва заметную паузу. Стоит, ох стоит это ему труда, называть меня братом, подумал Федя, но — «надо, Федя, надо». Это так часто повторяемое присловье сам себе Федя никогда не адресовал. Наоборот, как только возникало это ненавистное для него слово «надо», он отвечал: «не надо». Просит душа или ее воротит — единственный неизменный критерий, которым руководствовался Федор в течение всей жизни, а его немногочисленные попытки делать над собой усилие всегда проваливались. Наркотики — да, неприятное воспоминание, но это ведь тоже «душа просила», он такой по жизни, наркоман.

Только с тех пор наркотики у него стали другими, вытяжками не из кактусов и маковых головок, а из самой жизни, «легальными». Потому со всем, со всеми и расставался легко, что все было лишь наркотиком, иллюзией, возникавшей, пока не кончалось действие. Федор не верил в прочность и материальность жизни, он всегда, в сущности, воспринимал мир как мир ду́хов, воплощающихся только ради наглядности, зрелищности игры. На компьютерные игры Федор, само собой, подсел, когда они появились, но теперь остыл: натренировался, теперь использовал опыт в играх с реальными ду́хами.

Американский отсек благополучно захлопнулся, отделился. И вдруг снова забурлил. Илья позвонил в страшной ажитации:

— Ты должен немедленно вылетать, у отца обширный инфаркт.

Ага, добегался-таки.

— Я не полечу, — Федор сказал это с не свойственной ему резкостью в голосе.

— Как не полетишь? — Илья оторопел. — Ты понял, что я сказал? Положение серьезное.

— Я не врач, — продолжил Федор в том же тоне, — а мое присутствие вряд ли его обрадует. Тебе он будет рад гораздо больше.

И вдруг Илья — такой всегда до неестественности вежливый и обходительный — сказал:

— Какая же ты все-таки скотина!

Это была та долго копившаяся последняя капля, из-за которой американский отсек катапультировался из Фединой головы окончательно. Он спрашивал у ду́хов, и те отвечали ему, но Федя не умел перевести на человеческий язык их ответы. Неприятный осадок, нашатырный, бьющий в нос, от последней капли оставался, и вот эта Марьяна, будто послание в бутылке, приплыла к нему по невидимым волнам.

Он даже не знал, жив ли отец, выздоровел или лежит на аппаратах — теперь же можно поддерживать жизнь чуть не вечно, если подключить к искусственному дыханию. Зачем? Сам Федор был готов умереть в любую минуту без всякого сожаления. Или это лукавство? Да нет, никаких открытий, никакого кайфа от этой жизни он больше не ждал, длилось обыденное, известное, чаще неприятное, чем приятное. Он снова жил у матери, поскольку своей квартирой так и не обзавелся, все снимал, претило ему это — обустраивать жизнь, заводиться с собственностью. Может, он и думал бы о наследстве, если б не прожил полжизни в прогрессивной стране, где человек был явлением одиночным, а не общинно-родовым, как в отсталых странах, и сугубо временным, так что занимаемые им емкости логически принадлежали вечному государству. Может, эта советская философия и повлияла на Федора, только государство оказалось еще менее живучим, чем он сам. Он, впрочем, в гробу видел государство, и то, и это, и любое. А в последнее время если вообще что и радовало его, так это звуки — речь ду́хов, а вовсе не алфавит генов.

Федор достал айфон, включил негромко запись с недавнего шаманского концерта. Марьяна так и сидела, застыв, все сегодняшние события начали казаться ей сном, потому что наяву так не бывает, сидела и ждала, что проснется и все будет как прежде. Музыка повела ее куда-то из сна, и она стала подпевать, повторять звуки инструментов голосом, хотя мелодии там не было. Наверное, слишком громко — немногочисленные посетители разом обернулись, она смущенно закрыла лицо волосами и руками.

У Федора отлегло от души: нет, ошибся, не того она племени, что Илья. Он знал, на почве общения с ду́хами, что сам он вовсе не земного происхождения, а то, откуда он взялся, словами и не описать. Родина периодически снилась ему, там было другое тело — не с виду другое, а по составу: легкое, гибкое, будто виртуальное. Был белый свет — приходили такие световые кругляшки вроде лун, и надо было прыгнуть в правильный, чтоб попасть туда, куда хотел, а если ошибся, это уводило далеко, и путь оказывался вроде лабиринта. То ли такая математика — всегда можно ориентироваться по цифрам, то ли прыжки с трамплина… Есть там и города, но не построенные из камня, а написанные этакими световыми чернилами, там вообще нет тяжести, притяжения, привязанности… Федор хоть сейчас рассказал бы это Марьяне, поскольку увидел, что и она нездешняя, неземная, но речь противится, это нарочно, чтоб все думали, что они земляне.

Все, кому здесь трудно, кто живет будто в чужой стране, говорит на чужом, с трудом выученном языке, кто умом понимает, что надо попасть из пункта А в пункт Б, потому что здесь так принято, но ленится — потребности не чувствует, все эти люди — пришельцы на Земле, а местных тоже видно за версту — им легко, они в своей среде. Вот отец — он здешний, ему всегда все было впору, по душе, по́ сердцу, он менялся вместе со временем, потому что оно здесь всем и правит. И Илья — земной… как объяснишь это Марьяне? И он просто сказал:

— Илья никогда на тебе не женится.

Она не могла больше терпеть ни секунды, рукой подозвала официанта в ливрее, он склонился: «Не желаете ли откушать…»

— Я не буду ждать счет. Этого хватит за два чая? — Она вынула тысячерублевую бумажку.

— Да, но…

Марьяна сорвалась с места, Федор пошел за ней, и только они вышли на улицу, она запела, будто едва сдерживала в себе этот выплеск, здесь можно было громко, шум улицы все равно перекрывал.

— У тебя красивый голос. И отличный слух.

Марьяна не обратила внимания на его слова, она выпевала из себя все, что копилось внутри, тесня, разрывая ее, нагнаиваясь, и теперь таким вот нежданным образом выходило наружу. Федор понял, что пора прощаться, тронул ее за плечо:

— Запиши мой телефон. Позвони, познакомлю тебя с музыкантами.

Ее пение было криком отчаяния, но не простым — он стремился к гармонии, цеплялся за невидимые колки, стекал по струнам.

Марьяна выдохнула, достала телефон, который уведомлял, что пришло три новых сообщения, Илья продиктовал номер, она набрала, у Ильи в кармане раздался звук флейты, а Марьяна открыла, наконец, эсэмэску и осела, вытерев своим белоснежным пиджачком грязную стену в кракелюрах.

— Что случилось? — Федор подхватил ее под руку.

Марьяна улыбалась, и слезы текли, когда солнце светит сквозь дождь — похожая картина. Тут же стала звонить, говорила по-французски, долго, с криками, Федор ни слова не понимал, постоял минут десять, но она все говорила, и он решил идти. Понял, что хорошие новости, как и подсказывала рамка. Вот и славно. А ему самому ближе к ночи тоже пришла эсэмэска, из Америки, с неизвестного номера. Что отца сегодня похоронили на таком-то кладбище. Написано было официально, как сообщение в газете. Федор выпил две таблетки снотворного и лег, в висках стучало, и это мешало ему понять, что же такого произошло в его жизни.

5. Женщина с синими волосами

Марьяна позвонила Тиму.

— Приветик еще раз. Хочу пригласить тебя на ужин, прямо сейчас, можешь?

— Чего вдруг такая радостная?

— Мама жива. Ну, празднуешь со мной?

— М-м-м… Поздравляю, жизнь налаживается. Я вообще-то не голоден, ну ладно, составлю компанию, напоследок.

— Почему напоследок?

— Улетаю в Китай, потом буду двигаться из страны в страну, по месяцу в каждой или как получится, в Москву вряд ли скоро наведаюсь. Не хочу иметь дома, буду жить в самолетах, поездах, гостиницах, на яхтах и теплоходах, так я решил.

— Как же это, без дома? Тем более когда такая шикарная квартира, отец твой каждый винтик по индивидуальному заказу подбирал.

— А я дома как в неволе: декорация одна и та же, и сам становлюсь одним и тем же.

— Хочешь убежать от самого себя?

— Себя? Это иллюзия, нет никакого «меня».

— Короче, где встречаемся? Выбирай любое место.

— Ты где?

— На Пушкинской.

— Буду через пять минут.

Они уселись на мягких диванах, тихо играла восточная музыка, Марьяна так же тихо подпевала, Тим ответил на звонок, кивнул Марьяне:

— Покупатель. Завтра продаю машинку. Лэптоп под мышку — и в путь.

— А на что жить будешь, дурачок?

— Я же программист, везде заработаю, не вопрос. Да, чуть не забыл: отец звонил, соболезнования просил тебе передать, но теперь, как я понимаю…

— Французские медики — это моральные уроды! — закричала Марьяна. — Они не различают смерть, клиническую смерть, ко́му и летаргию. Решили, что родители умерли, а они живы, оба! Отец, правда, не очнулся, но жив. А мама под капельницами, но уже в сознании. Это можно вообще такие шутки устраивать?! Говорят, хотели заранее предупредить, чтоб я успела прилететь, зная, что при таких отравлениях не выживают. Ну не уроды? Черт с ними, главное, что обошлось. Уф!

— Поздравляю. По этому случаю стоит чокнуться, чин-чин. Да, еще отец просил сказать, но чтоб я сказал потом, но уже ведь потом? В общем, что…

— Что наши отношения закончены, — к удивлению Тима бодро сказала Марьяна. А в ней что-то сегодня произошло, будто переключилась на другой регистр, и уже думала о Федоре, о его магических штучках, о музыке. Ее развернуло.

— Вижу, ты не сильно огорчена, — у Тима камень с души свалился. — А еще говоришь, что существует какое-то «я». Мы утром виделись, и ты была одна, а вечером уже другая.

— Не я другая, а обстоятельства поменялись.

— Вот я и говорю: обстоятельства поменялись, и ты — другая, — Тим сосредоточенно разрывал на части лепешку, смазывая кусочки разными соусами.

— По скайпу будем связь держать, когда уедешь?

— Способов связи теперь столько, что захочешь — не потеряешься, — он улыбнулся. «Странно, — подумала Марьяна, — Тим такая очаровашка, и всегда один, кажется, ему вообще никто не нужен».

Федор скис. Потерял нить существования. Прежде всякие волшебные Ариадны вкладывали в его раскрытую ладонь клубок, а теперь и ладонь-то все больше в кулак сжата. Его преследуют минотавры, и их довольно много. Заплутать в лабиринте или бегать от преследователя, который угрожает не чем-то осязаемым, а ощущением ужаса, хтонического, вырывающегося из глубин — это одно и то же. Спрятаться можно только одним способом — отвлечься и забыться, и вот это все труднее. Всю жизнь Федор стоял на страже «хочу», а тут стал задумываться обо всех пропущенных «надо», будто в них, как в коробочках, как раз и лежали те драгоценности, которых теперь не хватало.

Проблема возникла будто в одночасье: то ли у него больше не получалось то, чего он хотел, то ли он стал хотеть неосуществимого, и потому желания умирали не родившись, как непроросшие зерна. Он закрыл глаза и увидел землю, из которой пробиваются ростки. Он подходит и срывает росток, вырывает с корнем, ему неохота платить оброк времени — выращивать, поливать, ждать цветов и плодов. И вдруг больше ни одного ростка не просматривается до самого горизонта. А было их много, бесконечно много, сами выпрыгивали из-под земли.

Марианна прибилась к нему на некоторое время, но это была сплошная нервотрепка — исчезала, появлялась, самое неприятное заключалось в том, что она все еще была влюблена в Илью, непереносимого для него теперь персонажа. Ничего не говорила, но видел: вдруг начинает плакать, отталкивает его. У Федора возникла даже задача — вроде как переманить, перетянуть канат, чтоб забыла она китайца и любила бы его, Федора. Он открыл ей путь, она стала петь, выступила пару раз удачно на фестивалях-пикниках, ее пригласили спеть в арт-кафе — совсем не туда, к чему ее склонял Федор: к шаманской музыке, он и сам ее теперь сочинял. Марианна же рвалась на «большую сцену», как она выражалась, совершенно не интересовалась духовными практиками, которые называла «завиральными», Федор только вздыхал: может ли нормальный человек стремиться на эстраду! Они сидели с Марьяной в ее машине, где верещало радио «Ретро» — для нее не ретро никакое, поскольку она никогда этих песен не слышала, а местное этно — русское, советское, она не различала. Как раз когда Федя с отвращением произнес слово «эстрада», шла песня в исполнении Марка Бернеса.

— Вот слушай: «Я иду, иду по январю, холодно, следы как многоточье». Ты представляешь себе, откуда надо смотреть, чтоб следы — не тараканьи, а человеческие — выглядели как многоточье? С птичьего полета надо смотреть! Дальше: «Хочешь, я с тобой заговорю, руку дам, и станет путь короче?» Это чувак пристает на улице к девушке с такой вот офигительной наглостью. Объясняет не слабо: «Почему, дружок? Да потому, что я жизнь учил не по учебникам, просто я работаю, просто я работаю волшебником». И вот эта фальшь всех эстрадных песен, совковых, про теперешнюю похабень даже молчу…

— Погоди, но ты же так мне и представился, незнакомой девушке — волшебником?

— Но я и есть волшебник, — Федор смутился, он часто называл себя волшебником, Марьяну это смешило. — Ты мне зубы-то не заговаривай.

— На самом деле ты признался в том, что любишь эстраду! — подскочила на сиденье Марьяна.

— Ах зо! — Федор состроил гримасу идиота, одну из своих фирменных. — Это как же я так раскололся-то, а?

— Раскололся?

— Черт, все время забываю, что ты не русская. Не люблю эстраду, хотел я сказать, считаю говном, мерд, по-вашему.

— А откуда ж ты тогда слова этой песни наизусть знаешь? — Марьяна смотрела победоносно.

— Ну вот, еще раз — ты иностранка и не врубаешься. Не компронэ па, правильно я излагаю? Песни Бернеса — не худшего, а может, лучшего советского эстрадного певца, все в этой стране знают наизусть. Моего поколения, конечно, — поправился Федор. — И поколения родителей. Молодежь вообще ничего не знает. Вот мама твоя точно в курсе, можешь спросить.

После этого разговора Федор думал, что становится ворчливым старпером. Ему пятьдесят один. Или уже пятьдесят два? Ну точно, к старости все забывают, сколько им лет. пятьдесят два еще только будет, он глубоко вздохнул. Совсем, можно сказать, недавно пятидесятилетние казались ему глубокими стариками, а вот подишь ты, он вроде тот же юноша, обдумывающий житье, подающий надежды. Марьяна этого не видит. А вообще ведь любовь — это когда все впереди.

Илья пропал из моего поля зрения. В последнюю нашу встречу обнаружилось, что мы далеко ушли в разные стороны. От той точки, когда были вместе. Все вместе.

— Куда едешь отдыхать?

— В Грецию.

— С ума сошла? Что тебя тянет в какие-то идиотские места?

— В смысле?

— Надо же двигаться вперед, а не назад! Я вот еду в Сан-Тропе. Там в августе собирается вся элита. И девушки, понятно, не случайные.

— Так ты не женишься на той француженке, Марианне?

— Нет, к счастью. Понял, что сам себе поставил ловушку: жениться до пятидесяти. Роковая черта через месяц, но я же за месяц не сильно состарюсь? — смеется, как и раньше.

— Тебе не дашь.

— Ну́ так: в фитнес хожу, на массаж. Не просто массаж, — оживился, — с коллагеном, кокосовым маслом, даже черную икру втирают. Представляешь, какие это бабки? Золотые нити вживил — надо ж спасаться, переводить тело в режим ручного управления, автопилот кончился. А ты, если не секрет?

— Ну я. Я не фанат молодости, Илюшечка. Молодость — это когда живешь будущим, я им уже объелась, столько его было, этого будущего, успеть бы прошлое переварить.

— Ты хочешь сказать, что толку множить впечатления, если предыдущие не обглоданы до мозговой косточки?

— Вроде того.

— Не согласен, если жизнь все время не обновляется, можно сразу ползти на кладбище.

— Хроническая vita nuova?

— Лучше скажи, была ли ты на Лазурном берегу.

— Конечно, была, и в Ницце, и в Каннах, и в Сан-Тропе. Я везде во Франции была.

— И что? Решила опрощаться? Я еще понимаю — Таиланд, я там жил в таком отеле — ванна из шампанского, в которой плавают лепестки роз, и тайский массаж, о-о-о, — застонал Илья. — А Греция — вообще бессмысленная страна.

— Как раз наоборот — прародина смыслов. Уже была на острове Аполлона, сейчас лечу на место битвы богов и гигантов, на Олимп, к Зевсу.

— Но это же мифология, ну что за детский сад! — Илья отмахнулся.

Философская беседа — вроде выяснения отношений, только не любовных, а дружеских. Начинается с того, что «и я так думаю», «и я люблю», а кончается несогласием по всем пунктам.

Илья жил в социальном лифте, хотел подняться выше, еще выше. А я поймала себя на ощущении, что будто бы собираюсь рассказать потом, как оно там, у нас, обстояло. Еще мы спорили о том, что «деньги — это свобода», хотя что тут спорить? Приоритеты — дело тонкое, полубессознательное, но вот ведь штука — не могла больше назвать Илью Илюшечкой. Странный этот звук в русском языке — ч — и ласкательный: Федечка, Танечка, улочка-булочка, но одновременно — звук угрозы: час Ч, чрезвычайщина, черт.

Прошло года два. Я набрала.

— Илья, привет. Как дела?

— Женился, ребенку вот три месяца.

— И молчал?

— Свадьбу устраивали в Америке, у мамы. А отчим умер, знаешь?

— Знаю.

— Общаешься с ним?

— С кем?

— Ну… даже говорить о нем не хочу, он для меня больше не существует. — Пауза. — Бывший брат.

— А-а, редко его теперь вижу. Как и тебя. Так ты нашел, что искал?

— Абсолютно. Ей двадцать один. Это оказалось очень важно, чтоб с чистого листа. Неземной красоты. 90–60–90, модель. В Сан-Тропе встретились.

— Помню-помню, ты туда собирался.

— Мы теперь за городом живем, в Москве редко бываю. Ну все, подъехал к аэропорту. Лечу на один день в Венскую оперу — премьера «Фауста», пока.

Теперь Илья занят тем, что распродает свою здешнюю недвижимость, созданную по необыкновенным проектам из необыкновенных материалов, Москва перестала плодоносить, он уезжает. Навсегда. Туда, где «все», и капиталы, и их носители. А Федор укоренился в мире ду́хов и звуков, певчую птицу себе нашел, внешне похожую на галку, и рад был, что окончательно расстался со всяким общинно-родовым, причинно-следственным и культурно-историческим, — он больше в грош не ставил никакое наше наследие, будь то предметы или слова. И зачем только он все это реставрировал? «Ах, ну да, — сказал себе Федор. — Чтоб оставить все в лучшем виде — для гостей, которые станут посещать Землю как музей. Проект „Культура“ закончен».

С какого-то момента друзей не стало, то есть вместо десятка реальных появилась тысяча виртуальных. Мы дружим в фейсбуке, если это можно назвать дружбой. Лайкаем и комментируем. Но чаще — «дружим» безмолвно, просто расписываемся в дружбе, забывая, кто есть кто. Да и важно ли, кто? Однажды постучалась в мою виртуальную дверь некая Татьяна Сюрэфор, Париж, Франция. На неотчетливой фотографии была женщина с синими волосами. Она написала «личное сообщение»: «Привет, это я, Таня, помнишь меня?»

Танька! Мне уже целый год мерещилась подруга моей юности, хотела ее найти, но не знала как. Искала в поисковиках на девичью фамилию, но понятно, что не было ничего. Оказалось, и фейсбук-то она завела для того, чтоб со мной связаться — Интернет был для нее китайской грамотой и другой планетой, до которой ей не было никакого дела.

— Давай по скайпу. Я хоть тебя увижу.

Мы тут же и увиделись.

— Боже мой, ты красишь волосы в синий цвет?

— Не-а, это у меня такие волосы. Сейчас расскажу.

И Таня стала рассказывать мне свою историю.

— Когда я очнулась, это была вроде как уже и не я. Та моя жизнь кончилась. И как-то смотрю на себя в зеркало — а у меня растут синие волосы. Так и растут с тех пор. Теперь представь: никому я была не нужна, а только эти синие волосы полезли, до середины отросли, мной заинтересовалась сперва местная газетка, потом обрушился медийный вал. Я стала знаменитостью, «женщиной с синими волосами».

— Точно, видела я такие заголовки в прессе, но читать не стала.

— И правильно сделала — что там читать? Короче, меня стали наперебой зазывать к себе кто только не. Сколько сил я потратила, чтоб преподавать русский язык, литературу, историю хоть где-нибудь, но везде мне отвечали: «Русское никому не нужно». А тут — даже концепция появилась, что русские такие странные, что от яда не умирают, а только становятся синими. Они превращаются, писали. Или — «Они, как губка, впитывают в себя яды и потом их источают». Из множества предложений я выбрала самое заманчивое, теперь я «умывальников начальник и мочалок командир». Вернулась в Париж, вот такая история.

— Я помню, в университете ты чаще всего ходила в синем: синяя юбка, синие джинсы, синяя водолазка.

— Разве? А я совсем не помню.

— Но я тебе вот что скажу: никаких цветов на самом деле не существует, это только мы так воспринимаем — цветом — отражение световой волны. У тебя не цвет изменился — фактура. Знаешь, есть такие ярко-синие бабочки, настолько яркие, что будто светятся. Так это у них ворсинки на крыльях так устроены, что всякие световые волны отклоняют, отвергают, разворачивают обратно — вот мы и видим синий, поскольку это самые короткие волны. Ну примерно. Обычно все волны поглощаются, а одна отражается, тот цвет мы и видим. То есть видно только то, что не принимаешь. Это у тебя внутреннее изменение произошло — не внешнее!

— Правда, что ли? И откуда у гуманитария такие познания?

— Интернет знает все. А ты его отвергаешь.

(Про себя подумала: вот и я, как все — про синие волосы, будто это самое интересное. Хотела еще добавить, что цвет называется «циан», как яд, но сдержалась.)

— Я когда-то тоже так думала: вырвусь из Совка и узнаю весь мир. А теперь… ничего больше знать не хочу. Да что там: про собственную дочь мало что знаю, про мужа так и вовсе ничего.

— А что с ним?

— Неизвестно. Он долго не приходил в сознание, а однажды исчез из больницы. Его искали месяца два, но найти не смогли. Судя по тому, что и яхта его исчезла, уплыл в океан.

— Грустишь?

— Грусть у меня вот какая: я не стала француженкой. И перестала быть русской. Я всем чужая, как какой пришелец. Мне иногда снится совсем другая планета, впервые тогда и приснилась, когда я была без сознания.

— Твоя мечта была выйти замуж за иностранца, помнишь? Теперь ищешь инопланетянина?

— Никого я не ищу, вся моя забота теперь — дочь. А она, представь, уехала жить в Москву и так там и поселилась.

— Как зовут?

— Марианна.

— Ужель та самая?… — И я рассказала про Илью и Федора, от которых слышала про Марьяну.

— Не знаю. Она мне про свои амурные дела не рассказывает. Однажды чуть не вышла замуж, за олигарха какого-то, а теперь вот поет. Хочу попросить тебя сходить на ее концерт.

— Конечно, схожу. Вообще-то звуки чаще всего режут мне слух, но ужасно интересно увидеть твою дочь.

— А помнишь «Космос»?

— Как же не помнить, нет его больше, ни нашего «космоса», ни «солнышка», ни «марса». Выжили сильнейшие — как мы с тобой.

И я послала ей:)

2010–2011

Родина бес

Лиля родилась в Омутищах. Омут и чаща ухают и квакают по вечерам совсем близко, днем на пустырях тарахтят моторы и перекрикиваются соседи, улицы похожи на просеки, самопрокладывающиеся тропинки идут по гипотенузе, а кое-как припечатанные асфальтом катеты обрастают мусором. У так называемых фабричных, силикатного кирпича пятиэтажек — палисаднички, с примулой и бархотками, а Лиля живет на самой длинной улице — разноцветные избушки с резными наличниками, срубы, похожие на крепких боровичков, ну и полусгнившие, брошенные, сгоревшие. Лиля немного завидовала жившим в фабричных домах — настоящим «городским», у самих у них был линяло-синий дощатый дом с садом, огородом, кроликами, небольшим курятником — отцу его учительской зарплаты хватало только на еду и баню, а за ремонт и обновки расплачивались живностью, настойками на малине и черноплодке, самогонный аппарат держать в доме боялись.

Отец, Сталий Иванович Родин, несгибаемый коммунист, был тщедушен, мал ростом, строг, сух; у матери единственным чувством было ангельское терпение, о котором она напоминала каждый день, поджимая губы, иногда добавляя «зато не пьет», а Лиле говорила грозно: «Закончишь школу, куплю тебе билет на поезд, поедешь учиться. В этой дыре жизни нет». Так что Лиля знала, что срок ей тут отмерен, хотя в дыре если что ей и не нравилось, так это собственные родители. Когда она читала в учебнике про рабовладельческий строй, то представляла его себе как бои гладиаторов — один замахивается мечом со словами: «Я — работник сферы образования!» — в ответ получает укол рапирой: «А я — рабочая лошадка». Лиля вдруг на слух вычленила раба в рабочем, работнике и сетке рабице, которая огораживала их владения. Но поделиться с кем бы то ни было своим открытием стеснялась, чувствовала, что это затрагивает что-то святое, «мы не рабы, рабы не мы»…

Лиля проводила в школьной библиотеке все свободное время, настоящая жизнь была в книгах, и в одном новом поступлении — книге некого Апдайка — она, прочтя иностранные буквы ее настоящего названия, Run, Rabbit, Run, поняла, что любимые члены ее семьи, кролики, тоже рабы. Книжка оказалась неинтересная, но название подарило ей собственную рапиру: беги, раббит, беги. И собиралась она теперь не ехать по маминому билету, а бежать, чувствуя в этом определенное освобождение. Но кое-что мучило ее очень сильно: в тринадцать лет Лилю принимали за мальчика. Со спины она была неотличима от своего отца, фигурой и ростом, и если ее сверстницы носили волшебный предмет по имени лифчик, то ей он, как сказала мама, когда она попросила этот самый лифчик в подарок на четырнадцатилетие, «как собаке пятая нога». Ну и она сперва заплакала, а потом зло сказала:

— Ты хочешь, чтоб я была рабом, как ты и отец, а я не такая, понятно?

Мать оторопела.

— Каким еще рабом, что ты городишь?

С того самого момента Лиля, умненькая-благоразумненькая-отличница, стала плохо учиться. Она сказала «нет» равнобедренным треугольникам, закону Бойля-Мариотта и бензоловым кольцам, спросила в библиотеке Мопассана, девчонки шептались, будто бы там раздеваются и делают всё. Но Мопассан был «на руках». Ни через неделю, ни через месяц он так и не вернулся, но за это время Лиля сама, в голове, насочиняла таких мопассанов, что не знала, на какие «руки» их сдать, на всех уроках она только и делала, что разглядывала своих одноклассников и одноклассниц, мысленно притягивая их к себе, и все они расстегивали на ней ее несуществующий лифчик.

— Родина, что ты вертишься? — раздражались учителя.

— Родина, что ты пялишься? — злились одноклассники.

У нее не было друзей. Девочка-служанка, мечтавшая только о том, как, вымыв посуду в большом тазу, надраив крашеный суриком пол, собрав ягоды с куста, полив огород, принеся воды с колонки, запрется в своей комнате или побежит в библиотеку и будет читать, читать, пока не закроются глаза.

Зимой вода в колонке замерзала, ее добывали из снега. Но тут снег никак не шел, а неподалеку поселились москвичи, самые натуральные. Сперва на черной «Волге» приехал мужик — художник, купил за 200 рублей сруб, потом наезжал с компанией, те купили еще два дома, и на все три провели водопровод. Те только летом бывают и на майские, а мужик осел. Сказал, что здесь лучше, чем в Москве. И вот мать велит Лиле пойти к мужику и набрать у него воды, «и донести пусть поможет, девчонке-то», и Лиля чапает к нему в своих серых валенках и сером пуховом платке. В Москве носят сапоги и шапки, она знает, потому идет и стесняется, что ее примут за деревенщину.

Высокий, широкоплечий, будто слегка недоделанный: чуть поверни в одну сторону — дикарь, чуть в другую — артист. Добродушный, с близко посаженными черными глазами и девичьим лицом, мужик, просивший называть его просто Коля, не дядя, не по отчеству, позвал ее в дом, приготовил чаю, на столе стояли баранки, варенье, халва, он резал лимон тонкими кружочками и все время шутил:

— Значит, тебя Лилией зовут, а ты лилия белая или красная?

— Вообще-то не Лилия я, а Лилит.

Коля чуть палец себе не порезал, положил нож:

— Лилит?

— Отец вычитал в какой-то книге, что первой женщиной на Земле была не Ева, а Лилит, — вот так и назвал меня. Чтоб я была первой.

— Я тоже читал про Лилит, хотя нет, не читал — друзья рассказывали. Мне про все рассказывают друзья, а сам я дурак дураком, — сказал Коля, — но чтоб в деревне назвали девочку Лилит!..

— У нас город, а не деревня, — обиделась Лиля. — А дед мой вообще был — только никому не говорите — священником. От него книги остались. И в городе нашем была церковь, так-то. Но никто не знает, что я Лилит, сама узнала с месяц назад, когда паспорт получала. Попросила, чтоб записали Лилией, сказали, нельзя, должно быть как в метрике.

Она ходила к нему часто. Он показывал ей такие вещи! Альбомы Веронезе, Тинторетто, Тициана. Она узнала слово «Возрождение».

— А знаешь, что такое Возрождение? — сказал Коля. — Подул такой сильный ветер, что всех поднял в воздух, и одни полетели, а другие упали, а знаешь кто полетел?

— Кто полегче, наверное, как я, — неуверенно сказала Лиля.

— Ой, боюсь, ты нелегкая, — вздохнул Коля. — А взлетели не кто легче, а кто верил, что мир может быть не хуже рая. Когда-нибудь к нам тоже придет такой ветер. Но еще ведь судьба. Или не судьба. Вот я художник, а судьба не вырисовывается, жаль ей на меня красок. Вроде много работаю — куклы для мультфильмов, открытки — сама видела, какие красивые, а заказы на оформление какого-нибудь Дома культуры — знаешь какая куча денег! А чувство такое, что все это никому не нужно.

— А тебе?

— Это вопрос. Работаю с удовольствием, вообще все хорошо, но… В общем, решил уехать из Москвы и стать отшельником. Отшельник — это тот, кто отказался от судьбы. Перестал за ней бегать. Или от нее.

Он говорил ей такие вещи! Голова шла кругом — и от этих картин со счастливыми телами, летящими, низвергающимися, тянущимися друг к другу и к чему-то такому общему, всем понятному, и там было так много воздуха, больше, чем в Омутищах.

Лиля стала снова хорошо учиться — и бензоловые кольца, и Бойль-Мариотт, а все свободное время проводила у Коли. Родители поощряли:

— Составит тебе протекцию в Москве, поможет в вуз поступить.

И даже освободили от части домашней работы. За девичью честь не волновались, у Коли была невеста. Родители не разглядели, а Лиля очень даже разглядела: иногда Коля уезжал надолго в Москву, а потом приезжал в Омутищи с девушкой, тетенькой, всякий раз разной, и говорил: «Это моя невеста». Невесту он через пару дней увозил в Москву, а Лиля их всех внимательно рассматривала, сравнивая с собой, и пришла к выводу, что они — женщины, а она — нет. Такая доля, как любил приговаривать Коля.

— И в чем же разница между судьбой и долей?

— Ну есть одно тайное знание, — никогда у Коли не поймешь, серьезно он или нет, — хочешь, расскажу?

— Нет, погоди, сперва сама угадаю. Доля — у рабов, а судьба — у свободных, так?

— Вот какая ты умная, дочка, но тайное знание — оно же не так прямо припечатывает!

Лиле страшно нравилось, когда он называл ее дочкой: Коля был ровесником ее отца, но она бы предпочла, чтоб отцом был Коля, она впервые почувствовала себя не дрессированной собачкой-служанкой-ученицей «Б»-класса, а настоящей ученицей и настоящей дочкой. Это было одно и то же, и оно куда-то вело, она чувствовала, в Москву, в новую жизнь.

— Ну хорошо, доля у тяжелых, а судьба у легких, доля у тех, кто живет в аду, а судьба — у тех, кто в раю.

— Сдаюсь! — Коля поднял руки. — Ты произносишь двести слов в минуту и потому всех победишь.

— Молчу.

— Иди-ка сюда, — Коля сел на низкую табуретку возле печки, открыл дверцу, подложил поленьев и стал смотреть на огонь. Лиля села рядом на корточки и тоже смотрела на языки пламени.

«Почему у меня язык и там языки? — подумала. — Те языки ничего не говорят. И от них жар».

— У западных, атлантических людей, — начал Коля, — три Парки, сидя по трем углам, ткут судьбу, пока не сомкнется дырочка посередине.

Лиля представила себе большое окно, в которое она смотрит, а оно становится все меньше, меньше, и вдруг больше ничего не видно.

— …А в наших краях ткут девицы, мечтая стать царицами, усекаешь?

— И что? — Лиля отвлеклась на воображаемое окно, но теперь оно стало печной дверцей, Коля ее прикрыл, и стало пусто, как в зале, когда кино кончилось.

— А то, что у нас судьбу не сочиняют наново — правят, чем есть, в руках вожжи, они же плеть. А знаешь, кто правит? Бесы. Так все и говорят: бес попутал, как карта ляжет, черт его знает. И живут по нескольку жизней, потому что каждый десяток лет здесь другая страна. Это и есть доля. Одним бесам наскучивает, приходят другие. Сейчас у нас что — 80-й? Значит, скоро опять доля переменится.

— Так классно же! — обрадовалась Лиля. — Хочу, чтоб моя доля переменилась. А ту, которой у нас нет, ты говоришь, которую ткут, — так и черт с ней.

В Москве Лиля сказала Коле:

— Здесь будто великаны живут, такое все огромное!

Он закивал:

— Да-да, в Москве надо быть великаном. Вот будешь пить томатный сок, и все тебе станет вровень. — Это они зашли в магазин «Консервы», где стояли стеклянные конусы с соками, а над ними висел плакат: «Пейте томатный сок».

— Что ты все время разговариваешь со мной как с маленькой?

— Мне все это говорят, — вздохнул Коля, — даже старики. Может, потому что у меня детей нет, я их во всех и ищу, своих детей.

Лиля, не без Колиной помощи, поступила на искусствоведческий. За время их общения она узнала столько, что ей казалось, будто больше и знать нечего. Пришла на занятия, бойкая, самоуверенная, волосы слегка отросли — завила, губки накрасила впервые в жизни, но институтские не только не признали в ней самую умную и самую способную всезнайку, какой она считалась в омутищенской школе, но стали над ней издеваться.

— Ха-ха, Стальевна — твой отец Сталин, что ли?

— Она не знает Климта, вы слышали? Никогда так не смеялась.

— Так лимитчица ж, и не просто из омута — из омутищ! Кикимора болотная!

Лиля перестала даже здороваться с этой столичной птицефермой. Нет, ну правда, фамилии — как на подбор: Оля Соловьева, Наташа Соколова, Лена Орлова… Лиля вспомнила, что и в школе ни с кем не сдружилась — но там просто не о чем было говорить с местными дурами, у них же одно на уме. Иногда ее обуревала зависть: тоже хотелось стоять и шептаться с девчонками — у кого какой размер, кто с кем обжимался, но она не обжималась, а главное, не обладала тем, что потом, изучая живопись, сама назвала «тайнами тела». Тело есть, а тайны — волнения, предчувствия, разгадывания — нет. «Эй, пацан, закурить не найдется?» — окликали незнакомцы, а свои мальчишки пристраивались к ней, чтоб списать контрольную или за подсказками, особенно по-английскому, который все ненавидели: ай лив ин Омутищи, ай лайк май скул.

В институте что-нибудь спросить — значило опозориться. Коля то ли не успел, то ли забыл рассказать ей про передвижников, мирискусников, футуристов. О чем он вообще думал? Пытаясь догнать и (программа максимум) перегнать сокурсников, она записывала в тетрадку все незнакомые слова и имена, которые слышала, сидела со словарями и монографиями дотемна в библиотеке. Монография, поняла она, это просто книга, но книги есть и для дураков, а монографии — только для умных. Но как бы далеко Лиля ни продвигалась в своих познаниях, а зачеты и экзамены подтверждали, что «предмет усвоен», — отношение соучеников к ней не менялось.

Однажды она сказала, что в русской живописи пейзажи грустные: «Грачи прилетели» — впереди весна, но она никогда не наступает, «Золотая осень» — уже все кончилось, ночь у Куинджи страшная, как «Бесы» Пушкина, «Апофеоз войны» — это когда все уже умерли…

— Родина, убиты, а не умерли, ты бы историю подучила, — отозвалась Орлова.

— Родина одержима бесами, ее надо к экзорцисту, — хихикнула Соловьева.

Лиля записала в тетрадку новое слово, каждый день она опять и опять слышала слова, которых не знала, и конца этому не было видно, догнать не получалось. На нее сваливали так называемую общественную работу, которой всем было неохота заниматься, собирать комсомольские взносы, проводить политинформации, сидеть на собраниях, писать отчеты, но она все это подхватила, как дома мыла полы и посуду, рвала по ягодке смородину, пока не наполнит корзину, таскала воду, так и тут — стала комсоргом группы, потом отделения, потом секретарем комсомольской организации факультета. Над ней больше не смеялись — побаивались. Как-то услышала:

— Кикимора-то наша как поднатаскалась, кватроченто у нее от зубов отскакивает!

Заметили ее — замолкли, потом Орлова окликнула:

— Родина, ты меня не расстреляешь, если я политинформацию пропущу?

— Расстреляю, — бросила на ходу Лиля, и расстреляла бы со всем своим удовольствием, так достали, до печенок.

Однажды произошел досадный инцидент. Она услышала, как птицеферма на перекуре гогочет и Орлова говорит:

— Не понимаю, зачем вообще колхозницам искусство.

Лиля подскочила к ним:

— Во-первых, я не колхозница, — заорала так, что слюна брызнула, — а во-вторых, картины пишут для людей, а не для искусствоведов!

— Родина, ты что, сбесилась? — флегматичная Соловьева повела плечом. — Мы вообще не о тебе.

— Мы же знаем, что ты кикимора, а не колхозница, — подмигнула Соколова, и все дружно прыснули.

Ее место определилось, оно походило на место в жизни ее отца, такую же она чувствовала в себе разлинованность, строгость, холодную злость. «Такая доля», — вспомнила. Она же — «не судьба». Коля теперь был не в русле ее доли, остался позади, исполнив свою роль, перенеся Лилю из Омутищ в Москву. А остальное… Душеспасительные беседы, романтические фантазии — в ее нынешней жизни все это казалось непригодным, никуда не ведущим, кроме тех же самых Омутищ — в отшельники. Как бы Лилю ни унижали, она не сдастся, не станет отшельником, а будет идти в ногу со временем, вперед, только вперед, беги, Раббит, беги. Родителей навещала летом, но больше трех дней не выдерживала. Они иногда звонили ей с почты в общежитие. Пора было из общежития выбираться. Вообще, пора было выбираться. И случай подвернулся.

Фарцовщик Алик — а она стала «вращаться в кругах», где комсомольские деятели, молодые партийцы, эмвэдэшники, богема гуляли с фарцой, те приносили к столу лимонную водку, банки икры и крабов, американские сигареты — все, о чем мечтали ее сверстники, но продавалось это только в магазинах для иностранцев, на валюту, а фарца на то и есть, чтоб «утюжить фирму́». Иностранцы тут тоже иногда оказывались, как-то греческий журналист принес блок «Салема» и вручил его одной девчонке. Лилю — в Москве она стала курить, как и все, — вдруг черт дернул сказать: «А мне?!» — на что грек спокойно ответил: «Будешь со мной спать — тоже получишь». Лиля спала с Аликом, но это, понятное дело, не мешало — если в их компании образовывались пары голубков, их здесь больше не видели. Соблазн стать обладательницей целого блока «Салема» был велик, но грек был уж больно старым и противным.

Алик подошел, шепнул на ухо:

— Пойдем на улицу, разговор есть.

Лиля пошла за ним неохотно, ее уже разгорячила водка, она обожала этот градус, когда все сплачиваются в безотчетном веселье — сразу чувствуешь себя легкой и свободной. Долго это не длится, потом наваливается свинцовая тяжесть, почему свинцовая, неизвестно, но точно, что привкус металла во рту, и в виски будто ввинчены шурупы.

— Слушай, какое дело, — Алик был трезв как стекло, — решить надо срочно. У меня умерла бабка, в квартире больше никто не прописан, единственный вариант ее сохранить — это мне жениться и прописать жену. Согласна?

— Ты мне делаешь предложение? — Лиля протерла глаза, чтоб протрезветь.

— Ну да, фиктивный брак. Мы женимся, в загсе я договорюсь, чтоб через пару дней расписали, ты живешь в этой квартире, однокомнатная, 20 метров, на Новослободской, потом я обмениваю свою и эту на одну большую, мы разводимся, ты выписываешься, и всё. А к тому времени у тебя уже свой муж наклюнется, с жилплощадью. Усекаешь?

На Лилю как раз опустилась свинцовая тяжесть, но главное было ясно: она сможет уехать из ненавистного общежития в свою, отдельную квартиру. Не свою, но это уже мелочи.

— А насколько?

— Годик-то волокита всяко займет. Найти хороший обмен, раскидать прописки — у меня же родственники… А там разводимся, и ты свободна для создания крепкой советской семьи. А, Лили Марлен?

Ей нравилось ее здешнее прозвище. А сейчас она была просто на седьмом небе.

Они вернулись в квартиру, где дымовая завеса стала такой плотности, что лиц не различишь, тем не менее сразу заметила новенькую, пошла прямиком к ней, Алик представил:

— Это Ася. А это Лили Марлен, искусствовед в штатском. Шучу. Моя невеста.

— Решил остепениться? — Ася грациозно потянулась на диване, совсем как кошка.

Ася была одной из известных московских красавиц, чей отец, по слухам, был невероятно богат. Киношник, коллекционер, сердцеед, живший на широкую ногу, один из тех немногих в Советском Союзе людей, которому можно было все. Ася была полной противоположностью Лили: длинные тяжелые черные волосы против лилиного белесого подлеска на голове, грудь, бедра, гибкая талия — против лилиной фигуры, называвшейся «доска». Она такая вальяжная, свободная, с загадочным, невинно-порочным выражением лица, а Лиля (почувствовала как укол, едва завидев Асю) была и оставалась рабыней, маленькой рабыней, схватившей большую Москву за ее уязвимое место — коммунистическую железу, как говорил балагур Алик, и только потому тут выживавшей. Ася была в мини-юбке и длинных, выше колен, сапогах, ее ярко-красный свитер был необычно мягок и облегающ. Понятно, что одета она была в «фирму́», с ног до головы. А Лиля — хоть и в американских джинсах, стараниями Алика, но в белой блузке с воротничком и сером пиджаке, как и положено выглядеть ответственному работнику, в фильмах именовавшемуся комсомольской богиней. Нет, богиней была Ася — нигде не учившаяся, ничем не занимавшаяся, она жила, как жили, наверное, аристократы прошлого века. Только теперь не балы, а компании, а еще пару лет и — тусовки, Ася дружила со всей богемой, была замужем за модным молодым актером и при этом свободна как птица… Лиля смотрела на нее завороженно. Может быть, когда-то, теперь уже казалось, в другой жизни, она смотрела так на москвича, художника (как это было диковинно!) Колю, открывавшего ей миры, но теперь миры открывала Ася, бессловесно, просто закидывая ногу на ногу, смеясь, вертя головой, то собирая свои роскошные волосы в хвост, то снимая диковинную заколку с надписью witch.

— Что тут написано? — спросила Лиля. — «Желание»?

— Нет, желание — виш, а это вич, ведьма.

— Ты ведьма?

На все вопросы Ася улыбалась, да и вопросы Лилины были не вопросами в собственном смысле слова. Она просто тянулась к ней так, этими вопросами:

— Тебе говорили, что ты похожа на Джоконду? Улыбкой, прямо в точности. Еще налить? Водка кончилась? Сейчас Алик принесет. Ты его давно знаешь? Мы женимся, да, но не по-настоящему, а ты где живешь? Как это по-разному?

Лилина голова совсем отяжелела от выпитого и упала Асе на грудь. А та стала гладить ее по волосам. Нежно так, как мать никогда не гладила. А потом резко выскользнула и пошла.

— Ты куда? — Лиля встрепенулась, чувствуя, что хочет бежать за ней, что не может так ее отпустить.

— К себе.

— Я провожу, подожди.

Она пошла в туалет, чтоб избавиться от злого духа спиритуса, как говорил Алик, потом умылась, вытерла лицо несвежим полотенцем, побежала в прихожую, но Аси и след простыл.

Кончился самый черный на Лилиной памяти год, с фамилией впандан, черненковский. Было так душно и тошно, что когда генсек умер, она испытала облегчение. Он, может, был и ни при чем, а при чем было то, что все явственно превращалось в труху: приманка коммунизма протухла, дома крошились, полки магазинов пустели, официоз тарахтел, как трактор на пустыре в Омутищах, а жизнь, поджав хвост, убегала туда, где была Ася с ее бесчисленными друзьями. Рокеры, фри-джаз, странные художники, режиссеры-перформансисты, поэты-авангардисты, «вторая культура», которая и была тем самым ветром, о котором когда-то говорил Коля, а тут еще сам новый генсек Горбачев сказал: «свежий ветер перемен». Коля как в воду глядел.

Лиля сцепила зубы, чтоб закончить свой никому не нужный институт вместе с комсомольской нагрузкой, которой стала стыдиться, как вдруг познакомилась с Бобой, сыном некогда «придворного», а ныне напрочь забытого художника. Боба был тоже вроде как художником, делал инсталляции (еще одно новое слово), но в бурлящей художественной тусовке его за человека не считали. Да он и старше всех на десяток лет — просто присоседился. Боба был барином, привык к достатку и уюту, не то что все эти нищие и голодные, подрабатывающие в коптерках, собирающие по «кто сколько может» квартирниками, пьющие, балующиеся планом.

Отец Бобы дебютировал в конце войны и сразу отличился: изобразил Сталина на белом коне, рвущегося в бой, за ним ползли партизаны и танки, выше этажом летели истребители, еще выше — светили, прямо с неба, пятиконечные красные звезды. «Чувак круто простебался», — с восторгом заметил забредший на огонек Алик. А еще Художник рассказывал, что писал Берию, Маленкова, всех тогдаших начальников и маршалов, а при Хрущеве был отставлен как приспешник культа личности. Снова взялся за кисть, изображая Брежнева, строящего БАМ, ему тихо подвешивали медалек — главные премии, Сталинские, Ленинские, Гертруду и Героя Советского Союза он давно получил. После смерти Брежнева его опять отставили, но без всякой на то причины, и с тех пор он тщетно пытался напомнить о себе. Жена его, мать Бобы, умерла, и куковали они тут вдвоем, в огромной квартире в Большом Гнездниковском. Боба страшно обрадовался, когда в его жизнь и дом вошла Лиля, которая сразу же стала поднимать пошатнувшееся хозяйство и ухаживать за старым и выжившим из ума папахеном. Папахен каждое утро надевал парадный мундир со всеми орденами, медалями и планками и садился у входной двери в ожидании, когда ее откроют. Лиля сперва спрашивала: «Куда вы собрались?» — слышала в ответ, что на прием в Кремль, пыталась убедить, что в Кремле его никто не ждет, что там идет перестройка, а Художник отрицательно мотал головой:

— Ремонт делали и раньше, но в Кремле залов много.

— Вы не поняли, — надеялась достучаться до его сознания Лиля. — Теперь там другие люди, раздевайтесь, будем завтракать.

— Тогда я пойду завтракать в Министерство культуры, — настаивал Художник. — Принеси-ка мне плащ.

— Какой плащ, лето на дворе, — как можно более ласково говорила Лиля, оттесняя старика от входной двери в сторону его комнаты.

Когда Лиля только появилась, старик спросил Бобу, кто она такая, как фамилия, когда услышал «Родина», просиял:

— Родина? Как я любил родину, свою, — подчеркнул он, — родину!

И безнадежно махнул рукой.

— Считайте, что я — ваша Родина, — сострила Лиля.

— Где? — старик нахмурил волосатые брови.

— А где ваша родина? — с ехидцей спросила Лиля.

— В Кремле, — важно ответил Художник.

И всякий раз, как он обряжался в свои ордена и планки, стремясь в Кремль, Лиля говорила ему:

— Вы не забыли, что теперь Родина — это я? Идите за мной.

Иногда он шел безропотно, иногда артачился, но всегда называл Лилю Родиной.

— Родина, ты где? — раздавалось из его комнаты.

— Работаю, — кричала Лиля из своего кабинета.

Она теперь писала статьи с названиями «Мы — новое слово в искусстве», «Новый театр — это перформанс», «Инсталляция — это новая живопись», «Свежий ветер питерского рок-клуба». В Питер моталась, чтоб познакомиться с тамошними героями. Иногда с Асей, которую ей так и не удалось соблазнить, хотя опыт накапливался, как раз в Питере была целая компания феминисток, у одной из них она обычно и останавливалась. Феминистками — новое явление в советской действительности — назвались лесби, героини дня. Лиля попросила свою подружку-феминистку, дружившую с Асей, прозондировать почву: чего, мол, та никак не откликается?

— Она натуралка, вот и все, — пожала плечами подружка.

— Но это же естественно для культурного человека быть би! — повторила Лиля уже слышанный ею где-то тезис.

Подружка «прозондировала»:

— Ася сказала, что ты буратина.

— Что значит «буратина»? — звучало обидно.

— Почем мне знать. А сама она похожа на резиновую куклу, ну которая глаза закрывает, если перевернуть…

Лиля не слушала, переваривала «буратину». Это была травма, но она сказала себе: «Переживу». И еще неделю жила с этим словом — «буратина» — как с иглой в сердце. Надо было не шевелиться, пока игла не выйдет сама. Какая-то правда тут заключалась, но какая? Новые приключения все и разъяснят, решила Лиля. Она уже вовсю вела семейную жизнь с Бобом, что не мешало ничему, Боб, старый холостяк, был сторонником свободной любви, пришла, наконец, пора разводиться с Аликом, но только при разводе Лиля решила не отдавать ему квартиру, которую он так и не обменял вместе со своей, как хотел, — получалось слишком много метров на человека, родственников прописать не удалось, — и он махнул рукой, до лучших времен. И вот — лучшие времена настали, появилась собственность, приватизация и всякое такое. Лиля взяла и приватизировала квартиру, в которой прожила несколько лет, где сделала ремонт, и вообще — почему она должна отказываться от того, что ей принадлежит по закону? Она жила у Боба, но вдруг что-то изменится, учитывая, что он старый холостяк и, может, никогда и не женится? У нее должен быть свой якорь. И она сказала Алику, что как жена требует половину имущества. Причем не половину, а всего лишь небольшую часть, а именно, свою квартирку, к которой она привыкла. Алик собирался на пээмжэ, хотел все продать и на вырученные деньги жить там. Он еще не знал, где там, мечтал о Нью-Йорке. Этим бредили все — съездить «в загранку», в идеале уехать насовсем. Лиля поначалу тоже поддалась порыву, искала возможности, уговаривала Боба, но он наотрез отказался.

— Отца я не брошу. Да и что мне там делать, в моем-то возрасте, без языка?

Лиля любила Боба, но, скорее, по-матерински. Вспоминала Колю, который всех принимал за своих детей. Она — не всех, а только Боба, потому что ему нужна была мать, глава семьи, они с отцом оба были довольно беспомощны. Лиля уже знала, что у нее не может быть детей.

Она понимала одно: если в первой жизни ее вытаскивал комсомол, во второй — культурная революция, то теперь, когда культура уехала, умерла или просто зачахла, возиться с ней больше нет смысла. Основа новой жизни — бизнес. Значит, надо его освоить.

Алик уехал, да они и разругались вдрызг, а то ввел бы в курс дела. Не «челноком» же записываться! Изучая вопрос, Лиля с удивлением узнала, что ее коллеги по комсомолу все как один стали предпринимателями. Встретилась с бывшим райкомовским, Петькой, невзрачным, но напористым товарищем, когда-то часто виделись — и на собраниях, поскольку институт относился к его району, и на тусовках. У него теперь свой банк. Там он и назначил ей встречу. Лиля вошла в приемную, и каково же было ее удивление — Петиной секретаршей была Соколова! Ну да, длинноногая, вульгарная, как и положено секретаршам.

— Привет, а как же искусствоведение? — злорадно спросила Лиля.

— Да как у всех, — Наташа была невозмутима, — и даже лучше. Банк сейчас — это лучшее произведение искусства. Тем более такой, как у Петра Трофимыча. Пришла счет завести?

— Да нет, повидаться, — Лиля немного стушевалась. — А что Орлова, Соловьева?

— Орлова в Минкульте, Соловьева уехала, вышла замуж за немца. Вернее, как за немца — наш эмигрант, давно уехал, теперь возит сюда подержанные «мерседесы». А ты где?

Лиля не знала, что сказать. Она была нигде.

— Пишу. — Подумала и добавила: — Живу на Тверской.

Петя сразу выпалил, что он миллионер.

— Долларовый, разумеется.

«„Деревянный“, — подумала Лиля, — стало прямо-таки неприличным словом, никто ж не назовет себя рублевым миллиардером, нет — долларовым миллионером. Солидный стал, заплыл жирком, завел усы».

Они вышли в сопровождении двух телохранителей, сели в «шестисотый» и поехали в ресторан.

— Ты похорошела, — сказал Петя. — Всегда такой заморыш была, а сейчас — вполне представительский вид. Съездила, что ль, куда?

— Ну да, в Нью-Йорк. У мужа там знакомые.

— Ах муж! — Петя был явно разочарован. И Лиля почувствовала себя польщенной.

— Объелся груш, — сказала на всякий случай, ощутив давно позабытый шлепок вожжами: беги, кролик, беги. Впереди опять новая жизнь.

Лиля лежала в дурке бесконечно долго. Она никогда не могла бы себе представить, что окажется в таком месте. «Посемейному», как говорил Боба: тут же, на другом этаже, лежал папахен, окончательно выживший из ума. Дома его держать было невозможно, тем более без нее, без заботливой женской руки. Она оказалась здесь потому, что ее жизнь пришла к полному и необратимому краху. Совсем как СССР, который теперь прозывался ЦЦЦП — ладная латиница теснила и стыдила неуклюжую кириллицу. Впервые, кстати, она услышала это слово от приятеля-актера, тоже подавшегося в бизнес, так его грохнули прямо во дворе его дома. Вместе с девушкой. А у него и бизнес-то был — так, по мелочи, просто чтоб выжить.

«Родина перевернулась», — как заладил это папахен, так ничего другого с тех пор выговорить не мог, что-то у него в голове закоротило, и настала там вечная тьма. Лиля заходила к нему в палату проведать, хотя проведывать было уже некого. Когда она входила, он, пристегнутый ремнями, начинал дергаться и повторять с разными интонациями: «Родина перевернулась. Родина? Перевернулась». Лиля вполне могла отнести эту мантру к себе, поскольку пришлось ей за два года пережить такой кошмар, что до сих пор, после нескольких курсов уколов и капельниц, не могла сдержать слез, дрожи, все время возвращаясь к тем ужасным событиям, анализировала, но все время спотыкалась, теряла нить.

Ее роман с Петей был первой ошибкой. Главной. А может, не главной. Она не была в него влюблена, просто совсем нисколько, но перед ней открывались такие головокружительные перспективы, что она решила, будто без того, чтоб стать его «герл-френд», в бизнес не войти. Нет, еще другое: он был от нее без ума, а ей это льстило. Почему, думала она сейчас, хочется, чтоб кто-то расстался с рассудком ради тебя, отчего есть такая потребность — вытягивать невидимым шприцем из людей разум? Как из папахена — родина. Или другое — он называл ее Лили Марлен, а никого их тех, кто так ее называл, не осталось. Умерли, уехали, исчезли из поля зрения. Боба называл ее Стальевна — «Стальна». Боба — единственный, кто остался с ней, вокруг белела пустыня. Теперь она любила его по-настоящему. Вернее, она всегда любила его по-настоящему, но не знала об этом, как-то это было не принято, что ли. И с Бобой-то какая вышла история, из-за того же Пети. Она сошлась с Петей, а он — с Соколовой. Это был удар под дых. Уж с кем с кем, но с Соколовой, ее давней врагиней! Ну она секретарша, да, а Лиля — любовница хозяина… К чему это? Лиля опять споткнулась в попытке анализа. Что было дальше — ужас-то наступил не сразу… Она продала свою — теперь свою, законную — квартиру, чтоб войти в долю, стала партнером и вице-президентом банка. Ей казалось, что она стоит на самой высокой вершине мира. Джомолунгма «божественная мать жизни» в переводе. И Лиля, первая женщина в мире, Лилит. У библейской Лилит тоже не было детей, думала Лиля, ее даже изображали тем самым змеем-искусителем, но все ж наоборот. В Лилиной, по крайней мере, жизни. Это ее искушают, над ней властвуют, ее держат в рабстве. А она бежит, вырывается, урывает, отрывает себе по кусочку. Это Россия, или папахенская «родина», — бес, а не она, Лилит Стальевна Родина. И уже думала пойти и поменять себе в паспорте имя, паспорт же все равно менять на новый, российский, записаться Лилией Сергеевной, например. Думала… а тут Коля. Искал ее по всей Москве — нашел наконец через Орлову и все ту же Соколову. Сказал, что родители погибли в огне. Дом сгнил, ремонтировать было некому, короткое замыкание, ночью вспыхнул пожар, газом обогревались, и вот. А Лиля-то про родителей совсем забыла, даже телефона своего нового не дала, не до них было, а когда узнала, уже поздно, уже никогда она до них не доедет. Коля похоронил. Ее нашел спустя несколько месяцев. Но Лиля и на могилку взглянуть не поехала, потому что у нее тоже начался пожар. Петю убили. Банк остался в ее ведении. Она мало что смыслила в этих делах, всем занимался Петя, ее должность была, скорее, декоративная, просто чтоб стояла на Джомолунгме и радовалась жизни. Так она думала, может, так и было, а может, и нет. У банка оказались долги. Но она-то при чем? Она вложила в этот банк свою квартиру, деньги текли сами по себе — скажем, это были проценты с ее доли, но теперь бандиты из всех мест, где они водятся, пришли к ней. Кредиторы, клиенты, инвесторы — все шли к ней, а она была ни при чем. И вот тогда Боба и запер ее в дурку вместе с папахеном. Здесь ее никто не мог достать. Это было бегство — с одной стороны, а с другой — она действительно подвинулась рассудком. «И к нам попал в волненьи жутком с номерочком на ноге» — именно так и было, очнулась она совсем недавно. За окном яркое солнце, пепельные скелеты деревьев, грязный свалявшийся снег, асфальт с лужицами, ледяные корки дотаяли до вензелей — значит, март. Грачи прилетели. А лето — кустодиевские безмятежные чаепития дородных купчих, летние дамы Борисова-Мусатова Виктора Эльпидифоровича, брата по необычному отчеству, — откуда им сейчас взяться? Сейчас «Всюду жизнь» — Ярошенко Николая Александровича. Колин тезка. С Лилиного десятого этажа все такое мелкое…

С Асей они не виделись много лет. В эпоху перемен десять — это очень много. И вообще много. Лиля встретила ее случайно, на выставке ее нынешнего мужа, Толика, модного концептуального художника, а в новой терминологии — «актуальщика». Она его знала и прежде, но тогда он был просто симпатягой. Ася поразила — почерневшее лицо, воспаленные глаза, потрескавшиеся губы, впалые щеки.

— Что с тобой?

Это у нее вырвалось, зря.

— А что? Приветик, Лили Марлен. — Ася растягивала звуки, да что же это с ней? Она странно покачивается, взгляд блуждает, пьяная — непохоже. Обдолбанная?

— Ася, ты… ну как это сказать…

— Пойдем, — Ася схватила Лилю за руку и потащила в комнатку, видимо, галериста, дрожащими руками открыла стоявшую там сумку, как всегда, самую модную, достала шприц, ампулу, вколола. Взгляд ожил. Она набросилась на Лилю как дикое животное, все той же породы кошачьих, но хищное, живущее не на человеческих оборотах, будто выпрыгнувшее из чащи, из омута. Она целовала ее в губы, прижималась, извиваясь, вдавливая в стену, и глаза ее, казалось, стали желто-зелеными, потом она обмякла, села за стол, запрокинула голову. Лиля стояла потрясенная, столько лет хранился в ее душе этот «чистейшей прелести чистейший образец», а теперь ей было неловко, она колебалась между тем, чтоб молча уйти, или погладить Асю по голове, как когда-то та гладила ее. Ася положила руки на стол, уложила на них голову, как на подушку, и закрыла глаза.

— Я пойду, — еле слышно сказала Лиля и быстро вышла обратно в зал, где Асин муж принимал бесконечные поздравления. Боба красовался с ним рядом.

— Пора, — показала ему жестом, и он, шаркнув ножкой и отвесив легкий поклон (откуда вот в нем эти манеры XIX, позапрошлого уже, века? — поражалась Лиля), взял жену под руку и повел со двора, где ютился десяток авангардных галерей. По дороге встретили Лену Орлову, она растолстела, а надменный взгляд стал еще более надменным.

— Родина? Едва узнала.

— Привет, искусствовед! — бросила на ходу Лиля.

— Я арт-критик, — так же, не останавливаясь, крикнула вдогонку Соловьева.

— М-да, — выдохнул Боба, он давно стал дизайнером по оформлению витрин, а Лиля иногда вспоминала Колю, который оформлял Дома культуры, когда еще не знали слова дизайн. «ЦЦЦП погубило пристрастие к уродству, а сейчас?» — думала она, в связи с прочитанной сегодня статьей об эстетике уродства: «Интерес к безобразному заставляет нас спуститься в „ад прекрасного“. Что растерзанные души современных людей жадно тянутся к уродству, чтобы „пощекотать притупившиеся нервы“, поскольку видят в безобразии „своего рода идеал своего депрессивного состояния“, с возмущением отмечал еще Розенкранц. Авангардистское безобразное ныне — новая модель красоты. То, что при первом взгляде вызывало отвращение, на новом этапе все быстрее усваивается и канонизируется».

— Как тебе выставка? — спросила Лиля.

— А как тебе Ася?

Лиля работала менеджером по рекламе. Это было примерно то же, что собирать ягоды в бездонную корзину, а единственный драйв заключался в том, чтоб себе перепадало не меньше, чем «им» — она уводила рекламодателей, и наконец-то ее ненавидели за дело. В этом было определенное торжество. В помощницы Лиля взяла давнюю питерскую подружку-феминистку — та переехала в Москву, от старого наименования открещивалась, называя себя либертарианкой, но старалась не афишировать ориентацию. Вообще, настало время, когда афишировать что бы то ни было стало не комильфо. Частная жизнь, какое ваше собачье дело. Правда, стала требоваться определенность в политических взглядах. У Лили их не было, у нее был один-единственный взгляд: измученный, истерзанный, изношенный. Взгляд первопроходицы Лилит, которой выпало испытать огонь, воду и медные трубы. Это прошло еще лет десять с тех пор, как Лиля встретила Асю в галерее. И лет пятнадцать со времени личной катастрофы. Бывает же такой индивидуальный холокост. Ей наконец перестали сниться кошмары, в которых ее родители обугливались в пляшущих языках пламени, в той самой печке, в том смыкающем створки окошке судьбы, которое привидилось ей в такие давние времена, будто она прожила с тех пор несколько тысячелетий. На ее памяти впервые появились телевизор, транзистор, магнитофон, видеокамера, компьютер, мобильник, скайп — да разве кто-нибудь на подобных скоростях жил? В Омутищах забелела-заблистала церковь, хотя больше не изменилось ничего, религия из абсолютного зла превратилась в обязательное добро, дружба народов или, по-западному, мультикультурализм — из основополагающей аксиомы стала большим и кровавым вопросом. Не только родина — мир перевернулся, и она вместе с ним.

— Стальна, скорей сюда! — Боба кричал, еле сдерживая смех.

— Чего там? — Лиля схватила ноутбук — открыла проверить почту — и застыла перед телевизором. Там, на новом канале, православном, в студии сидела Ася и, как робот, на одной ноте, загробным голосом произносила:

— Наша Родина — единственная находится под покровительством Богородицы, и в жизни великой страны женщины сделали очень многое. Но это в прошлом. Произошло самое страшное для сознания русского человека: нас, наших стариков и детей, священные земли и благословенные недра, наши вечные идеалы и непобедимую Красную армию, веру в светлое будущее, исконную любовь к труду и загадку русской души, наше святая святых — веру православную — продали на запчасти мировому злу. Нация вымирает — содомия, наркомания, пьянство, уныние косят ряды наших соотечественников. Россия является последним очагом православия, бельмом на глазу мирового зла. Идет идеологическая война — истребление нашего народа изнутри…

— Ничего себе прикалывается! — воскликнула Лиля.

— Какое прикалывается! Это православный канал. Ты просто не в курсе — наш друг Толик давно с ней развелся. Она погибала от героина, вытащил ее тоже известный тебе художник-нацист Леша, но не то что вытащил, а приспособил к нуждам своей партии или как там у них это называется.

Лиля сжалась от ужаса. Ужас заключался не только в том, что Ася выглядела как зомби, с еще большей очевидностью, чем в последнюю их встречу, а в том, что Лиля не знала ни одного человека, которым бы не правили бесы, включая себя, родителей и всех, кого она знала. Коля говорил ей что-то об этом, когда ей было шестнадцать лет. А сам… Убежать — еще не значит, к чему-то прийти. Все мечтали о рае, но он по техническим причинам не состоялся. Ни для кого. Лиля посмотрела в окно.

— Смотри, какая луна!

Боба повернулся всем корпусом, остеохондроз не позволял поворачивать голову, она зафиксировалась раз и навсегда, из-за чего некоторые считали его манерным.

— Вьются тучи, мчатся тучи, невидимкою луна освещает снег летучий, мутно небо, ночь мутна… Бесо мя мучай, короче.

— Бесконечны, безобразны, в мутной месяца игре, закружились бесы разны будто листья в ноябре. Сколько их! Куда их гонят? Что так жалобно поют? Домового ли хоронят, ведьму ль замуж выдают?

— Вот папахен-то и помешался, царствие ему небесное, — думая о чем-то своем, вздохнул Боба.

Лиля открыла почту, пришло двадцать новых сообщений, половина — в фейсбук. «Николай Александрович скончался», — написал незнакомый ей человек.

— Коля…

— Что ты бормочешь? — Боба засыпал у телевизора.

— Еду на родину, — выдавила Лиля.

— Еду я на родину… — запел Боба, удаляясь в спальню.

Лиля не спала всю ночь. Вспоминала детство, с сегодняшней дистанции это, конечно, детство. Спросила как-то Колю:

— А почему небо голубое — воздух же бесцветный?

— Голубое — потому что глубокое. Красное — красивое, белое — блестящее, желтое — желчное.

— А черное?

— Черт с чертятами. А еще я слышал, что бывает черная луна и ее зовут Лилит. Вот когда увидишь черную луну…

— Коля, ну что ты все выдумываешь!

Сейчас Лиля уж знала, как и все, любимую астрологами Черную луну, но ведь самая настоящая, белая, иногда желтая, иногда голубая луна стояла сегодня в окне будто в черной накидке.

Утром Родина вышла из дома, и больше ее никто не видел. В Омутищах она не появлялась. Говорили, что у нее было столько врагов, что могли убить из мести, хотя эта версия совершенно неубедительна, поскольку к моменту своего исчезновения Родина уже, по ее выражению, не «коллекционировала деньги», а их — «компенсации за все пережитое» — у нее было достаточно, чтоб прошвырнуться то в Лондон, то в Египет, то в Ниццу, то в Вену. Боба был домоседом, говорил, что боится оставить квартиру без присмотра — обчистят, и летал вместе с ней лишь изредка. У Лили была мечта купить дом на берегу моря, но она еще не выбрала место. Соколова, одновременно с ней работавшая в лопнувшем банке, утверждала, что у Родиной было несколько паспортов на разные имена. Кто-то сказал, что видел ее в «Домодедово». А кто-то — в «Шереметьево». Да где только не видели женщину типа травести, с круглым, как луна, бледным лицом! Говорили, что она могла полететь в Ливию и пропасть в тамошней мясорубке. Или в Японию — и стать жертвой цунами. Ну мало ли — может, ей понадобилось уехать срочно и далеко, чтоб забыться. Некоторые были уверены, что ее похитили инопланетяне. Выясняли, не принадлежала ли она тайно к каким-нибудь экстремистским организациям. Говорили еще, что она демон — имя-то какое! — и потому оборотень. Версий могло быть еще больше, но они ничему не помогали. Родина исчезла. Просто исчезла, и все.

Март 2011

Запас прочности

Памяти моей бабушки, Валентины Адриановны Смирновой

Роман

Глава первая

Смерть

24 августа 1965 года умерла моя бабушка. Она умерла в больнице, в четыре часа утра. В этот момент я проснулась, меня разбудила ее смерть; наверное, мое бодрствование лучше, чем сон, сопровождало и бабушку в мир иной, а я, конечно, должна была быть рядом. Не физически, а — пытаюсь подставить слова: душой, духом, астральным телом, эфирным телом, чувством — все это неправильные слова. Но я по сей день помню, как проснулась от того, что бабушки больше нет. Мне было почти одиннадцать лет, я была существом незамусоренным, подобным высокочувствительному прибору. Возможно, это был последний день, когда я была таким существом. Со следующих дней я вступила в общую жизнь, на меня обрушились лавины страстей окружавших меня взрослых, на меня возложили обязанности и ответственности, я вовлеклась. Стала генерировать энергию противостояния. Но это было потом. 24 августа я приняла уход из жизни моей бабушки как должное.

Мама спала в той же комнате, на диване. Моей первой задачей было не разбудить ее, потому что я была уверена, что для нее наступили черные дни, месяцы, годы, что ей будет плохо, когда она узнает. Она будет спрашивать, как жить дальше, и все время плакать. Часы, которые я пролежала без сна на своей кирпичного цвета тахте, ушли на то, чтоб прочувствовать судьбоносность этого утра. Раздался звонок в дверь. Я знала, кто пришел и зачем. Это был мамин многолетний друг, спутник, гражданский муж, с которым они жили порознь, хоть и в соседних домах. Вернее, это последние полгода мы жили в соседних домах, возможно, он и нашел для нас эту квартиру. Раньше мы жили вчетвером, с мамой, бабушкой и дедом, в Большом Афанасьевском переулке, на Арбате. Бабушка болела давно, она заболела еще до моего рождения, а когда жить ей оставалось чуть больше полугода, она занялась расселением мамы и дедушки, без нее оставлять их вместе было нельзя.

Мы разъехались: дед — в комнату на Ленинском проспекте, мы — в маленькую трехкомнатную квартирку на Колхозной площади. После просторных трех комнат арбатской она казалась чуланом: ну что за комната — пять метров! Когда мы смотрели квартиру, мое мнение тоже спросили, я сказала: нехорошая квартира, не хочу. Стены были зловещего темно-фиолетового цвета, почти черные. Жил здесь некий гэбист с женой и дочкой. Я точно не знала, что такое КГБ, но из разговоров взрослых у меня сложился образ подземелья, где обитают кощеи и летучие мыши. И тут как раз эти страшные стены. И полумрак. Над столом низко висел большой абажур с бахромой. Мне показалось, что мы где-то далеко, на окраине Москвы, это только укрепило образ темницы — я думала тогда, что все темницы находятся где-то далеко. Детская версия формулы «ад — это другие»: близко расположено все хорошее, далеко — плохое.

Мое мнение, конечно, было не в счет, переезд состоялся. Для начала стены перекрасили в бежевый цвет — тона у советских красок были рвотно-говнистые, но светлый казался лучше темного, а уж потом мама осуществила реконструкцию, навела дизайн и уют, что она любила и умела делать.

Я открыла дверь Другу-Спутнику, вышла на лестницу, чтоб не впускать его в квартиру, и шепотом стала уговаривать уйти. Я не хотела, чтоб он рассказал маме о том, что умерла бабушка, я надеялась, что если он не расскажет, она не узнает. То ли он дежурил в больнице, то ли поехал туда рано утром, но именно он оказался печальным вестником. Он настаивал, он хотел войти, шум разбудил маму — мой план не удался. Да, потом были похороны. Для меня началась новая эра.

Смерть было словом, которое я услышала раньше, чем слово жизнь. Это советские акушерки говорили моей маме, у которой была родильная горячка и прекратились схватки, что ребенок (то есть я) сейчас умрет. Тужься, говорили ей, у него (у меня) уже остановилось сердце. Тогда пол ребенка еще не умели определять в утробе, так что было неизвестно, он я или она. Удивительно, что дети все же рождались в тех родильных домах, где служили фурии, химеры, гарпии, бабы-яги, злые чары которых испытала на себе и я. В постсоветской России они, возможно, остались на своих боевых постах, потому что даже те, кому уготованы привилегированные заведения, едут рожать за большие деньги в Европу. Мама лежала в кремлевском отделении роддома, и бабушка писала ей туда в ответ на ее жалобы: «Потерпи, представь, каково в других отделениях, тут-то — лучшее». А мама на персонал и не жаловалась, писала, что приветливые, и гардины на окнах шелковые, и всего пять человек в палате, и холодильник, жаловалась только, что болеет, и ребенок (то есть я) болеет, и что лежит она тут уже месяц, а когда отпустят — не говорят. Мама писала о врачах и палате восторженно, так полагалось: любое учреждение было государством в миниатюре, а его распорядители — мини-политбюро.

Выжив при первом знакомстве с миром, я вовсе не рассталась с темой смерти. Хотя я не различала слов, будучи младенцем, все же я впитывала атмосферу и, как говорят о домашних животных — «все понимала». Понимают даже растения, знаю по своим. Ну, что калатея протягивает к балконной двери все свои семь листьев, разрисованных розовыми полосами? Она показывает, что ее пора унести в дом, жарко. Всякая живая клетка что-нибудь да понимает. Так вот, бабушке сделали первую раковую операцию в год моего рождения. До дня ее смерти их было сделано одиннадцать. Сначала бабушка отложила смерть, потому что хотела на меня посмотреть. Так думаю я, но она думала, может, не обо мне — о моей маме, хотела удостовериться, что ее жизнь по всем параметрам устроена: работа в Министерстве культуры СССР уже есть, теперь нужна аспирантура, кандидатская, надежное место в научно-исследовательском институте, замуж выдали — хороший муж (мой отец), из «сплоченной советской» семьи, уже в партию вступил, трудится в Министерстве культуры, но в другом, РСФСР, что лучше, чтоб не мозолить друг другу глаза.

Вот-вот родится ребенок, дочь в роддоме уже две недели, и все никак, а тут — ужасное событие, умерла мать, без пяти минут прабабка, и это надо скрывать, потому что роженица должна быть спокойна, иначе, не дай бог, осложнения будут и ребенок может погибнуть. У бабушки со смертью были простые, даже близкие отношения. Не только потому, что в любом ее возрасте, начиная с преждевременной юности, из десяти ее знакомых в живых оставался один. И из двадцати, и из тридцати — один. Этого уже достаточно для особых отношений с потусторонним миром, но было и нечто более весомое. Она привыкла всматриваться в бездну — чтоб не потерять из виду своего погибшего на войне сына. В России не было десятилетия, когда не убивали бы сыновей, наверное, поэтому моя мама хотела только девочку.

Мое рождение вызвало прилив вдохновения у очень больной и очень уставшей от жизни бабушки. Ей захотелось жить дальше. Так получилось, что воспитывала меня она, руководила жизнью семьи она, она передала мне столь мощный импульс, что потом всю жизнь я скучала по тому нашему дому, именно по такой семье и такой любви, но мне никогда не удалось воссоздать в своей жизни ничего подобного великолепию первых десяти лет. Оно ушло вместе с поколением бабушек-дедушек. Следующие поколения шли по пути нарциссизма — и дошли до точки, в которой даже самого себя любить лень.

Я пишу сейчас это не потому, что соскучилась по эре бабушки больше обычного, даже наоборот, я перестала возвращаться к детству, надеяться на то, что снова вспыхнет именно такой свет; возможно, я раскопала его в самой себе и перестала выжидательно вглядываться в окружающий мир. Зато во мне заговорил голос крови, истоков, истории, мне стало не хватать знания прошлого и отношений с этим прошлым. Когда-то я тешила себя идеей, что я не русская, не советская и даже не антисоветская, что я — просто я, выбрала ауру европейской культуры и хотела бы как можно меньше вникать в дебри «с названьем кратким Русь», потому что история России вызывает у меня досаду, а советский ее период — леденящий ужас. Только пожив в других странах, пережив надежду конца века, что Россия сбросит лягушачью шкуру и обернется румяной царевной, я поняла, что я плоть от плоти, и чем дальше я убегаю от нелюбимой истории, тем больше увязаю в ней, как в болоте. Бабушка — это моя история, и явственное противоречие заключается в том, что она делала революцию, которую я всегда считала величайшим несчастьем и позором, а ее, бабушку, — прекраснейшей из смертных, точнее, бессмертных: я не то что верю в бессмертие, но ощущаю его смутную реальность. У меня недостает инструментария, чтоб увидеть или услышать его. Но мне бы и не хотелось. Я убедилась, что не нужно открывать запретные двери.

Как бы мне хотелось жить? Если бы меня спросили, не как про квартиру на Колхозной, а всерьез спросили бы: в какой стране и в какой семье ты хотела бы родиться? Какой бы хотела видеть свою жизнь, если бы все было возможно? Удивительно, что с самого детства картинка «счастливой жизни» для меня не изменилась, но я ничего не сделала для того, чтоб воплотить ее в реальность. Это тоже было противоречием: картинка одна, а устремление души — другое. Картинка такая: Франция, семья типа Монтескье, это когда фамильный замок Бреда (не имеющий никакого отношения к бреду) переходит из поколения в поколение девятьсот лет, семья в полном составе собирается за ужином, открывается бутылка того, например, вина, которое я пью в данный момент — Pomerol — неподалеку от нашего поместья (свое вино — не ахти), никто ни с кем не разводился, ни родители, ни их родители, все живут долго и счастливо… Мне самой смешно, когда я пытаюсь эту картинку нарисовать: ясно, что я сбежала бы из такой семьи в студенческую революцию 1968 года, пусть и недоросла еще, все равно, стала бы хиппи, левой (при том что я, здешняя, терпеть не могу левых), писала бы стихи, пытаясь перезагрузить мир, апдейтить его и апгрейдить, а вовсе не сидела бы у камина. Презирала бы изысканный интерьер, отмахиваясь от горничной в белом передничке, ставящей передо мной серебряный поднос с кофейником и молочником от Villeroy&Boch: «Отстаньте же». Меня лихорадило бы от любовных переживаний, я так никогда и не создала бы нормальной буржуазной семьи, потому что… Потому что тогда бы это была не я, а кто-то другой. Да и сегодняшняя потомица основоположника демократии Шарля де Монтескье — бездетная и наверняка унылая старушка. Даже такой могучий род иссяк.

Бабушка — ключ к разгадке моих противоречий, но я могу лишь додумать ее историю, догадать, пересочинив на бумаге. Не только для себя, но и для бабушки — ее душу, возможно, тяготят цензурные пробелы оставленной ею в наследство жизни, проходившей в эпоху конспирации, когда лишнего слова не скажи, чужих глаз сторонись — да не чужих даже, родных, самых близких глаз! И для меня — воссоздать из ничего ткань жизни, не из ничего — из нескольких ниточек и той реальной бабушки, которая сопровождала мое детство. Рано она меня отпустила, потому что рано это — начинать взрослую жизнь в одиннадцать лет.

Не много ль у меня тут тире? Почему-то вспомнила: учительница литературы обругала меня за то, что я в сочинениях ставлю много тире. Не по грамматической нужде, а как экспрессивный, интонационный знак. Я так и объяснила учительнице, мол, тире — это чувство.

— Когда ты вырастешь и будешь Мариной Цветаевой, — сказала мне учительница, — будешь ставить тире сколько хочешь и где хочешь, а сейчас ты должна научиться писать грамотно.

Я научилась и продолжаю следовать грамматике, тире в моих текстах встречается не так часто. У меня больше двоеточий, знака пояснительного, управляющего причинно-следственной связью. И еще скобки, с которыми я борюсь по сей день. Скобки — это оттого, что мысль ветвится, хочет дать гиперссылку, но я же пишу не в Интернете. (А проклятую вордовскую проверку правописания я отключила только что, как отключала в прежних компьютерах, она меня дико раздражает. Это я вчера купила новый ноутбук, Sony Vaio, с желтыми русскими буквами, и теперь обмываю его и обживаю. Почему-то каждый новый компьютер надо обжить как дом, поначалу он холодный и непонятный.) Это были скобки.

Они оттого, что мне не хочется выбрать одно: одну линию, одну тему, один сюжет. Мне обидно пропускать все остальное, хотелось бы иметь круговое зрение: мне свойственна экстенсивность. Был когда-то термин — экстенсивное ведение хозяйства. Этот абсурдный термин значил что-то вроде того, что хозяйство включает в себя и коров, и овец, и мельницу, и форелевую запруду, и кирпичный заводик, и библиотеку, и кипарисовую рощу. Так мне, по крайней мере, запомнилось, и это то, что мне близко. Я абсолютно не в состоянии ни возделывать всю жизнь одно и то же поле, ни корпеть над одним уравнением, ни произносить, как артист, один и тот же текст. Сейчас меня волнуют тайны моей бабушки, а узнать их мне неоткуда. Картонная папочка с тесемками, там справки, мандаты, удостоверения. Продуманный набор фотографий. Письма. Золотые швейцарские часы, ходят по сей день. Витая золотая цепочка — бабушка не носила украшений, это было единственным за всю жизнь. Отправляясь на поиски, я не знаю, что встречу по пути.

Глава вторая

1917–1918

В апреле 1917 года ученицы бакинской Мариинской женской гимназии закончили учебу в шестом классе, предстоял последний, седьмой. Фотограф, приходивший каждый год в этот день снимать выпускников, предложил и нам фото на память. Он так долго рассаживал барышень, одних просил подбородок приподнять, других опустить, что все ожидали увидеть себя красотками. Все, кроме Виолы Цфат, ей было плевать, как она выглядит. Хорошенькая, ладная, лицо бледное, глаза яркие, упитанная в меру, а серьезная слишком, отличница. Странная — ни с кем не водится, спросишь что — отвечает односложно: да, нет, не знаю. На девичниках была всего пару раз, и то быстро уходила. В тихом омуте черти водятся, — говорили соученицы и наперебой пытались сдружиться с ней, просто из любопытства: чем она таким важным озабочена? Что озабочена — было видно, она всегда куда-то летела, спешила, что-то нервно записывала в блокнотик, и вид у нее был нездешний. В смысле, отсутствующий в стенах гимназии и присутствующий в каком-то неведомом месте.

Нелли, носившая шляпы с широкими полями и платья, которые родители заказывали для нее в Париже, пригласила двух своих подружек и Виолу в самое вкусное кафе-кондитерскую города. Отметить окончание года, заодно отдохнуть от утомительного позирования. Виола очень любила пирожные, но отказалась. Понимала: будут спрашивать про Февральскую революцию, теперь все только это и обсуждали, а ей положено молчать. У всех гимназисток сегодня один праздник — начало каникул, а у Виолы — другой. Сегодня она стала членом РКП(б), и пока что никто не должен об этом знать. Это ее страшная тайна. Отметить великое событие в кондитерской соблазнительно: она не проговорится, им ее не расколоть, но все же неправильно отмечать с чужими и по-буржуйски, а девицы были чужие и буржуйские. И фальшиво-доброжелательная Нелли, и робкая Катя, всегда будто в трауре, с черным шелковым бантом, который постоянно сползает, и волосы по-дурацки выбиваются из-под него. Дворянские дочки, как и все тут, кроме Виолы и племянницы Гаджи Тагиева, почетного попечителя их русской гимназии, самого богатого человека в Баку.

Его Гузель — газель бессмысленная, левретку прогуливает в костюмчиках, которые сама шьет. Женька-зубрилка в очочках, Ольга-тупица, ходит в маленьких шляпках и неуклюже кутается в меха. Натали — бойкая, самоуверенная и вроде симпатизантка, с ней можно было бы разговаривать, но опасно, барышни болтливы. Все равно они и Виола были по разные стороны баррикад. Они мечтали о женихах, учились для этого же — для смотрин. Они всё еще жили в прошлом веке, восприняв из нового разве что автомобиль. Электрические фонари на трех центральных улицах им тоже нравились, но то, что большинство жило во тьме, их нисколько не занимало. У Натали кумиром была хотя бы Софья Ковалевская, а не теноры. У Виолы свой кумир, барышни, может статься, и не знают о нем.

В большевики Виолу приняли сегодня условно, устно, потом передадут ее заявление в Петроград, там утвердят. «Точно, точно утвердят, — уверял Яков Давидович Зевин, Ленин местного разлива. — Шестой съезд в июле, там уж точно. И билет точно выдадут». Членский билет был для Виолы предметом вожделения, как и для всех ее друзей из молодежной группы поддержки. Встречались они тайно, ощущая себя призраками — не остатками прошлого, а экспедицией из будущего, призраками коммунизма. Название себе придумали — «Красные дьяволята». Виола была единственной девицей, естественно, все были в нее влюблены. Роль прекрасной дамы в этом кружке она со смехом отвергла, она — вожак. Все же происходила из семьи образованной, интеллигентной, с достатком, «подкованной» — отец ее давно состоял в рядах социал-демократов. «Дьяволята» были из семей бедных, рабочих, из уличных попрошаек. Среди них не было азеров, те были за турок и против большевиков, а так — полный интернационал: евреи, армяне, грузины, русские.

Гимназистки судачили о шляпках, а Виола ухмылялась про себя: самый модный аксессуар сезона — партбилет, а не шляпки. Пока нельзя было проговориться своим, чтоб не сглазить (она как заклинание повторяла: «точно, точно»), так что, может, и стоило отметить в секрете от всех — пирожными. Барышни, как обычно, таращились бы на нее и приставали с вопросами. С другой стороны, отмечать рано: ей через месяц только исполнится пятнадцать, а билет дают с шестнадцати. Она обманула, написала, что ей уже шестнадцать, надеясь на то, что в революционное время бюрократия не действует. Но кто знает! Там, в европейской кондитерской — девицы уже ушли, сидят, выбирают: panna cota, apfelstrudel, mousse au chocolat — думают, что революция закончилась, нет, пока только искры из глаз сыпятся, пожар впереди. Конечно, Баку — окраина Империи, до окраин всегда доходит как до жирафа. Зато здесь и война не так чувствуется. Только слухи доходят: сколько убитых, сколько раненых.

Присоединяться к ним все равно поздно. Оно и лучше, пирожные полнят, о чем постоянно напоминает мать — ее вообще все полнит.

Когда в сентябре принесли фотографию, все оказались на ней такие мелкие, что одно лицо от другого не отличишь, и чего причесывались, головой вертели? Виля довольна была, что не вертела. А уж что произошло через год — Виля оплакивать бы не успевала, если б с кем-нибудь из барышень сблизилась. Новая эпоха уничтожала неподходящий человеческий материал. Натали с родителями бедствовала в Париже. Катю с бантом расстреляли. Семья Ольги-тупицы бежала к родственникам в Петроград, там Ольга попала на растерзание к матросам. Женька-зубрилка заразилась тифом и померла. У родителей Нелли экспроприировали особняк, а сама она пропала бесследно. Время пошло такое, что люди, как иголки в стогу сена, терялись навсегда, и следы их тоже обрывались.

Виля сохранила коллективную фотографию. Обычно снимались на получении аттестата зрелости, а тут снялись просто так. Выяснилось — не просто: мало кто этот аттестат получил, и фотографов как корова языком слизала. Виола за аттестатом пришла. Она была почти отличницей, только с «удом» по рисованию — никак у нее это не выходило, нарисовать хоть что-то, похожее на правду. Абстракционизм у учителей не проходил, Виола чуть опередила время. Но золотую медаль ей все-таки дали.

Виля все ждала свой билет, но он тоже затерялся по пути, как терялось в эти годы всё и вся. Зевин сказал, что приняли, утвердили, что точно, и билет точно выписали, но не было билета, хоть плачь. Виля подозревала худшее: что не дали из-за возраста. На свое шестнадцатилетие она ждала именно этот подарок. Но увы. Отец подарил наручные золотые швейцарские часики, мать — атласное розовое платье. Виля мечтала о кожаной куртке. Ну куда ей розовое платье? «Выходное», — сказала мать. Отец-то знает, какие у Вили «выходы».

Валериан Павлович Цфат был марксистом со стажем. Его увлек новыми идеями Георгий Валентинович Плеханов, переводчик «Манифеста», философ, политикой занимался, поэтому пришлось эмигрировать в Швейцарию. Невозможно же в России заниматься российской политикой. Там он создал группу «Освобождение труда», не без помощи Цфата. Валериан Павлович изредка навещал его, привозил деньги на поддержание дела. Зарабатывал отец хорошо, всегда был завален заказами, везде, где были реки, нужны были мосты, а его мосты были надежными. Виля с детства слышала, что «главное — запас прочности». И сама это повторяла, а год назад вдруг сообразила, что не вполне понимает, почему недостаточно прочности расчетной, зачем этот избыточный запас? Отец объяснил ей это тогда на примере: что у царя Николая было достаточно средств поддерживать и охранять свой режим, но неожиданная, в расчеты не закладывавшаяся, force majeure, мировая война режим опрокинула. Из монархий в этой войне те удержатся, у кого коэффициент запаса прочности не меньше пяти.

— Двойной — на войну, и на распространение марксизма тоже, пожалуй, двойной, — сказал тогда отец.

— А еще один? — спросила Виола.

— А еще один для уверенности в себе.

Папа был не только умным, он был еще и смелым. Эти два качества Виле и казались самыми главными, особенно смелость, которую ей самой никак не удавалось проявить. В гимназии самым ненавистным для Вили предметом был Закон Божий. Она знала от папы, что Бога нет, то есть бога нет, и на каждом уроке ее подмывало встать и сказать: «Бога нет», но вместо этого она послушно декламировала Священное Писание («священное» писание), чтобы не подвести отца. Он прятал в доме подпольщиков, могли бы прознать и прийти с обыском. И только в последние несколько месяцев Виола могла не таиться, но вместе с боженькой исчез сам предмет, и свое «отлично» в аттестат девица Цфат получила. С отцом же у нее возникло некоторое напряжение. Он симпатизировал меньшевикам, вслед за Плехановым, который приветствовал Февральскую революцию, тут же вернулся в страну, но про революцию, затеянную большевиками, говорил как про «безумную и крайне вредную попытку посеять анархическую смуту в Русской Земле». «Потому что дворянин», — фыркнула Виля и перестала уважать папиного гуру. Она была за смуту: «Порядок, вернее, порядки, мы уже видели». Папа произносил монологи, он вообще был велеречив и обстоятелен, но Виля перестала их слушать, замкнулась и завела собственную тайную жизнь со смутьянами. Когда же революция состоялась, Валериан Павлович принял ее. Он объяснял это тем, что «история сама знает, куда ей развиваться, наша задача — не удерживать ее в плену наших идей».

И вот розовое платье. Виля нехотя берет его, несет наверх, в свою светелку, и думает с досадой: «Я буду жить так, чтоб все было ясно и просто». У отца все перепутано: то он прячет в доме большевика Кобу, теперь ставшего известным в Петрограде под кличкой Сталин, то ругает Вилю за бунтарство и как ругает — цитирует покойного Витте: «Женщины являются носителями и вдохновительницами разрушительных идей». — «Мои соученицы — тоже?» — ехидничает Виля. «Не дерзи», — вот и все аргументы отца. Он признает, что Коба — великий человек. Сделал Баку цитаделью большевиков — будучи нелегалом, в постоянных ссылках и тюрьмах. Но у него и Плеханов — великий.

Отец — за Советскую власть, а Виля почему-то должна ходить в розовых платьях, быть «женственной» и «не якшаться со шпаной». Отец — марксист, но при этом якобы православный. Да верит ли он хоть во что-нибудь? В «ход истории»? Нетушки. Виля достала свою красную сафьяновую тетрадку, куда каждый день записывала откровения из своих кумиров: Маркса, Энгельса, Ленина вперемешку с собственными мыслями. У нее был толстый шестигранный карандаш, наполовину синий, наполовину красный. Красным она записывала слова великих, синим писала от себя. Сейчас подумала: сегодня я стала взрослой, чтоб этот день отметить, можно и самой написать красным. Записала: «Историческая неизбежность — обман. Зачем тогда бороться и что-то делать, если все равно плывешь как щепка по течению истории?» Стоя на построенных отцом мостах, она много этих щепок видела сверху, и река никогда не меняла течения. Щепки не выбирали направления, а человек выбирает. «Чья воля сильнее, тот и побеждает», — приписала она, подумав. «Воля — главное», — хотела она завершить мысль, как вошла горничная.

— Виола Валерьяновна, пора одеваться и причесываться.

И стала зачем-то вить гнездо на Виолиной макушке — у Виолы коса толщиной с кулак и длиной до копчика, из нее только пирамиду строить.

— Не надо прическу, — просит Виля, — заплети потуже и хватит.

— Маменька ваша велели. Торжественный день, такой только раз в жизни. Сидите пряменько, да не вертитесь же, гости на пороге, не успеем.

В первую голову Виола мечтала избавиться от горничной. Это ее-то она называет капризной барышней! Виля определенно ненавидит всех женщин, которых знает, и хочет походить на тех, о которых говорил Витте: бесстрашная Софья Перовская — ей бомбы кидать, что орехи щелкать, Роза Люксембург и Клара Цеткин просто взяли и освободили женщин, и сами не стали никого слушаться и никому подчиняться. А у маменьки в жизни одна проблема: «Ах, что мне сегодня надеть?» Не хочет Виля таких проблем. И часами краситься перед зеркалом не намерена. Нужна только пудра — для маскировки прыщей. Рядом с горничной Виля чувствовала себя особенно ущербно: такая домашняя девочка, а вовсе не пролетарский вождь.

С китайским сооружением на голове и в розовом платье Виола заглянула в комнату к брату. Андрей был ее единственным наперсником.

— Ну что, я дамочка, да? — Виля чувствовала себя не в своей тарелке.

— Ты неотразима. Похожа на китайского болванчика. Ой, не то сказал. На Шамаханскую царицу. Нет, нет, на Люксембургскую Розу. — Он всегда подшучивал над сестрой. Андрей всего на год старше, но Виоле он казался совсем взрослым. — Нет, правда, даже если завернуть тебя в медвежью шкуру, ты все равно будешь самой красивой и, главное, самой умной. Только ты уж не расстраивай родителей. Они же хотят как лучше.

— Ладно, заступник.

У Андрея над изголовьем висела фотография, сделанная в Петербурге: Виля стоит на стуле, Андрей сидит, ей было тогда шесть, ему — семь. Одеты как два ангелочка, у нее большой кружевной воротник, платье с пряжкой, у него широкий бант на вороте рубашки. Неужели было такое время? Десять лет назад, будто сон. Фотограф Denier, Невский проспект.

— Что смотришь? — Андрей обернулся к фотографии.

— Думаю, что отец так и остался в том Петербурге. Где не жили, а позировали, и кто не позировал, тот не жил. Ненавижу фотографии.

Валериан Павлович Цфат постоянно переезжал с семьей с места на место. Где была работа, там и жили. Родилась Виля в Бирске Уфимской губернии, потом жили в Уфе, но это она знала только по рассказам, в те края они не возвращались. Были Нальчик, Москва, Баку. Сам отец — московский, крещеный еврей, как и его отец, потому носит подчеркнуто римское имя-отчество и такими же именами нарек своих детей. Цфат хоть был богатым и успешным человеком, но как бы неполноценным в обществе, которому принадлежал. Купцам, инженерам и тем более аристократам с русскими фамилиями не ровня. Черта оседлости, еврейский погром всегда оставались открытой возможностью, несмотря на православный статус.

Андрею ближе была мать. Происхождение ее тоже с изъяном — незаконная дочь графа и крепостной, так что брак с Цфатом был равным, и русскую фамилию рабыни-матери не жаль было поменять на еврейскую. Но в отличие от мужа, считавшего, что ему в жизни повезло, Нина Петровна (Петром был не граф, отчество записали условное) была всерьез обижена на жизнь. Ею владели противоречивые чувства: желая походить на графиню и устраивая дом по примеру аристократов, она ненавидела всех, имеющих власть и деньги. Крепостной матери стеснялась, но всегда была на стороне бесправных и угнетенных. Тайфуны, бушевавшие в ее душе, но не находившие определенного выхода, сделали ее женщиной жесткой, властной, но готовой служить тем, от кого зависит ее благополучие. Она подчеркивала дистанцию со всеми, как бы давая понять, что она выше — и низов, и верхов, и мужниных мостов, и глупых детей.

— Запомни, Виола, — поучала она дочь, — мужчины делают то, что им заблагорассудится, женщин же они только используют. И тебя используют, хоть революционеры, хоть кто. О себе думай.

— Вы, мама, из прошлого века, — холодно отвечала Виля, — теперь эмансипация.

Нина Петровна не выработала определенного отношения к революционерам, но для дочери желала мужа-иностранца, чтоб увез ее из мучительной страны. Виолочка так хорошо знает французский. Виля и слышать не желала ни про каких иностранцев, но на сегодняшнем ужине будет какой-то швейцарец Жюль, мать наверняка станет его сватать.

— Что за Жюль, не знаешь? Мать звала или отец?

— Ты их все время хочешь разлучить, ну что за вопрос, когда они в Швейцарии были, то и познакомились. Сын какого-то часового мастера. Наверное, на восточный колорит посмотреть приехал. А тут колорит такой, что лучше б дома сидел.

Андрей, как и мать, держался в стороне от происходящего. Когда Виля с жаром рассказывала ему о «дьяволятах», он слушал, даже давал советы, но то, что Виля понимала под «настоящей жизнью», его не занимало. Учился он хорошо и, в отличие от Вили, рисовал бесподобно, все время что-то конструировал и мечтал стать изобретателем. Его завораживал технический прогресс.

— Посмотри вокруг, электричество! Представь, мир станет другим, если его осветить электролампами! Вечером город будет светиться, можно будет не со свечой сидеть, а гулять сколько хочешь. Это победа над Солнцем, независимость от темноты, а ты все «большевики-меньшевики» (он передразнил), да человек уже летать может как птица — ради этого стоит жить.

— Виола, Андрей, спускайтесь, — прокричала снизу Нина Петровна.

За ужином были две пары родительских знакомцев с отпрысками, вышеупомянутый Жюль, все поздравляли и напутствовали Виолу, и она забылась бы в этом всеобщем выражении любви к ней, только отец опять начал про Плеханова, что болен очень и надо бы съездить в Петроград навестить, а мать возразила, что скоро им собираться в Москву, и в Петербург, в смысле Петроград, они вряд ли раньше Рождества, в смысле начала следующего года, успеют. «Доживет ли», — вздохнул отец. Плеханов умер через неделю после этого вечера. Жюль делился впечатлениями. Что в России все бурлит, а у них в Швейцарии раз навсегда заведенный порядок, и что он тоже хотел бы вступить в революционную партию, потому что иначе жизнь проходит мимо. Вдруг зазвонил дверной колокольчик. Отец встрепенулся, гостей больше не ждали, а нежданных гостей он исторически опасался.

В гостиную вошел черноусый молодой человек, Виля встречала его раньше, порученец Зевина. Извинился за вторжение: «Велели без промедления передать девице Цфат вот это», — и он достал из внутреннего кармана пакетик. Протянул, просил расписаться в получении. Виола развернула — это был партбилет. Виола бросилась целовать черноусого, прыгала от радости, прическа растрепалась, щеки зарделись, счастью не было предела. Виля так же страстно поцеловала папу, мать, брата, всех гостей и даже Жюля, на которого нарочно не смотрела до сих пор, опасаясь сватовских козней.

— Торжественно объявляю: я — член партии. Налейте мне вина, не соком же чокаться за такое событие! Я всех вас люблю!

Виля протянула билет отцу. Он открыл и прочитал: «Цфат Вилен Валерьянович. Родился 21 мая 1901 года».

— Это про кого, Виолочка?

У Виолы слезы навернулись на глаза. Почему так: получаешь что хочешь, но в таком вот неправильном виде, с опозданием, еще и вранье, которое нужно было год назад, теперь курам на смех. Ей сегодня и так шестнадцать.

Валериан Павлович быстро нашелся, как исправить положение.

— Что ты, дочурка, это же комплимент. Они просто решили, что ты не девочка, а настоящий товарищ. Они же не знают, что наша девочка — боец, и потом дата выдачи тут — апрель семнадцатого, они думали, что ты еще год назад закончила гимназию!

Все пили, поздравляли. С билетом, потом опять с днем рождения.

— Виола наша не только закончила гимназию, хотя была моложе всех барышень, но и получила золотую медаль, — напомнила Нина Петровна.

— Теперь золотая медаль — это стыдно, — вдруг выпалила Виола, — да и дали мне ее потому только, что в живых остались одни двоечницы.

Глава третья

Солнце

Вот я и родилась. С сомнением, но родилась. Почему умершего провожают плачем, а новорожденного встречают ликованием? Людям приятно, когда к ним присоединяются, и они не сомневаются, что находиться в их обществе — счастье. Не знаю, куда выталкивает смерть, но рождаться вовсе не радостно: акушерки ждут, когда новорожденный издаст крик ужаса, заплачет — тогда и начинают радоваться, крик значит, что младенец жив. А младенец все плачет и плачет, и пока растет, взрослые обучают его владеть собой, то есть приспосабливаться к жизни и не плакать. Он постепенно научается. В этом и смысл.

«Не грусти», — песня, которой мы ободряем друг друга. Но главное — освоить методику отвлечения себя от чуждости жизни. Сначала это погремушка, потом мишки и куклы — игрушечные люди и звери. Смотри, малыш, какие они симпатичные, плюшевые, фарфоровые. Их можно положить на подушку или бросить на пол — они подчинятся, ты — бог для них. Можно разобрать на части, разорвать, расколошматить. Для мальчика — игрушечные автоматы и пулеметы, чтоб он знал, какие у него есть защитники в этом мире. Можешь, малыш, расстрелять всех подряд.

«Поздравляю, вот видишь — девочка, как ты и хотела», — пишет бабушка записку в роддом. Пишут дедушка, папа, пишут родители папы, бывшие однокурсники, друзья, знакомые, коллеги по работе. «Это счастье», — пишут они все и приветствуют меня радостными возгласами. А я ору и замолкаю только обессилев. Выжила — могла не выжить. Этому радуются вдвойне. Я еще не могу оценить потрясающий шанс — жить. Меня держат в роддоме две недели — вечность, потому что это пока весь срок моего земного пути. Каждая минута двухнедельной жизни равна году по количеству загружаемых в нее картинок, звуков; они загружаются в меня сами, насильно, как нескончаемый алфавит, необходимый, чтобы понимать жизнь. Бабушка приходит каждый день, оставляет записочки и передачи маме. Она перечисляет все, что купила: пеленки, одеяльца, пододеяльник, ленты (перевязывать упакованный во все это сверток — меня), клизму, коляску, а кроватку не купила.

Мама хочет только чешскую, а чешских нет, есть советские. Мама хочет, чтоб все было самое лучшее для меня, а лучшее из того, что она знает, — чешское. Значит, посплю пока в чешской коляске, раз кроватки только советские. Но если задать маме вопрос: что на свете самое лучшее? Она искренне скажет: советское. Она не чувствует противоречия. Наконец меня приносят домой. Папа очень-очень рад, не так бешено рад, как мама: мама — страстная и безумная, что, видимо, одно и то же, а папа рад, потому что знает, что должен быть рад. Папа все время ездит в командировки и пишет маме письма, в которых передает мне приветы. В письмах они называют меня матрешкой: с именем возникла проблема. Столько уже было проблем с моим появлением на свет, так тут заколдобило с именем. Бабушка в записках в роддом именует меня Катей. Папа предлагает назвать Таней. Подруга пишет, что лучше Леной. Все шлют свои варианты, но ни одно имя никак не победит в конкурсе. Мама не знает, как меня назвать. Папа согласен на все. Его родители безучастны, пишут сдержанное поздравление маме, никаких восторгов.

В конце концов формально меня назвали, но поскольку имя не родилось, даже в муках, никто из близких не называет меня так, как записано в свидетельстве о рождении. Отчужденно-официальное, имя для представительства. Мама использовала его, только когда сердилась, и оттого я свое имя невзлюбила. Загадка заключается в том, что и другие, ничего об этом не знавшие люди, как только сближались со мной, тут же переставали звать меня по имени, придумывали каждый свое. Имен тридцать у меня за жизнь набралось. Пока же, в младенчестве, за мной закрепилось имя Солнце.

Папа так и ездил по командировкам, приедет, потреплет за щечку, и назад. Как только мама смогла от меня отлучаться, стала ездить и она. Няня тетя Катя убаюкивает меня: «Я сижу на берегу, не могу поднять ногу́, не ногу́, а но́гу, все равно не мо́гу».

— Катя, ну что ж вы поете ребенку такие глупые песни! — возмущается бабушка. — Она же запомнит слова неправильно, а переучивать гораздо труднее.

— Да это же клоп, Виола Валерьяновна, она и слов-то не понимает.

Тетя Катя накликала этих самых клопов, они пришли и кусали меня, за что их заслуженно травили и отравили в конце концов. Тетя Катя ходит всегда в темно-синем платье до пят с круглым белым воротничком, в белой косынке, чтобы ни один волос не упал в супчик Солнца (меня), со всех остальных волосы, видимо, не падают, потому что больше никто не ходит в косынке.

И тут приезжает из командировки мама и привозит страшную детскую инфекцию: полиомиелит. Мама уверена, что это она, потому что в Москве мне были созданы стерильные условия. Теперь я плачу, не замолкая. Ночами меня носят на руках, все по очереди. Бабушка рассказывает мне сказки, дед читает стихи, мама поет, тете Кате носить меня не доверяют: хромает она, на ногу припадает, вдруг уронит? И петь не разрешают. Мама поет хорошо, у нее слух, голос, репертуар — песни Дунаевского, Лебедева-Кумача: Холодок бежит за ворот, А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер, Пять минут, пять минут, Ой рябина-рябинушка, белые-е цветы, — никто уже этого не помнит.

Мне полтора года, я умираю. У меня паралич правой руки, левой ноги, поражение центральной нервной системы. Когда я уже научаюсь вычленять слова из общего гула жизни, мне эти слова повторяют бессчетно: рука, нога, нервная система. Меня сажают на трехколесный велосипед (для ноги) и за пианино (для руки). Выясняется, что я не люблю музыку, музыка — это гимнастика для руки, гимнастику я просто ненавижу. Мне не нравится ничего из того, что надо делать нарочно, с целью.

Ужас семьи был так велик, что не прошел вместе с болезнью, вытравленной в конце концов только что изобретенным гамма-глобулином. Бабушка и дедушка подняли тогда по тревоге всю советскую науку в поисках Пастера, который изобрел бы вакцину от болезни, угрожавшей либо убить Солнце (меня), либо оставить калекой, с сухонькими ножкой и ручкой. Пастер нашелся, бабушка вы́кликала его, как джинна из бутылки. Гамма-глобулин еще не утвержден Минздравом, но он есть, и на мне ставят эксперимент. Больше никогда не будет полиомиелитных калек. Будут другие, их будет не меньше, а даже больше, но по другим причинам.

Я страшно боюсь калек. В соседнем доме живет инвалид без ног, ездит на коляске, мы с бабушкой проходим мимо, а он все норовит меня по голове погладить, угостить конфеткой, я холодею от страха, и сколько бабушка ни объясняет мне, что я напрасно боюсь, что инвалид — добрый человек, ничего не помогает. Идя на Арбат, я всякий раз перехожу на другую сторону нашего переулка и, лишь минуя его гараж с коляской, перехожу обратно. Гараж закрыт, но все равно страшно, он может появиться в любую минуту, и тогда мне придется стоять рядом с ним, пока он гладит меня по голове, а для меня это не прикосновение человека, а прикосновение Ужаса. Я не могу найти в себе сострадания к ужасу, и из бабушкиных слов «таким его сделала война» я делаю вывод, что война — это самое страшное.

Каждый вечер, когда меня укладывают спать, со мной сидит бабушка, пока я не засну. Мне страшно засыпать одной. После того как во время болезни я засыпала на руках под сказки и стихи, я уже не могу покинуть явь, если рядом нет никого, я не могу оставить этот мир и свое участие в нем без охраны. Должна быть смена караула, когда караул устал — подкрадывается война. Я потихоньку прижилась, получила опыт противостояния смерти. Бабушка была рядом, когда я могла оказаться и по ту, и по эту сторону жизни, и приохотила меня к здешнему теплу и любви. Для слияния с жизнью мне все же недоставало двух вещей: языка, на котором эта жизнь зиждется, и знаний о смерти, которая вроде и знакома, но непроницаема. А именно ей и противостояла жизнь.

Мне не терпелось поскорее выучиться читать, и я стала проводить дни и часы за Ушаковым. Так назывались четыре темно-зеленых кирпича «Толкового словаря русского языка под редакцией Ушакова». Я быстро продвигалась вперед, распознавая жизнь, которая в сущности и есть язык. Вторую потребность удовлетворить оказалось сложнее. Книги, из которых можно что-либо почерпнуть про смерть, были в дедушкиных шкафах, а не в тех, что стояли на «моей» территории. «Моей» была наша с бабушкой спальня с кустом китайской розы и соседняя мамина комната, самая большая, проходная, она же служила гостиной и моим «кабинетом». С игрушками (они — мой круг общения, играть с детьми я наотрез отказывалась) я разбиралась в спальне, а с книгами — в непосредственной близости от массивных книжных шкафов, которые делались на заказ как раз в то время, когда я существовала в виде грибницы, червячка, протопланеты, мне объясняли это так туманно, что я так и не поняла, откуда взялась.

В комнате у дедушки я тоже толклась постоянно, но это как ходить в гости: общение с дедом было дозированным и торжественным, полагалось спрашивать разрешение на то, чтоб брать книги из его шкафов или трогать что-либо на его письменном столе. Как-то так вышло, что мой интерес раскусили, и, несмотря на всю мягкость отказа в той или иной книге, я поняла, что смерть — тема запретная. Потому — как только я оставалась дома одна, я бежала в дедушкину комнату, становилась на стул и исследовала его библиотеку, все подряд. Нашла книгу с фотографией Ленина в гробу, почитала слова вокруг (о нем много рассказывали, я поняла, что это бабушкин знакомый), полистала «Смерть в Венеции», заглянула в «Смерть Тарелкина». То, что искала, находила только в стихах («До утра она их ласкала, вылизывая языком, и струился снежок подталый под теплым ее животом» — экзекуция щенков у Есенина инициировала во мне сострадание). В этих штудиях было замирание сердца, холодок волнения от прикосновения к запретному, к тайне.

Я принимаю ванну, бабушка сидит рядом на табуретке. Ей не очень хорошо, я это чувствую и спрашиваю: «Ты не умираешь? Ты не умрешь сейчас?» «Нет», — говорит бабушка, и это меня успокаивает. Если бабушка что-то говорит, значит, так и есть. Можно вспомнить эту сцену иначе: я не вопросы задавала и не ответа ждала, а просто была рядом, хотела пополнить бабушкин запас прочности из своих несметных запасов. Я же Солнце.

Меня не отдают в лучший в мире советский детский сад. Потому что — нервная система. У меня уже отличная рука, прекрасная нога, но вдруг меня кто обидит и нервная система даст сбой? На всякий случай меня одевают в пять раз теплее, чем всех остальных. Вдруг я простужусь? Меня кормят в три раза сытнее, чем нужно, и в десять раз полезнее. Вермишель, сваренная на сливках. Рыбий жир. Витамины на полалфавита, от А до Р Р. Обязательно супчик. Солнце обихаживают с большим запасом прочности, чтобы оно не погасло.

Вместо государственного детского сада меня ведут в частную прогулочную группу на Гоголевском бульваре. При том что выражение «частная лавочка» употребляется только в негативном смысле. Я возвращаюсь недовольная: там девчонка, которая хочет, чтоб все было по ее.

— А как надо? — спрашивает бабушка.

— Конечно, по-моему.

Бабушке не удается меня переубедить. На следующий день меня не только прогуливают на бульваре, а вместе со всей группой ведут есть. На столе стоит миска с котлетами, все едят эти котлеты руками. Моему возмущению нет предела: есть положено вилкой, на тарелке, на скатерти. Так меня учила бабушка, и теперь ей нечего возразить. Я больше не хочу в группу. И меня ведут в школу, не дожидаясь семи лет. Там мне сразу нравится, потому что мне вообще нравится учиться. Только я никак не могу научиться считать, не понимаю, что такое цифры. Ни с помощью морковок, ни с помощью палочек в меня не могут втемяшить суть арифметических действий. Зачем прибавлять или отнимать? Разве не все можно выразить словами? Мама говорит, что дело не в этом, а в том, что я должна учиться на одни пятерки. Почему? Потому что бабушка закончила гимназию с золотой медалью. И я должна быть как бабушка. Однажды мне ставят тройку. Это почти трагическое событие. «С тройкой никогда не получить золотой медали», — говорит мама, и я заболеваю. Ангиной, гепатитом, свинкой, воспалением легких. Такая у меня хрупкая нервная система.

Может быть, это из-за проблемы с именем, но я ощущаю себя человеком наполовину, что-то во мне — нездешнее. Но оно так же далеко, как звезды, на которые я смотрю часами, хотя зрение выдает лишь непроницаемую картинку ночного неба. Мне чего-то не хватает, чтобы исчезло понятие «далеко». Я вживаюсь в земную жизнь с трудом, так учат иностранный язык. «Родной» язык во мне звучит, но ему не на что опереться, он не преобразуется ни в звуки, ни в картинки, ни в слова.

Глава четвертая

1918–1921

После столь радостного шестнадцатилетия Виолу распирало чувство, что дальше будет еще лучше. Но через неделю посыпались новости: умер Плеханов, отец пил валерьянку и цитировал друга-классика, что «революция построит ту же монархию, но на пролетарской подложке», потому что «народ не готов». Виолу кольнуло: «дьяволята» пошли вразнос, и из дальнего отдела ее мозга доносились сигналы, что вдруг и вправду «не готов». Ее тронуло горе отца, которое он выражал скорбью по «политической близорукости» своего бывшего кумира. Тут же, без передышки, пришла другая новость, уже совсем близкая: началась резня, с одной стороны армяне и русские под флагом большевизма, с другой — азеры и турки под знаменем ислама.

Советская власть в Баку установилась легко, сразу после революции. Которые не были готовы — не успели опомниться, которые были — ликовали. Кондитерская продолжала работать, Мариинская гимназия тоже, несмотря на то, что ученицы постепенно исчезали одна за другой. Лишь когда до медлительных провинциалов дошло, что в их городе смерть взяла верх над жизнью, погасли электрические фонари и вслед за излишествами вроде пирожных исчезли мангалы с кюфтой и кебабами — пролетарскую власть свергли. Это было в июле. А 20 сентября большевистских главарей — Шаумяна, Зевина — всего 26 бакинских комиссаров — расстреляли. Кто — осталось загадкой, власти не было никакой, а силы действовали разные, даже англичане. Большевики сдали власть без сопротивления, как и получили. Численный перевес был на их стороне, но они почему-то погрузились на корабли и отплыли.

Восстанавливали большевистский режим лучшие ленинские посланцы. Вождь направил в Баку танки и артиллерию, Виола и не подозревала, что Баку — столь важный стратегический пункт — из-за нефти, которой владеет империя Нобелей. Задача большевиков — отнять вышки, завод и кормить нефтью всю красную империю. Потому Баку и оказался «в разработке» одним из первых, Коба превратил бакинский регион в цитадель большевизма лет за десять до революции. В запасе у Ленина был и другой гений, Сергей Костриков по кличке Киров. Он руководил Закавказьем, Северным Кавказом, покорял Чечню, заехал теперь в их края ненадолго — то ли навести порядок, то ли оценить ситуацию. Он сделал Виолу комсомольским секретарем, а она его — своим первым романтическим увлечением. Костриков был из приютских, но оказалось в нем много самолюбия, энергии, так что в приходской школе он стал первым учеником и заслужил стипендию, давшую ему возможность окончить училище и получить специальность. Ему тридцать два года, он — волшебник, куда ни приедет, везде ему удается водрузить красное знамя. Костриков стал единственной надеждой Виолы: ее прямых наставников-комиссаров расстреляли, «красные дьяволята» попрятались по углам. Можно сказать, что это Виола выпустила поводья из рук, она и вправду стушевалась.

Предвкушая великую историческую роль «дьяволят», она не была готова к тому, что ее подопечные будут грабить магазины, мародерствовать и продавать на толкучке любимые вещицы расстрелянных. Она как-то заглянула туда и узнала красивый бисерный кошелек своей расстрелянной товарки Кати, невольно обвела глазами торговцев в поисках черного банта и покраснела (не эта ли Катя всплыла в подсознании Виолы, когда она хотела, чтобы внучку назвали Катей?). Она не любила своих соучениц, отказывая им в малейших достоинствах, из-за того что ее душа строила баррикады, тут были «мы», там — «они». Я не обязана была, как они все, улыбаться и делать вид, подумала Виола. Катя однажды сказала ей, что она — злая. «Я — свободная, а не злая», — ответила тогда Виола. Иногда ей хотелось постоять вместе на перемене, сходить à la fin de la semaine (на уик-энд, как стали говорить, когда сменили французский на английский) в кондитерскую, но когда они начинали заливаться смехом, сразу отходила — «дуры». Теперь Виола не была так уж уверена в том, что они — дуры, а она — умная. Они шли в пропасть, думая, что идут привычной дорогой, а у нее не было привычной дороги. «Чтобы вершить великие дела, в душе должна клокотать ненависть». Виля знала за собой этот недостаток, она не умела ненавидеть, только недолюбливала.

«Дьяволят» Виола не то что ценила больше, чем девиц, она относилась к ним как к меньшим братьям, но меньших было — большинство, которое надо протащить в будущее. Лицом наставшего будущего для Вили стал красавец Киров, хоть он и годился ей в отцы. Волшебник знал, как усмирить Азербайджан: ненависть армян и азербайджанцев должна достичь такого накала, чтоб население уполовинилось. Меньше людей — меньше проблем. В Петрограде в 1917 году было 2 миллиона 300 жителей, к 1920-му осталось 720 тысяч, и на этой цифре все успокоилось. Большевики чувствовали себя судьями. У судьи ведь не нарушается сон и аппетит от того, что он выносит смертные приговоры. Он хороший, потому что сидит в судейской мантии, а сменяющиеся за железными прутьями подсудимые — плохие, потому что не зря оказались они за этими прутьями. Прав тот, у кого власть.

Волшебник дал Виле то, что она просила — настоящее дело. Не могла же она просить о любви! Впрочем, он просветил Виолу насчет «марксистской любви», выразив уверенность в том, что она вырастет боевым товарищем, наподобие Розалии Землячки, а не томной барышней в розовом платье. Откуда он мог знать про платье? На следующий же день Виля сожгла ненавистный подарок. И больше никогда в жизни у нее не было ничего розового.

Костриков дал Виоле пост секретаря бакинского горкома Союза рабочей молодежи, а это была уже не дворовая самодеятельность, все как положено: кабинет, стол, круг обязанностей, оклад. Работа у Виолы спорилась: она снова собрала «дьяволят», они находили в городе детей и подростков, а делом Виолы было увлечь их очарованием «ледяной злости» — так она определила для себя суть притягательности Сергея Мироновича и подражала ему. Но очарование длилось недолго, залетный гость поехал в Астрахань громить Деникина, а расстроенную Вилю дома ждал еще один сюрприз: родители отправляются в Москву. Отцу предложили пост замнаркома путей сообщения, мост — это ведь тоже путь сообщения. Выделили деревянный домик на улице Большая Бронная. Андрей поедет с ними. А Виля останется совсем одна.

— Крепитесь, Вилен Валерьянович, — сострил брат.

— Очень остроумно, — Виля было обиделась, но тут же поняла, что это подсказка. Она совсем забыла про путаницу в билете, но это именно то, что ей сейчас нужно: вести себя по-мужски. По-мужски — значит, дело прежде всего и никаких сантиментов.

— Где эта ваша Большая Бронная? — Виля бывала в Москве с родителями, но улиц там столько, что не упомнишь.

— Если идти от Кремля по Тверской, потом свернуть к Тверскому бульвару, справа от него…

— Номер дома? — перебила Виля в духе объявшей ее решительности.

— Пиши нам почаще, — кричал из окна вагона отец. Хотя не мог не знать, что почта закрылась на неопределенное время.

Возмужавшая Виола получила невероятный аванс. Ее командировали в Омск, брать Колчака. Ее перевели из молодежной категории во взрослую. В Омск она поедет секретарем губернского бюро РКП(б). Это большая честь. И, что не менее важно, самостоятельная жизнь, без родителей. Первой проблемой оказалась коса: Виля никогда не заплетала ее сама, оказалось, что без горничной не справиться. Пришлось взять ножницы и отстричь к чертям. О застегивании корсетов речи не было: демократическая одежда их не предполагает. Наконец она надела черную кожанку. Села на поезд и поехала далеко-далеко. Поездов Виола сменила штук пять, и все они были забиты людьми и чемоданами, люди куда-то ехали, бежали с насиженных мест, будто невидимая рука великана взяла сито и перетрясла всю страну, кто сквозь дырочки провалился — выпал из гнезда.

Виола обессилела от дороги: помыться нельзя, запах стоит такой, что без водки и цыгарки его не пережить, а она этих средств самозащиты не освоила. Еда всухомятку, мат стоит по всем вагонам — наконец Виола призналась себе, что ей нужен перерыв. Она вышла из поезда в Туле (маршрут ее пролегал по простому принципу: какой поезд пришел, в такой и садишься, Виля все ждала, что отец наладит нормальное сообщение, но, видимо, было еще рано). Нашла гостиницу, еще не отданную под штаб, привела себя в порядок, отдышалась и пошла покупать летние туфли на высоком каблуке, блузки, юбку; все, в чем была, просто выбросила. Где тут прачек искать? Хорошо, не все лавочки позакрывались. В приличном виде Виола заспешила в обком. Показала направление в Омск, попросилась временно на работу. Ее отправили председателем Крапивенского уездного комитета РКП(б), в пятнадцати верстах от Тулы. Знаменитое место — Ясная Поляна, где бунтовал старик Толстой, а еще раньше тут, в Крапивне, восставал Иван Болотников.

До Москвы — рукой подать, но к родителям под крыло она твердо решила не ехать, это было бы капитуляцией из самостоятельной жизни. Лето и осень Виола укрепляла большевистские ряды среди добытчиков бурого угля, жилось ей вольготно, но в середине осени она опомнилась — пора в путь. Прикупила шубейку у одной из бывших и на очередной поезд села уже с некоторыми навыками разъездной жизни. В последнем, сибирском поезде Виола разговорилась с попутчиком, он ехал туда же, в Омск, армейским политруком. Говорил, что в Омск сейчас брошены лучшие большевистские силы, он в том числе. Потому что ситуация там — архиопасная.

Мятежная Сибирь назначила адмирала Колчака Верховным правителем России, было создано правительство со столицей в Омске, а символом, позволявшим претендовать на власть, был золотой запас Российской империи, часть которого удалось отбить у большевиков. 29 вагонов золота перешли к Колчаку, и он возил их за собой, как полвека спустя станут возить ядерный чемоданчик.

— Ты что, вправду секретарем? Девчонка же совсем.

— Большевики знаешь что делают с теми, кто против равноправия женщин? — набросилась Виола.

— Застрелишь, что ли? Да у тебя и револьвера-то, небось, нет.

— Что мне надо — у меня есть.

— Покажи партбилет. — Виля покраснела. Показать хотелось, но там же Вилен Валерьянович! Впрочем, у всех партийные клички, чем она хуже? Просто у нее мужская кличка. Для солидности.

— Ладно, как тебя звать-то?

— Виола Цфат, партийная кличка Вилен, — добавила она на всякий случай.

— А я Иван буду. Без фамилии, детдомовский я.

— Приютские — самые лучшие, — мечтательно сказала Виля и сама испугалась нахлынувшим на нее сантиментам. — В смысле, самые закаленные.

— Видать, ты не знаешь, кто командует пятой армией!

Виола не могла показать, что не знает даже того, какая из армий пятая, и спросила с напускным равнодушием:

— Ну и кто же?

— Да сам Тухачевский, скоро с ним познакомишься! Дворянин, окончил кадетский корпус и военное училище, подпоручик царской гвардии. В Красной армии лучше него нет, вот его на Колчака и бросили. А ты говоришь, приютские.

Слышать от пролетарского Ивана восхищение дворянином было для Виолы новостью. На то и взрослая жизнь, чтоб удивляться. И первое, чему удивилась Виола, так это что во взрослой, казалось бы, ей принадлежащей жизни лучше всего было помалкивать. Так же как в гимназии.

— А ты уже шуры-муры с кем водила? — вдруг спросил Иван.

Что же было ему ответить, что нельзя задавать неприличных вопросов? Но это только в буржуазном мире есть неприличные вопросы (тут некстати всплыла в голове поговорка «подлецу всё к лицу»), и Виля небрежно бросила:

— Марксистскую любовь водила.

Иван засмеялся:

— Это что еще за марксистская такая? Нас в детдоме такому не учили, покажи.

Иван закурил, Виля поморщилась.

— Куришь как паровоз. Был уже в Омске или первый раз?

— А то, я сибиряк. Ты, сразу видно, с югов.

— Как видно?

— Загорелая. Кутаешься. Замерзнешь ты в наших краях. Ничего, согрею.

Колчака взяли легко: его предали охранявшие его чехи — за возможность вернуться домой и 63 миллиона золотых рублей, примерно миллиард сегодняшних долларов. Чехия платила за это предательство долгие десятилетия, но с точки зрения тогдашней Вили это было не предательством вовсе — просто наши победили.

Виля рада была, что нашла себе в поезде наставника. Иван ввел ее в курс дела, без него она и вправду выглядела бы в Омске девчонкой. Иван хвастался, что пристрелил уже сотню беляков, он рассказывал об этом с удовольствием, как рыбак или охотник, важно было не только количество, но и качество: убить полковника было как застрелить тигра или поймать тайменя. Виля умом понимала, что это не люди, а враги, и что если не уничтожать белых, они уничтожат красных, но уже на месте, в Омске, когда Иван дал ей револьвер и велел нажать на курок, она спасовала. Поначалу это его даже забавляло, он любовно дразнил ее девчонкой, но потом его стало раздражать, что Виола отказывается стрелять белых гадов, наверное, они ей нравятся, или она просто чувствительная барышня.

Жили они с Иваном вместе скоро уж год. Это был выселенный особняк, и туда каждый день набивалась туча солдат, с которыми Иван любил проводить время, выпивать, они без умолку гоготали и отпускали по поводу Виолы сальные шуточки. Однажды, выпив, Иван вывел Виолу на улицу, дал револьвер и велел, как только даст команду, выстрелить. Вдалеке появилась фигура.

— Целься, — скомандовал Иван.

Виола засомневалась:

— А если это не белый? А если Тухачевский или Рокоссовский?

— Командиры не будут шляться по городу, как пить дать, белый, сейчас поближе подойдет…

Виола понимала, что если не выстрелит и в этот раз, Иван окончательно перестанет ее уважать. То, что она секретарь, не производило на него впечатления. «Здесь армия решает, а не бюрократы», — говорил он.

— Целься, так и есть, не наш это.

Виола выстрелила, закрыв глаза. Не попала. Молодой человек дернулся от испуга и побежал.

— Преследуй! — командовал Иван.

Она, запыхавшись, бежала следом за юношей, но он оказался проворнее, вбежал в гостиницу и скрылся из виду. Виола вошла в гостиницу.

— Кто это? — спросила.

— Чех. Ярослав Гашек зовут, член РКП(б).

Виола, конечно, знала его как одного из подопечных, но отчетливо не помнила, а в темноте и вовсе не могла различить. Какой был бы позор, если б она ранила его или паче чаяния убила. Что теперь: уйти восвояси или подняться к нему, принести извинения? Виола присела в раздумьях, и ее затошнило. Сильно затошнило, а все последующие дни рвало не переставая.

— Пусти бабу в огород, — ворчал Иван, — ну и пусть ошибка, чехом больше, чехом меньше, застрелила б его, никто не заплакал бы. Тоже мне большевик в юбке, от одной мысли, чтоб уложить врага наповал, ее уже неделю тошнит.

Хор солдат своим ржанием выживал Виолу из дома.

Виля пыталась доказать Ивану, что неслучайно для спасения дела революции партия послала сюда именно ее, но получалось еще хуже, Иван заставал ее в слезах, что было позорным слюнтяйством. Она корила себя за то, что рассказала ему о семье, о золотой медали, теперь он возвращал: «Как это я сразу не понял, что „отлично“ по опиуму для народа только таким и ставят!» Виля терпела, деваться было некуда, не бежать же к папеньке с маменькой. Как-то она ввернула в разговоре, что Иван — бывалый волк, а ей — восемнадцать лет, будто это ее извиняло. Иван только поправил кепку и пожал плечами. Сколько лет ему самому и чем он занимался до революции, Виля не знала, он уклонялся от расспросов. Отношения их совсем расстроились, работать Виола тоже больше не могла — работа ее заключалась в поддержании морального духа омичей, а у нее самой духа никакого больше не было. Одна милая женщина, к которой Виля временно напросилась пожить в пустующую комнату, открыла ей тайну ее злоключений: «Беременна ты, дочка». Виола как-то и не знала, что так бывает, что так может произойти с ней, никто ей никогда этого не объяснял. Она бросилась к Ивану, но его это открытие нисколько не обрадовало. Он не знал, что с этим надо делать. Он теперь вообще не знал, что делать: война вроде кончилась, новых назначений не поступало, он злился и пил.

Виле стало по-настоящему страшно: аборт делать негде, а куда девать младенца, когда вокруг реки крови, из еды одни консервы, и то уже все склады растащили, а тут бойцы слоняются без дела, спят вповалку, местных барышень залавливают, изгаляются над ними, те визжат, как поросята. Виола не изменила своему кредо — воле, труднее всего было выдержать антисанитарные условия. Она, привыкшая к жизни гигиенической, с чистыми льняными салфетками за столом, с ароматом роз в ванной комнате, свежим глаженым бельем, подаваемым каждый день горничной, выдержала бы все, но рожать! Вилиного воображения не хватало на то, чтоб представить этот глагол в реальности, но она была уверена, что для этого нужны особые условия. Иван сам отправил ее восвояси, и больше она о нем не слышала. В коммуне люди стирались в однородную массу, становились безымянными, жизнь и смерть тоже спутывались в клубок, так что Виля никогда не задумывалась о том, жив ли он, искать ли его, тем более что «Иван» могло быть не именем, а партийной кличкой.

Виля стояла перед дверью московского дома на Бронной. Вдруг ее семья уехала в неизвестном направлении? За три года она не послала ни одной весточки, да и вряд ли это было возможно. К счастью, родители оказались на месте, их даже не потеснили из уважения к заслугам перед революцией, и здесь, дома, Виля смогла перевести дух, который захватывало так долго и сильно, что могло задушить. Родила она в счастливый момент: Ленин объявил нэп. Раскуроченная Москва начала прихорашиваться, но получалась какая-то карикатура на прошлое, кружева заменились на лисьи хвосты, женщины походили то ли на актрисок, то ли на проституток, во всем царила вульгарность. Важно, что была еда, чистая постель и тишина. Мальчика Виля назвала в честь брата — Андреем, а Андрей-старший учился, как выяснилось, все эти годы в Англии, чтобы стать полезным для молодой советской республики специалистом. «Женится, так и не приедет», — бросила своим обычным железным тоном Нина Петровна, у нее никогда нельзя было понять, что она чувствует по тому или иному поводу и есть ли у нее вообще чувства.

Вилиной семье повезло: грузин Коба, которого отец прятал в доме, когда он считался преступником, занял место, которое, казалось, занять было невозможно. «Вождь мирового пролетариата» — личный титул Ильича. В Москве продолжался разгул, почти никто не работал, хватало экспроприированного добра — но грузин объявил разгильдяйству войну, все поняли, что их приструнили, и незаметно Коба сделался еще более великим вождем, чем предшественник. Обыватели стали поговаривать шепотом, что Ленин только разрушал, а Сталин строит. Произнести такое вслух язык не поворачивался, звучало бы как богохульство и святотатство. Ленину была отведена роль нового бога, свергнувшего всех предыдущих. И Виля не могла воспринимать его иначе.

После омского опыта Виола ожесточилась против мужчин и попросила себе работу, где можно было бы с ними не сталкиваться. Ее назначили инструктором женотдела ЦК РКП(б), и она ходила в здание на Воздвиженке не столько инструктировать женщин, сколько набираться у них женской премудрости. Она, конечно, тоже могла немного проинструктировать: как распознать беременность и пеленать новорожденного — это она так шутила по поводу своей новой работы. На самом деле у женотдела было шестьдесят тысяч делегаток, и их нужно было надоумить, как донести до совсем уж дремучего женского населения идеи равноправия. Делегатки, правда, норовили подсунуть свои бабские жалобы на прохудившиеся крыши и голодающих детей, но всегда уезжали довольные. Полученные инструкции звучали утешительно, как наставления батюшек, которых разжаловали, — теперь вместо них матушки в женотделе, да еще и в Москву съездить можно.

Нину Петровну грузин взял в свой секретариат, Валериана Павловича оставил в должности замнаркома. За годы революции было разрушено четыре тысячи мостов, наркомат выработал план их восстановления, и план этот осуществлялся. Родителей поселили в правительственном доме на улице Грановского, а Виля осталась на Большой Бронной. Андрей вернулся из Англии с дипломом физика, пошел работать на секретный завод. Разрабатывал какое-то новое оружие. В 1937-м погиб, по официальной версии, от несчастного случая, а тайком семье рассказали, что был расстрелян, потому что дело свое уже сделал, а знал слишком много. Из-за смерти сына Нина Петровна с Валерианом Павловичем развелись и поселились в соседних подъездах.

Нина Петровна верила в несчастный случай, а «этот мерзавец Цфат» (она только так выражалась отныне о бывшем муже) посмел подумать, что его сына расстреляли. Слова «Сталин — убийца» и в домашних стенах звучали невыносимо, Нина Петровна даже частично оглохла, услышав эти слова. Он сказал: «Волос не упадет с головы твоих детей, твоей жены и твоей собственной. Я тебе обязан жизнью». Так сказал Валериану Павловичу Сталин, и Цфат считал его теперь клятвопреступником. Но волос больше ни с кого не упал, несмотря на страшную фразу из двух слов, Сталин убийца, которую Цфат произнес целых три раза. Просто Валериана Павловича отправили на преждевременную пенсию, и все-все окружавшие его люди стали считать его сумасшедшим. Нина Петровна незамедлительно уничтожила все мужнины фотографии, на некоторых просто отрезала его от себя или от других людей, достойных того, чтоб остаться в истории. Цфат не должен был проникнуть в историю, и действительно, больше никто никогда не узнает, как он выглядел.

Глава пятая

ДС

Друг-Спутник, которого я для простоты отношений называла ДС, провел со мной после похорон бабушки беседу.

— Ты же понимаешь, что фактически я муж твоей мамы. — Эту фразу я почему-то помню дословно, а дальше — только смысл, который мне скорее всего померещился. Слова наверняка были простые: «…поэтому относись ко мне как к члену семьи, второму отцу, отчиму» — ДС сказал что-нибудь в этом роде. А я услышала: «…относись ко мне как к бабушке, дедушке и отцу вместе взятым». Я ничего не ответила. Это потом я стала разговорчивой, могла и восемь часов кряду, до утра, проговорить, а тогда помалкивала, чем приводила в ярость свою маму. Я не спорила и не возражала, но добиться от меня можно было только помощи по хозяйству, на моем внутреннем мире висел большой амбарный замок.

К ДС я всегда относилась хорошо, уважительно, доброжелательно и не винила его в том, что он не понимал: в одночасье я потеряла бабушку и деда, который теперь не только жил отдельно и далеко, еще и мама запретила мне с ним встречаться. Папа же исчез из моей повседневной жизни давно, в мои два года, появляясь раз в месяц, чтобы дать маме алименты и повидать меня. Но и тут произошла потеря. При жизни бабушки хулы на папу я не слышала и не подозревала, что это возможно, он занимал в моем универсуме место бога, который спускается изредка с небес и дарит игрушку. Даже придя в полную негодность, подаренный им некогда плюшевый мишка оставался предметом сакральным, и поползновения мамы выбросить его встречали жесточайший отпор с моей стороны. А тут на меня посыпались каскады богохульства.

— Знаешь, почему я развелась с твоим отцом? — говорила мама. — Он хотел посадить твою бабушку в тюрьму, чтобы завладеть квартирой.

— Почему вы разошлись с мамой? — спрашивала я у папы.

— Потому что она настаивала, чтоб я жил в квартире ее родителей, потому что у них погиб сын, и чтоб я стал как сын, но твоя бабушка выживала меня из дома, потому что она была мещанка и корила меня, что я мало зарабатываю.

Я не могла в свои одиннадцать лет оценивать папу и маму как обычных пациентов советского союза Кащенко и Сербского, я трепетно любила маму и боготворила папу, но мама не уставала читать мне разоблачительные лекции о моем отце и о своем отце. Оба оказывались в ее интерпретации редкостными негодяями, и главное, оба мечтали убить мою любимую бабушку. Я не знала, что думать и кому верить. Но что бы я ни думала, тогда или позже, яд проник во все клетки моего организма, отравляя отношения с мужчинами, встречавшимися мне в жизни. Этих игрушек — мужчин — должно было быть много, очень много, еще больше, чем было, для того чтобы разобрать их на части, посмотреть, как они устроены, убедиться в том, что это обычные заводные человечки, а вовсе не посланники небес или преисподней.

Сразу после маминой смерти у меня полетели тормозные колодки, и я попала в любовную аварию. Потеряв голову, я искала ее на земле и под землей (может, закатилась) и обращалась ко всем, кто мог бы помочь мне ее найти. Дело было в Париже, там принято искать голову в местных кащенках или на кушетках психоаналитиков. Люди как люди, не хотели искать вместе со мной мою голову, у них и своя не слишком крепко держится. Но одна женщина-психоаналитик, встретившаяся на вечеринке, по доброте душевной не оттолкнула меня, а выслушала куплет жалобной песни, которую я пыталась петь дурным голосом всюду и везде. Она прервала меня на полуслове: «Сформулируйте одним словом, как вы относились в детстве к вашему отцу». — «Обожествляла», — призналась я. «А что говорила вам об отце ваша мать, если одним словом?» — «Что он негодяй». — «Не удивляйтесь, что для вас любовь — это обожествление негодяя, — заключила она. — По крайней мере по отношению к вам — негодяя».

Впервые я потеряла голову тогда, в одиннадцать лет. Я страдала от любви к маме и к папе, надеясь, что правда наконец выяснится, но она все не выяснялась. Правду знала только бабушка, но она уже ничего не могла сказать. ДС на фоне этих душераздирающих страстей был абсолютно безвредным персонажем. Раньше дед и бабушка смеялись над ним: почти каждый раз он входил в дом своей энергичной походкой и с порога радостно говорил: «Вы знаете, кто умер?» Теперь он такого не говорил, стар стал, он был на целое поколение старше мамы. Почему он не переехал к нам жить — неизвестно, скорее всего, маме этого уж очень не хотелось, иначе она бы позвала его как минимум для того, чтоб справиться с шоком. Шоком было остаться вдвоем с ребенком (со мной). Мама привыкла к вольной жизни, в которой было много командировок, раз в год отдых на юге, почти ежедневные спектакли, со всеми посиделками заканчивавшиеся за полночь, и мама стала отдавать меня в люди.

Я жила у своей учительницы, потом у маминой подруги. Немного у папы — с другой парой бабушек-дедушек, — сначала у них дома, потом на их даче, было ясно, что это не мой дом и не моя дача. Я даже и называла папиных родителей по имени-отчеству, не дедом и не бабушкой. На попечение ДС меня ни разу не оставили. В людях я чувствовала себя плохо, причем одинаково плохо во всех местах. Потому что — не дома и не в гостях, а в роли сиротки-приживалки. Если в жизни до бабушкиной смерти я была центром мироздания, то теперь в мгновение ока превратилась в лишний, ненужный, обременительный предмет, который не знают куда пристроить, чтоб не мешал.

Возвращение домой было собачьей радостью. Я виляла хвостом, прыгала; думаю, что именно такие чувства испытывают собаки — бесконечной благодарности. Правда, мама стала просить меня уходить из дома, часов на несколько, и чаще всего я шла за угол, в гости к ДС. Мы стали друзьями. Некогда он был блестящ и задирист, по нему и сейчас это было видно, отблеск остался. Он был из Ленинграда и говорил «что», а не «што», как москвичи. Он учился в Тенишевском училище, где литературу ему и сидевшему с ним за одной партой Дмитрию Шостаковичу преподавал Юрий Тынянов. Потом он стал литературным секретарем Чуковского, с которым оставался дружен до смерти, возил и меня к нему, но не особенно удачно: друг детей Чуковский отнесся ко мне как к маленькой девочке, которой я и была в действительности, но мне в мои одиннадцать лет это показалось обидным.

У меня развился жесточайший комплекс, что ребенок — это человек второго, даже десятого сорта, втайне я надеялась, что у меня на лбу возраст не написан. Вот другая детская писательница, ныне забытая Александра Яковлевна Бруштейн («Дорога уходит вдаль»), к которой я захаживала после уроков, оказывала мне эту честь: мы общались на равных, стар и млад, точнее, она поняла, что меня надо принимать за взрослую, чтобы я себя чувствовала человеком. Самоупоенный Корней Иванович, чьи детские стихи я полюбила лишь когда выросла, считал, что игрушки и книжки-раскраски должны были меня отвлечь на все то время, которое он проводил за беседой с ДС и моей мамой. Но я шла в библиотеку, где книги были систематизированы, и раз обнаружила там Гашека. Его постоянно цитировал мой папа: «Аналогичный случай произошел с моей козой в Чешских Будеёвицах». Это было к тому, что о чем ни заговори, с каждым происходило нечто подобное. Бабушка как-то подчеркнуто обходила Гашека молчанием, и «Похождения Швейка» все не попадали мне в руки. Наверное, книги у Чуковского стояли не по алфавиту, а по странам, потому что там же я обнаружила Чапека, наткнувшись на «Войну с саламандрами». Когда Чуковский на прощанье погладил меня по голове, как бы опять обратившись ко мне как к маленькой, я спросила: «А кто такие саламандры?» — и была уверена, что мой вопрос покажет ему, насколько я взрослая.

ДС был театральным критиком, пока его как «космополита» не отправили в ГУЛАГ, где он мотал срок до хрущевской оттепели, так называемой реабилитации. Меня бесит это слово, как и другие термины российской оборотнической государственности: реакция, реформа, перестройка, прогрессивное человечество. Здесь все покрыто ряской тайны; террористы, вожди, враги и герои бесконечно меняются ролями, и теперь уж ясно, что ничего не изменится до скончания моей неуклюжей страны. Выйдя из лагерей, ДС встретил мою маму. Не знаю, связан был ее развод с этой встречей или нет, мне кажется, что связан. Мама была настроена на карьеру, «пацан» папа не мог ей дать решительно ничего, а у ДС была репутация с «тех» времен (он был на шесть лет старше моего деда), ореол реабилитированного, в театральном мире он знал всех и вся, мог помочь моей маме и действительно помогал. Даже ходили слухи, что он пишет за нее книги, ее это очень злило. В книгах он, безусловно, помогал — советом, обсуждением, правкой, но не это было главное: театральные столпы Москвы и Ленинграда были его хорошими друзьями. Он и сам нуждался в помощи: лагерь дезориентировал его, произошедшая перестройка-оттепель полностью сменила стиль, язык, пришли другие темы, чувства. Он был обломком ушедшей эпохи. Бабушка пришла на помощь ДС, она-то как раз из эпохи не выпала: «возвращение к ленинским нормам жизни» (формулировка вроде горбачевской «свежий ветер перемен») ее радовало. С нее только что сняли обвинения в троцкизме: троцкизм и ленинизм были синонимами и эвфемизмами для обозначения старых большевиков — тех, кто делал революцию, тех, чьим кумиром был Ленин и никогда не стал Сталин.

ДС стал писать книги по истории театра, кино и музыки, но не просто, а с приправой: о том, как Ленин смотрел и слушал, хотя от искусства пролетарский вождь был далековат. ДС был восстановлен в театральном обществе и вступил в остальные творческие союзы: писателей, архитекторов, композиторов, кинематографистов, про Союз художников точно не помню. ДС с мамой водили меня во все эти закрытые лакомые дома, куда рвались и за «мясом по-суворовски», и за тарталетками с паштетом, и на полузапретные фильмы, театральные капустники, поэтические вечера. Еда мне нравилась, кино тоже, я как бы побывала в детстве членом творческих союзов, так что ДС освободил меня от стремления влиться в эти элитные рода советских войск.

Вскоре мама открыла мне истинную причину отсылок меня в гости к ДС. Оказалось, что ее сокрушил любовный недуг, объект был мне представлен, и вот теперь я должна была пойти к ДС, наврать ему с три короба, потому что расстаться с ним, единственным защитником, было страшно, жизнь без бабушки отверзала перед мамой одну бездну за другой. Боюсь, что я не справилась с задачей, по крайней мере дальше последовала сцена у нас дома, начавшаяся с криков и закончившаяся метанием книг из шкафов. Самым удивительным было то, что мама вызвала милицию. Возможно, конечно, что милиция приехала сама, направленная соседями. Милиционер спросил у мамы, кто этот человек. Она ответила: «Друг семьи». Он так и записал: «Друг семьи избил хозяйку дома». Мама потом часто вспоминала эту фразу, что удивительно — радостно вспоминала.

У мамы был свой «тип мужчин», из которого ДС выпадал. Сдается мне, что он играл роль недостающего звена в жизни моей мамы, наставника, старейшины рода, того, кто любит бескорыстно, не требуя взаимности, потому что старейшина и ребенок существуют в разных плоскостях, вернее, пространство-временах. Я думаю, что ДС был похож на маминого деда, Валериана Павловича, что он был его ожившей фотографией. Мама пережила ДС всего на год, будучи моложе его на целых двадцать три.

Глава шестая

1922–1927

Вихрь двадцатых годов утихал, но завершение победы, которого так ждала Виля, не наступало. Еще был жив брат, родители были вместе, все хорошо устроены, и колченогая нянька Катя управлялась с сыном так, что Виле и хлопот никаких не оставалось. Нянька к тому же пироги пекла, готовила всякие вкусности, говорила, что в детстве на кухне у графьев работала, там и насмотрелась, как что делается. Неграмотная была и отчего-то грамоте учиться не захотела, как ее Виля ни уговаривала. «Грамота господам нужна, а нам на что?» — отнекивалась Катя, и все лекции Вили о том, что больше нет слуг и господ, что все равны, проходили даром. Главное, Виля сама в этих спорах с нянькой теряла уверенность в своей правоте. «А я что ж, не прислуга?» — весело улыбалась Катя, и убедить ее в том, что она не прислуга, а домашняя работница, что совсем не одно и то же, было невозможно.

Катю Виля нашла на Волге. По Катиным рассказам выходило, что мать решила ее утопить из-за того, что одна нога короче другой, такую ведь замуж не выдашь? Значит, лучше не жить, не страдать. Бросила ее в реку, а там доска болталась, так Катя и выплыла, по ее словам, прямо у имения графьев Шереметевых. «Где имение, а где наводнение», — подумала про себя Виола, слушая няньку, Катины байки казались ей полной околесицей. Катя особенно упирала на то, что из ветхой лачуги попала в богатый дворец, с ангелами на потолке, и вместо злой матери оказалась в компании важных людей. И что не было бы ей счастья, да несчастье помогло. «Что за народ, — думала Виля, — для них угнетатели — важные люди, а „богатый“ и „хороший“ — синонимы». Спустя полжизни, став уже Екатериной Семеновной, нянька сменила свой лексикон и выражалась так: «центрально» (эпитет одобрения — какого-нибудь платья или диковинного приобретения под названием телевизор) — «нецентрально» (значит, так себе). Этот вывод она сделала из окружавшей ее речи: все самое главное было сосредоточено в центральном комитете, центральном архиве или на центральном рынке. Катя раздражала Вилю своими глупостями, но это не помешало веселой няньке остаться со строгой хозяйкой до конца Виолиной жизни.

Виля ходила на Воздвиженку с удовольствием, заглядывая к родителям на Грановского. Поначалу женотделом заведовала Коллонтай, были в руководстве Стасова, Арманд, Мария Ильинична Ульянова — великие и знаменитые, наконец Виола попала именно в то женское общество, о котором мечтала. Но постепенно делегатки и коллеги-инструкторы стали превращаться в сплетниц, интриганок и идиоток. Вернее, это не они превращались, а Виола перестала ждать от них чудес эмансипации, новая начальница, не чета Коллонтай, только потворствовала бабству. Да и наскучило Виле повторять как попугай одни и те же тирады, и она маялась. В январе 1924 года умер Ленин, на Виолу это произвело такое впечатление, что она заболела и оставила работу. Диагноз был пугающим — эпилепсия, неизлечимый недуг.

Может, у кого эпилепсия — это постоянные неконтролируемые припадки с пеной изо рта и потерей сознания, кому-то даже льстит этот редкий недуг — «болезнь гениев» все же. Но надо знать Виолу. Даром, что ли, она с отрочества верила во всесилие воли и тренировала ее, как мышцу, эта мышца находилась в голове.

Говорят, можно предугадать, какой психической болезнью заболеет тот или иной человек, если, не дай бог, заболеет. Есть шизоидный тип, параноидальный, а есть эпилептоидный: это очень аккуратные люди, их бумаги всегда систематизированы, лежат ровными стопочками, нигде ни пылинки, вещи разложены в шкафах по полочкам, каждая на своем месте. Конечно, это Виола. Бардак (шизоидный рай) для нее мучителен, в нем она теряет контроль над собой, вернее, боится потерять. Может, бардак прошедших семи лет, в котором она стремилась вычленить порядок и наращивать его, заявил о себе, как об окончательной и бесповоротной норме жизни? Умер Ленин, может, и сказке конец? Он не столько рулил, сколько был магической властью. «Именем революции откройте», — и открывают. Что теперь, смута? Преемников у Ленина не меньше пяти. И главное, воздух, деревья, дома, все пространство стало другим. Растерянным, оставленным, оскалившимся. Вот и припадки, самоотключения перегруженной головы. Виля приняла решение отправиться на Волгу, Киров дал наводку: в Астраханской области есть работа, черная икра, деревня, успокаивающее течение реки. Да и вообще покой, народ в русских селениях дремотный.

Виола села на пароход, дала трехлетнему Андрюшеньке платок, чтоб он махал деду, который становился все меньше, а вода между ними все шире. Путь до Астрахани неблизкий, было время подумать, заняться воспитанием трехлетнего Андрюшки и решить вопрос с болезнью. Решить значит вчувствоваться в себя, улавливать первые признаки: голову сдавливает, она начинает слегка кружиться, тут надо глотать фенобарбитал и засыпать. Просыпаешься — все как рукой сняло. Главное — узнавать, когда следующая пристань, а то проспишь все на свете, Андрюшка убежит и заблудится в каком-нибудь городке. Для этого есть будильник, все предусмотрено, напрасно родители пытались отговорить Виолу от «этого безумия». «Я больна, но не безумна», — парировала Виола. А еще родители склоняли ее к буржуазному институту замужества. Потому что вдвоем поднимать Андрюшку было бы легче. Нужна помощь, значит, надо брать помощницу, а не мужа — Виля не представляла себя замужней женщиной. Даже не из-за того, что только марксистская любовь могла установить равенство полов, а потому, что Виля боялась всяких привязанностей и зависимостей. Какая может быть свобода, если надо ежедневно искать согласия мужа — чтоб куда-то пойти вдвоем или пойти одной, ему надо готовить обеды и ужины, считаться с его характером и настроениями — все это тягостно. По той же причине Виола не курила и не пила, хотя курили и пили все, «рожденные революцией». Получалось, что новый свободный человек впал в зависимость от сигареты или рюмки, и пока ему этого не дашь, он себя и человеком-то не чувствует. Была еще одна распространенная зависимость — от страха. Это Блок хорошо сказал: «Что твоя постылая свобода, страх познавший Дон Жуан?»

Виола ничего не боялась. Она еще в гимназии заметила, что когда примешь решение — страх проходит, а в служении высшей цели и вовсе не до себя. Трусят неженки и старики, потому что нет у них в жизни ничего, кроме собственного жалкого организма. Труднее Виоле было справляться с желаниями. В этом ей помог писатель Чернышевский, исповедовавший, как ясно теперь, йогу, брахманизм. Его Рахметов спал на гвоздях и служил Виле примером для подражания. До гвоздей у нее не доходило, но если что, она была готова прибегнуть и к этому радикальному средству. Она ничего не просила и могла от всего отказаться. Ей, правда, не приходила мысль отказаться от Андрюшки, если он вдруг потерялся бы в каком-нибудь Угличе или Саратове. Нет, он был ее частью, причем той частью, которая опережала ее во времени. Она — не совсем новый человек, она жила при царе, зубрила Закон Божий (закон божий), пережила ломку, а он уже родился при советской власти, и ему не надо будет идти с постной рожей в церковь, работать на дядю, он не будет смотреть на женщину как на собственность, он будет тем, кем его мать «переходного периода» стать никогда не сможет. Ей ведь уже двадцать два года. Может, она доживет до сорока — это уже старость, и, наверное, те, кто живут дольше, только мучаются и мучают других. Вот и голова опять начинает неметь и кружиться, значит, это вредная тема для размышлений.

Виля устроилась в хорошей избе, а работа ее заключалась в том, чтоб созывать народ в сельский клуб и разъяснять всем, какое светлое будущее их ждет и что они должны для этого делать уже сегодня. Может, она бы и нашла вдохновение, и глаза бы ее блестели, и речи стали бы зажигательными, если б люди на вверенном ей участке не казались абсолютно безучастными. Они не протестовали, не задавали вопросов и тихо выжидали, когда она уйдет. Виола винила и себя: из-за того, что она теперь вслушивалась в свою болезнь, опасаясь внезапной потери сознания, она себя сдерживала. Так-то и о Ленине рассказала бы, и о женотделе, и как Колчака брали, но Виола заметила, что волнения, эмоциональное напряжение становятся провозвестниками припадков. Она не могла допустить, чтобы кто-то узнал о ее болезни. Не то что стеснялась — это была уверенность, что если никто не узнает, болезнь пройдет. Она могла справляться только с тем, что было внутри нее: стоит поделиться с кем-то своей проблемой, выпустить в свободное плавание, как уже перестаешь быть ей хозяином. Сказал слово, тебе его будут возвращать, хочешь или нет, а промолчал, оно твое, можешь его и в мусорную корзину выбросить. Ей часто говорили, что она замкнутая, они просто не понимали, как она функционирует.

Бессмысленная работа занимала немного времени, а размеренная деревенская жизнь создавала впечатление, что время остановилось и Виола остановилась вместе с ним. Но однажды, когда она загорала на травке возле избы, где они жили, с проезжавшей телеги на нее сбросили бочонок.

Сначала она не почувствовала боли, с удивлением рассматривая тару, из которой посыпались булыжники, а потом потеряла сознание, от множественных переломов обеих ног (она была уверена, что припадка не случилось). Кто знает, может, это месть за какого-нибудь раскулаченного крестьянина, который жил в этой избе, да его расстреляли? А теперь тут поселилась товарищ победительница, так пусть победителям жизнь медом не кажется. Виля все вспоминала, как это случилось, и верила, что бочонок упал сам, случайно, и набит был не камнями, но чем — она так и не смогла вспомнить или придумать.

Она не понимала, сколько времени прошло прежде, чем она стала ходить. Повезло еще, что рядом была Катя. А среди местных жителей у нее появились сочувствующие, навещали, носили гостинцы и, по ее просьбе, книги. Жил тут прежде по соседству помещик с огромной библиотекой. Виля читала запоем и настолько ушла в прошлый век, английский, французский, проглатывая собраниями Диккенса и Бальзака, что даже забыла о новой жизни. И о болезни своей забыла, потому что после того, как на нее обрушился камнями реальный, окружавший ее мир, болезнь отступила. Как только Виля смогла самостоятельно передвигаться, она тотчас же засобиралась в Москву.

Глава седьмая

Песталоцци

Мне было тринадцать лет, когда журнал «Москва» напечатал роман Булгакова «Мастер и Маргарита». Я испытала потрясение. Его могли разделить только те, которые ничего не знали о Священном Писании. Не отвергали, как моя бабушка, жившая в убеждении, что человек — венец творения, да и творенья-то никакого не было, homo sapiens, царь зверей, сам является источником разума и творцом всего, что есть на Земле. Потрясены булгаковским произведением были те, которые либо не слышали о высших силах, как я, либо слышали (поколение шестидесятников), но толком не знали, о чем речь. А тут — фактура: Иерусалим (у Булгакова почему-то Ершалаим, на иврите — Иерушалаим). Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город. Исчезли висячие мосты, соединяющие храм со страшной Антониевой башней… В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой… в крытую колоннаду вышел прокуратор Иудеи всадник Понтий Пилат… Через роман Булгакова и стихи Пастернака пробилась к советским людям запретная и оттого волнующая новизной давняя история. Не то что знания о христианстве, дьяволе, священном городе были никоим образом недоступны, но за этими знаниями не охотились, и если уцелел у кого случайно в домашней библиотеке томик Библии или Вл. Соловьев, да любой из многочисленных текстов на эту тему, то казалось все это скучной специальной литературой, никак не связанной с нашей жизнью. А Пастернак пробил: Дорога шла вокруг горы Масличной,/Внизу под нею протекал Кедрон… Что, казалось бы, такого? Но я помню мурашки по коже от этих строк, в них было прикосновение к тайне, очевидно, пережитое самим Пастернаком, переживание это было заразительным, душа откликалась. Я в гроб сойду и в третий день восстану,/И, как сплавляют по реке плоты,/Ко мне на суд, как баржи каравана,/Столетья поплывут из темноты.

Этими стихами я зачитывалась чуть позже — синий том Пастернака из «Библиотеки поэта», — сначала был Булгаков. Воланд говорит: «Никогда и ничего не просите!..И в особенности у тех, кто сильнее… Сами предложат и сами всё дадут…» Невероятно — ту же фразу, только короче, сказала мне бабушка. Сказала один раз, но мне всегда было достаточно от бабушки одного раза. Это мама сердилась: «Сколько раз тебе можно говорить одно и то же!» Ее запреты были противоречивы, ситуативны, часто несправедливы, с родителями это случается, срывать на детях зло и обзывать их тупицами. Бабушка же говорила вещи продуманные, во всяком случае, я не помню случая, чтоб ее рекомендации вызывали у меня протест.

Мы шли с бабушкой по Арбату и заглянули в магазин спортивной одежды. Там висела футболка в сеточку, и она мне почему-то понравилась.

— Купи мне, пожалуйста (это же волшебные слова — пожалуйста и спасибо), — попросила я бабушку. — Хочу. Купи. — А в ответ: «Никогда ничего не проси. Все, что надо, ты получишь». Через некоторое время я получила эту сеточку, но не выклянчила, это был подарок. Так осталось навсегда. Я не умею просить. Выпрашивать, настаивать, добиваться, стучаться в запертые двери, вопреки евангельскому «стучите — и вам откроют». Несколько раз, говоря себе «кто хочет, тот добьется», я барабанила и даже билась головой в закрытую дверь. В результате я ощипанной курицей таращилась на поле после битвы. В бабушкином наставлении я услышала тогда не запрет на просьбы вообще, но завет: «Не зарься». Однажды я пыталась списывать на школьном экзамене, списывало большинство. Но поймали только меня, с первого раза, он же стал последним. Некоторым это можно — получать взаймы, авансом, с походом, пользоваться отмычками, брать больше, чем давать, — а мне нельзя. В этом я вижу определенное установление свыше, я бы не запомнила этого «не проси», если бы было иначе. В высшей инстанции с каждым подписан индивидуальный договор. Увлекательная задача — разгадывать, почему он такой, а не другой.

О высших силах бабушка не говорила ни прямо, ни косвенно, хотя мне не кажется, что она так и оставалась сугубой материалисткой. Воланд, первый встретившийся мне представитель высших сил, стал моим кумиром, точнее, через этот литературный образ я конкретизировала то надчеловеческое, которое ощущала и прежде. Я стала поклоняться дьяволу. Так, вроде бы случайно, мамин новый друг подарил мне деревянный, покрашенный в черный цвет барельеф Мефистофеля, а ее подруга — цифру 13 на алюминиевой анодированной цепочке. Барельеф я повесила над изголовьем своей кровати, а число дьявола носила на шее. Все это произошло в 13 лет, когда меня уже перестали отдавать в люди и я жила дома на Колхозной и дома на даче.

Дачу построили к моему рождению. Бабушке с дедом выделили участок на 41-м километре от Москвы, в поселке Крюково, и они поначалу построили там времянку, маленький домик в дальнем углу сада. А потом воздвигли большой двухэтажный дом. Сруб из полукружий бревен, между которыми торчала пакля, потолки обшиты вагонкой, большая гостиная, дедушкина комната, наша с бабушкой, рядом — застекленная терраса, сени (холодная комната), из которой шла лестница на второй этаж, принадлежавший маме, и выход на крыльцо. С другой стороны дома была большая открытая терраса с резными перилами, там мы пили чаи со свеже-сваренным вареньем теплыми летними вечерами. По субботам приезжали гости, часто бывал и живал ДС, все, кроме нас с бабушкой, приезжали и уезжали, а мы проводили на даче все лето безвылазно. Едем туда на электричке (час езды), другие дети просят мороженое, которое носят по вагонам, а я молчу: бабушка сказала мне, что в поезде есть нельзя, что едят только за столом. Просить тоже нельзя, а еще нельзя вертеться, карабкаться на колени, приставать к окружающим. В троллейбусе, автобусе, метро и поезде надо сидеть спокойно, держать спину прямо, ноги вместе, а руки на коленях. Я теперь догадываюсь, откуда эта поза — бабушка с дедом работали в Китае, а скромные китайские девочки именно так и ведут себя в общественных местах: спинка прямо, ручки на коленях. Это же поразительно, что я не отстаивала детское право на то, чтоб крутиться волчком в длинной дороге и канючить: хочу пить, хочу мороженое — как все окружающие дети. Дети — это дети, а я — Солнце. Бабушка никогда не одергивала меня: «сиди», «молчи», свое однократное наставление она произносила ласково, хотя и аскетично, не пытаясь меня задобрить или устрашить. Родителям обычно нужно, чтобы ребенок именно в данную минуту не вопил и вел бы себя так, чтоб не мешать взрослым. Бабушка же наставляла не ради своего мимолетного удобства, а для моего воспитания.

Мы ужинаем в гостиной. Мне очень нравятся картофельные котлетки с изюмной подливкой. Вести себя надо почти как в транспорте: не болтать ногами, не перебивать взрослых. Взрослые ведут свои разговоры — ДС, как обычно, что-то увлеченно рассказывает, размахивая руками, а дед, слыша не предназначенные для детских ушей речи, вставляет одно слово: «Песталоцци». Я гораздо позже узнала, что Песталоцци был знаменитым педагогом, но тогда понимала, что слово это означает цензурную помарку. Каким-то образом я быстро научилась различать, что именно подвергается детской цензуре. Едва заслышав рассказы о чьих-то любовных перипетиях или о сволочах-сослуживцах, я громко выкрикивала: «Песталоцци!» Дед пытался менять пароль, он говорил: «Макаренко» или «Фребель», но я разгадала и эти слова. Все равно больше других мне нравился Песталоцци, до сих пор не знаю, в чем заключается его педагогическая система.

Я должна была спрашивать разрешения, прежде чем совершать какие-нибудь действия со взрослыми предметами. Можно взять спички? Книгу? Открыть заслонку у печки? У деда было спрашивать интереснее всего.

— Можно, я поиграю с твоей ручкой?

— Можно, но не нужно.

Он считал, что ребенку нельзя говорить слово «нельзя», потому что оно вызывает протест. «Почему не нужно?» — «Потому что ручкой пишут на бумаге, а не на теле и не на платье». Бабушка редко пускалась в объяснения, а меня распирали вопросы «почему». Ответы деда казались исчерпывающими, и дать волю почемучке я позволяла себе только с мамой, что, конечно, ее раздражало: любой ответ я превращала в новый вопрос.

До сих пор не могу забыть, как без спросу взяла с туалетного столика бабушкины духи. Духи назывались «Красное и черное», кажется, по-английски. Флакон был упрятан в черно-красный лаковый футляр с красной кисточкой, я достала его, когда никого не было в комнате, он выскользнул из рук и разбился. Это была катастрофа (я никогда не запомнила бы этих духов, если бы не она): я совершила преступление. Я не знала, как поступить, и первым делом стала заметать следы: собирать осколки, вытирать рукой лужицу, авось никто не заметит. Но запах духов разлился по всей комнате, и положение мое было безнадежным.

Может быть, если бы бабушка накричала на меня, поставила в угол (что иногда делала мама, не помню уж, по каким случаям), то есть если бы я получила свое наказание, я бы забыла об этом эпизоде. Но бабушка, как всегда, спокойно напомнила мне о том, что надо спрашивать разрешения. Было стыдно. Я переживала, что бабушка осталась без духов, что я ее подвела, зачем-то нарушив предписанный мне кодекс поведения. Я должна была входить в мир людей постепенно, осваивая сотни правил, на которых он зиждился, а не так, с наскока, как слон в посудной лавке. Песталоцци! Был еще более неприятный эпизод. Мама лежала в постели больная, почему-то не на своей кровати, а на бабушкиной. И они ругались. Может, это был тот единственный раз, когда они ссорились в моем присутствии, не помню, с ДС мама скандалила постоянно, но в этот раз я должна была сделать выбор. Остаться с больной мамой или пойти с бабушкой на улицу, потому что бабушка была очень сердита и собиралась уйти. Я помню это свое психологическое затруднение (мне было, возможно, лет пять), но оно было секундным. Я не просто ушла с бабушкой, но еще и хлопнула маму по одеялу, как бы мстя за бабушку. На улице бабушка сказала мне, что я поступила нехорошо. Я понимала, что нехорошо, но так и повелось: я и взрослой почти никогда не принимала мамину сторону, не зная, на какой генеалогической глубине залегли корни этого отталкивания.

Один пункт воспитательной программы никак не удавался: общение со сверстницами. Это же неправильно, чтоб ребенок все время проводил либо со взрослыми, либо один. Ну что, позвала я к себе — под педагогическим давлением — девочек, живших в соседнем подъезде арбатской квартиры. Показала им свои любимые книжки, купленные на улице Веснина (ныне Денежный переулок): детские французские книжки про пса Пифа и кота Геркулеса. Там были вклеены марочками трехмерные картинки — это когда направо картинку повернешь — видишь один рисунок, налево — другой. Сейчас и открыток таких полно, а тогда это было диковинкой. Девчонки взяли и вырвали картинки из книжек, когда я отвернулась, а потом всем показывали во дворе как свои. Я очень расстроилась: и картинок было жалко, и еще хоть бы интересно было с девчонками, а было скучно. Я подошла к ним во дворе и сказала: «Это мои картинки, вы их украли», а они посмотрели мне прямо в глаза и ответили: «Нет, это наши картинки».

Мне нравилось на даче в грозу, когда небо черно и дождь хлещет за окном, сидеть в натопленной горнице с цветными карандашами и рисовать. Я помню эти карандаши: набор в плоской железной коробке, изготовленный на фабрике Сакко и Ванцетти. Я рисую каляки-маляки, которые для меня вовсе не каляки, а что-то вроде иероглифов или снов: я пытаюсь нарисовать картину мира, своего крохотного мира, в котором каждый день появляется что-то новое, который вызывает переживания, не понятные взрослым. Дед учит меня не бояться: под его присмотром я глажу по бархатной спинке огромного шмеля. Все просто — я обращаюсь к шмелю не как к врагу, а как к другу, я настраиваюсь на его волну, и он меня ни за что не укусит. Сосед завел несколько ульев. Они в самом конце участка, и через забор рой перелетает на наш участок. Рой — это странное образование, единый шар, состоящий из сотен гудящих пчел, поэтому подвижный, и я беру его в руки и несу к дому, показать всем. Шар двигается за моими ладошками, и вот я подхожу к террасе, на которой сидят мама, ДС, какие-то гости. При виде меня все вдруг вскакивают, начинают визжать и бегать, мои пчелы разлетаются и кусают обезумевших взрослых. Больше всех досталось ДС, его укусили в язык — наверное, он больше всех кричал. Я опешила, я не понимала, что вызвало вдруг столь ужасный поворот событий. Мне объяснили, и с тех пор я стала бояться пчел и шмелей. Ос я боялась и раньше, дед объяснил мне, что оса может жалить бессчетное число раз, потому ей ничего не стоит напасть первой, пчела же, ужалив, умирает, и она готова погибнуть лишь за что-то для нее важное.

Мефистофель моих тринадцати лет снабжал меня силами долгие годы. В шестнадцать я встретила человека, старше меня на двадцать три года, и полюбила его. За то, что он был высокий, худой, с черными волосами и глазами, орлиным профилем, узкими губами, а когда смеялся, язык его был виден и шевелился, как у змеи. Именно так и выглядел в моем представлении, согласно литературной и театральной традиции, Мефистофель. Кроме того, он говорил: «Я злой», и мне это нравилось, хотя злым он не был, это было позой, переименованной впоследствии в имидж. В процессе нашей совместной жизни мое «поклонение дьяволу» достигло апогея: я научилась двигать карандаш, не прикасаясь к нему, ставить ожоги пальцем, вызывать температуру, лечить. Парапсихологи затаскали меня по своим тестам, а моему мужу — лже-Мефистофелю все это категорически не нравилось. Он был материалистом.

После того как мы расстались, силы соблазна, от которых меня так оберегала бабушка, испытавшая их сполна на себе, толкали меня все дальше по пути бесконечных и бессмысленных приключений, и если культ зла был бунтом, то последующие годы стали выживанием в вызванном бунтом шторме. Я оказалась в пучине, где пенящиеся волны захлестывали с головой, и надо было выплывать, уворачиваться, тут уж было не до чего.

Глава восьмая

1928

В Поволжье пошел настоящий мор, и Виля с ужасом думала, что крестьяне, которые не слушали ее призывов и разъяснений, просто умирают один за другим голодной смертью. Ее семье ничего подобного не грозило, потому что все необходимое они получали «по блату», возникло такое новое словцо. Но не ради этого же мы «стреляли контру пачками» — такими словами было принято вспоминать о Гражданской войне. Если бы Виля не знала, что менять убеждения постыдно, как и не доводить дело до конца, она бы, как ее когдатошние соученицы, размечталась о любви. Сама себе это любовное настроение она объясняла как попытку бегства в область чувств из области великих свершений. Это искушение трудностями, сказала себе Виля, нельзя ему поддаваться. Тут же ей стало противно от этих мыслей: «искушение» — евангельское понятие, она совсем забыла об этом! Просто привыкла к слову, теперь только и слышишь об «искушении буржуазностью». А на призывы удаленного Троцкого к «ленинским нормам» теперь отвечают: «талмудист и начетчик». К чему бы это?

В мае 1928 года на Вилю снизошло прозрение. Оттого все не клеится, что, несмотря на возможность революции в одной, отдельно взятой и даже отсталой стране, коммунизм можно построить только одновременно во всем мире. Изоляция привела к тому, что страна ест себя поедом изнутри, а силы уходят на то, чтоб обороняться от империалистического натиска. Как раз только что были разоблачены члены II Интернационала, ставшие на путь вредительства коммунизму и чуть не буржуазной реставрации, а «центр жизни» переместился в Коминтерн, и Виле надо было туда, делать мировую революцию.

Виля никак не ожидала встретить в приемной комиссии черноусого, получалось, что через него она второй раз попадала туда, куда хотела попасть. Ее определили во французский отдел, но велели учить чешский, потому что для работы с чешской компартией кадров не хватало. Французские коммунисты — полностью свои, на советском довольствии, разногласий никаких, и язык Виля знает хорошо. У нее открылось второе дыхание. Более того, вскоре в Париж собрали делегацию, и ее включили в список. Она никогда не была в Париже, только слушала в детстве рассказы гувернантки-француженки, и отец рассказывал о Французской революции так, будто сам в ней участвовал. И на самолетах Виля никогда не летала, полеты — роскошь, самый дальний из воздушных путей шел до Берлина, с несколькими посадками, а в Париж и вовсе самолет отправляли впервые. Предстоящая поездка совсем окрылила Виолу, но тут ее призвала мать, которая за эти годы не стала ей ближе, и началась крайне неприятная беседа.

— Ты не полетишь в Париж, — заявила Нина Петровна.

— Конечно, полечу, — Виля и слушать не хотела всех этих глупых предупреждений об опасностях полетов. — Меня посылают, и я мечтаю увидеть родину революции. И небо. Второй раз такое не предложат.

— Положишь партбилет на стол, но не полетишь.

Заявление про партбилет было сильным, если учесть, что мать работала в аппарате самого Сталина.

— Но почему?

— Это говорю тебе не я, считай, что это приказ.

Виола вышла от матери расстроенная, надеясь только на то, что, когда она станет отказываться от поездки, ей скажут про приказ лететь и из двух приказов она выберет тот, который ей нравится. Но руководитель делегации только засмеялся:

— Баба с возу, кобыле легче. Осаждают со всех сторон: возьми их в Париж, а не хочешь, товарищ Цфат, так спасибо тебе, освободила драгоценное место. Катайся на конке по пыльной Москве.

Грустила Виола недолго: самолет разбился при первой посадке, и теперь ей стало ясно, что хотела, но не могла ей открыто сказать мать. Только почему она вообще оказалась в этом списке смертников? И как могла авиакатастрофа быть преднамеренной? Летчику приказали погибнуть вместе с двумя десятками коминтерновцев, и он нарочно взял и разбил самолет? В это как-то не верилось, но иначе было не объяснить предупреждения матери. Не мог же отдать приказ Сталин, но если это была запланированная диверсия, Сталин знал бы о ней и не допустил. Промучавшись неделю бесплодными размышлениями, Виола решила просто вычеркнуть из памяти этот самолет. И своего дважды «крестного», черноусого, который тоже был там. Почему она про себя его так всегда называла? Но теперь уже неважно, что он был Костей и что, возможно, оказался именно на ее месте. Виля сделала попытку выспросить что-то у матери, но та только поднимала брови: «Что ты несешь, как я могла знать, что он разобьется? Я вообще против воздухоплаванья, самолеты бьются, как посуда».

Виола хоть и смогла забыть Париж, который стал для нее этим злосчастным самолетом, но уже приобрела привычку думать часами и днями, просто как самостоятельное занятие. До сих пор она считала себя человеком действия. А теперь думанье привело ее к тому, что она не настоящий большевик, что нет в ней готовности принести в жертву ни сына, ни брата, ни родителей, и даже с собственной жизнью ей расставаться не хотелось. А для того чтоб победить, надо быть готовым отказаться от всего. Может, и не понадобилось бы, но надо знать, что можешь. А она не могла. Возможно, в этом причина того, что партийные товарищи ее не отвергают, но и не зазывают, что ее уберегли от обреченного самолета, а могли и пренебречь. Она есть, но ее могло и не быть. Или взять хотя бы большевистскую теорию «стакана воды». Она старалась ей следовать, но у нее это плохо получалась, она либо увлекалась и одергивала себя, либо выпивала стакан воды вместо секса.

17 июля 1928 года открылся VI конгресс Коминтерна. Народу понаехало великое множество. Она перезнакомилась с двумя десятками иностранцев. Одного Виола узнала, это был швейцарец Жюль, он был в их доме на торжественном ужине по поводу окончания гимназии. Тогда она боялась, что мать, с ее тогдашними идеями, станет нарочно сводничать, потому Виля и словом с ним не обмолвилась, а теперь товарищ Умбер-Дроз очень даже ей приглянулся. Но ему было не до нее, он возглавлял швейцарских коммунистов, а кличку ему дали на Западе — Око Кремля. Жюль будто знал, что этот конгресс возвысит его до небес, и заранее важничал.

На VI конгрессе было много странностей. Поскольку для Виолы он был первым, она странностей не замечала, но все много шептались, и до нее доходили слухи о каких-то таинственных знаках. Что конгресс переместили в Колонный зал Дома Союзов, что вслед за только что разгромленным II Интернационалом (Троцкий в ссылке в Алма-Ате, десять верных ленинцев приговорены к высшей мере, кто-то просто исчез) грядет чистка и в Коминтерне. Сталин объявил на конгрессе новый принцип: приоритет классовой борьбы. В связи с этим коммунисты должны были строго размежеваться с социал-демократами, которые вовсе и не собирались свергать буржуазные режимы в своих странах. А все эти режимы необходимо было свергнуть.

За полтора месяца, что шел конгресс, стало ясно: одни уедут домой сталинскими соколами, а другие вернутся побитыми собаками. Жюль превращался в одного из главных соколов. Был еще один, совсем молоденький, Жак Росси, на семь лет моложе Виолы, но уже — сокол. Красавчик — у Вили замирало сердце, когда они ходили по летней ночной Москве и он живописал ей новый мир, в котором не будет границ, сословий, религий, Жак был таким чистым и искренним, что в его устах этот мир уже будто настал, и Большая Дмитровка, по которой они шли, будто уже обросла небоскребами, и ведет она от Кремля прямо к парижской башне, построенной коммунистом Эйфелем.

Жак был прямым Вилиным «клиентом», французом. Удивительным в нем было то, что вырос он в семье польского богача, за которого его мать вышла замуж, и всю эту буржуазную жизнь он ненавидел, но в отличие от своих пролетарских товарищей ненавидел со знанием дела. Он не просто ничего не имел, а добровольно отказался от того, что у него было. Выглядел совершенным аристократом, а болел за рабочих. И отец — не отчим, а настоящий его отец — был рабочим. Разве могла представить себе Виля в то счастливое лето, что этот светящийся девятнадцатилетний юноша проведет двадцать четыре года в ГУЛАГе и все же выживет, напишет книгу пронзительных воспоминаний о «новом мире» сталинских зверств и переживет свою московскую спутницу на целых тридцать лет?

На конгрессе были и другие французы: Морис Торез — через два года после конгресса и благодаря конгрессу он возглавит французскую коммунистическую партию. А его друг Эжен Фрид по кличке Клемент уведет у Тореза жену и воспитает его сына как своего. У европейских коммунистов, как показалось Виле, осталось много вещей, которые в России считались пережитками прошлого. У них были семьи, которыми они дорожили, личные драмы, и вообще у них было много личного, чем они отличались от советских людей, живших исключительно интересами государства.

Что было общего — так это настоящий интернационал. В Советском Союзе людей перестали делить на русских, евреев, грузин, армян, все стали одной национальности, советской. А у них товарищ Фрид, например, руководил сербской партией, потом был в чешской, теперь он — француз. Национальность и там становилась все более эфемерна, людей разделяли, как правильно сказал на конгрессе товарищ Сталин, только классы и их интересы. Хотя Виола не была пролетарием, но почему-то считала, что ее интересы в классовой борьбе заключаются как раз в объединении пролетариев всех стран.

Был на конгрессе и Марк Виллемс. Вот странный человек! Появился под самый занавес, на последние два дня, почему-то поездку эту сделал тайной, приехав под именем господина Жирара, в то время как возглавлял бельгийский комсомол и в СССР уже бывал — чего ему понадобилось прятаться? И почему весь конгресс пропустил? Правда, за два дня он проявил такую бешеную активность, что всем стало ясно, что он из породы сталинских соколов. На банкете после завершения конгресса он, посаженный во франкоговорящую компанию рядом с Вилей, все время произносил тосты и несколько утомлял.

— В Брюсселе людей надо убеждать и воспитывать, — говорил он, — а в Москве никого убеждать в великом подвиге товарища Сталина не надо, здесь надо только строить, и я как инженер-чертежник приложу все усилия для того, чтобы спроектировать все, чего здесь недостает. Так выпьем за великого Сталина, великую Москву и великое дело коммунизма!

Сидевший наискосок Жак, на которого Виля все время поглядывала, смотрел в свой бокал, делая вид, что не слышит пламенной речи товарища Виллемса. Вообще-то французы не привыкли к тостам, так что он, наверное, не знает, как надо их слушать и потом соединять бокалы и пить до дна. Кажется, и грузинское вино ему не очень нравится. Виля слышала про французское вино, но ей так и не удалось его попробовать. Виллемс же пил залпом, а после этого рассказывал какие-то дурацкие истории: что у него жена цыганка из Бессарабии и что она помогает победе коммунизма тем, что умеет, — гаданием. Все засмеялись, а неутомимый Виллемс стал рассказывать, что она ему нагадала, будто он будет жить до конца своих дней на Севере, а ее, как южанку, это пугает.

— Выпьем же за Север, самый теплый на свете — Москву!

Виля бросила взгляд и на Жюля, он сидел чуть поодаль, с поднятым бокалом. Кивнул Виле и сказал: «За Москву, столицу мира, за Сталина!» (Вот молодец потомок швейцарских часов, никакие вихри не заставили часы эти исчезнуть или показывать другое время, они и в XXI веке носят ту же фамилию, а XXII века уже не будет.)

Все немало выпили, пошло бурное веселье, и Виля вдруг заметила, что стайка франкоязычных соколов — желторотые юнцы. В советском Коминтерне она была младшенькой, подающей надежды, а ведь ей уже двадцать шесть! Соколы радуются жизни, а Виля все ждет какого-то будущего, в котором ее надежды наконец сбудутся. Будущее оно вот, за этим столом.

Виллемс вызвался провожать Вилю. По дороге он оглядывался, восхищаясь Кремлем, и вообще всю дорогу восхищался — цинандали, осетриной, блестящей организацией конгресса, Тверским бульваром, а потом сказал, что самым лучшим, что он увидел, была Виля. Он говорил про ее ум, сдержанность, обаяние, про очи черные (это он знал по-русски) и про то, что его не обманешь, под ее серьезностью и строгим костюмом скрывается — он это видит — и не сказал, что видит, потому что дальше говорили руки. Виола оторопела. Она к такому обращению не привыкла, а комплиментов и вовсе никогда не слышала. Она привыкла к мужской грубости, когда ее со смешком хватают за что-нибудь в коридоре, привыкла к тому, что ее романтические чувства всегда адресовались к типам, которые иногда отечески гладили ее по голове, но в принципе не замечали, а тут происходило что-то незнакомое. Она вдруг вспомнила, что завтра участники конгресса разъезжаются, и оттолкнула Марка, пожелав ему счастливого возвращения домой, к жене-цыганке. Но он сказал, что никуда не уедет, потому что теперь единственное его желание — это остаться с Виолой, и если она его прогонит, он будет сидеть у ее крыльца, чтоб хоть за дверью, но быть рядом с ней.

Нельзя сказать, что Марк Виоле понравился (в отличие от Жюля и Жака), но ее настолько захватила эта франкоязычная молодежь, что в принципе они понравились ей все. Они открывали ей новую жизнь, зажигали мировую революцию. Энтузиазм Октября давно угас, и Виля лишь по инерции шла в выбранном некогда направлении.

Революция вспыхнула в самой Виоле. В советском обиходе культивировались три женских типажа: толстомордая буфетчица, размалеванная профурсетка и партработник в костюме. Женщина-партработник выросла из чеховских трех сестер, из ученых дам Мари Кюри и Софьи Ковалевской, из террористок Софьи Перовской и Веры Засулич и из монашеских сутан. В Виоле все эти грани присутствовали, но тут они рухнули разом, как темница, в которую она была заточена, как кандалы и наручники, казавшиеся ей до этого ее собственными ногами и руками. Ее прорвало. Единственный зов, который она теперь слышала, был зовом плоти. Привычный мир — сын, который только начал ходить в школу, круглосуточная работа с полусвободным расписанием — стал призрачным, затонул, как Атлантида. Она умирала от любви к Марку Виллемсу, но это не мешало выплескивать избыточную и застоявшуюся энергию повсюду вокруг.

Марк уехал в конце октября. Он обещал развестись и вернуться быстро. Так и случилось, он развелся, цыганка была в бешенстве от его московских похождений и, изрыгая проклятия, взяла курс на Бессарабию — к привычной ей вольной, но жестко структурированной жизни. Вернуться в Москву Марку довелось не скоро. Его попытки командироваться не имели успеха: он променял высокое предназначение сталинского сокола на баб. То выпав на два месяца в постель Виолы и даже не посмотрев в сторону Кремля, то пытаясь в Брюсселе спасти семью. Возглавляемые им молодые бельгийские коммунисты все как один разбежались за время его похождений. Может, враз повзрослели, собравшись в одну партию, руководство которой было уже укомплектовано, без Марка. Он писал Виле письма, где было одно и то же, что приедет вот-вот, он так писал, хоть и знал, что письма в СССР идут долго, в данном случае они вовсе не доходили. Комиссары, принимавшие решения о доставке или недоставке корреспонденции, сочли правильным оградить Виолу от дурного влияния.

До нее доходили слухи. О разводе, о теряющихся по дороге любовных письмах, о том, что Марк рвется в Москву строить мосты, как ее отец. В реальности Виля была одна, с восьмилетним сыном Андрюшей, нянькой Катей и — беременна. На этот раз не тошнило, личная революция Виолы продолжалась, и ей было не до того, чтоб сходить к врачу. Виле попала листовка Троцкого от 7 ноября 1928 года: «Сталинское руководство показало свою полную несостоятельность… Есть еще возможность исправить партлинию, вернуть партию на ленинский путь… Товарищи! — восклицал он из ссылки. — В советских тюрьмах и лагерях, в ужасающих условиях томятся большевики-оппозиционеры, соратники Ленина, герои Гражданской войны, активные строители советской власти».

Виля не знала, что думать. Позже ее обвинят в троцкизме, но пока она делает для себя лишь один вывод: надо уходить в науку, заниматься международным рабочим движением, не трогая ничего советского. Еще она начинает думать о прозорливости своей матери: она бы хотела сейчас уехать насовсем туда, откуда не доставляют писем. Но это надо было хотеть раньше, вовремя. Еще Виоле стало казаться, что вокруг нее сгущаются тучи. Она это чувствует, она видит идущих за ней людей, слежку, она знает, что каждая написанная ею строчка в дневнике читается. Когда никого нет дома, некто, с поднятым до ушей воротником, открывает дверь то ли ключом, то ли отмычкой и изучает ее потайную тетрадку. Виля пыталась прятать дневник в разных местах, но его неизменно находили, даже не особо скрывая следов присутствия. Виля понимает сигнал и начинает писать диссертацию, отныне это единственные слова, которые она пишет. Слова эти такие неживые, абстрактные, будто шифр или код, будто церковные догматы, но так пишут все, только так и пишут о серьезных вещах, и вот настает июль 1929 года, когда у Виолы рождается дочь, моя мать.

Мою бабушку звали иначе. И меня, которая записывает все это, зовут иначе, чем персонаж, который тоже «я». Это не нарочно, по-другому не получается. Точно ли такой была моя бабушка? Всегдашнее стремление — рассказать «всю правду», а всей — нету; и сама правда — как летучий аромат, только флакон от него — подлинный, только вещицы, мебель и здания были на самом деле. Семейные предания и справки с печатями тоже кажутся непреложными свидетельствами, но это не всегда так.

Уже никто и никогда не узнает того, что было, но из тех крох, которые мне достались, я додумала остальное. Не просто выдумала, я же ее чувствовала, мою бабушку, чувствую и сейчас, пытаясь восстановить логику ее характера в предлагаемых обстоятельствах. Тогда все было пропитано пропагандой и конспирацией. На уровне частной жизни это выражалось в том, что выдавать желаемое за действительное являлось нормальным состоянием сознания. Человека того времени не интересовала данность, реальность была лишь пластилином, из которого следовало лепить нечто прекрасное, грандиозное, возвышенное, то, ради чего стоило бы жить. Но поскольку сталинские владения предписывалось видеть уже достигнутым совершенством, то писать о них следовало скупым набором слов в две краски: белая — для советского, то есть сталинского, черная — для антисоветского, то есть антисталинского. Священные книги написаны в том же лингвистическом принципе: на стороне высших сил абсолютное могущество, совершенство, и его не до́лжно расписывать в мелких подробностях, заведомо снижающих мощь, непостижимость, недостижимость, олицетворенные властью. При Сталине появились соответствующие ругательные термины — мелкотемье, мелкотравчатость.

Омск, который не стал триумфом в жизни моей бабушки, должен был стать им в мыслях. В том отсеке мозга, который заведует речью. В другом отсеке, тайнике, можно было хранить и необработанную информацию. Виола победила, сын — ее трофей. Вещественное доказательство победы красных над белыми. До тех пор, пока он жив.

Психологически невозможно было признаться себе в том, что победило зверство. Строить человеческое сообщество из разбушевавшейся биомассы, вкусившей крови, было еще невозможнее. И Сталин повернул штурвал: «прогнивший царизм» оказался единственной знакомой и ему, и народу формой общежития. Может, и можно было доплыть до берега без того, чтоб растапливать машину времени людьми, но как заставишь ее завестись? Способов таких Сталин не знал, а террор — это то, что умеет каждый.

И я вот думаю, как все это происходило: родилась моя мама — плод Коминтерна. Не заплутай в дебрях бабушкин возлюбленный, не заплутал бы по дороге к победе и Коммунистический Интернационал. Частное — примета общего. В те годы признаться в поражении значило объявить себя предателем родины. Родина — это и собственная судьба. Для того чтобы в ней настал счастливый конец, состоять она должна из промежуточных успехов. А на каждую закинутую удочку рано или поздно клюнет карась.

Ну не стыдно ли судьбе как виду искусства, что Виолу однажды поманили в Париж, не пустили в Париж, напугали Парижем, она там так никогда не побывала, и тема оказалась просто закрыта? Нет, люди поколения Виолы, те, кто прошел ад и выжил, удочек не сматывали. Отдавая меня во французскую спецшколу, бабушка мечтала, хотела, знала, что я окажусь в Париже. Бабушка не летала ни разу в жизни: самолеты бьются, как посуда. Мама летала редко, всегда предпочитая поезд и перед каждым отлетом прощалась со мной трагически, будто отправлялась в последний путь. А внучка как вылетела из семейного гнезда самолетом, так и летает. Так что и эта удочка заплодоносила. На мой школьный выпускной бал мама сшила мне длинное розовое платье и отправила к своей парикмахерше сделать прическу «с начесом» (который потом я долго выстригала, потому что он превратился в колтун). Она хотела, чтоб я походила на бабушку. Зная, что бабушка не любила розовых платьев и высоких причесок, но именно в таком виде предстала на домашнем выпускном балу, мама разрешила дилемму прямым повтором бабушкиного окончания гимназии.

Глава девятая

Разрезы

«Нехорошая квартира» появилась в моей жизни из-за прискорбного обстоятельства. Дед пил. Не оставлять же меня с алкоголиком без присмотра. Потому что от мамы какой присмотр — у нее своя молодая жизнь. Бабушка, как главная в доме, пусть и смертельно больная, умела сладить с чадами и домочадцами, нити нашей семьи были в ее руках. В арбатской квартире я лишь дважды видела деда пьяным: в первый раз испугалась и попросила его, как сердечного друга, больше не напиваться. Он пообещал. Когда я снова застала деда в неподобающем виде, в моем детском мироздании произошел серьезный катаклизм. До сих пор я знала, что данное слово ни за что не может быть нарушено. «Ты же обещал, — в слезах взывала я к деду, мало что понимавшему в тот момент. — Как ты мог не сдержать слово?» Это был «закатный» период нашей арбатской жизни, потому так и случилось. Как в брежневский период заката социализма — поддержание жестких порядков уже не удавалось.

Был и другой аспект нашего переезда: с каких-то пор мама не любила деда, иногда ненавидела. Без бабушки мы как бы и не были семьей. Дед скучал, звонил, интересовался, переживал, а мама вспоминала о нем лишь в тех случаях, когда ей было что-то нужно. Эти перепады: от грубого почти «пошел вон» до «дорогой папочка» — меня коробили, и я бы опять хлопнула мать по одеялу, если б соответствующая сцена произошла между ней и дедом. Что ж это я такая ужасная? Разве может ребенок занимать по отношению к матери позицию мирового судьи? Хотя дело не во мне, а в Песталоцци: если ребенка заставить выбирать между его первыми богами — родными, нервная система завоет сиреной, но выбор сделает. Моя болевшая нервная система и вовсе должна была дать дуба, но у нее была опора — бабушкины наставления. Я выбирала, как мне казалось, справедливость — призрачную и очень опасную субстанцию. В распрях мамы с дедом я все же сдерживалась, найдя для себя новое убежище — страдание.

Дед беспрекословно помогал маме — он был довольно могущественным человеком, мог, если очень надо, воспользоваться «вертушкой» и никогда не отказывал маме в том, чтобы что-то «пробить».

После разъезда и бабушкиной смерти мама сделала один очень решительный шаг в размежевании. Она потребовала, чтоб дед разделил дачу, и он возвел стену — собственноручно поставил два ряда досок, между которыми насыпал шлак. Это была хирургическая операция, вроде расчленения организма. Дача была храмом нашей семьи, жизнь опушалась свежей листвой, цвела флоксами, гладиолусами, золотыми шарами, анемонами, розами, яблонями, вишнями, сливами, черноплодной рябиной — всем тем, что росло в нашем буйном саду. Именно там я подрастала на один год. Мы с дедом окучивали деревья, пропалывали редиску и морковку, размножали клубнику усами, дед возил по саду тачку с инструментами, иногда в ней сидела и я. Под окном гостиной росли нигде мною больше не виденные маслины: и листья, и ягоды их были серебряными. Вдоль дорожки, шедшей от калитки к крыльцу, росли кустарники бульдонежа с белыми ягодками и барбариса с черными. Мне не надо было мечтать о стране чудес: у меня под носом был Эдемский сад, и чудеса в нем не переводились. Под елкой вырастал из ничего белый гриб, бабочки по имени павлиний глаз приземлялись на мою ладонь, когда я просила, — я же знала, что нельзя трогать их за крылья, чтоб не повредить пыльцу, и они меня не боялись. У меня не было пыльцы, я не вырастала из земли — мир вокруг не был проекцией меня, он был всевозможный.

Мы с дедом ходили на заросший пруд, и однажды он выловил мне двух тритонов. Один был черный, другой — изумрудно-зеленый. Мы поместили их в мою детскую ванночку, из которой я уже выросла, и они сидели там на двух деревяшках-подрозетниках. Земноводные все же, им нужна и вода, и суша. Я прямо-таки влюбилась в этих тритонов, играла с ними, для меня они были, возможно, драконами или доисторическими ящерами, во всяком случае, они передавали мне что-то, что не могли передать другие. В одно прекрасное утро я подошла к ванночке и обнаружила, что один из них сбежал, сбежал от меня, которая так его любила! История, которой делились со мной мои ящеры, оборвалась на полуслове. Оставшийся в одиночестве тритон будто окаменел. Так что даже юрский период промелькнул для меня именно на даче.

Что уж говорить о знакомстве с чертятами, которые жили под полом дома, с дождевыми червяками, которые вылезали из-под земли неприлично голые, и если одного червяка разрезать пополам, из него получались два точно таких же. Сколь разнообразно устроение жизни, где есть не только я или хотя бы соседские кот и цепной пес, но и наливающиеся красным соком бесцветные клубнички — откуда берется эта их клубничная кровь: от союза земли и солнца, черной прохладной кашицы и горячего сияния? Я не знала разделений, напротив, я себя соединяла и соотносила со всем, с червяками, незримыми чертятами и загадочно рождавшимися из зелени яркими салютами цветов.

Поперечный разрез дачи стал для меня шоком. С ней обошлись как с тушей, которую мясник взял и разрубил пополам. На нашей с мамой половине остались крыльцо, сени с лестницей на второй этаж, крытая терраса, комната и кухня с русской печью, на дедовской половине — большая терраса, гостиная и его комната. Я бегала с одной половины на другую, ведь обе они были мои, и дед был мой, и мама, только между собой они либо не разговаривали, либо ругались. Я услышала, как дед, на которого дача была записана официально, сказал, что перепишет половину на меня, а на маму — ни за что. При жизни бабушки такого и представить было нельзя. Мы с мамой, как и прежде, проводили лето в Крюково, но дача стала для меня меркнуть, из любимого дома превращаясь в неуютный сарай, и чем старше я становилась, тем неохотнее туда приезжала. Оказалось, что и керосинки, на которых бабушка варила варенье, — допотопные, и не делалось больше топленое молоко с толстой коричневой пенкой в печи, все ветшало, покрываясь коростой и превращаясь в хлам.

Все же, когда в 1982 году мне пришло извещение о том, что дачу сносят, я встрепенулась и поехала в местный исполком, или как там это называлось, отстаивать свою собственность. «Что значит „подлежит сносу“, это же частная собственность!» — возопила я, но советский работник посмотрел на меня мрачно и отрезал: «В нашей стране частной собственности нет» — и стал грозить превращением меня в навозного жука. «Земля — государственная, и если государству она нужна, вы должны ее отдать, вашу же личную собственность мы оценим и выплатим стоимость». Денег дали, но была это мелочь, которую я при всем безденежье решила не тратить на жизнь, а сделала в нехорошей квартире ремонт. Какой-никакой памятник даче. Дед свою половину денег пропил.

Через год мне сделали операцию, и это было продолжением темы разреза, раздела, боли. Боли от распила семейного гнезда, потом от того, что его сравняли с землей, а теперь боль в теле: пошевелишься — и будто острие впивается в самую душу. О том, что я больна, первым прознал дед. «У тебя вид гинекологической больной», — сказал он мне, придя в гости, и настойчиво советовал обратиться к врачу. Ну какой такой особый может быть «гинекологический» вид! Но то дед — кому быть пророком по отношению к любимой внучке, как не ему. Он оказался прав, сам уложил меня в хорошую больницу, потом еще и в загородную типа санатория, где на завтрак кормили черной икрой, и долечиваться там имели право только профессора и академики. Меня, как профессорскую внучку, взяли.

Минул еще год — а все эти события происходили в июле, будто приходил кто-то с ножом и резал, — и умер дед. Он так и пил до конца, что не мешало мне разговаривать с ним, как в детстве с обожаемым Песталоцци, обсуждать книги и вспоминать бабушку. Как-то он показал мне письмо, которое только что сочинил и собирался послать в ЦК. Письмо касалось словарных статей о Сталине в энциклопедиях разных лет. От великого вождя и учителя до кровавого тирана, персонаж этот варьировался от одного издания к другому, в поздние брежневские годы лучшал год от года, а при Андропове и вовсе стал героем.

— Я написал это письмо, потому что не знаю, что сказать своим студентам. Что должна думать молодежь, изучающая историю, если история эта меняется совершенно произвольно?

Дед спрашивал моего мнения. Признаться, мне было абсолютно все равно, что писали о Сталине словари и учебники, мне не было до него никакого дела. Мне вообще не нравилась советская власть, от Ленина до самых до окраин, и моим отношением к истории, в которой я жила, было не замечать ее, прячась с единомышленниками в нехорошей квартире, как в оазисе, стоящем посреди пустыни.

Что Сталин! Триста лет татаро-монгольского ига казались вообще незыблемым фактом, а после краха СССР выяснилось, что сама Россия возникла из Золотой Орды, и Иван Грозный назывался в первые годы царствования потомком Чингисхана, для легитимности власти, а потом прибавил себе к этому еще и происхождение от римских кесарей.

Незадолго до своей смерти дед позвал меня — не просто, а как-то серьезно позвал — и поведал страшную тайну.

— Я — не отец твоей матери, — сказал он и показал документ об удочерении.

Отцом значился некий Алексей Алексеевич Алексеев.

— Никогда и никому ни бабушка, ни я об этом не говорили. Все знали, что я отец твоей матери.

— Кто же был этот Алексеев? — опешила я.

— Не знаю, — ответил дед, — бабушка за всю жизнь слова о нем не проронила.

— Даже тебе?

— Даже мне.

— Но если это был «враг народа» при Сталине, потом-то она могла бы рассказать?

— Нет, никогда не могла.

Для меня это ничего не меняло, дед был для меня в полной мере родным дедом, он не только воспитал меня, но и сообщил заряд любви, позволивший мне выстоять в жизни, которая давалась с трудом, будто я продиралась через заросли кактусов. В детстве я как раз коллекционировала на своем подоконнике кактусы, вглядывалась в их колючки — может, оценивала свою стратегию в будущем блуждании по пустыне родины, где миражи громоздились друг на друга и внезапно гасли, обескураживая путников.

Дед со вниманием относился к моим занятиям — писанию непечатаемых стихов. Когда состоялся первый публичный вечер с моим участием, куда набежал весь литературный люд, поскольку тема была острая — «Поэт — профессия или…», то есть может ли быть поэтом не член Союза писателей, в зале сидел и дед. Ведущий собирал записки из зала, зачитывал их и предоставлял слово. Одна из записок была от деда. Он хотел выступить. О чем, зачем? Накал дискуссии между тем нарастал, спорили правые и левые, партийные и беспартийные, славянофилы и западники, и тут на сцену вышел дед. Он выдержал минутную паузу, рокотавший зал стих, и в абсолютной тишине дед сказал: «А Танька-то — это моя внучка». В зале наступила разрядка, все расслабились, засмеялись, зааплодировали, а мне стало неловко, и напрасно. Любовь же передается, как бацилла, и дед своим кратким выступлением передал свою любовь ко мне залу, который задумался над возможностью меня полюбить.

Глава десятая

1929–1934

Виля больше в Коминтерне не работала. Сидела с ребеночком. Не об этом она мечтала в жизни, но ее большие страсти оборачивались детьми, а они требовали полной отдачи. Как относиться к девочке Машеньке, она не знала. Когда появлялась надежда, что Марк приедет, она с дочкой разговаривала. Стояла у окна, всматривалась в силуэты прохожих — вот сейчас позвонит в дверь — и брала младенца на руки, та извивалась. Кто она? Живая кукла, а может, гусеница, из которой только еще будет куколка. На улице смеркалось, в дверь никто не звонил. Теряя терпение, Виола «мстила» Машеньке: клала в одинокую кроватку, звала няньку Катю в детскую, а сама шла в комнату к Андрюше, и вся любовь доставалась ему.

— Виола Валериановна, — позвала Катя, — к вам Надежда Николавна. Будете принимать?

Виля не слышала звонка, потому что сидела в оцепенении, обняв Андрюшу за плечи, и двигался у нее только мизинец, чтоб осушать на щеках ручьи, норовившие замочить альбом для рисования. Андрюша же витал в собственных облаках: вчера бабушка взяла его с собой в Кремль, и ему разрешили посидеть на заседании с участием самого Сталина.

Нина Петровна не раз рассказывала сослуживицам, таким же дамам с заслугами, как она, работавшим в секретариате у Постышева, что «Андрей — будущий Шишкин или Малевич», и Нина Петровна мечтает о том, чтоб Сталин позволил ему написать свой портрет с натуры. «Ну-у-у», — выдыхали дамы, мечта казалась слишком смелой. «Шишкин неплох, — заметила толстая крыса с перманентом, — но он так и остался жить в лесу с мишками, а Малевич все-таки революционный художник». Прилизанная цапля в очках возразила с укором в голосе: «Родная природа всегда с нами, а революция уж прошла…» Укор в голосе всегда настораживал: никто не знал, стоит за этим что-то судьбоносное (мало ли, может, даме известно, что сказал пять минут назад Сталин) или это просто манера разговаривать. Тогда к угрожающим интонациям прибегали постоянно.

Короче, был такой разговор за чаем с сушеной хурмой, шоколадками «Наша марка» и печеньем курабье. И вдруг помощник Постышева вызывает Нину Петровну и говорит: «У вас, кажется, внук — Айвазовский?» И велел привести его завтра же, «пусть посидит, попробует нарисовать, товарищ Сталин детей сами знаете как любит». Вот и вышел рисуночек и пережил автора, портретируемого и всех свидетелей. Сталину рисунок не показали, потому что Андрюшенька так робел, что взглянуть на вождя не посмел ни разу, а смотрел на висящий в зале портрет Сталина, с него и срисовывал. Нареканий не было, но восторгов тоже: «Пусть подрастет, — сказал помощник, — мал еще для таких вещей».

Андрюша этого не слышал, но после высокого визита и карандашного упражнения впал в состояние почти каталептическое. Оно хорошо сочеталось со ступором, в котором пребывала Андрюшина мама, хотя причины у них были разные. Так что естественно, что ни мать, ни сын не слышали звонков в дверь и не сразу обернулись на нянькин зов. Живи они на полвека позже, сидели бы в наушниках, каждый со своей музыкой, и поэтому бы не слышали, что творится вокруг.

— Да, Катя, — отозвалась Виля.

— Да, Катя, — повторил и Андрюша.

Революция все же произвела сдвиг в классовых отношениях: Виола звала няню на «вы» и Катя, а у Кати язык не поворачивался обращаться к хозяйке без отчества, хотя они были ровесницами. Но с Андрюшей установилось равенство: они с няней были на ты.

Надя Корицкая заходила к Виоле часто, они были соседками. Познакомились у гинеколога, лежали в одном роддоме, родили дочек с разницей в неделю. Надя понравилась Виле сразу, и, честно говоря, никому в жизни Виля так не завидовала, как ей. Пунктов зависти было очень много. Хотя бы то, что она сирота и грозные взгляды исподлобья, которые Виля терпела от Нины Петровны, ей неведомы. Да и отношения между родителями казались Виле насквозь фальшивыми, она ни за что не хотела жить так же. Может, потому и была одна? Она и за это внутренне их упрекала: что вот был бы между ними совет да любовь, так и Виля продолжила бы традицию, впитала бы аромат дружной семьи, а теперь из-за этого не едет Марк.

Надя и Виля были в одинаковом положении: у Нади, правда, имелся законный муж, но какая разница, важно, что его тоже не было рядом. Он военный, его все время куда-то перебрасывают, и точно не известно, когда он вернется. Но в отличие от Вили Надя относилась к разлуке легко. Это тоже являлось предметом зависти. У Вили будто гири привязаны к душе, и две поперечных складки на лбу выросли рано, а Надя летает, порхает, упивается жизнью, и еще она красивая: вытянутое лицо (в отличие от Вилиного круглого), золотистые кудряшки (в отличие от Вилиных прямых и непослушных волос), рост, увеличиваемый высокими каблуками (из-за неправильно сросшихся после перелома ног соблазнительная обувь Виле заказана) — в общем, Надя была ровно такой, какой мечтала быть Виола.

О своих родителях Корицкая наотрез отказывалась говорить, но было понятно, что они существовали и, вероятно, погибли, по крайней мере выросла Надя не в детском доме. По ее внешности можно было прочесть, что она из семьи благополучной, может, даже аристократической. Черкесская княжна, что-то в этом роде. Тонкие черты лица, черные глаза, походила она и на француженку, в общем, было в ней все то изящество, которого Виля была лишена (рост 1 м 52 см, пышка, точеным профилем тоже не похвастаться), но Надя находила у Виолы исключительные достоинства. Надя чувствовала себя обыкновенной женщиной, а Виола была вихрем, самумом, в ней клокотали страсти и идеи, ее обаяние могло покорить любого; она стала для подруги источником энергии, которой флегматичной Наде недоставало.

Надя поначалу спрашивала у Виолы, где ее муж, но та сразу отрезала, что исповедует свободную любовь и от кого беременна не знает и знать не желает. Виля представлялась в этой паре эдакой бунтовщицей, самостоятельной, не принимающей от мужчин ничего, кроме любви в чистом виде, Надя же покорно признавала, что жить ей было бы не на что, если б муж не присылал денег, но она его и самого по себе очень любит и ждет. Этому Виля тоже завидовала: способности так просто и спокойно воспринимать свое положение. Виле жизнь на иждивении мужа казалась позорным пережитком прошлого. В последний год она и сама перестала работать, если не считать вялое написание диссертации о международном рабочем движении. Приехал бы Марк, тут бы оно и началось, движение это международное.

Но вот однажды в дверях послышалась французская речь — это был Жак Росси, который снова оказался в Москве и вспомнил про Вилю. Он был с русским провожатым, очевидно, приставленным к нему, и хотя чекист смущал, им все же удалось перемыть косточки общим знакомым.

— Жюль Умбер-Дроз, увы, поменял новое время на старые часы, — пошутил Жак, — решил, что не может подложить свинью родителям, дедам и прапрадедам, что должен продолжать дело их жизни.

Если б Виля слушалась маму, она очутилась бы вдруг хозяйкой швейцарских часов. Альпы — сенбернар — фондю — спать-в-десять-вечера. Нет, такое не могло случиться. Но золотые часы, подаренные на окончание гимназии, у нее всегда были на руке.

Виле было интересно узнать про всех, она отметила, что отстала от жизни, ей захотелось наверстать упущенное, немедленно вернуться в «Известия». В Коминтерн Виолу не только не звали, она боялась даже рядом где-нибудь оказаться: непонятно было, что говорить, как себя вести при невыясненной ситуации с Марком, а ежедневное ожидание новостей измотало ей нервы настолько, что само слово «Коминтерн» стало для нее непереносимо. Был и другой аспект, все французское направление зависло в ожидании дальнейших указаний сверху: 27 июня 1930 года на XVI съезде ВКП(б) Сталин назвал Францию «самой агрессивной и милитаристской страной из всех стран мира». Сталин сделал ставку на Германию, и союз этот длился долго, до самого утра 22 июня 1941 года. После выступления вождя французы-коминтерновцы, мнившие себя сталинскими соколами, а никакими не милитаристами, продолжали лететь на свет СССР, который был открытым огнем. Огнем он был с самого начала, но теперь добрался и до них. Жака Росси бросили в ГУЛАГ одним из первых, вскоре после его визита к Виле.

Сейчас Виле больше всего хотелось задать простой вопрос: «Где, черт подери, Виллемс?» — так же, как она спрашивала: «Ну как там Эжен, или Морис, или Карл?» А язык не поворачивался. Очень смущало, что чекист запишет в отчете ее вопрос про Марка. И вдруг молчавший весь разговор парень взял и ляпнул:

— А вот Марк Виллемс, извиняюсь, на польке женился.

— Да, я слышал, — безразлично заметил Жак и перешел к другим темам, а Виля больше не слышала ничего.

— С чего вы взяли? — спросила она у чекиста.

— Что с чего? — якобы не понял тот.

— Ну что на польке, он что, в Польшу переехал?

— Не знаю, это все, что мне велели сказать.

Заплакала Машенька, Жак захотел пойти посмотреть на детей, спрашивал про их отца, и именно тогда Виля решила, что такового отца необходимо завести. Иначе, как только речь заходила о детях, приходилось либо коротко врать, либо долго и занудно рассказывать об особенностях революционной жизни. Ведь уж появилось поколение, которое революцию застало в младенчестве и имеет о ней совсем другое, чем Виля, представление. 21 мая 1932 года Виле исполнилось тридцать лет. «Мне тридцать лет, я старик», — записал в дневнике Пушкин, старческий возраст Вили подчеркивало то обстоятельство, что немногие ее сверстники дожили до сего дня, а это всегда старит.

Нет, Виля не находила искомого «отца», хотя поиск ее был активен. Она теперь заведовала отделом писем «Известий» — была вакансия, и она не раздумывала. Иногда письма в редакцию заканчивались знакомством. Большинство обращалось с квартирным вопросом: кого уплотнили — пытались доказать, что их площадь не лишняя, что они старые большевики, ветераны Гражданской войны, инвалиды, контуженные, преданные Сталину, в общем, что все это должно увеличивать, а никак не уменьшать их жилплощадь. И что же — Виля шла по указанному адресу разбираться, и на ней сразу хотел жениться, чтоб упрочить свое положение, засевший там явно контра, из бывших, из белых, прыткий как заяц, а еще говорит — инвалид.

Виля поймала себя на том, что больше не питает ненависти к контре, это разделение на своих и чужих стало какой-то надоевшей игрой, которую нельзя ни прервать, ни закончить. Уплотненные женихи, женихи, сами уплотнившие хозяев, писавшие друг на друга доносы в редакцию, чтоб отвоевать свои квадратные метры, вернее, право на отдельную жизнь, без соглядатаев на соседней койке, — они были возбуждены тяжбой и оттого сексуально пригодны, но к себе домой Виля категорически не хотела бы их пускать.

Попалось как-то письмо другого рода: молодой человек, руководивший колонией малолетних преступников, хотел рассказать о них на страницах газеты. Рассказ был увлекателен и поучителен одновременно. Автор рассказывал о том, как приручает маленьких негодяев, потому что понимает их, оставшихся сиротами, без куска хлеба, и поскольку сам он из семьи чернорабочего, неграмотного пропойцы, то знает, что это за жизнь. И раз он сам смог грамоте выучиться, много книг прочесть, то теперь всякого убедит, что пролетарская революция была не напрасна, что с самого глубокого дна можно подняться к самой высокой вершине. «Вот те на», — подумала Виля, уставшая от собственных мыслей о «напрасности», — Дар напрасный, дар случайный, жизнь, зачем ты мне дана? — в таком она пребывала настрое, а тут — столько веры, силы, упорства. Воспитатель пишет, что уже не один десяток беспризорников выучил тому, что знал сам, — короче, Виля опубликовала рассказ о колонии и пригласила нового Макаренко в редакцию.

Макаренко оказался высоким блондином с правильными чертами лица, да что говорить — нордическим красавцем был Макаренко, и то, чего ему теперь страшно недоставало в жизни, — это возможности совершенствоваться дальше. Ему наскучило быть первым парнем на деревне, он искал путей в большую жизнь. Звали его Илья, и исполнился ему в январе 1933 года двадцать один год.

Это, кажется, любовь с первого взгляда, но есть обстоятельства. Илья как раз недавно женился, вынужден был, потому что гулял с девицей, та родила, а время повернулось: прочерк в графе «отец» из чего-то романтического вроде «дитя революции» преобразовался в слово «выблядок», и матери-одиночки стали не в чести. Лозунг «Семья — ячейка общества» еще не отскакивал от зубов, но уже висел в воздухе.

Виола, кстати, тоже записала дочери в метрику «папу» — попросила наборщика в газете, чтоб подтвердил, будто отец, у него как раз было очень удачное имя-отчество-фамилия: Алексей Алексеевич Алексеев. С одной стороны, не настоящее (был беспризорник Леха, остальное приписали для пачпорта), с другой — не псевдоним. Виле понравилось это сочетание — то ли имя, то ли словесный занавес, за которым потом откроется сцена с подлинными действующими лицами.

Илья приходил в редакцию ежедневно. Писал маленькие заметки, Виля правила ошибки — увы, несмотря на усердное самообразование, четырех классов школы, которые он закончил, было маловато. Так уж вышло, осенью 1917-го детям стало не до ученья, родители перестали получать зарплату, жить стало не на что. Отец Ильи работал истопником в Доме Пашкова, там они и жили, в пристройке, мамка померла давно от чахотки, батя напивался до потери человеческого облика, но ему все же платили жалованье, а тут дом заселили такие ж, как он, беспробудные, один разбой их и кормил.

Виля взялась за образование Ильи, составила план чтения. Первым был «Оливер Твист», она подумала, что это произведение должно его заинтересовать, поскольку перекликается с его собственной жизнью. Илья обучался быстро и работал хорошо — через знакомых, к которым по поводу себя никогда бы не обратилась, она пристроила его к работе над партийными архивами, там неплохо платили, а сам Илья очень тянулся к культуре, из которой ценил Горького и только что прикрытый Пролеткульт. Он стал таскать Вилю на поэтические вечера Демьяна Бедного и Семена Кирсанова. Его продолжала восхищать идея того, что человек низов, вроде него, может стать поэтом, выступать в залах с лепниной и позолотой. О Пастернаке или Ахматовой он слышал, но это было как-то далеко. Маяковского, разумеется, чтил, но самым любимым его поэтом был Есенин. Илья знал наизусть все его стихи, что поражало Вилю: чем могли откликаться в Илье, не бравшем ни капли алкоголя в рот, кабацкие стишата, чем близок был городскому юноше пафос всех этих стогов сена и опавших кленов? А к певцу сироток, любимому Виолой Диккенсу Илья почему-то остался глух. Они все время говорили о литературе, но в этот необыкновенный день Виле было на нее начхать. Илья сказал, что любит ее и уже предупредил жену о разводе: все равно он с ней не живет, какая ей разница! А сын — что сын, не нужны ему никакие дети, и к этому конкретному сыну ни малейших чувств он не испытывает.

Виля была в смятении, пошла к Наде спросить совета. Илье теперь фактически было негде жить: с отцом-пьяницей в каморке, с женой-не женой в коммуналке, а у нее место есть, но как отнесутся к этому дети? Виола прежде никогда не приводила домой этих, ну как их, не любовников, конечно, — пошлое буржуазное слово, а этих, кого она не знала, как назвать. Виля застала сияющую Надю. Она была по-выходному одета, платье в рубчик, правда, сверху передничек — пироги пекла потому что. Оказывается, муж приехал, Коля. Виля представляла его себе не таким: на фотографии, которую хранила Надя, был не человек, а военная форма, фуражка, усики, поза «смирно», а в Надиных рассказах он представал помесью Ильи Муромца, Ричарда Львиное Сердце и Дон Кихота.

Оказался тихим мужичком небольшого роста, хорошо воспитанным, будто из «бывших», улыбался, говорил односложно. Сам он впечатления на Вилю не произвел, но сияние Надиных глаз и совсем забытая Вилей атмосфера дома — ну, когда мама, папа, крахмальные скатерти, салфетки в серебряных кольцах, ножи на подставочках, сервиз красивый и вообще, сервировка стола это называется, но дело же не в ней! Виля съела десять пирожков с капустой (маленьких) и еще три куска сладкого пирога с изюмом и орехами. Нет, она думала не о том, как это вредно для талии, а о том, что она для себя хочет именно такой жизни.

Глава одиннадцатая

Нехорошая квартира

Нехорошая она только по номеру — 13. Однако недавно моя молодая со-перница (коллега по перу) из Питера купила себе билет на 13 число, в 13 вагон, 13 место. Она была несуеверная, как и я — стоически, из принципа — несуеверная, но пошла с этим билетом по гололедной Москве и упала. Встать не может. Лежит в снегу, подмораживается, ждет «скорую». «Скорая» через час примчалась (при советской власти она приезжала через час, потому что машин скорой помощи было мало, а теперь, потому что машин слишком много и пробки), положила бедную девочку на носилки и отвезла в Склиф. Нога была на вид целая, а внутри ясно, что поломанная. В Склифе со-перницу выгрузили из машины и обронили с носилок прямо на каменный пол. Тут-то нога уже по-настоящему раздробилась на мелкие части, и части эти висели по разные стороны от вершины слома. Пришлось класть на растяжку, и так на долгие месяцы она стала бабой-ягой с гипсовой ногой и с горя решила выйти замуж за первого встречного, поскольку думает теперь, что другие встречные ее отвергнут: нога стала казаться костяной навеки. Тут присовокупились и прочие грустные мысли: что обречена она жить в своей хрущобе до скончания веков, в нищете, с двумя сыновьями от двух мужей, один из которых свихнулся на почве неприязни к нечистой силе и лежит в дурке, а другой разорился и спился. И мать свою, лишившую ее наследственной квартиры, потому что не почесалась отбить ее у государства, она ненавидит.

Если рассказать эту историю про девушку как-бы-неизвестно-откуда и задать вопрос: в какой стране может жить такая девушка, учитывая, что не бомж, и книжки выпускает, и в журнале работает? Сомнений быть не может — в России. В стране, где государство — это всё, а человек ничто. Точнее, царь и его свита, царский царь, советский или президентский — всё, а остальным нужно иметь сил, талантов, локтей, изворотливого ума в десять раз больше, чтоб выжить, чем гражданину любой другой страны. Я пишу эти строки в знаменательные дни произнесения нескончаемого обвинительного приговора Ходорковскому — избранному в соперники царю. Его могли тихо кокнуть, как Кирова, но не имели возможности добраться, пробраться под видом хулиганов сквозь охрану, а может, решили, что история не должна повторяться дословно.

Поняла ли моя бабушка, что прав был Плеханов: построили ту же монархию, но на пролетарской подложке? Не ту же, поплоше, и этого уже не исправить. В нехорошей стране нехорошая квартира — правильная среда обитания.

Мама распределила жилплощадь так: большая, шестнадцатиметровая комната была ее спальней и гостиной, пятиметровая — ее кабинетом, а девятиметровая — моя. Мама выключала свет, а потом заходила проверить и заставала неизменную картину: я читала с фонариком под одеялом. Я читала всегда: в антрактах спектаклей, на уроках, на переменках, в троллейбусе, на котором ездила теперь в школу далеко, поскольку школа моя осталась на Арбате. Зимой я выходила на улицу в не существующие ныне двадцатиградусные морозы, одетая в несколько слоев шерсти и каракулевую шубу, похожая на упитанного черного барашка (а хотелось быть красивой — в капроновых колготках, в туфельках на каблуках, в облегающей кофточке), в семь утра еще держалась ночная тьма, я ждала троллейбуса Б или 10, постукивая от холода зубами, отчего половина их поломалась, надуваясь флюсами, и садисты-дантисты вырывали их к чертовой матери. С их точки зрения лечить измученные холодом зубы бесполезно: раз отморозил — так и будут воспаляться. Я садилась в нетопленый троллейбус, открывала книжку и улетала в этот гораздо лучший, чем окружающий, мир. Иногда, правда, я ехала не в школу, без зазрения совести прогуливая уроки: клала в портфель, в качестве которого мама приспособила мне свой старый чемоданчик, фигурные коньки и ехала в Лужники. Фигурное катание было вторым после чтения увлечением: коротким, сугубо сезонным, когда я смотрела, затаив дыхание, как изящные люди в красочных балетных костюмах, нисколько не страшась замерзнуть во льдах, выделывали сальховы и тулупы, аксели и тодесы, дорожки и кораблики, и мне очень хотелось быть на них похожей.

Я научилась кататься, делать ласточку и кораблик, и на льду была похожа не на барашка, а все же на девочку: в черных шерстяных рейтузах и красном то ли мини-платье, то ли длинном свитере, связанном мамой из толстой шерсти. Каток был местом, где я чувствовала себя красивой и счастливой. Я иногда и дома надевала коньки — с белыми высокими ботинками — и красовалась перед зеркалом. Как-то показала взрослой подруге, а она говорит: «Ты на козленочка похожа, с копытцами». Мама оставляла меня с этой подругой, ее ученицей, когда уезжала в командировки, мы подружились — мне было двенадцать, а ей двадцать два. Мы с ней всегда веселились, кроме одного раза, когда я болела корью, слишком поздно, в пятнадцать лет, поэтому температура была сорок, большей частью я лежала без сознания, а очнувшись, услышала как-то, что врачиха говорит маме: «Может, она и не выживет». Я поняла смысл фразы, но осталась к нему безучастна, снова провалившись в забытье. Потом мне стало лучше, только вместо глаз были два красных круга. Но не потому что я стала дьяволицей, несмотря на барельеф дьявола у изголовья, а из-за кровоизлияния в глаза под воздействием болезни.

Я была еще очень слаба, но у мамы приспела заграничная командировка. Не по просторам родины, которыми легко пренебречь, а в Бухарест. Мама, может, и поколебалась, но все же уехала. Разумно не объяснишь, почему в моем еле живом состоянии мне нужна была именно мама, а не подруга, но я потеряла сон и писала маме бесконечные письма, плавно перешедшие в галлюцинации: я видела маму воочию, звала ее, и меня ничем нельзя было усыпить. Нет бы мне тут читать без всякого фонарика под одеялом, который мама неизменно отнимала и очень сердилась, но чтение в моем состоянии было не по зубам, хотя тогда зубов было еще много.

Я не спала пять суток и, разумеется, подвинулась рассудком. После первых суток без сна врач прописал корень валерьяны, а после пятых — набор для шизофреников: аминазин, амитриптиллин и что-то еще. Это потому, что нервная система, поколебленная младенческой хворью, не выдерживала испытаний оставленностью. Я любила маму: к этому времени как раз она одержала победу над моими чувствами к деду и отцу. Маме удалось убедить меня в том, что любить я должна ее и только ее, а не деда, которого она стала называть даже убийцей, и не корыстолюбивого отца, который к тому же и не заботится обо мне. Отец и вправду заботился не особо, как почти все советские отцы, изредка водил меня в ресторан ВТО, где проводил время в шумных компаниях, — показать дочь. Дед же был отставлен. Конечно, если б он знал о моей болезни, он бы примчался, показал меня лучшим врачам, положил в лучшую больницу, но он ничего не знал и пил все больше.

Что-то было в маминых уверениях о том, что она — единственная, кто у меня есть, из родных и близких, от первой Моисеевой заповеди, что Бог один, других нет, и поклоняться им, несуществующим другим, есть ужасное преступление. Я любила маму болезненно, не могла привыкнуть к резким перепадам ее настроения — от неистовых проявлений любви ко мне до ненависти. В доме я была Золушкой: после смерти бабушки мама обнаружила, что прожить вдвоем со мной на свою зарплату младшего научного сотрудника она не в состоянии, что с хозяйством без домработницы тоже не справляется, так что с моих одиннадцати лет мама отдавала мне зарплату, а мое дело было — распределить ее на месяц, чтоб хватило.

Я покупала продукты, мыла посуду, вытирала пыль, пылесосила и натирала полы. От втирания мастики в половицы жесткой щеткой раз в неделю ужасно болели мышцы, потому что к ежедневной утренней физкультуре меня так и не смогли приучить. Мне осточертели пресловутые нога (единственное, где чувствовалась некоторая ее слабость после чудесного излечения от полиомиелита, — на катке, ласточка получалась только на нетронутой ноге) и рука. От занятий музыкой меня, к счастью, мама избавила (из тех сорока рублей алиментов, что платил отец, тридцать мама продолжала платить учительнице еще года два после смерти бабушки, несмотря на бедственное положение). В новой квартире № 13 мама воспринимала «Похоронный марш» Шопена — это был мой конек — уже не как тренировку руки. И то — я писала сочинения и контрольные, тайный дневник, так что рука не простаивала, но мама говорила: «Когда ты вырастешь, у тебя в руках будет профессия, ты сможешь зарабатывать деньги преподаванием музыки». Почему ей пришла в голову столь странная идея — не знаю. Я так явственно ненавидела музыкальные занятия вкупе с училкой — над училкой я просто издевалась, — что вряд ли можно было предположить, что я пойду по ее стопам.

Постепенно мама нашла всякие выходы из финансовой пропасти: иногда шила или вязала на заказ, из заграничных командировок привозила одежду и обувь. Туда везла чемодан консервов и кипятильник, не тратила ни копейки из мизерных командировочных: затыкала пробкой гостиничную раковину, вываливала из банки бычка в томате, добавляла воды, совала туда кипятильник, и горячий обед был готов. Потом шла на блошиный рынок и за гроши накупала вещей на пару лет, до следующей командировки. И какие это были вещи! Такой красоты в советских краях не водилось. Из Парижа мама привезла мне пластиковые коричневые туфли за 5 франков, высокие лаковые ботинки на шнуровке за 10 франков и кофту с золотыми пуговицами, не помню, за сколько, но те цены (абсолютно тогда для меня абстрактные) запали, поскольку мама ими очень гордилась. В те годы (а это было начало семидесятых), как я предполагаю, 5 франков стоила чашечка кофе, а 10 — стакан минеральной воды в кафе. (Опять проклятые скобки.) Из Болгарии мама привезла мне и себе по дубленке, но эта роскошь возникла позже, когда мама освоилась с финансовым вопросом.

После шока, пережитого в болезни и разлуке с мамой, что-то во мне повернулось. Я стала покуривать, а с шестнадцати лет и вовсе курила открыто. Мамины крики и запреты не только не останавливали меня, а укрепляли в правильности моих действий. Я хотела быть похожей на папу, а он курил. Я даже стала кидать окурки на пол в своей комнате, чтобы взбесить маму, и заявляла, что это моя комната, и что хочу, то в ней и делаю. Я нарисовала на листе бумаги плакат:

«Максимум правды» — и повесила его на дверь. Это было связано с тем, что мама постоянно что-то выдумывала и никогда невозможно было понять, что правда, а что неправда из того, что она говорит. Причем это не была ложь обычного свойства, с целью что-то скрыть или обмануть, хотя случалось и так. Но в основном это было чистое сочинительство, и я каждый раз очень расстраивалась, обнаруживая, что рассказанное мамой не имело ничего общего с действительностью. Это породило во мне патологическую правдивость: я говорила правду и в тех случаях, когда надо промолчать или соврать для того, чтобы проявить вежливость, сострадание или просто не навредить себе, поскольку люди, которым я говорила, что думаю, из лучших побуждений, обижались навсегда.

Я не сумела полностью перестроиться и к сегодняшнему дню, продолжая не понимать, почему, даже по моей просьбе, люди отказываются делать замечания и сами не любят критику. Получается, что есть доброжелатели, друзья — они всегда за, и зоилы, недруги — они всегда против. Впрочем, на маму обижались больше, чем на меня. Ее неуемная лесть, которая меня злила, очаровывала людей лишь до момента, когда мама ни с того ни с сего обрушивала на них потоки оскорблений, что злило меня не меньше. Все гадали: сумасшедшая она или это «распущенность», исчезнувшее из обихода слово. В смысле, что хочу, то и ворочу. Ответ я узнала слишком поздно, когда мама умирала. У нее давно была опухоль мозга. Но ее приверженность к вранью имела, возможно, исторические корни. Она не только выросла в стране, где врали все и всегда, от страха или на всякий случай, но врали и персонально ей — про отца. Она хоть и не знала правды, но всегда для нее в этом было что-то болезненное, то ли смутные воспоминания пятилетней девочки, у которой вдруг появился папа, то ли еще какие-то проколы в предложенной ей легенде.

Когда мне исполнилось шестнадцать лет, мама вышла замуж. Наконец-то, как я ждала этого момента! Потому что подруги ее говорили, что оттого она «такая», что у нее нет мужа. И как только мама выйдет замуж, закидоны исчезнут, и она перестанет всех мучить. «Закидоны» не исчезли, но мое освобождение пришло.

— Что это у тебя дочь как Золушка? — возмутился новоиспеченный муж. — А ну-ка давай сама занимайся хозяйством.

Кроме того, муж сказал, что нельзя девочку держать взаперти и в черном теле. Мама и вправду так беспокоилась за мою нравственность, что я не знала, откуда берутся дети, не говоря о том, что после школы должна была сразу идти домой заниматься хозяйством и уроками. Однажды, мне было лет двенадцать, мне позвонил одноклассник, мама сказала, что только проституткам звонят мальчики и чтоб больше такое не повторялось. Я не знала, кто такие проститутки, но решила, что проституткой быть хорошо.

В мамином воспитании была сплошная непоследовательность: запрещая мне читать с фонариком, потому что надо спать, в другой раз мама приходила в полночь и, взволнованная своими бесконечными любовными передрягами, садилась на мою кровать, и рассказывала часами, как взрослой, вещи совсем не для детских ушей. Ей очень хотелось поделиться, выговориться, и в эти моменты она не думала о моей детской нравственности или о том, что мне рано вставать в школу. Тинейджерский период я прожила в сплошном недоумении. Единственное, о чем я мечтала в пятнадцать лет, это сбежать из дома, от мучительных скандалов, оскорблений, сменявшихся просьбами о прощении и заверениями, что теперь все будет иначе.

И вот, в шестнадцать лет, благодаря маминому мужу, я стала свободна. Я даже немедленно подружилась с одноклассницами, ходила в театры, во взрослые компании, жизнь забила ключом. Надо ли говорить, что когда мама с отчимом ссорились, я была на его стороне? У отчима был друг, ненамного моложе его, это и был Мефистофель. Он стал со мной дружить, а по справедливому определению мамы, за мной ухаживать. Наше общение казалось маме все более опасным, и, в конце концов, она решила запирать меня дома на ключ, чтоб я не могла встречаться с Мефистофелем. Отчим не мог этому противостоять, он лишь проводил со мной воспитательные беседы. Что, мол, хочешь гулять — гуляй, только замуж не выходи. Мефистофеля это возмущало: типа пусть блядует, лишь бы не замуж? Теперь я уже была в курсе насчет падших женщин и больше им не завидовала. Я была влюблена, и по Фрейду это так объяснимо: мне не хватало отца, старшего. Первые в моей жизни романтические, хотя и целомудренные, встречи — я превращалась из Золушки в принцессу. Меня любили, мной интересовались. Немаловажно, что Мефистофель взялся от того, кто принес в мою беспросветную жизнь легкое дыхание.

С точки зрения мамы, старый развратник совращал шестнадцатилетнюю девочку.

— Я ее люблю, — возражал Мефистофель.

— Ее все любят, и что, любой сорокалетний идиот должен позволять себе соблазнять маленьких девочек?

Я на ее месте была бы в не меньшей ярости, но предыстория моей жизни с мамой делала безнадежными ее попытки меня остановить. У отчима нашелся другой аргумент.

— Чарли Чаплин вот женился в семьдесят лет на женщине намного его моложе, — сказал Мефистофель.

— Но ты же не Чарли Чаплин, — этот ответ отчима очень обидел Мефистофеля. Видимо, он думал, что ничем не хуже Чаплина.

А я и не поняла, причем тут маленький смешной человечек с тростью. Я не знала даже таких простых вещей, что богатство и знаменитость — достоинства, особенно для мужа. В литературе, ценностями которой я жила, достоинствами были любовь, доброта, талант, трудолюбие, да и бабушка учила меня тому же. Сегодня самые яркие (они же знаменитые) книги говорят о другом — о тотальном распаде, бессилии, пустоте, ненависти, словесность ужалил конец света, бессмысленный и беспощадный.

Как нетрудно догадаться, в первый же раз, когда дверь была не на замке, я улизнула. Вернее, улетела — к Мефистофелю на гастроли. Самолет я привыкла считать страшным предметом, но в сравнении с высшей ценностью, в данном случае любовью, страх скукожился до размера и запаха лесного клопа. Пованивал, пока я набирала с собой таблеток — от головы, от сердца, от тошноты, будто собралась в космос. Ничего из этого не понадобилось, лететь оказалось «быстро, выгодно, удобно» (советская реклама Аэрофлота и опять скобки), самолет стал моим любимым видом транспорта. Нет-нет, я не рекламный агент гражданской авиации.

Я еще ни с кем не целовалась. А теперь поцеловалась. Первые дни этим дело и ограничивалось, но потом произошло то, чего так боялась мама, и вскоре я узнала, откуда берутся дети, потому что ребенок появился, и Мефистофель закономерным образом стал моим мужем.

Глава двенадцатая

1934

Счастье — очень простая вещь. Она не требует усилий, умений. Счастье — это когда муть, говно, трудности, запутанности, неудовольствия, соображения и прочие продукты человеческой жизнедеятельности оседают на стенках прошлого, а в настоящем появляется главное, похожее на ядро, выпущенное из пушки, или летящую стрелу, и нет ничего фантастического в рассказе Мюнхаузена, воспарившего на ядре, — так бывает. Нечто подобное происходило и с Виолой, поэтому она не сразу осознала, что произошло чрезвычайное событие.

Убийство Кирова потрясло не только страну, но и Нину Петровну. Иначе она не вызвала бы Виолу к себе «на ковер», на Грановского, и не сказала бы:

— Ты не должна больше оставаться одна. Выходи замуж. Диссертацию написала? Как нет? Ты же ее пишешь лет шесть. Не пишешь? И чешский не выучила? Тебе вроде рекомендовано было выучить чешский и забыть французский.

— Мама…

— Нет, ты послушай. Занимая с пятнадцати лет ответственные партийные посты, ты могла бы уже быть одним из секретарей московского горкома.

— Мама, вы сошли с ума, — Виля никак не могла заставить себя называть мать на «ты», как теперь называли родителей абсолютно все. — Какие посты! Пост занимаете вы, а я перепрыгиваю с ветки на ветку. В Коминтерне я и вовсе не поняла, кем была, то ли во французской редакции, то ли в чешской группе. И то только потому, что я жила в одном городе с Гашеком, который теперь знаменит, и потому что чехи выдали Колчака, с которым я боролась, а лучше бы не боролась. Что «как ты можешь»? Как могу, так и живу, и уже никак не могу, вы позвали меня, чтоб издеваться надо мной? — взвилась непокорная дочь.

— Вилечка, послушай меня, дочурка, — Нина Петровна перешла на шепот.

Виля чуть не поперхнулась чаем: ни разу в жизни мать не называла ее ни Вилечкой, ни дочуркой, это была исключительно отцовская терминология.

— А где отец? — перебила Виля.

— Ты послушай, я все расскажу. Давай сначала про тебя, это срочно. У меня есть характеристика на тебя.

Нина Петровна встала, Виля заметила, как трудно ей сделать простое, в сущности, движение — подняться со стула. Ее можно было бы назвать грузной, прежде ее называли статной. Мать постарела, как-то вдруг. Виля виделась с ней нечасто, но сейчас подумала, что никогда не обращала внимания на то, как выглядит мать, она воспринимала ее примерно как статую Командора: просто статуя со встроенным механизмом, благодаря которому она двигается и разговаривает. Так сложилось с детства: мать была грозным начальником. Возможность ослушаться ее приказов было удовольствием. Виле ни разу не приходило в голову, что мать устроена так же, как все: что ей бывает больно, плохо, радостно или как-то еще. Нина Петровна открыла дверцу серванта, извлекла из кармана маленький ключик и, поковыряв им, выдвинула ящик, где лежала масса всяких бумаг. Она просмотрела стопочку листков, извлекла искомый и стала читать вслух:

Во время Гражданской войны в г. Баку — организатор дружины рабочей молодежи в Красной гвардии, секретарь Бакинского комитета ВЛКСМ, председатель Крапивенского укома ВКП(б) (Тульск. губ.), секретарь Омского губкома ВКП(б), инструктор женотдела ЦК ВКП(б), инструктор рабкоров Москвы «Рабочей газеты», зав. Отд. парт. рабочей жизни, отв. секретарь газеты «Голос Текстилей» (Орг. ЦК Текстиль). С 1921 г. секретарь ЦК РКП, уволена в двухмесячный отпуск с 7/III по 7/V/1921 (Это родился наш Андрюшенька, — улыбнулась Нина Петровна), руководитель кружка текущей политики при 20-й типографии ГИЗа, зав. отд. соц. — полит. литературы, основные партнагрузки — агитатор-пропагандист, проявляет себя как энергичный работник и активный, теоретически подготовленный член партии, четко проводивший линию партии…

— Мама, остановитесь. Это просто слова, вы прекрасно знаете, что было на самом деле.

— На самом деле происходит то, что написано на бумаге, тем более напечатано на пишущей машинке и заверено печатью. Я, кстати, не знала, что ты работала в Тульской губернии.

— Это было так, проездом, чисто личное.

— У тебя все чистое и личное, а тут — одна грязь и ни ответа ни привета, — Нина Петровна всхлипнула.

Она пыталась удержать свое строгое лицо, похожее на парадный портрет, от гримасы рыданий, но безуспешно. Это было впервые на Вилиных глазах, Виля подбежала, обняла, тоже, кажется, впервые, и так произошел неожиданный контакт.

— Он уехал, — Нина Петровна снова перешла на шепот, — официально он лечится, но он с ней, я знаю, с ней.

— С кем? — тоже шепотом спросила Виля, догадавшись, что речь об отце.

— Лишится своего кресла, тем и кончится, — быстро взяв себя в руки, пробормотала Нина Петровна.

Виола придвинула стул, села вплотную. Нина Петровна продолжила еще более тихим шепотом, и Виля не сразу разобрала, что мать сменила тему.

— Ты видишь, кого на стройки забривают? Догадываешься, кто решил убрать Сергея? Если можно было тронуть Кирова, с остальными расправятся обязательно, помяни мое слово. Выходи замуж и уезжайте втроем из Москвы, а Андрюшей я тут займусь.

— Но зачем мне уезжать? Меня никто не преследует, вы сами зачитывали мне фантастическую характеристику.

— Тихо, — мама приложила палец к губам и страшно выпучила глаза. Громко она сказала: «Ну раз ты еще не освоила чешский, диссертацию тебе защищать рано». Снова перешла на шепот:

— Уйди из «Известий» немедленно, завтра. Чтоб ты была неизвестно где и неизвестно кто, ты хорошо меня поняла?

— Самолеты бьются как посуда? — Виля произнесла это одними губами.

— Да.

Это было первое примирение с матерью, открывшее период дочерней почтительности и дружбы почти на десять лет. 2 декабря 1934 года, вчера убили Кирова.

В Виле клокотал коктейль из нескольких, не связанных между собой эмоций. Илья, ее любовное настроение, звучало как жажда прочности, безопасности, семейного дома, как окрыляющая перспектива: у Машеньки будет отец, у Андрюши — старший товарищ, девять лет разницы между ними. Одной ей «тяжело», непонятно отчего, а вдвоем будет «легко» — разумного объяснения этой легкости тоже не было. Это было чувство, как если бы в организме мог образоваться гейзер, горячий и насыщенный минералами.

Другой гейзер бил тоже в недрах организма, по соседству. Он был устроен как двуглавый фонтан, одна голова выплескивала хулу на историю партии, которая была историей и ее собственной жизни, другая голова хотела отделить себя от партии, обелить, отмыть и ту и другую, открыть второе дыхание, новую страницу. Виля мысленно пробежала весь этот год: в январе ее вызвала мать и велела слечь в постель с температурой, чтоб ни за что не использовать мандат делегата XVII съезда с правом совещательного голоса. Такой мандат получили все старые большевики-партработники. Ни на один съезд после смерти Ленина Виола мандатов не получала, и приглашением на этот съезд, о котором писали как о съезде «лучших людей партии», «съезде победителей», Виола ни за что не хотела пренебречь. Была уверена, что получит мандат. Песню Нины Петровны «скажись больной» Виола не желала слушать, как раз бабушка (теперь это стало ее основным именем) у нее была дома, компостировала мозги на кухне, Виля демонстративно встала и ушла, бабушка побеседовала со своим любимцем Андрюшей, Машеньку, как обычно, обозвала «чертовкой», потрепав по голове, уходя, бросила: «Не увидеть Парижа и умереть».

— Ты про что, бабушка? — спросил Андрюша.

— Это цитата. Самолеты бьются, как посуда. Пули вылетают ниоткуда.

С другими застегнутая на все, что можно застегнуть, с внуком бабушка частенько становилась эксцентричной.

Андрюша почему-то принял «цитату» на свой счет.

— Умру, не увидев Парижа, — сказал он Виле.

— Какой еще Париж?

— Самолеты бьются, как посуда, пули вылетают ниоткуда. Бабушка стихи читала.

Намек раздосадовал Вилю еще больше. Как они надоели, старые перечники, все бы им про катастрофы, угрозы, подумали бы, что национальный продукт увеличился вдвое, на съезде будут озвучены цифры, которые Виля уже знает: в капиталистических странах производство упало со ста процентов до шестидесяти, а у нас выросло со ста до ста шестидесяти. СССР выиграл по всем пунктам: у них ночлежки для рабочих, у нас квартиры, у нас Днепрогэс, Магнитка, Беломорканал — да без счета успехов, в Москве подземные дворцы-вокзалы строят — метро, такого нет нигде в мире! (Виля, как многие, верила пропаганде, утаивавшей первенство метро в Лондоне и его наличие во многих мегаполисах — так эффектнее звучало, «первое в мире». Хотя была в том и правда — подземных дворцов не возводили нигде.) Сталина уважают во всех странах, и политики, и писатели, а поколение мамаши так и живет в шпионском детективе.

Так была Виля настроена, пока… не подхватила испанку, не слегла с высокой температурой (январь, неудивительно), сначала заподозрив мать в заговоре и даже краже ее мандата, а уж потом, когда ей шепнули, что рядом с фамилиями более трехсот делегатов Поскребышев поставил две буквы — ВН — враг народа — когда Виола это узнала, ей больше не хотелось выздоравливать. И работать не хотелось. Хотелось на самом деле двух вещей: понять и укрыться.

Мать опять оказалась права, и Виола могла стать ВН, окажись она на съезде, но Вилино упрямство сломило лишь убийство Кирова. В самом деле, происходит страшное, запредельное. Виля впервые признала в категоричности Нины Петровны заботу, возможно, потому что мать заговорила человеческим, а не обычным, парадным, голосом. Виоле стало жаль и ее, и себя. Она поняла, кто убил и зачем. Хотя и в страшном сне не могла предположить, что с 1934-го по 1938 будут расстреляны все «победители» — отцы революции: Бухарин, Каменев, Зиновьев, Рыков и даже тихий Затонский Владимир Петрович, имевший несчастье быть председателем счетной комиссии XVII съезда.

После съезда слухи ходили такие: «старая гвардия» решила исполнить волю Ленина, отстранив на съезде Сталина от руководства страной и избрав вместо него Кирова, который становился самой популярной фигурой в партии. В 292 бюллетенях фамилия Сталина была вычеркнута, но затем бюллетени были сфальсифицированы Кагановичем Лазарем Моисеевичем, чья жизненная гибкость и провиденциальность позволили ему, единственному из коммунистических боссов, дожить не просто до черепашьего возраста, но до роспуска СССР, до самой отмены советской власти.

Наверное, необходимо, чтоб во всяком предприятии оставались свидетели всех его дней, от первого до последнего. Можно предположить, каким должен быть подобный свидетель: во всякий момент слит с течением и способен в него превратиться, принять его форму — воды, если речь идет о водопадах, ветвления истории, если речь о том, как растет, видоизменяется организм под названием «государство». Как моя бабушка, так и я — мы обольщались, что Россия может стать мексиканским кактусом или морским кораллом, французским виноградником или английским парком. Она — определенная порода, терруар (плод союза земли и неба); можно рубить ее ветви, закручивать стебли на бигуди, стричь машинкой, подкрадываться с мичуринским скальпелем — ну не может она стать другой. Для этого должен измениться терруар, а это происходит лишь вследствие глобальных катастроф. Россия всегда подсознательно желает такой катастрофы. Она — редкий экземпляр, который мечтает быть не собой, а кем-то другим. «Рожденный ползать летать не может». Только ум российского терруара может предположить, что змея завидует птице и тоже хочет летать. И что раз она змея, то не в виртуозном и изящном смысле извивается и стелется по земле, а как низшая тварь ползает на брюхе, потому что ничего другого ей не осталось. Приходится ей делать вид, хорохориться, надувать щеки, пугать ядом. «Я — такое дерево», — распевали в эпоху коммунистического заката.

Слух, что съезд получил «черную метку» из-за Кирова, циркулировал весь год. И вот развязка. Теперь это первое чувство — любви к Илье, к защитнику, пусть и такому молодому, моложе Виолы на десять лет — оказалось очень даже связанным с чувствами политическими. То, что Виле не прислали обещанный мандат на съезд, — обидело: она должна, она просто обязана была там оказаться. Обидело настолько, что Виола даже подумала, не выйти ли ей из партии. Но ее ошеломленные случившимся друзья-соратники сказали: «Тебя не позвали на съезд по блату. Попалась бы под руку, взяли бы на заметку». Свидетелей в живых не оставляют. Они-то как раз, позванные, избранные, свидетели, стали после съезда параноиками: считали, что приговор им подписан, и ждали дня, когда он будет приведен в исполнение. И вот — Киров. Для Виолы было в этом и личное: далекий детский город Баку, сожженное розовое платье.

Для «своих» картина убийства Кирова рисовалась так. За границей живет Троцкий. Баламутит, интригует против Сталина на расстоянии. Устроил попытку переворота на съезде: чтоб Киров заменил усатого. Троцкий раздражал Сталина, но угрозы в нем он не видел, ровно до XVII съезда. Теперь это был враг, подлежавший уничтожению. Поймать его не удавалось, хитер был, бестия, лишь в 1940-м смогли достать и всадить в его поганую башку ледоруб. Из-за него, мерзавца, Сталину пришлось убить Кирова, который делал хорошее дело: выселил из Ленинграда — кого расстрелял, кого сослал — всех лиц непролетарского происхождения, таким образом, освободилось огромное количество квартир, а стройки коммунизма пополнились рабочими руками. Он понимал суть, Киров, он не миндальничал и стал членом Политбюро, разумеется, за все заслуги. Хрущев от него вроде и не отставал, но за ним была закреплена репутация крепкого хозяйственника, а не тонкого политика. У Хрущева в мандате XVII съезда в графе «профессия» было написано «рабочий», не то что у Сталина — «проф. революционер». В графе «какое учебное заведение окончил» оба написали «не окончил». Все тогда так писали, да так и было на деле, все всё побросали, кто с радостью, кто с сожалением.

Разговаривая сама с собой, то есть думая, Виля не могла прийти ни к какой определенности. Когда убивали для победы революции — понятно, террор — неизбежная компонента перемен, и чем решительнее перемена, тем больше крови. Но теперь-то что? Как мог Сталин объявить, что руку убийцы Николаева направляли белогвардейцы? В газетах писали, что заговор раскрыт и по делу убийства Кирова расстреляно 104 белогвардейца! Да где они их взяли, кто эти безымянные сто четыре? Деникинские мстители с того света, которых порешил Киров? Странно, что не расстреляли ленинградских чекистов, пропустивших Николаева в Смольный, и как это вдруг Киров оказался без охраны? Все это было загадочно. Вернее, все было ясно. Недаром Бухарин пошутил: «У нас многопартийная система: одна партия у власти, а остальные в тюрьме». Как раз все те, кто делал революцию. Если она, Виола Валерьяновна Цфат, хочет жить дальше, она должна уйти в тень, стать незаметной, впрочем, она и так живет незаметно с момента рождения Андрюшки. Если не считать вылазки с шестым конгрессом Коминтерна. Предупреждали ведь: учи чешский! Может, и не было бы тогда этих мучительных шести лет ожидания, неожидания и все же ожидания Машиного отца.

2 декабря 1934 года Виола не просто согласилась с матерью, а с огромным удовольствием согласилась. Надо уезжать. Надо сказать Илье «да». Он сделал предложение, совсем как в прошлом веке, но день выбрал неспроста, 7 ноября. Праздновали у Нади и Коли, Виля пригласила Илью и взяла обоих детей, Машенька играла с Викой, Надиной дочкой, а Андрюша сидел со взрослыми за столом, и взрослые сказали, что он уже взрослый. Стол был пышный благодаря «известинскому» спецпайку Виолы и кулинарным талантам Нади. В эти годы, начиная с 1929-го, все жили по карточкам. Только Киров в Ленинграде отменил карточную систему, и это сделало его страшно популярным в народе. Удалось это ему за счет уменьшения количества жителей, и жители одобряли такой селекционный подход, тем более что в последнее время только и было разговоров, что о селекции.

За столом у Нади тоже говорили о селекции (в конце XX века те же чувства вызывало клонирование):

— Виля, ты все про это знаешь, — говорила Надя, — расскажи нам. Скоро ль уже выведут эту породу коров, которые будут давать сто литров молока в день, так что его хватит на всех? И про овец я читала, что селекция позволит состригать с овцы по шубе в неделю, так что все мы будем одеты.

— Не по шубе в неделю, а по шерстяной кофточке, — поправила Виля.

Ее работа в «Известиях» постоянно расширялась: она читала лекции для сотрудников комбината «Известия», и ее перевели из зав. писем в зав. отделом сельского хозяйства. Назначение было весьма двусмысленным: говорилось, что сельское хозяйство — это наше все, не считая индустриализации, но дела в этой области были столь плачевны, что всякий, на кого возлагалась ответственность за аграрный сектор, рисковал быть снятым с должности, изгнанным с позором и даже отправленным в лагеря за вредительство. Деревня — за семнадцать лет экспроприаций, коллективизаций и расстрелов — умерла. Писать про увеличение поголовья, обмолота и тракторное изобилие надо было ежедневно, но в один какой-то день сверху раздавался окрик: занимаетесь, мол, приписками, намеренно искажаете… И это означало… Виля предпочитала не думать, что это означало, так что и по этой причине ей хотелось покинуть родную газету.

— Что, скоро отменят карточки? — поинтересовался Николай.

Роль эксперта по росту благосостояния ставила Вилю в тупик: она обязана была врать (спустя шестьдесят лет это называется соблюдением корпоративных интересов), но врать уклончиво, а хотелось ответить «не знаю» и сменить тему. На помощь пришел Илья, до сих пор скромно молчавший. Виля представила его как «товарища по работе». Младшего товарища — зачем-то уточнила. И вот теперь Илья сказал правду, легко, без всякого усилия:

— Поймите, Виола — не председатель колхоза и не селекционер, она — пропагандист и работает по 24 часа в сутки, а сегодня — праздник, и она отдыхает. — «Какое точное определение», — подумала Виола. Что бы она ни делала, на каких бы должностях ни оказывалась, а суть ее деятельности всегда сводилась к этому: пропагандировать власть народа, новую справедливую жизнь, веру в которую так сложно стало поддерживать.

— Ты тоже пропагандист? — вдруг обратился Андрюша к Илье.

— Что это за «ты», — шикнула на него Виола. — Илья Сергеевич взрослый человек.

Тут Илья протянул через стол руку Андрею:

— Давай будем друзьями, зови меня Илья и на «ты», по рукам?

Андрей покосился на мать и, увидев, что она не нахмурилась, согласился.

— Отвечаю на твой вопрос: я не пропагандист. Чтобы быть пропагандистом, надо иметь очень серьезные знания и очень пылкое сердце, как у твоей мамы. Я, скорее, воспитатель. А теперь моя работа — собирать архивы, чтобы в истории ничего не потерялось. История, наша история, началась ровно семнадцать лет назад.

Все подняли рюмки.

— А что было до этого? — пятилетняя Маша неслышно подошла к столу.

— До этого были репетиции, — не дрогнув, ответил Илья. — Или тренировки. В зависимости от того, что тебе больше нравится, театр или спорт.

— Театр, — мяукнула Маша и убежала играть со своей подружкой Викой.

— А мы через неделю уезжаем, — сказала Надя. — Колю направляют служить в Миллерово.

— Где это? — ни Виля, ни Илья не знали.

— Азово-Черноморский край, Северодонской округ. Недалеко от Ростова.

— Можно только позавидовать, здесь зима начинается, а они на юг едут, — Виле ужасно захотелось поехать с ними, и потому что Надя действовала на нее успокаивающе и ободряюще, и потому что на юг, и потому что далеко.

— Будет отпуск, приезжай в гости, приезжайте в гости, — торопливо поправилась Надя, не зная, как лучше сказать, и на всякий случай посмотрела на Андрея.

— Не-а, мне и тут хорошо, бабушка на юга не ездит, без меня она жить не может, так она говорит, — Андрей выступил несколько неожиданно.

— Мама без тебя тоже не может, уверяю тебя, — встрял Илья с педагогической интонацией.

— Без меня и Машка не может, и нянька Катя, без меня никто не может.

Андрей заставил всех рассмеяться, и на этой веселой ноте гости начали собираться домой.

Виля закинула детей домой, и они с Ильей пошли гулять дальше, по Тверской на Красную площадь. Когда-то она шла с Марком Виллемсом в обратном направлении и схожем настроении. Илья попросил Вилю остановиться у памятника Пушкину и торжественно предложил руку и сердце.

— Вилька, — сказал он, прикоснувшись щекой к ее щеке.

— Илька, — сказала она.

Потом она говорила:

— Поговорю с детьми, могут заартачиться… Надо подумать, что сказать Машеньке…

Какой это все-таки замечательный праздник, годовщина революции, думала Виля, засыпая и улыбаясь в полусне. Илька…

Выстрел безумного Николаева, решившего бороться с бюрократией (так он якобы мотивировал убийство Кирова), круто повернул Вилину жизнь. На следующий день, 2 декабря, Сталин уже был в Ленинграде и самолично допрашивал ничтожного убийцу. Да, Троцкий немедленно отозвался из-за границы, что убили Кирова по заказу Сталина. Почему-то так думал не один Троцкий: Нина Петровна, сама Виля, многие так думали, но не говорили вслух — молчание воцарилось гробовое, красноречивое (даже при описании этого молчания лезет двусмысленность). Шепотом пели частушки: «Огурчики-помидорчики, Сталин Кирова убил в коридорчике».

Из редакции Виля позвонила в Миллерово, сказала, что хотела бы поработать, и ее, как «такого заслуженного человека из самой Москвы», готовы были принять на работу ответственным редактором газеты «Большевистский путь».

Глава тринадцатая

Проститутки

В главе тринадцатой речь должна идти о роковом. Мы с Мефистофелем поселились в его комнате в коммуналке, и к концу моей беременности он потерял работу. Жили на мою стипендию, капуста да котлеты по шесть копеек, благо мне было восемнадцать лет, силы брались из воздуха и особой подпитки не требовали. С мамой мы не разговаривали с момента моего бегства. Дед меня ободрял, хотя рассчитывал, наверное, на более разумное построение жизни любимой внучки. Но что делать: бабушка родила в таком же возрасте, и свадьбы у нее тоже не было. А теперь и сам дед пил беспробудно. Как-то позвонил и попросил срочно приехать. Я помчалась вместе со своим пузом на Ленинский, возле его двери милиция, он не открывает, собираются ломать дверь. Дед впустил меня, отяжелевшие глаза его улыбнулись, а милиция появилась потому, что в своем делирии он поставил фингал соседке и та вызвала подмогу. Я примирила деда с дяденьками милиционерами, и все вместе мы отправились в вытрезвитель. На деда я даже не умела злиться. Он был фамильной драгоценностью, связующим звеном с моим счастливым детством. Мама давно о нем не вспоминала, а тут возник квартирный вопрос. Отчим, вступивший в кооператив лет пятнадцать назад, должен был получить квартиру. На трехкомнатную, на какую он записывался в прежнем многосоставном семейном положении, он претендовать больше не мог, и они с мамой могли получить только двухкомнатную. Мамин план был безумен: не просто самой въехать в трехкомнатную квартиру элитного брежневского дома, но и оставить мне прежнюю, «нехорошую».

Две квартиры на троих было не получить, без помощи деда дело гиблое. «Дорогой папочка», — услышал дед в трубке и очень обрадовался, хотя, конечно, знал, что раз о нем вспомнили, значит, нужна помощь. По старой памяти он мог еще к кому-то обратиться. Тем не менее маме пришлось сильно попотеть и побегать, чтобы получилось задуманное. Она настояла, чтоб отчим выписал из Харькова свою престарелую мать, ее прописали в элитной квартире, но жить, конечно, мама с ней не собиралась и прямиком отправила в богадельню. Отчим посопротивлялся, повздыхал, они поскандалили несколько дней, и он сдался. Старухе же пути назад были отрезаны, она выписалась из харьковской квартиры и прописалась в московскую. Пожить там ей удалось дня два. Во мне кипел праведный гнев: обманули старушку, пусть и не самую симпатичную на свете — но ведь и сама я делить с ней кров вовсе не хотела. Пока что мы с Мефистофелем жили в его тринадцатиметровой комнате, половину которой занимал рояль, в трехкомнатной коммуналке.

Благодаря маме нехорошая квартира осталась в моем распоряжении. Тогда я посмеивалась над ее усилиями, взятками, беганьями по райкомам и райисполкомам, потому что сама не отличала комнаты в коммуналке от отдельной квартиры, умея различать лишь счастье и несчастье, любовь и нелюбовь, и сама ни за что бы не стала унижаться перед гнусными чиновниками, всовывая им подношения и письма из разных инстанций, свидетельствующие, что просящий заслужил у власти благосклонного к себе отношения. Мать — старый большевик, отец — красный профессор и прочее, и прочее. Я оценила мамин подвиг позже: благодаря ей я живу не под мостом.

Ребенка я рожала уже в нехорошей квартире. Читала, по своему обыкновению, жадно и не соглашалась ехать в роддом, пока не дочитаю «Сто лет одиночества». Дочитала, лежа в луже. Увлеченная сагой об Аурелиано Буэндиа, я забыла о своем теле, а поскольку не знала, что такое «воды», то, дойдя до конца истории («последнего в роду съедят муравьи»), страшно испугалась. Я лежу в воде! Перевалившись на бок и с трудом поднявшись с кровати, я села в карету «скорой», которая отвезла меня в самое гиблое место, которое я видела в жизни: в советский роддом. Чудом родив живого ребенка, очнулась я только дома. Мама купила чешскую коляску и чешскую кроватку, о которой в свое время мечтала для меня, пеленки и одеяльца, распашонки и комбинезончики — дипломатические отношения были восстановлены, теперь бы только жить да радоваться. Но разве нехорошая квартира позволит!

С сыном я осталась одна: муж, чтоб прокормить семью, стал ездить по городам и весям, каждый раз на полтора-два месяца, мама от сидений с младенцем отказалась сразу, университет я бросать не хотела, потому что ученье — свет, а неученье — тьма. Получила свободное посещение, училась, ухаживала за ребенком, сидела как в тюрьме, изредка спасаемая бабушкой (другой, отцовской) и подругами. Спала по два часа, жила на пределе сил. А Мефистофель всякий раз приезжает из командировки и ну меня допрашивать, с кем я тут любовь крутила, как развлекалась. Не поверю, говорит, чтоб молодая девушка за столь долгий срок ни с кем бы тут не гуляла, — и требовал признаний. Мы жили в разных реальностях. Он — ставя спектакли в разных городах и отбиваясь, как он писал в письмах, от ломившихся к нему в номер актрис, я — изнемогая в своей темнице, с плачущим и болеющим ребенком.

Приезжая, Мефистофель находил мое воспитание сына неправильным. Он был сторонником спартанских методов. Ребенка нельзя брать на руки, он должен знать, что криком ничего не добьешься, короче, мы ссорились, я чувствовала себя в еще худшем положении, чем когда жила здесь вдвоем с матерью. Я не имела права голоса, потому что маленькая, а спрос с меня был как с большой. В один прекрасный день я решила уйти. Будь что будет, хуже уже не будет. Уйти — означало уйти к маме с отчимом, я приехала туда с ребенком, но интересы взрослых совпали: Мефистофель требовал вернуть сына, а родители не хотели иметь под боком беспокойство в виде трехлетнего карапуза. Мне же было жить не на что и негде, я только закончила университет, вопрос решился сам собой. Отец с сыном остались в нехорошей квартире, а я жила у мамы с отчимом.

Прошло несколько лет, и Мефистофель с сыном из нехорошей квартиры уехали, впоследствии получив всю трехкомнатную коммуналку в свое распоряжение. А отчим попросил меня сдать освободившуюся квартиру одной девушке, подруге его знакомого. Девушка приносила раз в месяц деньги, я и сама начала зарабатывать — так что могла слезть с родительской шеи и давать иногда деньги на сына. Отношения с мамой были ровно теми же, что всегда, с неожиданными перепадами, мама с отчимом скандалили почти ежедневно, но у меня появилось преимущество: я стала взрослой. А значит, равной. Мамин изъян — плохой характер (а есть ли сейчас люди с плохим характером или они перевелись?) компенсировался не менее крупным недостатком отчима: он был патологическим бабником (кажется, и их больше нет, не считая маньяков-педофилов). Во всяком случае, он считал, что должен терпеть ураганы с маминой стороны, поскольку сам никогда не расставался со списочком проституток, сделанным в виде шпаргалки, и день, прошедший без какой-нибудь такой особы (в плюс к «долгоиграющим» связям), воспринимался им как потерянный. Отчим считал, что терпеть маму может только человек, как он, которого «задаром» тоже терпеть никто не станет. Вроде как баш на баш. У самого у него характер был хороший. Мама, правда, отнюдь не была Пенелопой. Всякие морально-нравственные строгости касались только меня, взрослые жили без ограничений. Но вот и я взрослая, никто мне больше не указ. Маму раздражала моя распутная жизнь, но поди теперь читай мне нотации.

Меня можно было только выставить из дома, что мама однажды, в очередном приступе ярости, и сделала. Идти мне было некуда, поскольку нехорошая квартира была сдана. Жилица, представлявшаяся как музыкальный воспитатель в детском саду, сказала, что предупреждать надо за месяц, имела право, так что мне надо было проболтаться этот месяц у кого-то из друзей.

Случайно вышло так, что мне позвонила женщина, виденная мною доселе лишь однажды. Известный диссидентский поэт и мой друг привел меня в ее огромную двухэтажную квартиру по соседству с классической, булгаковской «нехорошей квартирой». И вот эта женщина звонит мне и просит прийти к ней на вечеринку, а она постоянно устраивала приемы (у нее был салон), с тем, чтоб я переводила ее гостям-французам. Знание французского языка было редкостью по тем временам. Я отказалась, простодушно объяснив, что мне не до приемов — надо искать жилье. Неожиданно она пригласила меня пожить в ее хоромах. А я, будучи еще только начинающей взрослой, согласилась. Никогда не разговаривайте с неизвестными! Конечно, и бабушка говорила мне то же самое. И если б она могла предположить, что меня позовет к себе жить незнакомка, она бы обязательно наставила меня: не ходи. Но она такого предположить не могла.

Сперва я была в восторге: хозяйка уехала отдыхать, я была одна, звала всех друзей поглазеть на диковинную квартиру в центре Москвы, увешанную картинами современных левых художников, но постепенно я узнала, что салон этот — заводь КГБ и для того существует, чтоб держать творческую диссидентуру вкупе с окучивающими ее иностранцами под колпаком. Так получилось, что узнала я это не только из рассказов-домыслов друзей, но и из первых рук: от родного брата хозяйки этого дома, приехавшего из другого города по личным делам. Он и поведал мне историю о том, как его сестру завербовали, оставили ей наследственную мегаквартиру и субсидировали салон с роскошными приемами, которые одинокая безработная женщина, конечно, не могла осилить.

Мне стало не по себе, а уж когда хозяйка вернулась и я попыталась быстро распрощаться, настал настоящий ужас. Меня не выпускали, от меня требовали соучастия и, конечно, подписания компромата на самое себя. Я вела себя как партизан на допросе и обдумывала варианты бегства. В какой-то момент то ли меня, то ли телефонный аппарат оставили без присмотра, и я поняла, что у меня есть шанс сделать один-единственный звонок. Кому? Я набрала номер зав. отделом искусства «Литературной газеты». Знала я его едва, но у него была репутация честного человека, это было как раз то, что нужно: представитель прессы (или что то же — власти) и честный человек. Он сможет пройти со своим удостоверением через охранника, решила я, и не откажет помочь в беде. Я оказалась права. Он пришел и вывел меня из страшного места. Мы шли по Садовому кольцу, у меня дрожали колени, меня бил нервный озноб. Дошли до нехорошей квартиры, где он меня и оставил. Его звали Александр Иванов, он был тезкой известного пародиста из той же газеты.

В нехорошей квартире меня встретили виденная уже мною «музвоспитательница детского сада» и еще одна девушка. Они были моими ровесницами, чуть старше. Выяснилось, что в квартире они живут обе.

— Чайку, — предложила моя знакомая.

— Разве так надо хозяйку встречать? — шикнула на нее другая. — Доставай коньяк и черную икру.

Я увидела, что в квартире стоят картонные коробки с коньяком, икрой, сигаретами «Мальборо», и после недолгого разговора девушки решили, что нет смысла строить из себя музвоспитательниц. Они были валютными проститутками. Я пришла в неописуемый ужас и по своей какой-то еще детской глупости сказала, что прошу их немедленно покинуть квартиру или я позвоню в милицию. Они расхохотались.

— Да мы тебе сами милицию приведем. А жить будем здесь столько, сколько нам потребуется. Иначе мы тебя просто за решетку упрячем, нас тут КГБ охраняет и, если что, живо тебя отсюда вышвырнет.

Первое время я кочевряжилась. Каждый день спрашивала, когда они свалят, и пыталась распоряжаться своей квартирой как собственной. Но мне была выделена лишь моя традиционная детская (а потом детская сына) комната.

— К тебе тут диссиденты ходят, книжки запрещенные носят, так что сиди тихо.

Они продолжали угрожать, и с каждым днем их угрозы обретали реальные черты. К ним в гости ходили их компаньоны — большие начальники и по совместительству бизнесмены, хотя такого слова не существовало, а само явление не достигало поверхности жизни.

Однажды они взяли меня с собой в магазин, за продуктами. Пришли со служебного входа в Елисеевский к дружку — директору этого магазина, вскоре расстрелянному. Так уж получилось: отоваривались у него с черного хода все, от дочери Брежнева и членов Политбюро до боссов помельче, вплоть до обслуги, до моих проституток. А нельзя при самодержавии допускать крепостных девок до барского стола. Тут был парадокс: само время, давно многолюдное, открытое, отторгало самодержавие, и как ни зашторивался, ни отгораживался круг избранных, его размывало. В технологичный век железные занавесы — не преграда. Наверное, не понравилось жене какого-нибудь начальника, что она сталкивается в дверях с проститутками, вот и расстреляли «демократичного» елисеевского торговца.

В дверях проститутки встретили приятеля — механика с ЦКовского автосервиса. Обменялись приветствиями, с тем чувством собственной значимости, которое сегодня присуще жителям телеэкрана. Механик был одет как иностранец, сел в свой иностранный серебристый кабриолет и уехал. В тогдашнем контексте он смотрелся инопланетянином, умчавшим на летающей тарелке. Я почему-то не встречала до того момента таких людей и таких машин, хотя они, по идее, должны были ездить по московским улицам.

Работать проститутки ходили в гостиницу «Интурист», иногда ехали на «чес» в Сочи. Квартира служила им местом отдыха, туда ходили только дружки. Один из таких дружков как-то зашел в мою комнату и сделал мне странное предложение.

— Вы обратились не по адресу, — объяснила я. — Я — хозяйка этой квартиры, а не коллега ваших подруг.

— Я знаю, — сказал он, — и поэтому предлагаю тысячу рублей.

— Вы не поняли, — снова стала объяснять я. — Я не проститутка…

— Да понял, понял, потому и предлагаю тысячу, а не сто. Просто ты мне понравилась.

И он разложил передо мной на столе тысячу советских рублей (равной тогда тысяче долларов). Я велела ему забрать деньги и закрыть дверь с той стороны. Он стоял с разинутым ртом: отказаться от тысячи рублей могла только ненормальная. Он даже с некоторым страхом сгреб со стола сторублевые купюры и тихо затворил за собой дверь.

Мои проститутки не только не считали свою работу чем-то постыдным, наоборот, очень ею гордились.

— Вот смотри, ты живешь как нищая, — говорили они. — Что у тебя есть, кроме квартиры, которая и то принадлежит государству? А мы приехали из Казани, живем по-королевски, и еще накопили себе каждая на кооператив. Еще немного подкопим, выйдем замуж за иностранцев и уедем отсюда к чертовой матери навсегда, а ты так и будешь тут гнить.

Саму работу проститутки считали тяжелой: чаще всего попадались мерзкие старикашки, маньяки, психи, придурки, так что без стакана водки проститутки на службу не выходили, это снимало стресс и утишало рвотный рефлекс. Работали они в паре: одна была жгуче-черная, пышнотелая, похожая на Шахерезаду, другая — вытянутая, русоволосая, простая русская девушка.

Я позвонила моему спасителю, еще раз поблагодарить. Выяснилось, что из «Литгазеты» он уже уволен и лежит в психиатрической больнице имени Корсакова. Я не совсем поверила тому, что мне сказали в редакции по телефону («Он сошел с ума»), но отправилась в названную мне клинику Корсакова. Я, конечно, знала, что диссидентов сажают в психушку, но не могли же с этим замечательным человеком расправиться только за то, что он вывел меня из того страшного гэбистского гнезда? Туда исправно ходили деятели неофициальной культуры, не то чтоб не отдавая себе отчет в том, куда ходят. Но почему такое случилось со мной, просто девочкой, недавно начавшей писать стихи и хорошо знавшей французский язык? Как могли из-за меня кого-то отправить в психушку? Вариант того, что Иванов сошел с ума, отпадал, я общалась с ним неделю назад. В Корсакова я нашла Сашу (я всех панибратски называла тогда по имени, привыкла из-за общения со сверстниками Мефистофеля) и не верила своим глазам. Он был обколот наркотиками и ничего не понимал.

— Вы же видите, он невменяем, — сказал мне врач, когда я стала апеллировать к кому-нибудь, чтоб Сашу выпустили. Я приходила еще и еще и неизменно заставала ту же картину. Его не скрывали, меня не выставляли под белы руки, просто всем было очевидно, что человек психически болен, а я почему-то в этом сомневалась.

Пришла весть и из гнезда с Большой Садовой. Мне позвонили и сказали, что если я буду распространять информацию о том, что это штаб-квартира КГБ, меня посадят.

— Кроме того, — сказал незнакомый голос, — разве вас не учили в детстве, что рыться в чужих вещах нехорошо? Вы прочитали дневники хозяйки квартиры и теперь всем их пересказываете.

Я, конечно, понятия не имела ни о каких дневниках, но и хозяйка дома не знала, что приезжал ее брат и, проникшись ко мне доверием, поведал ее историю.

Кошмар продолжался. Проститутки мои уехали на уикэнд в Сочи, и кто-то позвонил и сказал, что сейчас приедет. Я опять орала в трубку, что проституткам звоните в понедельник, а я сирота, но кто-то действительно приехал и стал ломиться в дверь. Замок был хлипким, и от сильного рывка дверь распахнулась. На пороге стоял абсолютно пьяный человек с бутылкой коньяка в руках, который, увидев меня, буркнул «новенькая» и прошел в проституточью комнату, бывшую гостиную. Он был настроен решительно и, в силу своего делирия, никак не реагировал на мои пламенные просьбы уйти. Снова раздался звонок. Это звонил проституточий кореш, директор коньячного завода, армянин. Забыл, говорит, записную книжку.

— Немедленно идите сюда, мне угрожают, — выпалила я и была счастлива, что знакомый, то есть уже виденный мной, человек придет и меня спасет. Он-то знал, что я не…

Он действительно пришел, сначала тихо попросил наглеца уйти, а потом достал нож, и пьяно развалившегося в кресле незнакомца будто сдуло ветром.

Нож и на меня произвел впечатление, ножей я в своей жизни еще не видела, кроме кухонных. Я поблагодарила освободителя и стала прощаться, но он сел на диван и стал медленно и степенно расшнуровывать ботинки. «Что вы делаете?» — сдавленным голосом спросила я, а он так же степенно ответил, что заслужил благодарность с моей стороны. Из огня да в полымя, час от часу не легче. На часах было два ночи. Тут опять раздался звонок, и на сей раз это был мой приятель. Голубой. В советские времена была уголовная статья за «мужеложество», так что демонстративная «голубизна» была редкостью. Этот приятель, как ни странно, был директором средней школы. В его квартире все было голубого цвета — обои, лампы, гостям он ставил магнитофонную пленку с подбором песен: «Голубой щенок», «Шарик вернулся, а он голубой», сам он тоже ходил в голубом и всячески культивировал однополую тематику.

— Мы с другом идем мимо твоего дома, звоним из будки снизу, у тебя окна горят, думали зайти.

— Сюда, немедленно! — прокричала я и поняла, что спасена.

Когда двое утонченных мужчин вошли в комнату, армянин перестал развязывать ботинки, вернее, стал их завязывать обратно. Второй раз доставать нож он не стал. А мой приятель с другом сказали мне, что тоже требуют благодарности за мое спасение. Они хотели, чтоб я прочла им вслух повесть Эдуарда Лимонова «Это я, Эдичка», и остаток ночи я исправно читала про Эдичку, который трахался в Америке с негром, а у самой сердце колотилось: пронесло.

Выговор, который я сделала проституткам по их возвращении, не произвел на них никакого впечатления. Они напомнили мне про КГБ и милицию, которые их охраняют, и сказали, что переезжать пока не намерены. У меня было впечатление, что я вступила в зону дьявольщины и выхода из этой зоны нет. Я писала стихи, встречалась с друзьями, читала книжки, единственной моей отрадой был Бродский. Литературная общественность тогда дружно кривилась: литературщина, вторичность, мог бы стать поэтом, если б не уехал — и увлечения моего сторонилась. А я читала как лекарство: Пусть и вправду, Постум, курица не птица,/но с куриными мозгами хватишь горя./Если выпало в Империи родиться,/лучше жить в глухой провинции, у моря, — я знала наизусть многие его стихи и произносила про себя или читала вслух друзьям, так мне становилось легче.

День был воскресенье. К проституткам пришел какой-то милицейский чин — дружок, прежде я его не видела. Они пили вместе, потом проститутки куда-то свалили, а он остался. Возможно, он долго сидел и пил один, а потом стал гоняться за мной по квартире. Гоняться — потому что он был так пьян, что угнаться не мог. Он достал револьвер, угрожая им мне, но не стреляя, и так с поднятым дулом передвигался по стенкам, блюя поочередно на каждую, и целился. Может, не мог прицелиться, потому и не стрелял. Я открыла дверь и ушла из дома. Я не знала куда, я готова была ночевать на вокзале, на асфальте, но поняла, что не могу вернуться в нехорошую квартиру. Что с меня хватит. Пошла по проспекту Мира и вдруг встретила на улице одного молодого поэта, частенько ко мне забредавшего. Глаз его всегда бесовски горел, начинал он как комсомольский поэт, потом, уже появившись в моем кругу, перешел на православную тематику, и вот он шел по проспекту Мира и со всей очевидностью спешил.

— Сегодня Пасха, — сказал он, — иду в церковь, хочешь, пойдем со мной?

К себе он никогда не приглашал, о себе не рассказывал, и только позже я узнала, что отец его был генералом КГБ, тогда он это тщательно скрывал.

Мне было все равно, в церковь так в церковь, я в церковь когда-то пыталась зайти, но меня не пустили в джинсах. Заходим мы с ним в церковь, и он вдруг начинает истово молиться. Я стою рядом и с ужасом разбираю слова молитвы, которую он произносит скороговоркой: «Спаси Господи КГБ, спаси Господи КГБ».

— Разве церковь и КГБ совместимы? — спрашиваю я его, когда мы вышли.

— Конечно, только КГБ может спасти Россию, — отвечает он, и вид его горячечен. Я машинально иду с ним дальше, просто потому, что мне некуда идти, а он говорит:

— Я должен зайти к одному великому поэту. Он не выходит из дома и пишет короны сонетов. Хочешь, зайдем вместе, только ты стой на лестнице, в квартиру не заходи, у него сумасшедшая подруга и не разрешает приходить в дом женщинам.

В другой раз я, может, и удивилась бы, но теперь меня ничем было не пронять. Я покорно последовала за своим провожатым, осталась на лестнице, куда сам сочинитель корон сонетов (это венок венков) вышел со мной поздороваться. Я увидела его ярко-зеленые светящиеся глаза на безмятежном лице, добродушную улыбку, и во мне что-то произошло. Трудно сказать что, но будто та самая зона дьявольщины, ночь, тьма рассеялись и во мне занялся рассвет.

Вроде бы я не теряла сознание, но не знаю, как так вышло, что я снова оказалась дома, из которого проститутки исчезли бесследно вместе с пьяным ментом и всеми своими коробками коньяка, икры и «Мальборо», и пришел туда сочинитель корон, и я все на него смотрела как завороженная, и мы стали жить вместе и поженились. Оставленная им подруга, действительно психически неуравновешенная, гонялась за нами по улице с оружием в виде разбитой бутылки («розочки»), раз даже ранила бывшего своего спутника, но потом передумала нас убивать. И ее никто никогда не клал в клинику Корсакова или какую другую клинику. А я всерьез задумалась о дьяволе, переживая, как откровение, давно известное: князь тьмы дает ощущение силы, но, погружая во мрак ночи, сверкающий яркими огоньками, постепенно отнимает у тебя все.

В главе тринадцатой нельзя не рассказать о черном коте. Отчим был кошатником, так что с его появлением в нашем доме появился и кот. Это был черный кот по имени Шварц. Я не любитель домашних животных, но все же не пренебрежение котом, а просто желание пошутить побудило меня поклясться его жизнью. Отчим так серьезно увещевал меня не выходить замуж за Мефистофеля, а я тогда и не собиралась, что написала ему расписку: «Я, такая-то, клянусь жизнью кота Шварца, что никогда не выйду замуж за такого-то». О расписке этой я, конечно, забыла. А отчим сохранил ее. Мы с Мефистофелем сходили в загс, буднично, в свитерах, чтоб у будущего ребенка бумаги были в порядке, а так мы оба презирали свадебный ритуал: женило ведь советское государство, идти к которому на поклон, в белом платье с зардевшимися щечками, казалось кощунственным. Сведя процедуру к минимуму, мы будто и вовсе ее избежали. Все же законному мужу надо было показать родовое гнездо. Мама с отчимом проводили на даче все лето. С мамой дипломатические отношения еще не возобновились, а отчим дал мне сигнал, когда они уезжают в Москву, и мы направились в Крюково. Отчим оставил там Шварца, наказав покормить его рыбой, а когда утром я вышла в сад, то обнаружила окостеневшего кота со вздернутыми вверх лапами. На его теле не было ни ран, ни укусов. Так и осталось непонятным, что произошло. Отчим повесил в своем кабинете фотопортрет Шварца вместе с моей распиской. А спустя годы зеленоглазый сочинитель корон сонетов написал обращенный ко мне гекзаметр: «Дева, коль можешь, ответь, для чего ты кота исказнила, мало ль тебе истерзать бедное сердце мое».

Глава четырнадцатая

Новый год, 1935

Илья нашел выход из ситуации. Машенька, которая до сих пор ждала мифического отца (неистовое ожидание Виолой Марка зафиксировалось в детской подкорке), не приняла бы таких компромиссов, как «отчим», «муж мамы», да и к Илье она сразу отнеслась враждебно. Ей нужен был отец и никто другой. Сказать, что вот он и есть, долгожданный отец Илья, вернулся из многолетней командировки, — неправдоподобно. Тем более, он уже был представлен как товарищ по работе. Илья придумал интригу — на расспросы девочки, кто он, отвечать: ты узнаешь это на Новый год, это будет сюрприз от Деда Мороза. И тогда Маша полюбит сюрприз и поверит в чудесное обретение отца. А Виля будет разыгрывать свою партию: намекнет дочке, чтоб она попросила у Деда Мороза папу. Придумано было не просто так, повод был дан Сталиным, который впервые за все эти годы разрешил новогоднюю елку на празднование Нового, 1935, года. Елку, правда, запретили не большевики, а Синод, в 1916 году, как явление не русское, а — идолопоклонство перед Западом — немецкое. И тут же получили от немцев Деда Мороза в виде Ленина.

Знала ли, думала ли Виола на эту скользкую тему, что революция делалась на немецкие деньги, что Ленин и в Первой мировой войне подыграл немцам? Пожалуй, не думала. Она считала это нормальной братской помощью цивилизованных европейцев, преследовавших благую цель свержения кровавого режима и победу демократии. В первые годы все это — V съезд РСДРП проводится в Лондоне, Ленин из Швейцарии едет в Россию через Германию с чемоданом денег, полученных от «немецких друзей» — не казалось непатриотичным, а потом тема была засекречена. То же произошло и с елкой — ее вернули, уже не как рождественскую, а как новогоднюю, но в 1928 году Сталин, увлекшийся идеей классовой борьбы, снова ввел запрет: елка — буржуазный пережиток. Душераздирающий Новый год, 1929-й, Виола встречала без елки: они с Андрюшей потащились к родителям, на Грановского, ее мутило от любых деликатесов, а Нина Петровна заметила тогда: «Даже в Новый год ты проявляешь свой дурной характер и кочевряжишься». Виля до сих пор помнила эту обидную фразу.

А теперь они ехали в поезде в Миллерово, город маленький, но известный, с узловой железнодорожной станцией. На основании императорского указа от 14 февраля 1786 года войсковой старшина Иван Абрамович Миллер на пустующих землях у реки Глубокой основал свое имение, которое и стало называться Миллерово. Интересным было то, что после отмены крепостного права в 1861 году земли, принадлежавшие Миллерам, стали нарезаться отнюдь не для земледелия освобожденным рабам, а под дачи членам миллеровского семейства, их родственникам и разным знатным особам. Как могла Виола не видеть, что и теперь происходит то же самое? Отнятые у прежней элиты особняки передавались партийной верхушке. Но видела ли внучка (я) в 1991 году, что российская история опять повторилась? Только уже в последний раз повторилась — так мне кажется — в 2005 году.

Виола и Илья изучали справку о городе Миллерово и обнаружили, что:

…еще Петр Первый наградил некоего Иоганна Миллера орденом за то, что тот помогал казакам взять Азов. В 1904 году в Миллерово заработала электростанция. В 1905 году пущен в эксплуатацию чугуноплавильный завод Мартенса, Деффера и Дика. К 1908 году торговому дому Ковалевых принадлежит маслобойный, кирпичный и черепичный заводы. В 1909 году заработала паровая мельница товарищества Деффер и Ко. Мельница Донского товарищества… мельница Русско-Американского товарищества. В 1910 году на станции Миллерово грузится до трех миллионов пудов зерна. Ссыпки зерна миллионера Луи Дрейфуса. В 1911 году построен Миллеровский элеватор. По вывозу зерна Миллерово стоял на втором месте в России, а по вывозу муки — на третьем.

Неслучайно тут пишут, что Миллер Иван Иванович, тот самый Иоганн, был немцем Мюллером, что значит «мельник», но по-русски удобнее произносить «миллер».

— А вот что — в Миллерово есть кинотеатр, обязательно сходим. — Илья обращает внимание Вили на следующий пассаж:

В 1913 году Захар Макарович Чубин открыл частный кинотеатр. Он владел заводом фруктовых вод и электростанцией. В 1918 году население Миллерово составило 6477 человек, проживавших в 684 дворах. В январе 1920 года начинает функционировать советская власть. Выходит первый номер городской газеты «Думы бедняка».

Газета меняла названия: «Донецкий хлебороб», «Знамя Октября», теперь она называется «Большевистский путь». Большинство районных газет в стране назывались именно так.

— Большевистский путь — это наш путь, — говорит Илья, — но он недолог. Отпуск всего две недели, после Нового года придется мне обратно в Москву. Но в кино сходим непременно.

— Ты и вправду думаешь, что в Миллерово есть кинотеатр? — Виля лукаво улыбнулась. Вот, посмотри на эту фразу: «В 1931 году завершилась сплошная коллективизация».

— Ну?

— Ну и то, что ничего частного в Миллерово больше нет и быть не может.

— Просто кинотеатр стал государственным, — продолжал не понимать Илья.

— Если б все было так просто, мы бы с тобой не ехали в это самое Миллерово, — вздохнула Виля и стала смотреть в окно, которое, впрочем, было таким пыльным и грязным, что пейзаж за все время пути не менялся.

А Илья удивился, что и города, о котором он только что читал, нет: ни заводов, ни мельниц, и на улице полно пьяных. Для счастья ничто не помеха, но к пьянству Илья был нетерпим — нахлебался в детстве. Он, правда, и к сопутствующим вещам относился презрительно: к закуске, к мужской, точнее, мужицкой компании — играют в карты, забивают козла во дворе, и все это с пивом и грубыми словами. Грубости Илья тоже не переносил, и тоже потому что нахлебался. По дороге в Миллерово он уж размечтался, как там белую крахмальную скатерть накроет, хрустальные фужеры для боржоми или, кто пьет, — для мукузани или ахашени поставит. Илья видел накрытые столы, но никогда у него не было собственной «культурной» жизни. Илья подумал, что именно в Миллерово — судя по найденным им перед отъездом справкам — все это будет, как если бы они ехали в Париж.

Надя с Колей сами выбрали домик для подруги по соседству, чтоб девочки могли играть друг с другом и не дергать взрослых. Надя чувствовала, что у Виолы сейчас «ответственный момент в жизни».

— Знаешь, кто такой Илья Сергеич? — спрашивала каждый день Маша, дети умеют быть надоедливыми.

— Знаю, — отвечала всякий раз Надя. — Не приставай, тебе же сказали — это новогодний сюрприз, — Надя подыгрывала Виле, а Вика дразнилась:

— Илька-Вилька, Илка-Вилка, вилка, илка, вилка, — она скакала по лужайке и кудахтала, пока мама не уводила ее в дом.

Хотя прежде Виола отказывалась об этом говорить, и Надя понимала — тяжело ей, но теперь подруга вроде успокоилась, и Надя спросила:

— А что, думаешь, Марк никогда не приедет?

— Я об этом не думаю, — Виля по-прежнему отнекивалась, и Надя не могла понять ее скрытности.

— Все же он отец, если ты скажешь, что отец — Илья, а потом узнается, он тебя найдет, расскажет Маше… понимаешь, как рискованно?

— Он не знает о Маше. И никакой он не отец.

— Как! — Надя покраснела и прикрыла щеки руками. — Ты хочешь сказать, что была тогда еще с кем-то?

— Знаешь, что такое марксистская любовь? — спросила Виола.

— Не совсем.

— А кто твои родители, почему ты скрываешь? — вдруг набросилась на Надю Виола.

Две ближайшие подруги не могли рассказать друг другу простых вещей. Одна — потому что родители ее были из черниговских дворян, обоих расстреляли «красные дьяволята», Виолины товарищи. А вдруг и она сама? Потому лучше было никому не рассказывать о своей семье. Колины родители-помещики тоже были расстреляны, это их сблизило и было общей тайной. Чтоб никто не узнал об их происхождении, они не должны были появляться в родных местах. Коля достал себе справку «происхождение — из крестьян» с припиской «бедняков». А теперь нет больше красных, есть новый век с новым царем, и жить надо так, будто все это ныне, и присно, и вовеки веков. Надя и Коля выбрали себе девиз: «Если тебя бьют по левой щеке, подставь правую», но этот девиз тоже был тайным, потому что доктрина нового века формулировалась прямо противоположным образом: «бей гадину», «кто не с нами, тот против нас», «никакой пощады врагу».

— Я не скрываю, мои из рабочих, Колины — из крестьян, все погибли, — отозвалась Надя.

— Тогда я тебе скажу, что такое марксистская любовь. Она должна вдохновлять, помогать работе, и неважно, в каких мужчинах или женщинах она тебе является, неважно, сколько их и как их зовут. В противном случае это не любовь, а помрачение рассудка, душевная болезнь, которой меня как раз заразил Марк.

— Илья — тоже «марксистский»?

Виля не обиделась на иронию в голосе. Она — пропагандист, и ее задача — объяснять тем, кто не понимает.

— Есть люди, которые просто живут, как живут коровы или овцы, понимаешь? — Надя не понимала, но хотела понять. — Они выпали из истории, из времени и просто пасутся на своих пастбищах, заботясь только об элементарных потребностях: есть, спать, рожать детей.

— Но так живут все.

— Да, все едят, спят и рожают детей. Вопрос в том лишь, делают они это бессознательно или в их жизни есть цель, смысл.

А цель не может быть в самом человеке. В семнадцатом мы восстали против того, что живут и участвуют в истории только титулованные и богатые, а остальные подбирают крошки с их стола. Теперь в истории участвуют все, и грамотными скоро будут все, мы разбудили творчество масс, освободили массы из плена многовекового сна, теперь они творят историю. Марксистская любовь нужна была на первом этапе, чтоб разворошить стереотипы, порвать узы брака, в которых женщина была угнетена, а теперь — другой этап. Теперь мы должны выращивать новые клетки общества, как есть партячейка, так должна быть и семья — ячейка общества. Изменилось время, изменились и задачи. Настоящая жизнь всегда актуальна, всегда ко времени. Мы с Ильей сможем дать времени то, что оно просит.

— А мы с Колей не ко времени, — Надя бросила это будто с гордостью.

— Ну, вы с Колей и не стремитесь жить в истории.

— Да, у нас сугубо частная жизнь.

— Уж ты скажешь, «частная», как частная собственность. Это называется «личная жизнь». Чаще всего это мещанство, но вы с Колей, — тут Виола опять забыла о себе как о творце истории, — знаешь, Надька, мне бы хотелось, чтоб мы с Илюшей и с детьми жили как вы.

— Все же я не понимаю, почему ты так стремишься произвести Илюшу в отцы Маше, чем плохо, если она будет звать его «дядя Илья» или просто «Илья»?

— Давай поклянемся друг другу, как Герцен и Огарев, что ты всегда и всем будешь говорить, что Илья — Машин отец. Никто и никогда не узнает кто… Иначе ей не будет жизни, ее посадят или расстреляют, потому что де-факто сын за отца отвечает. И дочь отвечает. А может, и внучка будет отвечать. Илья — это как раз то, что нужно.

— Согласна. Отец — Илья. Обещаю тебе. — И подружки обнялись.

— Я тебе тоже обещаю: когда за тобой придут, позвони мне, и я подтвержу, что вы с Колей пролетарско-бедняцкого происхождения.

— С чего это к нам придут? Мы, слава богу, никому не интересны.

— Интересны все. А ваше происхождение написано на ваших лицах. Не говоря о фамилии, которую вы не удосужились сменить. Квартир же не только в Питере не хватает, в Москве их не хватает еще больше, и этим займутся в ближайшее время. В память о Сергее Кострикове, товарище Кирове.

И вот настало 31 декабря. Илья срубил пушистую елку, в доме запахло хвоей. Коля раздобыл в госпитале ваты, чтоб положить под елку как снег. Надя взяла у одного садовода антоновки, взамен дала ему читать очередную книгу, а то он скучал и боялся одичать. Илья раздобыл поросенка. Виля была поражена, что в ее новогоднем пайке не было шоколадных конфет, одни леденцы. Шампанское, кило мандаринов, гречка, шпроты. Она привязала к леденцам нитки мулине и повесила на елку. А мандарины разложила на «снегу» под елкой. Еще удалось купить красно-золотые бумажные хлопушки, посеребренных петухов и мишек из картона, гирлянду из стеклянных трубочек и шариков — елка получилась нарядная.

Коле сшили из красного кумача — чего было завались в Миллерово, так это красного кумача — костюм Деда Мороза, оторочили белым плюшем. Накрыли стол, потушили свет. Дед Мороз сказал: «Елочка, зажгись!» — и зажег свечки.

— А теперь, девочки, просите, что хотите.

Вика то ли не узнала отца, то ли подыграла, но с самым серьезным видом попросила цветные карандаши для рисования и альбом, и все это было немедленно извлечено из-под елки. Маша, по плану хитроумного Макаренко, должна была сказать: «Хочу папу», но она сказала: «Хочу куклу». Про ее любовь к куклам Илья знал, роскошная фарфоровая красавица с хлопающими глазами была заготовлена еще в Москве, но ее должен был вручить новоявленный отец. А Маша, как назло, будто забыла о папе, которого клянчила две недели кряду.

— Хочешь, Дед Мороз приведет тебе твоего папу? — Виля занервничала и пошла напролом.

— Да это же дядя Коля, а не Дед Мороз, — закричала Маша и стала бегать по комнате.

Макаренко оказался на высоте. Он вышел из своего укрытия, из сеней, с куклой и торжественно вручил ее Маше:

— С Новым годом, доченька.

Маша обрадовалась кукле, стала ее качать, потом понесла в кровать, но на ключевые слова будто не обратила внимания. Илья предложил всем сесть за стол и следить за часами, чтоб не пропустить торжественный миг.

— Тут ведь даже радио нет! — Илья никак не мог смириться с миллеровской дремучестью.

С того Нового года Маша обращалась к Илье безлично, а он стал звать ее доченькой, дочей, дочуркой — со стороны никто бы не усомнился в его отцовстве. Он был всегда нежен и внимателен к ней, делал для нее что мог, а она вскоре привыкла звать его папочкой и носить его фамилию.

Глава пятнадцатая

Мужчины

Если б ты знала, дорогая бабушка, какую мину замедленного действия подложила ты в тот Новый год! Мама впервые заподозрила, что Илья Сергеевич — не ее отец, вскоре после того, как ты нас оставила. Кто-то проговорился, вернее, нарочно сказал. Может, считая нужным сообщить правду, может, со зла. Но мама потеряла покой. Она стала пытаться узнать, кто ее настоящий отец, будто тот, кто воспитал и помогал ей в жизни, как помогают мало какие родители, вдруг стал ненастоящим. Она стала искать варианты, и мысль ее шла по такому пути: ее профессия — театр, в то время как никто в семье к театру интереса не испытывал, значит, отец должен был быть театралом. Она склонялась к мысли, что это был брат К.С. Станиславского, кто-то знал про метрику с отцом Алексеевым, которую дед показал мне перед смертью, а это была настоящая фамилия Станиславского.

Ну при чем тут Станиславский, разве что его знаменитое: «Не верю!» Тем более гипотетический брат. Отсутствие информации приводит к засилью убеждений, предубеждений, позиций, представлений о том, что может быть и чего быть не может. Во времена маминой юности общение с иностранцами приравнивалось к шпионажу, а в двадцатые на них был весь расчет — в подготовке мировой революции. Мама этого не знала, и в этом направлении мысль ее не работала.

Дед был похож на английского лорда, он был даже улучшенным образцом лорда. Он не разрешал сушить хрустальные бокалы для вина и минеральной воды, рюмки для коньяка, стаканы для соков тонкого стекла (ну не граненые же, какие во всех столовках и из которых пьют алкаши) в сушке. Их нужно было вытирать льняным полотенцем, а полотенце менять ежедневно. Потому что стекающие по стенкам капельки воды оставляют след. Столовые приборы тоже надо было вытирать — иначе на ножах останутся подтеки. Приборы были фамильным бабушкиным и потихоньку докупаемым серебром. То ли по субботам, то ли по воскресеньям к нам приходили гости, готовился торжественный обед или ужин, ставился парадный сервиз, и невозможно было представить себе на столе шпроты или икру в консервной банке. Никаких бумажных салфеток, это падение нравов! Только полотняные, белые, накрахмаленные. Приходя в гости в нехорошую квартиру, в моей взрослой замужней жизни, дед корил меня за бумажные салфетки, это казалось чудачеством, а вот и нет, думаю я теперь. Есть в этом великая важность, в неизменности, в следовании правилу потому лишь, что оно просуществовало на тысячи лет дольше тебя, в самом усилии поддерживать то, что не жизненно необходимо.

Прожиточный минимум поддерживается сам, все, что плюс к нему, — усилие. Английские лорды только тем и держатся, что не позволяют себе опускаться, и королевство их держится тем, что конные гвардейцы в красных платьях и высоких меховых шапках не перешли на маскхалаты, что с воронов в Тауэре сдувают пылинки, потому что по давней примете — если они улетят, падет британская корона. Велика важность, падет эта корона или нет! Короны уж где только не попадали, и ничего, а верить в приметы и вовсе смешно, однако — так было, так будет.

У меня из дома фамильные серебряные ложечки украла девчонка, подружка, попросившаяся пожить, пока я плескалась в черноморских волнах. Фамильное золото, доставшееся мне от другой бабушки, дворянки, тоже украли друзья-приятели. В брежневской Москве это было неудивительно, даже шутку на эту тему помнят все, кто тогда жил: «НН украл у меня серебряные ложечки. Ложки нашлись, но осадок остался». Процесс падения нравов необратим, но возвращение к идее собственности и частной жизни хотя бы нарисовало разделительные полосы и поставило версты. А тогда жили массой, варились в одном супе, плавали в одном компоте. Дружба была понятием круглосуточным и ограничений не терпящим. Теперь уж никому не приходит в голову позвонить в дверь и сказать: «Мы тут с друзьями мимо проходили, вот и зашли». Вваливалось пять человек, потом еще три, кому-то, как оказывалось, негде было жить, и он оставался переночевать. Бывало, проснусь утром в нехорошей квартире, а в пятиметровой комнате кто-то спит, еще двое не ложились, допивают незнамо какую бутылку на четырехметровой кухне, забивают десятый косяк, их товарищ уже отрубился на каменном полу. Вот тебе, внученька, и бумажные салфетки.

Для деда все его аристократические замашки были не традицией, а личным завоеванием, вроде как он сам себе пожаловал дворянство. Self made man на языке ХХ века. В XXI self made’ам путь снова закрыт, наросла новая фамильность, клановость, преемственность. Опасно наросла, мир переворачивается нынче быстро, без церемоний.

Дед родился на дне, но дно его не устраивало, он думал, что если создана новая, не виданная в истории социальная конструкция, она должна быть не хуже прежних. Больше всего он противился тому, чтоб взбаламученное дно облило грязью высокое. Когда я училась в университете, дед прочитывал все книги, которые меня занимали, хотя там была всякая структуралистская заумь или безумное словотворчество Бориса Виана, но он читал, вникал, и я ни разу не слышала про свои увлечения, что это бред, гадость, новомодные штучки, как обычно говорят деды, бабки, мамки и папки. И это не только потому, что он был прирожденным Макаренко.

Дед никогда не сквернословил, то есть не только не ругался матом, но и не произносил оскорбительных и грубых слов. В доме не было игральных карт (отчего-то дед считал азартные игры низким жанром), и я до смерти бабушки не знала, что это такое.

Когда мама отправила меня первой сиротской зимой в лагерь для детей театральных работников в Рузу, девчонки — а все эти девчонки, каких я встречала, были сущими дьяволицами — издевались над ангелочком (надо мной), что я не умею играть в их дурацкие игры. Научили играть в дурака, но на этом не успокоились, потому что обнаружили, что я никогда не пила.

— Ни пива, ни водки, ни вина? — Они не верили своим ушам и сказали, что я псих.

Это было новое для меня слово — «псих», я повертела его в голове: «пих… пшик», но так и не разгадала, а психом, как я узнала из университетских штудий, стала древнегреческая душа — «психе». Девчонки принесли мне граненый стакан с желтоватым напитком и просили выпить.

— Это виноградный сок, ты и сок никогда не пробовала? — они смеялись. Они смеялись, когда я отхлебнула и меня передернуло. — Виноградного сока не пила! Откуда ты взялась, с Луны, что ли, свалилась? Пей до дна, пей до дна.

Я не вязала лыка. Девчонки — они были старше меня — радовались, что обманули, а заодно приобщили к жизни ангелочка (меня). Они были не дочками станиславских и мейерхольдов, а отпрысками «нужных людей». Артисты уступали свои места в домах отдыха гинекологам, стоматологам и директорам комиссионных магазинов, потому что надо же было лечиться и одеваться.

Нас всех погрузили в неотапливаемый автобус, а на дворе стояли привычные для тех январей (или когда там школьные каникулы) минус двадцать, а я была в красных шерстяных рейтузах, и я описалась. Мне было так горько, будто произошла трагедия. А всего лишь было мокро и холодно, страшно от общества девчонок, голова кружилась от вина, и я получила непонятно к чему приложимое знание, что козырная шестерка лучше любого туза. Я буду умолять маму не посылать меня больше в лагерь. Я смотрю в окно, забитое инеем, мои красные рейтузы потемнели, я не могу представить себе, что жизнь — впереди, она здесь и сейчас, она — отчаяние. Такого не могло случиться при жизни бабушки.

Бабушка, ты оставила меня, думая, что я уже могу справиться сама? Как тебе удавалось ретушировать мои прежние отчаяния? Или их не было?

До сорока лет дед не пил ни капли спиртного. Насмотрелся на своего отца, на жизнь дна, так что его любимым напитком был пузыристый боржоми. Начал он пить незаметно: стало барахлить сердце, кто-то посоветовал пятьдесят граммов коньячку, сердце действительно успокаивалось, потом опять барахлило, коньяк стал настольным лекарством. Постепенно гены взяли свое, доза росла. Деду было сорок два, когда я родилась, а настоящим алкоголиком он стал ближе к пятидесяти. Срывы случались, пугая меня в тех редких случаях, когда я оказывалась тому свидетелем. Скорее всего, бабушка искусно ограждала меня от лицезрения пьяного деда. Может, потому и в комнату к нему нельзя было зайти без разрешения. Особую угрозу представляли защиты диссертаций коллег и праздники.

К Новому году дед всегда притаскивал пушистую елку, мандарины, разносившие новогодний аромат по всей квартире, мы доставали с антресолей коробки с елочными игрушками и вешали их все вместе. В Новый, 1960, год мы вешали игрушки без деда, он отдыхал у себя, ему было «плохо с сердцем». Но отсутствие его компенсировалось тем, что мне обещали сюрприз: придет сам Дед Мороз. Были гости, веселье, ожидание волшебства, и вот в длинном красном халате с белой длинной бородой вошел Дед Мороз и стал плясать вокруг елочки. То ли я напрочь не верила в Деда Мороза, то ли просто по дотошности, я стала присматриваться к лицу, скрывавшемуся за ватной бородой, и воскликнула: «Так это же дядя Коля!» Дяде Коле ничего не оставалось, как сдаться. Мама дружила с композитором Пахмутовой и ее мужем и соавтором Николаем Добронравовым, и тетя Аля и дядя Коля были одними из основных персонажей моего детства.

С тетей Алей мама поссорилась уже после смерти бабушки. Маминой неистовой любовью стал композитор. Самовлюбленный человек небольшого роста с длинным носом и большими голубыми глазами навыкате, композитор мнил себя Моцартом и в связи с этим не хотел связывать свою жизнь ни с кем. Он переезжал из одного композиторского дома творчества в другой, считая, что должен быть одинок и свободен, поскольку единственная его жена — музыка. Мама же хотела совсем другого: семейного очага. Если посмотреть на все ее романтические увлечения, то тип мужчин — исключая ДС, но к нему романтика особо и не прилагалась — был один и тот же: небольшой рост, живость характера, склонность к нарциссизму и витийству, несколько птичий нос, как она сама шутила: «Мне нравятся Наполеоны». Из всех этих мужчин только один, мой отчим, задержался надолго, хоть и не навсегда, с остальными отчаянно не везло. Все эти Наполеоны мечтали о великом, и женщины должны были подтверждать их величие, а не вить свои семейные гнезда. Наполеонов ни из одного из них не вышло, но в моцартианство композитора мама верила довольно упорно. Было с этим человеком связано и одно совпадение: привыкнув называть меня Солей (уменьшительное от Солнца), мама была поражена тем, что композитора так звали на самом деле. Ну имя у него было такое, тоже уменьшительное, но не от Солнца, а от Соломона. Такие вещи, накладываясь на влюбленность, создают иллюзию того, что это перст судьбы. Тетя Аля, как коллега композитора, должна была, с точки зрения мамы, воздействовать на Солю и склонить его к разжиганию домашнего очага. Она, может, и рада была бы, но Соля был неприступен. Когда уже почти прирученный Соля согласился провести с мамой и со мной месяц в одном из композиторских домов, тетя Аля тоже поселилась там и как раз должна была «дожать». Все к тому располагало: дом творчества был на Украине, «нашей» тогда, вокруг цвели вишни, их белое кружево так напоминало подвенечное платье, а коттедж (на каждого композитора полагалось по отдельному домику) был таким уютным, будто созданным для счастливой семейной жизни.

Это мама думала, что Соля колеблется, а он, наоборот, уже вовсю готовил план отступления. Соля был тем единственным человеком из маминых близких, который ни разу не слышал от нее ни криков, ни брани, даже раздражительный тон куда-то пропал. И раз уж маме удалось быть шелковой, смиренной, преданно глядящей в глаза, то Соля должен был оценить это. А он и не предполагал, что это подвиг, что перед ним явлен образ идеальной жены Моцарта. Он не оценил жертвы, он ждал сладостного мига одиночества. Мамины нервы были на пределе, так что, получив твердый отказ, она не могла смириться с тем, что все лучшее в ней, проснувшееся ради Моцарта, останется невостребованным и заснет навеки. Надежда не угасла полностью, так что считать виноватым Солю пока было нельзя. Меня — тоже, потому что Соле нравилось, что я круглосуточно читаю книжки, и он только добавлял мне свои любимые, довольный тем, что я разделяю его вкусы, а он был эстетом, то есть к своим вкусам относился серьезно. Виноватой стала тетя Аля. Это она не дожала Солю, не проявила достаточно усердия, и теперь мамино сердце было разбито.

В Москве мама часами плакала, часами изливала душу по телефону, часами гадала на картах, казалось, горю не будет конца. Теперь, бросив ДС ради Моцарта, она осталась одна и стала как бы из принципа искать себе мужа. Все это были какие-то ненужные женихи и ухажеры, а Наполеонов судьба ей не посылала. Что это был за образ, откуда он взялся? Может, так выглядел ее таинственный отец? Или образ сложился из черт, противоположных отцу навязанному?

Мои мужчины были совсем разными, соответственно моей эволюции. Без малейшего намека на типаж. Они были пишущие, рисующие, поющие, ставящие спектакли, стригущие, ясновидящие, переплетающие, талантливые, бездарные, безмозглые, интеллектуалы, миллионеры, нищие, красавцы и просто. Наверное, никого не забыла. Первым был мальчик Ванечка, родившийся со мной в один день и по совместительству бывший соседом по даче. Наши игры продолжались лет до трех, пока Ванечка не переехал. Территориальная удаленность — смерть любви. Многие почему-то не помнят своих ранних лет, а я отлично помню, как сладострастно смотрела на голенького Ваню, гревшегося на солнышке. Следующим был сын друзей семьи. У бабушки и деда были друзья, Корицкие, Надя и Николай, их дочь Вика и ее сын Алеша. Мы ходили друг к другу в гости, и раз нас оставили с Алешей одних в его комнате. У Алеши был набор для игрушечного доктора: стетоскоп, трубка, что-то еще, что нам не понадобилась. Я велела Алеше раздеться и стала прикладывать стетоскоп, а потом трубку к разным частям его тела. Быть доктором мне понравилось, но когда Алеша, в свою очередь, должен был меня лечить и велел раздеться, я отказалась. Значит, был в четыре года девичий стыд. И даже когда я сама «лечила» Алешу — оглядывалась на дверь, как бы сознавая, что занимаюсь чем-то предосудительным. Если б не этот эпизод, я бы так и думала, что стыд — плод воспитания, а не данность. Мне все же кажется, что взрослые прознали про мою врачебную практику и оттого больше не оставляли меня наедине с мальчиками.

Впрочем, в семь лет мою нравственность можно было уже не охранять. Я подружилась с одноклассником Сережей, мы гуляли, одно лето он провел у нас на даче, и никаких нескромных мыслей у меня не возникало. На даче мы как-то вечером стояли у крыльца и обсуждали родственников. У него была мама с бабушкой и разведенный отец, как почти у всех советских детей. Про отца он знал, что тот работает в КГБ, для нас это звучало в то время как что-то таинственное, нездешнее, опасное. Неудивительно было, что он где-то далеко, прилетает изредка и ведет себя как робот. Сережа попросил меня выстроить иерархию моей любви к родным. Почему-то его волновал этот вопрос. Я ответила, что на первом месте папа, потом дед, потом бабушка, потом мама. Дословно помню ответ и чувства, которые имела в виду под этой нумерацией.

К отцу я относилась как девицы к киноактерам: он был недосягаем, появляясь на моем экране красивым, улыбающимся, как бы не в жизни, а в фильме. И я, оказываясь рядом с отцом, попадая в этот фильм, тоже была целлулоидной: робкой девочкой с бантиком, затаившей дыхание, старающейся понравиться. Дед тоже был кумиром, но из моей жизни. Я, сова, которую утром не добудишься, слышала во сне, если дед вдруг вставал в шесть утра и начинал квасить капусту, пока все спали. Я немедленно вскакивала и бежала к нему на кухню, как на свидание, я всегда хотела ему что-то рассказать и о чем-то спросить. Не говоря о том, что дед был рогом изобилия: он все время мне что-нибудь открывал. По субботам мы ходили в Третьяковку, он рассказывал мне о художниках, о том, что это за сложенные пирамидой черепа в «Апофеозе войны» Верещагина, о церковном расколе по суриковской картине, о князе Меншикове и о том, как он оказался в Березове, о тюрьме по «Всюду жизнь», о неравном браке по Василию Пукиреву, о том, что для того, чтоб понять, что видишь, надо самой рисовать.

Мы садимся в дедовской комнате за круглый стол, который раздвигался для гостей в длинный обеденный, а так был вроде журнального. Низкие журнальные столики появились чуть позже. Дед ставит на стол вазу, состоящую из двух частей: снаружи хрустальный шар, внутри зеленого стекла бокал с широким серебряным ободком. Я смотрю на нее сейчас и думаю, то ли она действительно неземной красоты, то ли я вижу ее такой с тех пор, как мы с дедом ее рисовали. Он кладет передо мной и перед собой по листу бумаги и по карандашу. Я старательно переносила вазу на бумагу, но в результате она оказалась кособокой, худенький стакан перечеркивал хрустальную резьбу, которая на бумаге оказалась не резьбой, а сикось-накось пересекающимися линиями. У деда же ваза оказалась что надо: пузатая, хрустальная, бокал виднелся внутри и обод придавал законченность всей конструкции. У меня никак не получалось переносить на бумагу дивный мир вокруг, он весь как-то сплющивался, раскорячивался, превращаясь в каляки-маляки, похожие у всех детей. Но я упорствовала. Не до тех пор, пока научилась хорошо рисовать, а пока не нашла внутри себя связь между картинкой в голове и движением руки. И тогда стала писать. Дед сохранил все мои рисунки и передал мне аккуратно перевязанную объемистую папку незадолго до своей смерти.

Дед на втором месте — это не на втором, это на другом первом. И бабушка на третьем — тоже на третьем первом. Она меня кормит, одевает, учит словами (дед-то учит как олимпийский бог — картинами мира), я общаюсь с бабушкой в прозе жизни — помогаю варить варенье, отнести-принести, а дед — по части поэзии, с ним я запоминаю наизусть Пушкина, но и окучивать пионы с ним — тоже поэтическое занятие. В моей взрослой жизни мне кажется, что бабушка дала мне некое твердое основание и волю, а дед — воображение. Четвертое место мамы — тоже первое, но очень трудно отделяемое от себя самой. Мама — взрослая модель, на которую я смотрю придирчиво, чтоб оттолкнуться от всего, что не нравится, не повторить ошибок, уточнить свои настройки и ориентиры.

Сережа не может выбрать из своих родных ничего для себя, он — круглолицый краснощекий мальчик, зависший между матерью и отцом. Так продолжается до шестого класса, когда Сережа вдруг исчезает. Возвращается он через два года другим — с крысиной мордочкой, пробивающимися нестройными усиками. Он был в Чехословакии. С отцом. Вернулся 1 сентября 1968 года, когда отец закончил миссию по дислокации танков в Праге. Мы с Сережей чужие. Бабушкины аспиранты-чехи, оставшиеся навсегда ее друзьями и друзьями мамы и моими, готовят пражскую весну. Потом Сережа делает скромную политическую карьеру, пока его не выбрасывают из окна пресс-службы президента Ельцина, где он работает. У него перелом всего. Газеты пишут, что это «голубые» дела, мол, развлекались мужчинки в кабинете, а тут вошли. И он то ли спрыгнул, то ли его выбросили, чтоб никто не видел. Мы встретились с ним раз после этого эпизода, когда, пролежав пару лет в больнице, он уже ходил с палочкой. Он говорил, что это «по политическим мотивам», остальное — наветы. Ну а что он должен был говорить, и кто знает, что творилось и творится за кремлевскими стенами. Сережа умер несколько лет назад. Из того, что в нем поломалось, срослись только кости, а душа, начавшая рваться еще в детстве, так и не склеилась.

Глава шестнадцатая

1935–1939

Виола набрала с собой в Миллерово вещей — три чемодана. Собиралась сидеть до весны, все же на работу приехала. Ей и в голову не приходило, что брать надо не только одежду, но одеяла, кастрюльки, постельное белье, лампочки, лекарства — не было тут ничего, кроме газеты «Большевистский путь», служившей полотенцем, туалетной бумагой, подстилкой и занавеской. Коле военкомат выдал комплект жизнеобеспечения, а ее редакция только руками развела — думала, у нее все с собой. Дрова, конечно, дали, спички тоже, глиняный горшок нашелся из-под цветов. Дырка затыкается — можно варить кашу в печке. Пшенная каша в русской печи — вкусная вещь, но нельзя же Машеньку кормить одной кашей и солеными арбузами! Илья пошел по скрипящему снегу на колонку за водой — а она там замерзла. Холодные зимы здесь редки, но вот как раз выдались морозы. Темно почти все время — фонарей на улицах нет, лампочки давно перегорели, свечи подходят к концу. Что дома, что на улице — как в подземелье, правда, освещаемом светом любви. Он похож не на огонек, а на небо, без этого света тут и дня не выдержать. «Ну что ж вы, москвичи, лампочек не привезли? — укоряют Вилю на работе. — Все, кто из центра приезжают, привозят лампочки, мы думали, вы знаете». Хорошо, Илья такой рукодельный, вырезал из дерева импровизированную посуду — сосны тут завались, кое-как доскрипели до 20 января и отбыли все вместе в обратный путь. Новая семья сразу обрела форму, как скульптурная композиция, у которой трудности отсекли все лишнее. И Маша перестала смотреть на Илью насупленно. Виле выдали справку, что она с 20 января находится в отпуске по болезни, позже в характеристике, тоже заверенной печатью, ей напишут, что была отозвана ЦК ВКП(б) из «Большевистского пути». Для ответственных работников это единственная причина перемены мест.

В Москве Вилю ждут большие перемены. Главная — в Большом Афанасьевском переулке построили дом для старых большевиков, и ей, вместе с Ильей, Машей и Андрюшей, дают там квартиру («дают» — громко сказано, Нина Петровна расстаралась, ходила со своим любимым «пионером», рисовавшим «Самого», и била челом). Деревянный домик на Большой Бронной сносят — пора Москве становиться каменной и многоэтажной. Новая семья — новый дом. А старая, родительская, семья, скрипит, как рассохшееся дерево, вот-вот распадется.

Валериан Павлович зовет Вилю пообедать. Он приехал в Москву ненадолго, все ездит мосты инспектирует.

— Конечно, папа, мы с Илюшей завтра прибежим, ты ведь его не видел даже.

— Знаешь, — Валериан Павлович дышит в телефонную трубку, — давай сходим в ресторан, вдвоем.

— Ну, можно, — Виля тут же вспоминает слезы матери, когда она была у нее после убийства Кирова. Нина Петровна тогда так ничего и не рассказала. — В Кремлевку? — Родители если ходили обедать, то только в дом напротив, где располагалась так называемая кремлевская столовая, для своих.

Отец опять мнется:

— Лучше посередине, между мной и тобой, на Тверскую.

Виля не то что не улавливает тревожных оттенков в голосе отца, для нее, честно говоря, родители сейчас — старые перечники, которые и всегда жили как-то не так (не то что они с Илькой), а тут еще драмы… Виля чувствует себя страшно помолодевшей, а на днях они с Ильей и вовсе станут первокурсниками — пойдут слушателями в Институт красной профессуры. Почему-то именно в Миллерово, в убогой газетенке, Виля осознала, что у нее нет высшего образования, а без него теперь хорошей работы не получить. У Ильи совсем уж — четыре класса церковно-приходской, раньше об образовании никто и не вспоминал, теперь в анкетах — обязательный пункт. Илья хочет учиться на историка, ну и Виля заодно с ним.

В грузинском ресторане (других, кажется, и не было) Виола с отцом устроились у окна и долго молчали. Ну, то есть заказывали еду, прогревались с мороза сладкой хванчкарой, отец откашливался, но все не мог начать разговор.

— Не хочешь ли ты свадьбу устроить, гостей позвать? — вдруг спросил.

— Гостей как не позвать, — с иронией отозвалась Виля, — на новоселье, а свадьба — это подвенечное платье, что ли, с венчальными кольцами? Вы, папа, жениться на старости лет собрались?

На Вилю вдруг напала дерзость. Валериан Павлович встрепенулся:

— Послушай, дочка, мы с твоей мамой женаты уже тридцать пять лет. И, разумеется, мы будем жить вместе, но… В общем, я полюбил одну женщину, ее зовут Антонина. Я должен был тебе это сказать, чтоб ты знала. Потому и задания себе такие взял, чтоб меньше бывать дома, не травмировать, хотя мне кажется, твоей маме я вовсе и не нужен. Мы с ней немножко разошлись во взглядах…

Валериан Павлович задумался. Виля тоже — она давно уже не считала, что у ее родителей есть какие-то взгляды. Мать все время пыталась ее от чего-то уберечь, а отец… она с юности не обсуждала с ним ни свои дела, ни политику вообще.

— Короче, меня тревожит то направление, в котором идет наша жизнь, и я все чаще вспоминаю Георгия Валентиновича Плеханова. Уйду на пенсию, наберу учеников, буду ставить мосты где-нибудь подальше от Москвы. На днях тут один даже из Бельгии приехал, хочет участвовать в проектировании, но непременно, чтоб мост через Москва-реку.

Виля похолодела:

— Как зовут?

— Марк Виллемс зовут, почему спрашиваешь?

Виля выпила хванчкару залпом, тут же налила еще.

— Что с тобой? — отец не понимал Вилиной реакции.

— Ты с ним общаешься? — у Вили недобро загорелся глаз.

— Я его даже не видел, мне только анкету передали. Ты его знаешь?

— Да, то есть нет, не знаю.

У Вили стучало в висках, сдавило голову, и она испугалась возвращения эпилепсии, которая давно о себе не напоминала. Марк по фамилии догадается, что это ее отец, Виля о нем рассказывала, вдруг еще придет на Бронную, наверное, помнит адрес, «но я другому отдана и буду век ему верна», надо ускорить переезд — проносилось в Вилиной голове, и она поняла, что ей срочно нужен люминал. Она давно не носила его с собой.

— Папа, такси, срочно домой, голова…

Виола вскочила, отец стал судорожно рыться в портмоне, хотя счет еще не приносили, положил на стол десять рублей, сказал официантке, что вернется, и побежал вслед за дочерью. Он так и не понял: то ли у Виолы сам по себе разыгрался приступ, то ли упоминание этого бельгийца оказало на нее такое действие. Когда Валериан Павлович очутился в своем кабинете, анкета со стола исчезла, ему сказали, что Виллемсом займутся другие товарищи. Цфат попытался что-то разузнать, но ему строго указали на его место — он ведь был уже не замнаркома, а замзам, на деле — вроде консультанта.

Илья был испуган. Вечером, когда он пришел, Виля спала, а нянька Катя сказала, что у Виолы Валерьяновны «стрясся припадок головы». Четырнадцатилетний Андрюша успокоил:

— У мамы уже так было, пройдет. — И через паузу: — Могу сказать, почему ей стало плохо.

— Ну?

— Она с дедом говорила, он ее привез, а у них с бабушкой плохие отношения, вот мама и разволновалась, — разоткровенничался Андрей, проживший полтора месяца в доме у бабушки. — Бабушка меня все время пионером зовет, пора в комсомол вступать. Ты комсомолец?

— Я давно в партии, — Илья этим гордился.

— А лет тебе сколько?

— Двадцать три в Миллерово отмечали, но возраст, Андрей Иваныч, всего лишь цифры, важно, что ты к этому возрасту сделал, а не сколько прожил.

— Откуда ты знаешь, что я Иванович?

— Мама рассказывала.

— Я отца никогда не видел, и фотографий нет, — Андрей будто сомневался в своем отчестве.

— Твой папка — герой Гражданской войны, тайный, самый главный герой, про таких никто не знает, погиб он смертью храбрых или его перебросили за границу, мы ведь кольцом врагов окружены. Так что можешь гордиться, — сымпровизировал Илья.

— Мама никогда такого не говорила, она мне ничего не рассказывает, — вздохнул Андрей. — Хочешь, покажу тебе свои рисунки?

Он с самого начала отнесся к Илье с приязнью, ему не хватало рядом взрослого мужчины.

Наутро Виля отправилась в жилконтору новой квартиры — узнавать, когда можно вселяться. Ей сказали, что все готово, задержка за обоями, малярши никак не поклеят. Нашла малярш, выяснилось, что обои застряли на складе, поехала на склад, показала известинское удостоверение, хотя больше там не работала и вообще была безработной, фиктивно числясь в отпуске по болезни. Документ правдивей жизни, подумала Виля: «Большевистский путь» продолжал перечислять ей зарплату. Удостоверение подействовало, обои клеили уже на следующий день и начали прямо с Вилиной квартиры на четвертом этаже.

Обустройством дома Виола занялась с полной отдачей. Первым делом они с Ильей купили кровать, Виля не хотела перевозить свою с Бронной, не потому что кровать была такой уж рухлядью, но на ней незримо лежал отпечаток прошлого, которое не хотелось тащить в новую жизнь. Они с Ильей решили обставлять новую жизнь только красивыми вещами, из старого взяли тоже красивые — туалетный столик карельской березы, сервировочный столик-бар на колесиках, стеклянный, в бронзовом каркасе, с деревянной окантовкой дверцы — вещи не очень нужные, но памятные, из детства. У них оказалась долгая жизнь, сколько уж всякой мебели, купленной позже, пришлось выбросить, а эти переехали в XXI век.

Виля старалась всюду ходить с Ильей. Он думал, что она минуты без него прожить не может, а она боялась, что вдруг встретит в городе Марка, и что тогда? Поздороваться? Убежать? С Машей она вообще на улице не показывалась, ее водили гулять Андрей или Илья, от Кати Виола пока отказалась — у самой было время и готовить, и убирать, и с детьми заниматься. Вечерами они с Илюшей ходили на лекции к красным профессорам, а днем Виола вела непривычный для себя образ жизни домохозяйки. Имею право, я замужняя женщина, говорила себе Виола. Ей нравилось вести дом, Катя была лишней, Виля не просто занималась бытом, она священнодействовала, творила, разжигала семейный очаг.

Илья одобрял хозяйственный энтузиазм жены только наполовину.

— Тебе надоест, — увещевал он ее, — тебе нужна работа.

— Какая такая работа? — нехотя спрашивала Виля.

Она и так была загружена домом, курсами, после курсов и сама обучала Илью чему могла. Объясняла диалектику Гегеля, диалектический материализм Энгельса, а Илья гнул свое:

— Вот сама говоришь, диалектика. С одной стороны, хозяйство, а с другой — ты должна продолжать то, что делала всю жизнь.

— А что я делала?

— Занималась партийной работой.

— Это не я, у меня уже другая фамилия, — парировала Виля.

Она взяла фамилию Ильи — Серова. Фамилия Цфат осталась только у Андрюши. И перешла на семью Андрея-старшего, с которым Виля потеряла контакт. Брат стал замкнутым, работал как стахановец, работа была секретной, личную свою жизнь он тоже скрывал. Не то что скрывал, но жена его, Нелли, была слегка странная женщина. Все время «плохо себя чувствовала», в гости не звала, Виля и видела-то ее два раза за сколько там — двенадцать лет, должно быть, сыну их, Вите, сейчас одиннадцать. То ли она из белых, то ли полуангличанка, вроде что-то переводила с английского, но не художественную литературу, цидули какие-то.

В детстве они с Андреем были неразлейвода, а теперь разошлись как в море корабли. Почему все такие сравнения связаны с водой, а не с клеем, что логичнее? Виля периодически спотыкалась о родной язык. Когда не задумываешься, все привычно: «Стань передо мной, как лист перед травой». Или: «В огороде бузина, а в Киеве дядька». Но если попробовать понять, что это значит, то смысла никакого, вроде как магические формулы. Весь 1935 и 1936 годы, что Виля не работала, она много задумывалась над праздными вещами. Например, если она назвала Андрюшу в честь брата, значит ли это, что у них должно быть что-то общее? Сын своего старшего тезку даже не узнал на новоселье.

Витя навещал бабушку, Виля его там встречала, его приводила няня, она же и забирала. Неудивительно, что у странной матери и ребенок странный: мегацефал это, что ли, называется или еще какой цефал. Витя был заторможенный, рыхлый, огромный, на голову выше четырнадцатилетнего Андрюши. Андрюшу, правда, рослым не назовешь, но Виля была уверена, что он еще вытянется, пойдет в отца. В свете нового увлечения — домом и семьей — Виля задумала восстановить отношения с братом. Ей потребовалось усилие воли, чтоб не обидеться при первом же разговоре: Андрей сказал, что до сих пор Виля «была поглощена своей личной жизнью» (а она-то думала, что прежде только и делала, что работала, это теперь у нее личная жизнь), «пренебрежительно относилась к Нелли» (в то время как это Нелли не пускала ее на порог). Ну и пусть — главное, что все удалось, и никогда еще Вилина семья не была такой большой и сплоченной. Собирались на Грановского, но чаще в Большом Афанасьевском, Виля всех поражала своими кулинарными талантами, которых никто от нее не ожидал. Особый восторг вызывали пироги: с клюквой, изюмом и грецкими орехами, вместе пропущенными через мясорубку. Еще цимес.

— Откуда ты это умеешь? — поинтересовался отец.

— Откуда ж я могу это уметь, как не от тебя? «Всем ходить на цыпочках, папа готовит цимес».

— Да, да, — кивал Андрей, — это было единственное, что оправдывало еврейскую фамилию.

— Что значит, «еврейскую»? — спросила Маша.

Все долго покатывались со смеху, потому что никто не знал, как ответить.

Отец продолжал свои «прогулки под пальмами», как выражалась Нина Петровна, и Виола его осуждала. Про марксистскую любовь она совсем забыла. Машенька ходила в первый класс, в ту же 43-ю школу, что Андрей, рядом с домом. За ней надо было присматривать — озорничала. И добром это не кончилось. В тот раз Маша убежала со школьного двора — и только к вечеру пришла домой. Потрясенная, сама не своя. Виля спрашивает: «В чем дело? Где ты была?» Говорит, пошла на Гоголевский бульвар по деревьям полазать. Она как дикая кошка, непонятно, в кого: только отвернешься — уже на дереве. Виля никогда такой не была, гимназию с золотой медалью кончила, а дочь — сорванец, как мальчишка, разве что любит кукол наряжать.

— Ну, Маша, дальше что, не сидела же ты два часа на дереве! — Виола вся кипит.

— Мамочка, не сердись, я не на дереве сидела, я цыганку встретила. Идет по бульвару цыганка, смотрит на меня и говорит: «Девочка, я тебе всю правду расскажу. Скоро несчастья начнутся. Отец 30 лет в тюрьме проведет, сама болеть будешь сильно, и если в 39 не умрешь, тогда в 93». Еще она говорила…

Виля перебила:

— Маша, как тебе не стыдно слушать бред какой-то неграмотной цыганки, она думала, у тебя деньги есть, а когда денег не дают, все эти цыганки начинают выливать ушаты мерзости. Поди умойся и больше не смей уходить со школьного двора. Андрей у меня еще получит, что не уследил за тобой. В другой раз увидишь цыганку — беги от нее как можно дальше, цыгане детей крадут.

Виля ушла в спальню, хлопнув дверью. Сердце у нее колотилось. Она вспомнила рассказы Виллемса о жене-цыганке, почему-то запечатлелось в памяти, что она ему предсказала, будто он до конца дней будет жить на Севере. Спасибо еще, что до сих пор не встретила его, Москва — город маленький. Может, уехал уже? Как тогда — погулял и обратно. Неприятный осадок от Машиного рассказа не проходил. Как можно ребенку говорить такие вещи? Что она умрет в 39 лет, да неважно, во сколько, ребенку нельзя говорить, что он умрет, он бессмертен. Вот она, Виля, может, когда-нибудь и умрет, а скорее всего — нет, ее жизнь так уютна и полна, но дети ее бессмертны, хотя бы потому, что ее переживут.

Виля ничего не сказала Илье, Андрея отругала, Машеньке достала из мешка с антресолей обрезков, портные всегда отдавали эти никому не нужные кусочки, а Виля зачем-то их хранила, разве что для Маши — та очень любила разноцветные тряпочки, заворачивала в них кукол. Надо было ее отвлечь, успокоить, тряпочки занимали ее надолго.

Все шло как всегда, но Виля не могла найти себе места. Как будто образовалась пустота, дыра, высасывавшая тепло, которая Виля накопила вокруг себя. И она поняла, что Илья прав: ей надо идти работать. Заниматься тем, чем занималась всю жизнь. Странно, конечно, что к этой мысли ее подвела неведомая цыганка (Виля кое-как утешила себя тем, что Маша все выдумала, дети же черт-те что болтают), но с другой-то стороны — она уже и справку о высшем образовании может получить, два года слушала курсы по истории СССР и ВКП(б), хотя сама она знала совсем другую историю, но мало ли, историю можно рассказать по-разному. Теперь это история Сталина, все его боготворят, все уверены, что никогда Россия так не процветала, как при нем, а Виля настолько отстала от политической жизни, что уже ни в чем не ориентируется.

Виолу Валерьяновну, как старого большевика и заслуженного пропагандиста, взяли членом бюро Фрунзенского (по месту жительства) райкома партии. Скромно, но сразу же, в мае 1937 года, она получила мандат с правом решающего голоса на городскую конференцию ВКП(б). Каждый день страна праздновала успехи. В Вилин день рождения, 21 мая, Папанин покорил Ледовитый океан (интересно опять, что не Ледовый, а Ледовитый, как ядовитый, — Виола продолжала отмечать особенности языка), открыл Север. Если б кто тогда догадался, что Север он открыл для того, чтоб миллионные людские потоки сплавлялись туда, как лес, вернее, как щепки («лес рубят — щепки летят», и в этой формуле, если вдуматься, нет логики, рубят же, не сажают! «Сажают», м-да). В Париже на Международной выставке советский павильон имеет оглушительный успех: скульптура Мухиной «Рабочий и колхозница» и книги издательства «Academia». Вернулись из Парижа счастливые, и вдруг сотрудникам издательства начали выносить приговоры: к расстрелу, к принудработам в то самое царство Снежной королевы, которого так боится Машенька, только что Виля читала ей эту сказку. Творится такое, что цыганка проклятая уже не выходит у Вили из головы.

Старых большевиков одного за другим приговаривают к высшей мере. Каменев, Зиновьев (и они признают свою вину), коминтерновское дело, руководитель службы связи Коминтерна с зарубежными центрами Мельников приговорен к высшей мере, это уже формула: «к высшей мере», в народе ее называют просто «вышкой», как обычно сокращают часто употребимые термины. Рыков и Бухарин — японско-английские шпионы. Расстреливают ученых, они тоже оказываются шпионами — может, так и есть? Но Тухачевский — маршал, легендарный командарм, под его началом они громили Колчака — в это нельзя поверить! Тоже вышка.

Илья приносит тоненькую книжечку в твердой голубой обложке — Лион Фейхтвангер. «Москва, 1937 год». Илья говорит:

— Видишь, знаменитый писатель, иностранный, не советский, написал. Он увидел, как счастливо живут советские люди, а ты сомневаешься.

Виля удивляется, что книга уже продается — в том же году, про который написана. За один день, что ли, перевели? Читает. Фейхтвангер был в Москве в январе 37-го, вот почему.

Виля едва успевает переводить дыхание от новостей, она знала половину тех, кому дали вышку, неужели все стали шпионами?

— Ничего удивительного, — говорит Нина Петровна, — империалисты богатые, они их купили, чтоб разрушить нашу страну. Но их вовремя остановили.

Илья:

— Думаешь, кому-то нужен сильный Советский Союз? Да мы империалистам как кость в горле. А как к нам подберешься — только изнутри. Ты — молодая, но подумай, что многие революционеры попросту вышли в тираж, прошло их время, они и рады, что на них обратили внимание, и им плевать, что это наши враги. Для них тщеславие превыше всего.

Да, Виля понимает, она сама — рудимент, но у нее и тщеславия нет, вот ее и не вербуют. Илья моложе на десять лет, он в своем времени, а она, как отцепленный от поезда вагон, простаивает на запасных путях, разевая рот вслед жизни, проносящейся мимо со страшной скоростью. И вдруг приходит весть, затмевающая все: погиб брат. Несчастный случай, производственная травма. Как, не может быть! Отец говорит: «Его убили. Сталин — убийца». Нина Петровна не может слышать этих кощунственных слов, которым никакое горе — не оправдание, и подает на развод. Все происходит быстро и тягуче, как во сне. Разъезд, отец поселяется со своей Антониной, у нее, оказывается, есть дочь. Виля не хочет их знать, ни Антонину, ни дочь, мать права: «этот мерзавец Цфат», как отныне мать его именует, кощунствовал над гробом сына только для того, чтоб жениться на «этой твари». Если поверить тому, что говорят некоторые — будто Сталин уничтожает всех, кто его критикует, — Валериана Павловича он должен был бы расстрелять на месте. Шутка ли сказать: «Сталин — убийца». Но он его и пальцем не тронул. Все единодушны: Цфат сошел с ума. Виле так горько, что ее отец сошел с ума, даже более горько, чем смерть брата. Смерть сродни подвигу, а безумие — жалкое, стыдное.

Илья пропадает в партархиве, разбирает пролеткультовские и РАППовские документы, его уже подпустили к ленинским, он делится с Вилей своими находками, но это по выходным, в будни работает как проклятый (почему говорят: как проклятый, будто работа — проклятие?), Виля тоже так хочет. Ее повышают, она уже секретарь Фрунзенского райкома, ее избирают членом пленума Московского комитета, хозяйство — на возвращенной в семью няньке Кате.

Три лета подряд они с Илькой ездили отдыхать. Сначала в Мисхор (разве мог до революции простой человек мечтать о таком санатории! — доволен Илья), в прошлом году в новый санаторий поехали, только что отстроенный, с колоннами, наподобие старинных особняков, в Курской области. Санаторий имени Ленина. Виля еще не раз о нем вспомнит. Теперь с разъездами покончено: Маша серьезно больна, с самого начала 1939 года прикована к постели. Если б не Андрей, бедняжке не с кем было бы поиграть. Он с ней возится все время, у них любовь, как когда-то у Вили с братом. А паршивые родители приходят с работы, когда девочка уже спит. Не заметили, как Андрюша закончил школу, поступил в студию Грекова, будет военным художником.

— Почему военным, Андрюшенька?

— Мировая война началась.

— Ну, — качает головой Виола, — Гитлер на Польшу напал, всего-то. А мы с Германией подписали пакт о ненападении.

— Почему же, по-твоему, создали военную студию? И педагоги у нас лучшие, сам Соколов-Скаля. Вот увидишь, мир перевернется.

— Ох, сынок! — вздыхает Виля, — я мировую войну пережила, в Гражданской участвовала, ничего в этом нет романтического, поверь. Не надо желать войны.

Впрочем, в марте (а теперь шел сентябрь 1939 года), на XVIII съезде партии, куда Виолу пригласили, хоть и с совещательным голосом, но она почувствовала некоторое удовлетворение, признание, что ли, — так вот на съезде мировую войну жарко обсуждали в буфете. Что в связи с кризисом капитализма варианта два: либо мировая революция, либо мировая война. «Война, переходящая в революцию, вот что нам надо!» — горячился кто-то, на него махали руками. Виля задумалась было, вспомнив, что революции предшествовала война, но тут к ней подошел старик, некогда друг отца, и, жестом отрезав все приветствия, открыл перед ее лицом блокнотик. На ухо прошептал, что это письмо приговоренного к вышке Бухарина:

Ко всем членам партии обращаюсь! В эти, может быть, последние дни моей жизни я уверен, что фильтр истории рано или поздно неизбежно смоет грязь с моей головы. Никогда в жизни я не был предателем, за жизнь Ленина без колебаний я заплатил бы собственной, любил Кирова, ничего не затевал против Сталина. Прошу новое, молодое и честное поколение руководителей партии зачитать мое письмо на пленуме партии, оправдать и восстановить меня в партии. Знайте, товарищи, что на том знамени, которое вы понесете победным шествием к коммунизму, есть и моя капля крови.

Виолу проняло до слез. Когда она подняла глаза и хотела спросить у старика, будут ли письмо зачитывать на заседании, его уже не было. Зазвенел звонок, толпа устремилась в зал. Она думала, сейчас Бухарина будут обсуждать, вступятся за него, тут и друзей его сколько в зале, но происходило нечто иное. Выступил Хрущев:

Каждый большевик, каждый рабочий, каждый гражданин нашей страны отдает себе ясный отчет в том, что успешным и победоносным разгромом фашистских агентов — всех этих презренных троцкистов, бухаринцев и буржуазных националистов, мы, прежде всего, обязаны лично нашему вождю, нашему великому Сталину.

Зал разразился овациями. Потом перешли к писателям. Виола была далека от этого, но фамилии слышала, кое-что читала. Итог подводил Михаил Шолохов:

Мы избавились от шпионов, фашистских разведчиков, врагов всех мастей и расцветок, но вся эта мразь, все они по существу не были ни людьми, ни писателями в подлинном смысле этого слова. Это были, попросту, паразиты, присосавшиеся к живому, полнокровному организму советской литературы. Ясно, что, очистившись, наша писательская организация только выиграла от этого… Мы мысленно благодарим того, кто дал нам возможность приникнуть к живому роднику богатейшей многонациональной поэзии, — все мы благодарим Сталина.

На съезде было две тысячи делегатов, представлявших полтора миллиона членов партии. Не может быть, чтоб все они ошибались. Весь зал скандировал стоя: «Да здравствует великий Сталин!», «Товарищу Сталину — ура!». Диверсия против СССР, судя по всему, готовилась основательно. Возможно, Андрей прав, будет мировая война, иначе на кой черт столько шпионов.

Для Нины Петровны теперь единственный свет в окне — Витя. Балует его, обожает, хотя он умственно неполноценный. Плачется Виле: «Невозможно пережить смерть сына. Не приведи кому такое». Виля молчит, но внутренне протестует: Маша почти год пролежала в постели: ревмокардит, порок сердца, чуть не умерла. Виля с Ильей с ног сбились в поисках лекарств, врачей, помощи хоть откуда-нибудь, а мать все: «Витенька, Витенька». Маша такая способная, по всем предметам пятерки, но год-то пропущен, сможет ли она вернуться в школу? Идиот Витя хоть двоечником, но закончит, а ей и сейчас в школу ходить не советуют, слабенькая она пока. Что ж, будет учиться экстерном.

Виля вспомнила, как они с Ильей шили у портнихи красивые платьица для Маши, та удивлялась: детям, говорит, никто не заказывает, они же растут. В магазинах продают такое уродство, а у них с Ильей был культ красоты: вазы, салфетки кружевные, все по местам, теперь Маша носит только ночные сорочки и халат, квартира завалена ее медикаментами, бумажным ворохом Ильи, Андрюшиными холстами и рулонами, все вперемешку, полный бардак. Почему-то красоту невозможно удержать, на нее обрушиваются сели, лавины, ее расщепляют молнии и обгрызают короеды.

В горкомовской столовой к Виоле подошел какой-то тип:

— Помните меня, товарищ Цфат?

— Нет.

— А я у вас был в гостях. С Жаком Росси, припоминаете, давно еще?

Виля вспомнила Росси и что с ним был вроде как чекист.

— Так вот, товарищ Росси оказался шпионом, теперь на северах трудится, в лагере.

— Надо же! — восклицает Виля.

— А еще вы должны помнить Марка Виллемса, тоже шпион, тоже в лагере. Жена его полька, помните? Сбежала в свою Польшу, как только его взяли, теперь в руках у немцев. А немцы, знаете, серьезные люди. Нам у них еще учиться и учиться.

Шпион. Теперь все понятно. Это была точка. Хорошая ли, плохая, но точка.

С прошлым все ясно, однако ж сегодня только множатся поклонники Сталина, Гитлера, фашизма и коммунизма. Возможно, потому, что это была эпоха огня: искрила «лампочка Ильича», дымили печи Освенцима, пламенели сердца, история пылала, топку растапливали жизнями, высокую температуру поддерживали, раскаляя головы до сорока градусов, когда начинается бред. Искры летели из всех глаз, хоть и по очень разным причинам.

Ностальгия по стихии огня одолевает массово. Сейчас эпоха воды. Все растекается, расплывается, перетекает, поглощается, нет ясно очерченных контуров, исламский террорист сливается с темпераментным торговцем, государственная агрессия — с борьбой с террором, сажают невинных, но невинных на свете нет, никто не владеет полной информацией для того, чтоб судить, дерьмо плещется в проруби, капиталы утекают по течению, и люди плывут по течению, против — плыть невозможно. Мутят воду, ловят рыбу в мутной воде, все слышали: не пей из колодца, козленочком станешь — а пить хочется.

Наполеона Россия прогнала, но жалела, что не стала частью Франции: говорили и переписывались по-французски, одевались во французское, если б не писатели, из принципа сочинявшие на языке «грязного мужика», что́ было бы и назвать до 1861 года национальным достоянием?

Во Франции костры инквизиции ярко пылали в XIII и XIV веках. Потом — эпизодически. Ностальгия по инквизиции, по тому персту, который отделял плохих от хороших, правильных христиан от неправильных, материализовалась — в двух эпидемиях чумы. И тогда здоровые стали бояться больных, но сторонились всех: свежезачумленного не распознаешь. Отныне на кострах жгли не людей, а трупы. Чума унесла еще больше жизней, чем инквизиция. Но этим ностальгия не удовлетворилась: во Франции началось новое противостояние — католиков и протестантов. На сей раз самоистребление нации пошло со скрипом, вернее, только тут нация и сформировалась. Начали бодро: в Варфоломеевскую ночь порезали три тысячи протестантов, но католики задумались и в конце концов не согласились с тем, что протестантов надо извести под корень, прятали их у себя, протестовали, и к XVII веку, когда взошел «король-солнце» Людовик XIV, ностальгия по стихии огня смолкла. Солнце затмевает огонь.

XX век повторил эту давно пройденную историю — в России и Германии. Отсветы сталинско-гитлеровских костров можно было наблюдать повсюду. «Мы собственными ушами слышали, как Зиновьев и Каменев признавались в совершении тягчайших преступлений! — восклицал главный редактор газеты „Юманите“ Поль Вайян-Кутюрье. — Как вы думаете, стали бы эти люди признаваться, будь они невиновными?» В период инквизиции казнимые тоже признавались, что ведьмы и вредители, и толпа осуждала их горячо.

Сегодня кажется странным: разве можно было не понимать, что шли на расстрел и тлели в лагерях не шпионы и даже не враги советской власти (их было ничтожно мало), а свои — соратники, конкуренты, опасно яркие, опасно пламенные? К концу тридцатых «своих» не осталось ни для кого: доносили друг на друга друзья, дети, отцы, братья и сестры, от приговоренных жен и мужей открещивались как от чумных (жен декабристов, как и самих декабристов, извел еще Ленин). Но потребность в близости, любви, доверии никуда не делась. Так и стал единственным для всех близким и родным товарищ Сталин. В Германии — рейхсфюрер Гитлер. В Италии — дуче Муссолини. Эпидемия задела многие народы.

Советским людям война — не просто Вторая мировая, а Великая Отечественная — помогла. Они смогли почувствовать себя людьми: братьями и сестрами, близкими и любимыми, сплоченными против общего для всех врага. Они не рвали друг у друга из рук лакомые куски, не перегрызали друг другу глотки просто за право жить на свете. Они теряли близких, как и в годы террора, но теряли достойно — вытаскивая на себе из огня, отдавая последний кусок хлеба, оплакивая.

В 2005-м я живу домом и путешествиями — мне не социально. Из гражданственных чувств — одно бессилие. Взрывы не предотвратить, коррупцию не остановить, протесты звучат как бульканье в болоте, размышления приводят к выводу, что мы обречены на ту историю, которую сочиняло не одно поколение предков, и никакая пластическая операция, она же оранжевая революция, не переменит участи. Сил обычно придает вера в чудо, в неожиданное сверхчеловеческое вмешательство, но чудеса стали сплошь поддельными, как сумки Vuitton, и кроме как на себя, надеяться не на кого. Огнепоклонники превратились в нарциссов.

Марк Виллемс, как мотылек, летел на огонь, а вмерз в лед, в сибирские лагеря, где провел тридцать лет и умер в 1968 году. Ни Хрущев, ни Брежнев его не освободили. Может, просто некому было за него попросить?

Глава семнадцатая

Высшие силы

Цифру 13, которую я носила на шее, унесла река. Пока я купалась, цепочка слетела, и я не собиралась больше нацеплять на себя какие-то амулеты. Барельеф дьявола, висевший у изголовья, тоже давно сгинул. Я вспомнила об этих подростковых игрушках, когда из нехорошей квартиры исчезли проститутки и зеленоглазый сочинитель корон поливал елеем, или, что то же, лелеял мою истерзанную душу. Сплошное бесовство ведь творилось в моей жизни! Сил было с избытком, но они разрушали все на своем пути, и у меня возникло чувство, что силами меня снабжает дьявол. Я вообще-то не верила в дьявола как персонажа — просто стала различать два разных источника энергии. Один — молния, жесткий, будто под давлением направленный луч. Питаясь от него, я чувствовала власть над миром — поползновений власть эту применить, правда, не возникало. Это было самодостаточное ощущение. Другой источник походил на рассеянный свет, энергия поступала из него вяло, нужно было делать усилие, как растение напрягает корни, чтобы добыть воду из глубин земли. Если один свет лихорадил и обугливал, другой — обволакивал и утишал.

Я приняла решение отказаться от «бесовской» силы. Решение — не более чем направление ума, реальная жизнь текла по своему, уже проторенному руслу. Тем не менее решение это возымело немедленные последствия. Мне приснился сон. Будто еду я на электричке, за окном темно, и вдруг в темноте возникает ярко-синий свет, который двигается вместе с поездом и обращается ко мне. «Ты не веришь в Меня, и напрасно», — говорит свет, и ясно, Кто ко мне обращается. Когда я проснулась, сон оставался отчетливым, эхо его продолжало со мной жить. Потом в руки попала маленькая черная книжица — Новый Завет. Я стала читать, даже не предполагая, что рассказанное в ней столь меня поразит. Все же — атеистическое воспитание. Мама скажет мне вскоре с укором: «Твоя бабушка боролась с Законом Божьим, а ты…» А я нашла в четырех Евангелиях такое созвучие своим ощущениям, мыслям, такие пространства передо мной открылись, что я читала еще и еще, потом достала тетрадь и стала переписывать. Ни за чем, просто потребность возникла — написать своей рукой. Поехали мы с сочинителем корон на Черное море, я лежала на песке, смотрела на звезды, вспоминая евангельскую историю, и плакала — от переполнения чувств. Кое-что в корпусе текстов Нового Завета показалось неправдой, еще кое-что осталось непонятным. Я ограничила его для себя воспоминаниями Матфея, Луки, Марка, Иоанна и видением Иоанна — непонятным, но завораживающим. «Деяния Апостолов» и тексты, связующие учение Иисуса с церквями (Церквами), не вызвали во мне никакого отклика.

Поехала в Питер — на улице подошел незнакомец и подарил старинный бронзовый складень. «Думаю, вам это пригодится», — сказал он мне, и я приняла с благодарностью. Незнакомец был похож на отшельника, сегодня сказали бы — на бомжа. Но сегодня и Библия есть в доме у каждого, хотя немногие поклонники православного культа ее читали или запомнили. По крайней мере ссылки на Евангелие, которые вспоминают к случаю, не имеют ничего общего с текстом. Тогда я знала его наизусть, и мне не терпелось поближе познакомиться с Высшими Силами.

Прошло года три — я сдружилась с девушкой, армянкой, и она подарила мне крестик, григорианский, из Армении, я стала его носить. Серебряный, довольно большой, с распятием. Сама покупать крестик я бы не стала, но раз подарили — надела. Крестик я восприняла как подарок Высших Сил, переданный через чьи-то руки. Почему я так абстрактно выражаюсь — Высшие Силы? Потому что ничего доподлинно о них не знаю, и если Они считают, что достаточно чувствовать Их присутствие и разве что верить на слово — Моисею и прочим авторам Священного Писания, — то я так и поступаю. Чувствую и верю. Только верю уж всем космогониям и теологиям мира. Спасибо богу Ра (а уж столько египетских сюжетов перекочевали в евангельский — современный теолог и священник Логари Пужол даже отрекся от христианства из-за этого), спасибо Зевсу и Будде. Главное, что наказывала бабушка моей маме, — чтоб я получила хорошее образование. Мама почти насильно заставила меня сдавать экзамены на филфак МГУ. И действительно, образование помогает — не столько узнать истину, сколько меньше заблуждаться. Я не могу очутиться в одном измерении с Высшими Силами, потому они и Высшие, но различаю при этом свою принадлежность к отсеку, называемому европейской цивилизацией, которым заведует, в нашей терминологии, Иисус Христос.

С этим постепенно вызревшим знанием и со своим крестиком, который стал привычной частью тела, я и приехала в Париж. Странно получилось: я побывала уже во многих странах, полгода провела в США и полтора года как жила в Мюнхене, а в Париж почему-то не звали. Несмотря на детство и юность, посвященные французскому языку и литературе, несмотря на наличие скромных публикаций во Франции. Видимо, не созрело. В Мюнхене я работала на радио «Свобода», продолжая начатую еще в Москве борьбу с коммунизмом, казавшимся мне тогда единственным российским злом. И США, в качестве антиСССР, готовы были греть меня на своей широкой груди. Бывшие «сосиски сраные» тоже радовались нашей общей победе. В Будапеште я даже фильм документальный сподобилась сделать: «Вокруг Кремля», про перестройку, от первой эйфории до похорон Сахарова, когда, кроме голода, гражданских войн по советской периферии и угрозы военного переворота, висевшей в воздухе, ничего не осталось. Фильм я делала из съемок стрингеров, которые снабдили меня в Венгрию своими видеокассетами; теперь бесплатно никто бы ничего не дал, а тогда было общее дело — светлое будущее.

В Праге я встречалась с бывшими бабушкиными аспирантами, они уже сами были бабушками и дедушками. Ярослава, Квета, Карел, Зденек — они помнили меня младенцем, и я помню, как радовалась в детстве их приездам. После 1968 года они, конечно, уже не приезжали. Квета назначила мне свидание в пражском кафе — оказалось, это было то самое кафе, где собирались деятели пражской весны, с Гавелом во главе. Я пришла чуть раньше, хотела пройти за столик, но официант, к которому я обратилась по-русски, попросил меня уйти. Я удивилась — в других местах только рады были получить дойчемарки, сразу спрашивали: чем платите? Прага тогда окунулась в полосу нищеты. Пришла Квета, объяснила официанту, что я — «своя», а мне объяснила, почему в этом кафе русских не жалуют. Шел 1992 год. Я приехала в Прагу из Мюнхена, в котором изнывала — от того, что радиостанция походила на банку с пауками, а я представляла себе «Свободу» как коллектив богатырей-единомышленников, от того, что город маленький, а я привыкла к большому, от немецкого орднунга, от того, что запуталась в своих любовных похождениях — увлечения были краткими, разочаровывающими, но без них мучила депрессия. И тут на радио приходит факс на мое имя: приглашают участвовать в фестивале российского — в данном случае, перестроечного — искусства в Нанте.

Там собралась куча народу: художники, музыканты, писатели, критики, почти все — мои приятели и единомышленники. Вторая половина восьмидесятых была триумфом и единением нового поколения, которое не зря в недавний еще мрачный советский период называли «потерянным»: оно оказалось слабеньким, в XXI веке на авансцене по-прежнему шестидесятники, прибавились же к ним деятели новой, коммерческой волны. Многие не дожили до тридцати или сорока — умерли от редких болезней, покончили с собой, оставшиеся скисли, растерялись, ушли в другие сферы, вернулись в подполье, эмигрировали. Поколение рассосалось, действующие персонажи выстояли в одиночку или куда-то прислонились. Народ остался тем же, он по-прежнему любит Кобзона с Пугачевой, юмористов и детективы.

В Нанте мне свезло: предложили контракт на книжку, участие в других фестивалях, я познакомилась с переводчицей, выбранной для меня издателем, Кристиной. Третья армянка в моей жизни. Можно было бы не обратить внимания, но все три (первая еще в школе) прилетали как ангелы в периоды, когда нервы мои спутывались в колтун. Первый ангел приземлился рядом со мной в актовом зале школы. Я была какая-то дерганая от бесконечных конфликтов с мамой. Мама внезапно взрывалась, меня накрывали осколки, состоявшие из сгустков ярости и всяких ужасных слов, я сжималась, не просто чувствуя, что меня не любят, а что жизнь, в которой я было расположилась, — не про меня. Как раненый зверь, я зализывала раны и искала внутри себя другую жизнь, из которой меня нельзя было бы изгнать. Тут мама встречала меня сияющей улыбкой, просила прощения и уверяла, что больше это никогда не повторится. Что все это из-за кого-то (всегда это были разные персонажи), кто нарочно хотел вбить клин между мной и ею. И добавляла: «Ты не знаешь, какая у меня тяжелая жизнь».

Мания заговоров владела мамой всегда, но со временем мелкие мимолетные мании отяжелели и заполонили весь ее мозг. Она и с отчимом моим развелась из-за этого, решив однажды, что он хочет ее убить. Из-за чего? Ясное дело, из-за квартиры. Может, в другой стране никто и не понял бы, что значит булгаковское «…обыкновенные люди… квартирный вопрос только испортил их…», а в России эта фраза — афоризм. Здесь было другое, под «квартирный вопрос» маскировалась болезнь, о которой мама еще не знала. Догадывалась, что что-то не то, требовала укладывать ее в больницы, предъявляя врачам собственные диагнозы — из того, что слышала. Она говорила: у меня инсульт. Или — аневризма мозга. А врачи вызывали психиатра, что бесило ее больше, чем что бы то ни было. Если я предлагала ей, по совету врачей, выпить тазепам, когда она не могла спать или грозилась выйти в окно, она тут же переходила в атаку: «Ты считаешь меня сумасшедшей? Ты предлагаешь мне пить таблетки для психов?» Чудившиеся ей или действительные намеки на душевную болезнь были самым страшным оскорблением, которое ей можно было нанести.

По идее, двух, трех, ну четырех раз мне должно было быть довольно, чтоб я осознала, что таков мамин алгоритм (тогда еще было далеко до подозрений на болезнь), и не впадала бы в состояние ужаса и паники при каждом землетрясении, извержении вулкана, цунами. Именно так я воспринимала эти «скандалы» в своем тинейджерском возрасте — сюда это бытовое слово вовсе не подходит. Но для меня и на сто пятидесятый раз происходило крушение мира, меня погребала лава, я проваливалась в разверзавшуюся бездну, меня уносили волны. Потом волны выплескивали меня на берег, Помпеи отстраивались, деревья вылезали из пропасти, крепко хватаясь корнями за сомкнувшийся грунт. Я не справилась с этим никогда. В семнадцать лет села на самолет и улетела. В двадцать три ушла с твердым намерением не видеть и не слышать. Я становилась все более взрослой, у меня был свой дом и своя отдельная жизнь, но в отношениях с мамой ничего не менялось. Мир уже, конечно, не рушился, но какой тут мир, когда ждешь войны, готовишься отразить удар? Отразить удар — значит не пострадать от него, остаться целым, а что делать — ясно: не любить, не испытывать зависимости, что одно и то же. Я кропотливо пыталась генерировать в себе холод, неуязвимость, но тщетно: бешенство натуры брало свое, порождая увлечения всех мастей — людьми, мужчинами, книгами.

Увлечения мужчинами походили на спазмы: влюбляясь навеки, через неделю, месяц или год я смотрела на вовлекшегося в вечную любовь рыбьим глазом, мечтая поскорее от него избавиться. В этих отношениях в роли вулкана и цунами выступала я. «Ты никого не любишь», — упрекали меня, а я считала, что меня не понимают: я люблю, просто оказывается, что они не полубоги! Что-то меня на этом заколдобило: в первого я влюбилась, приняв за дьявольское отродье — оказался просто человеком, в других я высматривала божественное воплощение, тоже напрасно. Я ведь и сама с детства ощущала себя скрещенной, с примесью, генетически модифицированным продуктом: получеловек, а полу — неизвестно что. В юности я сформулировала это так: «Животное-компьютер, сирота Божественного происхождения». Мои поиски неземного возлюбленного должны были как-то объясняться: хоть по Фрейду, хоть как, я вот и к мифу о Данае (которая родила Персея от Зевса, явившегося ей в виде золотого дождя) была очень неравнодушна, не говоря об истории Иисуса. Но объяснений не было, и таинственное чувство продолжало меня распирать. Когда один из моих бывших возлюбленных написал: «А казалось бы, вон какая равнодушная», я запомнила это, потому что только и мечтала стать равнодушной (безразличной, бесстрастной, спокойной, разумной, умиротворенной), но не получалось, и эта фраза давала надежду — вдруг получится. Внешне, впрочем, я подражала бабушке: сдержанной, замкнутой.

Первый ангел армянской национальности играла на гитаре и пела, я делала с ней в школе спектакли и поэтические вечера. От нее исходил покой, ее глубокие глаза мерцали как звезды на небе, ее голос был ровным и насыщенным, можно было подумать, что у этой девочки, моложе меня на класс или два, все хорошо. А у нее родители погибли в автокатастрофе, на ее глазах, она осталась сиротой. У меня были трудности с мамой, а у нее — никого, только бабушка. У меня как раз не было бабушки, но ангел возвращал мне самообладание, как бы показывая, что горе или радость — не снаружи, внутри.

Второй ангел армянской национальности была девушкой еще более нервной, чем я. (Был ли ангелом проституточий директор коньячного завода — вопрос: спас меня все же.) Она гадала на кофейной гуще и не видела в этой гуще, на занявшейся заре перестройки, для меня покоя. Это она подарила мне крестик в период, когда на мне нужно было вешать табличку: «Высокое напряжение, опасно для жизни», когда множественность и краткость моих увлечений стала походить на недописанные фразы, надкушенные яблоки, как если собираешься построить дом, роешь котлован под фундамент и вдруг понимаешь, что ты — кочевник.

Третий ангел армянской национальности возникла в Париже. Почему армянской? Не знаю, я не была в Армении. Может, Ковчег, осевший на горе Арарат, до сих пор привлекает ангелов. В Париж я сперва приехала для работы с переводчицей (с ней) над книжкой, затем — решила остаться на месяц, между двумя фестивалями. Очень уж влек Париж. Мюнхенская квартира должна была меня этот месяц ждать, писать для радио я предполагала из парижской студии, что и делала, но без особого усердия. Поселилась у одного француза. В этом увлечении не было сверхчеловеческих запросов, я была влюблена во Францию и в него — похожего, в моем представлении, на типичного француза. Прошел месяц, и меня заинтересовал другой облик Франции, тут уж я вполне была согласна с порицавшими меня за отсутствие сердца. Внутри что-то клокотало, требовало выхода наружу, а наружу выходил только совершеннейший пшик.

В это самое время, в августе 1992 года, я приехала в Москву. Пришла к маме, у которой два года назад обнаружили опухоль головного мозга, причем столь большую и давно зревшую, что врачи развели руками. Тем не менее в нейрохирургической клинике нашелся кудесник, который сделал операцию и сказал, что теперь все будет хорошо. Что опухоль доброкачественная, так что метастазов можно не бояться. После той операции маму было не узнать: она стала тихой, худой, смотрела затравленными глазами, потом сделала несколько шагов к себе прежней, но уж больше никто не вспоминал про дурной характер, все стало ясно. Коллега с радио «Свобода» ехал в Москву, я попросила его привезти мою шубу. В Мюнхене морозы, как в Москве, только короче. Он зашел к маме, она дала ему в руки шубу и достала маленький пакетик, в который собиралась ее уложить. «Что вы делаете, в этот пакетик разве что воротник влезет!» — воскликнул коллега. Мама возражала и так и не поняла, почему шуба не влезла. «Твоя мать не в себе», — сказал он мне по возвращении в Мюнхен. Я не согласилась, подумала: «Мало ли, может, не такой уж и маленький был пакет, просто шуба не уместилась, всегда можно немного ошибиться». Потом я приехала сама, еще из Мюнхена, обнаружив, что мама обложилась совершенно новой для нее литературой. Библия, йога, оккультизм, целительство, мне же она рассказывала о том, как ее посещали инопланетяне. Она описала, как они появились вдвоем, и что будто бы именно они продлили ей жизнь. Как объяснить мою реакцию? Главное, что я не сочла это проявлением безумия. Тон был убедительным и сам рассказ тоже.

В августе 92-го мама встретила меня радостно — естественно, больше чем полгода не виделись, но сказала странное:

— Ты — вылитая Марианна.

— Кто такая Марианна?

— Ну Марианна, — ответила мама, как если бы она говорила о чем-то общеизвестном.

Повела меня на кухню, поставила чай, но, посмотрев на часы, ринулась к телевизору и ушла в него целиком. Там была очередная порция бразильского сериала, где героиней как раз и была та самая Марианна. Она была для нее более подлинной, чем я. Я подождала часок, мама изготовила блинчики, я спросила у нее, почему она с таким трудом поднимается с кресла — не болят ли у нее ноги? Она ответила, что ничего у нее не болит и встает она самым обычным образом. Назавтра мы поехали к хирургу — она его боготворила и хотела вместе со мной съездить к нему на дачу. Хирург открыл бутылку шампанского, налил всем и маме тоже, за ее благополучное излечение, мама стала отказываться. Мол, сам же говорил, что спиртного нельзя.

— Так это после операции, в стадии заживления, было нельзя, а теперь можно хоть канкан плясать. — Меня он заверил, что все идет отлично.

Наутро я заглянула в мамину спальню, она не спала. Я позвала ее завтракать, она сказала:

— Не могу подняться.

— Что значит «не можешь»? — не поняла я, сразу отнеся это по старой памяти к многочисленным капризам: ну чтоб проявили внимание, плясали вокруг и ахали.

Прежде маме почему-то нравилось пугать. Или объявляла что у нее инфаркт, инсульт, рак, или подходила к окну, заявляя, что сейчас из него выбросится, — ей принципиально не хватало внимания и любви. То есть сколько бы внимания она ни получала, это было не то — не то, чего она искала. Отчим говорил ей: «Знаешь сказку, когда один все кричал „волки, волки“, все сбегались, а когда настоящий волк появился, никто ему уже не поверил, и волк его съел. Не боишься, что с тобой так будет?» Правильно говорил отчим. Когда мама объявила, что у нее нашли опухоль мозга, я не поверила: слишком много было этих «страшилок», про опухоли во всех частях тела в том числе. Я уехала в Мюнхен, потом в Америку, звонила и только по телефону узнала, что была операция. Может, я так же уехала, как когда-то мама от меня, больной, в Румынию?

Я попыталась помочь маме подняться, но тщетно, тело ее не держалось, как будто не было в нем мышц и позвонков, а только тесто, растекающееся по поверхности. Она говорила: «Это потому, что вчера я выпила шампанского». При чем тут шампанское! Я повезла ее в клинику, к хирургу, с которым мы вчера так радостно пировали. Он сказал, что это водянка, всего лишь водянка мозга, и небольшая операция снимет все проблемы. Я до сих пор не понимаю, зачем он врал. Может, просто сочинял, как мама сочиняла всю жизнь, и такой именно хирург ей и попался? Мама спросила меня, не лучше ли ей покончить с собой, и это впервые было всерьез, она мучилась и, возможно, провидела еще более страшные свои муки. Я, конечно, запротестовала, уговаривала, ссылаясь на ее кумира-хирурга, что скоро она будет бегать, забыв обо всех болезнях. В моих глазах хирург несколько померк, когда завел к себе в кабинет и стал говорить, что для успешного излечения мамы я должна ему дать. В кабинете я уворачивалась, смутно обещая, что, когда снова приеду из Парижа и маме, как он обещает, станет лучше, тут-то я, конечно, сделаю все, что он скажет. Торг этот показался мне подозрительным. Даже понимая, что он азербайджанец и что для этого горячего народа соблазнение, похожее на торг, в порядке вещей, я насторожилась. Может ли такой человек быть божеством, за которое его принимала мама, ведь только с Божьей помощью можно проникнуть в самый сложный аппарат, который только есть на свете, — в мозг?

После операции я всматривалась в маму, она вроде была ничего. Не лучше и не хуже. «Дочка приезжает ко мне, — сказала мама, обращаясь к подошедшему хирургу, — а когда меня не станет, и вовсе не приедет в Россию, что она здесь забыла?» Я убедила маму в том, что и личная жизнь моя благополучна — это ее очень заботило, — показав фотографии моего «типичного» француза. Как только я вернулась в Париж, «типичный» француз указал мне на дверь. Он был прав. За время моего отсутствия ему донесли о моих встречах с другим, он поразмыслил, решил, что я живу у него, потому что мне негде жить и у меня нет денег снять квартиру, и выставил. Я жила у него, правда, не из каких-либо соображений, но денег тогда было кот наплакал. К счастью, подвернулся странный человек, глушивший водку, писавший блеклые стихи и не желавший работать, прямо как русский. Жил он на содержании своих богатых родителей, но тут родители решили, что пора положить конец безделью тридцатилетнего оболтуса, и лишили его содержания, оставив только квартиру. Оболтусу оставалась одна дорога — в Россию. Он стал искать, с кем бы поменяться жильем, и нашел меня. Так он поселился в нехорошей квартире, а я в его, намного более скромной. Но ведь и Москва — не Париж. Он настаивал, чтоб я посмотрела квартиру, хотя я готова была поселиться в ней не глядя.

Я слегка удивилась, что в шкафчике над мойкой и холодильником (кухни как таковой не было) лежат вперемежку ботинки, сахар, чай, крем для обуви, что нет ни одной вешалки, а одежда разложена на полу в полиэтиленовых пакетах, что у него всего одна тарелка, одна чашка и одна вилка. Он не понимал, что меня удивляет. Вешалок и шкафов нет, потому что как только он видит какой-нибудь вбитый в стену гвоздь или крючок, он тут же хочет на нем повеситься. Ботинки удобнее хранить возле входной двери (где и был расположен кухонный закуток), а продукты — над холодильником. И зачем ему больше одного прибора, если он живет один?

— А гости? — спросила я.

— Какие гости?

— Ну друзья, — я даже не представляла, что можно жить, никого к себе не приглашая.

— У меня нет друзей, — спокойно ответил он, после чего пригласил меня поужинать в ресторан неподалеку, один из самых дорогих в Париже. — Я питаюсь только в ресторанах, — пояснил он, — на уик-энд люблю ездить в Швейцарию, а ужинаю обычно здесь, в La Closerie des Lilas.

Значит, родители еще не перекрыли денежный поток. Ресторан этот был некогда прибежищем поэтов и художников, на каждом столике бронзовая табличка с именем того, кто здесь обычно сиживал: Верлен, Бодлер, нищие и гонимые, а теперь здесь тусуются телевизионщики — богатые и знаменитые люди. В ресторане Оболтус приметил парочку: кавалер явно превосходил свою спутницу в возрасте.

— Ну и что? — я не могла понять, почему у Оболтуса глаза налились яростью и вид стал такой, будто сейчас он бросится на этих людей с ножом.

— Ненавижу! — стал шипеть Оболтус. — Ненавижу, когда эти сучки спят со старыми перечниками.

«Какое счастье, — думала я. — Завтра Оболтус сваливает в Москву, и у меня появляется своя квартира».

О возвращении в Мюнхен, где меня вообще-то ждали, и квартира тоже ждала, я старалась не думать. Не возникни на моем пути Оболтус, пришлось бы вернуться: больше не хотелось жить у кого бы то ни было. Я покупала продукты в магазине для бедных, дешевле всего была копченая курица, вкусная, но вскоре я ее возненавидела, как вынужденную диету. Все деньги, которые я зарабатывала, отправляла в Москву. Хирург объявил мне по телефону, что отныне лежать в больнице — дело коммерческое, а без медицинского присмотра мама находиться не могла. К счастью, разница между рублем и тем, что называлось тогда СКВ, была гигантской, так что ста долларов в месяц хватало за глаза. И билет свой самолетный я покупала всякий раз в Москве, на год с открытой датой, в рублях он стоил долларов пятнадцать. Мамина зарплата, которой ее благородно не лишали, шла на оплату сиделки.

В этот период я встречалась с парижским кавалером № 3, жил он в Брюсселе, сам был канадцем, приезжал в Париж на уик-энд и как раз был у меня, когда по телефону хирург сказал, что маме хуже, нужно оперировать. Мы еще в Москве договаривались: больше никаких операций. Вторая не принесла улучшений. Я повторила ему по телефону то же: я против операции. Мое согласие было формально необходимо, потому что сама мама категорически отказывалась.

— Нужно оперировать, — стоял он на своем, — иначе она умрет.

— Пусть так, — отвечала я (абсолютно не отдавая себе отчет в том, что это значит, мама была для меня настолько же бессмертна, насколько бессмертна Земля, на которой я родилась и которая была всегда, задолго до меня), — но она не должна мучиться. Завтра-послезавтра приеду, разберемся.

Я побежала в агентство Аэрофлота, забронировала место на ближайший рейс, а кавалеру № 3 хотела дать московский телефон, чтоб звонил, но он не понял: «Зачем? Мы вместе поедем на твое выступление в Гавр такого-то числа через месяц, звонить имеет смысл, чтоб о чем-то договориться, а мы уже договорились». Я все думала, какая же я другая по сравнению с окружавшими меня в Париже людьми: они ко всему подходят разумно, с чего бы им интересоваться чьими-то родителями, о своих-то вспоминают раз в год на Рождество. Дружеское участие французам, конечно, свойственно, но в сегменте двусторонних отношений — другими твоими сегментами пусть интересуются родственники, врачи, психоаналитики, гадалки, те, кому это предписано. Правильно, конечно.

За всю эту муторную осень, с изгнанием, переездом, обиванием порогов, чтоб получить грант на перевод французских поэтов, высасыванием из пальца скриптов для «Свободы», сменой кавалеров с № 2 на № 3, пришла и радостная весть. В Париж приехал работать мой старый друг, бельгийский посол Мешан. Когда-то мы с ним чуть не ежедневно общались в Москве, он все домогался, но тут и вопроса не было: во-первых, в мою бурную личную жизнь было не протиснуться, во-вторых, я не вступала в амурные отношения с иностранцами по принципиальным соображениям, чтоб не быть на крючке у ГБ, а в-третьих, и соблазна-то не возникало. Один раз вот был соблазн, всего лишь соблазн, с американским дипломатом, так меня тут же и вызвали. С Мешаном мы дружили; правда, в ту, горбачевскую, эпоху дружила я с множеством иностранцев, посыпавшихся как из рога изобилия, впервые говорила с живыми носителями великого и могучего французского языка, но бельгиец Мешан стал для меня предводителем всего этого сонма пташек, открывавших мир заключенной в ЦЦЦП, как произносили тогда СССР — латинскими буквами. Когда кончился его срок в Москве, он позванивал, а в Мюнхен даже приехал навестить.

В Париже мы встретились в ресторане, вспоминали Москву, он интересовался всем, и моей мамой в том числе. Так было приятно после нескольких лет странствий встретить человека из «родной» жизни, о которой мое новое окружение ничего не знало. В Париже я была новорожденной, прошлое разделить было не с кем.

Я прилетела в Москву, бросилась в больницу и застала удручающую картину. Несмотря на запрет, хирург все же сделал операцию, и теперь маму было не узнать. Лицо ее исказилось таким образом, что если увидеть его впервые, сомнений в безумии, или слабоумии, не возникло бы. А у меня двоилось в глазах. Над мамой склонилась сестра, пытаясь делать ей лечебную гимнастику, но безуспешно: она не понимала команд, а двигались у нее только руки и немного голова, ни сидеть, ни поворачиваться лежа она не могла. Сестра говорила: «Согните правую руку» — мама не понимала. Я повторила те же слова — поняла. Мама спросила меня, какой сейчас месяц, я сказала: ноябрь. Она попросила уточнить, когда это ноябрь, я перечислила все месяцы по порядку, но она никак не могла их усвоить. Нет, мне не казалось это чем-то ненормальным: человек давно в больнице, конечно, не знает, что за окном, все месяцы перемешались. Она спросила, кто сейчас у власти, и это тоже закономерно: она же не читала газет и не смотрела телевизор. Я старалась все ей рассказать, напомнить, не удивляясь, что она не может этого переварить, — я тоже не с первого раза научилась считать до десяти, а тут, меж двух операций, все на свете забудешь.

Пока мы беседовали, вошла врач-психиатр и с порога, прислушавшись к нашему общению, бросила: «Да что вы с ней разговариваете, она же сумасшедшая». Если бы поблизости был тяжелый предмет, я бы ее убила на месте. Это называется врач! Тот, кто должен исцелять психику! К счастью, мама этого не поняла. Странная сложилась ситуация: она понимала только мой голос. У нее была почти полная амнезия жизни, сегодняшней и прошлой, но она помнила то, что касалось меня. Я оказалась единственной территорией, связывавшей ее с жизнью. Я приносила ей еду, у нее вдруг проснулся звериный аппетит, она просила еще и еще, это был неутолимый голод, но еда стала и единственным, что доставляло ей удовольствие, прямо-таки наслаждение. Ей казалось, что она никогда не ела таких вкусных вещей, сейчас они делали ее счастливой. Другие чувства ее тяготили. Она исполнилась ненависти к своему кумиру-хирургу, его она тоже узнавала и гнала, когда он подходил. Он стал источником зла. Но мучило ее еще и раскаяние — какое-то рассеянное раскаяние по отношению к всплывавшим в голове фрагментам прошлого. Мама благодарила меня за глазированные сырки (они полюбились ей больше всего), говоря, что не думала, что я буду сидеть с ней и кормить этими потрясающими сырками, что она этого не заслужила. Это были душераздирающие сцены, что-то мучило ее, но трудно было нащупать, что именно.

В мои приезды 92-го я от всех слышала: «Москву заполонили черные», и всякие ужасы про этих черных рассказывали, что грабят, насилуют, убивают. Я смотрела по сторонам, но никаких негров (именно так я привыкла понимать в Америке и Европе слово «черные») не видела. Выяснилось, что имеются в виду кавказцы и, более конкретно, чеченцы, «злые чечены», если по Пушкину. По тем настроениям легко можно было предугадать чеченскую войну, случившуюся два года спустя. И вот как раз с ними-то я и встретилась, выйдя в полночь из больницы (мне разрешали там находиться круглосуточно) и голосуя машину на Садовом кольце, в самом центре города, а центр города в прошлом означал безопасность, ночное клубление, милицейские посты. Теперь же вечерами на улицах не было ни души, да что вечером — на станции «Пушкинская» в час пик на моих глазах расстреляли человека. Дежуривший там милиционер бросился наутек, за ним рванула и толпа.

Сейчас же мысли мои были далеко от городских реалий, я стояла на остановке троллейбуса Б, надеясь либо на него, либо на частника. Передо мной резко затормозила машина. В ней сидели четыре «злых чечена», спросили меня, как проехать к ВДНХ, я объяснила, что в противоположную сторону, тогда они вылезли со словами: «Вот сама и покажешь», заломили мне руки и повели к машине. Мысли мои продолжали витать возле мамы, так что я даже не осознала, что происходит, не сопротивлялась, не кричала, мне не было страшно. Страшное происходило на втором этаже нейрохирургической клиники. Они вдруг отпрянули:

— Откуда ты идешь ночью?

— Из больницы.

— А что там, в больнице?

— Мама умирает, — я отвечала на вопросы автоматически, как сквозь сон, мне было все равно, даже если меня сейчас убьют.

Они быстро попрыгали в машину и укатили. Не потому что они были такие жалостливые, просто мы находились в разных измерениях, и им оказалось нечем зацепить меня, чтоб выудить из моего измерения в свое.

На чем-то я доехала домой. Я жила у мамы, в нехорошей квартире уже обретался Оболтус. Видимо, многочисленные гвозди, вешалки и крючки свели его с ума, и он все покрушил: сорвал со стен картины, разворотил складной диван и, что самое неприятное, разбил зеркало в ванной. Моя новая парижская жизнь не подавала признаков жизни, никто из новообретенных друзей не звонил, и — о чудо — позвонил Мешан. Узнать, как мама, как я сама. Позвонил еще раз и еще, спросил номер рейса и сказал, что встретит в аэропорту.

Маму я оставила все в том же плачевном положении. Пробыв месяц в Москве, я должна была возвращаться, иначе накрылись бы мои заработки. Хирург продолжал уверять, что мама выздоровеет, что это вопрос времени, и я отчасти верила ему, хотя поверить в это было невозможно. Но с другой стороны — один раз я подняла маму и повела по коридору. Персонал чуть в обморок не попадал. Мне сказали, что этого не может быть, что это какая-то мистика и что лучше б мне скрыться с глаз долой. Действительно, тут было проникновение в запретную зону: у меня все лучше получалось быть маминым кукловодом. Учитывая, что мама всю жизнь занималась кукольным театром, это самое близкое сравнение. Я давала ей команды, которым она подчинялась, но это была как бы не она сама, а стоящая за ней я. Насколько хватало моего волевого усилия, чтоб она сделала движение, столько это движение и длилось. Потом оставалась тряпичная кукла, я лишь на мгновения могла вдохнуть в нее жизнь — не ее, свою. Я сама чувствовала, что перешла недозволенный порог, и потому уезжала не терзаемая чувством, что надо было бы остаться.

Мешан встретил меня в аэропорту, мы пошли ужинать в брассери со странным названием «Зайер». Он меня слушал с участием, потом мы поднялись ко мне, и он меня поцеловал. Он, собственно, при всякой встрече пытался осуществить какой-нибудь тактильный контакт, но кротко сносил отказы. Мы были знакомы уже пять лет — отношения устоялись, сейчас же мне было так плохо и все равно, что я не отстранилась, и так, обнимаясь, всего лишь обнимаясь, мы провели ночь. Заснули в обнимку, одетые, а проснулись уже утром. Мне было приятно, будто ко мне прикасался кто-то близкий, а я уж давно жила среди получужих, лишь какими-то точками и гранями соприкасающихся со мной людей. В этой ночи я не находила ничего амурного, я и привыкла относиться к Мешану как к другу, и сейчас он оказался в нужный момент в нужном месте, поддержал, согрел.

Утром, когда Мешан сбегал за круассаном и мы выпили кофе, раздался звонок в дверь. Это пришел, как и было условлено месяц назад, кавалер № 3. Я познакомила их, и мы с кавалером отправились на поезде в Гавр, с ночевкой. Я выступала как обычно — сцена отключает от всех печалей, передо мной публика, я подписываю книжки, я улыбаюсь. В гостинице мысли снова поплыли к маме, к тому, что от нее осталось. Кавалер № 3 хотел любви, я просила его оставить меня в покое.

— У тебя появился кто-то другой! — гневно восклицал кавалер.

— Как ты не можешь понять, мне ни до чего, с матерью совсем плохо.

— Причем тут мать? — он тоже не мог понять.

Когда мы возвращались на поезде в Париж, я неожиданно для себя сказала:

— Давай расстанемся. — Я вроде и не собиралась с ним расставаться, но почему-то так сказала.

— Призналась бы сразу, что у тебя другой, а то все вокруг до около… — Он был недоволен.

Возле дома меня ждал Мешан.

— Как ты могла!

— Что?

— После вчерашней ночи уехать с кем-то!

— Это же не кто-нибудь, а любовник, впрочем, я с ним рассталась.

В этот день или в эти дни от моего дружеского чувства к Мешану не осталось и следа. Неожиданно вырвавшаяся из глубин страсть занялась как пожар, огонь подчинял себе все, сметая преграды, я светилась, и когда шла по улице, мне казалось, что все это видят. Мы больше не расставались. Разум обуглился у обоих: я шла на очередной деловой ужин и сбегала с середины, изумляя всех, просто потому, что не могла дотерпеть — Мешан ведь уже свободен, а я тут сижу и перекладываю устричные раковины. Он как бы забыл, что у него есть жена, и даже не просто жена, можно сказать, официальное лицо, жена посла, и дом их — не только место жительства, но и место работы. Через две недели Мешан сказал жене, что любит меня. Она, разумеется, уехала в Брюссель — он должен был погнаться вслед, как минимум из боязни скандала. А он был только рад, что теперь никто не мешает. Мы жили в каморке Оболтуса, один раз он зачем-то притащил меня в резиденцию, мы там переночевали, но повторять эксперимент я отказалась: а ну как нагрянет жена? Да и вообще быть в ее доме было неловко. А ему, привыкшему к особнякам, неловко, наверное, было в каморке. Но разве сравнишь: та, в которую он был безнадежно влюблен пять лет, вдруг оказалась с ним, и какая разница где, хоть под мостом. Все же на Рождество он поехал в Брюссель.

Рождество — это святое: вся семья собирается за столом, жена, мать, отец, две взрослые дочери, брат со своей семьей, отсутствие Мешана немыслимо. Я решила, что проведу праздник в каком-нибудь монпарнасском ресторанчике, но оказалось, что на Рождество все закрыто — семейный праздник. Пришлось просто прогуляться по пустынному городу, раз нет семьи. Во Франции Рождество — это тест: если ты оказываешься один, значит, ты законченный болван и никчемная личность. В следующее Рождество меня приняли в компанию холостяков, в другие я плакала одна дома, потому что всякое Рождество, кроме первого, Мешан клятвенно обещал провести со мной, но в последний момент уходил.

Пока же я чувствовала себя не так плохо, на Новый год он уехал снова, я понимала, пошла гулять в веселой компании, Новый год — праздник общественный, а вернувшись под утро, застала Мешана сидящим на ступеньках перед дверью: он вернулся и ждал меня. Счастью не было предела. А в январе мы вместе поехали в Мюнхен — перевозить наконец мои вещи, спустя девять месяцев, и объявить, что я окончательно переехала в Париж. В Пинакотеке, которую Мешан, как любитель искусств, не мог не посетить, я смотрела не на картины — на него. Я теперь вообще смотрела только на него. «Так вот что такое любовь, — дошло до меня, — вот он, единственный смысл жизни». Я ни на секунду не поколебалась, когда Мешан попросил меня снять крестик: он его, как воинствующего атеиста, очень раздражал. Я хоть и не придавала значения оберегам, но крестик этот армянский все же стал частью меня, я никогда его не снимала, я с ним сроднилась, и скажи кто другой «сними крест» — да ни за что, а тут — беспрекословно, покорно сняла с шеи и засунула подальше, с глаз долой.

В середине февраля произошла первая разлука. Мешан уехал на зимние каникулы домой. Я отсчитывала часы, сидя у телефона, он звонил, но куда себя деть в остальное время, я не знала. Один из парижских друзей предложил сходить на ежегодный «Салон парапси». В других странах ясновидящие, гадалки и колдуны — сугубо маргинальное явление, а во Франции — вполне магистральное, традиции Нострадамуса, возможно. Я такого и представить не могла: на огромном пространстве выставочного павильона — тысячи «парапсихов»: можно положить руку на сканер и получить предсказание по руке, можно посмотреть в магические кристаллы, купить натуральную косметику (что и сделал мой спутник), зайти в кабинку к любому из множества провидцев, чьи секретари раздают бумажки о стопроцентной гарантии возврата любимых, выигрышей в лотерею, успехов на работе, снятии сглазов и порчи — заманчиво, конечно, но больно чудно́. Это теперь, когда в России таких объявлений полно, не обращаешь внимания, но тогда, в феврале 1993-го, я сталкивалась с подобным впервые и не знала, как к этому отнестись. Все же, не поддавшись соблазну узнать судьбу, вспомнила, как мама рассказывала: в детстве цыганка нагадала ей, что она проживет либо 39 лет, либо 93. В день своего сорокалетия она сказала, что все, пронесло — будет теперь жить до девяносто трех. Это в какой-то степени подтверждало слова хирурга. Не то чтоб я верила цыганкам, но мама к этому предсказанию относилась серьезно. Правда, года два назад сказала:

— Я проживу шестьдесят три года.

— Почему?

— Потому что моя мама, твоя бабушка, прожила шестьдесят три года.

Логика была неубедительной, но так и произошло.

На салоне «парапси» я, впрочем, думала не о маме. Вернее, вспоминала о разном, но языки пламени держали внимание на себе. Так и подмывало подойти к какой-нибудь кабинке, возле которой раздавали многообещающие листовки, заплатить денежку и спросить: «Как там Мешан? Когда позвонит?» Но я шла мимо и так дошла до конца, ни к кому не обратившись. В конце гадательного ряда не в кабинке, а перед ней сидел без всяких листовок молодой человек. Может, лет двадцати пяти. Гадатели — они же в возрасте, чаще женщины и вида соответственного — как в театральных костюмах. Этот был одет просто, казался погруженным в себя, но почему-то со мной заговорил. Ни с чего, вдруг.

— Вы писатель, — сказал он, — но это другой алфавит, кириллица. У вас есть сын, у него светлые глаза, и он религиозный. Но он другой религии, чем вы.

Это была сущая правда. Только сына я не видела давно, он вместе с отцом уехал в Израиль, сын был для меня темой болезненной, и я гнала ее. Мне стало досадно, что молодой человек говорит сейчас о нем, а не о главном.

— Вы уедете из Франции, — продолжил молодой человек, — вы не будете здесь жить.

Это заявление было возмутительным: я только получила все документы, обожала Париж, жизнь налаживалась, и я собиралась поселиться здесь навеки.

— Во всяком случае, добровольно я отсюда не уеду. — Ни в чем я не была сейчас уверена так, как в этом.

Он настаивал:

— Уедете, причем совершенно добровольно. Кто-то из ваших близких очень тяжело болен, — довершил он.

«Это и вовсе общие слова», — отметила я про себя. «Кто-то из близких», а мало ли кого можно так назвать, всегда может оказаться нездоров. У меня же в студенческие времена был опыт общения с «парапси» и ясновидящими, я даже собиралась сделать изучение ясновидения своей профессией, так что меня было не провести. Да, именно так высокомерно я, бедная сиротка, и думала: «Меня не провести». Молодой человек протянул мне свою визитную карточку, его звали Дени.

Раздосадованная тем, что Дени ни слова не сказал о Мешане, я двинулась дальше по залам, как вдруг в толпе снова пересеклась с ним. «На самом деле у вас сейчас нет других проблем, кроме здоровья вашей матери», — выпалил Дени, будто отвечая на мой немой вопрос. Через две недели мне позвонила из Москвы мамина подруга, которая навещала ее почти каждый день: мама умерла. Я собиралась лететь сразу же, но подруга позвонила еще раз и сказала, чтоб я немного повременила. Я не понимала, да я вообще уже ничего не понимала, но для убедительности мне позвонил и мой ближайший друг, который тоже часто наведывался в больницу. И он попросил меня приехать чуть погодя, через недельку, к похоронам.

— Понимаешь, хирург, тот самый, умер от разрыва сердца прямо в отделении, на работе, спустя пару часов. Панихида будет в один день, в одном морге.

— Как? Этот пышущий здоровьем жизнелюб умер?

— Да, и есть в этом что-то мистическое, — сказали мне оба, и мамина подруга, и мой друг.

Подруга жаловалась, что отвратительно себя чувствует, прямо умирает, и кажется ей, что мама хочет кого-то забрать с собой, видимо, ей одной страшно, и лучше бы мне быть пока поодаль. Так вот что говорила цыганка: в 1939 году мама тяжело болела и чуть не умерла, а умерла вот в 1993-м. Я то понимала, то не понимала, что произошло. В обоих случаях земля уходила из-под ног, удалялась, оставался торчащий осколок — скала, на вершине которой, на узком пятачке, была я. А пятачком этим был Мешан.

В тот же день Мешан вернулся с каникул. Веселый, довольный. И отдал мне ключи. У него был комплект ключей от каморки Оболтуса. Сказал, что должен меня оставить: жена вернулась с твердым намерением засесть в резиденции, где должен быть и он, иначе она все расскажет его начальству, его отзовут, дочери проклянут, в общем — не может он. Я стала умолять его оставить себе ключи. Потому что если у него ключи — это надежда. Надежда на продолжение жизни, иначе, если нет пятачка, я упаду со скалы. Я перестала есть, совсем. Никакой кусок не лез в горло. Мешан передумал и прибежал уже на следующий день. Из его рук я поела. Потом он снова понял, что у нас нет будущего. Потом, что будущего нет без меня. Я опять поела. Приехал на побывку к родителям Оболтус. Застал Мешана, после высказал мне свое презрение: «И ты туда же, нашла себе старого козла». А он всего-то и был старше на пятнадцать лет, и лысина его с пушком казалась мне самой красивой прической на свете. Оболтус же в Москве нашел себе сердобольную ровесницу, переехал к ней жить, она его кормит, потому что работы в Москве нет, никому больше не нужны стихи, на которые он очень рассчитывал, никто не хочет изучать французский язык. В общем, если я собираюсь оставаться в его каморке, отныне я должна ему платить арендную плату.

Днем я держалась, а ночью не могла оставаться одна дома. Французские поэты, которых я переводила за стипендию, оказались очень добрыми: они по очереди приходили ко мне на дежурство — ночевать. На одну ночь никого не нашлось, и я прогуляла ее на улице, до рассвета. «Непонятно, — говорили поэты, — на улице реально опасно, ночью там одни бомжи, маньяки, наркоманы и нелегальные иммигранты. Могут ограбить, изнасиловать и даже зарезать. Дома же замки, замки, замки…» Я не боялась людей, замки мне были сейчас нужны только для того, чтобы Мешан держал у себя ключи. Просто когда я была одна, после полуночи мне становилось трудно дышать, развивалась настоящая асфиксия. В моем измерении возникала пробоина, и в нее втекали другие миры, с которыми я не умела совладать.

Прошли шесть дней, на седьмой я вылетела в Москву. Когда и как вернулась — не помню.

В апреле жизнь похорошела. Мешан приходил каждый день, говорил, что все обдумал: если он мечтал обо мне всю жизнь, не откажется же он теперь от своего счастья? Вдруг исчез. Я позвонила, он взял трубку и сказал: «Вы ошиблись номером». Потом стоял на коленях, просил прощения, объяснял, что приехали дочери, что все очень сложно. И все же 1 мая, в свой день рождения, он пришел в каморку с чемоданами — будем жить вместе. На нем не было обручального кольца — жена сняла и спустила в унитаз. Так мы и зажили, я по привычке выступала там и сям, Мешан меня сопровождал, и только в этом для меня оставался смысл выступлений. Мешан вдруг становился злым. Говорил, как страдает его жена, чего мне, конечно, не понять, потому что я советская, а у советских нет души. Или вдруг взвивался в ресторане: «Вот официантка работает, а ты не работаешь, ты тунеядка». И говорил, что его мечта — это богатая женщина.

— Если б ты была не русской — кем угодно, но не русской, — не было бы проблем. С русской я жить не могу. Холодная война кончилась, но тем не менее. Тебя завербует КГБ, будет шантажировать твоим отцом, например, — и завербует.

В другие моменты он проклинал свою работу, говоря, что с юности любил только литературу и искусство и хотел бы жить как я, но пошел по стопам своего отца и старшего брата, и теперь никуда не денешься.

Отца он поминал часто. Что вот любил его отец некогда одну русскую женщину, очень любил, хотел с ней остаться. Но мать-злодейка, в смысле жена отца, легла костьми, чтоб разрушить эту идиллию, не отпустила. Так и живет его отец без любви. И он, скорее всего, повторит его судьбу. Потому что уж на что отец — self made man, сам из рабоче-крестьянской семьи, такую карьеру сделал, а Мешан всегда шел по проторенной дорожке. Нет, в семье его считают enfant terrible, он и недавно поразил отца своей смелостью: приехал в субботу к нему на виллу в свитере. Брат, как и положено по субботам, — в синем клубном пиджаке, а он — в свитере. Отругали его по первое число.

Надо ль говорить, что Мешан стал для меня божеством и все, что он говорил, имело исключительную ценность. Я не знала его отца, но родные Мешана божествами наверняка не были, иначе б они понимали: Мешан любит ходить в свитере и любит меня, и этому нельзя прекословить. Я надела его свитер. Он напрягся:

— Это мой свитер.

— Ну да.

— Можешь поносить его дома, но потом отдай.

Он все время боялся, что я у него что-то отниму. Ночью портмоне прятал под подушку. Ничто не могло меня разочаровать. Мешан предавался фантазиям: как мы купим стиральную машину (у Оболтуса не было), снимем хорошую квартиру, и я видела этот наш будущий быт почти наяву. В августе у него отпуск, поедем к морю. Но в середине июня Мешан собрал вещи и ушел навсегда. Нет, он не сможет изменить свою жизнь. Жена дошла до министра, зреет страшный скандал.

У меня больше не получалось жить. Секунды, причинявшие острую боль, складывались в бесконечные минуты, те в непереносимые часы, надо было что-то делать. Но что? Я нашла визитку Дени. Он ведь все правильно тогда сказал. Набрала номер, думала, долго буду напоминать, где познакомились, но он узнал мгновенно.

— Мне очень плохо, — сказала я. — Я сейчас приеду.

— Очнитесь, — Дени тряс меня за плечи, — вам не нужен этот плохой, злой (mechant по-французски) человек. Вы никогда не будете вместе.

Разве можно было мне говорить такие вещи! То же, что подписать смертный приговор.

— Поймите, дело не в жене, дело в том, что он… ну как если бы у вас он работал бы в КГБ, он не может быть с вами, но он вам и не нужен, вы должны писать, не тратьте свою жизнь на эту глупость, вы будете жалеть. Вы меня не слышите.

— Слышу. Мы поедем вместе отдыхать?

— Вы не слушаете.

— Слушаю, но вы не сказали, поедем ли мы…

— Да, поедете.

Ура, жизнь возвращается, она возможна и даже вероятна, мы поедем вместе, а это самое главное. Но Дени упорно твердит: «Вы должны писать». Зачем мне писать, если смысл жизни — в Мешане? И он, конечно, звонит и опять приходит навсегда с вещами. Что-то это мне напоминает: отрочество. Мама, окунавшая меня то в лед, то в пламень. Теперь, как и тогда, я жду одного: что все станет хорошо наконец раз и навсегда. Я готова ждать, нельзя же не дождаться!

Мы чудесно отдохнули. Приехали домой, Мешан выложил мою сумку из машины, сказал, что теперь все кончено, и уехал. Я плакала все время. Шла по улице, вытирала слезы и смотрела на прохожих: откуда у них такая сила воли, что они могут идти и не плакать? У меня так не получалось. Потом мы сняли квартиру, правда, стиральную машину не покупали, только книжную полку в «Икее», Мешан бегал туда и обратно — навсегда — с вещами, я верила в светлое будущее, тем более что я стала богатой, мне дали премию, но худшее для Мешана все же случилось, его отозвали. Понизили, унизили, посадили на маленькую зарплату. База у него теперь была в Брюсселе, откуда надо было разъезжать по бывшим советским самым диким республикам. Но он приезжал на уик-энд и строил планы по перевозу меня на свою родину. Уже нашел для нас квартиру. Потом потерял. Опять нашел. Дени, совершенно непонятно почему проявлявший обо мне заботу (да понятно, конечно, его послали Высшие Силы), продолжал уговаривать меня отказаться от безумия, а как было отказаться, если мной уже распоряжалось безумие, бесы играли моей головой в футбол, и мир, когда-то такой просторный, ограничивался потолком комнаты, стенами, я стала пить, даже спиваться, чтоб наполнить пустоту, которая распирала изнутри, вызывая пронзительную физическую боль. Я выходила на балкон, обдумывая, достаточно ли этажей, чтоб наверняка, — выходило, что недостаточно. Почему же раньше такой выход никогда не казался мне выходом? Я не помнила. Ангел Кристина смотрела на меня грустными глазами и говорила то же, что Дени, но мягко и заметила, что когда я езжу в Москву, мне лучше. Приняв решение, главное — не оглядываться. Оглянешься — все, превратишься в соляной столб.

В Москву, в Москву! Мешан попытался мне помешать, забрав все мои вещи в Брюссель. Потому что скоро он уже найдет квартиру. Но я не оглянулась, села в самолет с одной сумкой, мне ничего и не надо было. Я стала жить в маминой квартире, обустраивая ее с особым чувством. Что делаю это не просто для себя, а для мамы и бабушки, что я длю их жизнь, вычищаю из нее хлам, прихорашиваю, что я не бросила их жизни вместе со своей псу под хвост. Вытряхнув содержимое сумки, я обнаружила в ней тот самый григорианский крестик. Я не сразу надела его: надо было плыть, грести, пока под ногами не появится земля, а на ней — растения, животные, люди, стиральная машина, компьютер. Мир наполнялся, расширялся и расцвечивался постепенно. Создать его, вернее, просто сделать копию для себя, оказывается, очень трудно.

Глава восемнадцатая

1940–1945

Членом Московского комитета партии Виола пробыла меньше года. Под шумок предновогодней суеты и по уважительной причине тяжелой болезни дочери Виля сделала ноги из МГК. Дело было не в Маше, которая как раз пошла на поправку, а в том, что Виола чувствовала себя идиоткой. Что произошло в 1939-м? Например, раньше она ходила на Мейерхольда, революционного режиссера, члена партии с 18-го года, в 38-м театр закрыли, но Мейерхольд продолжал быть на виду, выступал, готовил в Ленинграде парад из студентов-физкультурников, и вдруг в июне его арестовывают. Еще пример: Виола зачитывалась «Конармией» — так Бабеля арестовали в мае по обвинению в «антисоветской заговорщической террористической деятельности». В МГК Виле показали списки на ближайшие расстрелы, там были и Мейерхольд, и Бабель. Насчет Мандельштама — понятно, он такое написал о Сталине, что даже удивительно, что Бухарин за него заступился (Виола никогда б и не узнала, что есть такой поэт, если б Бухарин не раструбил). Ему приговор отсрочил, а себе — может, этим и подписал? Бухарин и Троцкий — соавторы Октября, Киров еще, и где все они теперь? Виля была из них, из тех, но незаметно для себя оказалась среди совершенно других людей, и именно эти другие люди говорили и действовали «именем революции». Виля ничего не может возразить — ее никто не спрашивает, товарищи по работе разъясняют ей как умственно отсталой: «СССР — такая махина, столько народов, в том числе диких, такая сложная международная обстановка, чего ж тут непонятного, что нет сейчас возможности церемониться даже с потенциальными врагами! Разве неясно, какой идеологический курс взял Мейерхольд, как бы он его ни маскировал?»

Чаще всего в кулуарах МГК обсуждали Гитлера. Говорили, что он — наш тайный друг, но вслух надо его ругать, чтоб обмануть империалистов. Что Гитлер и Сталин поделят мир пополам, и чуть не до драки спорили, что кому достанется. Молодежь стояла на том, что все достанется только нам. Виля не знала, что думать, но партнерства с нацистской тварью, даже тактического, принять не могла. Тем не менее ощущение, что настоящая жизнь — тайная, а на поверхности — декорация для простаков, было. В тайную жизнь она не была посвящена — застряла со своим званием «старого большевика» между простаками и посвященными. В общем, Виола решила расстаться с ролью статиста, которому еще и реплики подсказывают, и заняться научной работой. Ей это посоветовали все, не сговариваясь: мать, Илья и Надя Корицкая, с которой они снова вместе встречали Новый, 1940, год, потому что Колю опять командировали в Москву. Надя сказала: «Ты вдумчивая, для тебя наука — самое то. В политике надо держать ухо востро, а сейчас, судя по количеству „вышек“, и вовсе как на войне: или ты, или тебя». В политике? В том-то и дело, что Виола никак не могла расстаться с мыслью, что политика — это там, у них, а здесь все затевалось для того… Или не для того?

Виола занялась Энгельсом, который с детства был для нее авторитетом, надеясь, что эти штудии что-то ей прояснят. Научная деятельность была похожа на медитацию, Виля задумывалась, сидя с карандашом над раскрытой книгой и общей тетрадью в клеточку, и так проходили часы. Ни одной страницы не было прочитано, ни одной строчки написано. Дом опустел: Маша уже ходила в школу, после уроков ей назначили дополнительные часы, чтоб пройти пропущенную программу. Дома, чтоб разрабатывать ревматические пальцы — они опухали, суставы болели и не гнулись, — Маша вязала. Ей это занятие так понравилось (Виле никогда не хватило бы терпения), что ее было не видно и не слышно. Андрей приходил домой только спать, все ссылался на учебу, что в студии пишет маслом допоздна, чтоб не травить домашних краской, теперь стало ясно: у него девушка. Учится в промышленно-художественном институте, Андрей туда тоже хотел, но не поступил. И что все серьезно, и он думает на ней жениться. Ладно, приводи, коли серьезно. Вилю кольнуло, что сообщил Андрей о невесте не ей, а Илье, который стал его лучшим другом и наставником. Нине Петровне Илья тоже стал сын родной, и Маше отец родной, и в ИМЭЛе родной, он Вилю сюда и затащил писать диссертацию. Пока что она сумела подготовить только доклад. Как раз весь ноябрь 1940-го ИМЭЛ отмечал стодвадцатилетие со дня рождения Энгельса, и заключительная лекция, 25 ноября, была Вилина: «Последние годы жизни Энгельса». Все аплодировали, хотя в зале чувствовалось напряжение: поздние работы, «Фейербах», «Крестьянский вопрос во Франции и Германии», и усилия Энгельса по поддержке социал-демократов — все звучало в диссонанс к текущему моменту. «Теперь вы полнее сможете оценить прогресс в марксистской науке, — заключил ведущий, — гениальные труды великого Сталина…» Потом Илья закатил дома пир, Андрей представил невесту гостям, официально.

Ее звали Миля, Эмилия — сероглазая красавица, знает себе цену, единственное, что смущало обоих — и Вилю, и Илью, — что она другая, чем Андрей. Он — открытый, простодушный, комсомольский вожак, прошлой осенью, в 1939-м, его призвали в армию и поставили штамп об отсрочке — смешная бюрократия, он же и так в армии, в студии Грекова. Так он думал, что ему еще и в войсках надо послужить, Виле пришлось уговаривать — повзрослей сначала. Андрей — нежный, домашний, грубого слова не скажет, а нравы Красной армии со времен Гражданской войны, по слухам, не изменились.

Миля — будто видение из прошлого: ее увлекает стиль модерн («Что все так неправильно говорят — „модерн“? Это называется „арт-деко“, декоративное искусство», — поправляет она), она и одевается так, вычурно, затейливо. Андрея не заставь — будет всю жизнь в одном ходить. Миля делает в институте изразцы, в духе Васнецова, пишет маслом копии картин мирискусников на кафельных плитках, подарила будущей свекрови одну на день рождения, 21 мая 1941 года. Уменьшенная копия Борисова-Мусатова. Так у нее и отец художник, педагог Андрея в студии. Илье больше нравятся передвижники, Суриков, Серов, Репин, а Виля когда-то увлекалась Малевичем, Кандинским, Филоновым, сейчас ей все равно, у нее семья — живое произведение искусства. Андрей писал с натуры — натюрморты, пейзажи, портрет Машеньки, но все в современном стиле социалистического реализма. Он современный, а Миля — нет. Виола не понимала, как они ладят. Илья сказал: «Ладят, и это надо приветствовать, не вмешивайся».

С появлением Мили дом опять наполнился, Андрей не пропадал, Маша рассматривала Милины наряды, которые та сама шила, и просила у нее обрезки, чтоб сшить такие же для своей куклы. Маша ревновала, но уже сама не знала, кого к кому — всех ко всем, она перестала быть главной в доме, как когда болела, жизнь завертелась вокруг Андрея. Он с конца прошлого года тоже захворал, чем — непонятно. У него болело все — голова, желудок, спина, поднималась высокая температура, потом проходило, но ненадолго. Виола была настолько обеспокоена, что попросила в институте бумагу: «Директору 2-й поликлиники санитарного управления Кремля. Институт Маркса — Энгельса — Ленина при ЦК ВКП(б) просит оказать лечебную помощь больному сыну старшего научного сотрудника института…», чтоб Андрей прошел обследование. В других поликлиниках простучат, ухо приложат, в глаза заглянут, оттянув нижнее веко, и пропишут пирамидон или салол с белладонной. Аппаратура есть только в Кремлевке. Обследование ничего серьезного не выявило, и Виля про себя решила, что это переутомление, и причина его в Миле. Он будто бежал за ней, высунув язык, старался, угождал, а она — снисходила. А то исчезала — работала. Она и зарабатывала на жизнь сама, в реставрационных мастерских Грабаря. Андрей же ни в чем не нуждался, но жил на деньги родителей, и невеста, как казалось Виоле, этого не одобряла. Андрей пытался найти какой-нибудь заказ, но не складывалось. Виола считала, что сначала надо получить образование, так что порывов Андрея заработать не поддерживала.

В отличие от Вили, которую судьба забросила на пожар истории, у ее сына была блестящая возможность построить свою жизнь разумно и основательно. Если Виолу терзали вопросы — что стало с революцией, почему расстреляли, убили ледорубом, куда все идет, то для Андрея мир, в котором он жил, был данностью. Такой же естественной, как пейзажи, которые он писал: в природе воробьи склевывали червяков, недавно на него самого в лесу бросилась рысь с дерева, метила сзади, прямо в шею, хорошо, что он был с Милей, она увидела, закричала, спасибо ей, успел увернуться. У него смешная манера: на вопрос он сначала отвечает «нет», а потом уточняет. Будто боится, что его хотят во что-то вовлечь, и сразу отказывается.

— Страшно тебе было?

— Нет. Вообще-то немного.

— Хочешь чаю?

— Нет. Пожалуй, хочу.

— Миля сегодня придет?

— Нет. Хотя придет, обещала.

Такой вот мальчик, золотой. Плод революции, Вилиной личной революции.

21 июня Андрей с Милей гуляли всю ночь — занятия кончились, завтра каникулы. Родители уже придумали им санаторий — где сами были, в Курской области, родителей надо уважить, но зачем им, молодым, санаторий? Андрею уже и здоровье поправлять не надо, вроде все прошло. Оценки получил хорошие, но сам недоволен. Все очень буквально, глубины нет. Ель вышла неплохо — такая, то ли дуб, то ли ель, дерево, одним словом, крона, зеленое кружево, торжество наступающего лета. Это когда рысь прыгнула, в прошлые выходные. На рассвете догуляли до дома, только легли, включилось радио. Этот зеленый кирпичик сам выключался перед сном и включался утром, вместо будильника, но сегодня — никакого будильника, Андрей повернул ручку до упора и провалился в сон. Все уже давно встали, позавтракали, но молодых решили не будить. Виола делала генеральную уборку на кухне, Илья сидел тут же, шелестя газетами и пересказывая Виле смешные карикатуры, Маша заглянула, обнимая плюшевого мишку, просила пить, радио тихо бормотало, в полдень запикало — сейчас будет выпуск новостей, Виола прибавила громкость, но было и так громко, из открытого окна и будто из всей Вселенной доносилось: «От советского Информбюро. Германия вероломно…» Андрей подскочил, в его окно влетал тот же громовой голос. Все собрались на кухне, молча переваривая услышанное, Маша стала реветь, образовалась какофония из криков, охов, всхлипываний, у Андрея горели глаза: «Ты надеялась на пакт о ненападении, мама, а вот и война — война, так я и знал!» Виола настолько привыкла не верить ничему произносимому вслух, что решила все как следует разузнать. Позвонила Нина Петровна: «Дорогие мои детки…» Нина Петровна ждала заявления Молотова, хотя знала уже утром, ее шеф Поскребышев собрал Политбюро, после того как Жуков разбудил Самого, и он вроде до сих пор в прострации.

Да, Сталину уже сто раз докладывали о планах Гитлера напасть на Советский Союз, и план «Барбаросса», подписанный фюрером 18 декабря 1940 года, сразу передали, вот он:

ДИРЕКТИВА № 21 ВЕРХОВНОГО КОМАНДОВАНИЯ ВООРУЖЕННЫМИ СИЛАМИ ГЕРМАНИИ (ОПЕРАЦИЯ «БАРБАРОССА»)

Фюрер и верховный главнокомандующий вооруженными силами

Ставка фюрера

18 декабря 1940 г.

Отпеч. 9 экз.

Штаб оперативного руководства Экз. № 2

Совершенно секретно

Отдел обороны страны

Только для командования

№ 33408

Германские вооруженные силы должны быть готовы разбить Советскую Россию в ходе кратковременной кампании еще до того, как будет закончена война против Англии… Приказ о стратегическом развертывании вооруженных сил против Советского Союза я отдам в случае необходимости за восемь недель до намеченного срока начала операций. Приготовления, требующие более продолжительного времени, если они еще не начались, следует начать уже сейчас и закончить к 15 мая 1941 г. <…> Решающее значение должно быть придано тому, чтобы наши намерения напасть не были распознаны.

I. Общий замысел. Основные силы русских сухопутных войск, находящиеся в западной России, должны быть уничтожены в смелых операциях посредством глубокого, быстрого выдвижения танковых клиньев. Отступление боеспособных войск противника на широкие просторы русской территории должно быть предотвращено. <…> Конечной целью операции является создание заградительного барьера против азиатской России по общей линии Волга — Архангельск. Таким образом, в случае необходимости последний индустриальный район, остающийся у русских на Урале, можно будет парализовать с помощью авиации… В ходе этих операций русский Балтийский флот быстро потеряет свои базы и окажется, таким образом, неспособным продолжать борьбу. Эффективные действия русских военно-воздушных сил должны быть предотвращены нашими мощными ударами уже в самом начале операции. <…>

II. Предполагаемые союзники и их задачи. В войне против Советской России на флангах нашего фронта мы можем рассчитывать на активное участие Румынии и Финляндии.

Адольф Гитлер.

Верно: (подпись).

Разве можно чему-нибудь верить в этой стране, хоть одному человеку можно верить? Тем более, если он утверждает, что достал сверхсекретный документ, напечатанный всего в девяти экземплярах! Русского обвести вокруг пальца — ничего не стоит, даже в разведке. И купить можно. И еще русским всегда мерещится худшее. Немцы же обычно пунктуальны и держат слово. Они уже начали громить Францию и Англию, Гитлер должен был и дальше идти в этом направлении, играя нам на руку. Сталин держался вполне стройной логики.

Он долго, очень долго обдумывал, с чем обратиться к народу. Почему-то надеясь, что рассосется, что это маневр. Проконсультировался со всеми и только 3 июля выступил. «Братья и сестры!..» Одобрил новый лозунг: «За Родину, за Сталина». Андрей, про Сталина и не вспомнив, записался добровольцем в понедельник и на той же неделе отбыл на фронт. Виола проследила, чтоб отправили в политчасть. Он и оружия-то в глаза не видел.

ИМЭЛ эвакуировали в Уфу. Туда, где Виола родилась и провела детство. С сентября стала работать в райкоме — Кировском, их в этом районе поселили на улице Ленина, оказалась среди родных имен. Илья был с ней, имэловцев на фронт не отправляли. Но он на войну рвался, а поскольку был рядовой необученный, напросился военным корреспондентом. Полетал на фронты и пал духом, заметки не получались, слова, как смерзшиеся фрикадельки, не расставлялись по местам. В заметках главное — поднимать боевой дух солдат, обещать скорую победу тылу. Но после слов «Под мудрым руководством верховного главнокомандующего…» перо застывало. Илья возвращался в ужасе — мясорубка, неразбериха, потери огромные, враг знай себе пробирается в глубь России, армия отступает, никакого просвета. Как Илья ни пыжился, ничего оптимистического придумать не мог. О своей работе он когда-то писал легко — о беспризорниках, становившихся людьми, а тут требовался писательский талант, как у Эренбурга. «Ну что, насмотрелся на войну? Давай-ка за дело», — замдиректора института поручил Илье организовать переезд ИМЭЛовского архива и надежно спрятать ленинские документы. Надо было и семейный быт устроить. Андрей пишет с фронта, из гороховецких лагерей: «Илька — хозяйственный мужичок, он должен суметь довести ваш ковчег до счастливого конца путешествия».

От Уфы до Москвы 1350 километров. Андрей где-то на пути, ближе к Москве. Виола с Машей катаются на поездах туда-сюда, так надо, у Виолы куча обязанностей. Под бомбежками, под обстрелами, девочка дрожит от страха, а у матери мускул на лице не дрогнет, она и вправду не боится, она и не такое видела, и даже за Машу не боится, только за сына. Он писал в начале апреля 1942-го, что едет в Москву, но письмо-то дошло только в конце апреля, Виля тут же села на поезд, а его и след простыл. Ей осталось пройти по следам: Андрей собирался навестить всех, и Сергея Алексеевича, отца Ильи, и деда — Виола только из этого письма и узнала, что он с Валерианом Павловичем в контакте, — Витю, Милиных родителей. Нину Петровну Виола перевезла в Уфу. В Москве позвонила всем, кого называл Андрей, никого не оказалось. Хуже, чем в Гражданскую, — все как сквозь землю провалились. Ну вот и новое письмо, от 22 апреля: «Сегодня уезжаю из Москвы. Сегодня же получил карточки и одну посылаю вам. Пишите Миле. Карточки не пугайтесь. Она что-то невеселая получилась. Если долго не буду писать, не волнуйтесь, значит, нельзя отправить. В Москве никого не нашел». И Виола никого не нашла. Фотокарточке она рада, всматривается в серый прямоугольничек, но пугается, несмотря на предупреждение. Он здесь будто на двадцать лет старше, взгляд насупленный — сам не свой. Видно, из-за Мили переживает, уехала в Ашхабад — чтоб учебу не бросать, там художественный институт, и пропала. В остальном у него все в порядке. Он замполитрук, получает 600 рублей в месяц, денег просит больше не присылать. Но в каждом письме: «Пишите Миле». «Я уже месяц ничего от нее не получаю. Душа у меня по ней изболелась. Черт его знает, что за жизнь. Заходил к ней домой в Москве. У них, конечно, никого нет. Музеи все были закрыты». Это он в мае писал, Виола его письма уже наизусть выучила — живой голос все же, другого нету.

«У меня около ста комсомольцев. Вот и работаю с ними». Это из Саратова. Все письма Андрей адресует Илье, он — единственный постоянный житель в Уфе. «Здравствуйте, бабушка и Илюша, мама с Машкой от вас уехали. Мама пишет, что она устроилась в Москве, но где будет работать, не пишет ничего. У нас холодная и пасмурная погода, и в окопах довольно прохладно, а как у вас?» Только где это прохладно, уже неизвестно: полевая почта, ППС 2414, никаких координат. Раньше всегда писал, где находится. Еще и письма идут так долго, открытку от 25 июня Илья получил только 7 июля: «Я уже целый год один и три года в армии. Я бы попросил у тебя и у бабушки рекомендации, одна у меня есть. Я работаю ответсекр. бюро ВЛКСМ нашего батальона. В боях еще не был, а на передовой был, даже далее передовой, видел фрицев, но убить не удалось. Но ничего, наверстаем, наверно, скоро в бой». Наконец невеста написала — Андрей, чувствуется, повеселел, пишет, что выслал ей полторы тысячи рублей на дорогу, хотя «с Милей еще ничего неизвестно, что, куда». «Сейчас живу в лесу рядом с фронтом. Кроме немецких самолетов и наших, да иногда канонады, ничего фронта не напоминает». Кончается открытка немного странно: «Илик, не унывай, все будет хорошо».

Илик сел за ответ немедленно. «У тебя большая работа — секретарь бюро ВЛКСМ батальона. Желаю тебе успеха в этой большой и ответственной работе. Мне кажется, что авторитет, сила и влияние политработников в Красной армии зависят от их личного поведения в условиях боя. Находчив, ловок, хитер, а главное, смел и бесстрашен в бою политработник — и успех его работы обеспечен наверняка. За таким политработником народ пойдет. Я на тебя надеюсь, как на настоящего большевика. Я знаю, что ты не дрогнешь в бою, что будешь биться смело и отважно. Да как же можно иначе биться с врагом!» Так бы Илье корреспонденции писать, но там свои переживания лезли, а здесь — задача: поддержать любимого мальчика, полубрата-полусына, слова должны быть торжественные, поднимающие дух. Эх, знал бы Илья, что никому эта барабанная дробь уже не нужна! «Рекомендацию я тебе даю. Это правильно, что ты вступаешь в партию. Не забывай, что твоя мама вступила в партию до революции пятнадцати лет». Письмо длинное. Закончив с официальной частью, Илья переходит к делам семейным: с каким трудом мама с сестрой добрались до Москвы, по дороге подхватили чесотку, но уже вылечились: «Они у нас обе такие волевые и энергичные женщины, что можно гордиться ими. Без шуток!» Самого Илью институт вызовет в Москву лишь в августе, «придется подождать». «Ты пишешь мне „не унывай“. Это, верно, к тому, что я остался один, так, что ли?»

Ни Илья, ни Виола не поняли, что открытка от 25 июня была последней. Илья шлет рекомендации, письма его возвращаются в Уфу с пометкой «Доставить невозможно. Нач. полевой почт. станции». 1 августа Виола пишет: «Здравствуй, мой родной, мой милый, ты удивишься, конечно, что я снова в Уфе. Я приехала сюда на несколько дней в командировку. Илюша без нас очень сдал, страшно худой и состояние нервной системы скверное. Мы от тебя получили последнюю открытку 25/VI. Мы, конечно, все очень переживаем отсутствие от тебя писем. Родной, если можно, напиши хоть парочку слов. Горячо целую тебя. Твоя мама».

«Доставить невозможно. Нач. штаба, нач. ппс 2414». И две закорючки подписей.

Да почему ж невозможно? Почему эти начштаба и начппс ни слова не добавят? Где этот штаб? Виола паникует, она уже давно паникует, может, потому и колесит из Уфы в Москву и обратно, что не сидится ей на месте — места себе не находит? Только Илья действует успокаивающе:

— Андрей почти в каждом письме предупреждал: «не волнуйтесь, если писем не будет», а ты волнуешься. Идет серьезная операция, место засекречено, это хороший знак.

— Что ж хорошего?

— Значит, армия начинает наступать, идет прорыв, тут не до писем.

— Два слова всегда можно написать. И наши письма возвращаются. Как ты думаешь, где он?

— Надо внимательно читать «Красную звезду», — говорит Илья, — там мы что-нибудь узнаем.

Виля снова едет в Москву, ее дни начинаются с «Красной звезды», для верности она пролистывает все газеты, где может появиться информация. То она Андрюшины письма запоминала наизусть, теперь ей газеты читать, как кроссворды, и гадать по ним?

Илья по-прежнему в Уфе, институт так и не вызывает его в Москву, хотя уже сентябрь. Нина Петровна уехала, он один. «Не унывай» застряло в голове, потому что он действительно унывает. Андрей как в воду глядел. Никогда Илья не унывал, но он жил, а тут сидит и ждет у моря погоды, как Обломов. Или как сторожевой пес. Боится выйти из дома, вдруг в это время почтальон придет? 13 сентября почтальон пришел. Письмо на сей раз было адресовано не ему — Виле, с Андрюшиным обратным адресом, но конверт надписан совершенно незнакомым почерком. Илья взрезал конверт не сразу, сначала прикинул варианты. Ранен, не может писать.

Самым тревожным был адрес: в это время все должны были уехать из Уфы. Только Виля не разрешала ему уезжать, вдруг письмо придет именно сюда.

ИЗВЕЩЕНИЕ

Ваш (вписано от руки) сын замполитрук — отсекр. ВЛКСМ… в бою за Социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был (набрано типографски) убит в районе боев дер. Погожее Курской обл. 29.06.42 г. похоронен Лес 1 км севернее дер. Либовские дворы Мантуровский р-он Курской обл. Настоящее извещение является документом для возбуждения ходатайства о пенсии (приказ НКО СССР № 75).

Командир части (подпись).

Военый комиссар (подпись).

Печать.

Похоронка. ПОХОРОНКА. Сказать, что Илья рыдал, — ничего не сказать. Он весь состоял из судорог и спазмов. И не знал, как жить дальше. Он не мог показать похоронку Виоле. А вдруг это ошибка? С утешительной мыслью он стал паковать вещи, сел в поезд, навьюченный картонными коробками, которые аккуратно перевязал бечевкой, и через сутки был дома.

Илья ничего не сказал, а Виола ничего не спросила.

Когда в конце апреля Виола ездила в Москву и никого не застала, она обратила внимание на изменения в городском пейзаже: безногие, безрукие, с перевязанными головами, и в ее воображении замелькали картинки: Андрей в бинтах, рука на перевязи, рисовать больше не может… Она стала отгонять видения, раскрыв пошире глаза и всматриваясь в прохожих калек: куда им теперь податься? Так у нее и возникла мысль пойти в наркомат соцобеспечения и предложить заняться трудоустройством, обучением, переквалификацией инвалидов. Нарком попросил трудовую книжку, характеристику с места работы и поддержал: «Вот сами этим и займитесь, товарищ Серова, раз вы организатор». (В Уфе Виля заведовала райкомовским орготделом.) За месяц Виола собрала людей, создала структуру и сама же возглавила управление. Тогда и написала Андрею, что нашла работу, а какую — скрыла. Ему скоро в бой, не надо ему про инвалидов. Илье тоже не сказала, чтоб не проболтался в переписке. С 10 июня Виола была зачислена на должность, про себя подумала: возьмешь зонт — дождя не будет, так и тут, подготовишь базу — и не понадобится, слава богу. Андрею не понадобится. Илье сказала:

— Гениальная работа, давно о такой мечтала, чтоб приносить пользу, практическую.

Он ответил своей любимой присказкой:

— Никогда так не смеялся. Скажи, хоть на одной работе ты продержалась больше года? Поначалу они у тебя все гениальные, но ты быстро разочаровываешься.

— Эта совсем другая, — Виля была страшно собой довольна, и даже таинственность, которую она развела, была приятна.

Возвращавшихся с фронтов, живых, но перепаханных вдоль и поперек, были многие тысячи, и их становилось все больше. Виола не пропускала ни одного из приходивших в наркомат, у каждого спрашивая: «Не встречал Андрея Цфата?» Никто не встречал. Виола стала ночевать дома, когда приехал Илья, в сентябре, а так — дремала в кабинете. Спать было некогда, она еще и институт создавала по трудовой экспертизе инвалидов, чтоб стекались все, со всей страны. Илья выглядел страшно — впалые щеки, черные круги под глазами — и вопреки обыкновению все время молчал, она не стала его бередить. Были бы вести — сказал бы. Пока пусть приходит в себя, дома стены помогают. С едой здесь чуть лучше, чем в Уфе, но все равно голодно, единственное лекарство — ни минуты не сидеть без дела.

Виола просила Илюшу побыть в Уфе, пока не отзовет ИМЭЛ, и вот отозвали. Переадресовку он, конечно, на почте сделал, но Андрей знает, что мама с Машей в Москве, а Виола как раз была окрылена сообщениями о крупных боях под Сталинградом. Там битва шла уже не меньше двух месяцев, и вроде успешно — армия перестала отступать. Наверное, Андрей там, если бои каждый день, то о почте можно забыть. Виола все спрашивала и спрашивала у раненых про Андрея, вдруг один нашелся, который был с ним в одной части — 126-й. Сказал, кто командир, кто комиссар. Виола прибежала домой, бросилась на шею Илье: «Есть зацепка, я узнала, в какой он был части, напишу туда, может, подскажут, куда его перевели!» Отступать было некуда. Илья показал похоронку. Виола читала ее долго, вдумываясь в слова, потом сказала: «Это ошибка. Сам подумай: где Курская область и откуда он писал в последний раз. Где Саратов, а где Курск». Для убедительности Виола достала Атлас СССР и показала Илье, который совсем не знал географии, а Виля знала ее ногами, всю Россию объездила. Илья согласился: действительно, Саратов далеко от Курской области, где они с Вилей отдыхали, и было это так давно, в прошлой жизни. Виола тут же написала в часть.

Она продолжала свою работу. Теперь ей мерещилось, что Андрея контузило в голову, он потерял память, его подобрали деревенские жители, а командир долго не думал: кого нет на месте — тот погиб. Нет уж, пусть он его найдет. Виля послала не просто письмо, а перечислила все свои должности, чтоб разобрались серьезно. Да и о боях в Курской области газеты не писали, кто-то что-то напутал. Может, Андрюша попал в плен? В этих размышлениях прошел октябрь, ноябрь, Виола уже и институт свой создала, стала его директором, совмещая это с работой в управлении, чтоб свободной минуты не было, опасные они были, эти минуты ожидания, затягивали, как болото. Илья, кажется, в болоте уже по шею, Маша по сто раз в день спрашивает про брата. В конце ноября началось всеобщее ликование: Красная армия наступает! В Сталинграде окружены 22 фашистские дивизии! Коренной перелом! Виля и хотела бы радоваться вместе со всеми, но у нее шла какая-то другая война, с ее ослепшими, парализованными, контуженными и неизвестно куда подевавшимся сыном. В середине декабря пришло письмо:

20 ноября 1942 года

Дорогая Мамаша — сообщаем на ваше письмо о вашем сыне. Сообщает это бывший его старший товарищ по работе и видевший его героическую смерть от руки Немецко-фашистской погани. Ваш сын героически защищал родину до последнего дыхания, он личным примером показывал бойцам, как надо бить этого подлого врага.

Он переползал от роты до роты с автоматом в руках и призывал комсомольцев и не союзную молодежь к беспощадному уничтожению Немецкой сволочи. И вы как мать героя, Партийная работница, имеете право гордиться своим сыном, который геройски погиб в сражении за нашу любимую Родину. В настоящее время ваш сын нами представлен к правительственной награде. Я в прошлом член Московской партийной организации, при первой возможности зайду к вам и расскажу еще более подробно о вашем сыне, так как до боев мы с вашим сыном, моим любимым товарищем, обещали после окончания войны встретиться в Москве и иметь хорошую дружбу.

С приветом к вам

Заместитель командира батальона

по политической части ст. лейтенант Кулдошин И.Ф.

Виола отправила две телеграммы: Миле в Ашхабад и Корицким в часть, Надя отказалась от эвакуации, пошла медсестрой, чтоб быть поблизости от мужа. От Мили телеграмма соболезнования пришла почему-то из Самарканда, и адрес московский записался в неузнаваемой «узбекской» транскрипции, а все равно дошло. От Корицких телеграмма пришла из Тбилиси с пометкой «проходящая». Как находят людей без адресов! Виоле оставалось теперь ждать конца войны, чтоб съездить в указанное место захоронения. И в Поволжье надо будет отправиться, письмо Кулдошина было «досмотрено военной цензурой» все же в Саратове.

Виола очень изменилась: стала раздражительной, жесткой, даже жестокой, безразличной ко всему, что не касалось ее дорогого мальчика. И совершила страшную ошибку, бросила Маше в сердцах: «Лучше бы ты умерла, чем он». Только тут и заметила дочку, до этого Маша будто выпала из ее души. Виля теперь была с ней ласкова, всегда-всегда, но фразой этой Машу будто контузило: она ушла в какой-то воображаемый мир, играла роли, рассказывала небылицы, не понять было, что правда, что нет. Илья не видел в этом ничего особенного: «Переходный возраст, недоедание» — и подыгрывал ей в ее домашнем театре.

Илья был прав, и в этой работе Виола разочаровалась меньше, чем через год. Замучили ее инвалиды. Она перестала им улыбаться, жалеть, сочувствовать. В каждом новоприбывшем ждала сына — потерявшего память, забывшего фамилию и домашний адрес. В феврале 1943 года вернулся в Москву одноклассник и друг Андрея, целый и невредимый — стал командиром. Весь 43-й был чередой побед, Андрей исчез на самом пике поражений. Рассказывают, что освобожденных пленных либо расстреливают, либо отправляют в лагеря. Маша говорит: «Андрея захватили фашисты, но скоро их всех убьют, и он убежит». Виолу теперь тянет общаться только с молодежью, поговоришь с ними, и жизнь вроде продолжается. Виоле — сорок один, самое время идти преподавать. Марксизм-ленинизм, естественно. Предмет, напоминающий Закон Божий, который донимал ее в гимназии. Может, и религия не с самого начала была этими «иже еси на небеси», может, и создал кто рай на земле, да его загадили быстро?

Открылся Второй фронт. Взяли Берлин. Салют победы — никогда еще небо не было таким красивым. Теперь можно будет отправляться на поиски. А к Илье вдруг явилась женщина с подростком — это его сын. Лет четырнадцати, пропитой, прокуренный, на вид шпана. Илья поговорил с ними коротко и выставил со словами: «Тот, кто был мне как сын, геройски погиб за нашу победу». «Это только по официальной версии погиб, на самом деле он жив», — отмечает про себя Виола. Кулдошин не появился. Может, его никогда и не существовало на свете?

Глава девятнадцатая

Военные тайны

Напротив нашей дачи, через дорогу — лес. Мы с дедом ходим туда гулять, он держит меня за руку, отпуская потянуть ветки орешника, чтоб нарвать орехов и нагнуться за земляничкой. Лес — опасное место, сделаешь несколько шагов и заблудишься, а на ветвях сидят хищные рыси, сверкая зелеными глазами. Дед рассказывает мне про моего дядю и про этот лес. Это тот самый 41-й километр, где Панфиловская дивизия отогнала от Москвы страшных чудищ, называемых то немцами, то фашистами, то фрицами. Нельзя не посвятить меня в военные тайны, потому что вот он, пейзаж после битвы почти двадцатилетней давности. Что это за яма, дедуля? — Окоп. Что такое окоп? Воронка. Бомба. Мина. Патрон. Каска. Их тут много. Теперь я знаю войну, я видела ее, трогала руками, выучила ее словарь. Я — соучастник, во мне живет сопереживание к убитым в этом лесу, я слышу лязг гусениц и грохот орудий. В Москве, когда поздно вечером увозят мусорные баки, я думаю, что началась война. Скрежет, шуршание, громкое эхо металла, потом тишина. Больше всего на свете я боюсь войны.

Бабушка надевает очки — я люблю, когда она читает мне вслух. Что это за книга, может, Гайдар? Бабушка натыкается на рассказ про войну, у нее начинает дрожать голос, она откладывает томик. Она не может про это. Она мне говорит только: «Прости, я не могу», а я знаю, что у нее в душе, я читаю ее мысли и не задаю никаких вопросов.

В три с половиной года я пытаюсь выяснить у бабушки, что такое родина. Она объясняет. Не помню, что объясняет, это она записала наши диалоги. Я спрашиваю: а слово «вроде»? Похоже звучит. А родинка? Нет, мое фонетическое сознание надо исправлять, как прикус. Это все не имеет к родине отношения. Тогда понятно, родина — это война. Когда родные сражаются с неродными. Я потом узнаю, что на европейских языках «родина» — от слова «отец», «земля Отца», то есть Бога, она же земля отцов и Папы Римского, это сплелось воедино, уже не расцепишь три разных значения. Бабушка говорит маме, что меня надо будет отдать на филологический факультет МГУ, потому что я люблю слова. Приходит время, и мама исполняет этот наказ, хотя я сопротивляюсь, хочу в ГИТИС, как мама. Сдаю экзамены на филфак только ради памяти бабушки. Она была права, к словам я чувствительна больше, чем ко всему прочему.

Уже разведенный, приходящий папа везет меня на свою дачу. Там все такое маленькое по сравнению с нашей. Но, как и на нашей — чердак, мое любимое место, где можно разгребать сваленные в кучу интересные вещи. У нас я нашла серебряные карманные часы — давно сломанные. Открыла их, покрутила колесики, и они пошли. У папы я нашла учебник немецкого языка, привезла домой, стала читать. Бабушка увидела и говорит: «Не надо учить немецкий — это язык фашистов». Значит, язык фашистов лучше не знать. Сама-то бабушка его знает, ей видней. Живя в Мюнхене, мучаюсь без немецкого языка, иду на курсы, учу его каждый день, но слова отлетают от меня как от стенки. Стенка называется «язык фашистов», тысячи касок в крюковском лесу, мальчики, ставшие живой изгородью вокруг моей родины — Москвы. Это язык Канта, Гегеля, Фейербаха, Гёте, Гейне, Гофмана — выбиваю я дурь из своей головы. Ну да, лающий, рычащий, хрипящий, как овчарка, — отвечают мне из-за стенки.

К нам на дачу приезжает Антонина Ивановна, полная пожилая женщина с растрепанными седыми волосами. Мне объясняют, кто она, но звучит это слишком для меня сложно: вторая жена отца бабушки. С ней внук, Боря, студент мединститута. С удивительным для бдительных взрослых легкомыслием они отправляют меня с Борей гулять в лес, вдвоем. Мы переходим дорогу, опушка, полянка, я все знаю здесь наизусть, опускаюсь на корточки поиграть с моими друзьями лягушками, сажаю одного лягушонка на ладонь, и тут Боря говорит: «Сейчас покажу тебе такое, чего ты никогда не видела». Берет у меня с ладони лягушонка, достает из кармана стальной предмет, говоря, что он называется скальпель, и разрезает лягушонка пополам. «Смотри, это сердце…» — начинает студент, но я уже бегу со всех ног домой, я такого не видела и не хочу видеть никогда. Меня трясет, знобит, рвет. Я прошу бабушку, чтобы фашист, или, как там он — немец, фриц Боря не появлялся у нас больше. И он больше не появлялся.

Мама сидит на своем втором этаже, переводит с чешского пьесу для кукольного театра — «Мичек-Фличек». Мне кажется, что она переводит ее сто лет. Внизу все ходят на цыпочках, чтобы не мешать. Поработав, мама спускается, каждый раз она появляется на лестнице в другом платье. Я снизу бросаюсь ее обнимать, повторяя таинственные слова: мичек-фличек, мичек-фличек. «„Мичек“ — это „мячик“», — говорит мама. Я разочарована — всего лишь мячик? К нам каждый год приезжают чехи. Это не связано с маминой пьесой, это бабушкины аспиранты. Они так называются — чехи. А моя няня тетя Катя приговаривает иногда, махнув рукой: «А, это все маре, татаре, мордва». «Дураки какие-то» — так я понимаю это выражение. Чехи — не дураки. Карел всегда с фотоаппаратом и щелкает меня, потом показывает карточки. Когда я смотрю на свои фотографии, я не вижу на них себя, у меня еще не включилось абстрактное мышление: фотография — это один предмет, а я — другой. Также я не понимаю объяснений про национальности: «Тетя Катя с Поволжья, там живут марийцы, татары, мордовцы, это такие народы. Тетя Катя неграмотная женщина, поэтому она так говорит, она знает мало слов». Ярка и Зденек красивые, а Квета и Карел серьезные, кто-то из них муж и жена, а кто-то брат и сестра, очень трудно это усвоить. Все четверо обожают бабушку и мне поясняют: «Твоя бабушка открыла нам глаза». Я запоминаю эту фразу, но они не говорят, на что бабушка открыла им глаза.

В моем детстве есть выражение: «военная тайна». Не в прямом смысле, а в переносном: это то, о чем не говорят вслух, что нельзя назвать своими словами, что жгуче интересно, но не всякому должно стать известно. До меня доносятся обрывки взрослых разговоров. Бабушку обвинили в троцкизме и ревизионизме. Ее исключают из партии. Судя по интонациям взрослых, происходит что-то трагическое. По-моему, вовсе нет. Ко мне иногда прислушиваются. Потом, из маминых писем тех лет, я узнаю, что мама называет меня «пророком» и пересказывает бабушке мои «пророчества». Бабушке делают очередную и, видимо, самую тяжелую из ее одиннадцати онкологических операций. Мама, дед и бабушка очень волнуются за исход. От меня всё тщательно скрывают, бабушка просто «болеет». Я в свои четыре года говорю маме: бабушка придет домой через две недели, из нее вынут клубничку и зашьют, все будет хорошо. Так я что-нибудь говорю, и все успокаиваются. Переживания вокруг бабушкиной партии как-то связаны с ее преподаванием в МГУ и чехами. Фигурирует слово «донос». Кончается тем, что бабушка уходит на пенсию, и в партии ее то ли оставляют, то ли восстанавливают. И еще догоняют и дают ей коробку продуктов из кремлевской столовой и бесплатный проездной. Но главное, что теперь бабушка никуда не уходит, она только со мной, а с чехами продолжает заниматься дома и на даче.

Про марксизм-ленинизм я кое-что знаю. Знаю, где он находится: чуть позади памятника Юрию Долгорукому, слева, если стоять к нему лицом. Дед иногда берет меня туда с собой. Он идет «по делам», а меня оставляет в буфете, где я ем бутерброды с черной икрой, запивая газировкой. Это и есть марксизм-ленинизм. Когда я дорастаю до десяти лет, мы с дедом снова в ИМЭЛе, но там не до бутербродов, все столпились и что-то обсуждают, бурно жестикулируя, я жду. Дед чрезвычайно обеспокоен, по дороге домой он объясняет мне, что произошло страшное: сняли Хрущева. В лифте, когда мы поднимаемся на наш четвертый этаж, добавляет: это трагедия масштаба убийства Кеннеди. Дверь открывает бабушка, дома дед дает волю эмоциям и долго не умолкает. Я, хоть и делаю вид, что чем-то занимаюсь, — вся внимание. Затаив дыхание, подслушиваю. Бабушка молчит. А потом говорит коротко и даже вяло: «Все расстрельные списки по Москве подписывал Хрущев. Он ничем не лучше Сталина, я же с ним работала в МГК, просто время изменилось. И Брежнев этот, даже если захочет, Сталиным не станет». «Азохэнвей, бояре!» — восклицает дедушка. Он часто так говорит, когда не согласен.

На первом курсе МГУ мне нравилось все, кроме истории КПСС. Я многое слышала от бабушки, от дедушкиных коллег и друзей (особенно увлекателен был историк Гефтер), интересовалась, читала, хоть и была настроена критически ко всей этой эпопее. В партийном косноязычии слышались кличи кровожадных племен, восточный лукум и блатная феня. Крыса с кафедры марксизма-ленинизма заставляла зубрить написанное в учебнике и раздражалась от любых с ним расхождений. На экзамене она поставила мне двойку. Меня вызвали на учебно-воспитательную комиссию. Проработали, объяснили то, что ясно было и так: если не одумаюсь, меня выгонят из университета. Я не одумалась, потому что считала, что права, и защищала свою точку зрения. Девчонки, мои соученицы, меня не поддержали: «Думаешь, ты одна такая умная, а мы, дураки, не понимаем, что все это вранье и трескотня? Но таковы правила игры». Зато меня поддержали мои педагоги, Аза Алибековна Тахо-Годи прежде всего, читавшая курс античной литературы. По всем предметам у меня «отлично», а по КПСС — «неуд», в этом было что-то вызывающее. После неудачи с запугиванием ко мне решили применить другую тактику. В коридоре меня настиг завкафедрой марксизма с истфака, которого я никогда прежде не видела, и стал как бы по-отечески стыдить: «Ай-ай-ай, ваша бабушка, ваш дедушка, а вы…»

Меня не выгнали. Мне поставили тройку и заключили со мной соглашение, что я больше не буду ходить на занятия по «этим» дисциплинам, а мне будут автоматически ставить переводные баллы. Меня даже не лишили стипендии, а на втором курсе и вовсе дали повышенную вкупе со свободным посещением, философию марксизма я без проблем сдала на «хорошо» и была уверена, что все рассосалось само собой. Кто-то мне потом, когда я уже закончила университет, сказал, что вмешался мой дед, проректор был его учеником. Сам дед никогда и виду не подал, только внимательно меня выслушивал. Ему во всех случаях импонировала «принципиальность».

Когда дед умер, я мысленно провожала его сорок дней, чтоб ему не было одиноко и грустно. А ему, конечно, было грустно. Мама отказалась дать разрешение на его захоронение в бабушкину могилу, но и бумаги с просьбой о выделении другого места писать не хотела. Она вообще не хотела его знать. Его смерть как бы навсегда припечатывала его в качестве ее отца, чье отчество и фамилию она носила. Его смерть будто отрезала ей путь к отцу по крови, «настоящему», хотя и совершенно мифическому. Без бумаги от дочери вопрос с кладбищем зашел в тупик. Гражданская жена деда официально не имеет к нему никакого отношения. Я — внучка с другой фамилией и даже не могу доказать, что я внучка. Ужасные это были дни. Я впилась как клещ и буквально заставила маму написать заявление, теперь все трое покоятся в одной могиле. Пока была бабушка, в нашей семье царил мир и любовь. Что же произошло? Из конструкции вынули краеугольный камень, замо́к свода? Своей волей я решила воссоздать семью. Кладбище в данном случае — отражение, фотография умиротворения. Я — единственный их помощник с этой стороны. «Военные тайны» наделали много вреда.

Глава двадцатая

1946–1954

Виола поставила рекорд — целых два с половиной года работала в одном месте, в МВТУ им. Баумана. Читать лекции стало своеобразной терапией, она переносилась на тридцать, двадцать лет назад, та жизнь прокручивалась как кино, а звезда экрана с горящим взором — вот она, Виола Серова после съемок, синяки под глазами, опухающие ноги, и руки опустились. Война сняла всякий надзор за соблюдением утвержденных программ и учебников, Виола только поначалу придерживалась «методического пособия», но студенты сами подтолкнули ее к мемуарному жанру: «А вы Ленина видели? А про Инессу Арманд — правда?» К концу первого послевоенного семестра надзор возобновился, и ей предложили после зимних каникул уйти. Не выгнали, а направили в Высшую партшколу, повысить квалификацию. Виола отговорилась, что преподавать не хочет, и записалась в аспирантуру, предъявив свой старый доклад об Энгельсе. Ей нужен был свободный режим, чтоб отправиться по давно составленному в голове маршруту. Весь 1946-й она колесила: сначала по Поволжью — открытки Андрея были из этих краев, потом стала искать указанное в извещении место в Курской области («лес, 1 км севернее деревни Либовские дворы») — от деревни и следа не осталось. Виола не узнавала местности, где они с Ильей так много бродили, когда отдыхали в санатории имени Ленина, да и сам санаторий словно ушел под землю. Пейзаж не менялся, едешь-едешь, а будто стоишь на месте: выжженная земля, воронки, окопы, обугленные доски и леса, перевернутые танки, каски, автоматы, и ни людей, ни могил. Вернее, это была одна нескончаемая могила. Из батальона, где служил Андрей, в живых не осталось никого.

Виола с самого начала дала понять и домашним, и всем остальным, что тема смерти — табу. Они с Ильей развесили в доме картины Андрея, и все воспоминания о нем должны были кончаться двадцать первым июня 1941 года. Поиски Виола вела как секретную операцию, свидетелей быть не должно, никто не должен дышать над ухом и спрашивать: «Ну что? Разрыла руками землю необъятной Родины или нет?» У Виолы с родиной что-то за это время произошло. Она ее разлюбила. С ранних лет дочь политически активного отца привыкла, что родина — это главное. Может, она восприняла ее как фамильную ценность, может, время такое было, когда с родиной происходило ЧП, и инстинкт звал туда, на пожар: помочь, поучаствовать, хотя бы руками помахать — пройти мимо невозможно. ЧП кончилось только теперь. Или передышка? Должна же земля переварить двадцать миллионов жизней, должны сердца матерей получить дозу морфия, чтоб не разорваться от горя!

Виоле захотелось найти внутри себя другую страну. Сперва она попросилась в партшколе поехать куда-нибудь, но лучше б молчала.

— Куда собрались, Виола Валерьяновна? Вы уже один раз собирались — во Францию или в Бельгию, — куда вы там собирались, а? — сверкнул стеклами «бериевских» очков зав. особым отделом, на нем был хороший костюм.

Виля в штопаной кацавейке стояла над ним, как нищенка, просящая милостыню, с начала войны ходила в одном и том же, весь гардероб раздала-продала за шесть лет.

— Я бы съездила в Прагу, — сказала Виола, ее уж столько раз подталкивали к этой стране и к чешскому языку, может, зря она в свое время не прислушалась? И добавила:

— Прага же теперь советская.

— Стыдно-стыдно преподавателю марксизма-ленинизма не знать, что Чехословакию мы хоть и освободили от немецко-фашистских захватчиков, но шестнадцатой союзной республикой она пока не стала.

Виола молчала.

— Может, вы чешский язык тайно изучаете?

Отчего-то у Вили на глаза навернулись слезы, она отвернулась и пошла к двери.

— Минуточку, товарищ Серова. Присядьте.

Это было бы ужасным унижением, Виля не допускала, чтоб другие видели ее слезы, даже Илья, даже Маша. Только с Андреем, как-то так повелось, она могла быть «не в форме». И сейчас костюм в очках будет смотреть, как она плачет. Она поколебалась секунду: нельзя уйти, это же особист. Да что значит нельзя? Расстреляют? Так расстреливайте, пытайте, уже все равно. Виолу только сейчас осенило, что все равно. Даже легче стало бы, если б расстреляли. Она, когда-то такая бесстрашная, уже много лет попросту боялась — сказать не то, оказаться на месте тех, кому прописали вышку или десять лет без права переписки, что означало одно и то же.

Виола пошла домой пешком, по первому снежку, было 25 октября, годовщина революции, по старому стилю. В России и календарь — особенный, 7 ноября говорят: «С праздником Октября». Магазины все почти закрыты и заколочены, продавать давно уж нечего, еду съели, одежду сносили, но чего было навалом — так это книг. Виля заглянула в книжный, продавщица обрадовалась — видно, давно никто не заходил. Книга стоила теперь меньше ломтика хлеба. Виола по привычке стала рассматривать стеллажи учебной литературы, взгляд упал на учебник чешского языка, рядом с которым стояли «Похождения бравого солдата Швейка». Виля так их и не читала, до сих пор было стыдно за омский эпизод. Не промахнись она тогда — ведь убила бы Гашека, и не было бы никакого Швейка. Она об этом случае никому не рассказывала. Картинки воспоминаний незаметно превратились в ее голове в картины, писанные маслом, большие картины в рамах, которые мог бы, но уже не напишет Андрей. Виля купила учебник.

В партшколу она больше не приходила — еще вчера дорожила записями в трудовой книжке, а теперь — трава не расти. Виола уехала во внутреннюю Чехословакию. Никто ее не беспокоил, не звонил, не вызывал, черный воронок за ней не приезжал, она даже не знала, что Илюша долго улаживал конфликт, организовал звонки из ИМЭЛа, где неизменно трудился, подключил Нину Петровну, все объяснили, что товарищ Серова из-за гибели сына-героя, с учетом эпилепсии, не в себе, ей надо передохнуть. Виола покупала всю литературу, которую находила, касающуюся ее новой страны, даже книжку про народный театр марионеток Спейбла и Гурвинека. Сама читать ее не стала, а Маше понравилось, книжка была необычная, глянцевая, с красивыми картинками — чешское издание. Маша немного освоила чешский, пока крутилась возле матери. «Очень смешной язык!» Виля радовалась, что Маша смеется, ей восемнадцать лет, а она в своей жизни больше плакала, чем смеялась, больше болела, чем радовалась жизни. Школу будет заканчивать экстерном, у нее истощение — худая как спичка, нервы, ревмокардит, головные боли, щитовидка, гастрит.

Виола с Машей подружились, словно ровесницы, за старшего Илья, все трое — дышат друг на друга, берегут, будто завтра каждый из них может исчезнуть. Люди все время исчезают. Илья в семье — главный по орг. вопросам и главный критикан: всем распределяет обязанности и строго со всех спрашивает.

— Виола-да-Марья, что вы тут сидите и точите лясы, когда девочке в будущем году поступать в институт, и надо этим заниматься.

— Илька, ты ничего не знаешь. Маша познакомилась с юношей, который сидел в одной камере с Паулюсом.

— Лучше б я этого не слышал, зачем нашей дочери знакомиться с людьми, которые сидели в тюрьме, да еще вместе с фашистскими палачами?

— Ты послушай, он полиглот, вундеркинд, в совершенстве знает немецкий, потому его и посадили, он разговаривал с Паулюсом, стало понятно, что он не шпион, и он много узнал про то, что собирались с нами сделать фашисты. Его зовут Олег, он придет к нам в гости.

Маша подцепила Олега в школе, он тоже сдавал экстерном. Как она услышала, что он сидел с Паулюсом, которого взяли в Сталинграде, так и подкатила к нему. Маша знала, что брат воевал под Курском в 1942-м, но вдруг отступившие там войска стали наступать в Сталинграде в 1943-м? Это была зацепка, чтоб найти Андрея, она не верила и никогда не поверила в его гибель.

— Хорошо, дорогие мои женщины, я не против женихов, но сейчас нам важно выбрать институт, вы согласны со мной?

— Согласны, согласны, — хором согласились мать и дочь.

— Папуля, знаешь, как по-чешски «театр»?

— Откуда же мне, с четырьмя классами образования, знать ваш ненормальный язык! «Дивадло», угадал?

— Мама, папа тоже знает чешский!

— С вами тут чего только не узнаешь, — ворчит Илья, — а проблемой института никто не занимается.

— Знаешь, как будет стул? «Сидедло». А машина? «Возидло». А самолет? «Летадло». Правда, папа. Скажи, мама, что я не вру.

— Правда, — кивает Виля. — А огурцы — «окурки».

И обе покатываются со смеху.

— Вот что я вам на это скажу, — заключает Илья. — Думать надо не только младшей балбеске — об институте, но и старшей — о работе. Пора тебе твой чешский язык применить на практике. Завтра же разузнаю в ИМЭЛе, какие есть возможности.

Илья узнал, что есть Институт славяноведения Академии наук, Вилю возьмут, если она придет с защищенной кандидатской по теме. «У меня есть предложение, — говорит Илья, — с понедельника мы оба садимся за написание диссертаций. Тем более что некоторые у нас забыли, что они аспиранты». Год Вилька с Илькой соревнуются, у кого сколько страниц, кто дальше продвинулся, обмениваются написанным, он пишет о РАППе и Пролеткульте, называется «Ленин и культура», она — о чешской истории: «История большевистского движения в Чехословакии».

В январе 1948 года оба защищаются, Виолу берут младшим научным сотрудником в Институт славяноведения, а Маша, которая наконец получила аттестат, подает документы в театральный институт — ГИТИС. Илья от этого выбора не в восторге, «театральные люди легкомысленны», но Виля поддержала: Маша — это же театр на дому, это призвание. Маша думала в актрисы, воображая себя то Ермоловой, то Любовью Орловой, но ей отсоветовали: актерская профессия — тяжелый физический труд, не для ее здоровья. Тем более, Маша — девочка с головой, самый подходящий для нее факультет — театроведческий. Девочке вообще-то больше всего нравится шить, вязать, вышивать, придумывать фасоны, делать выкройки, но она только заикнулась родителям, не пойти ли в текстильный, как на нее обрушилась буря возмущения. «Дочь историков будет портнихой? В своем ты уме, детка? Многие шьют и вяжут, и ты можешь продолжать свое рукоделие, но при чем тут профессия?» У самих до недавнего времени было затруднение, что написать в анкете в графе «профессия», теперь они патентованные историки. Вообще, все хорошо: Маша — студентка и не болеет, у нее есть интеллигентный жених Олег, для полного счастья взяли в дом овчарку, назвали Бураном, потому что бурого окраса. Под занавес 1948-й принес еще одну радость — Виле с Ильей выделили дачный участок в Крюково.

Жизнь закрутилась, зажглась, но в 1949 году Сталин опять занялся внутренней политикой. После войны он хлопотал на международной арене. Его носили на руках Рузвельт, Черчилль и де Голль, претерпевшим холокост евреям все вместе создали Государство Израиль в Палестине, а в 1949 году, когда под Семипалатинском прошло испытание первой советской атомной бомбы, вчерашние союзники показали пальцем на нового врага и подписали Североатлантический договор, НАТО. В СССР — своя жизнь, всенародное празднование юбилея генералиссимуса длиной в год (подготовка началась прямо с января 1949-го) и появление в январе же статьи в «Известиях» «Безродные космополиты». Через несколько дней — в «Правде»: «Об одной антипатриотической группе театральных критиков». Среди них и Машины педагоги, и будущий ее многолетний спутник ДС. В ГИТИСе выступает комсорг, объясняет, кто теперь враги народа, и вдруг оговаривается: «Товарищ Стулин». С тех пор студенты его так и зовут промеж себя, шепотом. Смешная оговорка — начало конца. До конца еще пять лет, никому и в голову не приходит, что конец вообще может наступить, но многие, Виола в том числе, начинают этого конца ждать. Товарищ Стулин, конечно, не знает об этом, но нутром чует и рубит мечом направо и налево, а под занавес обрушивается на врачей-убийц. Только от них зависит, будет он жить вечно или отправится когда-нибудь на тот свет.

Не то чтоб Сталин мечтал о лаврах Гитлера, когда принялся за евреев (первого, Михоэлса, как когда-то Кирова, убрали без «объявления войны», там подстроили убийство, здесь — автокатастрофу). Но в очнувшейся после войны стране стала нарастать вольность. В живых вроде бы остались одни верноподданные или смирные, однако ж и они распустились. Никому до войны не ведомая Ольга Берггольц пишет:

Лгать и дрожать:

а вдруг — не так солгу?

И сразу — унизительная кара.

Нет. Больше не хочу и не могу.

Сама погибну.

Подло — ждать удара!

Эти стихи на следующий день шепчет друг другу пол-Ленинграда. А «товарищ Стулин» у театральных критиков? А эпидемия изучения иностранных языков? А подражание формалистическому западному искусству, западным наукам вроде генетики? В авангарде всего этого — евреи. Потому что они всегда в авангарде.

Звонок. «Здрасьте, Виола Валерьяновна. Это Антонина Ивановна Цфат. Ваш отец умер. Приходите на похороны, если хотите». Виола не знает, как быть. Она не видела отца много лет. Вроде и собиралась навестить, но не хотела встречаться с его женой, мать была бы в ярости, встретиться раз — глупо, а иначе это стало бы воссоединением семьи, короче, Виля так и не придумала, как поступить, а теперь и придумывать нечего. Она поколебалась, сказать Илье с Машей или нет, и решила, что хватит секретов. Хорошо хоть Маша никогда не узнает о своем настоящем отце, Виле для этого пришлось порвать со всеми друзьями, которые были до Ильи. Иначе кто-нибудь проговорился бы. Остались только Корицкие, но они — кремень. Виля решила идти на похороны с семьей. Нина Петровна отказалась.

Антонина Ивановна была с дочкой и маленьким внуком Борей. Простая милая женщина — Виля внутренне согласилась с выбором отца и стала приглашать ее в гости: наверстывала годы безотцовщины, слушая рассказы Антонины Ивановны. Та утверждала, что у Валериана Павловича не было никакой психической болезни, и утешала себя тем, что он умер вовремя: сейчас-то его уж точно бы расстреляли. В последние двенадцать лет Валериан Павлович жил тихой семейной жизнью, читал много книг — вот и все, что поведала новообретенная родственница. Контакты эти не скрылись от Нины Петровны, она сказала: «Виола, ты — лед, и сердце твое — камень». «Ради ее самолюбия я пожертвовала отцом», — с досадой подумала Виля. В оставшиеся пять лет жизни Нина Петровна из семьи дочери жаловала только внучку, а любимцем оставался придурковатый Витя. «Этого мерзавца Цфата» она не простила и посмертно.

Еще одна нить оборвалась в Вилиной жизни, и хищный зверь, эпилепсия, снова одолел ее. На сей раз припадки шли чередой, и она получила больничный на месяц, с диагнозом «ирритация мозговой оболочки». Но уж после выздоровления Виола закусила удила и работала денно и нощно: рецензировала, редактировала, писала отзывы, составила том Ученых записок института, написала проспект по истории Чехословакии, взяла аспирантку, прочла два доклада — такой активности в институте не проявлял никто, и в следующем году опустевшее место замдиректора института без сомнений предложили товарищу Серовой. С ее девичьей фамилией эта должность теперь была бы невозможна.

Наконец денег стало много, Илью тоже повысили до старшего научного, о послевоенной разрухе уже мало что напоминало, и в наступившем 1950 году Виоле больше всего на свете захотелось пожить «по-человечески». Как в Чехословакии хотя бы. Пошить всей семье красивой одежды, построить дачу на простаивающем участке, теперь они могут это себе позволить. Что еще? Купить патефон, пластинок, чайный сервиз, новые туфли и красивую сумку, себе и Маше, Илье портфель — список можно было продолжать бесконечно. Первым делом построили в дальнем углу участка времянку — мазанку, крышу покрыли толем, чтоб хватило денег на настоящий деревянный дом из сруба, с железной крышей. Фундамент его сразу же и заложили, после этого год надо ждать усадки и только потом строить. В домике, так его и прозвали — «домик», они в первое же лето и поселились. Перевезли из Москвы все старое и ненужное, только и жили теперь стройками да покупками, среди безделушек, которые тоже свезли сюда, — статуэток, вазочек, конфетниц, которые все дарили, — была и мраморная пепельница, изображавшая лебедя. Пепельницы дарили часто, хотя в доме никто не курил. Однажды приезжают в Крюково, а домик пуст — обворовали, вынесли все, хотя ничего мало-мальски ценного там не было. Остался только обломок, лебединый хвост, видно, вор уронил пепельницу в спешке.

Илья попросил приятеля из МУРа, Бекина, помочь. Виола говорит:

— Оставь, пустая затея, привезем что-нибудь из города, перебьемся, в город новое купим.

Илья возмущается:

— Ты себя Рокфеллером, что ли, вообразила? У тебя список покупок на сто лет вперед составлен.

— Ладно. — Виола поджимает губы.

— Принципиальный вопрос заключается в следующем: вор должен сидеть в тюрьме. На нас этот медвежатник не остановится.

— Может, просто бедный человек, — бормочет под нос Виола.

— Может, и бедный, — сурово возражает Илья, — но вор.

Илья нетерпим к ворам, мальчишкой он и сам был босотой. Бекин кладет в карман лебединый хвост и начинает ходить по окрестностям. Заходит в один деревенский дом, а там мраморный лебедь на столе красуется, без хвоста. Бекин хвост приложил, мужик и не отпирается: «Прости, начальник, очень уж хотелось пожить по-людски, чтоб сидеть не на ящике, а на стуле, есть с тарелки и папироску тушить об пепельницу».

Виола отказывается брать назад украденное.

— Это безумие, — кричит Илья, — ты собираешься поощрять преступника? Ни один нормальный человек не поймет, почему мы должны оставить вору наши законные вещи.

— Я уже не смогу ими пользоваться после того, как…

— Согласен, неприятно есть с тарелки, которую облизывал какой-то ублюдок, но мы все отмоем с содой. Или ты просто помешалась на покупке новых вещей? — Илья злится.

Виола никогда не повышает голос, но тут на нее нашло:

— Я пошла в революцию для того, чтоб такой вот деревенский мужик жил не хуже барина, и вот я стала барыней, а он подыхает с голоду, о каком коммунизме мы говорим, если бедные стали еще беднее! Или надо убрать со знамени Ленина.

Илья притих. При чем тут Ленин, когда война всему виной, и почему надо жалеть пьяненьких мужичков, которые работать не хотят, вот у них ничего и нет. Илья работает, так и живет хорошо, из самых низов поднялся. Если б не революция, воровал бы сейчас, как тот мужик, ничего другого не оставалось бы. Скрепя сердце согласился. Революцию, в конце концов, делала Виола, а не он. Сказал: «Как знаешь». Виола взяла только мраморного лебедя — на память.

Осадок от этого неприятного происшествия быстро улетучился: Буран помер, чумка. «Сколько можно потерь, вся моя жизнь — сплошные потери, — сокрушается Виля. — Вещи не теряются, даже украденные, они бессмертны, только хвосты отламываются, а живые исчезают, рано или поздно. За вечную жизнь еще стоило бы бороться, но за времянку…» За стеной Маша начинает выть в голос, так сильно болит живот. Виля вызывает скорую, Машу оставляют в больнице. Открытая язва двенадцатиперстной кишки. Илья видит, что творится с женой, она может и не выдержать несчастий. Приносит щенка, немецкую овчарку — как Буран, только черненький, Виля берет его на руки и сразу влюбляется. Пишет Маше в больницу: такой смешной, с толстыми лапами, как назвать? Маша перебирает имена, потом отвечает: у нас на актерском учится коряк, Руслан зовут. Редкое и звучное имя. Пожелание дочери — закон: Руслан. У Ильи вдруг тоже острая боль — воспаление сигмовидной кишки. Лишь Вилины кишки выдержали голодный паек, лишь ее нервы устояли: Маша не поднимает головы с подушки — так болит, врачи сказали, что это нервное и физическое истощение. Виола носит ей в больницу сливки, курицу — сами слова эти звучат как новые, из открывшегося мира роскоши.

А Илья стал пить. Началось с рюмки коньяка — теперь и коньяк есть, и вдруг — раз напился, другой, третий. Он и сам пугается, ложится в больницу, чтоб покончить с этим, потом срывается. Редко, но все же. Сказал, что у него это «биографическое», от отца-алкоголика, Сергей Алексеич куда-то пропал в войну да так и не объявился. Илья не переживал. Виола завидовала даже, что кровные узы не значили для Ильи ничего, семью он себе выбрал сам, и дети Вилины, и родственники стали его единственными детьми и родными.

Маша пролежала в больнице не один месяц. Язва зарубцевалась, а голова не отпускает — врачи рекомендуют море, сосновый воздух, покой. Такое у нас теперь имеется: Латвия. Илья берет ей путевку в Майори. Маша пишет письма каждый день, благодарит родителей за их бесконечные хлопоты, ей уже лучше. Первые впечатления о Латвии — прилизанная, как ненастоящая. И деревья пострижены шарами и пирамидками, будто скульптуры, а не деревья. Но красиво. Покупает ткани, шлет маме эскизы, Виля в ответ шлет деньги: пусть покупает вволю. Больше всего ей сейчас нужны положительные эмоции. Пишет ей и Олег, предлагает руку и сердце, собирается встречать на вокзале. Маша умоляет Виолу отговорить: не хочет она за него замуж. Он пресный. И такой настырный. «Олег нам звонит, заходит, — пишет в ответ Виола, — очень в тебя влюблен, и он достойный человек. Но если не нравится, что ж поделать». Маша хочет, чтоб на вокзале ее встречали родители, больше всего она любит их. Год в институте придется пропустить. Маша принимает весть в штыки, а ей нельзя нервничать. Илья берет институтские проблемы в свои руки: поговорил с педагогами, с однокурсниками, попросил написать Маше ободряющие письма, они написали: «Младшим курсом руководит лучший педагог института, Марков, везет же тебе». Виола занялась разъяснительной работой с Олегом: что не надо спешить, Маша долго болела, пока ей рядом нужен только заботливый брат.

Маша возвращается домой, Руслан уже большой пес, у него есть хозяйка, Виля, и он ни с кем ее делить не собирается. Стоит Маше открыть гардероб, где лежат и Вилины вещи, он хватает за руку. Родители уходят — рычит, будто сейчас съест соперницу. Однажды все-таки укусил, Маша была чуть жива от страха. Илья принял решение: отдать Руслана в погранвойска. Виля не возражала. Что тут выбирать — между любимой дочерью и любимой собакой, но расставаться с Русланом было жаль. Он стал Вилиным собеседником: ни с кем она не могла поделиться тем, что рассказывала ему, остальным она говорит то, что должна говорить.

Маше уже двадцать три года, но она все еще ребенок. За ней бегают институтские мальчики, а она ждет Андрея, Олег в какой-то мере его заменяет. Страдает, бедный, и ждет, когда она созреет. Она созревает внезапно, от шока. 5 марта умирает Сталин, страну лихорадит. Маша рыдает навзрыд: «Мама, как же мы будем теперь жить?» Мама, принявшая весть со вздохом облегчения, виду не подает, гладит дочь по голове, приговаривая: «Обещаю тебе, что дальше будет лучше». Ну если мама что-то обещает, значит, так и будет. Хотя Маша совершенно не представляет своей жизни без Сталина. Он был всегда, еще до ее рождения. Им пронизано все, с его имени начинается каждый день, когда включается радио, каждая лекция, каждая книга. Олег не разделяет Машиных чувств: «Хоть от его трудов по языкознанию избавлюсь», — говорит. Олег — аспирант МГУ пишет диссертацию по сравнительному языкознанию. С этого момента он для Маши не существует. Может, она не вспомнила бы о нем больше, если б Олег не стал профессором МГУ, и Машина дочь не захотела бы учить древнегреческий. Пришла на кафедру классической филологии, спросила: у кого можно факультативно позаниматься древнегреческим? Вот у профессора Широкова. И они начали заниматься. Правда, недолго. Прошло бесконечно много лет, но он и теперь побежал на свидание к Маше, готов был бросить семью ради нее. Нет, он снова показался ей пресным. И настырным.

На похоронах Сталина и после них Маша плакала в обнимку со своим институтским товарищем, с ее прежнего курса. Он тоже был потрясен. До сих пор товарищ этот ухлестывал за другими девчонками, за ее лучшей подругой в том числе, и вообще был ловелас, но на Машу внимания не обращал. Чахлая она какая-то, и голова у нее все время болит. Но тут недюжинный Машин темперамент явился ему во всей красе и заворожил. Свадьбу сыграли через несколько месяцев, в Машин день рождения. А потом Илья рассказал дочери, что разбирал документы на сталинской даче, вместе с другими членами комиссии, и нашел там расстрельные списки, уже подписанные Сталиным, в них значилась и Виола. «Тогда хорошо, что Сталин умер», — сказала Маша, хотя уже о нем забыла, она была счастлива, и у нее даже ничего не болело.

Тучи начали сгущаться над Виолой в 1952 году. Она этого ждала. Потому что умер отец, которому Сталин «обещал», ушла на пенсию Нина Петровна, которая хоть и относилась к дочери без сантиментов (свое гнездо Виля вила, чтоб любви — через край), но всегда простирала над ней крыла. Виолу пригласили на разговор в особый отдел института:

— Как ваша девичья фамилия?

— Цфат.

— Ясненько. Вы были на приеме у посла Чехословацкой Республики.

— Да.

— Чехословакия — это ваша специальность, но вы — заместитель директора целого института и должны подавать пример патриотизма, а вы, кажется, забыли, где ваша родина.

На следующий день висел приказ о Вилином увольнении. «За антипатриотичную позицию». С тридцатых годов произошло много изменений: тогда ставили к стенке, не снимая даже с самых высоких должностей, брали в кабинете, теперь считалось, что руководитель не может оказаться врагом народа. Сначала надо отстранить от должности, потом от жизни, если известный человек — прописать в печати, втоптать в грязь и тогда объявлять приговор, который окажется само собой разумеющимся. На Виолино счастье, к 1952 году Сталин ослаб, и в ЦК, по слухам, образовались две враждующие группировки. Так что, когда ее вытолкнули представители одного крыла, представители другого подхватили. Конечно, занимался всем Илья. Он в последнее время вообще набрал силу, стал ученым секретарем ИМЭЛа, редактировал собрание сочинений Ленина. Виля подозревала, что это из-за того, что он стал выпивать. Дела продвигались за рюмкой, и пока Илья сидел с минеральной водой, боясь «биографической» болезни, его не брали «в компанию». Когда в обиходе появился коньяк, Илья счел, что благородный напиток безопасен, не водка же. Как бы то ни было, но теперь Илья пользовался «вертушкой» — телефонной линией Кремля, и Вилю заверил: «Уладится».

Ее взяли на истфак МГУ. Не завкафедрой и даже не доцентом, а простым преподавателем. Читать спецкурс по Энгельсу. Энгельс — ее вечная палочка-выручалочка. Маше об этих перипетиях, конечно, не рассказывают. Да Маша и не задумалась, почему мама поменяла место работы — она же их все время меняет. Маша бегает по театрам, наряды ее уже в гардероб не помещаются, ей нравится быть красивой, она любит украшения, носит крупные серьги и кольца, ярко красится, делает маникюр, завивает волосы. Полная противоположность матери: Виля всегда одевалась неброско, никакой косметики, разве что пудра, и украшений у нее сроду не было, только теперь надевает витую золотую цепочку — подарок Ильи на пятидесятилетие, после которого неприятности-то и начались.

Со смертью Сталина для Вили открылась форточка. Их начинают навещать гости из разных стран, бывшие Вилины знакомые по Коминтерну и новые знакомые, из компартии Китая. В Москву в сентябре 1952-го приезжала большая делегация под руководством Чжоу Эньлая. Они толклись в ИМЭЛе, потом Илья привел нескольких ответственных товарищей домой — незадолго до Вилиной опалы. Тогда ей и сделали предложение: а что если Виола приедет в Пекин почитать лекции в ВПШ? «Это хитрость Ильи», — думает про себя Виола, потому что он сразу откликается: «Как раз Павел Федорович Юдин скоро отправляется послом в Китай и предлагал мне поработать советником посольства». Тогда Виола призадумалась — у нее же институт, через месяц стало не до того, но теперь-то, пока Берия, Маленков и Хрущев делят власть, до Виолы точно никому дела не будет, и никто не скажет в особом отделе: «Ваша новая родина — Китай?». Решено и подписано: в Китай на пять лет. Ехать надо в августе, чтоб перед 1 сентября быть на месте. Маша ахает: на целых пять лет? «Не расстраивайся, дочка, каждое лето мы будем приезжать в отпуск. На следующий год закончим крюковский дом, осталась отделка и сад. Будем там жить, все вместе». К свадьбе не успели, справляли на даче родителей жениха. Все сочли хорошим знаком для будущей семьи то, что у свекрови и у тещи день рождения в один день — 21 мая. А то, что родители невесты из красных, а жениха — из белых, так гости на свадьбе и различить-то не могли, кто из каких. Всё одно, советские люди.

За Машу можно больше не волноваться. Институт закончила на отлично, замуж вышла по любви, теперь только папаша, по своему обыкновению, пилит: «Ты должна выбрать узкую специализацию. То, что ты написала дипломную работу о драматургии Горького, — хорошо, но Горьким занимаются все кому не лень. Надо найти тему, в которой ты станешь уникальным специалистом». Общими усилиями (дотошный Илья консультируется с театроведами, за время Машиной учебы со всеми успел перезнакомиться) тема находится: кукольный театр. А Надя еще сомневалась: будет ли неродной отец о Маше заботиться. Хеппи-энд наступил по всем фронтам, и со спокойной душой Виола отбывает в Китай.

Родители пишут Маше раз в неделю, она тоже. Первое, что поражает в Китае, Илья формулирует в письме как «трудолюбие китайского народа». Что земля всюду возделана, разделена на ровные квадраты разных цветов, в зависимости от культур, которые выращивают на поле, все тащат на себе какие-то мешки, никто не сидит без дела. Родители от Китая в восторге, хотя видят его пока только из окна поезда. Потом пишут из Пекина: древние храмы невиданной красоты, эмалевые вазы — ходили смотреть, как они делаются, а какие каменные и деревянные кружева! Ювелирная работа, и все это опять — трудолюбие китайского народа. Маша решила тоже не ударить в грязь лицом — они с мужем заказали книжные шкафы и теперь расставляют в них книги. Так этот счастливый 1953-й и закончился, но Виля что-то неважно себя чувствует. Ее домашние раскисали, когда стала налаживаться послевоенная жизнь, а она — теперь, когда для нее наступили лучшие времена. Она идет к врачу, у нее рак. Кладут в больницу, оперируют. Есть метастазы. От Маши решили скрыть — зачем лишние волнения? А она радостно сообщает, что беременна. Хочет до рождения ребенка завершить дачную эпопею и купить холодильник. К холодильнику Илья благосклонен: «Мы с мамой привыкли по старинке, но вам, молодым, нравится техника. А о строительных работах даже не думай. Приедем в отпуск — сделаем, ты в твоем положении не должна рисковать. Послушай старика, обещай, что будешь себя беречь». Маша присылает тревожное письмо: кто-то сказал, что мама в больнице, что случилось? «Ничего, — отвечает Илья, — просто грипп. Был грипп, лечили в больнице, здесь так принято». Весь июнь 1954-го Виолу облучают, называется «глубокая рентгенотерапия». Виола все понимает, ей только хочется увидеть Машиного ребенка. Она пишет радостные письма, закупает голубые и розовые комбинезончики, брючки и платьица на вырост, заподозрить невозможно, что с ней что-то не так. Скоро они приедут в отпуск. Конечно, это будет не отпуск, они больше не вернутся в Китай, но пока что это называется отпуск. Виля даже не лукавит. Она всю жизнь мечтала о счастливом завершении — революции и всего, чем она дорожила, но что-то срывалось, и вот наконец ее жизнь заканчивается счастливо.

Глава двадцать первая

1954–1965

Путешествие по Волге

Жизнь-то, оказывается, только начинается! Виола смотрит на младенца и видит солнце, которое взошло специально для нее, свыкшейся с законопаченным тучами грозовым небом. Это продолжение ее самой, и уж она не отдаст его на растерзание силам зла. Так что умереть прямо сейчас никак невозможно. Маша гуляет, она молодая, ей надо набрать соков, жизненной силы. Она целеустремленная, Виола такой не была, но и легкомысленной, как Маша, не была — ураган как поднялся, так только голову держи, чтоб не слетела, какое уж тут легкомыслие! И вот — стихло, всего лишь «ветерок бежит за ворот».

Метастазы расползаются, хотят в очередной раз оттеснить Виолу от самого для нее дорогого, но уж дудки. Операция за операцией, вырезают все, что можно вырезать. Виола не может назвать внучку одним из тех ничего не значащих имен, которыми зовут всех. Если уж выбирать, то Виола склоняется к имени Катя, не из-за няньки Кати вовсе, просто нравится ей это имя. Но если подумать обо всех живущих по соседству и живших раньше Катях, Ленах, Олях, Ирах, Танях, Сонях, Надях, Наташах, Светах — какое все они имеют отношение к ее чудесному созданию? Виола начинает обучение внучки с древнегреческой мифологии, заодно сама учится: историю надо знать с начала, последовательно. Только как объяснить пятилетней девочке, кто такие боги? А она не спрашивает. Будто само собой разумеется, что Зевс победил титанов и может явиться в любом обличье: человек, лебедь, бык, золотой дождь. Виола думает, когда в шесть лет внучка зачитывается «Илиадой»: какой она вырастет? Как Елена, Кассандра, Электра?

Самое неприятное — цирроз, печень растет, будто Виола себе живот наедает, а это печень. Интоксикация, все тело зудит, Виля расчесывает себя в кровь, будто ее кусают стаи комаров, и боли сгущаются, ходит медсестра, колет морфий. Облучают. Но лучше всего облучает Солнце. «Сколько у меня в жизни было препятствий, напастей, безвыходных положений, — говорит себе Виола. — Болезнь — из этого же ряда, в ней нет ничего необычного, и болей было много, но они все разные, научишься терпеть одну — приходит другая». Она рассчитывает силы: в феврале оформила разъезд, отрезала от семьи спивающегося Илью, Маша с ним не справится, она вообще стала относиться к нему презрительно. Вилю с Ильей может разлучить только смерть, но он уже обживает комнату в коммуналке. Сам сказал: дочке и внучке квартиру как можно больше, а ему — любой угол. Ему все равно, где и как жить без Вили.

Без Вили ему предстоит жить целых девятнадцать лет. Три года он пьет горькую в своей коммуналке, горе его утроилось: дочь от него отвернулась и не разрешает видеться с внучкой. Хорошо, что иногда Маше нужна его помощь, и она сменяет гнев на милость. Хорошо, что есть работа: друг Гефтер заведует сектором в Институте истории, Илья ушел туда из ИМЭЛа сразу после снятия Хрущева. Его друзья-«новомирцы» теперь в опале, Илья больше не пишет статей, в институте отчитываться тоже нечем, но все входят в его положение. Пока сектор вообще не закрывают в 1969-м, чтоб избавиться от Гефтера, которого Брежнев записал в диссиденты. Илья ненавидит Брежнева. Последнее, что этот негодяй успел сделать перед смертью, — отобрать дачу, памятник их некогда счастливой и дружной семье.

В 1968 году умирает академик Юдин, с которым Виола и Илья сдружились в Пекине. Там их семьи настигла беда: жена Павла Федоровича умерла, а жена Ильи заболела. Юдин женился на своей секретарше Клаве, в 1965-м умерла Виола, теперь они, два вдовца, Илья и Клава, оказались соседями: оба на Ленинском, Илья Сергеич в коммуналке, Клавдия Ивановна в четырехкомнатной квартире. Так пятнадцать лет вместе и прожили — в академической квартире, разумеется. В коммуналку Илья только наведывается пить горькую. Все постепенно улеглось: внучка его не разлюбила, они часто видятся, Илья стал профессором, преподает в Институте культуры, по субботам ездит на Новодевичье к Виле. Сажает цветы, поливает, пропалывает, протирает стелу, сидит на скамеечке.

Последний день рождения бабушки, 21 мая 1965 года. Все знают, что он последний, а я не знаю, потому что в мои десять лет жизнь вечна, и само понятие «последний» — это, например, последний урок на сегодня, а завтра утром снова в школу. Мы переезжаем, как всегда в конце мая, на дачу, и тут происходит невероятное. Дед открывает ставни внизу, на втором этаже снимает фанерный щит с лоджии, которая у нас называется «ниша», и — о ужас! — за этим плотно прилегающим щитом, в нише, лежат мертвые птицы. Одна из них еще жива. «Они не могли оказаться внутри», — сдавленным голосом говорит дед, мама поскорее уводит бабушку в дом, все, кроме меня, знают примету. Я грею в ладонях еле живого птенца, и кажется мне, что в этом колотящемся сердечке заключена бабушкина жизнь. Я пытаюсь спасти птенца: отпаиваю водой, достаю пшено из буфета, но он не может вернуться к жизни. Дачный сезон открылся так тягостно, что мы возвращаемся в город.

Бабушка объявляет, что хочет отправиться вдвоем со мной в путешествие по Волге. От Москвы до Астрахани и обратно, 24 дня на теплоходе. Мама и дед чуть не падают в обморок: какие путешествия в таком состоянии? Они оба знают, что бабушка человек ответственный, но это же чистой воды авантюра! У нее уже случаются потери сознания — метастазы в мозг, она не может без уколов, ну и… любая минута может стать для нее последней. «Уколы — вопрос технический, — говорит бабушка, — договорюсь с медсестрой на теплоходе. А за нас с девочкой не волнуйтесь. Это будет наше прощальное путешествие. Я покажу ей Волгу, всю целиком, до Каспия, мы побудем вдвоем, а потом вернемся». Дед и мама в растерянности: нельзя отказать в последнем желании и нельзя отпускать. Но бабушка и не спрашивает разрешения: она решила, и мы с ней поднимаемся по трапу на белый трехпалубный теплоход. Мама с дедом машут нам с причала.

Мы выходим в Угличе, Ярославле, Нижнем Новгороде, Казани, Куйбышеве, путешествуем по русской истории и везде покупаем набор открыток. Вечером я их рассматриваю, мы пьем чай, у нас в каюте две чашки и кипятильник. Ночью я сажусь на постели, переворачиваю чашку и что-то бормочу. Бабушка просыпается, спрашивает, почему я не сплю, а я сплю, я ее не слышу. Неожиданно я стала лунатиком. Но это не совсем так: во сне я поворачиваюсь направо, а там белый лебедь, поворачиваюсь налево — там черный, я между ними и должна что-то сделать, потому что они приплыли за моей бабушкой. Это не простые лебеди, что-то решается в этот момент, я должна выбрать белого или черного и не знаю, как быть, это и выталкивает меня из постели. Бабушке становится хуже. Мы выходим в Саратове, она вдруг опускается по стенке и сидит неподвижно. Я не пугаюсь — глажу ее по голове, обнимаю, и она открывает глаза. Мы возвращаемся на корабль. Ей делают укол, я сижу возле нее, пока она отдыхает, мне не скучно, потому что мы разговариваем молча, слова нам даже и не нужны. Это общение отличается от обычного, домашнего, наше путешествие я воспринимаю как важную и торжественную церемонию. В Волгограде сорокаградусная жара, чтобы попасть в город, надо подняться по высоченной лестнице. На ступеньках бабушка опять теряет сознание. Во всякой другой ситуации я бы стала звать на помощь, просить людей вызвать «скорую», но здесь история особенная, здесь никто не поможет: мы с бабушкой провожаем друг друга, посторонние только помеха.

В Астрахани бабушка взбодрилась. Она говорит: «Это Каспийское море, за ним — Баку». Она смотрит туда, за море, пытается что-то разглядеть, хотя там нет ничего, кроме воды. Обратно мы плывем гораздо быстрее, вот уже и причал, мама бросается к нам, бабушка сразу поняла, что это не слезы радости, и требует сказать правду. У деда инфаркт. Мы ездим к нему в больницу по очереди. Бабушка передает с мамой записку: «17.07.65. Милый Илька, я действительно чувствую себя не очень хорошо. Меня мучает зуд от разлитой желчи. Ночи от этого не сплю. Но мои дела, конечно, лучше, чем твои. В твоих делах можно сказать только одно: не терзай свой организм, так скверно болеть! Гефтер приедет в четверг». У бабушки ярко-желтый цвет лица, как у китайцев.

Я впервые провожу июль в городе, в воздухе кружится пыль, попадает в глаза, как снег зимой. Мама находит, что бабушка на Волге окрепла, а здесь ей приходится дышать пылью. Мы едем на дачу. Мама выписала туда Сережу Беленкова с его мамой и бабушкой, ДС с нами — полный дом народа. Приехал навестить бабушку некий Витя — родственник. Откуда они вдруг появляются, эти странные люди под названием «родственники»? Бабушка Вите до пупка, он — человек-гора. Меня он даже не заметил, как я могу не разглядеть лягушонка в траве. «27.07.65. Илек, ну вот мы наконец в Крюково. Конечно, здесь дышать легко. Воздух хороший. Устроились быстро. Маша и Лена Беленкова в два дня все привели в порядок. Пока жизнь у нас налажена, не знаю, как будет дальше».

Дальше Виола пишет последнее письмо в своей жизни: «3 августа 1965. Милый Илёк, все не писала тебе. Думала, немножко поправлюсь, тогда напишу. А то ты сам тяжело болен, а я тебе буду писать о своих болезнях. Но пока, надо честно признаться, с поправкой ничего не выходит. Страшная слабость и полное отсутствие сил. Как скверно быть в таком положении. Делать я ничего не могу. В мои обязанности входят только занятия с ребятами. Они живут мирно, правда, один раз подрались. Все хлопочут по дому, а я бездельничаю, стыдно, но ничего не поделаешь. Илька, как надо беречь силы! Ты больше не должен их растрачивать. Так ужасно чувствовать, что ты бессилен. Целую. Твоя В.».

Ручка больше не держится у Вили в руке. В детстве видишь все немного отстраненно, как в микроскоп: видны только отдельные детали, на них — каждая пылинка и царапинка. Краски неправдоподобно сочные, будто из другого мира. Потом видишь жизнь изнутри, на таком расстоянии, что все можно рассмотреть, а сейчас Виля будто отошла далеко, она видит только контуры жизни, до нее доносятся голоса, а она идет все дальше и дальше, жизнь скрывается в дымке, только ей почему-то очень больно и муторно, будто она уподобилась планете Земля, и в ней извергаются вулканы, сдвигаются тектонические пласты, ломая кору, будто из ядра вырывается магма, а ближе к поверхности зреет смерч и обрушивается наводнением. «Папка! Я не еду к тебе — нельзя оставить маму. Очень тяжко, по правде говоря. Ты крепись. Держись. Старайся все делать, чтобы поправиться. По-настоящему поправиться. Как только у меня улучится минута, я сразу же приеду к тебе. ДС сделает все, что тебе будет нужно. Он у нас остался единственным связным, выручателем, без его помощи я бы пропала». ДС получает с дачи телеграмму: «Состояние мамы резко ухудшилось. Нужна срочная госпитализация». ДС бегает по больницам — не берут. Никто не берет, никто не хочет в отчетности лишний «летальный исход». Илья выписывается из больницы. Да он сейчас просто своими руками убьет главврача больницы для старых большевиков и его заместителей убьет, и будет у них летальных исходов столько, что хватит на две пятилетки. Илье ведь терять нечего.

Я прихожу к бабушке в больницу 23 августа. За окном радуга, мама говорит, что это хороший знак. Я сажусь на бабушкину постель, держу ее руку в своей, рука — это последнее, что откликается на сигналы из внешнего мира. Бабушка выбилась из сил, она уже почти доплыла до другого мира, он где-то неподалеку.

Москва, 2005

Примечания

1

Крокозя́бры — бессмысленный с точки зрения читателя набор символов, получаемый на компьютере в результате неправильного перекодирования осмысленного текста. В единственном числе — вообще любой компьютерный символ, для которого в русском языке нет общеизвестного названия.

Content

Татьяна Щербина
Крокозябры

Крокозябры

Два алфавита

Кузнецовский фарфор

Фигня

Феличита

Метаморфоз

1. Аконит

2. Марианна

3. Илья

4. Федор

5. Женщина с синими волосами

Родина бес

Запас прочности

Глава первая Смерть

Глава вторая 1917–1918

Глава третья Солнце

Глава четвертая 1918–1921

Глава пятая ДС

Глава шестая 1922–1927

Глава седьмая Песталоцци

Глава восьмая 1928

Глава девятая Разрезы

Глава десятая 1929–1934

Глава одиннадцатая Нехорошая квартира

Глава двенадцатая 1934

Глава тринадцатая Проститутки

Глава четырнадцатая Новый год, 1935

Глава пятнадцатая Мужчины

Глава шестнадцатая 1935–1939

Глава семнадцатая Высшие силы

Глава восемнадцатая 1940–1945

Глава девятнадцатая Военные тайны

Глава двадцатая 1946–1954

Глава двадцать первая 1954–1965 Путешествие по Волге

Примечания