Из книги «РАПОРТ»

(1927–28)

РАПОРТ

Приблизительно шесть лет назад мой литературный агент ни с того, ни с сего объявил меня монархистом, и я позволил себе в этом удивиться. «В моём представлении вы — сноб, и, вместе с тем, франт, или легитимист, — последнее объяснило бы вычурность вашего неслыханно хорошего тона,» — счёл возможным сообщить мне в лицо этот высокоуполномоченный. Погода по случаю была замечательнейшей сыростью и слякотью.

А примерно двенадцать лет назад я пережил, чтобы сменить тему, происшествие с тараканом. В зале холодных закусок в отеле, провинциальные прелести которого в то время недолгосрочно вкушал граф Гобино, я однажды отказался от тарелки жареного картофеля, в которой уютно устроился жук, чьё присутствие меня афронтировало. Претензии здесь неуместны, так звучал приговор, скоропостижно вынесенный барышней за стойкой. При этом напускается вид, или выражение лица, происходящее из каприза выглядеть чрезвычайно респектабельно.

На мой взгляд, воспоминаниям следует оставаться по возможности поверхностными.

В нашем городе, который недолгое время, по поводу организации рабочих мест для женщин, выглядел празднично, освещённый волшебной иллюминацией, живут две небезызвестные личности, связанные с публицистикой, имеющие ко мне дружескую склонность, которая могла бы спровоцировать во мне нескромность, позволь я себе усладиться самомнением. Оба этих господина при встрече расспрашивают меня о том, о сём и находят забавными плавность моей речи и сдержанность в разговоре.

На мой взгляд, легитимизм сопровождается тихой, изысканной, мягкой, нежной трагичностью. Верить в мою монархическую настроенность я считаю произволом. Люди, не являющиеся миллионерами, рискуют с лёгкостью попасть под подозрение в колоссально благородных мыслях. Что касается возможного существования тараканов, я не несу никакой ответственности. Этих насекомых отличает как медленная, так и быстрая походка, чья неторопливая поспешность внушает уважение. Женщинам расширение области различных возможностей с очевидностью пошло на пользу. Гобино, кажется, был чем–то вроде культивированного таланта, одарённого, единственного в своём роде гения. Доверенные лица из издательских домов со времени означенного выше происшествия у меня не появлялись, и я это воспринимаю как облегчение.

В обществе некоей имеющей вес в среде интеллектуалов персоны я выпил как–то раз пол–литра вина, оплатить, или финансировать которое я оставил на долю моего собеседника.

Несколько лет назад кружку пива мне оплатил некто, не преминувший предварительно сообщить мне о том, что он целует пальчики на ногах своей возлюбленной из чистейшей преданности; а она, под действием этого процесса, обращается с ним, как ей заблагорассудится.

«По отношению ко мне ваша позиция — позиция превосходства,» — отметил я, и сейчас мне кажется, что не только настоящий момент, но и воспоминания имеют собственную жизнь.

НЕМНОГО О МОЕЙ ЮНОСТИ[1]

Щадя титулованных наставников на страницах воспоминаний из моей юности, я задаюсь вопросом, не следует ли мне превратить себя в некоего «он».

Тогда я бы мог, например, сказать о самом себе: там–то и там–то он кушал сливочное пирожное с клубникой и тогда–то и тогда–то ввязался в драку, причём один из дравшихся потерял при этом глаз.

По моему мнению, писателю невозможно запретить действовать или говорить так, как если бы он был кем–то другим. И вопросы формы далеко не безразличны.

Я осмеливаю не знать точно, ел ли я клубничные торты летом или зимой, до или после полудня. Я уверен в одном — их подают не только мне, а целому обществу, к членам которого я причислял и себя.

Клубника безвредна, чего с той же степенью лёгкости и спокойствия нельзя сказать о потасовках и перепалках.

«Он», образовавшийся из меня, или же производящее «его» «я» и сегодня продолжает видеть перед собою то место, на котором разыгрался конфликт.

Возвращаясь к десерту, — им нас одарила уважаемая дама, супруга зодчего, чьи сыновья пользовались хорошей репутацией, потому что во время игр выказывали свою ловкость.

Рассматривая гуся, имевшегося на новый год в ощипанном, т.е. готовом к зажарке, виде, в то время как на улицах городка зима разворачивалась во всей своей грациозной пышности, что я тем или иным образом констатировал, я бы мог, сочти я сие плодотворным, перевести вдруг разговор на графин с водой. Однако, я дозволяю себе с изяществом не касаться ни того, ни другого предмета, потому что в обоих случаях речь идёт о присутствии слишком отчётливых, т.е. натуралистических, подробностей в том, что рассматривается взглядом издалека, или же по чему взгляд лишь легко скользит.

Продолжая непринуждённо писать и ощущая себя водящим пером «художником», я вполне убеждён, что для действительной художественности, вероятно, далеко недостаточно представляться художественной натурой исключительно внешне, и потому склоняюсь к тому, чтобы признать, что ко мне возвращаются детские воспоминания.

Странным же мне представляется то, что далёкие впечатления то вдруг становятся живыми и близкими, то отступают в неясность дрожащими огнями, которые грозят вот–вот погаснуть.

Когда в один прекрасный день случилось так, что мне стало казаться, что сопровождать куда–либо взрослеющего человека, из которого со временем получится барышня, — причиной этого могла быть нервозность, возникавшая каждый день, когда я встречал госпожу Гросрат, чья фигура была воплощенной утончённостью. Мне нравилось как дома, так и на людях, оценивать по достоинству людей очень ухоженной наружности, как если бы я тем самым отдавал должное собственным стараниям в этой области.

Само собой разумеется, что в это самое время я, наряду с другими любопытными вещами, познакомился с рождественскими ночами и ёлками.

Я, как и другие, заслуживавшие быть названными мальчиками, или детьми, своевременно и пристойно предъявляли свои, записанные на красивой бумаге, пожелания к празднику.

Несмотря на то, что я отношусь к гувернанткам как к фигурам, которых можно упоминать со спокойной душой, тем не менее, я немного колеблюсь дать справку, или огласить, что в одном из домов, в котором мне тогда довелось пожить, одну из комнат временно занимала гувернантка, в силу представившейся возможности имевшая влияние в Восточной Европе.

У неё были необыкновенные ястребиные черты лица, и ей нравилось, когда её считали взыскательной.

Взыскательные люди никогда этого о себе не говорят, они предпочитают, чтобы это замечали другие.

Весенние деревья имеют определённое сходство с рождественскими ёлками, поэтому читателя не удивит, если я скажу, что я очень живо помню воскресную прогулку через поле, окужённое цветущими деревьями.

Многое прекрасное, лежащее на поверхности, остаётся закрытым для глаз и души подростков. Но момент, о котором я рассказываю, к этим вещам не относится.

Я со скромностью преподношу это немногое; но, может быть, тебе будет довольно.

КОГДА Я БЫЛ КАДЕТОМ[2]

Добровольно принимая настоящее, я вспоминаю дом, рядом с которым протекал не очень широкий канал, или, возможно, изначальный рукав реки, и сравнительно небольшой мост, полувисевший, полустоявший над этим каналом, скорее даже — ложившийся на него. Мост воздействовал на мою восприимчивость, о чём я лишь смутно догадывался, внимая впечатлению скупой выразительности, при том, что, как мне подсказывали чувства, или как мне казалось, что они подсказывают, бывали и другие мосты, стягивавшие перекрываемую земную щель подобно своеобразному песнопению. В канале, или речном рукаве, плескалось более–менее всегда лишь небольшое количество воды. И этот особенный факт также давал мне повод к размышлениям. Невдалеке от дома, равно как и от только что мельком описанного моста, в устах некой дамы, в прошлом чуть не королевского сословия, а ныне гладившей бельё, — вероятно, скорее ради удовольствия, чем из необходимости, — сложился разговор об интересном персонаже, стремившемся в жизни ко многому, но так и не достигшему так называемой цели, причём речь шла о человеке, познавшем любовь в том виде, который должен был его сделать, как это называет большинство, несчастным. Взойдя на удивительно спокойный, до странности маленький, тихий, мало чем–либо приукрашенный мост, сам по себе ничуть не поэтичный, я услышал историю от особы, уже достаточно чётко описанной мной. Дом, мост, княжна и я сам и её разговор целиком и полностью, помимо других неподвижных или метущихся образов, относились к красиво расположенному в ландшафте городку, в котором я служил в то время кадетом и носил с собою учебники, как полагается абитуриенту гимназии. Это время ни чуть не кажется мне давно, не оставив следа, прошедшим, напротив, когда я думаю о той эпохе в моей жизни, моё тогдашнее существо очень мне близко. К примеру, ни один мост не предстаёт перед моим мысленным взором с той интенсивностью, как вышеупомянутый, с той чистотой иллюзии, которая кажется мне наиудачной, наисчастливейшей. Этот короткий, воистину незначительный мостик обладал в полной мере своеобразной физиономией, точнее говоря, неким подобием лица, выражающего исключительно терпение и настойчивость. Другие мосты, что касается их внешности, могут быть богаче и пышней, но ни один из них не вынуждал во мне такого живого восприятия особенности, характерности, под которой я подразумеваю самую Мостность моста и которая заставляет меня думать о книге, каковую я читал в его непросредственной близи, непривычно толстую, но без иллюстраций, тем не менее, чрезвычайно интересную, захватывающую книгу, увлекавшую меня своим содержанием всякий раз, когда я по полдня просиживал под деревом, кажется, грушей, и внимательно расшифровывал строчки книги, действие которых стремительно разворачивалось передо мною. Заслуживал ли звания сада тот клочок земли, на котором я устанавливал пригодный для жизни стул, используемый мной по назначению, ныне вызывает во мне сомнения; во всяком случае, на огороженной стеной крохотной площадке росла трава, возможно, знак того, что деляночка раньше была поляной. Сознание, что за чтение мне так или иначе придётся поплатиться, придавало ему ещё больший вкус. А до сих пор мне приходилось иметь дело с пушкой, которую, как подсказывает мне память, я время от времени наводил на цель с безупречной точностью. Среди прочих, самых разнообразных целей, фигурировал шпиль дворцовой башни в соседнем городке, выглядевшем старее, но менее населённо, чем город, в котором я вырос. Пушка перемещалась, то в аллею, то в поле, и я отчётливо помню, что вначале я должен был прилагать большие усилия, чтобы управлять ею с желаемой быстротой. Лишь шаг за шагом, я хочу сказать, постепенно, я выучился быть пригодным канониром.

ВРЕМЕННОЕ ПРЕБЫВАНИЕ[3]

Дело не в том, что я скучаю по времени, которое было милым, как весёлое театральное выступление. Две женщины позволяли мне уносить себя, как малых детей, в беспамятство, имеется в виду, они позволяли мне любить их как мне вздумается, как сложится, как подскажет каприз. В те дни я временно проживал в городе, в котором уже бывал ранее и который поэтому представлялся мне полуродным, получужим. В момент растерянности, в час приступа отчаяния, т.е. в один из первых дней, проведённых мною в этом городе, я написал образованному другу, если так можно назвать женщину, ни в коей степени мне не близкую, письмо, которое, как она мне впоследствии по случаю ответила, не слишком приятно затронуло её своей нерешительностью, которую я в нём выразил, перед лицом жизни, простиравшейся передо мной, письмо, писаное, в сущности, в своего рода легкомыслии. Многие из тех, кто пишет письма, слишком живо думают о себе и слишком мимолётно об особе, к которой они письменно обращаются. Лицо, знакомство с которым было случайным, но никоим образом не недостойным упоминания, одолжило мне небезынтересную книгу. В обильно посещаемом заведении цены позволяли относительно дешёво обедать, а потом ведь там была прекрасным венком окружавшая общественное сосуществование города природа, с расточительностью дарившая меня радостями. Не цвели ли в лугах и лесах нежные любезности в форме цветков и не отдавал ли я в протяжении описываемого пребывания визита дружелюбной писательнице, которая писала в залитых солнцем покоях роман, чью запись я осмеливался прерывать? По улицам города струилось тепло, дрожала, наглядно обозначенная многими городскими фигурами, расторопная жизнь, в которой я более или менее добросовестно участвовал. Не только очаровательным, но и многозначительным, питающим самые серьёзные мои намерения находил я вид на поблёскивающие в солнечном свете крыши с верхущки близлежащей, оказавшейся на проверку ни слишком высокой, ни слишком легкодоступной горы. В одном из переулков, составлявших развёрнутую картину города, находилась моя двухкомнатная квартирка, в которой я поочерёдно совершал попытки литературного самообразования и коротал время, удобно расположившись, за усердным чтением, — будто бы такое прилежание могло принести мне выгоду, — первой попавшей под руку книжки. В обществе литератора с относительно большим именем [4] я предпринимал многочисленные бодрящие прогулки, заводившие меня в места, трогавшие меня тем, что в них, возможно, проживал некто, с кем можно поговорить с сердечностью и одновременно — с нарастающим волнением. Для меня жил тот или иной человек, который, заставляя меня вспоминать перед его лицом, его фигурой данные, казалось, мной ему обещания, ободрял меня, радовал, приятным образом осыпая меня упрёками. Если мне будет дозволено небольшое тщеславие, в чём я не сомневаюсь, я с удовлетворением сообщу, что одну из работ, вышедших из–под моего пера, я назвал «загадочная вилла», использовать практически которую мне, впрочем, не удалось. Время текло, вокруг меня и вдаль, заполненное отчасти нежностями, отчасти вопросами совершенно не любопытствующего, скорее то и дело тревожащего, т.е. вызывающего озабоченность содержания; она была мила, обдавала меня ароматным дыханием, не переставая притом, однако, напоминать мне, что вполне в силах требовать от меня разнообразных проявлений способностей.

У меня нет ни малейшего намерения писать о чём–либо другом, кроме как о том, — и я желаю при этом, чтобы мне было хорошо, чтобы написанное прохлаждало мне лоб, словно поцелуем, — что мне угодно.

ПОДОБИЕ РОМАНА

Как же в те дни лило, лило почти без перерыва! Я, конечно, не раскрою, где именно это происходило[5], то, о чём я пишу отчёт в таком осторожном тоне. Мне кажется, что почти без исключения всем нам необходимо удерживать себя в рамках во всех жизненных вопросах и проявлениях. Для меня этот образ мыслей — точка опоры, не двигаться с которой в обозримом будущем я твёрдо решил. Когда я сегодня в спешке проходил мимо витрины книжной лавки, на меня блеснуло заглавием: «Буйный человек.» Я наитвёрдо, наикрепчайше уверен, что неодолимое вожделение нуждается в апробации. А в сущности я должен признаться, что этот якобы совершенно невиданный ранее новый продукт, выделенный неким человеческим существом, не производил впечатления, что он мог оказаться достойным упоминания, т.е. интересным. Я, прямо сказать, не верю в это грядущее человечекое буйство. Но об этом лишь мимоходом.

Тогда, т.е. в то время, о котором я сейчас думаю, я снимал если и вовсе не дорогую, то всё же сравнительно приятную, внушительную квартиру, чтобы заниматься в ней попытками одной книги[6]. Поначалу книга давалась мне с трудом. По происшествии приблизительно месяца обстоятельства натолкнули меня на мысль, так что в протяжении весьма короткого времени под моим пером расцвёл роман, отклонённый одной фирмой, но сейчас же, притом с большим удовольствием, принятый другой в круг своего делового оборота. О времени года и т.д. я предпочитаю умолчать, если в этом отношении подобное ограничение приемлемо. Исходя из моего опыта, т.е. вкуса, писателю можно лишь настоятельно советовать избегать уточнений места, времени, географии, потому что, как мне кажется, высокоразвитый писатель или рассказчик может обойтись без подобных указаний. Пока я ожидал листов с коррекциями из издательства, я коротал предоставленное в моё распоряжение время за написанием коротких статей, которые считал возможным успешно или же безуспешно отсылать в редакции ежедневников. Тем временем на улицах то, что называется общественностью, приливало и отступало назад. В памяти, являющейся инструментом, который я высоко ценю, я наблюдаю деревья и высокие витрины торговых домов, и ещё я наблюдаю вот что — нежное лицо; однако же, для начала я расскажу о другом.

Если бы определённые заинтересованные лица сейчас подумали, что мне и теперь не может прийти в голову ничего кроме как поделиться впечатлениями, или, как говорится, сделать сообщение о роще, то я вынужден буду дать очень вежливое разъяснение, что это абсолютно исключено. Роща означает для меня всегдашний побег из сухих повседневностей в нечто комфортабельно–поэтическое. Нет, я хочу сказать другое, кстати, вполне простое, трезвое, а именно то, что в то время у меня несмотря ни на что имелся вполне достойный уважения друг, человек, искавший себе место в механизме потребностей будничной жизни; он пытался довести до моего сведения, что я совершаю опасный, если не безрассудный шаг, снимая квартиру, которую, согласно его предчувствиям, я не смогу удержать. Сегодня этот друг, как я случайно узнал, живёт очень скромно, что мне представляется характерным для времени, в которое мы существуем и которое мне кажется, в отношении вопроса дальнейшего продвижения, очень непростым, потому что мой друг, я знаю наверняка, конечно, не отказался бы от роскошной обстановки, однако озабоченность, не оставляющая его ни на миг, просто не позволяет ему пышностей. Воспоминание, такое, которое с удовольствием, т.е. словно само собой, всплывает у человека, находящего подобную ретроспективу не без приятности, говорит мне, или даёт возникнуть в моём сознании, сотенной банкноте, которую я держал в руке в те дни, когда мы с другом ходили в ресторан, и которую мне выплатили за небольшой рассказ, а мой друг глядел на поблёскивающую, посвёркивающую, переливчатую банкноту в моих пальцах, и давал мне почувствовать свою зависть, то есть, он был немного зол на меня из–за этих денег, которыми я так радостно обладал. В жизни есть переживания небольшого объёма, будничные впечатления, которые потом уже никогда не забываются.

Дозволено ли будет признаться, что по этому случаю я ощутил, пусть мимолётно, зато от всего сердца, жалость по отношению к другу, вынужденному бороться с обстоятельствами и с самим собой? Он бросил взгляд на мои деньги, с завистью и отводя глаза, и потому я ощутил жалость; и к себе самому я тоже ощутил жалость, ведь меня больно уколол вид близкого человека, о котором я был прекрасного мнения и которого моё, как бы сказать, чуть–чуть улыбающееся денежное состояньице повергло в состояние душевного смятения, назвать прекрасным которое невозможно. Такие мимолётные, мелкие впечатления, как же они запоминаются. Я имею смелость считать, что это странно. В самом близком соседстве хныкал, надрывался целыми днями ребёнок, а именно, в квартире, смежной с моей собственной. Этот детский плач мешал мне в работе над романом, само собой, и как–то раз я спросил мать несчастного младенца, что же с ним не так. На этот вопрос я получил омрачающий, печальный ответ. Ребёнок болен, сообщила мне женщина, страдает неизлечимой болезнью, и я, конечно, постарался по возможности более не жаловаться на его монотонные выражения боли.

Теперь, мне кажется, самое время доложить о визите, нанесённом мне коллегой, т.е. писателем, причём делая это, я, разумеется, не сообщу ничего из ряда вон выходящего. Речь пойдёт об очевидно очень одарённом, утончённом человеке[7], который однажды вечером, хотя указать точное время я уже не в состоянии, пришёл ко мне сказать пару слов, которые, в свою очередь, не кажутся мне имеющими большое значение. Он представился таким–то и таким–то, сказал, что слышал обо мне, что я удостоился его внимания всвязи с той–то и той–то моей книгою, положенной «на колени обществу», и что в этом и состоит причина его визита. Этот коллега особенно выделил эпизод, происходящий в одной из моих книг[8], заслуживший, как он с небольшою ужимкой признался, его любовь и внимание. Подчёркнутый интерес, если дозволено так выразиться, мне, конечно, польстил; он касался описания кофейного зала: люди разных сословий сидят и кушают в безалкогольном заведении, и главный герой книги, или романа, тоже сидит там и кушает; он молод, денег у него нет, зато есть прекраснейшая, элегантнейшая, знатнейшая подруга, в этот самый момент пролывающая в двери кафе во всём великолепии, входящая в зал, ища его своими очаровательными глазами, и некоторое время поискав, т.е. поозиравшись по сторонам, она действительно находит его в толчее. Эту сцену припомнил, одновременно немного восхитясь, пришедший с визитом писатель, сидевший передо мною «со странным чувством», и его манеры казались взвешенными, разумными, очень тонкими и осторожными. «Вы так нежны и стройны,» — с любезностью сказал я ему. После того, как мы окончили разговор, оказавшийся коротким, он удалился так же тихо и бережно, как и появился, и с тех пор я этого «своеобразного человека» более не видал; до меня лишь раз или два доходили впоследствии вести о нём, но это было уже долгое время спустя. Время от времени об этом заядлом любителе сцен в кофейных залах говорилось много и в очень похвальном смысле. Профессора и пр., как рассказывают, нашли его достойным обсуждения в циркулирующих между ними высоколобых дискуссиях. И потом, неожиданно, как говорили, он, по предположениям, вдруг решил отвернуться от жизни; то есть удалился, с позволения полагать, в своего рода монастырь для принесения покаяния.

В действительности, он вступил в общину с религиозными тенденциями[9] в качестве, возможно, слишком искренно служащего, слишком страстно преданного члена. Судить об этом его шаге я, с моей стороны, откажусь при любых обстоятельствах; будь я вовлечён в разговор, касающийся его, я ограничусь несколькими обязательными, т.е. уважительными, словами в его адрес, причём мне, может быть, придёт в голову позволить себе использовать слово «кризис», которое я в этом случае выпущу из дверей губ с наибольшей неприметностью. На любом пути, я, возможно, склонился бы добавить, найдутся розы, и говоря это, я ничуть не имел бы в виду некую очень личную мудрость, а скорее хотел бы выразить нечто в любой момент доступное для восприятия каждого человека.

Может ли написанное считаться подобием романа?

ОДНАЖДЫ

Я поселился в помещении, в которое были вхожи разного рода люди. Например, время от времени это обширное пространство, в котором я стремился к удобству, пересекала худощавая, однако внушительная дама, причём я так никогда и не узнал, какую цель преследовало её, конечно, несколько удивительное поведение. На улицах, после некоторых блужданий, которым я намеренно придавал медлительные черты, я неизменно вступал в какую–либо связь, всякий раз казавшуюся мне обязывающей. Безуспешно попросил я дома девушку, посвящавшую мне всё своё усердие в том смысле, что она проявляла сноровку в уборке и т.д., чтобы она воздержалась от нескромных взглядов в мои манускрипты. Она была любопытна; и одной из моих очевиднейших настоятельностей было приластиться к этому свойственному ей качеству. В трамвае, в поезде рядом со мною обязательно располагались особы женской принадлежности, недвусмысленно побрякивавшие ключами от дома. Однажды я познакомился в автобусе с незнакомкой, имевшей черты лица, наивыгоднейшим образом подходившие для ласк. Моё тогдашнее писательство имело несколько истомный характер, как следствие внутреннего мечтательного вида. Мне не требовалось ходить в картинные галереи, чтобы смотреть на картины — сама жизнь ежедневно приводила меня за руку к милейшим наглядностям, и несложно угадать, что я говорю о девушках, которые выглядели так, словно бы желали познать нечто, словно бы, образно выражаясь, они были садами, в которых разворачивается действие романов. Элегантно выстроенная лестница вела из уже описанной гостиной в покои, в которых я скрывался, когда желал остаться в одиночестве, например, намеревался почитать. Я не стану специально подчёркивать, что я читал, чтобы такое оглашение не показалось нуждой выставить себя в образованном свете. Однажды я намеренно проигнорировал на улице одного высокообразованного знакомого, чтобы выказать мою раздражённость его особой и чтобы он растерялся, что же со мной делать, — ведь так гораздо интереснее, чем если бы он подумал, что обхождение со мною не готовит ему ни сучка, ни задоринки. Не единожды превращает нас именно непонимание в начинающих с трудом понимать. И с другой стороны, быть непонятным содержит возможности стать понятым. Личность, о которой я говорю, однажды во время вечерней беседы неприкрыто назвала меня многоречивым; эта похвала послужила мне поводом предоставить ему возможность для упрёков в мой адрес. Похвала — это всегда в своём роде защита, а тот, кто хочет встать на нашу сторону, кажется, позволяет себе предполагать в нас слишком мало сил, необходимых, чтобы спокойно отражать всевозможные атаки, и это, с моей точки зрения, составляет вкус существования, от которого, будучи оснащён сознанием, сложно отказаться. Иногда вечера выглядели, как покровы из бархата, и я входил в заведения, в которых, как мне представлялось, можно убить время. Моя прислуга укоряла меня в том, что я тщился мыслью, будто имею право требовать от издательства ежемесячной поддержки. Это, разумеется, не вполне мужественное поведение, каждый месяц, нацепив беллетристический фасон, отправляться в издательский дом, чтобы обратиться к его владельцу: «Будьте добры, сегодня я, с вашего позволения, испрашиваю такой–то и такой–то пристойной суммы.» В моём кабинете аппетитно оперённые птички перелетали с листка на листок, и листки дрожали, покачивались под небесприятными прикосновениями. А я снова и снова занимался наблюдением прекрасных глаз, и я мог бы назвать это времяпровождение праздностью, допусти я возможность собственной развращённости, и будь я в состоянии решиться считать самокритику важным делом.

ПИСЬМО АЛЬФРЕДУ КЕРРУ[10]

Неужто я хочу что–то сказать этой грандиозно мизерной попыткой? По всей видимости, ни коим образом!

Не писал ли ты уже с самого начала о предметах не меньших, чем торжествующий поздние театральные триумфы Бернард Шоу?

Ты также воспел Хауптманна[11].

Жажду ли я возрадоваться, коли твоя критика — не лирика? Одного у тебя не отнять: ты сообразил, что заставить говорить о себе — выгодно.

Однажды я повстречал тебя в милом, светлом, красивом, зелёном, буром, благоухающем Груневальде[12]. С какой подростковостью шагал ты сквозь лес, ни на секунду, тем не менее, не забывая о собственном достоинстве.

О Ведекинде[13] и пр., обо всех, всех нащебетал ты, ты, щегольчик. Многие из тех, кого ты классифицировал среди талантов, уже исчезли из виду. И снова и снова жизнь по утрам пробуждается вновь, вновь!

Альфред, как ты мне нравился, когда вечерами или ближе к ночи ты стремительно преклонял колени перед дамой твоего благородного сердца и твоей страсти, а твои ноги и ступни украшали сапожки с отворотами из вертеровских[14] времён. Деревца в господском саду улыбались твоему гению — быть бедным и прекрасным и молодым и жалостливым и восторженным и изысканно–галантным, по–рыцарски предупредительным.

Нижайше прошу прощения: сегодня я видал книжный переплёт, роман с приятно звучащим названием «Прекрасный Альфред.» На юной переплётной красавице была розовая пелеринка, лёгкая, едва ли описуемая, и я вглядывался, вглядывался в эту романтическую иллюстрацию, наводившую на мысль о мотиве, приоткрытом с медлительнейшей осторожностью.

Не ты ли однажды со всей отвагой заявил, в угоду Жану Паулю[15], что для тебя Байройт — самый важный город Германии? Возможно, ты произнёс это тогда немножко нежней, тонче, умереннее, чем в моей теперешней интерпретации.

Мне ты всегда казался немного недоверчивым. Однажды вечером я с радостью представился тебе в комнатах берлинского Сецессиона[16]. Радость показалась тебе несколько не к месту.

Ты всегда выглядел так же степенно, как и писал, и твои манеры были такими же сжатыми и сухими, как и те истины, которые ты распространял.

Произведения твоей жизни трогательны, как трогают и другие.

Смею ли я, кроме прочего, напомнить тебе, как в возрасте двадцати четырёх я пытался у тебя занять в беззаботном, т.е. деловитом тоне? Ты просветил меня, преподал мне урок тем, что оставил моё прошение без ответа.

Пиши и дуй во флейту своих умудрённостей; занимайся этим сколько отпущено тебе на веку.

Не оскорбляйся этим высвечивающим тебя эсце или портретиком. Людей значимых легче вывести из равновесия, чем других членов цивилизации, соискателей культурных достижений и обитателей этой роскошной Земли.

Что делает нас значимыми? То, что мы как можно чаще высмеиваем себя самих? То, что мы боремся против незначительного в нас?

О, как прекрасен, как велик мог бы быть кто–то, у кого нет к этому аппетита!

Возможно, все мы страдаем исключительным само–собой–разумением!

ИНТЕЛЛЕКТУАЛ[17]

В приватном обхождении он, пожалуй, почти слишком любезен. В нечрезмерно серьёзном тоне хочу я доложить, что однажды он пригласил меня отобедать. Если не ошибаюсь в отношении своих воспоминаний, я время от времени с достаточным рвением предлагал ему работы для газеты, которой он был обязан своей репутацией. Его фигура представляется скорее средней, чем очень выдающейся. В остальном же, я заверяю, он вполне солиден. Однажды он сказал мне, у него создалось впечатление, что я очаровательно не достоен доверия. В другой раз, сделав рукой жест чистосердечия, он назвал меня одновременно умницей и безумцем, пытаясь уверить меня в том, что ему вменяется чувство юмора, коим он, однако же, не обладает и коего он, собственно, ничуть не ищет. В его глазах я представляю из себя подобие англичанина, признался он мне при случае, и я был вынужден сказать ему на это, что он должен признать, и англичане время от времени обладают воображением. В ответ он несказанно сдержанно улыбнулся, и наша беседа перешла на комедии и пр. Не попытался ли он как–то раз, несколько лет назад, угостить меня кружкой светлого пива в литературном ресторане, и не отверг ли я его деньги с непроизвольностью, показавшейся мне тактичной? Едва ли требуется подчёркивать, что я считаю его соратником образованным и находящим удовольствие в том, чтобы предполагать образованность и в окружающих. До настоящего времени он лишь раз взошёл на возвышенность, факт, говорящий о том, что его не развлекает терять время ради ландшафтов. В том, что не всякий писательский труд он читает и критикует сам, а вместо того позволяет кому–либо другому читать и критиковать то, что не слишком живо его интересует, его никто не винит, конечно. Однажды вечером или самым ранним утром он поторопился написать мне, что думает о том, чтобы стать моим благодетелем. Само собой разумеется, я счёл пристойным сперва не поверить этим ничем более не подкреплённым словам, и, действительно, моя недоверчивость оказалась уместной. Возможно, он несколько завидует мне временами, потому что я не газетчик, при том, что быть редактором — честь, несущая с собой многие заботы. По его мнению, мне так и осталось неведомо, что такое обязательства, и с лёгкостью, которую я в состоянии понять, он относит меня к сорту беззаботных, таких, как подмастерья или бродяги. Когда я как–то раз временно проживал в поместье dixhuitieme[18] и поставил его об этом в известность, он дал мне совет не впадать в гордыню. По поводу некоего разглядывания через оконное стекло я сочинил для него эссе о чайке[19], принёсшее мне овации, о чём я и сообщаю не без доли тщеславия. Поскольку он как–то раз урезал мне манускрипт, образ действий, не всегда ему безоговорочно присущий, я на него сердит. Он неодобрял во мне цветастости, казалось бы, отчасти присущие моим средствам выражения.

Я пишу эту статью, разумеется, признавая его заслуги, однако же, не решаясь их преувеличивать.

Я имею в виду, его влияние, его значимость не бесспорны. Кроме того, кто из нас не проблематичен, кто из нас никогда не вызывал сомнений на свой счёт?

Я думаю, разумней всего с удовольствием друг друга почитать, не забывая прилежно проверять, насколько это кстати.

Он, несомненно, интеллектуал; однако же, найдутся и другие люди того же склада, если он настолько свободен от предрассудков, чтобы соблаговолить дать мне разрешение вглядеться в жизнь, в чём я, к его удивлению, убеждён.

Мне хотелось бы, чтобы он с изумлением прочёл этот трактат!

В АВТОМОБИЛЕ

Если это не игра воображения, однажды вечером я вошёл в подъезд со школьницей на руках. А вторая маленькая девочка попросила: «Возьми меня тоже на руки!»

Не правда ли, существовал такой иллюстратор, Туманн, и Мезонье[20] был когда–то художественной сенсацией? Что случилось, скажем, с эпическим наследием Феликса Данса?

А между тем, я пережил автомобильную пассажирскую перевозку, и не могу понять, имела ли она решающее значение. Однажды одна прекрасная барышня отправилась искать у некоего законника укрытия от жаждущей мести подруги.

Находясь в городе, который никак нельзя назвать престольным, я умудрялся поддерживать в себе иллюзию пребывания в метрополии.

То и дело я обнаруживаю в себе неосквернённости. Один из моих глубоко уважаемых коллег написал мне о том, что раздобыл себе поместье писательскою деятельностью.

Дабы не совершать пешей прогулки, я последовал дружескому приглашению и сел в автомобиль, и пока я так ехал, шедевры нашего времени полёживали нечитанными. Со сдержанной скоростью я катился прочь. Сомнение, высказанное мной в адрес вращавшей руль средства передвижения водительницы, а именно, не будет ли курение ей неприятно, было благосклонно отклонено.

Мещанство всегда несколько опасается, что писателям и проч. случается бывать «не в себе».

Однажды я проехал мимо водителя, ремонтировавшего свой экипаж, а в другой раз — мимо храма, всё ещё строившегося.

То, что водителям присуща терпимость, мягкость, гибкость, подтвердилось в процессе удовлетворительно продвигавшейся вперёд езды.

Вслед за скалистой частью путь пролёг через провинциальное местечко, видавшее меня долгие годы неутомимо сооружающим и тщательно оттачивающим прозаические отрывки.

Стройно пересекли элегантную публичную площадь. Пешие барышни и господа в автомобилях смотрели на меня как на личность, умеющую жить.

Воздух овевал мне лоб; время от времени случался рывок или стопор, переходивший в новую стремительность. Исключающая сомнения журналистская речь, со всей очевидностью, не входит в полноту моих достижений. Я не совершаю ошибки, когда подчас замечаю за собой неловкости.

Казалось, дороги сами шли ко мне; мост показался почти слишком узким; в фабричном районе бросилось в глаза здание кинематографа; не оставалось ничего иного, кроме как спокойно оставаться на месте; позади меня тянулись дороги, а также и простирались передо мной; иногда меня обгонял автомобилист, через некоторое время остававшийся позади; временами улица, казалось, выгибалась дугой; экипаж плясал, летел, плыл, играл, смеялся, припрыгивал.

Я позволял себе производить подходящие и неподходящие сравнения между скоростью и медлительностью, потому вынул, сочтя момент подходящим, из дорожной сумки что–то вроде развлекательной книжонки и нашёл в этом никак не безынтересном издании следующую любопытную историю:

УЧИТЕЛЬ И СВЯЩЕННИК

Деревенские крыши улыбались; солнечный блеск лучился игривым взглядом вниз, на трактир, у дверей которого находилась дочь семейства. Не исключено, что она ела редис, и его остатки застряли между её ослепительно прекрасных зубов. Сперва было утро; потом постепенно опустился вечер. Небо стало казаться богато расшитой пелеринкой. На откосе росли ели; писатели, одновременно казавшиеся философами, писали, уперев спины в их тонкие стволы, пьесы из пяти актов. Лунный серп казался утверждавшим жизнь во всех отношениях, чего учитель делать не мог, слоняясь из дома в дом с внебрачным ребёнком на руках и не находя согласия с самим собой. Один из его учеников удивлялся, что, собственно, и понятно, этим бесплодным блужданиям давно в тайне почитаемого наставника. В трактире егерями и охотниками игралось в карты. У дома, который выглядел как место отдалённое собственной персоной, стояла женщина, на которой были отчётливо заметны события, что остались позади, а впереди ей предстояла, возможно, ещё большая перспектива событий. Её очень ухоженные волосы представлялись коллекцией романов. В то время, как добросердечный педагог всё ещё не знал, куда податься с невинным бременем, мать ребёнка, лёжа в постели, говорила себе под нос, как если бы грядущие дни представлялись ей рожками, чтобы в них гудеть, или барабанчиками, чтобы по ним постукивать: «Что если он недооценивает незаменимое?» Священник, повстречавшийся учителю в неупорядоченных передвижениях, сказал: «Вы тверды, и, тем не менее, вам нужно бороться против собственной мягкости.» Дитя было душещипательно хорошо собой. Просвящённый лик священника обладал вместе с тем чем–то урегулирующим статус–кво. В душевном отчуждении учитель ни с того, ни с сего вдруг вышвырнул священнику на голову дитя, чьё поведение, тем временем, не вызывало упрёков, — образ действий, подразумевавший в пастыре душ готовность самоотверженно взять на себя ответственность за будущее ребёнка. Деревня представлялась существующей уже сотни лет. В классах школы через короткий промежуток времени состоялся вечер декламации.

Когда я принял внутрь этот литературный продукт, путь мне преградил дорожный барьер. Водительница и я сам терпеливо дождались, пока поезд проедет мимо.

Мимоходом подумал я о жалобе писателя, который счёл подходящим написать мне, что собственное существование представляется ему слишком часто повторяемым словом.

Меня то, что мне удаётся высказать, не отягощает, потому что всё, что подчастую пишу, я проворно забываю.

Я пролетел в автомобиле и мимо той, кого я покинул, что, на самом деле, неправда, я лишь время от времени воображаю её себе, чтобы думать о том, что она думает обо мне, что она и я — это роман.

Я ПРИСУТСТВОВАЛ НА КОНЦЕРТЕ

Я взял на себя обязательство довольно большого формата, с которым, тем не менее, расправляюсь лишь со скромнейшей скоростью или же сильно затянувшейся безмятежностью. Не отношусь ли я к тем, кто не спешит? Всякий раз, когда я собираюсь приступить к «поручению», дабы вписать «продолжение», вмешивается «жизнь» и задерживает меня в «развитии действия», я же, по всей видимости, со своего рода удовольствием даю себя «тормозить». Поскольку я настроен к повседневной жизни по–прежнему лояльно, вчера я позволил себе расслабиться в «простонародном» обществе. Я сидел за трактирным столом напротив состоящей из четырёх человек семьи. Отец и мать, как мне казалось, к счастью, пока ещё не стояли друг у друга на пути. Они спокойно обрамляли своим брачным союзом двух маленьких детей, мальчика и девочку примерно одного возраста. Я нахожу просветлённость в том, что в нежном возрасте мальчики и девочки выглядят похожими — таким образом, что мальчиковое и девичье в них пока не очень проглядывает. Вся семья пила молоко. Перед отцом на тарелке лежало что–то вроде колбасы, выглядевшей достаточно аппетитно, чтобы предполагать, что ею он наслаждается. А я, тем временем, дал понять, что поведение мальчика меня развеселило, и матери показалось это очень положительным с моей стороны, потому она сама сразу же заулыбалась, как только заметила, что её любимчик вызвал мою улыбку, ведь именно такова была для неё его роль, и мне она тоже симпатизировала своим семейным предназначением. Не семейные ли радости самые прекрасные на свете? Кому хочется ставить это под вопрос?

Не так давно довольно молодой интеллектуал дал мне почитать книгу, чьё содержание меня крайне показательно взволновало. Я прочёл эту довольно сложную для восприятия книгу почти залпом в одной из наших кофеен. Могу ли я гордиться собственным прилежанием? Но об этом лишь мимоходом! О, как у меня поворачивается язык говорить «об этом лишь мимоходом», словно бы чтение великолепных книг — вещь несущественная! А ещё я вспоминаю именно в это мгновение, как восхитила меня современно обставленная комната после того, как я провёл долгое время в комнате и доме, чьи стены и кладка настаривали меня на почти слишком серьёзный лад своим обликом дней минувших.

Некоторые воспоминания нам дороги, они кажутся нам изящными, почти драгоценными, и они подолгу хранятся словно впотьмах, а потом однажды, вдруг возникая у нас в памяти, попадают на свет. Вспомнить что–то, что покажется мне значительным, становится для меня переживанием, и переживания такого нежного свойства можно, при желании, получить в любую минуту! Но вернёмся к семейству.

Мне было ясно, что мать потому так любила сына, что с каждым новым его движением ею овладевал смех наивесёлого, наирадостнейшего качества. А мы предпочитаем быть в хорошем настроении. Возможно, оправдано иметь вот какое мнение: отцы нужны для контроля, для наблюдения за сыновьями, матери же — затем, чтобы и тайно, и явно сердечно прохлаждаться прелестями этой развивающейся порции мужественности, которую они называют таким простым и, в то же время, таким странным именем «сын». Сын — солнце матери. Само название как будто говорит об этом. Сама природа, кажется, позаботилась о том, чтобы дочери рассчитывали на отцовскую, а сыновья — на материнскую уступчивость. И найдётся ли в чём–либо более уступчивости, более доброты душевной, терпения, уважения, чем в испытываемом удовольствии? Поскольку дочери непроизвольно доставляют удовольствие отцам, что, по всей вероятности, не нуждается в дальнейших подтверждениях, то в этом направлении выказывают отцы терпеливость, а поскольку сыновья своей внешностью и высказываниями трогают матерей радостными предчувствиями, то матери особенно мягкосердечны в этой зоне. После этого я ещё сходил на концерт в кафе, где блистал скрипач–виртуоз, который, в моём понимании, концертировал и вправду невероятно утончённо, но, собираясь приступить к исполнению этюда, был вдруг охвачен определённым нежеланием, происходившим из того, что ему не уделяли достаточного внимания, так что он вполголоса шепнул аккоманировавшему пианисту: «Давайте–ка закончим». Однако, я увидел, как он поборол свой сентимент. Он победил настроение тем, что попросту забыл о нём.

О забвении можно было бы рассказать многое. Я, например, не так давно позабыл услугу, мне оказанную. Мы в состоянии пренебрегать самым жизненно важным в пользу неопределённого. Подчастую мы склонны воображать себе многое по поводу забывчивости. Забыть что–либо или что–либо запомнить — и то, и другое может оказаться и хорошо, и нехорошо. Мне кажется изумительным, что в мелодии, когда нота едва–едва слышна, мы тем более стремимся её услышать, мы ждём её с ещё большей ревностностью. Так же, как и в музыкальном представлении, обстоит и в жизни, когда прекрасное, собираясь потеряться, или же когда оно уже почти потерялось, видится нам таким драгоценным. И на этом я непроизвольно останавливаюсь, как будто то, что я сказал или подумал, задело меня за живое. Конечно же, есть вещи, забыть которых нельзя.

ОТТИЛИЯ ВИЛЬДЕРМУТ[21]

У нас с разрешения властей выступает сейчас исключительно ловкая труппа. Я нашёл книгу известного писателя настолько замечательной, что уверен в нехватке этого признания. Из моих комнат вылетело по возможности не без элегантности составленное письмо, которое порадует адресата. Вот и опять, как уже случалось, красавица перестала представлять интерес из–за неудовлетворённости мною. Это сочинение мне удастся, я уверен. Канделябрия беспокоит меня, хотя я и не пытаюсь утверждать, что досадую на её досаду. Мой талант держать себя в руках граничит с притчей во языцех. Мне под нос попался рассказ для детей. А ещё в моих корреспондентах с некоторых пор состоит вспоминающая бурное прошлое бывшая гувернантка. Я и сам когда–то считался блестящим. Сегодня же я причисляю себя к эластично–несгибаемым. Земляки, по крайней мере, ценят мои добродетели. Когда я занимаюсь писательством, я забываю о том, что я писатель, а все смеющиеся кажутся мне смехотворными.

Рассказ имел следующее содержание в духе Оттилии Вильдермут: дама света, если можно так выразиться, обладала ребёнком, которого обожала, и ещё в её собственности находилась некая служанка, которой, в свою очередь, принадлежал кокетливый передничек и которая выглядела, как розовый бутон, и к ней тянуло ручки дитя. Не предпочитало ли дитя барышню роскошно цветущей матери? Неожиданно между матерью семейства и прислугой возникли столкновения, расписанные в вильдермутском рассказе красиво, как картинка.

Я упоминаю об этом только по тому подходящему поводу, что несколько дней назад в здешней окрестности раскопали статуэтку принцессы[22]. Какое благородство виднелось на её лице. Чтение гениального романа вызывало во мне нетерпение. Ежесекудно это произведение получало от меня умозрительные пинки. Мне, видимо, кроме прочего, свойственно грандиозное обывательство. Плату за жильё я вношу, с моей точки зрения, слишком пунктуально. Время от времени я бегу в контору, чтобы лишний раз доказать свою способность и в состоянии отсранённости не сбиваться со счёта. Уже в раннем возрасте мой почерк вызвал похвалу одного из учителей. Взгляд на географическую карту придаёт мне сил, содержащихся в том, что мир мне основательно импонирует, и это порождает во мне своего рода приятное чувство. В милейшей же своей части это краткое письмо будет обязано Оттилии Вильдермут.

РАДИО

Вчера я впервые воспользовался радиоприёмником. Я пришёл к выводу, что это весьма приятный способ убеждать себя в наличии развлечения. Слушаешь что–то отдалённое, а те, кто эту слышимость производят, обращаются одновременно ко всем, т.е. находятся в полном неведении о численности и отличительных чертах слушателей. Среди прочего, я прослушал спортивные новости из Берлина. Тот, кто их поведал, не имел представления не только о факте моей аудиенции, но и даже о самоей моей экзистенции. Потом я ещё слушал немецко–швейцарские поэтические чтения, которые показались мне отчасти необыкновенно развлекательными. Общество радиослушателей естественным образом отказывается от разговоров друг с другом. Занимая слух, они, скажем так, несколько оставляют в стороне искусство составлять компанию. Это вполне нормальное, само собой разумеющееся следствие. Я и те, кто сидел рядом со мной, слушали игравшую в Англии виолончель. В этом было что–то странное, удивительное.

Было бы невежливо не уступить скромнейшим образом дорогу триумфальной процессии технического прогресса. Мне казалось прекрасным наслаждение пританцовывавшей по направлению ко мне из чарующей дали игрой пианиста, которой, казалось, была присуща некоторая окрылённая плавность. А сегодня я нашёл в благонадёжной газете объявление о вакансии на должность директора. Когда я припомнил, как кто–то однажды поздно вечером назвал меня Состоявшестью, — характеристика, отнюдь не показавшаяся мне лестной, — я задался вопросом, не послать ли заявку на вакантное место. Некий ответственный пост. Как внезапно приходят в голову давно пережитые жизненные детали, как, например, этот случай с «человеком состоявшимся». Как я тогда буквально вскочил с места и призвал к ответу оделившего меня неуместным, по моему мнению, выражением. «Извольте объясниться,» — выкрикнул я ему. Он ответил, что хотел лишь высказаться в том смысле, что считает меня непостижимо приятным человеком. Этой справкой я и удовлетворился. Что же касается директорства, то от кандидатов требуется энергичность и проворство. Общее образование, так говорится в объявлении, — вот основное условие. То, что я занимаю себя вопросом, обладаю ли я запрашиваемым в достаточной степени, меня уже даже не удивляет.

Несколько дней назад, упомяну мимоходом, дочь хозяев дома, где я живу и что расположен в лучшем квартале города, спросила меня: «Ты не станешь возражать, если я в будущем стану называть тебя «Робик»?» Этот вопрос был обращён ко мне через ограду сада, и я счёл себя вправе ответить «да». Так что само собой разумеется, что я не могу прекратить думать об анонсированном директорстве, а также сию же секунду становится понятно, что я был тайком польщён вопросом, который представительница лучших кругов сочла возможным обратить в мой адрес. То, что я вчера слушал радио, наполняет меня духом интернационализма, хотя я не хотел бы, чтобы это замечание показалось нескромным.

Я живу здесь в своего рода больничной палате, а в качестве жёсткой подкладки для вот этой зарисовки мне служит журнал.

МАСКАРАД

У одного была огромная голова, которою он загораживал всё, что перемещалось вокруг него, и это, казалось, доставляло ему большое удовольствие. В аркадах, украшающих наш город, бродили юноши, чьё поведение напоминало итальянских нобили. Ландафт простирался безмолвно, как неистребимый бог. Я некоторое время шёл, уподобляясь старушке. Мастерски изображая немощность, я то и дело вытаскивал из–под полы бутылку, содержавшую вино, которое пилось, как молоко. Этот сок дарил мне светлый ум, лёгкое сердце и проницательность. Снаружи, в полях, танцевали девушки под звуки, извлекаемые из гуселек отцом семейства. Звуки откровенничали, и казались от откровений счастливыми. Я рассматривал портовый город, красовавшийся в путевом альбоме. Вчера состоялись маскированные балы; уже один вход туда стоил чрезвычайно много. А бутылка чего–нибудь получше стоила сотню франков. Я повстречал публициста, выглядевшего рыцарем ордена из времён ранней готики. Время от времени я вносил в публику, держа его горизонтально, огромный нос. Я пересёк лужайку и зашёл в заведение, которое огибала река; то же проделал и поток прогуливавшихся, многие из которых бросали жадные взгляды в сад, лежавший голышом. В солнечном свете было что–то ласкающее. Альпы напоминали гобелен и бланманже, походили на ткани, сласти, кружева, украшения. Я беседовал с базелянкой о базельском карнавальном шествии, обладающем определённым реноме, с успехом запускал плоские камешки впляс по поверхности воды и даже спрыгнул с небольшой возвышенности на клочок песка и гравия, насмешив девушку, перегнувшуюся через подоконную плиту. День был прекрасен, как любовь навеки, как гордая, белокурая нордическая ярость, податливая, как вероломство, доверительная, как нежно расписанная церковная скульптура, как грех, пошедший впрок, как материнский лик, склонённый в дворцовых покоях над колыбелькой, в которой лежит ребёночек, чьё предназначение невыносимо сладко и полно ужаса падения. Все улицы словно молили о манерности, такие светлые, чистые, гладкие, мягкие, вымытые они были. Я постарался прислушаться к деревьям и отыскал слова, чтоб их охарактеризовать, и ещё я подружился с домами. Дождь из голубизны пролился, просеялся из высоты в глубину, и из некоего заведения кто–то молвил: «Слава богу, дух торжествует над плотью». Маскарады здесь, вообще–то, не в порядке вещей. По этой причине он казался почти незаметным. Со стороны спортивного поля доносились крики болельщиков, напоминавшие тихий, далёкий морской прибой; на лесной опушке особы солидной принадлежности располагались с удобствами на еловых лапах и в предчувственной траве, и скорбь обвивала шею света, приходя со всех его сторон. В виду девы с каштановыми косами я вмиг превратился в мысленно творящего художника. Как подходили к девственной коричневе голубые, юные глаза. Потом дева смеялась замечанию, слетевшему с моих губ в адрес её матери. Прохожие спускались со ступеней и нащупывали тропку, струившуюся в долинах, словно сосудики, пробираюшиеся сквозь тело. Город снова показался мне таким, каким его можно любить, не вдаваясь в долгие толкования; таким, каким он представился мне, когда я впервые, мальчиком, увидел его — несказанно огромным и богатым. Где–то сидела девушка, предполагавшая от меня издевательств в свой адрес, однако я повёл себя таким образом, что ей пришлось изменить в лучшую сторону мнение о моём характере. Теперь она знает, что я «душка», и ей придётся обо мне вспоминать, потому что всё это время ей приходилось говорить себе, что она во мне разочаровалась, и всё это время станет для неё временем улучшения, страдания, со всеми станциями совершенствования. Как же всепрощающе улыбалась мне вчера жизнь, хотя я этого не просил, и потому, что ради такого невнимания я принял лучшую позицию, женщины, обычно наблюдавшие за мною с весёлостью, в этот раз посерьёзнели при первом моём приближении. Может быть, сестёр и матерей обижает выставление напоказ искусства жить, в котором есть что–то канатоходческое. Очевидно, что пока ещё я не достиг вершины любезности.

Ежедневно я открываю новые мудрости, однако, я решил, уже из одного инстинкта к равновесию, не очень ими заниматься. Холмы и леса и оживлённые людьми города желают, чтобы я был в первую очередь весел. Ради веселья я не хочу ничего принимать слишком близко к сердцу.

ПРАЗДНИК СТРЕЛКОВ

Слушания совпали с разгаром торжества. Хотя пресса удовлетворительно выполняла свою обязанность ежедневно докладывать обо всех обстоятельствах в продвижении процесса, общественность, как представлялось мне, окружённая волнами праздника стрелков, принимала весьма неполное участие в серьёзности происходившего перед барьерами судебного заседания. Самому ходу развития событий в зале суда были присущи затяжные черты. По причине утомления то и дело происходили сцены возбуждения — скажем, один из свидетелей впадал в нервозность. Девушка и женатый господин обвинялись в совершении насилия над существованием хозяйки дома. По всеобщему впечатлению участников процесса, показания служанки достигали замечательной степени разумности, а обвиняемый, со своей стороны, искал выказать себя достойным симпатий. В то же самое время на праздничной площадке производились многочисленные выстрелы, причём юные и немолодые стрелки состязались, верно, за обладание лавровым венком. В павильоне, украшенном вымпелами всех областей, или кантонов, стреляли пробки, бурлили вина в тонко ошлифованных бокалах, распевались песни и, подобно до отказа нагруженным баржам, из формирующих пристань, или стапель, ртов выпускались на воду речи, в море, именуемое всеобщим повышенным вниманием. А в заседание как будто пробралась между тем некоторая монотонность. В любом случае, флаги, полотнища свисали из чердачных окон, улыбаясь во всю длину и крутя хвостиками над улицами, пересекаемыми фигурами самого разного обличья. Я однажды видел картину Мане, «Rue de Berne». Как вот такое забирается в голову!

Служанкин процесс продолжается, также как и праздник стрелков. На завтра намечено закрытие обоих мерояприятий. Каким будет исход для «бедного подсудимого»? И почему он, собственно, бедный? Потому ли, что на его плечи легла ноша? Вчера, между прочим, государственная коллегия адвокатов выставила его в свете виновности. Защитники уже тоже выступили — и притом, по всей видимости, не очень интересно. Как известно, талант играет важную роль в судебной практике. Девушка, как прочёл я в газетной заметке, разразилась рыданьями. Пошло ли ей это на пользу или же ей следовало воздержаться — этого, по моему мнению, пока нельза решить однозначно. Сознаюсь, что несколько дней назад я верил в помилование, но эта вера, если можно так выразиться, испарилась. Сегодня мне кажется, что она заслуживает понести наказание, потому что время от времени давала повод для зевоты. Она давала повод ко всяческому смущению. Одна из моих обеспокоенностей заключается в том, что её слишком уж вслух превознёс один из свидетелей. Упрёки кажутся мне более, нежели похвалы, уместными для личностей, украшающих своим присутствием скамью подсудимых, потому что это лежит в самой основе нашего времени, в основе нашего духа — то, что упрёк превращается в похвалу, а похвала — в упрёк. Я и сам, как многие другие, жду–не дождусь исхода процесса. Из разбирательства следует, что член мужской части общества стоял между двумя членами женского, и это дальнейшее обстоятельство заставляло страдать всех троих. Конечно, присяжные не занимаются рассмотрением вопросов настолько общего гуманного свойства. Стрелковые вымпелы всё ещё веют над фасадами домов. Всю неделю у нас стояла неизменно прекрасная, весёлая, блестящая, схожая с примадонной, сверкающая синевой погода. Меня забавляет, что я упомянул известную картину. Неисключено, что я приму приглашение посетить даму в Париже. Она писательница и сочиняет неизменно в летописательном духе, и ещё, как она упомянула, обладает очаровательным жильём.

Добавлю, что описываемый мною процесс проходит в провинциальном городке, известном как центр производства эмментальского и швейцарского сыров. Жан Пауль получил однажды от восхищённого его творениями изготовителя сырную голову, и, надо полагать, остался доволен.

Сегодня — ведь вкусы со временем меняются — видимо, уже не найти сыроизготовителя–поклонника Жана Пауля.

ПАРИЖАНКА

Вчера я сидел в состоящей из двух дочерей Заале[23] в новых туфлях, двух намеревающихся поехать в Монтрё аппенцеллеровских[24] девиц, бернки, находящей венскую Рингштрассе[25] ослепительно прекрасной, парижанки, сказочно роскошно и драгоценно украшенной, производившей при помощи подобных розовым лепесткам губ шелест, подвергнуть сравнению который я бы затруднился, и краснощёкой и–рукой служанки компании.

Русская, словно призванная изображать исключительно, или всё же главным образом, телесность, обладающую ступнями необычайной, торчащей в небесно–голубой раскрашенности сапожек прелести, спела нам что–то, что вселило в нас уверенность в том, что она — неисправимая чертовка, сделавшаяся немножко сонной в силу самоотверженного рвения обеспечить нас развлечением. Кто бы ни глянул в её полуприкрытые глаза, в тот же миг ощутил бы понимание того народа, к которому она принадлежала.

Выглядевшая как чуткость собственной персоной юная мещаночка с удовольствием улыбнулась этой загадке певицы и ударяльщицы в бубны, так, что казалось, она словно бы от души благодарна ей за выступление.

Глядя поверх банкнот, которые вытащила из карманчика, по всей очевидности, наилучшим образом экипированная бернка, дабы сделать быструю оценку своему имуществу, я упомяну, что мне пришло в голову сказать парижанке: «Ты, несомненно, примешь моё нижайшее приглашение провести сегодняшнюю ночь в одной из моих комнат, где надлежит быть зажжёнными свечам, чтобы золотые огоньки целовали твоё обличье, не без удовольствия.»

Она приняла мою пропозицию с поспешностью, которой я и ожидал, так как моё вопрошение было и наивесёлым, и что ни на есть вежливейшим из тех, что адресуются красавицам в непринуждённых кругах около одиннадцати ночи, и которые, насколько могу судить, находят слишком мало отражения в цивилизации для того, чтобы она могла иметь представление о протяжённости их ценности.

«Неси моё пальто,» — сказала она, и мне было по душе согласиться с её требованием.

Согласия удобны, удобства приятны, приятности неизбежны.

КАФЕ–ШАНТАН

Я сидел в варьете. Всякий раз, когда я сидел там, мне казалось, что это грех. Сидится там, по возможности, более чем развлекательно. Не успеешь войти, сразу услышишь что–нибудь разгоняющее тоску. Может быть, следовало бы запретить себе это, не позволять. А то уж очень часто я бывал в этом трали–вали. Это место заслуживает названия опереточного зала. Почти всякий раз я находил здесь что–то для смеха, и это, конечно, меня радовало. Неизбежно встречал я там различные лица, лица публики и актёров и актрис. Вполне понятно, что меня это забавляло. Так что ходил я туда ради милых забав. Само собой разумеется, там было грубо, весело, шумно. Другие кафе представлялись мне изнеженными, утончёнными в сравнении с этим местом. Должен признаться, что с моей стороны, возможно, непозволительно ни разу не спросить у себя ответа, а заслуживаю ли я столького увеселения. А ведь именно увеселяли меня члены гостивших там трупп. То и дело напоминал мне директор о том, что не пристало, не зная ограниченья, сходиться с театралами на дружеской ноге. Это была моя специализация — я был большой друг всех артистов и артисток.

Я со временем начал даже сам за собой это замечать. Когда у меня было особенно великолепное, первостатейное настроение, я делал им подношения, само собой разумеется, не более, чем мелочи, например, несколько цветков, апельсин, плитку шоколада или, иногда, пачку сигарет. Если же, наблюдая представление, я не повергался в восторг, что тоже время от времени происходило, я бывал собою возмущён. Люди на сцене, казалось мне в таких случаях, глядели на меня с упрёком, с осуждением, словно раздумывая, как бы избавиться от ни на что не годного человека. Я имею в виду, такие вещи ощущаются. Артисты — это своего рода бродячие комедианты. Может быть, можно себе позволить называть их цыганами, хотя такое название и не кажется мне обоснованным, потому что в общем и целом они люди вполне пристойные. Я то подолгу, то не очень просиживал в кафе, это зависело от настроения, в котором мне угодно было находиться. Иногда мне казалось подходящим лишь бросить внутрь взгляд, дабы убедиться, что снова показывают что–то новое.

Я помню, например, так называемую комическую старуху, по всей видимости, комедиантку, но и в то же время очень серьёзного, приятного, уверенного человека, и эта мнимая старуха выглядела хорошенькой и свеженькой, словно яблочко.

И ещё я видел там «девичьи венки», то есть, я хочу сказать — если девушек можно уподобить стихам таким образом, чтобы они составили сборник, то я читал, так сказать, в прекраснейшей, наицветущей книге стихов. Я припоминаю некоторые трогательные явления. Однажды я оплатил некой трогательной фигурке то ли пару кнедликов, то ли свиную ножку. Всякий раз это бывали девушки издалека. Какие же это миньончики, и с ними там вполне можно познакомиться, если постараться им угодить, это вовсе не сложно. Нужно лишь предстать перед этими девушками с лучшей стороны, то есть, со стороны бюргерской добропорядочности. К элементам с неким пережимом они не питают доверия, поскольку и сами, играя, должны употреблять пережим. Они желают познакомиться с вразумительностью и достаточной степени добросердечностью.

О, я видел, как вы танцевали, пели! Боже, я не в состоянии этого описать. Например, там была женщина, то есть, певица, которая прямо таки обрушиваласть страстью на меня и других слушателей. У неё на шее висел лорнет. Я ей симпатизировал уже по этой причине. Мне было приятно смотреть поющей в глаза; что я особенно хочу при этом подчеркнуть: мои глаза подпевали, то есть, душа в моих глазах подчинялась пению, то есть душе звука. Пение ложилось в блеск моих глаз так же, как ложится красавица в постель. Как это я выражаюсь с таким обилием воображения! Иногда моё разумение заходило так далеко, что я начинал считать ту или иную певицу баронессой, из семейных обстоятельств вынужденную принять сие амплуа. Вам следовало бы отнестись с полной доверительностью к моему выкрику: «Да, в этом варьете я всякий раз узнавал, что у меня есть сердце». И чьё сердце не пробудилось бы при виде песенных картин и очертаний телесной музыкальной красоты? Поющая женщина всегда слишком прекрасна для объятий, и слишком возвеличена для любви, и слишком почтенна для почитания, и слишком освещена и заткана поэтической позой, дабы быть принятой всерьёз. Я всякий раз почти опасался вступать и углубляться в разговоры с той или иной певицей, потому что думал, что было бы жаль, если бы из–за этого, говоря об обыденном, они, возможно, показались бы мне не столь значительными.

Время от времени в этом кафе ставилась на сцене небольшая комедийка, и ею наслаждались, как дети, даже самые старшие и серьёзные посетители. Вполне даже случается, что слушатели для пущего слуха зачастую прибегают к помощи рта, который они распирают, я хочу сказать, открывают. Удивление это то, то самое счастливое нечто, которое ведёт к раскрытию рта. Когда кто–то чем–то восхищён, то не думает о том, как он при этом зачастую выглядит, не смехотворно ли.

Стены кафе украшены картинами из истории нашего общинного сосуществования. Я упомяну из этой серии лишь одну картину, на которой некто даёт всем своим видом понять, что он принял решение, а окружающие словно бы всеми ужимками выдают, что они этого сделать не в состоянии, что они предпочли бы помедлить, выждать, что из всего этого выйдет. Однако, решившегося уже словно толкает вперёд, он воодушевлён, видит себя увековеченным, чувствует, что его час пробил, что настал черёд показать себя, и что такой возможности больше уже не предоставится, и он порывается, сердце стучит, он представляется самому себе великим и прекраснодушным, он игнорирует вопрос, что может с ним случиться, или же осмеливается ответить на этот вопрос неблагоприятным для себя образом, но в нём жив пыл продемонстрировать себя, подвергнуть себя опасности, он озадачен красотой поступка и ищет народного почитания.

Я однажды сделал в этом кафе знакомство с почтмейстером, который был вдов и в имуществе которого кроме прочего находилась и семнадцатилетняя доченька.

Здесь выкуривались бесчисленные сигареты и бесчисленные кружки пива, украшенного, как подобает, приличествующей пеной, осаждались на губах, принадлежавших самым разнообразным индивидуумам. Я хочу особенно подчеркнуть, что однажды видел танцовщицу, подобную лебедю, и это, возможно, высказано с удобством.

А вчера сцена представляла из себя своеобразный алтарь, который весьма выделялся на фоне благородного ландшафта на заднем плане. Подмостки охранял юный вояка в чёрных доспехах. Со знаменем, которое он держал с живописным приличием, он выглядел весьма зрелищно. Ему составлял компанию в несении вахты монах, очень удачно худощавый, что служило говорящим доказательством преодолённого поста. На алтаре, на ковре, перекинутом через него, сидела женщина, у которой на коленях имелся ребёнок.

Я пришёл с Магдой, которая мне как раз даёт уроки английского, каковой я некогда вполне хорошо понимал, а потом чуть–чуть поверг в забвение. В то время как я развивающе действую на Магду, я даю ей и себя немного развивать. У неё почти нет никаких знаний, зато она обладает необозримостью тончайшего инстинкта. Всегда немного рискованно показываться в её сопровождении, потому что она возбуждает ревность. Глядя на кого–то, она словно приглашает заняться ею. Почему она ходит именно со мной? Возможно, потому, что у меня есть связи в лучших кругах. Она ценит во мне, что я спокоен, не непреклонен в вопросах морали и имею представление о религии, о которой она говорит с восхищением. Я знаком с очень тонкими людьми, находящими Магду очаровательной, не обманываясь насчёт её положения. Вероятно, она меня не слишком сильно любит, но так как я не очень об этом забочусь, то всё же по–своему любит.

Я ей подхожу.

Она считает, что в моём обществе она привлекательна. Кажется, она пришла к выводу, что я её анимирую, а для неё это многое значит. Мне она кажется значительной, но я не подаю вида. Признание такие натуры, как она, лишь сбивает с толка. Больше всего ей нравится во мне то, что я ни разу не позволили себе вольности назвать её на ты. Я обращаюсь с ней с настолько же изысканной, насколько и выразительно шутливой вежливостью. Кажется, во мне есть что–то, что даёт ей повод веселиться, сиять в моём присутствии. И это для неё главное. Из–за того, что я бужу в ней такую, сякую мысль, подкармливаю её мышление, она расцветает. Такая красивая! Со мной она может быть красивой беззаботно. С кем–нибудь другим ей, возможно, пришлось бы принять достаточные предосторожности. Это беспокойство тотчас же образовало бы в ней физическое стеснение. Перед тем, как отправиться в свет, она даёт мне себя поцеловать. При этом она сохраняет нежно–грандиозное выражение лица. Она воображает, что именно вот так должна показаться людям. И она не ошибается. Очень многое строится на воображении. Она смеётся, когда я её целую. Не громко, нет, очень тихонько. Она становится приятной для себя же самой.

Когда мы желанны самим себе, то чаще всего намерены быть и миру желанными.

КАК Я ПРОВЁЛ ВОСКРЕСЕНЬЕ

После того, как я освежился тарелкою супа и испросил у своей всецело весёлой хозяйки разрешения прогуляться или побродить, первым делом я отправился к возлюбленной, поцеловал её изо всех сердечных сил, и после этого ощутил себя в состоянии или желании совершить решительный шаг в уже заждавшийся ландшафт. Систематически–бодрая удаляющаяся трусца на некоторое время повергла меня в фантазию, что я — выхоленный, отлично дрессированный конь. Ветру, который чуть не сдул парадную шляпу с моей воскресной головы, я сказал: «Будь паинькой,» и словно послушный моему напоминанию, с этого момента он вёл себя тихо. Незаметность очень пристойно утончённа, подумал я на счёт призванного к порядку, заметив одновременно его триумфальное восшествие в меня самого. Преодолев примерно два километра, я миновал красиво расположённый дом некоего отщепенца, собственной персоной глядевшего в окно. Мне казалось, у меня выросли крылья, так быстро я устремился долой. В зеркально гладком водном сооружении очень скромной протяжённости я заметил отражение равнодушно пред собой взирающей статуи. «Ты ничего не ощущаешь, а я именно потому, ради этакой спорности, имею к тебе много чувства,» — сказал я ей, казавшейся мне поверхностно, но, в тоже самое время, глубоко и внимательно меня изучавшей.

Шаг за шагом я достиг опушки леса, вдоль которой и отправился дальше, и после того, как эта обязанность была выполнена, передо мной воздвиглось следующее задание в виде холма, похожего на деревенскую поэзию, на который следовало взобраться, исполнением чего я и занялся со своевременностью. Со мной поздоровалось дитя, когда я присел на скамью и стал отвечать на письмо, содержание которого меня живо интересовало, при помощи карандаша. Подо мной простиралась более–менее внушительная деревня, где мне были известны два–три заведения, в которых провидение по возможности предоставляло моей персоне съесть, я хочу сказать, быть попотчеванным сарделькой или порцией взбитых сливок. Дерево, под ветвями которого я писал, казалось, листвяно усмехалось моим всерьёз высказанным строкам; солнце выглядело красиво нарисованным лицом, несомненно, желанным. Стремясь сюда, мои ноги словно радовались исполняемой службе, и я извлекал из этого выгоду, желая им удачи в увеселении. Пересекая состоящий из незамутнённой радостности дол, на меня воссиял с горной вершины одинокий, уединённый крестьянский дом, чей добротный вид, скажем так, если и не расширял, то, во всяком случае, укреплял меня в доверии к самому себе. В маленькой, но пышной деревеньке, словно бы населённой исключительно богачами, я подался в заведеньице, в котором рассиживался некто, поведавший мне, что собирается достичь авраамова возраста. Кельнерша красовалась, как лишённая покоя героиня живописи, обречённая носиться туда–сюда, потому что и садик, и салон были плотно наполнены, и это произвело на меня выгодное впечатление, поскольку я и сам добавлял собственное присутствие к обилию посетителей. Снаружи, над лужайкой, футбольный мяч с рассчитанной скоростью и необходимой весомостью пролетел сквозь прозрачный воздух так, что весело было свидетельствовать эту окрылённость, словно ликующую, выспренную.

Из не слишком протяжённого парка выглядывал юнкерский дворец, чьи башни поблёскивали в глубокую даль, и при этом сгущалось и распухало настроеньями смеркание. Была уже ночь, когда я снова явился в город, чьи жители рассыпались во все стороны в поисках увеселительных возможностей. Всё это время у меня в кармане находился театральный билет, посредством которого я скорее влетел, чем вошёл в городской театр, потому что часы уже пробили восемь. Увертюра златозвучно пропитала зрительный зал, когда я вознамерился занять своё кресло, предоставлявшее мне замечательный вид, оставивший, или утопивший, меня в довольстве. На сцене ясно начала выявляться основная фигура. От акта к акту представление, казалось, улучшалось; один выход сменялся другим с мягкостью и многозначительностью, и я сподобился сделать наблюдение, что безмятежность и серьёз были всегда к месту в этой восхитительной драме. Я с удовольствием говорил бы о ней столько времени, сколько израсходовало её преподнесение.

ТАВЕРНА НА ОПУШКЕ

Я сидел с удовольствием, то есть изображая налёт недовольства, чтобы не иметь вида чрезмерной удовлетворённости, в таверне на опушке роскошного леса, сквозь красоты которого неоднократно прогуливался, коим фактом я не имею никаких оснований гордиться, о чём скромным образом вполне осведомлён. Пока я послушно ел и пил и играл в преклоняющегося перед природой купчика, вдруг распахнулась дверь и вошёл некто, возопивший: «Если б он снова стал самозабвенен! Ведь раньше же он был!», с коими словами и удалился в рядом расположенные покои. Хозяину было угодно обратиться ко мне с вопросом, не я ли тот затерявшийся в глубинах паренёк, кого с усердием ищут дамы, обращение, на которое я нашёлся сказать: «В былые годы я прочёл книгу «Долой оружие» госпожи Берты фон Суттнер[26]» «Ах, вот как?» — в ответ, — «очень, очень мило! По всей видимости, вы действительно интеллектуал.» Листочки чудесно огромного, глубокого леса вели перед окнами столового зала неисследованное, радостное бытие, и тут вошли две дамы, пританцовывая таким образом, словно бы мнили танец внушающим почтение, и были, в некотором отношении, правы, поскольку способ их танцевального вхождения казался умеренным, воплощающим самое приличие. Случайно присутствовавший господин, польщённый зрелищем, пригладил усы. Двое крестьян говорили о ценах, а за дверьми громко смеялся ребёнок, словно бы вливая потоки серебра и злата в комнату, украшенную портретами сынов отечества. Ни кому иному нежели мне собственной персоной принадлежали высказанные в этот момент реплики, поскольку мне, должно быть, остро желалось внести свою ноту в беседу. Мне пришло в голову, что я время от времени красовался в лучах мысли написать пасторальный роман, в котором бы многое говорилось бы о любви и т.д. Тем временем, к присутствовавшим присоединился юный, хорошенький человек, несомненно прелестными дамами признанный за того, кому они дали понять, что по нему–то они и скучали. От радости этой встрече после разлуки, хозяин, в свою очередь, пустился в триумфальный танец, и все, кто за ним наблюдали, вынуждены были признать, что он достойным примера образом справился с задачей. Чтобы придать себе определённую значимость, я вытащил из кармана ежедневную газету и сделал вид, словно бы читаю её, несмотря на то что был полностью знаком с содержанием, ранее уже пробежав слог за слогом. Одна из статей касалась жизнерадостного одиннадцатого столетия. Что касается призыва Берты фон Суттнер, обратился я к полноте имеющихся в столовой зале, то обстоятельство, что всякая прекрасная идея может оказаться несостоятельной, является по–человечески объяснимым. Дамы улыбнулись; хозяин же покачал головой, как если бы желал подать мне знак: «Дружище, по крайней мере, сейчас — не порть радости развлечения.» Незнакомец в усах высказал мнение: «Он полагает, что ему следует казаться серьёзным, поскольку подозревает, что мы считаем его беззаботным.» По просьбе обеих добросердечных особ, чьим слугой он казался, он покорно сел за рояль, сыграл что–то вроде песни, сопровождая музыку, извлекаемую трепетными руками, наипроникновенным пением. В одном из посетителей, который сидел за столиком, имевшем оттенок чего–то отдалённого, я словно бы распознал некоего актёра. В пении, как в рамке, представилась мне картина тех, кого только что по–деревенски чествовали. Заказы вспархивали, как голубки; хозяин спешил туда–обратно; прислуга с улыбкой подавала востребованное; стаканы стремились в звенящее соприкосовение; ножами и вилками орудовалось с толком.

Гляди, читатель, вот так пишутся сочинения, о которых предполагают, что их воздействие приятно, и я надеюсь, что в этом случае так и есть.

ЛЕСНОЙ ПРАЗДНИК

Вряд ли смогу я прийти в воодушевление по поводу этого воскресенья. В первую очередь, я кое–где подкрепился при помощи кое–какого кекса. А в остальном я мог бы пожелать себе, чтобы я не пил. Мое мнение всякое воскресенье было отмечено, в смысле, слишком отмечено, питьём. Поскольку я остался трезв, в этот раз у меня не создатся захватывающей прозы; надеюсь, что могу это обещать. Ни женщина, ни девушка, ни бледный восприимчивый юноша не получат случая восхититься строками, занимающимися тем кругом, в который мои шаги привели меня, неожиданным образом. На протяжении всего воскресенья мои шаги оставались шажками. Мои раздумия встречали мои аплодисменты, а теперь я заслышал нечто, и это нечто было колесом Фортуны, каталось вокруг, шелестя в кружениях и мчась с пузыристым посвистом. Кто–то привёл в движение это колесо; этому обстоятельству я был рад, и эта радость была небольшой, короткой, но здоровой. Скучно, но не скучая, я стоял себе, имея приятное чувство замечательного солдатика навытяжку. Я стоял на чём–то мягком и чистом; моя скука была обильна и очень мне нравилась. Когда я скучен страждущей по краткосрочности окружающей среде, для меня это более выгодно, нежели надоедать самому себе. Карточки на пиво и сахар были вынуты из–под прилавка соответственными избранниками. Я счёл пиво приемлемым, предоставив сахару оставить себя в покое. Постепенно во мне проснулось твёрдое убеждение, что я нахожусь в обрамлении лесного праздника. Моя соотносящаяся с этим фактом пропитанность, стало быть, ничуть меня не обманула, так что я осмотрелся по сторонам и с неоспоримой дружелюбностью воспринял весёлости и очаровательности. Как нежеманно, без всякого усилия произношу я это! Приветствуя пришедшую навестить меня воскресную мягкость, я, в то же время, заботился об избежании слишком большого напора этого по сути прекрасного, подобающего ощущения. Вторая пивная контрамарка была сочтена мною уместной. Я купил у девушки выпечки; время от времени колесо Фортуны снова начинало шелестеть; отражающий деревья пруд или омут лежал в ближайшей близи. Музыкальный корпус отыграл своё и возжелал утолить жажду. Пиво в стаканах имело вид, долженствующий его характеризовать. Собачки выпрыгивали из–под дамских подолов; ветви парили над стоящими и лежащими кругом фигурами. Сахарная палочка служила вешалкой для шляп. Набрасывали кольца. Либо крючок улавливал кольцо, либо давал ему улизнуть. Хлеб нарезался на куски. Кто–то сказал: «От колбаски адски хочется пить; дай попью.» Моё довольство не прибавлялось и не убавлялось; полчаса оно оставалось одинаковым. Приблизительно столько времени потребовалось на обозрение праздника. Не всякое наслаждение может или хочет оставаться в рамках. Некоторым, возможно, не по нраву, когда писатель пишет без темперамента, а зритель лишь немного развлечён зрелищем. Тем не менее, говорю я себе, этот набросок неплох.

СЕЛЬСКОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ

Отходя от нежного отрока, за играми которого я наблюдал, дамы и господа проходили мимо с воскресным спокойствием и непременно так или иначе обращали на него внимание, к которому он был совершенно невнимателен, и, оставляя за спиной туфли, несомые воспитательницей отрока, снабжённые каждая четырьмя пуговками, я отправился в сельскую местность.

«Вы идёте со своеобразной спешкой, вам самому так не кажется?» — обратилась ко мне фигура, сообщившая, что разыскивает беглеца из психиатрической клиники.

На вопрос, кто я такой, я ответил: «Надомник.»

«А где вы живёте?»

Я проворно указал свой адрес.

«И куда вам угодно так нестись?»

«Меня влечёт исключительно пресловутый Жиль де Рец[27], былой феодал, равного которому не видала европейская цивилизация.»

«Когда же жил этот предположительно великий господин?» — было вопросом. Это был осторожный, тихий вопрос. Ответом было: «В средневековье.»

«Чем был он замечателен?»

«Закононепослушанием. Он словно пресытился безобидностью, опирающейся на самообладание. Он некоторым образом дарил ласками детей своих крепостных, и, дабы не предоставить им случая рассказать о том, как милостиво и благосклонно он с ними обращался, отправлял их на тот свет. Можно сказать, что он не уважал чужой собственности, позволял себе перегибы, и, тем не менее, оставался одним из самых образованных людей своей эпохи.»

«А вы, стало быть, вышедший на прогулку, безобидный, держащий в уме феодала, занятый духовностью надомник? В таком случае, желаю приятно развлечься. Я земской охотник, и прошу простить, что вынужден был подвергнуть проверке вашу пригодность к задержанию.»

Он не без сельской непринуждённости приподнял шляпу, излучавшую нечто вроде добродушной иронии, и я взлетел по откосу вверх. Вполне может случиться, что на побуревших от непогоды верандах будут сидеть девушки, а также легко себе представить, что дорожки будут узкими, а домишки маленькими, что стога будут казаться головными уборами гренадёров, а сучки фруктовых деревьев выкажут сходство с молодцевато–гениально рукоприложенными скрипичными смычками. Написать бы однажды эссе о Паганини, коего, помимо прочих, должен был слышать Гёте! Светлые девичьи головки виднеются над балюстрадой, затем начинается роща, а за ней — красивая, наряженная в солидные юбки крестьянка, напомнившая мне о недоброжелателе или злодее, бежавшем из исправительного дома прямиком в хижину, где его приняла добросердечная женщина, поскольку наблюдала его в борьбе с ситуацией, казавшейся в состоянии расщепить его на куски.

Мальчики на лужайке, не упустившей в своей палитре ни оттенка зеленоватости, граничившей с более тёмным тоном пашни, играли в лапту, суть которой состоит в улавливании рогового шарика посредством швыряния биты. Шарик взбрасывают в высоту над головами гибкой палкой. А как, к слову, прекрасно стоять на уступе из песчанника, по форме напоминающем кеглю, и глядеть вниз на весь деревенский пейзаж с церковью, домиком священника, таверной и сыроварней, в возвышении над всеми деревенскими жителями!

Солнце обладало чем–то утончённым и, одновременно, возвышенным, оно словно распростёрлось по земле и казалось то бодрствующим, то спящим. Я небрежно пренебрёг небольшим озерцем, а потом постоял с минуту или дольше перед школой, или, скорее, семинарией, выстроенной в начале девятнадцатого века Эммануэлем фон Фелленбергом[28], и по сей день воспитывающей молодых учителей. Такой приятный учитель, однако, попадает на очень, возможно, одинокий пост, на котором ощущает душевную нехватку. И снова мой путь лежит через деревню. Одна деревня следует сразу за другой. Своеобразный домишко словно спрашивает меня, нахожу ли я его интересным, но я пропускаю некоторые вещи, и вот уже сижу в «Таверне Рудольфа фон Эрлаха»[29].

Это имя популярно в этой местности, потому как принадлежит полководцу из четырнадцатого столетия, сослужившему зарождающемуся государству существенную службу, сочтя свободомыслие дельным советом и приняв соответственную позицию в деле, доведённом до победного конца. Щит на стене в таверне изображает его как рыцаря в латах, недвижно наблюдающего за передвижениями в гостинных пространствах. Камин украшает дата 1830. Со всех сторон вожделеются порции ветчины. Хозяин по совместительству мясник. Вот и я сам ощущаю себя влекомым к заказу, касающемуся домашнего животного под названием свинья. Один из посетителей с решительной фамильярностью хватает собеседницу за нос. Этим он намекает на то, что дорог ей. Другой распевает песню о равенстве. Вокруг поначалу смущаются, но певец поёт лояльно, поэтому слушателям угодно проявить благосклонность и издать некоторый аплодисмент, который словно бы говорит: «Вполне прилично». Кельнерша похожа на страз. Хозяйская жена управляет экспортом ветчины. Посетитель говорит своей жене, как будто недовольной поставленным перед нею вином: «Заказала б бургундского! Зачем ещё тебе пасть?»

«Перед гостями, вот, например, перед тем господином, который мне кажется иностранным корреспондентом, тебе бы следовало из приличия сказать рот, а не пасть,» — возражает она, но он не проявляет чувствительности к возражению, потому что он — поглотитель ветчины, как и почти все остальные. В то время как так называемая пышка пытается склонить меня к любезностям, в зал вступает поэт с ниспадающими волосами и отмечает свой приход исполнением баллады. На обратном пути я разворачиваю парижскую газету и достигаю, читая по слогам, заведения, в котором охотно принимаю пищу по вечерам. Старик с волосами цвета снега читает библию. Я уже сделал тут несколько знакомств с той или иной уборщицею. Здесь всплывают как северяне, так и южане. Скромная трапеза здесь может вылететь, скажем, в франк, зато в наличии имеется возможность состалять какие угодно пышности, поскольку никто не возражает против комбинаций. Недавно я выкушал в этих удобных покоях два кекса один за другим, чтобы непосредственно сразу после этого спросить себя, чего ещё будет мне угодно.

С собой я всегда говорю очень предупредительно. Никто не умеет обходиться со мною с таким мастерством, как я сам. Когда я собираюсь что–то сказать, то сейчас же подставляю себе ухо в целях внимательного выслушивания. Если же я молчалив, меня это восхищает. Я непрерывно во всём с собой соглашаюсь. Я редко делаю себе упрёки; хотя я и далёк от того, чтобы отрицать, что это время от времени происходит.

Образованная речь, хочу я отважиться считать, сопровождает к общепринятым, местечковым способам выражения, как проводница в толпу помощниц — прекрасная и щадящая, однако, никогда не прекращающая, в тихом упорядочении, повелевать. Тот, кто желает остаться непринуждённым, должен следить за собой.

Я НАЗВАЛСЯ ТАННХОЙЗЕРОМ

Вчера я положил началом дню очень прекрасный, добрый, щедрый на нюансы вклад. С каким тонким вкусом стиля сохранял я спокойствие, хотя и не имел необходимости брать себя в руки! Будет ли позволено доложить, что я скушал в ресторане жаркое из кролика с картофельным пюре, причём и то, и другое было гарнировано, украшено квашеною капустою? Последняя отлично пришлась мне по вкусу, а именно, была как раз в меру кислой, т.е. я полагал, что кислота распределялась равномерно по всем её направлениям. После того, как я вдобавок должным образом вкусил газетные новости, я положил себе звучное имя Таннхойзер, целиком из ближайшей струи вдохновения, и в качестве такового устремился в залитую солнцем окрестность, прямо навстречу горному гребешку, на который я взобрался с солидной проворностью, элегантно подтягиваясь, в случае надобности, при помощи древесных сучьев. В еловом бору у меня произошла встреча, а именно такая, какой я меньше всего ожидал. Ей оказалась моя былая возлюбленная, сопровождавшая под руку мужа и двух детей. Я поприветствовал подругу с неожиданной для самого себя непринуждённостью и услышал ответное приветствие. Чего же лучшего мог я желать? На горной вершине в зимнем солнечном свете сидели на земле люди, наслаждавшиеся в первую очередь очаровательным альпийским видом, а во вторую — захваченной закуской. Один из них подошёл ко мне и счёл себя принуждённым вести себя таким образом, чтобы долго, долго вперяться в меня взглядом. Я охотно предоставил ему это удовольствие. Его глаза словно бы вопрошали меня о чём–то, я, однако же, не чувствовал себя обязанным гадать, о чём. Я предпочитаю начинать умственно напрягаться только тогда, когда это может что–нибудь принести. Одинокий дом стоял у кручи. Жаль, что я употребляю это слово, круча; не напоминает ли оно о поэмах и сказаниях, с которыми каждый уже раз ознакомился? Из другого дома девушка изо всех сил прокричала своему Руди, чтобы он, будь добр, воротился домой, сейчаж–же. Как весело прозвучал на опушке высокий, повелительный голос! Я же, со своей стороны, начал изображать тирольца, закатав до колен брюки и в продолжении некоторого времени вышагивая голыми ногами. И чего не придёт в голову Таннхойзеру! По возможности, не только изголянья. Некоторое время спустя три девушки с определённым возмущением глянули мне в лицо, показавшееся им, должно быть, слишком счастливым. Наше довольство производит на окружающий мир впечатление бесчувственности. Однако, когда выглядишь жаждущим, страждущим, угодившим впросак — разве не рискуешь иногда оказаться осмеянным? Заведение было полно шубконакидывательных дам и столозанимающих господ. Вечером я был в театре, где перед наполненным до аншлага залом давалась очень приятная, я хочу сказать, утончённая опера.

Героиня играла то служанку, то даму, а поющий герой — то господина и повелителя, то подвластного. В антракте я чинно удостоил себя вафли, милосердно её искушав.

О, как счастлив она была порадовать мой вкус.

Она улыбалась, когда я её раскусил.

Страдая, она познала смысл бытия.

Леди на сцене имела бархатный шлейф, и ей угодно было, наряду со шляпкой с пером поверх причёски, иметь в гантированной ручке наездническую плётку. Целый букет барышень грациозно выскочил на сцену из леса, но о герое следует доложить, что он пропел превосходную арию с отвагой, принесшей ему щедрый апплодисмент. Он всего лишь скромный хлебопашец, и когда он громко подчеркнул, что леди принадлежит ему, и когда он поначалу не нашёл отклика, а скорее был взят в плен, то нам надлежало убедиться в этом , поскольку своим присутствием мы делали честь зрительским местам. Он обладал способностью прелестно ухаживать, она тоже, и событие, цвет и музыка составляли наижеланное созвучие. Весь зал одновременно покрылся свежим розовым румянцем. Мою похвалу вызывает такой театральный вечер, в конце которого они, по счастью, оказываются вместе.

Я видел, как певица, игравшая леди, воспламеняла глазами небосвод. Когда он её обнял, объятия были такими большими, что она в них почти исчезла. Она стала совсем маленькая, почти невидимая. Только её волосы шептали: «Я здесь». А больше от неё ничего не воспринималось, так крепко, так глубоко прижимал он её к себе. Она существовала теперь только как немножко объятия. Она, как говорится, совсем пропала. Она была так счастлива его кроткому, очарованному, любящему превосходству. А он занимал обе руки доказательством собственной силы. Ах, если кто–то сильный ищет обхватить руками что–то слабое, что–то мягкое, и вдруг не смог бы найти и лишь шарил бы в пустоте…

ЛИЦО ГОРОДА

Уже при вступлении в город, моё внимание привлёк обильно декорированный фасад дома, принадлежавшего мастерской ремесленника. В комнатах, содержавшихся в доме, взвешивали или мерили отрезы ткани. Вопрос, лежал ли городской ландшафт, от которого я ожидаю, что, будучи доведён до готовности, он станет вполне живым, в долине или же прижимался щекой к гористой местности, я хочу оставить неразрешённым. Во всяком случае, двери в домах были покрыты свежим слоем лака, а оконные стёкла вымыты с наглядной точностью, чистотой. Перед кузнечной лавкой прилаживали на копыта подковы; ателье портного всем своим видом показывало, что здесь изготовляют костюмы. Из скорее практично, нежели роскошно выстроенного школьного дома доносились освежающие, убеждающие в учительском и ученическом рвении, имеющемся здесь в наличии, голоса школьников и учителей. Поговорить об индустриальных концернах придётся вполне к духу времени. И действительно, странник найдёт здесь несколько фабрик, в которых как будто изготовляются весьма и весьма нужные наименования. Узкий, словно изнеженный дом, казалось, кокетничал колким щипцом, а на нём красовалась писателенадписанная памятная доска. Над крышами, образовывавшими стимулирующую симметрию, пролетали с порхающим уютом голуби, в то время как воробьи на окаёмке колодца усердствовали в лакомстве каплями воды. В пошиве обуви изготовлялись обувные изделия, а в сберегательной кассе составлялись бумаги и счета. Перед несущим характерные черты господства домом остановился элегантный экипаж, из которого вышла дама, встречая которою кто–то, вероятно, немного спустя прокричал: «Как мило, что ты здесь.» В середине города стояла странноватая, но при этом не безымпозантная ратуша в приличествующем подобному строению спокойствии. В её покоях взвешивалось, обдумывалось общественное благополучие. То, что не все дома имели одну и ту же внешность, а скорее, каждый отвечал своему персональному и подходящему образу, в совокупности состовляло богатую разнообразием согласованность. Жизнь передвигалась по улицам с пристойной радостностью. Пекарни сотворяли столько хлеба и булочек, сколько требовалось населением. Скобяные лавки творили садовые калитки; типографии занимались газето–и книгопечатью с потребной расторопной обстоятельностью. Многоэтажное складское помещение вульгарно возвышалось, в силу своей многостаночности, над тем или иным соседством. Переулки позволяли плодотворности ландшафта фруктодревно и луготравно подкрадываться и–глядывать в городскую умеренность. Приличие охотно окружает себя ростом и процветанием; окрестность рада своей кульминации, когда последней угодно приятно себя чувствовать в своём окружении. Через реку тянулся по потребности сильнозадействованный мост. Пение с захватывающей задушевностью лилось из светло и веронесуще выражающего радость и строгость божьего дома, образ проповедника на кафедре внутри которого производил весьма удовлетворительное впечатление. Вероятно, будет дозволено упомянуть, что певица в концертном зале с мыслимым счастием исполнила песню, переливавшуюся в мелодичных пространностях, перед умеренным количеством внимательно и благодарно внимавших посетителей. Игра и пение позволяли взглянуть на некое событие с сопереживанием и осмыслением. Оживлённый апплодисмент вознаградил усердие, тем более являвшеемся таковым, чем менее это можно было заметить.

ПУТЕШЕСТВИЕ В НЕБОЛЬШОЙ ГОРОД

У меня в резерве, по всей видимости, содержится всё ещё резвая масса неутомимости. Более–менее решительно приступая к описанию небольшого города, я позволю себе заметить, что уважаемые вдовы при дочерях и сыновьях с лёгкостью встречаются на пути в небольших городах, а вышагнув из здания воказала, в подобных городских ландшафтах по возможности не избежать мемориального камня тому или иному писателю, украшающему поэтической окутанностью садово–парковое сооружение.

Всякий рубеж это зарубежье, поскольку всякий земляк, как только соберётся осесть на родине чужаков, тотчас оказывается переселенцем или иностранцем. Родина — чужой предел для чужака. Прочь, однако же, с мыслительностями. А вы, пространственности, посему поспешите поближе ко мне! Дома с аркадами из замолкающего шестнадцатого и вступающего семнадцатого столетия, например. Как и прежде, я не стану вникать в географические и сезонные подробности, скорее, в колбасы и дворцы.

После продолжительного времени покоепровождения, я вчера снова проехался по железной дороге. Ещё у кассы, покупая билет, я испытал удовлетворение. С невероятным количеством удовольствия я впорхнул в скорый поезд.

Поскольку этот кусок прозы обещает быть солидным, я желаю сказать, посредственным, я полностью вверяю себя ему. Я принадлежу к числу смелых людей действия, которых кличут активистами и для которых нет зрелища более пробуждающего веселье, нежели тот, который без намерения предоставляют собственной персоной люди опасливые и медлительные. Небольшой город, который я себе сейчас воображаю, в который мне предоставилась возможность кинуть взгляд–другой, был оснащён восхитительно расположенным, отображающим приятный архитектурный стиль казино. В замке, в обмен на вручение входной пошлины, я приобрёл осмотр содержащего достопримечательности рыцарского зала. Вид, полный чудесности или великолепия, коим я насладился с этого возвышения, Тебе хочу посвятить я мимолётные строки, с разрешения голоса из твоей провинции. Своею блистательностью и тугой округлостью колбасы, находившиеся в витрине свиной мясной лавки, ретиво подкупали меня. В другой комбинации выставленных напоказ разносортных продуктов тщательно завёрнутый в фольгу сыр мирно сосуществовал наряду с шоколадом. Об этом факте читатель, возможно пожмёт плечами, а другой, не давая сбить себя с толку, спокойно продолжит чтение. Кстати сказать, изготовитель этих строк видит своё жизненное предназначение в убеждении соплеменников и современников в том, что, когда он писательствует, он действительно это имеет в виду, а не пустословит и не бахвалится, хоть и пишет порой пресно, натужно и достаточно неблагодарно, позволяя себе восклицание: «Как я завидую людям, которым не суждено попросту коротать время!»

В последнее время я намеренно, т.е. инстинктивно, манкирую элегантными манерами в отношении способа письма и мышления, дабы в известной степени их сохранить, поскольку всё деликатное быстро приедается.

В данный момент я поспешаю в дом здешнего купца, кушаю четырёхчасовый чай и веду себя при этом послушно, воспитанно, вежливо, словно я и действительно добрый самаритянин, достойный доверия, приличный, нужный гражданин округа. Замечу, что на пути в небольшой город, мне попался на глаза европеец, чью европейность я разглядел исключительно в словно бьющем удобным фонтаном настрое поговорить. Одет он был как обычный, я имею в виду, нетщеславный человек. Небольшой город расположен в Европе так же удачно и неповторимо, как и любой большой или огромный. Я время от времени испытываю перед собою дрожь, потому что я слишком уж часто демонстрирую способность исполнить и то, и это, а вот сейчас обстоятельства стекаются таким образом, что я стану, вспоминая посещение замка, говорить о средневековье. Поскольку моя осведомлённость в вопросах истории более чем ограничена, то я в этом пристыженно признаюсь.

Подобные средневековые крепости трогают меня за живое, словно прекрасный девичий лик. Крепости воздвигались не из кичливости, а ради принесения пользы. Однажды, много лет назад, я стоял у надгробия графини. Я упоминаю это, чтобы на время оградить себя от громоздящихся трудностей. Как веселят меня зубцы и ресницы замка, который словно глядит на меня большими, выразительными глазами! С чистосердечной охотой я вскоре или вскорости ещё коснусь вопроса несомненно феодальной дамскотуфелькокаблучковости. В купеческом доме я придерживался хорошего салонного тону, позволяя себе полагать, что осуществляю это играючи. А сейчас я готовлюсь к прыжку в эпоху рыцарства, причём мне приходит в голову, что в те времена, когда воздвигалось большинство средневековых крепостей, Венеция была, пожалуй, одним из самых выдающихся городов, из всех имевшихся в распоряжении. Вормс, Равенна, Византия кажутся мне также достойными упоминания в моём контексте. Всплывает насущный вопрос: как выглядела жизнь в тогдашних кругах? Многочисленные города из ныне выросших тогда ещё не существовали, лишь проблёскивали сквозь абсолютное не–имение–в–наличии, не были даже основаны. Чрезвычайно богатые господа словно бы влияли на развитие тогдашнего времени, господа прекрасного, замечательного толка, как в наше зрелое время уже даже нельзя себе представить, управители, в коих никогда, ни при каких обстоятельствах, не проскальзывало ни капли салонности, я имею в виду, в отношении литературы, высказывание или догадка, в которой я могу ошибаться, поскольку вся современная литературная традиция опирается на древние корни; истинные, тем не менее, господа, а не из пустого намерения соблюсти нормы вежливости. Далее интересует меня едва ли безынтересный вопрос о том, что ели люди дома или в пути, в море или на суше, в шатрах или на кораблях, отварное или жаркое? Каким образом добывался хлеб насущный? Что касается одежды, то тут имеются заверенные верификации. Передо мной возникает неоднозначный вопрос, какого произношения придерживались, скажем, женщины, жившие в крепости в те годы? Может быть, они говорили на языке кудрявом, как локоны, извилистом, но обоснованном и грациозно уложенном, как стайка перепелов и тёмном, как в святая святых протяжённого лесного массива? Туфли, думается, в те времена обладали носатой формой, за что нам следовало бы поблагодарить современные безыскусные формы. Мне кажется, в небольших городах в девицах больше девичества, в играх больше игривости, в театральных представлениях больше театральной представительности, чем где–либо ещё.

Я присутствовал на представлении, звуком и видом напоминавшем период «бури и натиска», следовательно, бравшем начало в эпохе гениев, когда на писательских лицах была написана их писательность, а сами они предавались волшебствам своей профессии с более непредвзятой, полной, более зрелой и чистой страстностью, нежели распространено среди писак нашего времени. Если не ошибаюсь, вещь называлась «Соперники». Имей я отдалённейшее представление об актёрском искусстве, это представление, тем не менее, заслужило оценки «прекрасно», будучи костюмировано в бархат и шёлк и с выходами на сцену верхом на скакунах. Пьесе, однако же, недоставало блистательных женских ролей, изобилуя отважными, чистосердечными, смелыми, сильнохарактерными, целеустремлёнными мужчинами. Героиня, домашняя хозяйка чрезвычайно тонких манер, очаровала присутствовавших самородностью, под коей я подразумеваю устойчивость и непоколебимый талант компромиса. Один остробородый интеллигент обошёлся грубо с расчитывавшим на его поддержку окладистобородым, не имея на то положительных причин за исключением зависти. Он его ненавидел за то, что высоко ценил, и преследовал, поскольку положительное впечатление, производимое преследуемым на преследователя, должно быть, имело последствия. Когда же последовало возмездие и подстрекатель распластался, поверженный, на полу, а победитель, превозмогши подавление, возрадованно и лучась счастием достиг домашнего очага и своей супружеской половины, последняя прямо ему заявила, что никоим образом не может поверить его счастью, ей слишком боязно. Боец за свободу побледнел, ощутив что за осторожными словами супруги кроется истинная угроза. И вправду, герои предпочитают любоваться на себя скорее посреди испытаний, на рабочем месте, пока то, к чему они стремятся, ещё не достигнуто, чем на вершине достижения цели, где они уже не кажутся себе слишком возвышенными. В уже упомянутом купеческом доме я с удовольствием присутствовал при настраивающем почти на драматический лад выступлении. Господину купцу уже по всей видимости продолжительное время служили две женщины, экономка и делоуправительница. Первая была очень миленькая; вторая выделялась скорее усердностью, нежели преимуществами наружности. В день моего посещения городка заведующая коммерческими делами сказала директору домашнего хозяйства, что эту недоучку давно пора проучить, осуществив при этом затрещинообразный жест рукой. Домохозяин оказался вовлечён в эту женскую ситуацию. «Не принимай близко к сердцу,» — приказал он красотке, рассудив, что та ждёт команд. «А ты, надеюсь, впредь сумеешь держать себя в руках,» — проворно повернулся он к другой. Поскольку соперниц доверительно призвали к порядку, увеселённо разглядывая их при том со стороны ясным, выигрышным взглядом, то они как будто снова примирились друг с другом.

КРАСИВЫЙ ГОРОДОК

Оплетённый собственной гарнитурой, заплетённый в собственное «я» лес, из глубины различных подразделений слагавшийся в разнотоннейшее, или, скажем так, развлекательнейшее целое, словно ласкал весной зелёными, осенью — каштановыми, своеобразною, но прекрасною зимой — белыми руками стены, либо же застроенности, замечательно расположенного сельского городка, в котором с лихорадочной скоростью происходила писательская деятельность. Удивительная полнота литературной культуры, казалось, поселилась бок о бок с достойным всяческого уважения творческим тщанием в местности, без стеснения предъявлявшей свою жемчужину зодческого мастерства, а именно — бывший замок удельного наместника, поскольку явления испоконные, исторические взирают на охваченную разнообразными устремленьями современность матерински и отечески, сверху вниз. Замок обладал (в отношении архитектонической красы, строительной непререкаемости и уместности в ландшафте) так называемой колдовской ухмылкой, как если бы он был украшающим некую художественную галерею девичьим портретом, пройти мимо которого не преминул бы ни один искуситель или знакомец минувшей пышности искусства, не ощутив в заветной глубине неоспоримой беспрецедентности этого безмерно увеселительного экспоната, или же портрета.

В городке тут и там встречались милейшие, хотелось бы думать, сельдвильские[30], старинные, и всё же невероятным образом вечно юные личики переулков, вглядываясь в которые, наблюдатель невольно слегка влюблялся в очевидные черты, дабы сейчас же проникнуть в державшую наготове сладости кондитерскую, в коей по мере возможности благопристойно исполнялся концерт. Мне казалось, что я наблюдал, как будто находясь всё ещё в былых, интересных, заполненных всевозможными происшествиями временах, как фигуры из книг Конрада Фердинанда Майера[31] воинственно, но поэтично вышагивают по украшенным статуями мостам, под которыми струится хрустально–чистая вода, словно желая напомнить своим обликом картины Гольбейна. В ресторанных залах, будь они удостоены посещения, ожидали взглядов ресторанные полотна, обстоятельство, способствовавшее поднятию настроения. Авторы, они же беллетристы, занимались в огромных переплётных мастреских тем, что снабжали тот или иной из по возможности многочисленных томов собственного произведения собственноручной подписью, каковая процедура занимала самое малое один целый день. Неотрывно совершались прочтения собственных сочинений перед лицом избранного дамского общества в пространствах, словно специально предназначенных для подобного удовольствия, поскольку обнимали слушательскую вселенную как воплощение дружелюбия.

Я сознаю, что пишу розово, однако, разве в реальности не существует роз? Разве не сосуществуют благоуханности с безуханностями? В моём понимании, писатель, будучи настроен сколь–либо благоприятно к ближним, имеет полное право выступать таким образом, чтобы спасать иллюзии, помогать ограждать их от подавления здравостью, по коему поводу я считаю себя уполномоченным упомянуть писательницу, или подвижницу книг, которой не приходилось воздвигать собственных книг в том смысле, что она обладала толпой поклонников, бывших по божьей милости молодыми и не обиженными судьбой настолько, чтобы светиться, или же слезиться, способностью преклоняться перед своей госпожой, именовавшей своей собственностью располагавшуюся в описываемом мной городке недвижимость исключительной миловидности, едва различимую под вездесущими переплетеньями цветочных культур. В этом исключительно из правил благообразном жилище она предавалась по большей части изыску новых путей восстановления сил и поддержанию красоты до такой степени, что потеряла умение ко всему, кроме испускания лучей в сторону тех, кто изготовлял новеллы у неё на службе, кои она исследовала на предмет пользы и в удачном случае оставляла себе и использовала как вздумается.

Среди этих историй, или новелл, или как угодно будет их обозвать, среди прочего имелись предназначенные для увеселения владелицы пышности, или шедевры, поскольку восхищение и любовь, верность и преданность призваны сотрудничать, и в отдельных случаях работают восхитительно. Она, возможно, уже давно прихорошившаяся именем Клариссы, с охотою предоставляла радость поцелуя вытянутой ручки а ля леди Милфорд сослуживцам, своевременно, разумеется, получавшим соразмерное вознаграждение, вводя в искушение сравнить её с героиней, населяющей, как известно, одно из патетических творений в области драматической литературы. Городской театр городка, к коему ластятся широкие поля и пашни и из водопровода коего я не раз имел случай утолить летнюю жажду вкуснейшим и гурманским образом, обладал ступенчатым щипцом, стало быть, происходил из эпохи готики, из чего следует, что ранее служил другим целям, поскольку средние века ещё не ведали о храме муз, а полагались почти исключительно на церковь.

Отсутствие в городке малейших художественных разногласий и единение мнений в отношении хорошего вкуса доказывало добросердечность ведущей части населения, а также утончённость и настоящую либеральность, господствовавшие в этих кругах. Один из моих кузенов обживал сию окрестность в качестве владельца платяной лавки. Кларисса прибегает к помощи своего превосходного сердца. Между сучьев леса поблёскивают в безоблачном небе звёзды, а тот, кто блуждает по начищенным, как паркетные полы, тропкам, ведущим в город, у того случаются наплывы, яснящие голову. О, как оживает душа!

ЭМИЛЬ И НАТАЛИ

Крупные хлопья сыпали однажды во двор замка. Не думаю, что мне следует уточнять, где это происходило. Достаточно того, что это произошло наверняка.

Вчера я снова занимался очень даже безответственным поведением, я был далёк от всех принципов экономности.

О, какие носки связала мне тогда, к слову, милая деревенская умница, и как окрутил меня петлями теребящий крылья носа аромат жаркого в подъезде, заполненном звуками колокольной воскресной заутрени!

Вчерашние пивные кружки, чей образ заставлял мои мысли почти спотыкаться, мерещатся мне в колоссальном формате. И тем не менее, каждую из них я принял на себя. Никакой игры воображения, голая правда — то, что я вкусил часть сырной головы замечательнейшего из вообразимых видов.

Никогда не представал передо мной город, в коем я уже столь часто с запрокинутой в небо головой сочинял скромные сказания, таким сказочным, таким несказанным, как вчера вечером.

В пивной семимильного обхвата не было никого, за исключением занятого наблюденьями финансиста. А ещё где–то посиживал ещё некто, намеревавшийся свершить торг на предмет дома, имущества, виллы или коня.

Невольным образом меня посетила в этой залитой сиянием зале мысль о слабом свете от фитиля в масляной лампе.

Надеюсь, я имею право обронить, что купил газету у газетчицы и цветочков у цветочницы, которые перевёл во владение женщины, поощрившей меня в моей надежде, что ей они по душе и что она желает иметь их в своём распоряжении.

Я весьма долго стоял, подвергая осмыслению общие вопросы, перед композицией, выложенной в витрине, пока мне, наконец, не пришло в голову, как мне вообще–то уже давно в неё приходило, напомнить себе о том, что пора идти.

И я пошёл, а за мной двинулись и многие другие. С большинством из них я шёл параллельно, но попадались и такие, кто пересекал мой путь.

С каким оживлением разглядывал я движения девушки, без сомнения, пританцовывавшей! Упрёки самого нежного свойства тянулись вереницами сквозь амфилады моего сердца. Никогда не околдовывало меня чтение так, как чтение книги, одолженной мне той, кого я люблю.

Натали, так звалась некогда распутница, а её верный спутник — Эмилем. Они сидели на скамье; их окружала тишина. Родовое ружьё было при нём.

Натали, надо думать, имела причины содрогаться от страха перед этим инструментом, но решился ли бы Эмиль переступить черту? С его воспитанием! Случилось так, что он углубился в созерцание утончённости её шеи, и ружьё опустилось. Она вздохнула с облегчением.

Альпы взирали с видом свидетелей драмы, свершавшейся во внутреннем мире Эмиля и Натали. На её вопрос: «Что ты собирался предпринять?» он ответил: «Я хотел тебе отомстить.» «Чудесный человек,» — прошептали её губы.

И она его поцеловала.

С сознанием того, что написал нечто весьма ценное, я соизволяю встать.

КАКОЙ У НЕЁ УСПЕХ!

Я время от времени упражняюсь в изготовлении маленьких стишков, что, вероятно, по своей природе занятие девическое: сесть, подперев голову ладонью, за стол и непосредственно сразу же накарябать на листочке: «Я сижу за столом и ощущаю, как что–то у меня внутри собирается мною повосхищаться».

Мою толику выделки стихов, вполне мной ценимую, поскольку этим занятием я могу заполнять минуты или получасья, которые в ином случае прошли бы пустыми, незаполненными, неиспользованными, рассеялись бы в пустоту, я неизменно обрамляю или чередую строками прозы, как те, что пишу сейчас, причём мне угодно заметить, что на пути домой мне повстречалась особа, которая своим словно бы единственным в своём роде шармом заставила меня поверить, что является, вероятно, вторым по прекрасности женским портретом в нашем богатом девопрекрасностями городе. Вчера я позволил весьма приемлимому предмету соскользнуть с моей ладони в мягкую ручку, и не премину объясниться.

Должен признаться, что в настоящее время я имею свойство пропускать, или оставлять без внимания своего слуха или зрения доклады и проч., я имею в виду, выступления персоналий, озабоченных торением колеи мышления, при чём отговоркой мне служит то, что иногда это всё же в достаточной степени затруднительно — не посещать ни одного образовательного мероприятия.

Определённые ремесленные изображения убедили меня в недавнем прошлом в том, с каким любвеобильным удобством, с какой изощрённой спокойной энергией работали ранее художники и ремесленники, причём мне, разумеется, не приходит в голову критиковать современные образы и подобия, однако ж, я склоняюсь к соображению, что в этом смысле мы настроены учиться у прошлого. Мы, теперешние, стоим перед фактом, который я не нахожу ни неназидательным, ни слишком приятным, что любое изготовление, исполнение и т.д. в области искусства несёт в себе литературные побочности, письменное или устное сопровождение о природе красоты и пользы. С этим фактом дело обстоит так: наше время произвело множество образованных, но непродуктивных личностей, коим нежелательно препятствовать в их попытках занимать себя утончённым, пусть и лишь наблюдательным способом.

Но скорее назад, к подарочку, о котором я упомянул выше, и точно так же поспешно и прытко к девоявлению в нашем городе, несколько повреждённом холмами в проворности. Добавлю мимоходом — в возвышенностях есть что–то романтичное.

Кажется вполне соответствующим действительности то, что самая красивая девушка ничего не предполагала в отношении второй по красоте и то, что первая красавица всей округи позволила одарить себя моей скромной особе, производящей и распространяющей рассказы и истории, по какому поводу она обратилась ко мне наимягчайшим из когда–либо существовавших голосов и с по всей очевидности очень умной улыбкой, выразив желание в моём преданном и нижайшем поклонении; будет ли мне угодно это как следует запомнить?

Я поднимаюсь из–за стола с чувством, что написал нечто вполне милое. Однако же — что за юношеский, цветущий успех имеет эта абослютно не совсем уже юная танцовщица!

ГОРОД И ВОЗЛЮБЛЕННАЯ

Смотря как к этому относиться; я полагаю, что обладаю знанием о том, что город, в котором я проживаю, всякий раз оборачивается ко мне новой стороной, а причины этого явления более или менне глубоко упрятаны. Каждое утро, например, мне становится ясно, что не так уж просто, как, вероятно, кажется, посмотреть прямо в глаза правильности, вменяемости, таким образом, чтобы не упрекнуть невзначай ни себя, ни окружающих в обстоятельствах и временностях проживания, и чтобы душа, напротив, эту жизнь поощрила. Я живу здесь пунктуально так же, как жил бы где–то ещё. Имею ли я разрешение подтвердить то, что прилежно стараюсь использовать естественные слова, но не такие, как я привык зачастую использовать в написании. В окрестном месте и времени проживает, я уверен, множество людей, которые мне до сих пор не попадались на глаза, и это далеко не удивительное откровение значит для меня более, исходя из определённых причин, и кажется основательней, нежели если бы я имел друзей, подстрекавших бы меня к разговорам, а это сокращало бы мне город, который, к счастью, остался для меня весьма внушительным и, возможно, более прекрасным, чем дело обстоит в действительности. Друг, в условиях утончённости моей восприимчивой жизни, означал бы отягчение, и потому я со всей убеждённостью от него отказываюсь. У меня есть лишь возлюбленная, любящая меня полностью удовлетворительным образом, и потому я имею право считать себя любящим возлюбленным, искренно благодарным Вам за то тепло, с которым Вы мне пишете. Я не знаю, люблю ли я город, жителем которого числюсь. Этот вопрос занимает меня не больше, чем масса других безответностей. Мне, однако ж, приятен факт, что до сей поры я так и остался здесь непонятым, и это одна из причин, почему мне так нравится здесь находиться. Люди понятливые врываются к нам внутрь и причиняют своим пониманием боль. Случалось ли Вам это ощущать? О да! Недопонимание — это весело, а познание и понимание — скучно. Я, со своей стороны, не привношу в город, в котором давно уже живу, практически никакого понимания, и так же, как сохранила значительность моя возлюбленная, поскольку осталась для меня задачей неразрешённой, знакомый город настраивает меня на незнакомый лад, и я желаю, чтобы это выносимое, потому что приемлимое, условие не растратилось в краткой, маленькой уверенности, я заслуживаю большего.

Примечания

1

Действие рассказа происходит в Биле, родном городе Вальзера. (Примечания переводчика.)

2

Как и в предыдущем рассказе, место действия — Биль, где, как и в других городах Бернского кантона, юноши, готовившиеся поступить в гимназию, должны были пройти военную подготовку. Кадетом Вальзер был в 13 лет. В 14 он покинул школу; на этом его образование закончилось.

3

Вероятно, в Цюрихе.

4

Вероятно, имеется в виду Франц Блей (1871–1942), в некотором роде литературный наставник Вальзера.

5

В Берлине.

6

А именно — романом «Помощник» (1907).

7

Альберт Штеффен (1884–1963), позже ставший убеждённым антропософом. В его дневниках тоже описана встреча с Вальзером.

8

«Семейство Таннер» (1907).

9

Антропософия, детище Рудольфа Штайнера (1861–1925) — постхристианское учение, проповедовавшее «Нового Человека», имевшее множество последователей и такое же модное в начале века во всех странах немецкого языка, как вегетарианство и буддизм.

10

Альфред Керр (1867–1948) - известный берлинский театральный критик. С ним Роберт Вальзер был знаком через своего брата, Карла Вальзера, театрального художника. Позже Керр был одним из редакторов журнала «Пан», дважды опубликовавшего рассказы Р. Вальзера.

11

Герхарт Хауптманн (1862–1842) — драматург, представитель натуралистического направления, нобелевский лауреат (1912).

12

Груневальд — лесопарк в Берлине, что–то вроде Булонского Леса.

13

Франк Ведекинд (1864–1918) — немецкий писатель, предтеча экспрессионизма, появившийся раньше времени: его можно назвать прототипом Бертольда Брехта — моралист, маскирующийся под антиморалиста, любитель эпатажа и противник буржуазии.

14

Имеется в виду воспитательный роман Гёте «Страдания юного Вертера» о юноше с исключительно чувствительной и художественной душой.

15

Жан Пауль — псевдоним Йоханна П.Ф. Фридриха (1763–1825), известного писателя, жившего в Байройте, городе в Баварии, известном также как «город Вагнера». Пауль был абсолютно нищ, пытался получить университетское образование, зарабатывая на жизнь частными уроками, однако, вынужден был покинуть университет. В начале XIX века его книги приобрели известность и заслужили похвалы Гёте и Шиллера. За год перед смертью он ослеп.

16

Сецессион — популярная для начала века литературная или художественная «тусовка», обычно в направлении стиля модерн (по–немецки Югендштиль). Существовло множество Сецессионов — как в Германии, так и в Австрии.

17

Эдуард Корроди (1885–1955), швейцарский литературно–критический мэтр, позволивший себе относиться к Вальзеру свысока (причиной чему были, возможно, нередкие грамматические ошибки в произведениях последнего) и, таким образом, вызвавший его нелюбовь.

18

восемнадцатого века (фр.)

19

Имеется в виду «Милая маленькая чайка», опубликованная Корроди в разделе фельетона в «Новой Цюрихской Газете» в 1919 г.

20

Мезонье, Эрнест (1815–1890) — французский художник и иллюстратор, известный батальными (Наполеоновские войны) и бытовыми сценами, последние несколько в традиции малых голландцев. Был, действительно, уважаем современниками и считался очень серьёзным художником (также преподавал живопись).

21

Оттилия Вильдермут (1817–1877) для своих современников и их детей — популярная писательница для юношества.

22

Как замечает исследователь Вальзера Йохен Грефен, речь идёт, возможно, о найденной в апреле 1926 года в окрестностях Берна римской статуэтке.

23

Заале — река в Германии, приток Эльбы; пародия на вагнеровских «дочерей Рейна».

24

Аппенцелль — кантон на северовостоке Швейцарии. Монтрё — дорогой курорт на Женевском озере, т.е. на другом, франкоязычном конце Швейцарии.

25

Рингштрассе в Вене — центральная улица Вены, построенная на месте старой крепостной стены, поэтому широкая и кольцевая, с её помпезными зданиями — символ эпохи расцвета Австро–Венгрии.

26

Берта фон Суттнер (1843–1914) — австрийская писательница с обширной политической программой. Упомятутый антивоенный роман послужил источником вдохновления для основателей австрийского антивоенного общества. Альфред Нобель не без влияния фон Суттнер пришёл к идее учреждения одноимённой премии, которую этой же даме в первую очередь, в 1905 г., и вручил, — за её пацифистскую деятельность.

27

Жиль де Рец (1404–1440) — аристократ, сражавшийся в войсках Жанны д'Арк и завоевавший звание маршала Франции. После растраты наследованных и приобретённых богатств был казнён по обвинению во множестве преступлений, таких как: сатанизм, сексуальные извращения, убийство сотни или более детей. Де Рец послужил прототипом «Синей Бороды».

28

Эммануэль фон Фелленберг (1771–1844) был известнейшим швейцарским педагогом и агрономом; речь, вероятно, идёт о деревеньке Хофвиль рядом с Берном, в которой фон Фелленберг приобрёл землю и организовал сельскохозяйственную академию, обучая студентов как фермерству, так и давая им широкое общее образование. Академия привлекала студентов разных социальных слоёв из разных концов Европы.

29

Рудольф вон Эрлах (1449–1507) с 1479 до смерти — бернский сельский староста; согласно истории, замечательно справлялся с управленческими обязанностями в годы войны с Бургундией, в которой самолично принимал участие и получил ранение.

30

Вероятно, аллюзия на новеллы «Люди из Сельдвилы» Готфрида Келлера (1819–1890), начинающиеся идиллическим описанием этого городка, один из сатирических персонажей–филистеров в которых — писатель–графоман, вместе с кучкой соратников пытающийся создать творческое объединение «Новой бури и натиска».

31

К.Ф.Майер (1825–1898), один из классиков швейцарской литературы, родился, как и Г.Келлер, в Цюрихе и писал по–немецки; как и Р.Вальзер, умер в психиатрической клинике.

Content

Из книги «РАПОРТ»

РАПОРТ

НЕМНОГО О МОЕЙ ЮНОСТИ

КОГДА Я БЫЛ КАДЕТОМ

ВРЕМЕННОЕ ПРЕБЫВАНИЕ

ПОДОБИЕ РОМАНА

ОДНАЖДЫ

ПИСЬМО АЛЬФРЕДУ КЕРРУ

ИНТЕЛЛЕКТУАЛ

В АВТОМОБИЛЕ

УЧИТЕЛЬ И СВЯЩЕННИК

Я ПРИСУТСТВОВАЛ НА КОНЦЕРТЕ

ОТТИЛИЯ ВИЛЬДЕРМУТ

РАДИО

МАСКАРАД

ПРАЗДНИК СТРЕЛКОВ

ПАРИЖАНКА

КАФЕ–ШАНТАН

КАК Я ПРОВЁЛ ВОСКРЕСЕНЬЕ

ТАВЕРНА НА ОПУШКЕ

СЕЛЬСКОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ

Я НАЗВАЛСЯ ТАННХОЙЗЕРОМ

ЛИЦО ГОРОДА

ПУТЕШЕСТВИЕ В НЕБОЛЬШОЙ ГОРОД

КРАСИВЫЙ ГОРОДОК

ЭМИЛЬ И НАТАЛИ

КАКОЙ У НЕЁ УСПЕХ!

ГОРОД И ВОЗЛЮБЛЕННАЯ

Примечания