Захар Прилепин

Восьмёрка

Маленькие повести

Витёк

— Москва поехала! Собирай обедать, мать! — говорил отец, заходя в дом.

Пацан улыбался ему. У отца всё время был такой вид, словно он поймал большую рыбу, которая у него в мешке за спиной трепещет хвостом.

Бабушка выглядывала в окошко. По насыпи мимо деревни пролетал сияющий состав.

В книжках шум поездов описывался странным «тук-тук-тук-тук, ты-тых-ты-тых» — но звучанье состава, скорей, напоминало тот быстрый и приятный звук, с которым бабушка выплёскивала грязную воду из ведра на дорогу. Состав будто бы сносило стремительным водным потоком. Казалось, зажмуришься в солнечный день, глядя составу вслед, — и разглядишь воздушные брызги и мыльные пузыри, летающие над насыпью.

По Москве, часа в четыре, обедали — когда дневной состав проходил в столицу, — и с Москвой, в девять с мелочью, ужинали — когда состав мчался оттуда. Если днём, на солнце, состав смотрелся будто намыленный, то вечером напоминал гирлянду.

Утром тоже был рейс, но мальчик в это время спал, бабушка возилась с коровой, а отец уходил на работу в котельную и там, наверное, время от времени похмелялся с Москвой.

Однажды пацан, перегуляв, на ночь выпил шесть кружек воды, утром, встав на три часа раньше обычного срока, припрыгивая, выскочил на улицу и наконец стал свидетелем того, как проходит первый состав. Он был схож с длинной рыбой, показавшейся на поверхности воды и тут же пропавшей в белёсой глубине. Пацан ещё толком не раскрыл глаза, когда раздался этот настигающий плеск, — а когда всё-таки разлепил ресницы — только птица зигзагами летала над насыпью, словно её полёт спутал огромный ветер.

…залил себе всю калошу, пока смотрел на птицу.

Пацану было семь лет, отец выучил его буквам.

Пацан ровно накусал пассатижами проволоку, найденную в сарае, затем, сверяясь по книжке и кряхтя, как бабушка, смастерил десятка полтора разных букв. Сначала чтоб хватило на своё имя, потом — на имя коровы, после смешал оба слова и, поковырявшись, набрал на Москву, которая носилась туда-сюда по путям.

Ходить к насыпи ему запрещали.

Зимой, сквозь рыхлые снега, наверх было не забраться. Осенью и весной насыпь была грязна и неприступна. Пацан подступался как-то — вернулся домой измазанный с головы до пят, бабушка оббивала его сначала на улице, потом оттирала в прихожей, потом домывала на кухне.

Зато летом… летом там цвели такие буйные цветы — издалека казалось, будто они катаются на санках: всё было белое, красное, шумное, всё кудрявилось и кувыркалось через голову. Взгляд скользил, когда пацан глядел на эту красоту.

Засыпая, он всё никак не мог понять, как цветы прижились вдоль отлогой, крутой насыпи — им же приходится расти не вверх к солнцу, а куда-то почти в сторону, набок. Солнце греет им стебли и затылки, а не макушки.

…висит цветок, заслонившись рукавом от света, и сверху проносится состав…

Внизу, под насыпью, цветы пахли цветами — а вверху, ближе к рельсам, их становилось всё меньше, и редкие ромашки отдавали пылью, мазутом, гарью.

Пацан залез вверх перед обеденным поездом, разложил буквы на рельсе, друг под дружкой.

Сначала они лежали спутано, но, решив, что это непорядок, пацан выложил их как положено в слове «Москва».

Часто оглядывался — не идёт ли, взметая птиц и мыльные пузыри, сшибая слепней и пчёл, состав.

Внизу, на поле, паслись коровы — их в деревне осталось три.

Одна — их Маруся, неспешная и отзывчивая, как бабушка. Другая — ближнего соседа по прозвищу Бандера, такая же рыжая, как он. Третья — соседа по прозвищу Дудай — чёрной масти и дурная, тоже понятно в кого.

Дудай, когда гнал корову домой, прикрикивал: «Хоп-хоп! Иди, ай!». Бандера раз в минуту повторял: «Цоп-цобе! Цоп-цобе!». И лишь бабушка пригоняла корову молча, потому что Маруся и так знала, куда идти.

Сейчас коровы щипали траву, обмахиваясь хвостами, или, вытягивая шеи, громко мычали в сторону путей, будто призывая состав.

Пацан сполз вниз, сминая цветы, и долго ждал поезда. Гораздо дольше, чем предполагал. За это время он оборвал лепестки у всех ромашек вокруг. Ромашки стояли лысые и противные, как новобранцы. Мухи садились на них, а пчёлы уже нет.

Пацан не двигался и старался не дышать.

Совсем близко из норы вылез суслик и поднялся на задние лапки, маленький и непроницаемый, как японский божок. Он изредка принюхивался к воздуху.

Пацан сморгнул, и суслик пропал.

На минуту задумался, как же проживает суслик вблизи путей: у него же в норе, наверняка, вся мебель дрожит и осыпается, когда мчит московский.

Состав вылетел будто из засады. От него шёл жар, а ветер нёсся и впереди, и позади, и по бокам состава, заставляя кланяться травы и кусты.

Жар этот был вовсе не такой, как от бабушкиных сковородок, — он пах серой, а не подсолнечным маслом. И сам состав был полон скрытым гулом, как будто внутри его находились тысячи бешеных пчёл.

Пацан вдруг, на долю секунды, явственно увидел девочку в окне, радостно указывающую в него пальцем. Поезд нёсся так быстро, что пока она не сжала кулачок, пальчик успел показать на всех коров, котельную, старые склады, кладбище и начинавшийся за ним лес.

Когда родители девочки, наконец, подняли глаза, чтоб разглядеть причину её удивления, — взгляд их упал как раз на косые кресты и неряшливые надгробья.

Кладбище было обнесено железной оградкой только со стороны села, а дальний его край, уходящий в деревья, был открыт настежь, словно покойным только к живым людям не стоило ходить, а в лес — пожалуйста.

Пацан иногда представлял, как могилу деда навещает медведь, или волк… или компания загулявших зайцев.

Немного подождав, пока не удалились все опалённые всадники, сопровождавшие состав, пацан поспешил к рельсам.

Буквы смотрелись замечательно. Они расплавились и стали не толще пчелиного крыла… ну, хорошо — трёх пчелиных крыл.

Пацан бережно собрал ещё горячие сколки алфавита.

С другой стороны насыпи была воинская часть.

Солдат там с каждым годом становилось всё меньше; отец сказал, что скоро часть вообще прикроют — стратегического значения у неё не было никакого. Раньше за селом была станция и даже одноэтажное здание вокзала, ради него и была построена котельная. Но на вокзале давно уже не останавливались никакие поезда. Он пустовал, пылясь и осыпаясь. Котельная обогревала сама себя и магазин. Защищать тут, кроме трёх коров, было некого.

Несколько лет назад солдатики ходили в деревню за молоком, а потом перестали. Расхотелось, наверное.

Но в части ещё дымили котлы, маршировали новобранцы, изредка громыхал мат. Всё отсвечивало на солнце: спины, кастрюли, окна, плац, кокарда офицера. Два срочника, зашкеревшись, курили в кустах за столовой.

Солдаты сверху смотрелись как игрушечные.

Пацан немного поиграл ими в войну, подводя полчища врага с восточной стороны части, но срочники, сидевшие за столовой, так и не обратили внимания на топот копыт и скрип тысяч повозок, поэтому пацан поспешил домой.

В одной руке у него были буквы, другой он пытался удерживать себя за цветы, отчего, когда сполз с насыпи, рука стала зелёной и вся горела.

Одна ладонь была горячая от букв, вторая от стеблей.

— Москва проехала, пора вечерять, — сказал отец, но голос у него был такой, словно рыба ему попалась дурная, с родимым пятном, с бледным больным глазом: и выбросить жалко, и есть страшно.

— Ты зачем лазил на пути, бродяга? — спросил пацана отец, усаживаясь за стол.

Бабушка поставила мужикам тарелки и тихо, словно пугаясь, звякнула ложками.

Пацан молчал.

Отец начал смуро есть, изредка поглядывая в окно.

Он сроду не тронул сына, но пацан всё равно его боялся.

Бабушка не желала приступать к еде, пока за столом не воцарится мир. Ей казалось, что возьми она хлеб или, упаси Бог, ложку — всё вообще пойдёт наперекосяк.

Отец, на мгновенье позабыв, что ему положено быть суровым и строгим, спросил у бабушки:

— А чего сарай открыт? — и кивнул за окно.

— Да два цыплока куда-то потерялись. Звала-звала, нету.

— Это бандеровский кот, — сказал отец уверенно. — Я сказал уже Бандере: прибью иуду.

— Ой, да не бандеровский, — сказала бабушка. — Он лентяй, лежит целый день — кот Бандеры… Какие ему цыплоки! Его хоть за усы тащи — не проснётся.

Пацан, сообразив, что от него отвлеклись, вдруг высыпал на стол буквы. Под вечерней лампой они отсвечивали, как серебряные. Расставил их в форме слова «Москва».

Отец, прищурившись, смотрел.

— Красиво, — сказал. Потянулся и взял одну из букв.

Бабушка тоже полюбовалась, но прикоснуться не решилась.

Пацан быстро доел свою картошку, выпил молока и ушёл в комнату читать книжку. Детских книжек в доме было три — одна в картонной обложке, а две другие без обложек и названий.

— Откуда ты прознал о насыпи-т? — спросила бабушка на кухне.

— Бандера сказал, — ответил отец, щетинисто усмехаясь, — Всё, наверное, решал: как ему приятней будет — что этот бродяга снова полезет под состав или что я его вздую дома. Выбрал: лучше, если вздую.

По молчанью бабушки было слышно, что она не согласна с отцом. Бабушка считала Бандеру неплохим мужиком.

Она всех людей считала хорошими.

Для бабушки любое человеческое несчастье было равносильно совершённому хорошему делу. Мужик запил — значит, у него жизнь внутри болит, а раз болит — он добрый человек. Баба гуляет — значит, и её жизнь болит в груди, и гуляет она от щедрости своего горя. Если кому палец отрезало на пилораме — это почиталось вровень с тем, как если б покалеченный весь год соблюдал посты. У кого вырезали почку — это всё одно, что сироту приютить.

У бабушки это очень просто в голове укладывалось.

Бандера жил с женой и тремя маленькими внуками. Какого они пола, пацан толком так и не знал — детей редко выпускали за ворота. Они попискивали где-то в глубине дома или в коровьем стойле, куда их перетаскивали, когда Бандера доил коров — он сам доил.

Пацан как-то слышал, что раньше неподалёку от деревни была тюрьма, где сидел то ли отец, то ли дед Бандеры — и, выйдя на волю, остался тут жить. Но род их всегда вёл себя скрытно, негромко.

Пацан иногда подолгу стоял у Бандерина дома — понапрасну ждал, что его подпустят к детям, он бы поиграл с ними.

В былые времена в Бандерином дворе всегда обитало множество разнообразных, шумных и пушистых собак. Жена Бандеры собирала их и сдавала на шкурки в какую-то живодёрню.

У них был сын, белёсый, рослый, видный. Кому-то подражая, рубашку носил всегда с завёрнутыми по локоть рукавами. Наглядевшись на него, пацан тоже стал носить так же — подворачивал свои обноски, начиная с первых майских дней. Руки только мёрзли всё время.

Сын женился на местной девке, быстро наплодил троих, потом сошёлся с какой-то городской и пропал. Невестка осталась жить у Бандеры в семье.

Разве бабушка могла после этого плохо думать о Бандере?

— Бандера! — дразнил её отец, — Приютил детей! Чужих, что ли, приютил? Своих же! Куда ж им скопленные собачьи деньги тратить! Они ж собак всю жизнь резали на мясорезке! Подрастут щенки — и под нож! Вот сынок и вырос такой! Он привык, что с щенками так можно: поиграл и забыл…

Бабушка молчала так, что пацан понимал: она согласна с отцом. Согласна, но не осуждает всё равно ни Бандеру, ни сына его, ни невестку, ни Бандерову жену.

На всю деревню полная семья осталась только у старшего Бандеры и Дудая. Все остальные мужики либо бедовали по одному, либо домучивали своих матерей.

Те из женщин, что вовремя не сбежали с дембелями, обитавшими в воинской части, из девичества сразу торопились в сторону некрасивой, изношенной зрелости, чтоб ничего от жизни больше не просить и не ждать. Ели много дурной пищи, лиц не красили.

Дедов в деревне не было вовсе, деды перевелись. Детей тоже почти не водилось, одна бандеровская мелкота. Подросшие сыновья Дудая пару лет назад переехали в город и там то ли учились, то ли работали — или и то и другое.

Средняя школа была только в соседней деревне, за двенадцать километров, отец ездил туда, договорился, что будет учить пацана дома и два раза в год привозить его сдавать экзамен.

Зимой село будто спало, лёжа на спине, с лицом и животом, засыпанными снегом. Отец иногда собирался и, прихватив охапку дров, шёл затопить печь к соседским алкоголикам. Те могли замёрзнуть с перепою, когда не топили дня по четыре.

Заставал их, лежавших под ворохом телогреек, одеял и тряпок, скрючившихся и посеревших.

Раньше в деревню наезжал трактор, проделывал дороги, но сейчас в этом необходимости не было — дорога была одна — ведущая к магазину, её раскатывала шишига, которая раз в неделю подвозила продукты. Меж остальными домами только натаптывались тропки, и то терявшиеся после трёхдневных снегопадов.

Вдоль тропок виднелись жёлтые прогалы, оставляемые двумя деревенскими кобелями.

Прошлую ледяную зиму случай был. Бабушка выглянула в окно и спрашивает отца:

— Чёй-то не пойму, чьи собаки во дворе суетят?

Посмотрел отец и хохотнул:

— Это волки, мать.

В дверях раздался ужасный скрежет, пацан потерял от страха дар речи, да и бабушка напугалась.

Отец пошёл открывать, бабушка глянула на него так, словно он собирался поджечь дом.

— Волки не полезли бы в двери, — сказал отец хрипло и негромко: — Это не волки.

Распахнул дверь, и в избу влетел дудаевский кобель, вечно круживший по деревне без привязи, — глупый, крикливый и хамовитый. Но тут он улыбался и заискивал всей мордою. Показалось, что кобель только притворялся злым и бестолковым — а сам всё понимает, и попроси его сейчас встать на задние лапы — он встанет и постарается станцевать.

Совершенно очевидным образом поздоровавшись и с бабушкой, и с отцом, и приветливо кивнув пацану, которого до этого никогда не привечал, дудаев кобель мелькнул под кровать и затаился там, не дыша.

— …корова-то, — сказала бабушка, не находя себе места. — В коровник-то волки?…

Пацан вдруг услышал, как истошно замычала Маруся.

— Нет-нет, куда они… — сказал отец. — Кирпич!… Крыша. Не влезут.

Но сам тем временем нашёл таз с молотком, и, распахнув окно, начал изо всех сил бить железом о железо, прикрикивая: «Пошёл! Пошёл! Гуляй в лес!».

Через минуту, взяв топор, быстро распахнул дверь и шагнул на улицу — а бабушка, опасливо, за ним.

Никого не было.

Корову Марусю едва успокоили.

Дудаев пёс так и не ушёл до утра — лежал у дверей, не шевелясь, чтоб никто его не заметил.

В ту ночь волки пожрали всех бандеровских собак — их, кажется, оставалось тогда то ли четыре, то ли пять, все некрупные и пушистые.

С тех пор Бандеры собак не держали. Кота завели.

Зато Дудаев кобель стал ещё злей — завидев пацана, всякий раз нёсся на него с бешеным лаем — казалось, что сейчас сшибёт с ног и вырвет все кишки наружу. Только за три шага сбавлял бег и смыкал мокрую зубастую пасть и, высоко подняв голову, молча пробегал мимо и спешил дальше, не оглядываясь и задрав твёрдый, как палка, хвост.

С отцом пёс таких забав проделывать не решался, и облаивал его, стоя метрах в тридцати, — зато самым обидным, блеющим каким-то лаем.

Отец шёл, будто не обращая внимания, но, обнаружив вдоль дороги камень, резко приседал — и через секунду, сглотнув лай, пёс исчезал в ближайших зарослях. Некоторое время отсиживался там, а потом спешил к Дудаеву дому за своей похлёбкой.

Дудай приехал в деревню за год до рождения пацана.

Отец всё время говорил, что Дудай жил на горе, и пацан иногда пытался представить, как это было. Получалось что-то вроде насыпи, только каменное, — по нему ходит Дудай, только вместо коровы у него козлы с рогами, и брехливый кобель охраняет их.

Пацан выскочил на улицу, заслышав жуткий кошачий крик, — никогда бы не подумал, что коты могут так орать.

— Петуха, бля… — кричал отец, — петуха нашего хотел задрать. Я ж говорил, эта бандеровская сволочь некормленая… Иуда, бля!

«Бля» он произносил как с призвуком «ы», и с плотным «л» — «былля», от этого ругательство звучало тяжелей и весомее.

Пацан присмотрелся и увидел кота с разбитым черепом, вцепившегося передними лапами в забор так, что когти впились на сантиметр. Возле мёртвого кота валялась мотыга — неясно было, то ли отец так умело метнул её, то ли сам нагнал кота у забора и зарубил в ближнем бою.

Петуха пацан заметил, ещё когда выбегал из дома, — ошарашенная птица, лишённая хвоста и с окровавленным гребнем, ничего не видя, семеня пьяными ногами и невпопад помогая крыльями, торопилась в сарай.

Там забрался под насесты, в самый угол, и сидел, перемазанный куриным помётом, зажмурившись и тихо дрожа.

Бабушка всё боялась взглянуть на кошачий труп и охала.

Отец поднял кота за шиворот и выбросил на дорогу.

Бандера уже приближался, кривя лицо и пристально глядя на кота, будто пытаясь наверняка убедиться, что он подох.

Пацан до сих пор толком не знал, какое у Бандеры лицо — глаза и лоб у него вечно были в тени густых волос, а рот прятался в усах.

Однажды Бандера приснился ему, и пацан точно разглядел его во сне — но потом днём присмотрелся повнимательнее — и понял, что нет — не такой был ночью.

Дойдя до кота, Бандера остановился и, не поднимая глаз, сказал:

— Я завтра твою корову мотыгой порублю.

Отец, стоявший с мотыгой у забора, легко ответил:

— А я тебя.

Бандера потоптался возле кота и сказал:

— Сука.

Отец щетинисто хохотнул:

— Последняя сука — это ты. Ты в собачий ад попадёшь. Сколько собак вы порезали — столько тебя и будут грызть.

Бабушка стояла окаменевшая — перечить мужику она не умела никогда, пусть это даже и сын. Она и внуку-то — пацану — тоже ни в чём никогда не перечила, будто раз и навсегда зная о его мужицком превосходстве.

Отец глянул на бабушку, и она поспешила во двор, чтоб не мешать разговору.

Никто и не заметил, как появился Дудай, — на него подняли глаза, только когда его глупый пёс зашёлся в лае, то подскакивая к забору, то отбегая.

Дудай был черноволос, кривоног, лобаст. Он часто скалился, и казалось, что это от него кобель усвоил такую повадку.

— Ну и я тоже загляну в собачий ад, похоже, — негромко добавил отец и крикнул Дудаю: — Угомони свою сволочь, мозга вскипают!

К пацану Дудай был всегда приветлив, угощал его карамелью. Но с отцом они давно не ладили — Дудай ревновал его к своей жене; может, и недаром — пацан слышал как-то, что бабушка уговаривала отца: «Отвяжись от неё, он же пожжёт нас — мусульман». Слово «мусульманин» у неё было короче на слог. Слушая бабушку, пацан отчего-то вспомнил, как сам Дудай, придя в сельмаг, привычно щиплет то одну, то другую оплывшую бабу за всякие места, а те смеются.

— Собака свободный зверь, хочет — лает, — подумав, ответил Дудай отцу, глядя на дохлого кота.

— Ну, как скажешь, — ответил отец и с оттягом метнул мотыгой.

Мотыга была короткая — сделанная под совсем невысокую бабушку.

Кобель, заметил пацан, увиливая от удара, на мгновенье умудрился встать буквой «г» — вывернувшись половиной туловища — но ему всё равно досталось деревянным черенком ровно по хребту.

В отчаянье и ужасе пёс метнулся и угодил прямо в ноги Бандере, что окончательно разозлило его.

Пацан и не помнил кто и что закричал, как отец очутился посреди дороги и снёс Бандере скулу размашистым ударом, но тут же ему куда-то в живот, по-борцовски, бросился Дудай, и отец оказался на земле, головой к своему забору, в не просыхающей даже летом грязной и пахучей луже.

Лужи оставались по всей улице даже в самое жаркое лето, — может, оттого что помойную воду выплёскивали прямо от двора.

Отец изловчился подняться, прихватив кровавого кота и тут же швырнул им в Дудая. Но через мгновенье Бандера, боднув отца твёрдой головой в спину, уронил его в соседнюю лужу.

Усевшись ему на спину, Бандера тыкал отца в самую жижу, будто хотел его досыта накормить.

Расхрабрившись и напрочь ошалев, Дудаев пёс вцепился отцу в бедро, и отец, заслоняя одной рукой затылок от мужицких тычков, другой силился дать животному всей пятернёю по глазам.

Пацан в ужасе осмотрелся, а потом, ничего уже не думая, схватил полено и бросился на помощь отцу. Следом выбежала из калитки напуганная дикими криками бабушка.

Пацан, не умея как следует размахнуться, тыкал поленом в собаку, отчего та становилась лишь злее. Бабушка, боясь притронуться к любому из мужиков, с причтом становилась то на пути Бандеры, то на пути Дудая. Они стремились оттолкнуть её и снова достать грязного, как грех, отца сапогом по рёбрам, а лучше по голове.

Всех остановил неожиданный железный визг на путях, хорошо видных с дороги. Мужики воззрились на вдруг затормозивший дневной состав.

Такого никогда не было.

Даже Дудаев пёс отцепился наконец и, встав неподалёку, начал облизываться.

Отец свёз тыльной стороной ладони грязь со лба и с губ.

— Да ни хера мне не будет, — сказал отец.

Бабушка выставила ему на лавку таз с водой и суетилась возле с тряпкой, залитой чем-то пахучим, вроде самогона.

Отец увиливал лицом от тряпки, которой бабушка норовила промокнуть ему бровь и щеку. Морщась, он стягивал штаны и рубаху.

У отца, в который раз заметил пацан, тёмным было только лицо и треугольник на груди — от выреза рубашки, которую он не снимал всё лето. Всё остальное белело в полутьме избушки, и на этой белизне особенно жутко смотрелись набухшие синяки и ссадины.

Бедро тоже было прокусано, но, слава богу, не в лохмотья, не мясом настежь, как могло бы показаться по разодранным вдрызг брюкам.

На эту рану отец резко плеснул прямо из склянки, принесённой бабушкой, — и сидел, сцепив зубы, глядя куда-то мимо икон.

Выхлебал ту же склянку в несколько крупных глотков и, зачерпнув ладонью из таза, запил отраву.

В этом же тазу помыл руки, поплескал на лицо, бровь всё протекала, и отец прижал её ладонью, а другой рукой ткнул кнопку радио, всегда стоявшего на подоконнике.

В Москве война, в Москве злоба и коловорот — затрещало радио на все голоса. Москва горит, бьёт витрины и пугается ездить в метро. Казалось, что все сидящие в радиоточке норовят выхватить друг у друга микрофон и оттого говорят всё быстрее и быстрее.

Ничего не понимая, пацан трижды обошёл вокруг стола, пугаясь смотреть в таз, где плавали красные пятна, которые никак не могли полностью раствориться в воде, словно отцовская кровь была очень густа.

Пацан почти беззвучно встал на стул и вытащил буквы, которые прятал за иконами.

Выложил на столе круглое слово из шести букв.

Московские здания, которые теперь стояли в дыму, представлялась ему похожими на эти серебряные буквы — только зданий было не шесть, а тысячи, и все они сияли, огромные, словно зеркала до небес.

Ещё Москва была похожа на разукрашенную заводную игрушку. Поезда светились на ней, словно бусы, во лбу горела звезда, всё внутри неё стрекотало, гудело, искрилось.

— Сходи к насыпи, — вдруг сказал пацану отец, всё время выглядывавший в окошко одним глазом, а второй пряча под рукою. — Посмотри, что там.

Пацан тихо, — будто пугаясь, что отцу больно не только от ссадин, но от любого громкого звука, — вышел на улицу.

…на верёвке дрожало стиранное бельё — раньше пацан думал, что это скорость налетающего и убегающего состава заставляет трепетать землю, — но вот состав встал, а бельё всё дрожало…

Он вспомнил, как на него, указывая пальцем, смотрела из окна состава девочка, словно мальчик в траве был чем-то удивительным, вроде зверя.

Почему-то он подумал, что девочка вновь сидит там, в составе. Он вообще был уверен, что в поезде из раза в раз ездят одни и те же люди.

Сейчас, решил пацан, надо найти эту девочку, — и тогда она рассмотрит его и убедится, что он не зверь.

Пацан остановился возле бабушки, которую впервые за семь лет своей жизни увидел ничем не занятой. Бабушка сидела на лавке и смотрела в поле.

Пацан путано сказал ей про состав и про девочку, смотревшую на него, как на зверя.

Бабушка помолчала и еле слышно ответила:

— Все мы тут… Все как… — поднялась и побрела во двор, еле ступая.

С минуту пацан разглядывал пустую улицу — не ходит ли там Бандера.

Наконец, вышел со двора.

Кота уже не было.

Возле Дудаева дома пацан сбавил шаг, ожидая собачьего бреха, — и угадал. Осклабясь, кобель вырвался невесть откуда и, присев на задние лапы, хрипло заорал пацану в колени.

Мальчик так и погиб бы от ужаса, но со двора выбежал Дудай с метлой в руке и, страшно ругаясь, второй раз за день угодил собаке по хребту.

— …иди, не бойся, — сказал Дудай. — Я эту сволочь привяжу.

И побежал, размахивая метлой, куда-то вниз по улице, вослед ошарашенному кобелю.

Из состава под буйное июльское солнце вылезали разнообразные пассажиры.

В первом вагоне почти все почему-то были в пиджаках и с небольшими портфелями, удивился пацан. Зато в других вагонах люди оказались самыми разными, разнообразно и хорошо одетыми, многие с красивыми сумками на колёсиках.

Люди, видимо, не понимали, куда идти, — и, чертыхаясь, стремились к концу состава, чтоб не стоять у него на путях.

Там, за составом, пассажиры и выстроились, будто собирались все вместе толкать его.

Пацан спешил вдоль состава туда же, но чуть ниже по насыпи, словно не решаясь спутаться с пассажирами. Он цеплялся за цветы, вырывая стебли.

Кто-то ругался с проводником, и проводник, почти плача, отвечал: «Разве я виноват? При чём тут я?».

Состав был уже совсем пустым — и так странно смотрелись его окна, лишённые человеческих лиц, спин, рук…

Только по одному вагону пробежал очередной испуганный проводник, а по другому шли двое военных, о чём-то разговаривая.

Когда состав закончился, пацан решился забраться чуть выше и заметил в толпе девочку. Та самая, сразу решил он. Тем более что девочка тоже смотрела на пацана, часто моргая.

Пацан, оборвав ещё десяток-другой цветов, поднялся к ней.

— Я — не зверь, — сказал он.

Девочка кивнула.

— Я — Виктор, — добавил он. — Это моё имя.

На пацана смотрели многие пассажиры, хоть от него ожидая вестей — потому что ждать их было больше не от кого. Мобильные у многих не работали. Люди выкрикивали в них отдельные слова и потом снова остервенело тыкали в кнопки.

Кто-то поймал пацана за рукав, он обернулся и увидел сначала живот в белой расползшейся рубахе, а потом огромное, почти красного цвета мужское наклонившееся лицо:

— Ты — местный? — спросил мужчина, дыша тяжело и пахуче. — Тут трасса есть?

Пацан молчал.

— Дорога есть? — громко переспросил он.

— Вон, — показал пацан, стремясь соскочить рукавом с мужского пальца.

Мужчина глянул, куда показал пацан, и увидел два изрытых, в огромных лужах, сельских пути: один путь от крайнего Бандерина дома до крайнего с другой стороны отцовского, другой путь — накрест, от околицы до котельной и кладбища.

— Всё? — спросил мужской голос, но пацан уже отцепился и поспешил дальше.

С другой стороны насыпи к составу поднимались колонной вспотевшие срочники, ведомые несколькими строгими офицерами.

У каждого на плече стволом вниз висел автомат. Пилотки были поддеты под погоны — то ли от жары, то ли они валились с голов, пока солдатики ползли наверх. Даже офицер нёс фуражку в руках, сбивая ею слепней и обмахиваясь.

Мужчина с огромным лицом поспешил к офицеру, попытался и его подцепить за рукав, но тот, чуть дрогнув щекой, ответил внятным голосом:

— Транспорта нет, и не будет. Дорога от воинской части есть, но по ней почти никто не ездит. Пешком до точки вашего назначения триста пятнадцать километров. До ближайшей трассы тридцать.

— Там же останутся, в поезде, места! — сказал мужчина, но офицер, наконец, вдел голову в фуражку и, скомандовав: «В колонну по одному!» — первым поспешил к составу, ни с кем больше не разговаривая.

Срочники, словно стесняясь, шли меж пассажиров. Пацан смотрел на их бритые головы и вспоминал ромашки с оборванными лепестками.

По одному, как муравьи, срочники вползли в состав.

— В часть не положено! — отругивался где-то оставшийся здесь толстый и очень потный прапорщик, — Не положено! Военный объект!

Из нескольких дверей состава выглянули быстрые лица проводников.

Прошипев, состав закрыл двери и медленно тронулся.

Пацан поспешил вниз, словно опасаясь остаться наедине со всеми этими людьми.

Уже внизу он обернулся и увидел, как несколько человек тоже поползли вниз. У кого-то сорвалась тяжёлая сумка и стремительно заскользила по траве — потом поймала кочку, и подпрыгнув, начала скакать во все стороны, ударяясь разными углами.

Из окна избы было заметно, как люди идут по завечеревшей улице.

Пацан выискивал глазами девочку, но никак не мог найти.

Зато всё попадалась тётушка, которая с трудом волочила чемодан на колёсиках, а тот залезал в лужу, и там колёсики уже не крутились.

Тётушке помог один человек, второй, третий — а сумка всё вредничала и норовила в грязь.

Кто-то поспешил к магазину, который, конечно же, был закрыт.

По нескольку человек останавливалось возле каждого дома. Больше всего у тех изб, что смотрелись строже, чище, больше. У Дудая встали многие, у Бандеры многие — и возле избы, где жил пацан, — тоже.

Стояли и смотрели в окна.

Пришедшие молчали — будто не были уверены, что селяне поймут их язык и вообще обладают речью.

— Москва пришла, собирай ужинать, мать, — засмеялся отец.

Восьмёрка

Шорох позвонил в пять утра на домашний, говорил коротко, ненапуганно:

— Меня замесили трое в «Джоги», они до сих пор там, подъезжай, я наших обзвонил, скоро будут.

Обычно я сижу на диване тридцать секунд, прежде чем встать, — но тут сосчитал до трёх и побежал к ванной. Зубы надо обязательно почистить, а то вдруг выбьют сегодня.

«Джоги» на другом конце нашего городка. Общественный транспорт в такое время возит только работяг — и то в обратную от ночного клуба сторону… если вызвать такси — оно тоже явится не раньше чем через двадцать минут… самый верный вариант — поймать тачку на дороге.

На том и порешил.

Джинсы, шершавая рубашка навыпуск, ботинки, куртка. Часы ещё. Только браслет у них раскрывается, если сильно взмахнуть рукой. Минут через пятнадцать точно взмахну.

На улице холодно, седьмое марта, мерзость.

Ловя попутку, сильно жестикулировать нельзя, а то подумают, что пьяный, и не остановятся.

Нашёл место между луж, поднял руку.

Работы в городе всё равно нет никакой, калым был нужен многим, и тормознул самый первый. Второй тоже тормознул, но было поздно.

— Северный микрорайон, — сказал я водителю, заползая на задние сиденья.

Цену он не назвал, но у нас пятьдесят рублей — от края до края в любое время, так что не о чем торговаться.

Только тут я вспомнил, что денег у меня нет; мало того, их и дома не было.

Зарплату нам не платили уже три месяца, зато дважды выдавали паёк консервами. Я ими до сих пор не наелся. Тушёнка, пахучая, как лошадь, сайра, розовая и нежная настолько, что две банки за раз без проблем, консервированная гречневая каша с мясом — ледяная и белая, как будто её привезли с Северного полюса. Если разогревать эту гречку — каша сразу становится чёрной, как будто её сначала пережарили, а потом уже разложили по банкам, что до мяса — оно тает на глазах, и остается только жирная вода по краям сковородки. Чтоб всё мясо не растаяло, приходится снимать сковороду с огня раньше времени — и глотаешь потом гречневые комки с одной стороны горячие, как огонь, а с другой — ледяные и хрусткие.

Но тоже вкусно.

— Куда так рано? — спросил водитель, который сначала, по местному обычаю, сидел с лицом неприветливым, как рукав телогрейки, а потом сам заскучал от своей хмурости.

— Езжай быстрей, жена рожает, — соврал я. Не было у меня никакой жены.

— Нашли время, — сказал он, почему-то снова озлобясь.

— Тебя ж нашли время родить… — сказал я, подумав. — …Вон к «Джоги» рули.

— Она у тебя в клубе рожает? — спросил он.

Отвечать мне не пришлось, потому что фойе клуба стеклянное — и пока мы подъезжали к ступеням, всё происходящее успели рассмотреть.

Лыков, Грех и Шорох работали руками и ногами; те, над кем они работали, расползались по углам, как аквариумные черви. Стекло то здесь, то там было в красных мазках, странно, что его не разбили.

Я выпрыгнул из машины, и хмурый сразу умчал, тем самым разрешив мою проблему с оплатой его труда.

Когда я ворвался в фойе, никакой необходимости во мне там не обнаружилось. Победа была за нами как за каменной стеной. Даже пнуть кого-либо ногой не имело смысла.

Сама атмосфера в фойе была спокойной и рабочей. Лыков поднимал с пола борсетку, которую, наверное, сразу осмысленно выронил, как только вбежал. Грех хлопал по карманам в поисках зажигалки и никак не находил. Шорох гладил скулу и сосал губу.

Три вялых полутрупа лежали по углам. Один свернувшись, как плод в животе, другой ровно вытянувшись вдоль плинтуса, третий засунув голову меж коленей и всё это обхватив длинными руками — так что получился почти колобок — толкни и покатится по ступенькам, никак не возражая.

Тот, что вдоль плинтуса, был без ботинок, который плод в животе — с оторванным воротником, а колобок сидел в луже крови и подтекал.

— Пойдём? — сказал Грех, наконец, прикурив.

Тут из клуба выглянул в фойе местный диджей, знакомый мне пугливый очкарик с неизменной слюной в уголках рта. Поводил глазами туда-сюда, то ли считая, то ли опознавая полутрупы.

Получилось так, что я стоял ровно посередь поверженных, а Грех, Лыков и Шорох уже у выхода — но с таким удивлённым видом, как только что вошли. Завидев очкарика, Грех сказал мне, кивнув на битых:

— Ну, ты уделал пацанов, бес. За что хоть?

Я хмыкнул, довольный юмором.

Очкарик не без ужаса глянул на меня и пропал. Мои пацаны коротко хохотнули.

Лыков был чернявый, невысокий, похожий на красивого татарина парень, в юниорах брал чемпиона Союза по боксу. Дрался всегда спокойно и сосредоточенно, с некоторым задумчивым интересом: оп, не упал, оп, а если так, оп, и вот ещё снизу, оп.

Грех, напротив, дрался, как чистят картошку в мужской компании, — весело, с шуточками, делая издалека длинные пассы и попадая в любую кастрюлю так, что холодные брызги летели во все стороны. Если прилетало ему — то стервенел, хватал что ни попадя с земли, потом сам не помнил, как дело было.

Шорох славился беззлобностью характера, почти всегда улыбался, щурились разноцветные глаза. Лицо у него было как будто обмороженное — оттого на его щеках всегда странно смотрелась щетина: бомжа напоминал. Но ему шло, мне он казался симпатягой, только девушки не всегда разделяли моё мнение. Что с них взять, дур.

Дрался он всегда будто бы понарошку, никого всерьёз не желая обидеть, но вместе с тем умело и быстро.

Он вкратце рассказал, что доколебались к нему вообще без повода — опустевший клуб скоро уже закрывался, а Шорох сидел где сидел неподалёку от этой троицы и ленился идти домой — дома у него, без сна и покоя, шло постоянное родительское бухалово, которое он не разделял и видеть не хотел.

— Чего тебе надо тут? — спросил у него один из трёх.

— Ничего, сижу, — сказал Шорох, улыбаясь.

— Вали отсюда, — сказали ему. Может, подумали, что подслушивает.

Шорох хмыкнул и остался сидеть, качая ногой.

Через три минуты эти вызвали его в туалет — «Ты чего какой непонятливый?» — и не смогли, придурки, даже свалить, хотя все были парни качественные, при плечах и шеях. Месили втроём, Шорох нырял, уходил, нырял, уходил, потом дыханье кончилось, забился в угол, но так и не упал, даже не присел — просто стоял, закрыв голову руками и пережидал, пока те, сменяя друг друга — тесно ж в углу, — бьют его ногами по ногам, норовя попасть в пах и в живот, и руками по рукам, но целясь по лицу.

Устав, они вышли из туалета, кинув напоследок:

— Ты всё понял, да?

— Типа, да, — ответил Шорох.

Лыков и Грех жили близко. У Лыкова к тому же была «восьмёрка» — подхватив Греха, он примчал через пятнадцать минут после звонка. А я через двадцать — и не успел.

Теперь податься нам оказалось некуда. Мы ж не из голден-майер фильмы — нам положено было б зайти в утреннее кафе и выпить там кофе, — но на кофе денег никто не имел.

На улице, как собаки, переругивались и тянули друг у друга мусор местные сквозняки; в машине оказалось немногим теплей — Лыков экономил бензин на печке, счётчик у него вечно был почти на нуле.

Жил Лыков с родителями в скромной, будто картонной двушке. Родители были, что называется, приличные — мать в шубке, отец в шляпе, интеллигенция. Мы и на порог туда не являлись, однако женское лицо в окне второго этажа я неизменно замечал, когда мы заезжали к Лыкову. Ещё я как-то опознал лыковскую мать в очереди за дешёвой курицей, — она сразу отвернулась, но в глазах и губах её я успел заметить невыносимую муку. Преподаватель речи в театральном училище, она не должна была стоять в очереди никогда.

Грех обитался с бабкой и дедом тоже в какой-то малогабаритке. Бабка цель жизни видела в неустанном движении из продуктового в продуктовый: пользуясь своим бесплатным проездом она закупала капусту посочнее в одном конце города, а масло на рубль десять дешевле в другом — и всё это тащила на себе. Дед тем временем засыпал в туалете и на стук вернувшейся бабки не реагировал. Несмотря на постоянство этих ситуаций, бабка всякий раз была уверена, что дед умер, и принималась неистово голосить. Грех, если был дома, взламывал дверь, а потом прибивал в туалете то новую щеколду, то крючок. Весь косяк был в этих крючках и щеколдах.

Только семья Шороха проживала в трёшке, но там помимо пропойных родителей — бывших кадровых заводчан с похеренного завода — находились также младшие сестра и братик Шороха, на пропитание которых он вечно спускал почти всю зарплату, пока её выдавали, а сейчас лично скармливал деткам по банке консервов, хранимых под кроватью в ящике, закрытом от отца с матерью на замок.

Шорох — прозванный так за то, что двигался беззвучно и появлялся всегда неожиданно, — часто заставал отца ковыряющимся ножницами в скважине и молча выдавал ему пинка. Отец вставал и, хватаясь пьяными руками за стену, убегал в сторону кухни.

Грех, как специалист по засовам, сделал и в комнате Шороха крючок — чтоб дети могли закрыться от пьяниц. Но папашка, пока не было Шороха, брал малых на жалость — садился под дверью и слёзно мычал, что хочет рассказать сказку. Они его впускали, сказка быстро кончалась, начинались поиски гречки с мясом и заначек в одёжках Шороха.

Однажды папашка продал кому-то ремень, тельник и чёрный берет Шороха, за что Шорох ещё раз сдал на чёрный берет — только уже на отце.

Свой чёрный берет был у каждого из нас. Мы ж люди государевы, слоняющиеся без большой заботы опричники — омонцы, нищеброды в камуфляжной форме.

…Сделав кружок по райончику, расстались до вечера — всё равно всем в ночную смену на работу.

Чтоб сэкономить лыковский бензин, я сказал, что хочу прогуляться.

Путь шёл мимо дома Гланьки. Я посмотрел на её окна. В окнах кто-то включал и выключал ночник, как будто задумался о чём-то то ли совсем неразрешимым, то ли вовсе пустячном.

Мы вернулись в «Джоги» уже ночью, в красивом шелестящем камуфляже, разнаряженные, как американцы в Ираке.

Грех заскучал кататься по пустому городу, когда в клубах тепло и шумно и вокруг молодых людей, имеющих на кармане деньги, клубятся разнообразные девушки.

— Праздник сегодня, — пояснил он. — Поехали найдём какую-нибудь красавицу и поздравим её. Все сразу, а потом по очереди.

Шорох ответил со слышной в темноте улыбкой:

— Не, я сегодня уже был в клубе, — и остался в салоне перетирать с Лыковым за машины, колёса и прочие трамблеры.

При появлении двух камуфляжных бродяг по ночной клубной публике прошёл брезгливый озноб — на несколько секунд все застыли, ожидая облавы и обыска, кто-то поспешно скинул порошок под стол, кто-то юркнул в туалет… нам, впрочем, было всё равно.

Я сразу её увидел, — потому что, едва мы вошли, большая часть танцующих молча покинули танцзал, — а она осталась.

Играла песня про «Голубую луну» — мне в очередной раз показалось забавным, как наше приблатнённое, всё на понтах и реальных понятиях юношество яростно зажигает под голубню.

Гланька была в чёрных брюках, в белой короткой рубашонке, на высоких каблуках, глазастая, с улыбкой, в которой так очевиден женский рот, язык, и эти, Боже ты мой, действительно влажные зубы.

Она не то чтоб танцевала, а просто не прекращала двигаться — немножко переступала на каблуках, чётко, как маятник, покачивала головой, влево-вправо, влево-вправо, чуть заметно рука с тонким голым запястьем отбивала по воздуху ритм, потом плечиком вверх-вниз, шаг назад, шаг вперёд и опять стоит напротив меня, как мина с часовым механизмом, которой не терпится взорваться.

Она что-то сказала мне, но сквозь «Голубую луну» ничего разобрать было нельзя.

Я кивнул, как будто расслышал, и всё смотрел на неё, как рука отбивает ритм, как переступают каблуки и рот улыбается…

Она, наверное, немного издевалась над своими друзьями — Гланька давно дружила с натуральной, патентованной братвой.

«Вот смотрите, — говорил браткам весь её вид, — смотрите, как балуюсь с ним, — а вы, хоть и ненавидите полицейскую сволочь, всё равно к нам не подойдёте и не заберёте меня за столик от этого бродяги в камуфляже».

Её, как мягкой волной, привлекло ко мне совсем близко, и, прикоснувшись своей щекой к моей щеке, она громко спросила меня:

— Ты что тут делаешь?

Волна уже пошла обратно, забирая её, не прекращающую танца, и я успел сказать:

— На тебя смотрю.

Она тоже кивнула, словно услышала, хотя, кажется, не услышала — и ещё немного станцевала для меня, а потом на танцполе так заметался свет, что она пропала — как будто ушла под воду.

Можно было бы пойти вслед, хотя бы по пояс забрести — но такие, как она, пираньи, не то чтоб рвут на волокна чресла наивным пловцам — это ещё ладно, — они перекусывают какую-то непонятную жилу, без которой сразу не хочется жить, хотя некоторое время совсем не чувствуешь боли.

Я поспешил на улицу.

Грех тем временем пробрался в располагавшуюся над танцзалом кабину диджея и, завладев его микрофоном, объявил:

— Диджей имеет честь поздравить всех однополых товарищей, собравшихся в «Джоги» во имя женского праздника. В подарок мы предлагаем уважаемой братве трижды прослушать композицию «Голубая луна». Братва, не стреляйте друг в друга! Любите друг друга! Ласкайте друг друга! И к чёрту этих баб! Раз в году нормальный пацан имеет право побыть самим собой! Северный район приглашает буцевскую бригаду на танец!

Опять, но в два раза громче, безбожно хрипя, заиграла эта самая «Голубая луна». Кобла за столиками, услышав неожиданно и насмерть оборзевшего диджея, озирались по сторонам.

Я очень наглядно представил, как тот самый очкарик, которого мы видели с утра, пытается успеть удавиться до того, как за ним придут из зала.

— Красиво я придумал! — хохотнул Грех на улице, улыбаясь во всё грешное лицо.

Севрайон — это одна преступная бригада в нашем в городе, а буцевская — другая.

С улицы я услышал, как после первого куплета «Голубая луна» оборвалась и зазвучала мрачная композиция про централ. Всё равно будет тебе, диджей, медленная смерть, ничего ты уже не поправишь.

— Кто это с тобой там был? — лукаво спросил Грех, забравшись в патрульную машину. — Вся такая а-яй и о-ей? Я думал, сейчас ты бросишься вприсядку вокруг неё.

— Жена, — снова соврал я.

— Ага, — сказал Грех. Он, естественно, был в курсе, что у меня нет никакой жены.

По утрам, после смены, мы пили чай в раздевалке.

У Лыкова с собой всегда были бутерброды — сыр на колбасе, под колбасой сливочное масло, красота. К бутербродам прилагался завёрнутый в восемь слоёв полотенцем, как младенец на морозе, душистый плов или, на худой конец, винегрет — тоже тёплый. Мамуля заботилась. Лыков так её и называл: «Мамуль, мамуль». Я всё представлял себе, как он, собираясь по звонку Шороха, говорит: «Скоро приду, мамуль!», садится в «восьмёрку», мчит куда-то, ломает минуты за две кому-нибудь челюсть и обратно приезжает: «Ну, как ты, мамуль?». При этом целует её в макушку.

(Лыковский папка в это время разгадывает кроссворд на кухне. С папкой они не общались, слабо ощущая своё родство.)

Лыков быстро раскрыл запрятанную в махровое полотенце кастрюлю, где нежилось пюре с мясной подливкой, от вида которой у меня немного уплыла, но потом вернулась на берег голова, достал свои бутерброды, числом три, порезал каждый на равные части и скомандовал: «Угощайтесь!».

Мы-то открыли каждый по железной банке, нам удивить его было нечем. Но Лыков недолго думая вывалил чью-то тушёнку в пюре, всё время нашей смены стоявшее на батарее в раздевалке и не совсем остывшее.

Сверху присыпал сайрой — получилось обильно и аппетитно.

Грех, впрочем, остался несколько недоволен:

— Чай туда вылей ещё, — посоветовал он.

Но сам же первый кинулся жрать.

Съели всё, даже умолкнув от удовольствия. Шорох протёр тарелку хлебом так, что хоть брейся, глядя в неё.

— Типа, всё, — сказал Шорох и, приподняв тарелку, осмотрел её со всех сторон.

Дома никогда так вкусно не поешь, как с товарищами полшестого утра в пропахшей берцами и мужскими тельниками раздевалке.

Добравшись в свою квартирку, я сразу лёг спать — хорошо заснуть, когда ты пришёл с ночи, пахнешь морозцем и молодым потом и лезешь с холодными ногами под толстое одеяло, уже засыпая, засыпая и даже не глазами слипаясь, — а всем телом — с дрёмой, теплом, полубредом.

Из полубреда, где всё ближе наплывал невыносимый, пахнущий кипящей карамелью Гланькин рот, меня вырвал звонок. Показалось будто проволочным крючком подцепили мозг и резко потащили его наружу.

— Алло, извини, это Аглая, — сказала трубка.

«Это тот же самый рот, что во сне! — подумал я ошарашенно, будто застигнутый врасплох. — …Откуда она знает про то, что я искал её рот?»

— Ты слышишь? — спросила она.

— Слышу, — наконец проснулся я.

Придвинул ногой валяющиеся на полу часы: ё-моё, я заснул пятнадцать минут назад.

— Тебя вчера ночью диджей слил Буцу, — сказала Гланя. — В очках этот, знаешь… Знаешь?

— Да знаю, знаю, — ответил я.

И в очках знаю, и Буца знаю. Буц был местный криминал и авторитет, кажется, он вчера сидел в «Джоги», когда Гланька танцевала мне.

— Ну, ты помнишь — очкарик вчера учудил — поздравил пацанов с женским днём и хотел три раза поставить им «Голубую луну». Его за ухо притащили к Буцу, а он свалил всё на тебя. Сказал, что это не он поздравлял, а то ли ты, то ли который был с тобой. И ещё сказал, что ты вчера утром загасил в «Джоги» трёх ребят из его бригады. Двое из них в больнице с переломами.

…как много информации для человека, поспавшего пятнадцать минут.

— Буц сказал: «На нож посадим мусорка». Это он про тебя, — сказала Гланя.

Голос у неё был такой, с каким идеальные небесные комсомолки должны были читать присягу о верности всем идеалам на земле: высокий, внятный, красиво подрагивающий, с грудной хрипотцой.

— Дурь какая, — сказал я, растирая лицо кулаком. — Кому он это сказал?

— Мне, кому, — раздражённо ответила Гланька.

— А ты что сказала?

— Сказала, что я тебя не знаю.

У Гланьки вдруг резко зашумела вода, как будто на полную врубили кран. Тут же раздался сильный и злой мужской голос:

— Аглай, чего так долго?

— Сейчас, Буц! — сказала она и отключилась.

Гланька училась на последнем курсе иняза, отлично говорила на английском и ещё на каком-то басурманском. Отец её был дипломатом — но он давно оставил семью, да и чего было делать дипломатам в нашем городе. Хотя, кто знает, — может, по отцовской протекции Гланьку всякий раз просили помочь в качестве переводчицы, когда в город заявлялись большие делегации.

Мы так и познакомились, когда три дня подряд водили нерусских гостей по нашим заводским цехам, и Гланя им переводила, а я их охранял.

Гланя была в компании с вечно затруднявшейся в поиске нужных слов бонной из мэрии — и та, несколько раз смерив молодую соперницу мутным взглядом, уступила ей место возле главы делегации, а сама добровольно ушла расписывать заводскую прелесть делегационному охвостью.

Охрана была нелишней — медленно звереющие и живущие исключительно продажей лома заводчане могли, например, забить гостей разводными ключами.

Гости вроде как собирались восстановить производство. Но нехитрое чутьё почему-то уже подсказывало, что, откатив нашему градоначальнику и скупив завод за копейку, они тут же его обанкротят. Видимо, чтоб не мешал другому такому же производству, уже работавшему на гостей где-нибудь в азиях.

Глава делегации, — высокий, в роскошном пальто и, невзирая на холодный октябрь, без шляпы, — всматривался в переводящий русскую речь Гланин рот чаще, чем в станки и трубы.

Тяжёлое, как кирпичная кладка, косноязычие наших властных лобанов Гланя превращала в карамельный ручей, под который хотелось подставить лицо.

Глава делегации всё чаще переспрашивал у неё что-то, Гланя спокойно отвечала. Я неизменно находился рядом и несколько раз подал Глане руку, когда она спускалась по неудобным железным лестницам в цехах.

Она даже не кивала в знак благодарности — но делала это так, словно мы были давно знакомы, и только оттого благодарность совсем не требовалась.

Градоначальник улыбался на каждое слово гостя, неустанно переводя любящие глаза с покупателя на переводчицу и обратно.

— О чём он? — спрашивал градоначальник, если Гланя не переводила какие-то беглые замечания покупателя.

Гланя покачивала головой в том смысле, что, мол, не важно, — и не удосуживала градоначальника ответом.

Глава делегации всё чаще обращался к переводчице, Гланя каждый раз, отлично улыбаясь, отвечала, но один раз неожиданно повернулась ко мне и с безупречным презрением негромко сообщила:

— Спрашивает, какого цвета бельё на мне.

Гланя тут же отвернулась, и мы больше не разговаривали в тот день.

В другой раз всё та же делегация проводила в честь приобретения завода пресс-конференцию, и Гланя сразу узнала меня, зашедшего проследить на этот раз за журналистами.

— Привет, солдат! — сказала она весело и, прикусив губу, несколько секунд смотрела на меня, будто бы раздумывая.

— Ладно, потом, — посоветовала сама себе и упорхнула на басовитый и чуть растерянный зов нашего градоначальника.

В конце пресс-конференции глава иностранной делегации вдруг заговорил по-русски.

— Спасибо? — сказал он, и все заулыбались с таким видом, словно только что у всех на глазах младенец сделал первый шаг. Тем более удивительным это было в стране, где каждый второй знал что такое «сеньк ю» и «фак ю», но не считал своё знание чем-то из ряда вон выходящим.

— Спасибо! — повторил глава делегации. — Этот завод есть… сила! Да! — тут он скосился на Гланю и добавил: — Энд ваша — кто переводит… пе-ре-водчи-ца!… она имеет беж… беж…

Я подумал уже, сейчас гость скажет, что у неё бежевое бельё, но он, наконец, закончил:

— Беж… упречный английский! Лучшее, чем мой! Это помогать работать!

Гланя и школу закончила с золотой медалью, тем больше было моё удивление, когда Шорох, живший неподалёку от Гланьки, однажды опознал её на улице из окна патрульной машины:

— Смотри, какая, — я посмотрел и чуть было не похвастался, что хорошо знаю это карамельное чудо, но Шорох тут же добавил: — Её старшеклассники с нашей школы несколько раз пускали по кругу в подвале. Не насиловали даже, а типа она сама…

Я поперхнулся и помолчал.

— Ничего не путаешь? — спросил наконец.

— Не-а, — беззаботно ответил он.

— Ты там тоже… что ли? — спросил я.

— Откуда? — огорчённо отозвался он. — Она в старших классах училась, я шкет ещё был.

— И что потом?

— Потом на неё в школе стали пальцем показывать, и она, типа, траванулась таблетками. Но — откачали, и месяца через два снова, гляжу, идёт по коридору. Такая вся… бледная. У неё парень тогда появился — реальный пацанчик, такой, типа, злодей. Больше никто на неё пальцем не показывал — палец дороже. Её, бля буду, даже уважали — и учителя с таким, типа, страхом смотрели, хоть и не приняли в комсомол… и для одноклассниц она казалась вроде как самая взрослая, когда все остальные ещё малолетки… а пацанам — она вообще была легенда, на неё все приходили посмотреть, если она там, стихи читала на каком-нибудь празднике… Помню, её фотку вывесили на доску почета — она на очередной олимпиаде всех уделала — и фотку сразу унесли вместе с доской…

Шорох посмеялся сам себе.

— Только не помню, как её зовут. Имя такое, типа, холодное. Как водка «Алтай», только другое.

— Аглая, — сказал я.

— Точно, — сказал Шорох и даже не спросил, откуда я в курсе. Подумал, наверное, что догадался.

Всё совпадало. Если Шорох был шкет, когда Гланя ходила в старшие классы, — значит, она на четыре года старше его. Потому что меня — на два. А я — на два Шороха, в прошлом году вернувшегося с армейки.

Гланька тем временем свернула в свой подъезд, а Шорох всё смотрел на закрывшуюся дверь с мечтательным видом. Явно не о водке он размечтался.

В прошлом ноябре мы со скуки закатились на ипподром — хоть на голых лошадей посмотреть, раз девушки уже перешли на зимний режим.

Скачек здесь давно не проходило, но лошадей предлагали напрокат.

Некоторое время мы с трибун наблюдали за рысью и галопом. На трибунах сидело человек пятнадцать зевак помимо нас, и по кругу разъезжало семь, кажется, наездников или наездниц.

В одной из наездниц я узнал Гланю и пошёл поздороваться.

— Не подходи к лошадям сзади, — посоветовал мне Грех, и они с Шорохом засмеялись, как малые дети.

Чтоб выпрыгнуть на дорожки, нужно было перелезать через заграждения. В камуфляже и при автомате мне показалось это делать не совсем уместным, поэтому я пошёл по кругу вдоль трибун — и через две минуты оказался у крытых конюшен, откуда и выводили лошадей.

Толкнув незапертую дверь, шагнул вперёд. Местный сторож увидел меня, но, оценив внешний вид, рацию и сталь воронёну, ничего не сказал.

Гланя подъехала тут же — вся какая-то напуганная, но, заметив меня, радостно дрогнула глазами и быстро спрыгнула с коня; я проследил все её стремительные движения.

— Привет, — почему-то шёпотом сказала она. — Ты что тут делаешь?

— На тебя смотрю, — сказал я.

Она кивнула, пропустив ответ, и озадаченно оглянулась на трибуны.

— Пойдём, — позвала.

В конюшнях тяжело и мутно пахло, впрочем, совсем не противно. Стояла полутемь, редкие лампочки горели в полнакала.

— У вас патруль? — спросила Гланя, заводя своё большое и послушное животное в стойло.

— Да, — ответил я.

— Ты на машине? — ещё раз спросила она, привязывая коня.

— На машине, — ответил я.

— Слушай, — сказала Гланя. — Ко мне там приехал мой парень, встречает меня. На трибунах сидит. И ещё один мой парень приехал случайно… В общем, меня сразу три парня там ждут. Так совпало. Я не могу через главный выход… Они там все на разных скамейках, и ни один не знает, что он не один… Что-то нехорошее будет, если я выйду.

Я улыбнулся.

— Чего ты улыбаешься? — спросила она, сама улыбаясь.

Я не ответил.

— Тут есть запасная дверь, — сказала Гланя, — на площадку для разгрузки транспорта… С площадки дорога тоже ведёт к главному выходу, но если подогнать машину… Понимаешь? Меня можно незаметно вывезти!

Я вызвал по рации Лыкова.

— Будь добренький, подрули к запасному выходу!

Пока я держал рацию у лица, Гланя внимательно слушала наш разговор.

Потом успокоенно кивнула и сказала:

— Только мне нужно переодеться. Это быстро.

Мы прошли ещё одним коридором куда-то вправо, навстречу попался самый настоящий цыган, молодой, в красной рубахе, в бусах и серьга в ухе.

— Аглайка, — позвал он, как мне показалось, жалобно.

— Отстань… иди лошадь покорми, — сказала она ему и взяла меня за руку. Я запнулся о какой-то хомут и выругался.

— Осторожно, — повторила Гланя несколько раз, пока мы шли. — Тут осторожно… И тут… — потом толкнула дверь в раздевалку с шестью железными кабинками, и я сразу же взял её за плечи и развернул к себе.

— Осторожно, — ещё раз вздохнув, попросила она, и зубки её щёлкнули так, словно она раскусила последний карамельный орешек.

— Я осторожно, — сказал я.

С этим своим Буцем Гланька позвонила мне второй раз в жизни.

Первый звонок случился на следующий же день после танцпола, где я впервые увидел, как она отбивает ритм рукой.

Не помню о чём, мы проговорили по телефону часа полтора, перебивая друг друга, радостно спотыкаясь на длинных предложениях и не замолкая.

Казалось, счастье подступило так близко, что можно задохнуться. Ещё сутки после разговора я чувствовал к телефону почти человеческую нежность, словно он тоже был — при чём.

Затем она три дня не звонила, на четвёртый я не выдержал, собрался и, прикинув время начала её занятий в инязе, — Гланька училась на вечернем, — поймал её у подъезда.

Она спросила — речь её была пряма и стройна, как таблица умножения, — не в патруле ли я.

— Я ж в гражданке, видишь, — сказал я, кивнув себе на джинсы.

— Действительно! — бросив на меня быстрый взгляд, ответила она тем же тоном, каким разговаривала с главой делегации.

И замолчала, так как переводить было некого и некому. Даже в позднеосеннем воздухе образовалась полная ясность.

Я попытался, ещё не веря, поймать её взгляд. С наспех нарисованной улыбкой она мазнула по мне глазами и тут же скосилась куда-то в сторону. Постукивая носком сапожка, закусила нижнюю губку.

— Беги, — сказал я, шмыгнув носом.

Она коротко кивнула, на ресницах вспыхнул первый снежок — так вспыхивает табак, когда затягиваешься сигаретой, — и действительно почти побежала к автобусной остановке, что была ровно напротив её подъезда.

Теперь я сидел с трубкой в руке и слушал гудки. Спать хотелось ужасно, да и что ещё оставалось делать.

Во второй раз за утро я накрепко заснул, но ощущения были странные: дышать было холодно, как будто я спал с открытой форточкой, зато тело парилось и медленно тлело где-то в области живота.

Иногда во время пробуждения приходит нестерпимое понимание чего-то, какой-то очередной нелепости сущего.

На этот раз, выныривая из сна, с холодным ртом и горячим животом, я вдруг с кошмарным, бешеным, обнажённым удивлением осознал, как глупо то, что происходит между мужчиной и женщиной. Это же несусветная блажь! Раздеваются оба и изо всех сил трутся друг о друга самыми неподходящими для этого, маркими, постоянно отсыревшими местами. И стараются делать это как можно чаще, пока не истираются в хлам. А зачем? Зачем всё это?

…Боже мой, что ж ты с нами наделал-то…

Некоторое время, разминая до лохматых искр глаза, я ещё жил с этим пониманием, а потом оно медленно истаяло, испарилось, совсем ничего не осталось от него в голове.

«Позвонить пацанам или нет?» — всё решал я, наворачивая круги по квартире. Съел яишенку из одного яйца и носил с собой из кухни до кровати и назад большую кружку чаю.

Решил, что лучше поехать, рассказать — чего по телефону-то. Тем более… наверняка, это всё пьяный базар. На нож посадит мусорка, конечно. Так мы и поверили.

Позвонили в итоге мне, пока я возился с носками и, поднимая перед собой, разглядывал их на свет, как фальшивые деньги.

— Аглая у тебя? — спросил мужской голос.

— Чего? — не понял я.

— Аглая у тебя?

— А ты кто? — спросил я, хотя сам уже, кажется, понял.

— Она звонила тебе сегодня утром, пёс, — не отреагировали на мой вопрос с другой стороны провода.

— Сам ты пёс, — сказал я. — Иди в зеркало на себя посмотри.

— Помолись, — дали мне совет на прощание.

Не знаю, как он, а я как раз прошёл к зеркалу и посмотрел на себя: нервничаю я или нет. На меня смотрело лицо с глазами, ничего не отражалось в моём отражении.

Набрал Шороха — там никто не брал, но у них в семье вечно какая-то ерунда с телефоном. Набрал Лыкова — тоже никого. А у Греха и телефона не было.

Но не дома ж сидеть.

Против обыкновенья не помыв посуду, а так и сбросив сковороду, ложку и кружку с недопитым чаем в раковину, я поспешил на улицу, искать своих пацанчиков.

Повисел пятнадцать минут на поручне в троллейбусе, полюбовался облезлыми домами, и вот уже остановка, где живёт Шорох.

Я всегда тут выхожу, хотя с тем же успехом мог бы доехать, скажем, до Лыкова.

Но лыковский дом двумя остановками дальше.

А Шорох живёт рядом с Гланькой. Может, я выйду из троллейбуса, и она гуляет себе, подумал я.

Ни разу её не встречал в городе, а всё надеюсь иногда.

К дому её, впрочем, я всё равно не подхожу — очень гордый. Вдруг она увидит меня в окно, подумает: о, гляньте на него, ходит кругами, облизывается…

Нет, я такого не могу себе позволить.

— Э! Э! Э! — позвал меня настырный мужской голос.

Меня выцепили у дороги трое в джинсах и лёгких куртках.

Тот, кто подошёл первым, не имел переднего зуба.

— Слышь, служивый, Буц хочет с тобой поговорить, — сказал он.

Мне показалось, что моё сердце на две секунды встало.

Потом сам собою у меня открылся рот, и я совсем не своим, очень спокойным голосом произнёс:

— А я-то не хочу.

Не зарежут же они меня посреди бела дня.

Один из трёх меня прихватил за руку, но я сразу вырвал рукав, цыкнув:

— Ну-ка, ты, бля!…

Я сделал шаг к дороге с одной мыслью: надо срочно тормознуть тачку и свалить — ну, не бегать же мне от них бегом по улице.

В пяти метрах от меня стояла тонированная иномарка — но заглушенная, с выключенными габаритами… едва я сделал случайный шаг мимо неё, салон ожил, фары вспыхнули, заднее правое стекло опустилось и появилось лицо Буца.

— Чё ты как маленький? — спросил он, улыбаясь. — Сядь в машину-то на минутку… Сядь, сядь. Хотели бы тебя пришить — пришили бы уже.

Он открыл дверь и подвинулся в глубь салона.

«Сядешь в салон — будешь дурак, — подумал я. — Не сядешь — подумают, что трус, посмеются».

Естественно, сел.

— Отъедь, — сказал Буц водителю. — Чего мы на дороге…

Рядом с водителем сидел ещё один, лица его я, естественно, не видел, только затылок, плечо, небритую шею.

«Ну, всё», — подумал я, вдохнув и выдохнув через нос.

…хотя дверь была рядом — можно выпрыгнуть. Выпрыгнуть? Или покататься ещё?

Я покрутил головой, за нами пристроилась вишнёвая «девятка», куда уселись эти трое, тормознувшие меня. Эта «девятка» — она ж стояла возле моего дома, когда я выходил! Я там все машины знаю, поэтому обратил внимание…

Иномарка проехала сто метров и встала возле Гланькиного дома.

— Был тут? — спросил Буц.

— Где, в «Универсаме»? — спросил я, улыбаясь.

Гланькин дом соседствовал с магазином.

Улыбка у меня получилась совсем натуральная.

Буц облизнул губы и замолчал, скучно и устало глядя куда-то в окно.

Я тоже с удовольствием помолчал. Когда говорил — всё опасался как бы зубы не лязгнули или голос не сорвался.

— Не у тебя Аглая? — спросил он ещё раз.

Я цыкнул воздухом между передних зубов и скривил ещё одну усмешку в ответ. Сказать «не у меня» — похоже на оправдание. Сказать «у меня» — зачем? чего нарываться-то?

— Я так и знал, что не у тебя, — подумал вслух Буц. — Хули ей с мусорком делать… Если только в совок собрать, — здесь Буц захихикал, довольный своей шуткой, и на бритом затылке водителя обнаружилась довольная жировая морщина: улыбался он, запрокидывая башку, всем небритым своим лицом — но получалось, что и затылком тоже.

— Тебе чего надо-то? — спросил я Буца. — Покатать меня решил?

— Чего ты, девочка, тебя катать? — спросил он.

«Два — ноль в его пользу», — подумал я и тут же, как будто это он у меня в машине, а не я у него, на два тона выше, раздельно произнеся каждое слово, поинтересовался:

— Хули ты борзеешь?

Стало тихо, как будто кто-то выключил внутри салона звук. Снаружи ходят люди, шелестят троллейбусы, хлопают подъездные двери — а тут глубоководный покой. Того и гляди редкая узкая рыба беззвучно проплывёт у лица.

Сидевший на переднем сиденье начал медленно, с ужасным скрипом кожаных сидений, поворачиваться в мою сторону, и я, наконец, увидел его скулу, нос и один побелевший от бешенства глаз…

— А вот скажи, — поинтересовался Буц, и тон у него был такой, что сидевший впереди сначала застыл на секунду, а потом вернулся в исходное положенье, — …отчего вы в форме такие страшные… а без формы — я тебя даже разглядеть не могу?

Ответ мне придумывать не пришлось, потому что к машине спешно подошёл какой-то тип. Сидевший впереди сразу выскочил на улицу, уступив этому типу место.

— Здравствуй, Буц, — сказал тип, усевшись. Голос типа звучал, словно он набил рот газетой, прожевал её, но не выплюнул и не проглотил, а так и сидел с этим мерзотным и кислым жевком у щеки.

Тип обернулся к нам. Губы его были отвратительны и огромны.

«Может, капот случайно упал на лицо», — пошутил я сам для себя.

Кто это так ему зарядил, интересно. Лыков, поди.

— Посмотри на мальчика, — сказал Буц.

Тип посмотрел на меня. Глаз у него тоже почти не наблюдалось — то ли и тут Лыков постарался, то ли от рождения такая беда, — ковырнули раз под бычьей бровкой гвоздиком, ковырнули под другой, и ходи, парень. Главное, не щурься, а то упадёшь в темноте.

— Этого не было, — сказал тип, широко раскрывая губы: «Этаа не ыло!»

— Очкарик сказал, что он вас один уделал, — сказал Буц.

— Я уже говорил, что очкарик гонит, — промычал тип: «…а уже аарил шта ачарык онит!». Было заметно, что он хочет повысить голос и возмутиться — но раздавленные губы не позволяли.

Тип, скривившись, отвернулся. Похоже, у него и шея очень болела.

— Ну что, — сказал мне Буц. — Иди тогда, работай дальше, лови своих пьяниц… повезло тебе. Не зря я тебе утром велел помолиться. Бог — он и правда помогает. Даже таким, как ты.

Я не без удовольствия открыл дверь и вылез на белый свет.

Тот, что уступил переднее сиденье типу с разбитыми губами, задумчиво курил, стоя у меня на пути.

Он был среднего роста, худощав, но, сразу видно, ловкий, хлёсткий, быстрый. Несколько секунд смотрел мне в глаза с чуть заметной ухмылкой. Потом затянулся и выдул мне в лицо дым, некрасиво скривив губы.

Я шагнул в сторону и сказал:

— Попадёшься мне — я тебе болт в лоб вкручу.

— Ну вот — попался, — ответил он, раскрыв руки.

— Болт в гараже, — ответил я. — Прихвачу — вкручу. Подожди денёк.

Он засмеялся и стрельнул мне вслед бычком, попал куда-то в локоть, я сделал вид, что не заметил.

Братик и сестрёнка Шороха безмолвно рисовали карандашами, сидя на полу. Чистой бумаги у них не было, поэтому они пристраивали свои каляки-маляки по краям газетного листа.

Сам Шорох примостился на подоконнике. Грех стоял у дверей, проверяя, как работает новая щеколда. Лыков лежал на полу, с интересом разглядывая детские картинки. Потом взял красные и синие карандаши и разрисовал большое опухшее лицо первого президента.

— Сегодня застроим эту коблу, — резюмировал Лыков мой рассказ, выводя кровавый синяк.

Я только избежал упоминания о Гланьке. И про сигаретный бычок не упомянул: почему-то не хотелось. На локте образовалась маленькая дырочка — я всё время, выгнув руку, поглядывал на неё, и на душе моей было гадко.

Так и носил эту гадость внутри до самого вечера.

Вечером мы загрузились в лыковскую «восьмёрку» и, купив по дороге в ларьке одну пачку сигарет на четверых, подлетели к «Джоги».

— Есть их тачки, на которых тебя катали, глянь? — попросил меня Грех.

— Может, Буц на другой приедет, у него ж не одна, поди, — засомневался я, озираясь.

— Я знаю, на чём он ездит, — сказал Шорох. — На одной и той же. И номер знаю. Тачка иногда уезжает, пока он в кабаке сидит, — и потом возвращается за ним. Пойду гляну — может, он уже в клубе.

На стоянку к «Джоги» стремительно и бесшумно, как водомерки, подъезжали всё новые сияющие иномарки. Наша белая утлая лодчонка смотрелась тут скромновато.

Мы были по гражданке — собственно, вопрос идти в форме или нет, даже не обсуждался. Если ты в форме — на тебя никто руку не поднимет, это ясно. Ну и что за разборки тогда?

Выйдя из «Джоги», Шорох развёл руками: нету Буца, мол. Но тут же мимо клуба стремительно прокатила буцевская холёная красавица. И я её узнал — и Шорох тоже, опустив руки, с улыбкой проследил путь авто до того места на стоянке, которое странным образом никто не занимал.

Вышел Буц, с ним двое его ребят, одного я узнал — это его бычок попортил мою единственную весеннюю курточку, красивую, как у Буратино.

Гланьки не было — почему-то её появления я пугался больше всего.

Мы разобрали ещё по сигаретке из пачки и закурили.

Я всё время трогал пальцем правой руки дырку на локте — это поддерживало мою злобу в ровном кипении.

— В клубе будем разговаривать? — спросил Грех, жуя бычок.

— Не, в клубе разнимут сразу, — ответил Лыков спокойно, как будто не про себя говорил — это ж его будут разнимать, — а про кого-то третьего.

— Надо его выманить как-то, — сказал Грех, вынув бычок и осмотрев покусанный-перекусанный фильтр.

Буцевская машина, постояв у клуба три минуты, вздрогнула и, ловко вырулив со своего места, отбыла.

— А вот так и выманим, — сказал Лыков, что-то придумав.

Он завёл «восьмёрку», и через минуту мы стояли на буцевском месте.

Курившие на ступенях клуба малолетки начали пихать друг друга и кивать в нашу сторону: гляньте на полудурков. Кто-то из них сразу поспешил в клуб.

— Стуканут сейчас, — посмеялся Лыков. — А я уж думал, до утра придётся ждать, пока Буц домой не захочет…

Действительно, через три минуты появился тот самый, которому был обещан болт во лбу. Он поздоровался кое с кем из малолеток на ступеньках — всякий из них с очевидной гордостью вытягивал свою белую ладонь… кто-то в толпе малолеток заметно дрогнул плечом, шевельнул кистью, тоже желая поздороваться, но рукопожатием удостоили не всех.

Буцевский спустился к нашей «восьмёрке». Я, сидевший сзади в правом углу, вжался в кресло, чтоб меня не запасли раньше времени.

Лыков натянул капюшон на башку — была вероятность, что и его признают, — мы светились несколько раз, устраивая по мановению начальства в клубах облавы. Впрочем, в последнее время ни облав, ни зачисток по воровским хатам отчего-то не проводилось вовсе.

Буцевский, не нагибаясь, стукнул в стекло печаткой на пальце. Печатка изображала птичью голову с загнутым клювом.

Лыков приоткрыл окошко.

— Уберись отсюда, это наше место, — сказали Лыкову.

— Понял, сделаем, — ответил Лыков таким тенором, которого я сроду от него не слышал.

Буцевский легко вбежал по ступенькам и пропал в клубе.

— Лыков, ты что, официантом работал? — заржал Грех. — Где ты так наблатыкался шестерить? «Понял, сделаем!» Ты со мной тоже так всё время разговаривай. Ну-ка, сбегай за сигаретами!… Лыков! Не слышу?

Все посмеялись, и Лыков тоже.

Пока буцевский шёл в сторону клуба, Лыков завёл «восьмёрку», но спустя тридцать секунд выключил мотор.

Мы ещё покурили.

Малолетки на ступеньках уже в открытую разглядывали нас.

— Пойдём их разложим по ступеням, — предложил Грех, понемногу раздражаясь. — Чего они уставились?

— Остынь, — сказал Лыков. — Позже.

— Чё смотрим? Глаза выросли? — резко жестикулируя, бесился Грех на переднем сиденье, но стоявшие на ступенях не слышали его.

Тем временем вернулась машина Буца. Встав неподалёку, иномарка нам трижды коротко и сдержанно посигналила.

— Пойдём, — сказал Лыков, открывая дверь.

Выбравшись на воздух, мы спешно прошли вдоль ступеней клуба, в сторону полутёмного пустыря с левой стороны здания.

На пустыре, видные в свете фонаря, рыжий кот и тёмная кошка делали кошачью любовь.

Кошка урчала, кот был сосредоточен, как гвоздь. Кошка посмотрела на нас, кот даже не отвлёкся.

Грех хотел их разлучить ударом ботинка, но Шорох заступился:

— Не надо, слушай, — попросил он. — Им же, типа, хорошо, — и беззвучно присел рядом на корточки.

Лыков стоял на углу и смотрел, что там на стоянке.

— Что там на стоянке? — спросил я, тоже косясь на кошек.

— Машину мою пинают, ждут, когда заверещит, — посмеялся Лыков: сигналки у него не было.

— А сейчас? — спросил я, спустя минуту.

— А сейчас они пришли, — ответил Лыков с улыбкой.

Он посторонился и пропустил на пустырёк водилу, умевшего улыбаться затылком, всё того же буцевского пацанчика, которого я видел сегодня уже в третий раз, и его напарника.

— Чья там машина? — спросил, щурясь в полутьме, тот, кому я был должен за бычок. — Твоя? — угадал он Лыкова и резко взял его за шиворот.

Лыков тут же зарядил ему, я даже не заметил, какой рукой снизу. Сначала буцевский пацанчик не падал, и я только спустя секунду догадался почему: он держался за воротник. Лыков тихо разжал его пальцы, и только тогда буцевский безмолвно опал наземь.

Тем временем Грех далёким броском замечательно длинной руки выбил искру из надбровья водилы. Охнувший водила, клюнув раненой головой, попытался, явно ничего уже не соображая, идти в отмах, но Грех натурально скосил его таким же длинным и размашистым ударом ноги.

Всё это случилось так быстро, что когда третий собрался драться — он сам уже понял, как неудачно остался один с четверыми наедине.

Встав в боевую стойку, третий никак не мог выбрать, кого ему первым делом победить — Лыкова или Греха — я стоял чуть дальше, а Шорох как сидел возле кошек, так и сидел.

— Да ладно, хорош, — сказал ему Шорох, даже не поднимаясь, и только чуть задрав голову. — Постой спокойно, сейчас Буц придёт — разрулит незадачу.

Третий послушался и опустил руки, но дышал при этом так, словно только вынырнул из-под воды.

— Лучше даже сядь, а то фонарь загораживаешь, — попросил его Шорох.

Кошки у ног Шороха прекратили делать любовь, но не расстались, а просто недвижимо пристыли, выжидая.

— Вы с Северного района? — спросил третий буцевский, оглядывая нас. — Вы в курсе, что вы мир нарушили, парни? У Севрайона с Буцем мир, вы же знаете.

— Сядь, говорю, — попросил его Шорох ещё раз, уже с неприязнью.

Тот, подождав секунду, сел спиной к стене.

Грех тут же, вроде как по делу проходя мимо, резко и с огромным замахом зарядил ему тяжёлым ботинком прямо в зубы. Раздался отвратительный хруст — будто обломили подсохший, но крепкий сук.

— За своих надо заступаться! — посоветовал ему Грех, наклонив над упавшим своё туловище, доведённое, кстати говоря, железом и турником до некоторого уже, на мой вкус, безобразия.

Упавший делал резкие движения всем телом — так изгибается только что отвалившийся хвост у ящерицы. Поначалу парень явно был не в силах пожаловаться на своё самочувствие, но потом вдруг тошным голосом взвыл.

Даже представить было трудно, что у него там творилась с зубами и какой вкус плескался на языке.

Я вспомнил того утреннего, забывшего половину согласных, что пытался опознать меня в буцевской машине, — и пришёл к выводу, что его губ тоже коснулся Грех.

От воя раненого в рот влюбленные кошары наконец разлучились и сорвались каждая в свою сторону.

Шорох огорчённо вздохнул.

Грех присел возле водилы и, порывшись, извлёк у него из кармана большой и неопрятный, как грязный лапоть, мобильный.

— Как ты хозяина зовёшь? — спросил он, тыкая в кнопки, но обращаясь, впрочем, больше в никуда, чем к водителю. — Может, так и зовёшь — Буц? Или Шеф? Или Папа?… Ой, ты смотри, да тут всего четыре абонента: мама, Аня, Глобус и Буц. С тобой что, больше никто не дружит? Только мама и глобус? А что с глобусом вы что делаете? Путешествуете?

Водитель приоткрыл на мгновение лицо, длинная рука Греха тут же прилетела ему в лоб.

— Падкие на доброе слово, как бляди, — пояснил Грех, вставая, — Только скажешь что-нибудь нежное — сразу норовят посмотреть, кто там.

Грех подошёл к фонарю и в его свете, наконец, разобрался, куда надо нажать на чёрном лапте. Бережно приблизил его к уху и тут же дурацким каким-то голосом захрипел:

— Буц, это, выйди на улицу… Да, на улицу, за угол — мы тут поймали трёх каких-то кабанов, надо разрулить.

И отключил трубку.

Мы переглянулись.

— Он понял, наверное, что, типа, голос другой, — засомневался Шорох.

— Не, — ответил Грех. — Там музыка орёт, не слышно ни хера.

Лыков взял у Греха посмотреть телефон — тогда мобильные ещё были редкостью и водились лишь у обеспеченных людей либо у их шестёрок. Вдвоём, по очереди, Лыков и Грех вертели мобилу в руках, пробовали на вес и принюхивались.

За этим занятием нас Буц и застал.

Лыков, не глядя, уронил телефон куда-то в лужу и подошёл к нему.

— Откуда? — непонятно спросил нас Буц, осмотревшись и, кажется, всё сразу поняв.

— Твоих пацанов приложили мы, — сказал Лыков. — И этих вот, и тех, что вчера утром. Ты, говорят, обещал посадить нас на ножи. Сажай тогда.

— У тебя ксива в кармане и патруль за углом, — ответил Буц, ухмыльнувшись.

— У тебя тоже, говорят, есть целая бригада ублюдков, — ответил Лыков. — Но сейчас мы тут с тобой, и у меня нет ни ксивы, ни патруля, и твоя бригада тоже спит. Так что никто нам не мешает. Вот я стою, простой человек — и ты можешь ударить меня. Ударь.

Буца долго уговаривать не пришлось — он резко сработал левой снизу, я даже не знаю, как Лыков успел отпрянуть, — но вражеская рука прошлась вскользь его виска.

Дрались они недолго — всё-таки Лыков был самым сильным из нас и вообще знал, о чём просил, когда сказал: «Ударь».

Однако тем, что Буц оказался на земле, Лыков не успокоился. Приседая на колено, он хлёстко бил упавшего и пытающегося встать Буца то в грудь, то в голову, то в рёбра, то в голову, то в рёбра, то в живот.

Мы так засмотрелись на это, что не заметили, как поднялся водила и прыгнул Греху на плечи. Пока стаскивали водителя, поднялся и тот, кому я обещал ввернуть болт.

Но он-то уже был раненый, а мы совсем нет, поэтому спустя минуту я уже сидел у него на груди и орал:

— Ввернуть болт, сука? Я тебе обещал болт? Ввернуть?

Тот жмурился и пытался увильнуть лицом, когда я сгребал его щёки, глаза и нос в щепоть.

Потом мы ещё немного попинали Буца, а Грех произнёс для всех оставшихся речь, что они никто, а новое имя их — пыль и гнильё, но я до конца не дослушал и ушёл.

Когда уже расселись в своей «восьмёрке», Грех, тяжело дыша, поинтересовался у меня:

— Слушай, а чего ты за болт обещал этому типу, я не понял?

Я смолчал, ухмыляясь и отплёвываясь в окно.

— Не, братки, вы слышали? — переживал Грех, — «Болт, — кричит, — вверну! Давай, — кричит, — болт вверну!» Какой болт, что за беда… Что за болт-то?

Пацаны начали посмеиваться, пока ещё негромко.

— Вы вообще меня пугаете, товарищи мои, — сказал Грех, прикурив, — Лыков разговаривает как официант, этот с болтами своими…

Мы отъехали со стоянки и начали хохотать. Хохотали так, что Лыков остановил машину, выполз из неё и смеялся, упираясь обеими руками в капот.

— Что делаешь? — спросила Гланька в телефонной трубке.

Голос у неё был такой, словно она простыла и умеет только шёпотом.

— Ничего, — ответил я, трепыхнувшись.

Поискав глазами, где моя одежда — на всякий случай надо быть готовым к самым разным обстоятельствам, — и приметив брюки с рубашкой на кресле, а ботинки у дверей, я спросил:

— А ты?

Глаька не ответила, хотя было понятно, что она слышит меня.

— Хочешь, я приеду? — спросил я.

— Приезжай, — сказала.

Из подъезда я выходил с некоторыми мерами предосторожности — но больше для вида, забавляя самого себя, даже дурачась.

«Вот так и приходить погибель дуракам, — пытался себя напугать. — Им кажется, что всё в шутку вокруг, а тут сбегает сверху по лестнице дебил с пистолетом, бах в башку, бах, бах. Один глаз в одну сторону, другой выплеснули на ступеньку как сырое яйцо, челюсть наискось, кровь на целую лестничную площадку разлилась, хер ототрёшь…»

Всё это себе представил и с замечательной искренностью подумал: «…А я-то при чём тут?».

На улице незнакомых машин не было.

Троллейбус тоже не оказался подозрительным. Так разнежился в его тепле, что чуть не проехал остановку.

У Гланьки был седьмой этаж.

Я и в её подъезде чувствовал себя совершенно спокойно. Ещё раз предпринял попытку себя припугнуть: может, это замануха? может, её Буц подговорил позвонить? — но сразу же вспомнил, что Гланька в гости меня не звала — я сам напросился.

Да и голос у неё был такой… Я же слышал, что за голос у неё был. Никакая это не подстава.

Она открыла дверь. Еле-еле накрашенная, будто невыспавшаяся, волосы собраны на затылке и перевязаны обычной резинкой — я заметил это, когда Гланька, едва кивнув, сразу развернулась и прошла на кухню.

Она была босиком — верней сказать, в колготках. И в стареньких разлохматившихся джинсах. Маечка на ней тоже была поношенная, великоватая, словно с чужого плеча — ничего под ней не разглядишь.

Я с удовольствием побродил бы по квартире — посмотрел бы, где она спит, под каким одеялком, на какой подушке, что за книги стоят в Гланькином шкафу, чья фотография висит над кроватью, бардак на столике её или нет.

Но она сидела на кухне, с большой, жёлтой, будто неумытой чашкой, видимо, остывшего чая, и в этот чай смотрела.

Лицо у неё было такое, словно Гланька недавно и очень долго играла в песочнице или, скажем, чистила картошку — и часто смахивала прядь кистью руки, от чего на лбу и щеках остались еле видные подсохшие разводы.

Сама квартира тоже была тёмная, нигде не горел свет. Полы Гланька явно мыть не любила. На вешалках виднелось очень много разнообразной, спутавшейся, старой одежды, будто в доме когда-то принимали гостей — но все пришедшие странным образом растворились и сгинули — а вещи их так и остались висеть, никому не нужные, никем не надеваемые.

Обувь на полу лежала вповалку, зимняя вместе с летней, калоши, туфли, тапки, башмаки — и все потерявшие пары. Смотреть на это было грустно.

Я свои ботинки поставил отдельно, поближе к Гланькиным сапожкам, тоже находившимся поодаль от всей остальной обуви, и немного полюбовался на то, как моя и её обувь смотрятся вместе.

После ещё чуть постоял в коридоре, прислушиваясь.

«Забавно будет, если сейчас выйдет из спальни Буц в трусах», — подумал.

Но в квартире, похоже, никого не было.

«Интересно, она к нему ездит или он тут зависает?» — попытался я понять.

— Заходи, — сказала Гланька усталым голосом. Ей, кажется, не нравилось, что я там озираюсь.

Кухня была освещена большим и прямым светом из окна, смутно-белым и противным, как старая простыня. Я с трудом сдержался, чтоб не задёрнуть шторы, а потом включить электричество.

Поднял глаза на лампочку — нет, и лампочка была такая, что лучше её не включать, — даже по виду квёлая и липкая, как обсосанный леденец. Включишь её — и она с треском лопнет над самой головой.

— Чего ты? — спросила Гланька, не поднимая глаза от чайной чашки, будто я там отражался со всеми своими сомнениями.

Она сидела в углу кухни, спиной к окошку.

— Как дела? — ответил я вопросом на вопрос.

Она в ответ чуть дрогнула щекою, это означало: какие ещё дела, нет никаких дел.

— Хочешь чаю? — спросила в свою очередь.

— Что-нибудь случилось? — спросил и я, глядя на чайник, переживший, судя по виду, смертельные пытки огнём и водой.

На кухне помимо табуретки, на которой расположилась Гланька, стояло почему-то ещё кресло. Едва я уселся в него, Гланя тут же, с неожиданной для её осыпавшегося самочувствия ловкостью, перепрыгнула на подоконник. Мне даже показалось, что ей было неприятно сидеть рядом со мной, но она тут же положила ножку на спинку моего кресла.

Я подумал, что это со смыслом, поэтому повернулся к Глане и погладил её лодыжку левой рукой. Но она сразу убрала ногу.

Что ж поделать. Ничего не поделать.

Гланя молча протянула ладонь — и одну секунду думал, что для поцелуя, но потом догадался: она показывала на чашку с чаем. Хорошо, что не поцеловал.

Подал ей чашку — чай и правда был едва тёплый.

На стене висела чёрно-белая фотография, изображающая танцующую девочку в русском наряде.

— Ты? — кивнул я на фото.

Гланя скосилась на своё изображение:

— Да. Десять лет в танцевальной школе. Потом травма, три месяца в больнице… Отец мне сказал тогда: дочка, танцы — это всерьёз, это — работа, подумай.

Гланька сжимала руками чашку так, словно о неё можно было согреться. Даже со стороны было заметно, что кисти у неё холодные, почти ледяные — с серым оттенком кожи, с голубыми прожилками…

Я поспешно отогнал от себя мысль о том, что ж такого особенного делает этими руками Гланька, чтоб так их измучить…

— …после разговора с отцом, — сказала Гланя шёпотом, — я подумала — и оставила всё это.

Мы некоторое время молчали.

В её словах была какая-то не совсем понятная мне, показавшаяся нарочитой мука. Ну, танцы, ну, не смогла танцевать — зачем это всё? Лучше бы опять ножку положила мне на спинку кресла.

— Отец ведь тоже был танцором… Потом ему это очень помогло по дипломатической линии, — еле слышно улыбнулась Гланька.

Впрочем, и об отце она говорила так, словно он давно умер.

Отцовская фотография висела на стене рядом с Гланькиной, вдруг догадался я. На фотографии был изображён чернявый молодой тип, одетый то ли в молдаванский, то ли в румынский костюм — не очень знаю, чем они отличаются. Этот молдавский румын тоже танцевал, на лице его была чудесная улыбка, я с детства ненавижу таких улыбчивых парней.

От Гланькиной квартиры исходило твёрдое ощущение, что постоянный мужик тут сто лет не живёт, а те, кто заходят, — не остаются надолго. Об этом вопило всё, что я видел: вешалки, линолеум, батареи, шкафы, краны. И то, что какие-то очень отдельные вещи были починены, а какие-то развинчены вдрызг, — лишь подтверждало мои наблюдения.

Я порыскал глазами в поисках изящных безделиц, которые отец из своих дипломатических путешествий мог бы присылать дочери, — но ничего такого не было. То ли карьера его пошла на спад, то ли он не славился щедростью к своей печальной, забывшей танцы девочке.

Хотя чёрт бы с этим отцом, откуда мне знать, зачем Гланька про него заговорила.

Но она, замолчав об отце, никаких иных тем вовсе не захотела обсуждать.

Мы странно разговаривали ещё, быть может, час, а может, и два — не произнося и двух слов кряду.

Ставили чай — и даже разливали его, — но никто не пил, и чумазые кружки, числом три, полные, остывали на столе.

Долго, мешая друг другу, открывали балконную дверь, собираясь покурить, но, открыв, выяснили, что сигарет нет ни у неё, ни у меня. (На балконе было холодней, чем на улице, и ужасный бардак.)

Я просил дать посмотреть альбом с фотографиями — мне страшно хотелось увидеть, какой Гланька была в школе, — но она наотрез отказывалась и, когда я просил, морщилась с таким видом, словно я перетягивал ей ледяной палец тонкой ниткой.

В конце концов, я сам уже расхотел смотреть альбомы, курить, пить чай, гладить по недоступной лодыжке, заглядывать в её чёрные глаза, улыбаться болезненной улыбкой, устал, устал, устал — и даже не вспомню в итоге, как исчез из её дома.

Наверное, тем же способом, что и все остальные Гланькины гости, чья одежда чернела на вешалках, — без поцелуя в прихожей, незримо, неслышно и невозвратно.

Хотя, возможно, там, среди вороха чужих одежд, до сих пор висит моя куртка с прожжённым локтем.

Отработав дневную смену и переодевшись в гражданку, в ночь мы вернулись к «Джоги» — проверить, как там дела: ждут нас или не очень.

Въехали на то место, где парковался Буц, как на своё. Похохатывая, пошли в клуб.

На выходе попался диджей в очках — и напугался так, словно мы пришли за ним. Он встал, вытянувшись во фронт, но его никто из пацанов даже не узнал. Все прошли мимо, я двигался последним и поправил указательным пальцем очки у него на переносице.

Ненавижу себя за такие жесты. Если б это сделал Грех — было бы всё в порядке, но я…

Пацаны тем временем поймали какого-то малолетку, что в прошлый раз здоровался с буцевскими, и Грех вывел его за ухо на улицу. Тот даже не сопротивлялся, шёл с таким видом, будто это обычное дело.

Навстречу мне опять попался диджей, увидев нас, снял очки и тут же близоруко сшиб чей-то стул.

— Где Буц? — спросил Лыков малолетку на ступенях.

Малолетка чуть двинул головой, намекая, что пока его держат за ухо — ему говорить неудобно.

Грех разжал пальцы.

— Я не видел, — ответил малолетка, тут же скрыв ухо ладонью.

Грех опять сделал движенье, чтобы прихватить его за другое ухо, малолетка даже присел:

— Бля буду, не было Буца, — запричитал он. — И команда его не приезжала! Я спросил у одного, придут они сегодня — он ничего не сказал…

— Зассали, что ли они? — спросил Лыков удивлённо.

— Не знаю, — сказал, встав в полный рост малолетка, впрочем, ухо не открывая. — Вообще, похоже на то.

Лыков не смог скрыть радости.

— Ты смотри, что творится, — сказал, открывая машину и нагибая правое кресло. — Боятся!

Мы с Шорохом опять вползли вглубь салона. Грех вернул переднее сиденье в прежнее положение и уселся последним.

— А ты сам не боишься? — ехидно поинтересовался Грех у Лыкова, захлопнув дверь.

Лыков повернул свою ухмыляющуюся татарскую рожу — всем своим видом вопрошая: чего боятся?

— Замочат тебя в подъезде: мамка огорчится твоя, — сказал Грех всё с той же ехидцей.

— Дурак, что ли, — засмеялся Лыков. Смех у него был такой, словно на него накатила бешеная икота, и он не в состоянии её сдержать.

Мы закатились в другой клуб — «Вирус», — там тоже не было ни Буца, ни его придурков.

— Прогуливают, — сказал Шорох, ласково глядя на выходящих из клуба девушек.

Я вышел на улицу вслед за ним и скосился на своего товарища. Если меня тешила радость, что Буц отсутствует, то Шороху вообще было всё равно: есть так есть, нет так нет.

Ситуация с Грехом оставалось непонятной — он любил разные заварухи, но ему, думаю, нужно было пребывать в уверенности, что всё хорошо закончится. А тут ещё нависал вопрос, к чему дело идёт.

Зато Лыкову вся эта история явно нравилась. Он и дрался нисколько не волнуясь — и даже как бы ликуя. Его мужество выглядело столь замечательно, что мне приходилось убеждать себя, будто Лыкову отбили голову, когда он боксировал в юности, и с тех пор в нём поломались отдельные важные инстинкты. Его ленивое, улыбчивое мужеское превосходство надо мной выглядело слишком очевидным.

Пока я размышлял обо всём этом, из клуба вышла Гланька и быстро зацокала в сторону такси.

Шорох её узнал и застыл.

Я побежал — ну, почти побежал, — следом за ней, нагнал, когда она уже садилась — на сиденье рядом с водителем. Дверь захлопнулась прямо передо мной — догадываюсь, что выглядел я глуповато в глазах Шороха. Мало того, она меня то ли не видела, то ли нарочно не замечала — хорошо хоть водитель приметил. Гланька что-то сказала ему, быть может, поинтересовалась, почему стоим, — он тогда кивнул на меня. Она, чуть сощурившись, взглянула, кто это тут.

Не сразу решила, что делать, — сначала убрала сумочку, вроде бы решив выйти, но потом раздумала, просто приспустила стекло.

Молча кивнула.

— Домой уже? — спросил я.

Она ещё раз кивнула.

— Буц где? — вдруг спросил я.

Она посмотрела на меня внимательно, потом отвернулась и ответила негромко:

— Не знаю.

— Он тебе не звонил?

— Я звонила ему. Он — пьяный. Слушай, ну, пока.

Гланька закрыла дверь, заведённая машина тут же тронулась и поехала.

«Похоже, Буц реально обломался с нами», — с удивлением думал я. Никак не ожидалось, что всё это случится так просто.

Я всё не решался поднять глаз, — казалось, что Шорох смотрит на меня иронично, — а как ещё ему смотреть на товарища, бегающего за машиной такси.

Но всё обошлось — ребята мои, все трое, резвились, играя в какую-то непонятную игру у выхода.

Подойдя ближе, я понял в чём дело: откуда-то выскочила мышь, и три моих бродяги прыгали по мартовским ломким лужам, пытаясь её затоптать. Может, это и получилось бы у любого из них — но пацаны мешали друг другу, толкаясь и хохоча.

Праздник поломал какой-то тип в кожанке, сначала окликавший пацанов, чтоб обратили на него внимание, а потом вдруг резко схвативший Греха за куртку на спине. Я даже поперхнулся, когда это увидел.

Грех в первую секунду подумал, что это кто-то из своих, — Шорох или я, — оглянулся с раскрытым и радостным ртом, и увидел перед собой постороннее лицо. Лицо оказалось на полбашки выше Греха — хотя в самом Грехе было под метр девяносто.

— Чего такое? — спросил Грех, физиономия его из счастливой в одно мгновение стала свирепой, хотя, казалось бы: те же глаза, тот же нос, те же губы…

— Вы обрызгали мою подругу, — сказало лицо, кивнув головой. Грех даже не посмотрел, куда ему кивают.

Неподалёку действительно стояла отлично приодетая девица и в явном раздражении оттирала ладонью красивый плащ.

— Может, ты сам обрызгал свою подругу? — спросил Грех. — Чтоб она не залетела?

Не затягивая разговор, Грех тут же попробовал правый боковой, но противник оказался быстр — удар пришёлся по воздуху. Зато Греху тут же вернулось по лбу так, что он укатился к самому выходу.

У выхода стояли две лопаты — деревянная и железный совок.

Это я ещё успел заметить, а всё, что происходило потом, — посыпалось невпопад, наперекосяк и в разные стороны.

Лицо оказалось из северной группировки — той самой, что делила город с Буцем. На помощь лицу выпрыгнуло ещё пятеро из клуба, потом присоединились двое из подъехавшего такси — но они, к счастью, не вписались за северных, а больше успокаивали их, не забывая кричать нам про то, что «…вам теперь смерть, псы! вас положат!».

Нас действительно могли бы положить, по крайней мере, Шороха сразу загнали в угол двое здоровых кабанов, а я от третьего пропустил хороший удар по зубам, и следом сразу в висок, едва не вырубился, и дальше старался держать противника подальше, работая ногами.

— Чего ты лягаешься, бык? — орал он. — Иди сюда!

Тут ещё набежало восхитительно много девок — словно у каждого из северных было по две голосистых весенних подруги, — они, вскрикивая и жутко матерясь, сновали туда-сюда, сразу растрепавшиеся и мокрые, как половые тряпки, а некоторые почему-то ещё и в крови. Одна потеряла то ли кулон, то ли серьгу и ползала по ступеням в поиске.

Я схватил одну из девок, толкнул к своему противнику, он поймал её в охапку, отвлёкся. Тут-то я, наконец, попал ему ровно куда хотел.

— Бык, бля, — ревел он, сидя на заднице, и пытаясь раскрыть покалеченный глаз.

Раздался визг — причём визжала явно не одна девка, а несколько, — я огляделся и понял, в чём дело: Грех, наконец, обнаружил лопаты и теперь ловко работал сразу двумя — благо у него руки длинные, а деревянная тут же обломилась по самый черенок о хребет того самого лица, у которого обрызгали подругу.

Железной лопатой Грех с яростью оходил тех двоих, что загнали Шороха в угол.

Одновременно Лыков справился с доставшимися ему сам.

Только здесь мы, наконец, поняли, что драться больше не с кем.

Остались одни девки — я отбегал от них, потому что не имею привычки обижать женщин, Лыков тоже не знал, как себя вести, будто танцуя меж этих истеричек, зато Грех махнул пару раз лопатой вокруг себя, и они отстали, не рискуя приближаться, но лишь продолжая орать что-то обидное. Голова кружилась от этого ора.

Лишь та, которую обрызгали, молча стояла на том же самом месте, мало того — по-прежнему оттирала свой плащ.

— Обрызгал я тебя? — спросил Грех. — Сейчас замоем.

Он подхватил лопатой мёрзлой грязной жижи из ближайшей лужи — получилось густо — и плеснул. Если б она случайно опрокинула себе блюдо баланды на плащ, и то не вышло б так мерзотно.

Тут я обратил внимания на сам совок — он был так жутко выгнут, будто по нему проехала гусеничная машина.

«Это ж с какой силой нужно бить…» — подивился я и с некоторым сомнением осмотрел северных — живы ли, целы ли. Все они, вроде бы, пошевеливались.

— Ты посмотри на лопату, — сказал я Греху, застёгивая расстегнувшиеся часы на руке.

— Эх, ты, ни хера, — удивился он сам, крутя совком. — Об кого ж я его так…

Грех потрогал совок — и убедился в том, что я различил и на глаз: это было крепкое железо, а не какой-нибудь мягкий сплав.

Двое из такси, обещавшие нам гибель, спешно подхватили под локотки девушку в запорченном плаще и увели её к машине. Потом вернулись за ещё одной, у которой лицо было залито кровью, только непонятно, чьей именно.

Проходя мимо, она обозвала Греха дурным словом. Грех тут же, не раздумывая, гулко втесал ей тыльной стороной гнутого совка по заднице. Девка хэкнула горлом так, словно слово, которое она собиралась произнести, выпало наземь, да так и не нашлось.

Поняв, что делать нам больше нечего, мы пошли к своей «восьмёрке».

Шорох зачерпнул из лужи — ему досталось больше всех — и прикладывал холодную ладонь то к щеке, то к носу.

Лыков, усевшись за руль, долго разглядывал костяшки кулака: руку он, похоже, выбил.

Грех болезненно играл лицом, вправляя челюсть.

Я трогал явный синяк под глазом, и рёбра что-то болели — хотя не помню, что б мне туда попадало.

За всем этим забылось, как я побежал к Гланьке со ступеней клуба. По крайней мере, Шорох про это ни разу не вспоминал.

То, что мы всех уделали, во всей полноте нам стало ясно только на следующий день.

Мои синяки уже не так болели, рука у Лыкова зажила, Грех налепил себе пластырь на бровь, а по обмороженному лицу Шороха вечно было не понять — битый он или нет. В общем, когда мы встретились — всем сразу стало весело.

В голос радовались, рассказывая каждый какую-то свою собственную, а нисколько не общую баталию, пока не пересохло в глотках.

Потом Лыков говорит:

— А можно навестить тех типов, которые Шороха пытались уделать ещё в первый раз.

— Да ну? — не поверили все разом.

— Серьёзно, — ответил Лыков. — Они в травме лежат, где папка работает.

— У тебя отец Айболит? — удивился Грех.

— Ага, — заулыбался татарской рожей Лыков.

— А чего мы тогда не пьём медицинский спирт по утрам? — спросил Грех.

— Он — честный врач, — сказал Лыков с явной издёвкой над своим родителем.

— Чё с буцевскими-то? — поинтересовался Шорох про то, что было любопытно ему, — он алкоголь не терпел.

— В травме лежат, — ещё раз повторил Лыков. — Папка матери рассказывал вчера на кухне, что приезжал какой-то борзый волк в наколках и гонял там медсестёр. А главврач шёпотом раскрыл отцу, что это вор по имени Буц, который навещал своих ребят.

— Поехали, — сразу предложил Грех.

Мы, толкаясь и дурачась, пошли к «восьмёрке», каждый посчитал нужным стукнуть ей по маленькому колесу ногой. Лыков за всем этим добродушно наблюдал.

Машину он припарковал возле железных ворот больницы — через шлагбаум решили не проезжать, хотя можно было бы добазариться. Ушёл в здание, минут через десять появился, помахал нам.

В фойе нас встретил отец Лыкова, на нём был голубой врачебный халат. В халате старший Лыков смотрелся внушительно и серьёзно. Мы оставили свои куртки в раздевалке. Вослед за отцом прошли под надпись «Запасной выход», оказавшись в каменном коридоре с облупившимися стенами. На руке старший Лыков держал четыре белых халата, которые не глядя раздал нам.

— Друзья? — ещё раз переспросил старший Лыков у сына.

— Друзья, друзья, — ответил сын, натягивая халат.

— Странные у тебя друзья, — заметил отец; и я, наконец, понял, что он спрашивает не о нас, а о тех, кого мы собрались навестить.

— Четвёртый этаж, первая же палата справа, — сказал старший Лыков и, не попрощавшись, шагнул за дверь обратно в фойе.

По тому, как общались Лыковы друг с другом, в который раз мне стало ясно, что отец с сыном понимания не имеют. Наверное, на матери всё держится, которая любит их обоих.

— Тут есть женские палаты? — оправляя на себе белый халат, поинтересовался Грех у Лыкова, пока мы поднимались. — Я хочу обход совершить. Какие-нибудь старшеклассницы с насморком — вот к ним бы попасть. Есть такие?

В кармане Грех нашёл докторскую шапочку, немедленно натянул её и стал совсем красивый; заодно и пластырь на брови спрятал.

Я поискал такую же шапочку в своём халате, но у меня не оказалось.

На четвёртом мы сдвинули щеколду, открыли дверь и, оглядевшись, гуськом перебежали в искомую палату — благо до неё было несколько шагов. Медсестра на дежурном посту в середине коридора вроде бы и не посмотрела в нашу сторону.

В палате было три койки, две из них заняты — я в лицо из лежавших никого не видел, зато Шорох сразу признал обоих больных.

Один, с забинтованной головой, сидел на кровати со скучающим видом. Второй лежал, нога его была загипсована и поднята к потолку на специальном тросике.

Лежачий поначалу ничего не понял и, похоже, первую минуту всерьёз попутал Греха с доктором, тем более что он степенно поздоровался и объявил о внеочередном осмотре.

— Прикольно, — сказал Грех, постучав по загипсованной ноге пальцем. — И никуда не сбежит.

Раненый в голову, озираясь, встал с кровати, но, подумав, опять сел. Он-то явно припомнил наших пацанов. Лыков сразу прошёл к нему и, присев рядом, немного покачался в кровати, вроде как проверяя, мягкая ли.

Шорох упал на третью — пустую — койку и, не глядя, потянул к себе газету с соседней тумбочки. На газете лежало яблоко.

Грех всё стоял рядом с лежачим, осматривая конструкцию, поддерживающую ногу.

— У тебя эрекция, наверное, всё время? — поинтересовался он. — Кровь приливает от ноги! А прикинь, какой стояк будет, если обе ноги поднять? Ужас. Ты давай не шали тут. Чтоб мы не краснели за тебя.

Лежачий всё никак не мог сообразить, что происходит и криво улыбался.

— Можно яблоко? — спросил, повернувшись, Шорох у второго, с забинтованной головой. Не дожидаясь ответа, он развернул прессу и тут же беззвучно надкусил зелёный фрукт.

Грех тем временем подошёл к голове больного, потрогал у него подушку, спросил, не сырая ли.

— Да нет, — ответил лежачий, силясь поднять голову.

— А смотри как можно, — сказал Грех. — Вот ты лежишь на подушке, и тебе удобно. А теперь смотри, вот так — хоп! хоп! хоп!

С этими словами Грех ловко вырвал у лежачего подушку из-под башки, тут же бросил её на лицо и начал вполне серьёзно душить парня.

Продолжалось это недолго, но я даже заволновался, глядя, как лежачий трясёт загипсованной ногой и мычит под подушкой, силясь вырваться.

Грех, наконец, его освободил, поясняя:

— Видишь, как всё рядом в жизни! Так… — он неловко сунул подушку лежачему под голову, — …это предмет обихода, а вот так… — Грех опять её резко вырвал и бросил на лицо, — …уже вещдок!

— Доктор, ты сдурел, что ли? — заорал, наконец, лежачий, пытаясь освободиться и выхватить подушку из длинных грешных рук.

— Ладно, не буду, не буду, — ответил Грех, совсем забирая подушку. Осмотрел её ещё раз с разных сторон и кинул к дверям, на пол.

— Подушка — это вредно, — пояснил Грех больному. — Кровь в голову не поступает, а у тебя и так заторможенное развитие. Лежи лучше ровно. Как в гробу.

— Это не доктор, слышь, — наконец процедил второй, забинтованный, своему бестолковому сотоварищу.

Лыков тут же влепил забинтованному гулкий подзатыльник.

— Ай! — искренне удивился он. — Бля, как больно! — схватившись за уши, парень некоторое время сидел, подвывая. — У меня же сотрясение! У меня трещина!

Лыков заикал так, что на глазах показались слёзы. Давясь от смеха, сказал Греху:

— Грех! А у этого трещина.

— Жрёт, наверное, в один рот, пока товарищ в гипсе. Вот едало и треснуло, — предположил Грех.

Шорох положил огрызок на тумбочку, спрыгнул с кровати и приладил в дверях, продев меж ручек, швабру — чтоб никто не вошёл некстати.

Грех оставил загипсованного и перешёл ко второй койке. Не спрашиваясь, залез в тумбочку и воскликнул:

— Ну, я так и знал! Тут целый фруктовый сад.

— Сейчас мы тебя накормим, — пообещал Грех тому, что с ногой. Нашёл апельсин, лимон, мандарин и снова вернулся к первой койке.

— Вот, покушай, — предложил. — Хочешь?

— Не хочу.

— Хочешь, — решил Грех.

Он протянул лимон прямо к лицу больного, тот сжал зубы.

Грех что-то покрутил в установке, и загипсованная нога вдруг резко упала почти до самой кровати. Больной вскрикнул, Грех тут же угодил ему лимоном в рот.

— Жуй, сказал, — зарычал Грех. — Жуй! Тебе надо. И с кожурой, смотри. В кожуре всё самое полезное. Жуй, сука.

Лимон ушёл в три укуса вместе с косточками. Теперь плакали уже двое — Лыков и тот, что в гипсе. Тем более, что после лимона ему достался мандарин, а следом апельсин — и тот и другой опять же в кожуре.

— Во-о-от, — радовался Грех, вытирая сладкую руку об одеяло. — Сразу на выздоровление пойдёшь. В корках всё необходимое есть… Надо было ещё арбуз тебе купить. Представляешь, что с тобой было б, если б ты целый арбуз с рук умял? Его главное надкусить, а дальше хорошо пошло бы. Мне бабка варенье делала из арбузных корок. Вкусно — вообще. Хочешь арбузных корок ещё? Нет? А каких корок хочешь?

Шорох, лёжа на животе, полез в другую тумбочку и вдруг присвистнул.

— Ствол, парни, — сообщил он.

Лыков, наконец, перестал икать.

Шорох достал пистолет.

— Травмат, — сказал он, извлекая магазин, — туфта.

— Дай-ка, — попросил Грех.

Повертев в руках оружие, Грех в несколько секунд его разобрал, затем выдвинул судно из-под кровати загипсованного и ссыпал туда все детали.

Входную дверь попытались открыть, Шорох сразу вскочил, Лыков тоже поднялся, погладив напоследок своего заметно дрогнувшего больного по голове.

Зашёл отец Лыкова и с ним, видимо, главврач — крупный телом, одновременно и властный, и чем-то напуганный человек с лицом коньячных оттенков.

— Что тут такое? — спросил он, бегая глазами.

Грех развёл руками в том смысле, что — порядок и благость вокруг.

— Вот фрукты покушал, — сказал он, кивая на загипсованного. — Арбуз ещё хочет. Арбуз в другой раз принесём.

Мы протиснулись меж врачей.

— По-моему, у него железо в моче, — успел пожаловаться Грех, кивнув на судно.

Обменяли в раздевалке свои халаты на куртки и поспешили вон из больницы.

Навстречу нам заводили кого-то с искажённым лицом.

— Грех, видишь?

— Чего? — спросил Грех, сладко жмурясь от мандаринки, которую прихватил с собой из палаты и расчистил по пути вниз, роняя кожуру прямо на ступени.

— Вон пошёл…

— Кто?

— Которому ты совком мозги вчера вынес…

Мы все остановились и оглянулись.

Нас тут же признали две девки, которые вели битого. Одна шепнула второй, вторая шепнула битому, тот резко обернулся, тут же скривясь от боли. Когда боль сошла с лица его, я увидел, что он натурально боится.

— Голова болит? — громко спросил его Грех. — Понимаю! Ранняя весна, давление, смена погод!

Не выдержав, мы растрепали всё пацанам во взводе; собственно говоря, я растрепал.

— Буца вырубили? — радовались пацаны, как дети.

— Как ёлку, — ответил Грех, выжимая штангу, на которой были навешаны его рабочие сто сорок.

— И севрайоновских потоптали?

— Как цветы, — отвечал Грех, вставая с лавки и отряхивая поношенные шорты.

На следующий день ещё полдюжины сотоварищей вызвалась в гражданке и на личном транспорте прокатиться по клубам вместе с нами.

К «Джоги» мы подъехали на трёх машинах и, как оказалось, не зря. Самого Буца не наблюдалось, зато его команды было двенадцать человек — и они, сдвинув столы, явно нас ждали, — по крайней мере, приметив и опознав Греха, как самого видного, оживились, поднялись с мест.

Мы тут же вышли на улицу, они вслед за нами, эдак разминаясь на ходу, и только на ступенях обнаружили, сколько нас.

Молча постояли с минуту — они со смурыми лицами, мы — с ухмыляющимися. Потом что-то в их рядах сдвинулось, прошла какая-то слабая судорога, и буцевские по одному, по двое пошли к своим авто. Вскоре все разъехались.

Поискав Гланьку внутри клуба, я случайно выловил диджея, очки поправлять ему не стал, но попросил отследить, вернутся ли буцевские или сам Буц. Тот кивнул.

— «Вирус» тоже надо навестить! — предложил Грех на улице.

Там мы поначалу вообще никого не заметили — суббота, молодой народ в пьяном и прокуренном обилии гоношился тут и там.

Прошли на второй этаж, встали на балконе — и уже с балкона постепенно рассмотрели севрайоновских. Те, в отличие от буцевских, расселись в разных концах клуба, за тремя столами. Кроме того, были опознаны четыре знакомых затылка возле бильярдных столов.

Севрайоновские увидели нас не сразу — но, обнаружив, занервничали. Кто-то из них опознал в нас законников, опричников и омонцев.

Сначала самые молодые из числа севрайоновских ходили с независимым видом туда-сюда, от столика к столику, шептались да совещались, а потом вся компания в разных концах клуба поднялась и разом вышла, прихватив очень недовольных и ничего не понимающих подруг. Даже игравшие в бильярд не закончили игру — последний из оставшихся примерялся-примерялся, но в раздражении бросил кий и, показав нам средний палец, вышел.

Его поймал Лыков за рукав уже на улице.

— Выбирай из трёх одно: зуб, качан или пшено? — спросил, улыбаясь, Лыков и, так как ему не ответили, завершил считалочку: — Если будешь делать так, будем бить тебя вот так. Вот так! Вот так!

Почти все севрайоновские как сидели в своих машинах, так и остались сидеть, только их молодые подсуетились, подбежали, перехватили стремительно убитого Лыковым лобастого пацанчика, — он пошёл как наглухо контуженный, спотыкаясь всеми ногами одновременно, ловя кровь то ли из носа, то ли из уха, — его взяли под локотки и в машину, в машину.

— Давай за ними! — решил Грех.

Мы тоже расселись на своё куда более дешёвое и, как правило, отечественное железо. Пока усаживались — время потеряли, но на ближайшем светофоре наша «восьмёрка» нагнала и подрезала последнюю из севрайоновских машин.

Наглухо запечатавшись, внутри, за тонированными стёклами, они сидели молча, пока мы ходили туда-сюда вдоль их борта. Едва различимый их водитель держал руки на руле, сжимая и разжимая пальцы.

Грех, долго не раздумывая, отлил им на колесо, потом, застёгиваясь на ходу, подул большим ртом в окно водителя, — представляю, как его грешная пасть смотрелась из салона, — и написал на покрывшемся паром стекле длинным пальцем короткое слово.

Наконец, мы отчалили.

Пока не свернули на следующем перекрёстке, в зеркале заднего вида всё стояла так и не тронувшаяся с места иномарка севрайоновских.

Мне втайне подумалось, что, наверное, не нужно было… лить им на колесо… хотя кто его знает.

— А я знаете что пробил? — отвлёк меня Лыков, повернув направо и выдавив на полную педаль газа. — Хату Буца!

Мы переглянулись.

— Сейчас мимо будем проезжать, — добавил Лыков, улыбаясь.

— Ни фига не мимо, — наконец отреагировал Грех.

Лыков тут же свернул куда-то во дворы.

Никто не ожидал, что квартирка Буца располагается в скучной панельной шестиэтажке, к тому же на первом этаже.

— Ничего не путаешь? — спросил Грех задумчиво.

— Хер знает, — согласился Лыков.

— Это, типа, нормально — для нормального вора, — пояснил Шорох. — Вор — не барыга, он скромно живёт. Вору ничего не надо.

Дверь, однако, была массивная и с глазком.

Грех нажал кнопку звонка, где-то вдалеке за дверью отозвалось «тирли-тирли-ли».

— Его тоже будешь мандаринами кормить? — несколько раз икнул Лыков.

Грех, не отвечая, снова нажал кнопку.

«Гланьку сейчас разбудим», — пришла мне в голову неожиданная и какая-то болезненная мысль. Может, она действительно там. Может быть, она боится…

Никто не отзывался.

Мы потоптались и вышли на улицу.

Некоторое время, покуривая, стояли у дверей подъезда и разглядывали в полутьме всякие бумажные объявления.

Завелась чья-то машина, стоявшая у подъезда, и медленно развернувшись, поехала куда-то прямо по тротуару.

— Если им дать волю — они нас начнут строить, это зверьё, — рассуждал Грех, который вообще молчать не любил.

— Вот его хата, — сказал Шорох, показывая на единственное незарешёченное окно; форточка, кстати, была почему-то открыта, но свет не горел.

Неожиданно занавеска чуть сдвинулась, и все мы в фонарном свете близко увидели лицо Буца — я даже вздрогнул. Зато не вздрогнул Грех и невесть откуда взявшимся снежком из последнего грязного снега засадил в окно, — не знаю как оно не рассыпалось вдребезги.

Буц отпрянул и пропал. Мы открыли дверь подъезда, ожидая, что он выскочит сейчас к нам, но нет, не выскочил. Грех тогда вернулся к окну, подпрыгнул, подтянулся и, непонятно за что зацепившись своими когтями, всунул башку прямо Буцу в форточку.

— Буц! — заорал он. — Буц! Иди в снежки играть с пацанами! Варежки не забудь! Калоши надень, тут сыро! Иди!

Так и буянил бы, но его Шорох стянул за ногу назад.

— Хорош, Грех, — улыбался своим обмороженным лицом Шорох. — Сейчас он выстрелит тебе в лоб.

— В лоб? Мне? — удивлялся Грех. — Выстрелит, как же. Фантиком из-под ириски.

Похоже, Грех твёрдо решил, что вся эта история нам ничем не грозит.

Я тоже подумал на эту тему и, признаться, удивился: вся это новая рассейская слизь, имеющая славу бесстрашного зверья, запросто рвущего невинных людей на части, — оказалась ломкой и пугливой. Пришли простые… ну, почти простые ребята — сломали и напугали.

Да.

На работе, перед сменой, я ещё успел побрить голову. У Лыкова была машинка — он, если просили, стриг пацанов. Меня стричь проще всего — я вообще волос не оставляю, люблю жить гладко и налегке.

— Слушай, хочу сказать, — завершив работу, сказал, наискось улыбаясь, Лыков, — теперь стрижка за деньги. Пятьдесят рублей.

Я быстро и непонятливо глянул на Лыкова в зеркальце, он всё улыбался.

— В парикмахерской наголо — тридцать, — произнёс я первое пришедшее в голову, хотя думал сказать о чём-то совсем другом.

— Ты как хочешь, — ответил Лыков сладким голосом. — Можно и в парикмахерской.

Я поднялся, стряхивая волосы с плеч, тут же влез в карман, достал свой единственный полтинник, оставшийся с полученной позавчера зарплаты.

— Держи, цирюльня, — сказал.

Лыков тут же убрал купюру себе в нагрудный карман.

В почти треморном недоумении я поплескался ледяной водой в умывальнике, а потом, вытирая мокрую и озябшую шею тельником, пришёл в раздевалку.

Там натягивал берцы Шорох.

— Лыков теперь деньги берёт за бритьё, — поделился я с ним.

— Меня дома стригут, — ответил Шорох равнодушно. — Мать, пока трезвая… Вроде ничего? — спросил, показав бугристый, неровно пощипанный затылок.

Огорчение было не последним.

Вообще я отходчивый и здесь тоже с горем пополам успокоил себя, мысленно проговорив: «А что, он обязан меня брить? Таких желающих много может набежать. Тем более что денег ни у кого нет. И у него нет…»

К тому же Лыков вёл себя как ни в чём не бывало, выказывая привычное своё и ласковое дружелюбие.

Я вспомнил, как по утрам Лыков угощает нас тёплой снедью, и почти совсем его простил.

А за полночь Грех заметил какую-то пацанву у дороги, расклеивающую листовки.

Лыков тормознул около, я ещё не успел сообразить, в чём дело, как Грех вылетел на улицу и пинками выстроил всю пацанву у борта патрульной машины, обзывая их самыми позорными словами.

Я поднял с асфальта выпавшую листовку, приметил вверху чёрный серп на чёрном молоте и прочёл нехитрый текст. Он был полон человеческого бешенства, возражать которому не имело смысла.

Являясь самозваным опричником при новых порядках, я всё удивлялся, отчего наша опричная злоба никому так и не пригодилась, — впору было спросить с государя, почему он столь глуп и слаб? Гонять работяг с мёртвых цехов — дело нехитрое, но отвратное; нам бы боярина какого-нибудь проверить на измену. Но бояр наша опричнина не касалась никогда.

И пока не спрашивали с государя мы — подали голос вот эти, неизвестные мне ребятки.

Грех развернул одного из них и спросил:

— Ты чего, придурок?

— Нет, — ответил чернявый и спокойный парень, глядя мимо Греха в темноту.

— Грех, уймись, — тихо попросил я.

— Чего? — не понял он.

— Пусть идут, — сказал я.

Грех плюнул и влез в машину, а Шорох и не вылезал, оставшись равнодушным к листовкам. Я иногда сомневался, что он вообще умеет читать.

— Тебя как зовут? — спросил я чернявого.

— Санька, — сказал он.

— Иди, Санька, — сказал я. — До свидания.

Он, не забыв поднять листовки с асфальта, дёрнул за рукава своих, всё ещё стоявших у борта, и через минуту их не было.

Я подышал ночным воздухом, чтоб успокоиться, и влез в машину.

В машине все молчали, но по-разному. Лыков сонно, Шорох о чём-то своём и далёком отсюда, вроде тушёнки, а Грех — раздражённо.

— Тебе что, нравится, чего там написано? — спросил он, глядя не на меня, а куда-то в окно, на дорогу, что в его случае всегда было признаком озлобленности.

— А ты прочёл хоть? — спросил я.

— Да на хер мне читать! — крикнул он.

— Чего орёте-то? — открыл глаза Лыков, но мы на него не отвлеклись.

— А чего тебе не нравится тогда? — спросил я Греха.

— Да мне не нравится, что опять будет эта херня.

— Какая херня?

— Эта! — повернувшись, в лицо мне выкрикнул Грех.

Утром, вернувшись на базу, мы почему-то не стали жрать вместе, никто и не понял почему. Каждый, кроме Лыкова, открыл свою банку и нахватался холодных мясных кусков в один рот.

— А я что-то не голодный, — сказал Лыков, глянув, как мы едим, и ушёл.

Мне почему-то опять стало обидно, что я отдал ему последний полтинник. Сейчас бы лучше пива купил на эти деньги. На два портера хватило бы — сто лет себе не позволял портера.

Лыков вернулся через пятнадцать минут удивлённый:

— Командир приехал ни свет ни заря. Всех зовут пообщаться.

Мы расселись в актовом зале — ночная смена, вся помятая от недосыпа, и утренняя — розовая и пахнущая так, будто все они завтракают зубной пастой и запивают её фруктовым компотом.

Командир вошёл, дёргая щекой, и брови его супились так сурово, что их захотелось постричь.

— Вы люди государевы, — сказал он, не здороваясь. — Пусть государь у нас пьяный и дурной — мы ему служим. А у государя есть наместники, — после каждой фразы командир замолкал и делал предгрозовую паузу. — Местный наместник — наш с вами градоначальник! — звонил мне сегодня ночью — хотя до сих пор и днём не соблаговолял, — и поставил на вид, что мои бойцы ездят по кабакам и устраивают там бардак и позорище. Какого чёрта, я не пойму?

Никто не шевельнулся ответить, потому что это был не вопрос.

— Сердечные товарищи градоначальника жалуются ему, что вы, пользуясь своей государевой службой, бьёте невинных, жмёте их баб и ведёте себя с хорошими людьми как непотребные скоты! С хорошими людьми — как бешеные скоты!

— Враньё, — сказал я с места, и напрасно.

— А вы знаете, пустые ваши головы, что вас всех завтра могут посадить? — неожиданно заорал командир так, что все бойцы склонили лбы и стали заметно ниже, словно будыльё на ветру. — И не в красную зону вас отправят, а на обычную — и там вам придётся отбиваться всеми четырьмя ногами день и ночь от всех желающих отведать на вкус опричного мяса! Каково?

Грех скосился на меня, но смысла его взгляда я не понял.

— Знаете, — орал командир, — что вы уже заработали на три надёжных уголовных статьи — там и грабёж золотых изделий с воровских блядей, и дюжина их кабанов, снявших в травме такие побои, как будто их всех били ломом по лицу?

Тут даже я смолчал, хотя глаз не опустил и всё рассматривал багрового командира, вращавшего глазами с такой страстью, что его брови, казалось, подпрыгивают, как белки от огня.

— Знаете, что сказал мне градоначальник? — закончил командир, вдруг перейдя на шёпот. — Что если вы ещё хоть раз — он расформирует отряд в течение двух недель! Псы вы драные — вот моё вам слово.

Я осмотрел пацанов — ну, не сказал бы о них такое, нет.

Командир встал, толкнув своё кресло, и пошёл к дверям, прихватив со стола свой, заметил я, такой же большой и чёрный мобильный, какой был у буцевского водилы.

В дверях командир обернулся и велел:

— С этой минуты кабаки объезжаем за километр, а в свободное от работы время сидим дома и занимаемся кройкой и шитьём. И если из вас никто не окажется на зоне в ближайшее время — я буду удивлён больше всех!

Командир ушёл — а мы ещё минуты три сидели молча, как будто он мог вернуться, договорить и, быть может, даже успокоить нас.

Про лыковскую цирюльню и ночную придурь Греха я даже забыл. Да все мы про всё забыли, быстро оделись и, не сговариваясь, залезли в «восьмёрку». Лыков и печку нам включил.

Когда Лыков, оглядываясь, начал разворачивать машину, вышел на улицу командир и проводил наш отъезд тяжёлым взглядом. Мы сидели со строгими лицами, не моргая. Но едва свернули на трассу, как Лыков объявил негромко:

— А по фигу!

Шорох ухмыльнулся обмороженным лицом, я тоже обрадовался, услышав голос товарища, и лишь Грех сидел, сжав зубы.

— Давайте по пиву? — предложил Лыков. — Папка деньжат подарил.

Здесь, наконец, и Грех очнулся для радостей бытия — ему Лыков и поручил сходить к ларьку, выдав сразу четыре полтинника, среди которых был мой, что показалось вдвойне приятным.

— Портера! — крикнул я вслед, и никто не оспорил моё предложение.

К портеру Лыков раскрыл свой несъеденный, хоть и остывший завтрак — то были пельмешки, маленькие, симпатичные — у каждой озябшие губки бантиком.

…Портер с пельмешками, одной пластмассовой ложкой, в марте, в маленьком и прогретом салоне «восьмёрки», — плохо ли…

— Вечером на том же месте и в тот же час встречаемся, — предложил Лыков, быстро пережевывая пельмени и макая хлеб в заледеневшее, как мартовское солнце, маслице.

— Аргументы? — спросил его Грех, не переставая жевать и попивая портер длинными глотками.

— На месте определимся, — ответил Лыков, часто моргая весёлыми глазками. — Может, замирим ситуацию…

— А может, перекроим и пошьем всё по-новому, — продолжил Шорох, памятуя о наказе командира.

— А чего остается? — ухмыляясь, спросил Грех в горлышко пустой пивной бутылки. — В тюрьме мне делать нечего.

Я было зацепился за это «мне», а не «нам», но тут же отвлёк себя: не приставай, велел себе, не надо.

Дома я разоспался до такой степени, что когда пацаны за мной заехали — в моей голове стояла тёплая, бесшумная, мягкая, с привкусом густого портера тьма, в которой неожиданно, как стекло, рассыпался звонок.

Я вскочил и полуголый поспешил к дверям. Распахнул их, не спросив, кто там — а там был Шорох, чесавший щетину на лице.

— Типа, так пойдёшь? — спросил он, кивнув на мои трусы и тапки, в которые не помню, как успел влезть, — ну не спал же я в них.

— Щас, — пообещал я, имея в виду, что скоро на мне будет чуть больше одежды.

Некоторое время разглядывал себя в ванной, просыпаясь.

Когда вышел — в квартире уже были Лыков и Грех.

— Чё снилось? — спросил Грех.

Я скосился на своё одеяло и подушку, будто пугаясь, что там рассыпаны остатки моих снов, содержанье которых никак не мог вспомнить.

— Темно… — ответил я про свои сны, всё ещё не вернувшись в сознание целиком.

Гланька точно не снилась. Как может сниться то, к чему я не имею никакого отношения и чего не понимаю.

«Какая ещё тюрьма, — всё думал я в полутьме «восьмёрки», привалившись головой к стеклу. — Не может этого быть!»

Возле «Джоги» это ощущенье ещё больше усилилось, потому что: вот клуб, вот тут пацаны первый раз избили буцевских, вот там мы подрались — ну и что? При чём тут судья, решётка и сроки — мы же просто жили, а за жизнь не сажают. С тем же успехом нас можно посадить за то, что мы умываем лицо, носим ботинки, произносим слова.

…Нет?…

«Восьмёрку» мы поставили подальше от клуба, хотя буцевское место опять пустовало.

Однако в клуб вошли по-хорошему весёлые, сильные — не с чего нам было так разом ослабеть.

Мы скромно пристроились за пустой столик, у Лыкова опять нашлись деньги, и мы тоже обнаружили в карманах какую-никакую мелочь, в общем, уставили стол так, чтоб слегка дребезжало, когда его случайно тронешь.

Не скажу, что вокруг нас кружилась вся публика, но точно ощущалось: в зале есть несколько внимательных человек, понявших, кто мы, и ждущих продолжения.

Мы покуривали, — Лыков выложил на стол свою пачку подороже, а Шорох свою — подешевле, — и мне порой казалось, что дым над нашим столиком висит как знак вопроса.

К полночи в клубе появились несколько буцевских, и тот, что с моим невкрученным болтом в голове — тоже. Мы никак не отреагировали, и они заняли свой столик в другом конце… впрочем, сначала один из них, а потом другой прошли по своим делам мимо нас — и, да, это подавалось ими игрой челюстей и походкой как большое достиженье: вот ходим туда и сюда, и вы нам ничего не сделаете.

Потом они стали изо всех сил смеяться за своим столиком — пасть можно порвать и глаз выронить на стол, когда так смеёшься.

— Болт принёс? — спросил у меня Грех.

Ему не нравилось всё это.

Лыков будто ждал чего-то.

А Шорох качал себе ногой.

Вослед за буцевскими явилась Гланька. Не снимая шубки, которой я на ней никогда не видел, стояла у входа, оглядывая публику.

Шорох сидел спиной к выходу и Гланю не заметил, Лыкову с Грехом было не до неё, но я всё-таки остался на месте, решив дождаться, когда она сама ко мне направится.

Не знаю, рассмотрела Гланька меня или нет, но направилась она к буцевским: рука на ходу отбивала ритм, подбородок был высок и строг.

Наклонившись к их столику, она что-то спросила, выслушала ответ, кивнула и ещё постояла, чуть, в своём стиле, пританцовывая на месте.

Потом, не оглядываясь, — чтоб не встретиться со мной взглядом, решил я, — вернулась к выходу.

Какой-то местный клоун в расстёгнутой до живота рубахе раскрыл пред ней дверь, сияя пьяным, вспотевшим лицом.

Гланя эдак двумя издевательскими пальчиками тронула его за подбородок — поощрила.

Клоун оглянулся на Гланьку, всё ещё сияя, и, неосознанно, поскорей ладонью стёр её пальцы с подбородка — наверняка, касанье было ледяным.

Он пошёл по залу, будто потеряв свой столик и, пока искал себе место, ещё несколько раз повторил умывающее движение ладонью.

Я совсем забыл про буцевских и всё поглядывал на этого парня — он догонялся в своей наконец обнаруженной компании, некрасиво шумел, размахивал мясными руками, но иногда вдруг умолкал и несколько секунд сидел с отсутствующим видом, глядя куда-то под потолок.

— Буц, — толкнул меня ногой Грех.

Тихо появившийся Буц сел к своим, к нему тут же услужливо прибежал старший официант. Через минуту буцевским организовали новое место — в дальнем углу клуба, возле кожаного дивана, на который Буц немедленно упал и лёжа закурил.

Двое поспешливых официантов перенесли бутылки и фисташки его лобастых корешей на новое место.

Не пролежав и минуты, Буц легко поднялся и пошёл прямо к нам. Быстро переглянувшись, вослед потянулась бригада — их человек семь уже было.

Грех взял со стола бутылку пива и, поставив на колено, сжимал в руке.

Буц, на ходу, не глядя, махнул своим — не надо, сидите на месте. Они остановились, со значением смерили нас глазами и вернулись к дивану и фисташкам.

Придвинув себе стул от соседнего столика, Буц подсел к нам.

Улыбаясь, осмотрел всех, задержав на мне взгляд чуть дольше.

— Хорошо, что не ходишь к ней, — сказал, коротко кивнув.

Я хотел было приврать, что как раз хожу, — но осёкся: её же и подставлю.

— А ты чего свою «восьмёрку» так далеко припарковал? — тем временем спросил Буц у Лыкова. — К машине идти — как до твоего дома. Ты бы её около дома тогда и поставил. Чтоб твой папа не волновался и посматривал на неё в окно.

— Зажила губа? — спросил в ответ Лыков, подняв палец и почти ткнув им в свежий, с подсохшей корочкой рубец на лице Буца, — тот едва успел отстранить голову, не ожидая подобной наглости; в то же мгновенье двое из его ребят снова поднялись с мест, оправили кожанки, задрожали ноздрями своими.

— Не знал бы твоего отца — давно б твоя «восьмёрочка» сгорела, — сказал Буц, всё ещё держась на расстоянии и чуть пошевеливая губой, как будто Лыков до неё всё-таки дотянулся пальцем.

— А ты случайно не набираешь «02» на телефоне, когда у тебя проблемы? — спросил Лыков и начал радостно икать, часто моргая глазами. — Может, нам твоей братве рассказать, кому ты жалуешься на нас?

Шорох то прекращал качать ногой, то начинал качать чуть быстрее. Грех озирался по сторонам, всё сильнее сжимая бутылку.

Буц повременил секунду, потом резко встал — наш столик пошатнулся, упала какая-то посуда, полилось пиво.

К нам уже бежали буцевские — но Буц шёл им навстречу, снова подняв руку с раскрытой ладонью: спокойно.

Лыков, не поднимая бутылки на столике, отправился за Буцем. Нагнав его, чуть задел плечом и проследовал мимо — голова посажена прямо, походка слегка враскачку.

Буц понял, что так Лыков его приглашает.

Они почти одновременно вышли на улицу.

Следом высыпали все мы вперемешку с буцевскими. На каждого из нас приходилось по двое лобастых недругов, хотя дело было даже не в числе, а совсем в другом, о чём думать совсем не хотелось.

Завидев всю эту ораву, Буц сказал громко:

— Наш разговор! Наш! — и мы остановились на ступенях.

Может быть, я ничего не понимаю в людях, но мне точно виделось, что Буц не хочет драки с Лыковым, знает, чем она закончится, и успокаивает своих только для того, чтобы сохранить лицо… ну, или решив немедля задавить Лыкова базаром.

Не пройдя с Лыковым и пяти шагов, Буц тут же, кривя лицо, заводясь, жёстко жестикулируя, начал говорить что-то грубое и жестокое. Говоря, он придвигался всё ближе — так что Лыков наверняка чувствовал дыхание Буца.

Грех, видел я боковым зрением, был весь на нервах — всё потому, что мы не придумали, как себя вести.

Лыков, показалось мне, тоже чуть растерянно, со слабеющей улыбкой, отвечал, пытался отступить шаг назад, но Буц тут же придвигался ближе, наседая телом, дыханием, речью.

Сколько я ни прислушивался, слов было не разобрать, но даже по совсем обезволенной щеке Лыкова становилось понятно, что он теряется, не может ответить — наш друг никогда не умел ни так быстро говорить, ни столь скоро думать.

Но, должно быть, одна мысль всё-таки настигла сознание Лыкова, и в ту же секунду он, с криком: «Да пошёл ты!», схватил Буца за грудь и бросил на капот его же иномарки.

— Стоять! — заорал Буц своим, едва удержавшись на ногах. — Стоять! — ещё раза прокричал он, и только в третий раз добавил негромким голосом: — Стоять.

Оправил на себе куртку и громко объявил:

— Война так война. До завтра отдыхаем — а с шести утра — всё. Хотели войны — будет.

— Какие шесть утра? — спросил Лыков. — Давай сейчас! — но мы уже сбежали со ступенек к нему, и Грех быстро повторял:

— Хорош, Лыков, хорош, на хер. Хорош, Лыков, на хер, хорош.

К Буцу тоже подлетели его ребята, но он отмахнулся и пошёл куда-то пешком, один.

— Не надо за мной ходить! — сказал, не оборачиваясь.

Лыков проводил Буца взглядом и вдруг перевёл раздражённые глаза на нас троих:

— А чего мы стояли? Чего не вписались?

— Не в нашу пользу расклад, — сказал Грех. — В другой раз надо.

— Какой другой раз? — удивился Лыков. — В другой раз они нас за сигаретами будут посылать!

— Не в нашу пользу расклад, — опять повторил Грех сквозь зубы.

— Да пошли вы! — сказал Лыков и, оттолкнув нас, двинул к своей «восьмёрке». С полпути вернулся, забрал свою борсетку, которую Шорох не забыл на столике в клубе.

«Восьмёрка» завелась, Лыков тут же со взвизгом вырулил с парковки и, дав по газам, метнулся куда-то во дворы, оставляя чёрные полосы на резком повороте.

— Пойдём за ним! — позвал нас Грех, и мы с некоторой даже поспешностью пошли.

В «Джоги» оставаться никак не хотелось.

Уже по дороге я заметил, что Грех без куртки — на улице, между тем, стоял натуральный ночной холодок, и Грех, чувствуя его, время от времени обнимал себя длинными руками.

Я-то свою успел надеть, а Шорох и не снимал никогда — у него свитер был изношенный донельзя.

Стал думать, где лыковская куртка, — и вспомнил, что он её оставил в машине, когда мы в клуб пошли.

— Может, вернёмся за твоей курткой? — предложил я Греху.

— Вернёмся за курткой — и точно уедем в тюрьму, — ответил Грех.

Наконец я догадался, о чём он все последние часы думает.

— Куда идём-то? — спросил я.

Грех скривил лицо и по-новому перехватил себя руками.

— Может, Лыков к себе поехал? — предположил Шорох.

Мы дошли до лыковского дома, побродили вокруг, но ничего похожего на белую «восьмёрку» не обнаружили.

Оттуда двинули дворами в сторону ночных ларьков, где порой закупались пивом и сигаретами, и спустя минуту услышали знакомый гул.

Лыков нёсся, как будто за ним гнались, но почему-то без дальнего света, на одних габаритах.

— Эй! Стой! — заорал Грех, когда «восьмёрка» явно нацелилась нас передавить — оставалось кувыркаться с узкой дорожки через забор.

Водитель наконец увидел на своих приборах трёх пешеходов, дал по тормозам, машина встала.

Лобовуху «восьмёрки» украшала свежая, яркая, как зимняя ветка, трещина — того и гляди стекло посыплется.

Лыков выпал из двери напрочь очумелый, глаза его смотрели во все стороны сразу, губы танцевали.

— Я его сшиб! — бешеным шёпотом проорал он.

Дверь «восьмёрки» Лыков оставил открытой, в салоне загорелся свет, и все мы увидели Буца на переднем сиденье — он будто спал.

Я подошёл ближе.

Сиденье было откинуто назад, под головой раскрывшего рот Буца была лыковская куртка.

— На хер сшиб? — спросил Грех, побледнев.

— Я случайно! — всё тем же шёпотом, раскрыв глаза, проорал Лыков. — Он выбежал на дорогу под колёса!

— Где сшиб? — спросил Грех, не сводя с Лыкова взгляда.

— Здесь близко! Не выезде из города! Возле объездной! — и Лыков махнул рукой сначала в одну сторону, потом в другую, никак не соображая, где мы находимся.

— Он жив? — всё допрашивал Грех.

— Не знаю! Дышал! — отрывисто ответил Лыков, оглядываясь на Буца, словно тот мог подать знак, кивнуть.

Шорох беззвучно прошёл к машине.

— А на хер ты уехал с места? — спросил Грех.

— Ты дурак? — почти беззвучно проорал Лыков. — А чего, вызвать милицию? Или оставить его на дороге?

— И оставил бы! — сказал Грех уверенно.

— Не знаю, может, к отцу? — спросил Лыков. — Папка мой посмотрит его?

Грех медленно озирался по сторонам со странной и болезненной гримасой на лице — так он раздумывал.

Открывший правую дверь «восьмёрки» Шорох вдруг негромко подал голос:

— Он, типа, умер.

Никто не двинулся с места. Лыков переводил взгляд с меня на Греха.

— Точно? — наконец, спросил Грех.

— Сердце не бьётся, — спокойно ответил Шорох.

Пошарив в карманах, я нашёл лыковские сигареты.

«А ведь я тоже совсем не волнуюсь», — подумал, медленно и со вкусом закуривая.

«Ха! — с натуральной брезгливостью усмехнулся я сам над собою, — Да потому что Лыков угробил человека, а не ты! Ничего тебе не грозит! Но посмотрел бы я, когда б на месте Лыкова стоял сейчас ты сам…»

— Идет кто-то, — сказал Грех.

Шорох закрыл дверь со стороны Буца, легко обошёл машину, захлопнул вторую — и мы, не сговариваясь, схоронились в ближайший подъезд.

Я стоял крайним, долго смотрел в щелку, пока не увидел Гланьку — даже отпрянул лицом от неожиданности.

Она прошла было мимо «восьмёрки», озабоченная чем-то, но потом остановилась — хорошо хоть с левой стороны — и внимательно посмотрела на машину.

Я тут же вышел на улицу.

Грех пытался поймать меня за рукав, шепча: «Куда ты, бля?», — но я выдернул руку.

Гланька перевела взгляд на меня.

— Ты что тут? — спросила удивлённо.

Я пожал плечами.

— А ты? — поинтересовался глухо.

— Где Буц, не знаешь? — спросила она чужим, неприятным голосом. — Мне сказали, что он ушёл куда-то в эту сторону…

— Это ж твой Буц, — ответил я. — Может, он у тебя дома. Ты же с ним спишь.

Гланя несколько секунд смотрела мне прямо в глаза.

— Я всем вам даю от силы, — раздельно сказала она. — И только ему — от слабости.

— Да тебе показалось, Гланя, — сказал я, вдруг озлобившись и забыв про всё на свете. — Что в нём за сила? Нет её, не было никогда!

— Это вы там орали ему в окно, чтоб он варежки надел и шёл на улицу? — спросила Гланька презрительно. — Благодари, что я его не пустила — он бы зарыл вас всех! Он вас зароет!

Она даже притопнула ножкой.

Грех позади меня приоткрыл дверь, но, к счастью, сам не показался.

— Буц! — неожиданно позвала Гланька, оглядывая деревья, дома, вечно покореженные лавочки, залежавшийся грязный снег в палисаднике. — Буц! — с детской требовательностью ещё раз воскликнула она.

Снова скрипнула дверь подъезда.

— Пошла вон! — крикнул я и даже, кажется, замахнулся на неё — по крайней мере, я точно помню, как она по-детски прикрылась от меня рукой.

Гланька развернулась и побежала.

Пробежав почти до конца дома, оглянулась и крикнула:

— Скоты! Вы скоты просто!

— Кто это? — спросил Грех, почти скатываясь на скорых ногах по ступенькам подъезда.

Он смотрел в сторону Гланьки, отошедшей совсем далеко, но всё ещё видной.

— Это подруга Буца, — сказал Шорох, тоже глядя вослед Гланьке.

— Она видела труп? — спросил меня Грех.

— Нет, — ответил я, не понимая, чего он так дрожит.

— А хули она его звала? — в голос заорал Грех. — Я слышал: она его звала вся на истерике!

— Да нет, — ответил я.

— Ты не спишь, эй? — подошёл ко мне ближе Грех. — Может, ты забыл, где Буц? Вот он в машине лежит и остывает! Или что, она звала какого-то другого Буца?

— Нет, этого, — сказал я.

— Ты же говоришь, что она его не видела!

— Она не его видела! — крикнул я.

— Иди ты к бесу, сука глупая! — сказал Грех и толкнул меня в плечо.

— Ты ошалел? — заорал я и вцепился ему в грудки, услышав, как затрещали пуговицы на рубашке под его свитером.

Меж нас, твёрдый, как перемороженное мясо, вклинился Шорох и уже спустя секунду упирался левой рукою мне в грудь, а правой — удерживал за плечо Греха.

— Не орите! — рычал Шорох; я впервые услышал, как он рычит.

— Её надо грохнуть! — пролязгал зубами Грех. — Она видела Буца и скажет, что это мы его замочили!

Лыков смотрел то на Буца, то на всех нас, пытаясь осознать, что происходит.

— Да отпусти! — сорвал руку Шороха Грех и встал поодаль, оправляя свитер.

— Её надо срочно грохнуть, — ещё раз повторил он, обращаясь только к Лыкову.

— Он рехнулся! — прокричал я, показывая на Греха всей пятернёй.

— Догнать на машине и грохнуть! — снова повторил Грех, ненавидяще глядя мне в глаза. — Иначе она сдаст нас всех! И эту суку глупую тоже! — и Грех ткнул в меня пальцем.

Я задохнулся и, не закрывая рта, оглядел внимающих Греху пацанов, отчетливо, по буквам, спросив у себя: кто это?

«Кто это? — спросил. — Твои друзья? С чего ты взял? Если вы жрали с одной тарелки по утрам в раздевалке — это называется друзья?»

— Ты, хорош гнать! — сказал вдруг Шорох, повернувшись всем телом к Греху. — Чего за гон, ты?

В одну секунду они сцепились и, с тяжёлым стуком мясных оледеневших туш, перекинулись через невысокий заборчик вдоль тротуара.

Лыков, не глядя на них, шагнул к своей «восьмёрке», судорожными движеньями извлекая из кармана ключи.

— Куда, Лыков? — окликнул я, внезапно найдя воздух — он был тут же, у лица, порубленный на корявые осколки.

Лыков, не отвечая, уже садился на своё место.

Я открыл, шарахнув о забор, дверь со стороны Буца — упала с колена его рука, но сам он остался сидеть на месте.

— Куда? — повторил я, нагнувшись в салон.

Лыков уже включал зажигание.

Присев, я сдвинул рычаг пассажирского кресла — и сдвинул Буца максимально назад. Потом, через него, наступая одной ногой Буцу в пах, другим коленом на рычаги скоростей, на ляжку Лыкова, ввалился в салон и протолкнул себя на задние сиденья.

С трудом находя там место своему телу и один раз случайно ухватив Буца за омерзительное его лицо, я заметил, как Грех и Шорох всё ещё кувыркаются в грязном снегу.

Лыков, газанув, стремительно сдал задом и в первом же проулке вывернул в сторону дороги.

— Выкину его на том же месте, и всё! — сказал Лыков, крутя руль.

— Подними кресло — неудобно тут! — крикнул я сзади.

Лыков нагнулся, нашёл рычаг, Буца вернуло в сидячее положение, причём он с размаху ударился головой о бардачок и завалился набок. Машина тем временем едва не въехала в столб.

Я сдвинулся, заняв место ровно посередине сидений, и присмотрелся к Лыкову — у него, показалось мне, было совершенно невменяемое лицо.

— Где же? Где же это? — повторял Лыков, неустанно всматриваясь в дорогу и посекундно оглядываясь, — не проехал ли он место аварии.

— Выкинешь, и дальше что? — спросил я.

— Оставлю… как было!… — ответил он; голос звучал, как у человека, пребывающего в полузабытьи.

— Тут! — неожиданно остановил себя Лыков и дал по тормозам — нас, на мартовской наледи, немного вывернуло влево, в сторону встречки, но не критично.

Машина заглохла.

Эта секунда тишины длилась очень долго.

Я успел заметить идущую на хорошей скорости по встречной фуру и не испугаться её — она легко проходила мимо нас, чуть приняв в сторону.

Оглянувшись, я успел рассмотреть другую фуру, как метеорит ниспадающую на хрупкую белую «восьмёрку», резко вставшую посередь её пути.

«Утро понедельника, — подумал я спокойно, заваливаясь набок, чтоб моё тело сберегалось водительским креслом. — Фуры идут со складов за грузом, торопятся…»

Когда раздался удар — куда-то в зад или в бок «восьмёрки», — меня вдруг окатило ослепительное чувство невыносимой бредовости ситуации, в которой я никак, никогда не должен был оказаться. Будто бы я прочитал своё имя, написанное со страшными орфографическими ошибками.

Тогда я не видел произошедшего, а потом мне никто не рассказал.

Как именно нас прокрутило меж двумя фурами, не знаю, помню только: показалось, что я дважды делаю невесомый танцевальный круг возле неожиданно загоревшейся на потолке салона лампочки.

Одно понятно: удар оказался не такой уж сильный — но его хватило ровно настолько, чтобы Буц вылетел в лобовое стекло — причём угодил под колёса встречной фуры, которая, тормозя, переехала и проволочила его под собою.

Спустя три минуты водитель фуры распахнул дверь нашей «восьмёрки» — она открылась.

Пристёгнутый Лыков налетел грудиной на руль и повредил что-то вроде ребра, но в те минуты не заметил ничего.

Меня извлечь было труднее, но я оказался вообще цел — только часы потерял.

Выбравшись на улицу, я всё гладил свой живот, словно именно ему был благодарен за спасение.

Лыков часто вытирал что-то подтекающее из носа и затем подолгу смотрел на пальцы.

Не прекращая обираться обеими руками, я заметил ноги Буца — он отчего-то был только в одном ботинке.

— Друг-то ваш — наглухо! — сказал мне со страдальческим лицом водитель одной из фур.

Потом дошёл до Лыкова и снова повторил:

— Друг-то ваш — наглухо!

Грех сразу ушёл в отпуск и пропал — хотя бежать оказалось не за чем.

Рассказывали потом, что отец Лыкова договорился в морге — у него там были давние друзья по медицинской учебе. Они дали искомое заключенье, в котором говорилось о Буцеве Вячеславе Егорыче, погибшем под колёсами фуры, — а не за полчаса до этого вследствие столкновения с «восьмёркой» и последующего удара головой об асфальт.

У гражданина Буцева из родственников оказалась только мать, но она в суд не подавала, потому что поверила медицинскому заключению.

«Восьмёрку» быстро отрихтовали и покрасили — через неделю она смотрелась как юная. В благодарность её решили перегнать экспертам из морга — в те времена «восьмёрка» ещё стоила денег.

— Езжай сам, ублюдок, — сказал Лыкову отец и отдал ключи.

Лыков съездил, а что ему.

Возле морга случайно стояли буцевские.

Передав ключи своим спасителям, Лыков вышел на улицу и выстрелил в буцевских из пальца — один на пустом месте поскользнулся и упал. Лыков заикал, часто моргая, и вернулся домой на трамвайчике.

С дорожной милицией старший Лыков тоже договорился, хотя там уже не ясно, в чём выражалась оплата, — эти жлобы всегда стоили серьёзных денег. Может, старший Лыков до сих пор их лечит от мигреней, кто ж нам скажет.

Но, в общем, его сыну даже не пришлось увольняться. Он сейчас офицер, стал куда тяжелей телом, но если есть повод, по-прежнему всё также радостно икает. Только дома не живёт, — вроде бы, отец выгнал, едва вся эта история затихла.

Мне долго казалось, что с отцом их разлучает явное превосходство сына — который мужик, боец и злыдень. Но как-то невзначай выяснилась обратная ситуация: это отец был злыдень и мужик, а сына он, напротив, воспринимал как недоделка и малоумка.

Я не думаю, что отец был прав.

Когда Грех вернулся из отпуска, загоревший, с какой-то вечно кривой улыбкой, они вскоре заново сдружились с Лыковым… а вот я как-то не смог.

Я вспоминаю иногда заразительный хохот Греха… и ещё как мы, завидев его с девками, спрашивали у них, каламбуря: «Лапа моя, возьмешь грех на душу?» — или: «Не согрешишь — не покаешься!», — под грехом имея в виду кличку нашего друга, а не собственно дурной поступок.

Пока вспоминаю это — сам тихо улыбаюсь, но как подумаю обо всём остальном — не смешно нисколько.

Гланьку я видел два раза.

Один раз — с животом, живот у неё был огромный, а сама Гланька какая-то потеплевшая — даже со стороны чувствовалось, что руки у неё теперь не ледяные, а мягкие, отогретые. Но, может, это в моём летнем троллейбусе, откуда я любовался на беременную Гланю, была такая жара.

В другой раз, спустя год, мы столкнулись на улице — она размашисто шла мне навстречу, а потом вдруг побежала.

Я остановился, сдурев от радости, и даже распахнул руки: Гланечка!

Но она как побежала — так и сбавила шаг, и только вблизи стало видно, какая она пьяная.

Никуда она не спешила — её просто то качало, то несло, то вбок вело.

— Гланя! — ещё раз окликнул её я.

Она, ничего не видя, прошла мимо меня — вперёд плечом, зажмурившись, боком, — будто я стоял с двух сторон, а ей нужно было протиснуться между.

Что до Шороха — то он уволился.

Как-то я купил большую, мне по колено ростом куклу и направился к нему.

Впрочем, вру опять.

Себе сказал, что к нему, хотя сам, как всегда, подумал о Гланьке: пойду — а она навстречу — а у неё дочь — а у меня кукла — «Я вас искал!» — «Правда?» — «Правда».

Так и дошёл с куклой до шороховского дома, никого не встретив.

Позвонил в звонок, постучал в двери, но в квартире стоял такой пьяный гай, что меня не услышали.

Тут я вспомнил, что окна той комнаты, где спят Шорох и его ребятки, выходят во двор, и, прикинув на глаз, куда именно, пошёл вокруг дома.

Поиск облегчило ещё и то, что у них не было решёток — в то время, как почти на всех на остальных окнах первого этажа были.

Я отчего-то вспомнил, что у Буца тоже не было решёток — но у него-то, думаю, имелись ещё и личные причины не любить кованое железо на окне.

Подтянулся и сразу приметил девчонку. Дурной ор был слышен даже мне с улицы, — а она сидела себе и рисовала карандашом, будто в полной тишине. И пацан что-то ковырялся сам по себе в другом углу.

Я постучал, девчонка безо всякого испуга подняла голову и всмотрелась в стекло.

— Вот! Кукла! — крикнул я, показывая игрушку. — Открой окошко!

— Ой! — сказала она, как будто ждала меня, но забылась, зарисовалась.

Влезла на подоконник, поковыряла, смешно жмурясь от усилий, засовы и, вот тебе раз, раскрыла тягучую створку.

— Держи! — сказал я.

— Спасибо! — сказала она с шепотным удовольствием, но и с достоинством.

Пацан, сидевший в углу, поднял глаза и спокойно, не шевелясь, смотрел за нами.

— Закрывай окно! — велел я девочке.

— Хорошо, — ответила она ещё тише.

Даже не спросила, кто я такой. Она ж давно меня видела, к тому же всего раза полтора с половиной.

Да, чуть не забыл — Шорох всё это время спал на кровати, по-прежнему беззвучный. Показалось, что сильно пьяный, но точно не знаю.

Зато, укладываясь на ночь, бодаясь головой с подушками, я теперь понимаю, почему Гланька говорила со мной про своего отца. На самом деле она про Буца говорила. Ну и про отца тоже.

В общем, говорила про кого угодно, только не про меня.

Дура.

Я бы прятал её за пазуху, я бы мыл её, я бы готовил ей молочный суп и кормил с ложки, я бы замолкал по первой же её просьбе и по первой же, скажем, пел, я бы слушал, когда она кричала, и улыбался в ответ на любую её улыбку — пусть даже надо мной — всё бы я делал.

Я люблю продолжать этот список, там всегда много пунктов, они самые разные, — причём их всякий раз хватает, пока не заснешь.

А перед самым пробуждением мне вновь является страшное и голое осознание чего-то.

Сгребая простыни, я думаю: вот вокруг, и дальше, и ещё дальше, и всюду — огромная земля, на ней лежат камни и разное железо, а сверху над землёй небо, за ним ещё небо, и вообще чёрт знает что — а ты вообще один тут. Ну, то есть, нет никаких таких друзей толком, даже матери нет — торчишь один, смешной, как вафельный стаканчик, даже ещё смешней… Один!

Наедине со всей этой громадой, со всем страхом, со всеми гружёными фурами, которые нацелены в тебя, со всеми деревьями, зданиями, трубами, облаками, светилами. Когда я смотрю вокруг — захлебнуться можно, сколько всего видно. А когда всё, что вокруг меня, — смотрит на меня — оно что видит? Ниточку пульса? Земляничку мозга? На что тут смотреть вообще? На что?

Потом просыпаюсь, и всё это осознание проходит, будто и не было.

Наливая чай, я скучно думаю: «…а вот если бы случилось та-а-ак, — и словно переставляю пыльную пешку на старой доске, — или вот та-а-ак…»

Да, если, например, вот так — у меня остались бы друзья? или Гланька? Или как-то ещё всё было бы?

Потом ставлю пешку на прежнее место.

А зачем как-то ещё, если уже есть так, как оно есть.

Любовь

Детство помню едва-едва, и вроде бы я всё время болел.

Если долго и зажмурившись вспоминать, то выплывет одна какая-нибудь тусклая картинка. Я сижу в кровати, горло у меня почему-то замотано так обильно и твёрдо, будто я сломал шею.

В таком состоянии я себе напоминал принца: все эти манжеты и закапанный лекарствами воротник…

Отец сидит рядом с кружкой горячего молока. Ему оно не нравится ещё больше, чем мне, — он и холодное-то не любил. Но мать велела меня отпаивать этим — и мы оба слушаемся её.

— Почитать тебе? — предлагает мне отец.

Я мотаю головой: нет.

— Тогда я почитаю себе, — говорит он.

Лет в тринадцать у меня окончательно испортился организм.

Такое ощущение, что под моей кожей выросла рябина и отовсюду полезли её ягоды.

Я весь истекал соком, гноем, сукровицей.

Когда разглядывал себя — спину и бока — в трельяже, сдвигая под разным углом зеркала, начинало подташнивать.

Ночью снилось, что меня выжимают как постиранную тряпку, — вся кожа с треском лопается, с неё непрестанно течёт. Подо мной стоит лохань — и она наполняется всё больше и больше — зато я чувствую такое огромное облегчение, такую пустоту и чистоту внутри: я больше не гноюсь! Из меня повыдавили всю рябину!

Мать охала и смазывала меня йодом. Я ходил по квартире как бешеный индеец, как бог бешеного индейца, как страшный сон бога бешеного индейца — весь разукрашенный, в разводах и точечных йодных ляпках.

Мать думала, йод рассосёт все рябиновые ягоды, что круглый год плодоносили во мне. Плоды вызревали по всему телу, кроме коленей.

Если к матери заходили соседки, я прятался в своей комнате и делал вид, что сплю. Квартира у нас была маленькая, и мать непременно заглядывала ко мне — то за какими-то выкройками, то за своим новым платьем — похвалиться, а вещевой шкаф стоял у меня.

Спал я всегда, накрывшись простыней и скомкав одеяло в области головы, так что мать не удивлялась, когда заходила ко мне и видела две голые ноги, которые торчат из-под кучи белья.

Удивлялись соседки, они спрашивали:

— Ой, кто это?

— Да это мой, — тихо смеялась мать. — Он спит так.

— Не задохнётся? — спрашивали соседки.

— Он так любит, — отвечала мать с некоторой даже гордостью.

Была бы возможность, я б и по улице ходил с этим одеялом на голове. Он так любит, поясняла бы всем мать.

А если снять одеяло — у меня лицо густо намазано йодом. И так я тоже очень люблю.

За обедом мать смотрела на меня жалостливо и нежно. Я не знал, куда деться от этого взгляда.

Зато отец ничего не замечал.

— Видишь, что у него с лицом, — приставала к нему мать. — На плечи перешло, — и норовила стянуть с меня рубаху прямо на кухне.

Я вяло отмахивался.

— Да пройдёт, — говорил отец, удивлённый, что его беспокоят по ерунде.

— У тебя такое было? — пытала его мать.

— Нет, никогда не было.

— А почему ты решил, что пройдёт?

— Всю жизнь, что ли, будет, — отвечал он таким тоном, что я понимал: даже если целую жизнь будет именно так или ещё хуже, это всё равно не опечалит его.

Матери постоянно забредали в голову разные идеи, как погубить рябину внутри меня. Эти её вечные пахучие мази, ромашка, алоэ, резеда — я принял внутрь такое количество трав, что меня можно попробовать подоить; а ещё разноцветные витамины, марлевые повязки, компрессы и направленные мне в лицо лампы с оранжевым светом, попав под который слепли осы, теряли голос неистребимые помойные мухи, загорались в воздухе комары.

После каждого такого светового преставления, я чувствовал, что кожа на моём лице дубеет, становясь красной и хрусткой, как ссохшаяся глина. Если я хотел улыбнуться, мне сразу казалось, что вот-вот мои щёки лопнут и лоб кусками посыплется вниз.

Рябина отступала на день, на два, на три — но едва сползала с моего лица эта ветхозаветная, ожоговая краснота — как сразу, вослед за ней, начинали пробиваться ягоды, в рядок на лбу, по одной на каждой щеке, и ещё три, компанией, на подбородке.

Однажды мать решила отправить меня с отцом в баню.

— Попарь его, — просила она отца.

— Ну, естественно, — отвечал он. Зачем же мы ещё шли в баню.

— Как следует попарь, — напутствовала мать.

Мать решила, что рябину можно выпарить, выжечь на корню, захлестать веником.

Баня была общественной.

В предбаннике я старался особо не крутиться и не выказывать себя во всей красе — быстро снял с себя своё тряпьё и юркнул в тепло и пар вослед за отцом — в самой бане оказалось хотя бы не так светло из-за висевшего пара.

Отец — я замечал по всему его виду — ни секунды не помнил о том, как я выгляжу. То, что за ним туда-сюда ходит рахит в жабьей коже и с человеческими глазами, никак не волновало его.

Он сразу пошёл в парилку, я шмыгнул туда же. Там вскрикивали, охали и матерились мужики. Спиной, естественно, я прислонился к стеночке. Спина у меня была чудовищная.

Отец выпарил свой веничек, трижды щедро поддал из почерневшего ковша и начал постёгивать себя. Он парился на самом верхнем полке, в жуткой жаре, не рыча и не крича, только иногда морщась.

Никто с ним рядом не остался — мужики расползлись вниз, иные вышли из парилки.

— Попарить тебя? — предложил отец.

— Не, — сказал я.

Мне не хотелось, чтоб он смотрел на меня.

Нет так нет.

Он не то чтоб сразу же забыл о материнских напутствиях — ему просто и в голову не приходило относиться ко мне как к больному.

Отец облил себя ледяной водой и ещё раз попарился сам.

Я освоился, стал крутиться на полках, позволил себе полежать на животе и вообще забылся.

Вышли в мойку мы вдвоём — отец подхватил кем-то оставленный на минутку таз и отправился с ним к кранам.

— Э! — сказал ему кто-то. — Мой таз-то!

— Да возьми себе другой, — ответил отец равнодушно.

Ступать в мойке следовало бережно — было скользко. Я расставлял ступни, как пошедший на двух ногах лягушонок. Вдруг обернулся — и увидел, как на меня в упор, с предрвотной брезгливостью и презреньем смотрит молодой чернявый мужик.

«Какого чёрта ты со своей изъеденной спиною делаешь в общей бане? — вопил весь его вид. — Тебя надо вымачивать в отдельной кадке с соляной кислотою, гнойный мудень!»

Отец в это время ловко намыливал своё тело и, естественно, ни на кого не обращал внимания. Ему никто не объяснил, что меня стоило бы стыдиться и прятать от людей. Сам он до этой мысли не доходил никогда.

Я вспомнил, как лет семь назад матери взбрело отправить меня на главный городской каток, накрытый куполом из стекла и бетона.

— Может, лучше научить его хокку? — спросил отец у матери, просто веселя себя и ничего не имея в виду против задуманного матерью. Мать не поняла вопроса.

Мне купили коньки и клюшку. Меня привели к мастеру. Мастер, поддавшись на материнские уговоры, взял меня в команду.

На занятия со мной ходил отец.

Он сидел на трибуне и покуривал, хотя курить там было нельзя. У него с собой всегда была газетка или пара газет — причём, кажется, не очень новых. Ему было всё равно — он читал старые новости и дымил.

Другие отцы стояли возле борта и заходились в припадках, крича и скрежеща на своих отпрысков:

— Пасуй! Пасуй, я сказал!

— Скорость! Где твоя скорость! Гони, леший!

— Ты что, сдох? Ты что, сдох там? Встал быстро, гадина! Какая «нога»! Чего ты там ушиб? Встал быстро!

Я мог не заметить вывиха ноги и кататься, скрежеща зубами от боли, а мог ползать по льду, как тифозный больной, — у отца ни первое, ни второе не вызывало интереса. Иногда, чтоб снова прикурить, он отвлекался от газеты и ласково взмахивал мне рукой с задымившейся сигареткой.

К нему как-то подошёл охранник, попросил выбросить сигарету, отец покивал головой, охранник ушёл, отец снова закурил — в этом не было особого вызова, он просто забыл про замечание.

Летом в тот год мы поехали к морю — отец в юности работал здесь в стройбригадах и знал места недалёкие от какого-то приморского городка, зато с пустынными пляжами.

Мать даже в тех краях исхитрялась находить магазины, которые ей нужно было подробно исследовать, и мы подолгу лежали на берегу вдвоём — я и отец.

Чаще всего он молчал.

После обеда отец через какие-то плантации шёл её встречать — мать боялась змей и ящериц, сторожей на плантациях да и вообще рисковала потеряться. С собой она приносила пакеты с покупками. В том домике, что мы сняли, мать не решалась оставить приобретения: а вдруг их украдут хозяева.

Отец посмеивался в ответ.

Раскрыв пакеты, мать показывала отцу свои находки, он посматривал и одобрительно помаргивал, дымя цигаркой. Думаю, что если б она однажды его обманула и показала вместо обнов вырез старой ткани, или найденную чужую и рваную панамку, или ещё что-нибудь — он не заметил бы.

— Пап, тебя обижали в школе? — спросил я у него, когда мать зашла в воду и стояла там, по пояс, в волнах — заплывать без отца она опасалась.

Отец сдул пепел с груди и равнодушно ответил:

— Это было бы сложно, наверное…

То был единственный раз, когда у него что-то перещёлкнуло в голове, и он, подумав, сказал:

— Давай-ка я поучу тебя боксу.

Мы поднялись, отряхнули песок, он показал мне стойку.

— Так, да. Вот так.

Выставил мне навстречу свои большие раскрытые ладони.

— Бей! Бей по моим ладоням! Левой-правой. Левой-правой. Нет, не так. Смотри.

Сам он двигался прекрасно — удар зарождался где-то у него в пятке, стремительной спиралью раскручивался по ноге, к животу, и, рванувшись сквозь сердце, давал искру в плечо — движение его кисти напоминало удар тока в чужой лоб.

Он показал мне, как нырять и уходить от удара, как двигаться и легко переносить своё тело вокруг противника — мы танцевали минут пятнадцать на песке.

Потом отец сказал:

— Ладно, когда-нибудь всё получится обязательно, — и лёг на своё место, накрыв голову старой газетой.

Хоть бы чему меня научил.

Обратно мы ехали на каком-то муторном и пропахшем прелой человечиной автобусе. Места, к тому же, достались нам разные — мать сидела впереди, её всегда укачивало в транспорте, а мы с отцом пригрелись на парных сиденьях ближе к концу салона.

Часа три я терпел, потом волна с оставленного нами моря нагнала меня и ударила в спину.

Я мог бы догадаться попросить отца скрутить из газеты кулёк для меня, но застеснялся и стал ждать следующей волны.

Та явилась и, вдарив мне по затылку, разом вывалила из меня под соседнее сиденье утренний творожок, дюжину абрикосов, щедрый стакан квасу.

Отец не выказал никакого удивления или раздраженья по поводу случившегося — вытащил середину из своей газеты и накрыл ей всё, что я наделал.

Ещё одним смятым листом протёр мне лицо.

Напротив, через проход, сидел хохол, с щеками, с усами, большой, сальный, шея у него была как свиная — огромная, только белая, и по шее непрестанно текло.

Он закосил искажённым судорогой лицом на мою оплошность и, дрожа усами, сказал, обращаясь в сторону отца, но как бы и не к нему:

— Еб-ты вас! Сейчас самого вырвет, на вас глядючи!

Отец скрутил крепкий кулёк из газеты и дал его хохлу.

— На, — сказал. — Вот туда плюй, — и показал пальцем внутрь кулька.

— Как он? — спросила обо мне мать на ближайшей остановке, сама бледно-зелёная.

— М? — спросил отец, прикуривая. — Ничего… Отлично едем! Недолго ещё.

Хохол в то время терзался у ближайшей колонки — ему хотелось полить себе на голову, — но для этого нужно было одновременно жать рукой на ржавую рукоятку. Получалось всё это у него кое-как. Либо он жал на рукоять, либо злобно растирал голову.

— Давай помогу, — предложил ему отец.

Отцу не то чтоб хотелось пособить обиженному человеку, просто он сам стремился похлебать водички и ополоснуть плечи.

В руках отец держал подобранную с земли толстую проволоку, которую гнул пальцами.

Хохол, тряхнув недовольной шеей, согласился…

Всё это, как умел, своими нехитрыми словами рассказывал мне мой командир отделенья — «комод» — после зачистки.

У него это была седьмая командировка — подкурившись травой, он любил потрепаться один на один. Кажется, я очень грамотно молчал, слушая его.

Во всех иных состояниях «комод» был он молчалив и насмешлив. Его опасались. Впрочем, в мужском сообществе страх — это почти уваженье, поэтому вместо «его опасались» вполне можно сказать «им любовались».

— Когда мне было четырнадцать, — досказал «комод», оглаживая своё грубое, словно присыпанное грязным песком, но правильное и умное лицо, — отец забрёл на ночку к какой-то соседской бабе, и мать его выгнала из дома.

Пацан проснулся от грохота.

Мать кричала как зарезанная — не одно слово пацану не запомнилось, хотя мать произнесла их тогда, наверное, тысячу.

Кажется, она одно за другим произносила жуткие оскорбленья и ещё неясную фразу: «Пусть! Пусть все увидят!».

Отец был очень пьян, он всё пытался войти в дом, а мать выталкивала его.

Потом у матери оказался в руке сапог, и она била его сапогом по лицу, которое уже в нескольких местах кровоточило. Кровь текла не из носа, а откуда-то с губ и со лба.

Отец был в одном сапоге — это его сапогом и били его.

Он ничего не говорил и не прикрывал лицо, а только пытался раз за разом всё-таки пройти в квартиру, чтоб, наверное, где-нибудь там затаиться.

Мать оказалась сильнее, она вытолкала его в подъезд и столкнула с лестницы.

Пацан выбежал вослед и видел, как отец, не совладав со своими ногами, загрохотал вниз и там, внизу, размашисто падая, ударился головой о железную решётку.

У него так и остался шрам, некрасиво заросший.

— Мы и не видимся толком с тех пор, — помолчав, добавил «комод». — Он приходит иногда, опойка… глухой на оба уха… А чего мне с ним делать… Что я ему скажу?

Только что мы зачищали дом в Старых Промыслах — дверь нам не открыли, и тогда «комод», изловчившись, высадил её первым же ударом ноги.

Удар был такой силы, что дверь, словно вырванная взрывной волной, сшибла и накрыла человека, стоявшего за ней.

— Ствол! — заорал кто-то. — У него ствол!

У человека под дверью был в руке автомат. Сам человек был накрыт по грудь — одна борода, засыпанная известкой, топорщилась — зато рука с автоматом была зрима, он силился этот автомат поднять, и пальцы его шевелились на рукояти.

Все мы прянули в стороны, чтоб не принять ожидаемую очередь в себя, один «комод» резво прыгнул прямо на дверь — ну, то есть на грудь бородатому — и, ещё несколько раз подпрыгнув, затоптал его желанье и стрелять, и вообще смотреть по сторонам.

Потом «комод» ногой выбил автомат из руки закатившего глаза и погребённого под дверью несчастного и, не забыв крикнуть нам, спрятавшимся за косяками: «На кухню бегом, блядь!», — скрылся в ближайшей комнате — нет ли там ещё кого.

Теперь «комод» разделся по пояс — был он загорелый и красивый, как большой, обветренный камень, — и полез под колонку помыться.

Подцепил с земли кусок проволоки, свернул из неё хитрый крючок. Прихватил одной стороной крючка рукоять колонки, другую сторону приладил к крану — в итоге вода полилась непрестанно, пенная и ледяная.

Обветренный камень под водой радовался и рычал.

Допрос

Они встретились у памятника, как договаривались. Никогда тут раньше не забивали стрелку, но с этой площади оказалось совсем близко до староплесецкой бани, которую они ещё не посещали.

Когда Новиков выходил из метро, Алексей уже стоял там — он высокий, его заметно.

Лёшка иногда делал такое движение левым плечом, будто там сидит попугай и хохолком щекочет ухо. Двинет плечом — и попугай чуть переступает, унося щекотный хохолок.

Пока Новиков шёл, Лёшка два раза дрогнул плечом, глядя куда-то в сторону.

На скамейках, разнообразно и бессмысленно, как обезьяны, сидели молодые люди — кто на самом краешке, кто раскачиваясь на спинке, кто примостился прямо на брусчатке, прислонясь к сиденьям спиной… один, с длинными ногами, лежал, занимая почти всю скамейку, головой на девушкиных коленях — девушка копошилась в его многочисленных разноцветных волосах…

Новиков тоже так когда-то делал и в те дни нравился себе. Сейчас так не делал и оттого нравился себе ещё больше. Зато все похожие на него юного — уже не очень нравились Новикову.

Закурив на ходу, он успел задаться вопросом, а понравилось бы ему, если б не этот длинный, а он сейчас лежал на скамейке, и, скажем, три девушки трогали бы его волосы, и тихо щипали уши, и принюхивались к темени…

Пока разрешал эту задачу, дошёл до Лёшки — тот оглянулся. Они обнялись — и сразу же их потащило в разные стороны, причём Новикова очень больно сжимали сразу и за шею, и за локти и туго зацепили куда-то под живот… подпрыгнули огромные буквы «Samsung», памятник повалился в сторону, и птицы с его плеча взлетели не вверх, а вбок.

Мельком Новиков взглянул на Лёшку и понял, что с ним происходит то же самое. Три здоровых, как мясорубки, мужика, волокли их обоих, но в разные стороны — к припарковавшимся неподалёку машинам…

Машина для Новикова уже раскрыла заднюю дверцу. Водитель, прищурившись, смотрел на приближающихся людей, левой рукой похлопывая по своей двери, а правой крепко держа руль. Машина уже была заведена.

Когда Новикова, согнутого, волочили мимо лавочек, он ещё успел заметить того самого длинного, с волосами, у которого девушка… копошила в темечке… Привстав, слегка ухмыляясь, длинный заглянул Новикову в лицо. Новиков вдруг понял, что это не девушка рыскала в его голове — а такой же волосатый тип мужеского пола. Девушек на лавочках вообще не было.

Новиков попытался хоть немного выпрямиться — так, у всех на виду, идти, семеня в такт со свистом дышащим мясорубкам, было унизительно и гадко.

На долю секунды ему это удалось.

— Ну-ка, на хер отсюда! — сказал волосатым один из державших в своих тисках Новикова.

Тот, к кому он обращался, сделал шаг в сторону и двумя пальцами отдал издевательскую честь, коснувшись бритого виска накрашенным длинным ногтем на среднем пальце.

Новикова снова пригнули и ловко вбросили в машину. Затем, как костыли, покидали внутрь его оставшиеся снаружи неловкие ноги и уселись сами. Машина неспешно тронулась.

Почему-то в глазах у Новикова стоял этот длинный ноготь и мельтешили голуби, взлетевшие с плеча памятника вбок.

Новиков даже оглянулся, чтоб убедиться, что памятник стоит ровно.

Его слегка тошнило.

Он поискал глазами Лёшку: куда его? туда же, куда и меня? а меня куда?

— Вы с ума, что ли, сошли? — спросил Новиков, глядя поочередно на всех своих спутников.

— Падла какая — руку прожёг мне бычком, — сказал, ни к кому конкретно не обращаясь, сидевший справа и лизнул свою руку мясистым, но сухим языком.

Новиков вдруг вспомнил, что действительно держал спрятанную в ладони сигарету. Ни в тюрьме он не сидел, ни в армии не служил, но часто так делал: таил никотиновый огонёк в руке — это было некоторым кокетством, но неброским, ненавязчивым.

«Наверное, когда меня схватили под руки, бычок угодил в лапу этому вот…» — догадался Новиков.

— Я же не нарочно, — сказал он с такой искренностью, как будто его взяли из-за этого бычка.

Тем более что брать Новикова было, кажется, не за что.

И Лёшку, кстати, тоже.

Новиков работал в книжном магазине, Лёша — оператором в кино. Они дружили с детства.

Последний раз товарищи нарушили закон, наверное, год назад, когда в случайной компании кто-то предложил пустить по кругу косячок — ну и пустили. Лёша травку любил, но сам, кажется, никогда не покупал — Новиков, напротив, был к траве равнодушен — он и водку-то перестал пить с какого-то времени. Так, пивка, винца, рюмку коньяка…

Предположить, что Лёша мог что-то эдакое натворить, было сложно — они созванивались почти каждый день, Новиков знал все его доходы и расходы, круг общения и набор привычек. Никакого зазора для тайного порока в жизни Лёши Новиков не видел при всём желании.

Лёша был улыбчивый, ласковый, немного безалаберный, очень незлобивый человек. Всю юность увлекался фотографией, и читал те книжки, что ему подсовывал Новиков. Если б книжки ему не подсовывали — он бы про них за что не узнал. Но предложенное прочитывал всегда и всё там понимал и помнил. У Лёши время от времени появлялись какие-то девушки, однако и расставался он с ними всегда под стать своему характеру — безалаберно, мягко, улыбчиво, неприметно.

Что до Новикова, то у него была постоянная подруга, они встречались два года, уже год ей не изменял; а через год они собирались пожениться.

Будущую жену звали Лара. Лара была трезвым и спокойным существом и к Лёше, кстати, относилась терпимо. Например, то, что старые друзья по выходным — с тех пор как у обоих появились какие-никакие деньги — ходили в баню, пропадая на весь день, не вызывало её нареканий.

В общем, предположить было нечего.

— Может быть, мне кто-нибудь объяснит?… — спросил Новиков, чуть улыбаясь.

Тошнить его перестало, он почти успокоился.

Десять секунд ему никто не отвечал. Но так бывает иногда, что заданный вопрос не исчезает, а продолжает физически ощущаться, словно он завис в воздухе и неприятно зудит даже не в ухе, а где-то в области переносицы.

— Может быть кто-нибудь, — как будто с трудом произнёс сидевший впереди.

Доехали они быстро.

По коридору Новиков шёл, совсем уже освоившись. Думал он понятно что: сейчас всё выяснится. В течение пяти, ну, десяти минут. И они пойдут и выпьют с Лёшкой даже не по пиву, а по водочке. Чего это он, действительно, стал от водки отказываться.

Ничего плохого случиться не может, был уверен Новиков.

Тем более что в коридоре сидели разнообразные посетители — правда, все достаточно насупленные и озабоченные, но не напуганные, нет… ну и вообще — когда рядом глубоко посторонние люди — это всегда обнадёживает. Посторонние люди не дадут свершиться ужасному злу, ведь всякое зверство стремится избегнуть свидетелей.

Прошли они, правда, чуть дальше по коридору, чем хотелось бы, а потом миновали крашенную голубым решётку, дверь которой первый из провожатых Новикова вскрыл при помощи пластиковой карточки. Замок приветливо попиликал.

«В любом случае меня запомнили», — уговаривал себя Новиков и даже оглянулся, чтоб напоследок встретиться глазами с крайним сидевшим в коридоре человеком.

Это был черноволосый мужчина с огромным животом — похожий на одного режиссёра, что в своё время снимал волшебные, полные светлой иронии киноленты, а потом, как водится, сошёл с ума и стал создавать что-то, напоминающее старческие анализы: желчь, щелочь, лейкоциты, тромбоциты, чего-то ещё там вечно шипело в пробирках, словно карбид в воде…

Мужчина как раз провожал Новикова взглядом — их глаза встретились. Новиков подмигнул, мужчина отвернулся.

Новикова весьма небрежно втолкнули в следующий коридорный отсек — и за спиной его с неприятным, но мягким звуком захлопнулась голубая решётка.

Кабинет, впрочем, располагался почти тут же, в двадцати метрах от решётки.

Новиков зашёл туда, следом один из оперов, другие будто растворились. На Новикова опер не смотрел, что настораживало и даже раздражало. Зато на столах был очевидный беспорядок: бумаги, маркеры, календари, карандаши, всё вперемешку, — и это снова успокоило Новикова. Вряд ли его будут бить в такой почти домашней обстановке.

— Садитесь, — сказал Новикову опер.

Слово «садитесь» он произнёс так, будто в нём было два длинных «с» и какой-то один не очень приятный гласный призвук посередине.

И тем более, решил Новиков, его не будут бить потому, что в кабинете остался всего лишь один человек.

А Новиков без наручников.

А ведь он может оказать сопротивление. По крайней мере, он сам так себе сказал.

«Хотели бы применять насилие — осталось бы двое, и наручники бы надели», — совершенно деревянными словами и длинными предложениями, мысленно проговаривая их целиком, размышлял Новиков.

Как почти всякий не служивший в армии и не сидевший в тюрьме человек, он очень боялся физической боли.

Поверх бумаг на столе оперативника стояла пластиковая бутылка с газированной минеральной водой. Она была почти полна.

Присев на стол, опер бережно открыл её и отпил полглотка. Потом старательно закрыл бутылку и, перехватив её поудобнее, очень сильно ударил Новикова по голове.

Ощущения были такие, словно новиковскую голову раздавили, как битое тёплое яйцо всмятку. Мозг потёк, весь рот наполнился липким и противным.

Едва придя в себя, Новиков что-то вскрикнул, взмахнул, защищаясь, рукой и, кажется, опять попытался улыбнуться — ему всё казалось, что это шутка: бутылкой же бьют — не табуреткой, это почти забавно, только, как выяснилось, ужасно больно… — но опер снова изловчился и нанёс два удара по черепу, по уху, с разных сторон.

— Вас опознали, ублюдки! — заорал опер. — Опознали и тебя, и подельника! И орудие убийства нашли в мусорном баке в соседнем дворе! Всё есть! Осталось только твоё чистосердечное признание! Всё, блядина, приехал! Готов рассказывать?

— Чего? — едва выдохнул Новиков, потому что опер держал его за волосы и смотрел в упор, глаза в глаза — дышать на таком расстоянии значило бы оскорбить правоохранителя. — Что за чушь? — спросил Новиков одними губами.

— Чушь, блядь? — спросил опер, и дальше Новикову снова стало больно и страшно, и всё вокруг громыхало и подпрыгивало. Бутылка, наконец, вырвалась из рук опера… ударилась об стену, упала, пробка сбилась, раздался шип, полетели брызги… некоторое время бутылка крутилась на месте, как готовая взорваться мина.

Новиков осознал себя снова, когда лежал почему-то на животе, глядя в упор на бутылку, которая перестала крутиться, но продолжала шипеть, будто сдерживая злобу. Новикова приподняли за шиворот — теперь он сидел на полу, некрасиво выгнув ноги.

— На стул, — сказал ему опер.

Чертыхаясь, Новиков встал рядом со стулом, не решаясь присесть.

— На стул, — тем же тоном сказал ему опер.

— Объясните мне, пожалуйста, в чём дело? — бережно произнося слова, сказал Новиков и тут же физически ощутил, как быстро от ударов бутылкой опухло его лицо: казалось, что ему пришили лишний слой липкого, вислого мяса к щекам. Слова поэтому всё равно получились неряшливые и расхристанные.

— Позавчера вечером вы и ваш любимый товарищ — или кто он вам, подруга? — в два часа ночи, совместно, во дворе по адресу Сретенский переулок, дом девять, совершили убийство с целью ограбления. Такого же голубка, как вы, кстати, и замочили — уж не знаю, были вы знакомы или нет. Ваша проблема только в том, что есть свидетельница убийства, которая в упор из окна смотрела, что вы там вытворяете. Как вам вообще в голову это пришло, я хер его знаю.

— Подождите, — скривился Новиков, борясь со своими щеками, которые становились всё больше и тяжелее. — Подождите! Какая подруга? Какой голубок?

— Вы друг друга можете сношать! — снова заорал опер и, ухватив в кулак ворот новиковского пиджака, усадил его на стул. — Друг друга сношайте! А мне ты мозги не еби, у меня другая ориентация!

— Я не… — начал Новиков, поворачиваясь на стуле вослед оперу, который пошёл за бутылкой, поднял её, раскрутил, глотнул и снова закрутил. Газировки осталось гораздо больше половины.

Новиков это отметил. Он даже успел подумать, что если б газировки осталось меньше — его б не стали бить пустой бутылкой: не больно же.

Впрочем, вид у опера был настолько спокойный и отстранённый, что Новикову всё равно показалось: его больше не будут бить. В ту же секунду опер взял Новикова за волосы и с силой ударил бутылкой по уху.

Ухо завопило. В голове снова разгорелся тошнотворный костёр.

— Прекратите! — заорал Новиков, пытаясь выставить вперёд руки, но тут же словил бутылкой по губам; причём опер, обходя Новикова, так и держал его за волосы, скручивая их в жгут.

Держа в ладони создавшуюся косицу, опер, примериваясь и с оттягом, трижды ударил Новикова по одной и той же щеке.

— А-а-а! — дуром закричал Новиков. — Спасите! — он попытался избежать нового удара, толкнулся ногами и, услышав чавкнувший хруст собственных волос, упал на пол.

Опер на секунду остался стоять с потным клоком в руке, — но тут же присел на колено, спокойно признав:

— Так даже удобнее!

Он уселся Новикову на грудь и, меняя руки, ещё какое-то время бил его бутылкой по щекам.

Вокруг летали новиковские волосы, налипая на бутылку, на стул, на руки и щёки опера, на лоб Новикова.

— Что, чмо голубиное, готов к даче показаний? — кричал иногда опер, и когда Новиков не отвечал или отвечал не так, как требовалось, лицо опера вновь становилось почти спокойным, лишь немного раскрасневшимся от усилий.

Новиков чувствовал свою голову как огромный мясной шар, рыдающий всем своим мясным существом — ежесекундно ему казалось, что от следующего удара лопнет щека и в трещину вытечет глаз, лимфа, всякая иная телесная жидкость.

Во рту при этом было сладко, как от леденца. Как от нескольких разных леденцов.

Новикова никогда в жизни так не били. Он ужасно хотел заплакать.

— Слушайте, пожалуйста… — просил он. — Я расскажу вам всю свою жизнь, все подробности, только не надо уже больше…

— На хер мне нужна твоя пидорская жизнь, — отвечал опер совершенно обыденным голосом, он сидел у Новикова на груди и зачем-то выправлял деформированную бутылку, она хрустела у него под пальцами. — Будешь писать добровольное признание по поводу убийства в Сретенском?

— Я же сказал вам, я клянусь — я никого не убивал, я не был там!

— А где ты был позавчера вечером?

— Не знаю, не помню, гулял… Подождите, не бейте. Не помню! Но там не был точно!

— А друг ваш был? — спросил опер, хмуря лоб.

— Не знаю, откуда мне знать, — ответил Новиков, чувствуя быстрый и ужасный стыд, что словно бы предаёт Лёшку, — хотя сам наверняка знал, что Лёшка не мог никого убить.

— Врёшь ты всё, голубня, — сказал опер и влепил Новикову по лбу, но тут бутылка, наконец, лопнула и всё вокруг окатила обильной тёплой водой.

— Тьфу ты, — сказал опер, вставая и стряхивая воду с рук.

Новиков шевелил и кривился щёками, чтоб скорей отекла вода, но рот открыл — хотелось пить, пить, пить — всё кругом было в газировке, а в рот не попало.

Опер задумчиво посмотрел Новикову прямо в рот.

— Я не голубня… у меня девушка есть, — сказал Новиков.

Опер стоял расставив ноги, и Новиков видел его набрякший, странно обильный пах, живот, заметный в чуть выпроставшейся рубахе, подбородок с плохо сбритой щетиной и следом пореза.

— Девушка, да, — согласился опер и пошёл к своему столу. — С хером в сорок сантиметров, — добавил он, шелестя бумагами на столе.

Новиков перевалился на бок.

— Вставай, хули ты улёгся тут? — вполне равнодушно сказал опер, возвращаясь к Новикову.

По пути опер поднял разорванную бутылку и бросил её в ведро у входа.

«Неужели он совсем не боится, что я вцеплюсь ему в лицо, в глотку?» — снова спросил себя Новиков. Сам-то он знал, что никуда не вцепится и даже напротив — подтолкни его ноготком, скажи, что нужно поблагодарить опера за старанье и волнение, — он, наверное, поблагодарит. Почти наверняка.

— Иди в коридоре подожди, — сказал опер. — А я пойду ещё газировки куплю, — хохотнул опер своей шутке и подтолкнул Новикова к выходу.

Новиков потрогал свои щёки и не узнал ни щёк, ни рук.

— Тут сиди, — уже в коридоре опер показал Новикову на скамейку.

Он ждал на скамейке в коридоре — почти свободный человек.

Можно было подняться, пройтись.

Мысли перепутались, даже думать их до конца оказалось болезненно и противно.

Новиков медленно опускал и поднимал ресницы. Облизывал кончиком языка губы. В механическом движении лицевых мышц было куда больше смысла, чем в попытках осмыслить что-нибудь.

Из-за угла коридора раздавались иногда хлопки дверей, шаги, невнятный шум.

«Неужели оттуда не слышно, что тут происходит?» — подумал Новиков.

Он смотрел на синюю решётку, в которую вышел опер минуту назад.

«Может быть, там обычный язычок, который всего лишь надо отодвинуть и всё?» — подумал Новиков, никак не решаясь встать.

«Разве я могу быть опасным преступником, раз меня посадили тут в коридоре, никак не связанного?» — ещё раз попытался успокоить себя он.

Раскрылась дверь соседнего кабинета, и оттуда вышел другой хмурый опер, Новиков узнал его — этот сидел на переднем сиденье.

Опер молча смотрел на Новикова.

— Здравствуйте, — сказал Новиков, как будто они виделись когда-то очень давно.

Но не прошло и получаса с тех пор.

Совсем близко послышались многочисленные шаги, и Новиков вдруг увидел Лёшу — его тоже подвели к решётке. Непонятно только, где все они были эти проклятые полчаса.

Рядом с Лёшей стояли двое незнакомых оперов.

За ними топтался его, Новикова, мучитель — действительно, с двумя бутылками воды в руках.

Дверь открылась, Лёша заулыбался во всё лицо, увидев Новикова.

— Ну, как ты? — спросил так, словно обращался к сдавшему экзамен сокурснику.

Новиков смотрел на Лёшку, не в силах открыть рот.

Опер, вышедший минуту назад из своего кабинета, неожиданно нанёс подошедшему близко Лёшке очень сильный удар ногой в пах.

Лёшка как стоял — так и обрушился, выпучив глаза.

Его подхватили под руки и вбросили в тот кабинет, откуда вышел опер.

Новиков вжался в стену, но его и не думали трогать — все опера быстро разошлись кто куда.

— Надо? — успел спросить новиковский опер, протягивая кому-то из напарников в той комнате, где оказался Лёшка, бутылку минералки.

— Без газа? Невкусная! — ответили ему и захлопнули дверь.

Сначала было тихо, а потом начал глухо вскрикивать Лёшка.

Когда он замолкал, раздавались невнятные вопросы, какое-то мычанье. Потом Лёшка опять вскрикивал — жалобно и просительно, как мальчик.

Новиков встал, снова сел. Опять поднялся и минуту стоял у того кабинета, где били Лёшку, взявшись за ручку двери.

— Адвокат! — выкрикивал одно и то же слово Лёшка, — Адвокат! Адвокат!

Одно было удивительно в этом крике: Лёшка произносил «адвокат» тем же голосом, каким кричат слово «мама».

Новиков отпустил ручку, его вдруг повело, как пьяного, и он почти упал на скамейку.

Поднял руки, разглядывая их, и увидел, как туда упала капля воды.

Ни щека не чувствовала слезы, ни рука. Он просто видел, что плачет в свою ладонь.

Через тридцать минут из кабинета, где был Лёшка, вышел распаренный опер и, не глядя вокруг, юркнул в кабинет напротив.

Ещё минут десять не раздавалось ни звука.

По лицу Новикова всё время стекал пот, огромными и тяжёлыми, будто кровяными, каплями. Лицо опухало — голову словно надували.

Когда Новикова снова позвали во всё тот же кабинет, где его били по голове, подняться у него не нашлось сил.

Сидел и смотрел на дверь, которая осталась открытой.

В кабинете как раз зазвонил телефон, и некоторое время опер разговаривал на отвлечённые темы.

«Пусть этот разговор никогда не кончится, пусть ему позвонят ещё, — просил Новиков. — Пусть его разыщет пьяный армейский друг, пусть у матери потечёт раковина на кухне, пусть жена стукнет машину, пусть ребёнок забыл ключи от дома…»

Но разговор быстро закончился.

Через минуту опер снова вышел и, увидев Новикова, на мгновенье будто даже удивился.

— Тут ещё… — констатировал он. — Вы у нас пока свободны… Можете идти.

Опер прошёл к железным дверям и, не оборачиваясь, позвал:

— На выход. Я вас провожу.

Новиков поднялся так, словно всё это время у него на коленях лежал чугунный блин — и вдруг исчез.

Он почти бежал за опером, который странным образом никуда не спешил; на бегу Новиков отряхивал то брюки, то рубаху.

Подумал: надо спросить про Лёшку, но сам же испугался этой мысли и пообещал себе, что спросит на улице, обязательно.

Но на улицу опер не вышел: кивнул офицеру в застеклённом КПП, располагавшемся в фойе, — и Новикова выпустили в город.

Там ещё были такие железные рычаги — как на входе в метро. Офицер за стеклом КПП нажал кнопку, и они раскрылись.

И всё.

Мимо здания полицейского управления шла девушка с мороженым, семенила бабушка, топотали три весёлых парня, ехали многочисленные машины.

Новиков сбежал вниз по ступеням — нестерпимо хотелось быть не видным из окон.

Он спрятался за угол и стал смотреть на двери, ожидая Лёшку.

«Может, он всё-таки виноват?» — спросил себя Новиков, вдруг почувствовав, что не только говорить, но и думать можно тихо. Эту мысль он подумал тихо. И сам себя же застыдился, и постарался поскорее забыть, что посмел такое помыслить о друге.

Когда кто-нибудь выходил из дверей, Новиков сначала прятал голову и спустя секунду выглядывал. Потом перестал прятаться — и начал просто вздрагивать, когда грохотали двери. Потом прекратил и вздрагивать — и просто моргал.

Лёшка не появлялся. Выходили какие-то в штатском, как правило, очень озабоченные, бегом спускавшиеся по ступеням.

Когда прекратил моргать, вдруг, ни о чём не думая, с пустым и бледным лицом, направился обратно к зданию.

Рывком распахнул дверь, шагнул к большой будке КПП.

Несколько минут смотрел на железный рычаг, в котором отсвечивала лампа, висевшая на потолке.

Наклонил к окошечку голову и разом забыл слова.

Долго двигал опухшим лицом, потом, вдохнув, сказал равнодушному офицеру:

— У меня друг там.

Офицер поднял лениво-вопросительные глаза, но рта не раскрыл.

— Я могу узнать, когда он выйдет? — спросил Новиков.

— Откуда? — спросил офицер.

— Из здания, из кабинета! — сказал Новиков, не узнавая свои губы и свой язык.

— Какой отдел? — спросил офицер.

«Он издевается!» — подумал Новиков.

Мимо Новикова кто-то прошёл, задев его боком.

Он высвободил голову из окошечка и увидел Лёшкину спину — Лёшка медленно, как замороченный, двигался к выходу.

— Лёша! — бережно окликнул его Новиков на улице — но Лёшка всё равно вздрогнул.

— Это я, — сказал Новиков, подходя.

Лёшкино лицо оказалось таким же опухшим — хотя синяков вовсе не было видно.

С минуту они шли молча. Лёшка время от времени трогал свои щёки, шмыгал носом, сплёвывал, вытирал губы — и смотрел потом на руку, не кровит ли слюна.

— Ну, твари, — сказал Лёшка шёпотом. — Твари, бля…

— Лёша, что это такое, ты понял? — спросил Новиков.

— Откуда я знаю, — сказал Лёшка, не глядя на Новикова. — Твари, это твари просто…

Через десять минут стало понятно, что сейчас им трудно и неловко друг с другом. Этот взаимный стыд был почти неизъясним — но мучительно осязаем.

Кое-как договорившись созвониться, они поскорей расстались, разъехались.

«Это какой-то ужас, — Новиков неотрывно смотрел в окно автобуса, ничего толком не видя. — Надо кому-то об этом рассказать… Что-то сделать. Это же нельзя так оставить. Это же нельзя. Это же нельзя».

Он так и ехал, а затем шёл к дому с этим «нельзя» в зубах.

Новиков жил с родителями.

Отец его был геологом, когда-то — когда в том была необходимость — уезжал в командировки, раскапывал что-то там в земле, трудился со вкусом и страстью, затем необходимость в подобной работе пропала, и теперь он ходил куда-то в институт, участвовал в каких-то никому не важных исследованиях.

Но и в этой ситуации отец привычной бодрости не терял. Принимал холодный душ по утрам, вечером пил молоко и насвистывал песни, которые, кроме него, не помнил никто.

Новиков умудрился прожить всю юность, толком не узнав, чем занимается отец.

Отцу к тому же самому было всё равно, интересуется сын его деятельностью или нет.

По большому счёту, между ними не было никаких личных отношений. Мать это объясняла сыну просто: «…ну, отец — он такой, его не переделаешь». И ещё один раз обмолвилась: «Пока ты рос, он всё по командировкам ездил — толком и не видел тебя. Ты заговорил без него, пошёл без него… Всё без него. Да и время было такое, никудышнее. Все дети росли как Маугли. Мы только бегали за рублём…».

Несмотря на всё это, у Новикова сохранилось традиционное детское восприятие родителя: он был уверен, что приключившегося с ним сейчас — с отцом произойти не могло бы никогда. Его никто не стал бы бить пластиковой бутылкой по лицу и называть голубем.

То, что он ничего не скажет отцу, Новиков знал заранее.

Можно было б построить ситуацию так, что обо всём узнает мать — и уже она расскажет отцу… Но мать — зачем это всё знать ей.

Она была тихая, аккуратная, чистоплотная. С белыми, какими-то застиранными пальцами. Если Новикову нужно было зачем-то вспомнить мать, то сразу представлялись маленькие материнские руки, которые не знали покоя и вечно что-то протирали, перебирали, гладили и подшивали.

Что мать будет делать этими руками, если он скажет ей?

Старшая сестра давно съехала — вышла замуж раз, вышла два, вышла три, в общем, ни разу не скучала. Последний муж, уроженец гор, — у которого рот, лоб и подбородок удивительным образом отражали суровый горный рельеф, — и так с некоторым презрением относился к Новикову, а тут ещё сестра наверняка ему всё расскажет, женщины имеют обыкновение делиться с мужьями всем, чем не следует.

Короче говоря, оставалась одна Ларка.

Придя домой, Новиков не включил свет в прихожей и, когда мать вышла ему навстречу, сразу присел, якобы затем чтоб расшнуровать ботинки — в то время, как до сегодняшнего дня вылезал из них, наступая носком на пятку.

— Что-то вы быстро, — сказала мать. — С лёгким паром!

— Ага, — ответил он снизу. — Пойду к себе, отдохну.

— Ты чего без света-то, — сказала мать, но когда она щёлкнула включателем, он уже спешил к своей двери и не обернулся.

«А если меня посадят?» — спросил он себя на ночь тысячу раз, совершенно парализованный этой мыслью.

Новиков спал без снов, но очнулся, словно вынырнул, — громко схватил воздух, как собака хватает подброшенный кусок.

Вся голова была сырая, грудь со свалявшимися волосами, живот влажный, и ноги — ледяные.

Мать тихо и едва-едва приоткрыла дверь — он терпеть не мог этой её привычки. Но мать, кажется, действительно не могла даже предположить в повзрослевшем ребёнке желание, скажем, рассмотреть при дневном свете какой-нибудь свой орган.

— Ты что? — спросила она.

— Что? — спросил он быстро и провёл рукой по лицу.

— Как будто кричал, — сказала она нерешительно.

— Нет, — сказал он и снова потрогал лицо.

— Ты что ж так опух-то, — сказала мать, открыв, наконец, дверь.

Он быстро повернулся на бок, лицом к стене, и так же быстро ответил:

— Пива вчера много выпили. Напарились, потом много выпили.

— Да? — сказала мать. — От тебя и не пахло, когда пришёл.

— Выпарилось всё, — упрямо повторил он.

Мать молча стояла в дверях.

— Посплю ещё, — Новиков хотел это строго произнести, но получилось, что попросил.

Услышав, как щёлкнул язычок замка, привычным движеньем хотел было дотянуться до телефона, но ему словно плеснули в лицо тёплой и густой водой, причём попала она не на кожу, а куда-то сразу внутрь черепной коробки. Новикова едва не вырвало.

Он упал обратно на кровать и пролежал так с полминуты, громыхая сердцем. Сквозь этот грохот возвращались зрение и слух — слух донёс, что мать так и не отошла от дверей: он не помнил звука её шагов.

— Мам, уйди, — громко попросил Новиков.

Помедлив, мать, наконец, пошла. Вскоре на кухне включилась вода. Вода лилась беспрерывно и ровно — мать стояла возле крана, ничего не делая.

На этот раз куда медленнее Новиков протянул руку к рубашке, лежавшей на стуле, — там был мобильный.

— Ох ты, сколько времени, — удивился Новиков.

Он проспал с восьми вечера до десяти утра.

Один пропущенный от Ларки.

Новиков поймал себя на мысли, что ждёт увидеть эсэмэску от Лёши. И чтоб эта эсэмэска была какого-то удивительного, радостного содержания: что всё, например, выяснилось, и…

И всё исправится, и всё забудется, и вообще это оказалось глупым недоразумением.

Новиков поскорее набрал Лёшку.

Лёшка не отвечал пять, десять, пятнадцать секунд.

Новиков был готов поклясться, что Лёшка видит звонок. Телефон у него, да, на вибросигнале, но он видит, видит.

Это всегда так обидно — когда звонишь, а тебе не отвечают. Никогда не поверишь ведь, что человек просто отключил звук и ушёл в другую комнату смотреть телевизор на полной громкости.

Новиков и сам, когда не отвечал, чувствовал себя жуликом, даже руки потели. Сидел, смотрел на телефон и был истово уверен, что звонящему про него всё известно. Никогда не выдерживал и всё-таки хватал трубку. На том конце как раз отключались в эту секунду. После чего Новиков минут пять ещё ходил как оплёванный.

Лёшка взял трубку — по голосу было слышно, что подбежал откуда-то.

— Але, Новиков, привет, я в душе был, — скороговоркой вполне себе бодрым голосом сказал Лёшка. — Приходи скорей, я тут кое-что придумал.

Новиков готов был захохотать — настолько легко стало оттого, что Лёшка бодро и уверенно говорит с ним.

— Да! — ответил он коротко, отключился, посидел три секунды, ударил кулаком правой о ладонь левой и бросился одеваться.

— Тебе ведь тоже предъявляли убийство? — спросил Лёшка, разливая чай.

Новиков кивнул.

— Якобы мы, — продолжил Лёшка, — убили кого-то позавчера около одиннадцати вечера в переулке. Так?

— Так, — глухо согласился Новиков.

— Ты помнишь, где ты был позавчера? — спросил Лёшка, грея руки о кружку с чаем.

— Помню, вчера вечером вспомнил. У Ларки. А потом возвращался на такси. Ну, как на такси — какой-то хач подвозил.

— Машину помнишь?

— А я не отличаю их. «Жигули» какие-то.

— Ну, какие? «Копейка», «шестёрка», «семерка»?

— Да откуда я знаю.

— Ладно, это разберёмся. Уже хорошо. А я вообще дома был — мало того, в районе одиннадцати вечера сосед, выйдя покурить, захлопнул свою дверь — и я ему, короче, помогал. Часов до двенадцати. То есть у меня точное алиби — и у тебя тоже почти всё в порядке.

— Почти всё, — усомнился Новиков.

— Ничего-ничего, — перебил его Лёшка. — Тебя наверняка кто-нибудь из Ларкиных соседей видел… Ты сигареты не покупал по дороге в ларьке?

— Покупал! — вдруг вспомнил Новиков. — У дома!

— Во сколько? — спросил Лёшка.

— Ну, когда приехал, — ответил Новиков. — Наверное, около двенадцати уже.

— Не, это поздно, — сказал Лёшка. — Скажут, что решил покурить. После кровавых злодеяний.

— Тьфу на тебя, что ты несёшь, — обозлился Новиков.

— Думай дальше, — сказал Лёшка. — Что там у тебя ещё было. Цветы Ларке покупал?

— Нет.

— А чего покупал?

— Ничего не покупал.

Новиков немного подумал.

— У меня был секс с Ларкой, — сказал он шёпотом.

— Поздравляю, — сказал Лёшка. — Нормально всё прошло?

— Прекрати, — попросил Новиков. — Она не предохраняется, — объяснил он.

— И? — поинтересовался Лёшка.

— Я не знаю, может, есть способ проверить? Ну, по жидкости.

— Проверить? По жидкости? — засмеялся Лёшка. — Она что, так и лежит там на диване, не шевелясь?

— Блин, Лёша, что с тобой творится? — почти закричал Новиков, сам при этом не без некоторого уважения осознавая, что видит перед собой совсем другого Лёшку: собравшегося, сильного, по-хорошему раздражённого.

«Так, наверное, в войну из преподавателей грамматики получаются отличные командиры», — решил Новиков.

Потом вдруг вспомнил, как Лёшка звал адвоката, — и сразу чуть разуверился в своих мыслях.

— Не злись, — всё ещё улыбаясь, сказал Лёшка. — Просто тут надо… Наверняка. То, что у Ларки был, — уже хорошо. Она не жена, не родственник — вполне пойдёт как свидетель. Так что у нас у обоих алиби. Нас можно поздравить!

Новиков тряхнул головой и понял: но ведь правда — у них алиби, и никто их уже не посадит. И таксиста он найдёт обязательно. И Ларка поможет. И соседи, возможно, видели его из окна. О, как же это здорово.

— Может, вина? — предложил Новиков. — У тебя есть вино? А то я сбегаю.

— Вина? — встрепенулся Лёшка. — У меня есть тут… Вот. Портвейн. Напиток юности.

Лёшка немного придурял, конечно, — никакой портвейн они не пили в юности, а скорей, слушали про это у Гребенщикова. Сами в те годы пили что ни попадя: палёную водку, пиво — тогда ещё продавали пиво в разлив, разбавленное вроде как хлоркой.

— Это только начало, — сказал Лёшка. — После того что мы докажем свою невиновность — мы ещё должны этих сук наказать.

Новиков всё никак не мог согнать с лица улыбку по поводу нежданного избавления от груза ложных предъяв.

— Я утром проснулся и в одну секунду всё придумал, — сказал Лёшка серьёзно. — Слушай, в общем, — тут Новиков потянулся к нему чашкой со спиртным. — Да, на здоровье… — согласился Лёшка, чокаясь с ним.

«На здоровье» прозвучало неожиданно издевательски, они оба сразу это поняли, и Лёшка добавил, чуть смешавшись:

— За нас, короче.

Посидели минутку.

С лёгкой неприязнью отставив стакан, Лёшка спросил:

— Тебя били?

Новиков открыл рот, но, смолчав, просто кивнул. Отпил и стал смотреть на дно чашки.

— И меня, — сказал Лёшка. — …И у меня потекла кровь из носа.

Новиков кивнул ещё раз, всё ещё не глядя на Лёшку.

— Они не заметили и ударили меня пластиковой бутылкой по голове, по щеке… В общем, я видел как несколько капель моей крови попало на стену.

Новиков кивнул — но уже вопросительно.

— Это же доказательство, — шёпотом сказал Лёшка. — Это же очень легко доказать! Там моя кровь на стене! Мы их посадим!

Новиков быстро потянулся к бутылке, налил себе и сразу выпил и следом торопливо прикурил сигарету.

Лёшка молча смотрел на Новикова.

— Ты понял? — спросил Лёшка.

Новиков моргнул.

Зазвонил телефон, Лёшка пошёл в прихожую, снял трубку, выслушал кого-то и, помедлив, спросил:

— Сейчас?

Потом, помолчав, ответил:

— Он у меня.

И положил трубку.

— Нас опять вызывают, — сообщил Лёшка Новикову.

У дверей полицейского управления они остановились — никто не решался войти первым.

— Ну, не будут же они нас снова бить, — процедил Новиков. — Было бы дико…

Лёшка молчал, покусывая губы.

— Или позвонить кому-нибудь, предупредить? — спросил Новиков.

— Ты думаешь, они нас вызвали по телефону — и теперь убьют? — поинтересовался Лёшка.

— Странно, да, — согласился Новиков. — Не должны.

Они ещё постояли.

Дверь открылась, оттуда вышел тип в форме, со звёздами на погонах. Друзья разошлись в стороны, пропуская офицера.

— Или заключат под стражу? Может такое быть? — спросил Новиков.

— Ну, позвони матери, — почти равнодушно предложил Лёшка.

— И чего я ей скажу? «Мам, меня сейчас могут заключить под стражу за убийство»?

— Ладно, пошли, — сказал Лёшка.

В здании Новиков нагнулся у будки КПП и, с трудом справляясь с неподатливым голосом, произнёс:

— Нас вызывали… Кабинет? Лёш, какой кабинет?

Лёша назвал номер.

Полицейский в КПП позвонил куда-то, сказал: «Пришли к тебе» — и, положив трубку, не глядя на Новикова, бросил:

— К вам спустятся.

Новиков с улыбкой оглянулся на Лёшку:

— Спустятся, — повторил он радостно, хотя Лёшка наверняка слышал ответ.

Лёшка тоже улыбнулся — но глаза были очень серьёзны.

Минуты три они перетаптывались в фойе управления, пока не появился опер — тот самый, что общался с Новиковым.

Полицейский в КПП нажал свою кнопку — рычаги раскрылись.

— На минутку! — позвал опер Новикова и Лёшку, указывая на большое окно в фойе.

Новиков с Лёшкой, запинаясь друг о друга, прошли за опером к подоконнику.

Новиков вдруг заметил, что он выше опера — странно, а пока тот его мучил, это было незаметным. Лёшка тем более — он буквально нависал над опером, но вместе с тем было видно, что он стесняется своего роста и пытается держаться от господина полицейского чуть поодаль.

— В общем, так, — сказал опер, явно торопясь поскорей распрощаться. — По вам провели проверку, и проверка не подтвердилась, — тут опер постарался сделать на лице улыбку.

— Не подтвердилась? Проверка? — переспросил Лёшка, дёргая плечом, чтобы согнать своего щекотного попугая.

— Всё в порядке, да, — кивнул опер. — С вас подозрения сняты.

— А что это было тогда? — спросил Лёшка.

— Где было? — очень искренне спросил опер, первый раз за весь разговор взглянув на него.

— У вас в кабинете! — сказал Лёшка, дёрнув плечом так сильно, как будто попугай его клюнул в ухо.

— Вас вообще в моём кабинете не было, — сказал опер.

— А кто был в вашем кабинете? — не унимался Лёшка, хотя Новиков уже подхватил его за рукав и пытался оттащить к выходу. — Что у вас там творилось?

— А что там творилось? — спросил опер, улыбаясь совсем уж отвратительно. — Ничего не творилось. Идите, отдыхайте…

Лёшка упирался и взмахивал рукой, ловя ртом воздух.

— Или ещё раз хотите туда попасть? — согнав с лица улыбку, вдруг выкрикнул опер им вслед.

Лёшка и Новиков, едва справившись с дверями, вышли на улицу.

— Куда ты торопишься? Чего ты толкал меня? — суетился и вскрикивал Лёшка на улице.

— Подожди, — отвечал Новиков. — Подожди. Надо ничего не испортить. Надо подготовиться. Нельзя так, нельзя. Надо быть готовым.

Раз сорок всё это повторил.

Они двигались быстрым шагом — и прошли три или четыре троллейбусных остановки, время от времени переругиваясь.

Лёшке, судя по всему, понравилось, что его вроде бы насильно увели от опера — а то бы он устроил там… Новиков слегка подыгрывал другу: да, мол, я вытащил тебя, чтоб ты не натворил дел раньше времени.

На самом деле они оба были несказанно счастливы. Новиков, по крайней мере, с трудом сдерживался, чтоб не станцевать.

Они заскочили в первый встречный бар, заказали триста грамм под три огурца с какой-то пожухлой травкой — и выпили за пять минут.

— Мы их так не оставим! — обещал Лёшка. — Они поплачут ещё!

Новиков кивал и кивал. Жевалось не очень хорошо, челюсти ныли — а в остальном всё было чудесно, просто чудесно.

На мобильный ему позвонила Ларка, Новиков схватил трубку, выкрикнул:

— Да! — и вдруг, даже пьяный почувствовал, что в этом его «да!» так много бравады и шума — как будто это они с Лёшкой недавно избили оперов, а не наоборот.

— Чего кричишь так? — спросила Ларка в трубке. — Ты где? Второй день не звонишь.

— У нас тут… дела! — ответил Новиков, гоняя вилкой огурец по тарелке, потом вилку уронил и поднял стопарь, наполненный Лёшкой. — Всё, Ларочка, перезвоню! Я! Скоро! Перезвоню!

Всё это звучало так торжественно, что Ларка наверняка решила: Новиков хочет сделать ей предложение немедленно, а не ждать ещё год.

— А давай сходим туда? — предложил, выпив, Лёшка. — Где нас забрали?

Новиков об этом не думал — но предложение ему сразу понравилось: конечно, надо туда сходить!

«…посмотреть, как всё там было…» — сказал сам себе Новиков, весьма расплывчато представляя, что вообще он имеет в виду.

Им так не терпелось, что они поймали такси.

Спустя десять минут тачка остановилась ровно на том же месте, где в прошлый раз стояла машина с операми, в которую затолкали Новикова. Получилось вроде как Новикова вчера увезли, а сегодня доставили на то же место и высадили: гуляйте дальше, гражданин.

Местная публика по-прежнему располагалась там же и всё так же: полуразвалясь на лавках и ковыряясь друг в друге.

— У, суки, — почти в полный голос говорил Лёха, как будто собравшиеся здесь были виноваты в произошедшем.

На Новикова и Лёху поглядывали неприязненно.

— Чего ты на них взъелся? — негромко спросил Новиков.

— Суки, я говорю, — упрямо повторил Лёха.

— Пойдём отсюда, — засмеялся, впрочем, не очень уверенным смехом Новиков.

— Куда? — выдёргивал руку Лёха.

— В тот двор, — неожиданно предложил Новиков. — Где всё было.

— Что? — прошептал Лёха.

— Убийство, что, — ответил Новиков.

Минуту Лёха шёл за ним молча.

— Откуда ты знаешь? — спросил он, когда Новиков уверенно свернул в ближайший двор.

— Дурак! — вдруг догадался Новиков, о чём молчал Лёха. — Мне же опер говорил: во дворе по адресу Сретенский, дом десять… Тебе разве не говорил?

— Точно, — выдохнул Лёха.

Новиков почувствовал, что они оба по-прежнему пьяны, но вдобавок к этому ещё и чем-то напуганы.

Это было странное и общее чувство: они шли на место преступления, которое не совершали, но ощущенье было такое, что — совершали.

Молодые люди появились во дворе, озираясь, будто боялись увидеть труп, который так и лежит здесь с тех пор.

Во дворе никого не было. Стояла лавочка, тосковала пустая грязная песочница, вяло пах мусорный контейнер.

— Как ты думаешь, где? — спросил Лёха.

— А ты? — спросил Новиков.

— В песочнице, — решительно ответил Лёха и зачем-то указал пальцем на песочницу.

— А я думаю, у мусорного контейнера, — ответил Новиков негромко и пошёл на вялый запах.

Из контейнера, когда они уже подходили, то ли взвизгнув, то ли гавкнув, вдруг выпрыгнула собака — Новиков едва дух не испустил от ужаса, а Лёха так вообще подпрыгнул.

Они чуть ли не на цыпочках подошли к мусоросборнику и долго вглядывались внутрь.

Отвлёк их неприятный мужской голос:

— Вот вы где, обсосы.

Новиков с Лёхой оглянулись, увидев пред собой мужика под два метра ростом. Разноцветный хохол на голове и подведённые глаза внятно пояснили, кто пришёл.

— Вы кого там суками называли, обсосы? — спросил тип с хохолком.

Тип явно был под каким-то будоражащим кайфом.

Новиков с Лёхой переглянулись. Лёха вдруг перегнулся в контейнер и выхватил оттуда первый попавшийся предмет — им оказался старый чайник.

Лёха поднял руку — и стоял так с чайником, как проводник в поезде.

Новиков встал между другом и недругом, ещё не придумав, как исправить ситуацию, но этот, с хохолком, странным, женским каким-то, но очень сильным движением толкнул его в грудь, и Новиков повалился — в падении успев заметить, как Лёха взмахнул чайником, угодив противнику ровно в голову.

Спасла всех немолодая женщина, раскрывшая занавески в окне первого этажа и закричавшая:

— Вы что ж теперь каждый день тут будете убивать?!

Новиков поднялся, подхватил Лёху… не сговариваясь, они побежали, роняя слюни и матерясь…

«Убили!» — подумал Новиков, оглядываясь и видя сначала женщину в окне, а потом этого, с хохолком, валяющегося на земле.

Но спустя секунду Новикову в спину очень больно попал чайник.

— Ах, ты гад! — взбеленился теперь уже он, кинулся было искать этот чайник на земле, но тут уже Лёха подхватил Новикова, повлёк прочь из дворика.

Новиков старался матери никогда не врать. Она, безусловно, не знала многого, но если б вовремя посмотрела сыну в глаза и спросила: расскажи, что там у тебя, мой хороший, — он открыл бы всё. Под материнским взглядом терялся, как в детстве. Тем более, кто сказал, что оно кончилось? Детства нет только у родителей, а наше детство не прекращается никогда.

Утром она позвала его завтракать. Новиков, забыв про своё опухшее лицо, побрёл на запах омлета с сыром.

— Отец ушёл уже? — спросил, как ни в чём не бывало, и только по материнскому молчанию понял, что мать о чём-то случившемся догадалась и теперь не отстанет.

Он сдался очень быстро; тем более что втайне, кажется, всё-таки хотел этого. К матерям очень часто отношение двойственное: с одной стороны, мать неизменно всего боится и неуёмно переживает о любой ерунде — но, с другой, когда её видишь, почему-то не покидает уверенность, что она переможет такое, отчего любой мужик сломается пополам.

В общем, Новиков всё рассказал под омлет. И чем больше рассказывал, тем омлет становился вкуснее, да и сам Новиков будто прибавлял в собственных глазах — его страдание, и материнская реакция на это страдание неожиданно придали ему ощущение почти уже гордости и даже некоторого восторга. В конце концов, что такое счастье, как не страстно разделяемая кем-то наша любовь и жалость к себе.

Мать уговорила Новикова раздеться по пояс. Он будто нехотя позволил стянуть с себя майку. Мать трогала его спину, шею, грудь, спросила сто сорок раз: тут болит, а тут, а вот здесь, а если так?…

В конце концов, Новиков подустал и обрадовался, когда позвонила Ларка.

После материнского утешения он явно почувствовал себя парнем хоть куда.

— Приезжай, надо поговорить, — попросил Новиков подружку.

— У тебя нет, что ли, никого? — поинтересовалась Ларка.

— Нет. В смысле, есть, — Новиков скосился на мать, которая мыла посуду.

— Может, ко мне тогда? — предложила Ларка.

— Ну, давай к тебе, — согласился Новиков.

Ларка хмыкнула.

Мать всё это время так и стояла спиной, но даже по её спине Новиков понял, что она догадалась о содержании разговора и не очень довольна.

— Трудно ей, что ли, до тебя доехать? — сказала мать, когда Новиков уже одевался. — Мало ли что с тобой случится.

— Да чего случится! — отмахнулся Новиков, чувствуя себя при этом как первокурсник, собравшийся на первую ночную студенческую пьянку.

— И надо что-то решить, что с этим делать, — наседала мать. — Чего ты носишься туда-сюда!…

Как всякий внимательный сын, Новиков примерно мог догадаться, что мать собиралась сказать и не сказала.

Она собиралась сказать:

«Носишься туда-сюда. Нужен ты ей. Сама бы приехала, не надорвалась».

А подумала при этом: «Эта, что ли, вертихвостка будет тебя беречь, если с тобой что произойдёт? Да она немедленно замуж выскочит…»

Как всё это могло уживаться с тонкими, застиранными, жалостливыми материнскими пальцами, её нежнейшими касаниями, её беспримерным пониманьем забот сына — Новиков не понимал. И, наверное, не очень хотел понять.

Отец как-то сказал Новикову, что первая половина совместной жизни мужчины и женщины это кромешная борьба: мужчина борется с женщиной, чтоб она осталась какой была, женщина борется с мужчиной, чтоб, он, наконец, изменился.

— А вторая половина? — поинтересовался Новиков, усмехаясь (он то ли ничего не понял, то ли не поверил; скорей, первое, хотя сам решил, что второе).

— Вторая половина бывает только у тех, кто решил смириться. Мужчина с тем, что такой, как в прошлом, женщина уже не будет и незачем ждать, а женщина с тем, что мужчину не изменишь, придётся пользоваться тем, что есть.

— Выход есть какой-то? — спросил Новиков.

— Нет, выхода никакого нет, — спокойно ответил отец.

Новиков внутренне посмеялся, решив, что отец слишком обобщает.

Хотя одно, конечно, запало в душу. То, что мать хотела немного подправить и переделать отца, Новиков знал. Отец был грубоват, отец не хотел менять жилплощадь, отец упрямо свистел в доме, просвистывая, по мнению матери, и так нехитрый семейный бюджет.

Но что хотел отец от матери, Новиков понять не мог при всём желании. Какой мать могла быть раньше — если она может быть только такой, какая есть?

Мы ж знаем уже, что у матерей не бывает юности.

— Надо что-то решать, сынок, как быть-то? — спросила мать, когда Новиков уже вышел в подъезд.

— Вечером приду — поговорим, — ответил Новиков, — Мы ещё с Лёшкой посоветуемся.

— Сынок, — вдруг сказала мать таким голосом, будто решилась на что-то. — Может, и не надо ничего? Связываться с этой мразью. Они же убить могут. Может, чёрт бы с ними?

Слово «чёрт» мать произносила редко. Не походя и всуе, как все остальные люди, а с религиозным чувством; её чёрт — был настоящий чёрт, и вспоминала она его хоть и с явным отторжением, но и со смирением тоже, потому что зло огромно и неизбывно.

— Ты что? — ошарашенно оглянулся Новиков.

Мать просто смотрела на него, ничего не говоря, каким-то глупым, коровьим взглядом. Было бы что-нибудь в руках — так и кинул бы. Не в мать, не в мать… но об пол точно.

Ему часто хотелось броситься целовать, а лучше повалить Ларку прямо в прихожей — но она степенно подходила ко всем этим забавам. Такая поспешность чем-то унижала её женское достоинство. Должны быть соблюдены ритуалы: приготовление кофе, разговор, обсуждение новостей… на кухне, кстати, тоже ничего не должно происходить — для этого есть комната.

В комнату Ларка всегда шла будто бы нехотя, норовила то задержаться в прихожей, то что-то срочно переложить в шкафах, то вообще отправить Новикова, скажем, за хлебом. Без хлеба приступить, конечно же, никак нельзя.

Сегодня Ларка традиционно подставила тёплую и почему-то чуть липкую щеку и сразу попросила:

— Слушай, Новиков, сбегай за кофе. А то мне нечем тебя напоить.

— Я не хочу кофе, — ответил Новиков, стараясь улыбнуться.

Признаться, он кофе не очень любил и пил с Ларкой за компанию.

— Да ладно, сбегай, — сказала Ларка и тихонько толкнула его в грудь.

Новиков хотел было переиграть ситуацию, потянулся поцеловать Ларку, что-то невнятное зашептал, но она с улыбкой отстранилась:

— Тихо-тихо! — сама приоткрыла ему дверь и добавила вслед: — И минералки купи.

Было бы что-нибудь в руках — так и кинул бы. Не в пол, а в Ларку.

Он вышел на улицу и долго стоял у подъезда, под козырьком.

Отдышался и побрёл к магазину. Был уверен, что Ларка смотрит на него, долго терпел этот взгляд, потом не выдержал и оглянулся на её окна. Но никто и не думал на него смотреть.

Минералку купил в стеклянной бутылке.

Дверь Ларка, естественно, закрыла на все замки. Пришлось звонить и дожидаться пока она раскупорит все засовы.

— Чего так долго? — спросила, открыв.

— Очередь была, — ответил Новиков.

— Чего-то ты опухший какой-то? — усмехнулась Ларка. — Пил, что ли?

— У меня проблемы, — сказал Новиков, глубоко не нравясь себе в эту минуту ни взятой интонацией, ни произнесением чужих и неприятных слов.

Всё-таки куда уместнее было бы разодрать эту Ларкину домашнюю рубаху, вытащить её белые сиськи… а потом уже поговорить, используя нормальную человеческую речь.

Вообще ему раньше даже нравилась эта её неспешность: за ней будто бы скрывалось чувство красивой девичьей гордости.

«Мужчина выдумывает свою женщину сам, — сообщил как-то Новикову отец. — Ценность её в том, насколько точно женщина угадывает то, что про неё выдумали, и соответствует этому. Потом ей весь этот театр, естественно, надоедает, и в какой-то момент она сообщает, что имеет право побыть самой собой».

Новиков попытался применить отцовские слова к, например, этой вот ситуации, но махнул рукой и пошёл пить кофе.

— Рассказывай уже, — попросила Ларка, выставляя чашки с кофе.

С Ларкой было, конечно, труднее, чем с матерью.

Новиков смотрел в чашку и рассказывал будто бы не Ларке, а куда-то в пространство. Было проще оттого, что она молчала и, — что совсем на неё не было похоже — даже не притрагивалась к своему кофе. До сих пор Лара всё выпивала, что приготавливала себе в кофейнике, и, кстати сказать, никогда ничего не оставляла в кафе.

Новиков поведал обо всём, разве что не стал расписывать, как именно его били. Он и матери про это не говорил.

— Бедный, — сказала Ларка, когда Новиков замолчал. Поднялась, прижала его голову к себе. Ему стало так хорошо, что он едва не расплакался.

«Мать и жена… — думал нежно и почти пьяно Новиков. — Жена и мать… Никогда не предадут… Самые близкие…»

— Как бы их наказать бы, — сказала Ларка твёрдо.

Новикову очень понравился её голос — он снова почувствовал себя куда сильней и уверенней.

— У Лёшки есть одна идея, — сказал Новиков и добавил чуть хрипло: — Давай кофе-то допьём.

Ларке идея Лёшки про кровь на обоях очень понравилась.

— И тебе тоже надо побои снять, — сказала Ларка, — Надо в травмпункт идти, там тебе выдадут справку. С этого надо начинать.

— Да у меня вроде не видно побоев… Они как-то так умело бьют, что ни синяков, ничего, — засомневался Новиков.

— Ну, может быть, найдут ушибы внутренних тканей, — стояла на своём Ларка. — Кровоизлияния какие-нибудь. Ты уверен, что у тебя все органы целы?

— Всё хорошо, Лар, слава богу, цел, — ответил Новиков.

— К тебе никакого насилия не применяли? — спросила Ларка.

— В каком смысле? — Новиков вскинул брови, хотя сразу всё понял.

— Ну, всякое бывает, — не смутилась Ларка.

— Ты что, с ума сошла? — Новикова даже передёрнуло. — Не было ничего этого. Даже вслух такое не произноси обо мне.

— Ты — глупый. Мне было бы всё равно, — отмахнулась Ларка.

— При чём тут тебе всё равно. Мне самому не всё равно было бы! — с раздражением ответил Новиков.

— Чего ты бесишься тут? — Ларка никогда ему спуску не давала и сейчас не собиралась.

— А ты не беси меня, я не буду беситься, — не унимался Новиков.

— Я тебя бешу? — спросила Ларка почти по слогам.

— Ты несёшь какую-то ерунду, — попытался выровнять ситуацию Новиков.

— Я тебя бешу? — повторила Ларка.

Через три минуты, как следует вдарив дверью, Новиков вышел в подъезд и почти побежал вниз по ступеням.

— Идиотка, — повторял он. — Дура!

Ларка наверху не преминула ещё раз открыть и с силой захлопнуть дверь, подтверждая: да, иди вон.

— Что это такое! Стучат и стучат, — шёпотом приговаривала бабушкой с сумкой, поднимавшаяся Новикову навстречу.

Всё случившееся, как ни странно, придало Новикову некоей решительности, и он, едва выйдя на улицу, сразу же набрал Лёшку.

Лёшка долго не брал трубку — и тут Новиков неожиданно и точно почувствовал, что на этот раз Лёшка звонок видит и слышит.

Связь оборвалась, так и не начавшись.

Лёшка перезвонил через несколько секунд и заговорил почему-то шёпотом.

— Нет, — сказал, — я сегодня не могу встречаться. Давай завтра. Не могу, правда.

— Конечно, Лёх, — ответил Новиков ещё разгоряченный после разговора с Ларкой и радостный хотя бы тому, что у него есть друг, и друг ответил, говорит вот.

Отключился, дошёл до остановки, уселся в троллейбус и стал думать, отчего Лёшка шептал. Заболел, что ли?

«Потому что шёпотом куда проще сказать неправду», — вдруг ответил сам себе.

Дома, на кухне, сидел брат матери — дядька Новикова.

Открыв дверь, Новиков сразу вспомнил, что дядька в своё время отбывал.

Деваться было некуда, скинув куртку, Новиков прошёл на кухню поздороваться.

— Садись, посиди, — сказал дядька.

«Датый уже», — заметил Новиков.

Мать, едва сын уселся, сразу поднялась, посуетилась у плиты — вернулась с полной тарелкой жареной картошки, печёнка дымилась, густо наваленная, как после боя…

Новиков привычно косился на мать, будто намекая: мне все эти посиделки даром не нужны. Однако сам уже догадался, что после Ларки и Лёшки ему, напротив, очень хочется поговорить.

Дядька вытащил из-под стола бутылку водки — она стояла возле его ноги, оказывается.

«Дурацкая привычка какая-то, — подумал Новиков, — Украдут, что ли, эту бутылку…»

— Дай-ка сыну стопарь, — сказал дядька.

Чокнулись. Выпили.

Дядька ничем не закусывал, смотрел на Новикова как сыч.

— Тюрьма вещь особая, — сказал дядька, наконец. — Тюремную жизнь лучше изучить заранее, потом легче будет.

— Это вы зачем мне всё это?… — неопределённо спросил Новиков.

— Слушай, — сказал дядька твёрдо.

Мать почему-то во всё это не вмешивалась, сидела безропотная, как на исповеди.

— Есть два зверя — они самые опасные на зоне. Один может поселиться на тебе, другой в тебе. На тебе — вошь. В тебе — петух.

Новиков хмыкнул, поскорей пытаясь разобраться, кто из названных существ разместится на нём, а кто в нём, тем временем отодвинув от себя тарелку с картошкой. Дядька, кстати, тоже отодвинул свою. Получилось вроде как Новиков сходил е2—е4, а дядька ответил тем же.

— Вошь в тюрьме непобедима, она на любой красной зоне выживает — а сейчас все зоны красные. Смотри, как победить вошь. Кипятишь тазик воды. Крошишь туда мыло — лучше дегтярное. Кладёшь в тазик одежду — ну, трусы там, майку, — и закрываешь сверху тазик минут на тридцать. Вши там все передохнут. Но это твои вши — есть ещё чужие. После стирки швы на одежде смазывай хозяйственным мылом. Ну, знаешь — хозяйственное мыло…

— Да, видел, — ответил Новиков.

— Вот, — порадовался дядька. — Когда вши смазаны… то есть когда швы смазаны мылом, вши не могут зацепиться за швы.

— Вши за швы, швы за вши, — повторил Новиков.

— Да, — согласился дядька.

— Мам, это зачем всё? — ещё раз спросил Новиков, пытаясь заглянуть матери в глаза.

— Другой зверь — петух, — продолжил дядька. — Но это мы лучше без матери поговорим. Слышь, сестра?

От петуха Новикова спас звонок — пришёл отец.

Новиков поспешил его встретить, отец как-то странно поздоровался, стоя боком и руку не подав. Мельком глянул на сына и начал что-то там на шее поправлять у зеркала.

Пожав плечами, Новиков прошёл в свою комнату.

Дядька туда заявился уже минуты через полторы, не став дожидаться отца на кухне. У них с отцом всегда были отношения натянутые. Отец считал его натуральным дегенератом и втайне подозревал, что родовая дегенеративность отчасти распространяется и на мать, но она старается это скрыть.

Когда дядька входил в комнату, Новиков заметил, что в прихожей стоит незнакомая тётка, развязывающая на себе столь многочисленные тёмные платки и шали, словно она чёрная капуста.

Дядька присел в кресло, и только сейчас Новиков заметил, что с собой гость принёс бутылку, которую тут же расположил ближе к стеночке — а сам начал озираться в поисках стакана.

— Из горла не могу, — пожаловался дядька. — У тебя нет, что ли, стакана в комнате?

— Зачем? — поинтересовался Новиков.

— Книги одни, — сказал дядька задумчиво, без осуждения. — Я тоже читал, пока отбывал… Там были… книги тоже…

Новиков не знал, куда себя деть.

— Мне нужно умыться, — сказал он и поспешил в ванную.

Включил там воду и долго смотрел на себя. Потом вспомнил, что у него сигареты в кармане, и присел на край ванны покурить. Вообще мать таких вещей не позволяла ни ему, ни отцу — но сейчас-то можно, сейчас особый случай.

Ванная комната быстро наполнилась дымом, приятного во всём этом было мало, однако Новиков всё равно докурил не спеша и ещё потом долго держал бычок под водой, словно тот мог разгореться заново.

Деваться было некуда — и Новиков вернулся в свою комнату. Дядька уже притащил стопарь, верней, даже три.

Когда Новиков зашёл, дядька явно только что выпил, потому что дышал через нос, но тут же налил снова.

На всякий случай Новиков оставил дверь в свою комнату приоткрытой, чтоб можно было, если что, сбежать. Куда только бежать, оставалось неясным — в комнате что-то быстро говорила чёрная капуста, на кухне, покашливая, позвякивал то вилкой, то тарелками отец. Позвякиванье было раздражённое — уж Новиков-то знал отца. Иногда даже казалось, что в позвякиванье этом есть определённая последовательность — будто отец пытается делать музыку. Ток вилкой о тарелку, пропускает два такта, ток тарелкой о другую тарелку, скрып-скрып стулом, кых-кых кашель. Пауза, и дальше опять тоже самое. Ток-ток. Скрып-скрып. Кых-кых. Новиков пристыл, ожидая, какой будет припев в этой композиции.

— Слушай, хочу спросить, — прервал дядька его наблюдения. — А твой этот друг Лёшка — он нормальный? — и подал Новикову рюмку.

Новиков неосмысленно взял рюмку и стал смотреть на дядю, словно раздумывая, как бы позвонче зазвездить ему этой рюмкой в низкий и тёмный лоб.

Отец, у которого, успел подумать Новиков, всегда был отличный слух, вдруг грохнул вилкой, двинул стулом и вот уже появился в коридоре, направляясь к ним с дядькой.

Тут как раз из родительской комнаты вышли мать с чёрной капустой, и отец очень бережно их обошёл, даже сказав: «Извините!», что было вообще не в его правилах и предполагало высокую степень раздражённости.

— Может, стоит спросить у него — нормальный ли он сам? — спросил отец, став на пороге комнаты.

Чувствуя, что пространство, в котором он пребывает, начало раскачиваться, как при рвоте, Новиков постарался смотреть на что-нибудь совершенно отвлечённое — и уставился куда-то мимо отца, там бережно заворачивалась в свои платки и шали чёрная капуста.

Заслышав голос главы семейства, чёрная капуста начала двигаться гораздо медленней.

— Сейчас это обычное дело, — поддержал дядька отца.

Новиков, наконец, махнул рюмку, которая почти нагрелась в его руке.

— Я давно замечаю в его башке непорядок, — сказал отец. — Друг этот неразлучный… Обнимаются при встрече…

— Да пошли вы на хер оба! — вдруг заорал Новиков и запустил рюмкой в стену.

На улице, куда он выбежал, не дав матери ухватить себя за руку, оттолкнув чёрную капусту и на ходу влезая в ботинки, Новиков понял, что идти ему некуда.

С разгону ещё шёл куда-то, проговаривая про себя проклятья всем и вся, и неожиданно вспомнил, откуда это всё у отца могло взяться.

Они тогда с Лёшкой совсем молодые были, пива напились, травы накурились… На Лёшку трава подействовала, на Новикова пиво — в общем, оба расхрабрились и на радостях вызвали проститутку, первый раз в жизни.

Едва она появилась — смелости поубавилась, но девка оказалась взрослая, потребовала с них тройной оплаты, отправила Лёшку умыться в ванную. Пока он шумел водой, стремительно разобралась с Новиковым. Оставив его, распластанного на диване, ушла ко второму — там тоже всё недолго продолжалось, даже кран не выключили второпях.

Минут через десять, ну, пятнадцать, девка ушла, не попрощавшись, и оставила входную дверь открытой.

Тут и заявился нежданный отец. Что он увидел: сын лежит в одних трусах у себя на диване, пахнет пивом, накурено — и тут из ванной вываливается Лёха, тоже почти голый.

Лёха напугано поздоровался — и пробежал к Новикову в комнату, держа джинсы с рубашкой в руках и оставляя мокрые следу на полу.

Минуты через три Лёха вернулся в ванную за симпатично подвязанной и наполненной резинкой, предприимчиво оставленной на стиральной машине.

Всё случившееся вызвало у товарищей приступ покатухи — трава, опять же, повлияла. Отец, кстати, быстро ушёл тогда, наслушавшись их дурацкого смеха.

Новиков никаких выводов не сделал вовсе, но опять же только сейчас вспомнил, как мать в тот месяц пару раз приводила со своей работы — она тогда ещё работала — каких-то сомнительных девиц, знакомила их с сыном, чай вместе пили — а потом ещё Новиков обнаружил в своей комнате рекламный вестник с городскими красотками. Красотки были похожи на злых и пьяных клоунов.

Да, а ещё однажды Новиков застал мать за странным занятием: она перетряхивала всё его бельё, подушки и простыни. Сначала подумал, мать стирать собралась. Однако она ничего не постирала тогда. Потом уже вычитал где-то, что так суеверные женщины разыскивают, нет ли порчи на сыне, не подброшено ли чего за наволочку.

«Чёрт знает что…» — неопределённо повторял Новиков шёпотом, шагая в сторону Ларкиного дома — до неё идти было долго.

«И не факт, что Ларка меня ждёт, — вспомнил Новиков. — Хорошо хоть её родня отбыла на дачу».

Успел напугаться, что забыл мобильник дома, но обнаружил-таки его в заднем кармане. Жалко сигареты выложил в ванной — зачем, непонятно.

Набрал, мобильник долго крутил солнышко на экране, никак не желая соединяться.

Наконец, дождался: Ларка процедила своё «алло». Прозвучало оно так, будто холодный градусник засунули под мышку.

— Лар, — вздохнув, сказал Новиков. — Можно к тебе?

— Я же тебя бешу, — сказала Ларка.

— Не бесишь, — ответил Новиков.

— …Я не знаю… — ответила Ларка, сыграв задумчивость.

— Ну, что ты не знаешь! — почти закричал Новиков. — Ты что, не можешь понять моё состояние!

— Не ори, — попросила Ларка. — Ты знаешь, я не терплю…

— Я не ору, не ору, — поспешно заверил её Новиков.

Через полчаса он был у её дома. Расплатиться с таксистом было нечем — пришлось снова её набирать.

— А если б у меня денег не было? — сказала она в лифте.

— Придумали бы что-нибудь! — изо всех сил улыбаясь, сказал Новиков, сделав шаг к Ларке.

— От тебя водкой пахнет, — сказала она, тоже улыбнувшись.

— Я тебя ужасно люблю, Лар, — ответил Новиков.

От кофе он категорически отказался и без спросу прошёл в её комнатку, где сразу завалился на кровать.

Вообще Новиков изготовился во всех подробностях пересказать Ларке то, что творилось дома, ещё и с предысторией — но тут же осёкся: и о проститутке тоже, что ли, говорить?

Ларки долго не было, но явилась она такой, как Новиков и мечтал, — в махровом халате, который и был единственной на ней одеждой.

Начали целоваться — и Новиков почувствовал, что у него всё-таки ужасно болит лицо, скулы, губы, щёки. Бережно отстранялся, но разгорячившаяся Ларка настаивала на поцелуях.

Она вообще была настроена бурно, трепала Новикова, перекладывала его и как могла использовала. Новиков давно такого от Ларки ждал, но тут что-то с каждой минутой чувствовал себя всё болезненней и неуютней.

В конце концов и в самый, наверное, негодный для этого момент, пытаясь сдержать её скок руками, сказал, что больше не может, что в другой раз, что кружится голова.

Ларка будто не понимала, что он говорит.

— Да слезь ты! — вдруг крикнул Новиков: она сидела на нём почти как опер тогда.

Ларка молча ушла в ванную.

«Что-то великоваты у неё ягодицы», — подумал Новиков с тоской.

Спустя три минуты она улеглась в родительской комнате, сразу выключив ночник: Новиков видел, как погас свет в щели под дверью.

Он долго не спал, всё смотрел в потолок и представлял, как тут Ларка лежит, куда ногу кладет, куда руку.

Возбуждения не было никакого.

Утром проснулся оттого, что Ларка ставит чайник на плиту. Ставила она его с таким грохотом, словно с одного раза не получалось и, приподняв, Ларка опускала чайник на чугунную решётку раз и ещё раз. Чайник вставал неровно.

— Ты чего тут громыхаешь? — заглядывая на кухню, спросил он миролюбиво.

— С чего ты взял? — поинтересовалась Ларка.

— Слышу.

— Может, ты прикажешь на цыпочках ходить, пока ты спишь?

— На цыпочках не надо, — усмехнулся Новиков.

— А тебе вообще непонятно чего надо.

— А тебе понятно чего? — спросил он.

— Мне понятно, — ответила Ларка с вызовом. — Я хочу жить с нормальным мужиком, а не с невротиком. Мне нужны нормальные дети от нормального мужика.

…На улице Новиков опять позвонил Лёшке — тот вообще не взял трубку.

Долго стоял у ларька с минеральной водой, лимонадом и прочей колой. Вдруг представил, что каждый вид напитка предназначен для допроса отдельного вида подозреваемых. Убийство — это вода с газом. Насильники — это лимонад «Буратино». Межнациональная рознь — что-то нибудь тёмное, вроде «Пепси». На всякую семейную бытовуху идёт дешёвая вода без газа.

В таких вещах надо знать толк.

«Отец сейчас ушёл на работу, дядька тоже, наверняка, ночевать не остался. Мать, может быть, поехала куда-нибудь на рынок», — уговаривал себя Новиков.

Дома хорошо, там можно налить горячую ванну и лежать.

Он долго стоял напротив своего подъезда, вглядываясь в окна. Если б мать появилась — не пошёл бы. Но ни одна штора не дрогнула.

Открыл дверь, прислушиваясь, — и тут же, неслышная, вышла мать из его комнаты. Опять, что ли, в наволочках копалась.

— Привет, мам, — сказал Новиков просто.

— Здравствуй, сынок, — ответила мать с тихой радостью.

«Ну, дома мать и дома, — подумал Новиков про мать. — Так даже лучше».

— Завтракать будешь? — спросила мать.

— Да, — ответил он. — А то меня что-то не покормили. Только чайником погрозили.

Мать со значением, исподлобья посмотрела на него. Новиков этот взгляд знал и не любил. Мать тут же становилась какой-то чужой и недоброй — не по отношению к нему даже, а по отношению к кому-то третьему.

Этой третьей, естественно, была Ларка.

— Что… долго посидели? — спросил Новиков о том, что его не интересовало вовсе, лишь бы уйти от разговора, который мог случиться. Ничего глупей для мужчины нет, как обсуждать свою женщину с матерью. И женщины-то глупят, когда жалуются матерям на своих дружков, но для мужчины всё это вообще какое-то позорище.

Но мать было уже не остановить.

— Что она ещё может, как чайником грозить, — с ходу начала она, игнорируя вопрос. — Ещё и жить-то не начали, а уже…

— Не начали и не начнём, — сказал Новиков, лишь бы отвязаться, чувствуя при этом, что Ларку всё равно предаёт — даже если действительно не собирается с ней жить.

Мать, вместо того чтоб порадоваться, обернулась, оставив на плите пригорать яичницу.

— А с кем начнём, сынок? — спросила она тихо.

— В смысле? — переспросил Новиков, вспоминая, что это вовсе не свойственное ему «в смысле» он говорит за последние дни уже не первый раз. Мир, кажется, несколько растерял свою осмысленность.

— Твой Лёшка — он… ты только не беснуйся опять… он вообще, как твой дядька вчера спросил, нормальный?

— Даже если он и ненормальный, — спросил он устало. — Он что, убийца?

— Мне так и сказали, — произнесла мать послабевшим голосом.

Новиков молчал, пытаясь придумать, куда ему придётся сбежать сейчас. В горячую ванну он точно рисковал не попасть.

— Есть разные секты, — начала мать, глядя ровно перед собой, в развешенные над плитою половники и ножи; голос её звучал так, словно она произносила тайную клятву. — Они впутывают разных нормальных людей, замазывают их кровью — и потом от них уже не избавиться, попадаешь под их власть — и несчастные люди подчиняются им, исполняют все их требования…

Новиков вдруг засмеялся. Представил, как исполняет Лёшкины требования, наряженный в кожаную сбрую. Смех звучал диковато, зато искренне.

— Это чёрная капуста тебе сказала? — спросил он.

— Какая «чёрная капуста»? — быстро переспросила мать и тут же догадалась: — Она не капуста!

— А кто? Свеклá? — спросил сын, произнося «свёкла» через «е» и с ударением на последний слог.

— Ты не выпутаешься оттуда, сынок! — вскрикнула мать. — Тебя заманили! Они тебя… изуродуют!

«…она тёмная, неумная, замученная баба — моя мать, — готовый разрыдаться, думал Новиков. — Эти её позорные газеты и брошюры с плохим шрифтом о гаданиях и заговорах… эти её хождения сначала в церковь, а прямо оттуда по каким-то ушлым бабкам, цыганкам, ведуньям…»

Новикову вспомнилась вдруг давняя ссора, когда отец орал, пытаясь ухватить мать рукой за волосы: «Ты зачем эти заговоры на меня наводишь! Ты куда меня приговариваешь? Чего тебе ещё надо от меня? Уймёшься ты со своим безумием?… Отвадила одного мужа у дочки, привадила другого — осчастливила её? Ты же — тёмная колода! Еб вашу мать — ты же в школе училась! Физику проходила, химию, геологию — откуда ты набралась этой пакости?».

Здесь отец вместо того, чтоб схватить напуганную и одновременно по-собачьи злую мать за волосы, вдруг взял в огромный ком двумя руками ворох газет и брошюр со столика и с силой бросил. Мать осыпало.

— Тебя там будут использовать! — всё не унималась мать, совершенно ненормальными глазами вглядываясь в Новикова. — И никакая она не капуста! Это ты не соображаешь ничего! Тебя ещё петух жареный в жопу не клевал, вот ты и…

Последнее предупреждение саму мать чем-то напугало, она, видимо, услышала в своих же словах нехороший намёк и, быть может, готова была немного отыграть назад, но тут Новиков вдруг закричал:

— И правда колода! Тупая колода! О, какая же ты колода! Гвозди только в такую колоду забивать!

За всем этим криком никто не заметил, как появилась сестра Новикова. Открыла дверь своими ключами и вошла. Вид у неё хоть и напряжённый был, но втайне, — Новиков это приметил, — всё равно довольный.

— Вы чего, с ума посходили? — деловито спросила сестра.

— Колодой мать называет, — ответила мать, падая на стул и бессильно качая головой.

— Тебе мозги-то не отбили там? — спросила сестра у Новикова.

Новиков вскинул глаза на сестру. Хотел напомнить ей, как они с матерью орали друг на друга матом, когда сестра выходила замуж второй, что ли, раз и требовала разделить квартиру, чтоб молодым было где жить. Новикову при этом разделе не доставалось ничего — но когда мать об этом сказала своей доченьке, та, словно была готова к вопросу, ответила: «А он у тебя мужик или где? Сам пусть всего добивается!». То, что её очередной муж жилплощади пока не добился, не вступало ни в какое противоречие с яростным настроем сестры.

— Вы всегда его любили больше, чем меня, — сказала сестра, ставя себе чайник, но почему-то игнорируя явно подгорающую яичницу. — Вы его баловали, как могли, — а я вас предупреждала. Теперь пожинайте плоды.

— Яичница сейчас сгорит, — сказал Новиков и всё-таки ударил изо всех сил по рукоятке сковородки. Крышка со звоном полетела на пол, сковородка куда-то к потолку, а яичница — к столу.

Сестра что-то взвизгивала ему в след.

«Мать — жалкая и слабая дура, — перечислял Новиков, спускаясь в лифте и считая родственников по кнопкам этажей, чтоб никого не забыть. — Братец её: тут надо ещё разузнать, как он там сам отсидел, что-то он очень взволнованно о петухах говорит. Отец — неудачник и особый тип неврастеника, который скрывает свою неврастению, принимая холодный душ, насвистывая и выпивая по литру молока из высокого стакана ежевечерне — при этом проживая в глубокой ненависти к жене, сыну, дочери и коллегам по работе. Сестра моя — плоть от плоти своих родителей… Дура и неврастеничка, но ещё по-молодому самоуверенная. Самоуверенная дура — это самый невыносимый тип дур… А Ларка даже не попросила меня остаться, когда я уходил. А я, как идиот, простоял пятнадцать минут в подъезде».

Родственники кончились, и лифт со скрежетом раскрыл двери.

Уже второй день Новиков не мог признаться себе: он боялся остаться один. Унижение, которое Новиков пережил, — было невыносимым.

Нет, и в школе, конечно, происходило что-то такое… У всех, ну, почти у всех мужиков — которые теперь ходят с каменными лицами и сидят, расставив наглые ляжки, — у всех что-нибудь да было подобное. Получали в ухо, плакали потом… старшеклассник отнимал деньги… делали подножку… засовывали мусор в портфель…

В общем, начнёшь вспоминать — и затоскуешь.

Многим долго помнился свой личный мучитель или какой-нибудь другой поганец, так и оставшийся непобитым.

У Новикова этого самого врага звали Гарик.

Когда он пошёл в первый класс — Гарик уже учился в третьем.

Они пересеклись в коридоре спустя, наверное, неделю после первосентябрьской линейки.

Гарик заприметил Новикова и окликнул его. Кажется, причиной, по которой Новиков был выделен в толпе, был слишком яркий его портфель. Мама выбрала и была собой очень горда. Проще было вырвать листок из альбома для рисования, написать на нём «чмо» и пришпилить сыну к спине.

— Эй, стой, я сказал! — крикнул Гарик.

Новиков, скособочившись, нёс портфель в руке. Он обернулся, изо всех сил улыбаясь.

За Гариком вослед потянулись его, судя по виду, одноклассники, казавшиеся тогда Новикову огромными. Вся эта глазастая, со слюнявыми губами свора, явно предчувствовала какое-то развлечение.

Гарик приобнял Новикова. Спустя секунду Новиков оказался на полу. Портфель отлетел куда-то к батарее. Гарик сидел у поверженного на груди с таким довольным видом, словно Новиков — торт в девять свечей и Гарику сейчас их надо задуть.

Гарик ничего не делал, просто сидел. Новиков чувствовал то его мягкие ягодицы, то — когда пытался вырваться, а Гарик не давал, упираясь, — его очень твёрдые бедренные кости.

Время от времени Гарик наклонял над Новиковым большое, щекастое, веснушчатое лицо и делал вид, что хочет плюнуть. Новиков пытался сдвинуть хоть на сантиметр свой подбородок, спрятать глаза. Гарик пересаживался ещё выше, почти на шею, его анатомию можно было почувствовать обонянием. Он зажимал голову Новикова коленями и снова наклонялся, то выдавливая катышек белой и какой-то замечательно твёрдой слюны, то всасывая катышек снова.

Гарик слез с Новикова только когда прозвенел звонок. Вся форма Новикова была грязна.

Стоя у открытой двери в класс, Новиков долго отряхивался, ни о чём не думая.

— У тебя ещё на спине… следы, — брезгливо сказала Новикову одноклассница, обходя его так, чтоб не коснуться. «Следы» она произнесла так, словно в этом слове две «д» — след-ды! — с тех пор буква «д» противно напоминала Новикову отпечаток ботинка на спине, с внятной подошвой и полустёртым каблуком.

Только спустя минуту Новиков заметил, что все ученики, подхихикивая, взирают на него, а учительница, костлявая, с рыжиной дама, иронично смотрит в класс, ничего не говоря.

С пиджаком в руке Новиков поспешил на своё место, но учительница его остановила.

— Что нужно сказать в случае опоздания? — поинтересовалась она стеклянным и ровным, как бутылка, голосом.

Новиков не знал, что нужно говорить в случае опоздания, и продолжал тереть спину пиджака.

Учительница отвернулась и начала урок.

Новиков стоял и тёр пиджак. Ладонь от трения стала горячей.

Спустя минуту учительница подошла, резко взяла Новикова ледяными и очень сильными пальцами за ухо и толкнула к своему месту. Новиков сел, оставив пиджак на коленях.

Слёз у него не было.

Вообще ничего у него не было в голове, только горячо и пусто, горячо и пусто.

Гарик добирался до него не каждый день, но всё-таки часто. Иногда Новиков замечал его движенье по направлению к себе и безуспешно старался влипнуть в стену, но тут случалось чудо, и другой дурачок сам закатывался Гарику под ноги, там и оставаясь на ближайшую перемену. В эти минуты Новиков испытывал радость и зачарованность происходящим. Ему не было жаль никого. Он с трепетом наблюдал за страданиями другого существа, стараясь только не попадаться Гарику на глаза, потому что он мог в любую минуту отвлечься.

Из школы Гарика выгнали через год.

Скандал по тем временам был шумный. Он пришёл на уроки с самодельной зверской рогаткой, которая била метров на пятьдесят. Засадил мелко нарезанной, согнутой буквой «v» проволокой по заду нескольким первоклахам, в том числе Новикову, синяк был огромен и удивительным образом не умещался на одной ягодице, но переползал через препятствие на вторую, она тоже на половину была сиреневой, как варенье из сирени.

Потом Гарик поругался со своей одноклассницей и, натянув тетиву, вогнал свою проволочную подковку ей в левый глаз, который в связи с этим вытек.

У девочки обнаружился папа, который пообещал Гарика убить. В виду того, что Гарик был недалёким соседом Новикова, он мог в течение дня несколько раз наблюдать его реакцию на все эти разнообразные события.

Реакция оказалась незатейлива в своей простоте: Гарику было по фигу.

Гарик не прятался от отца изуродованной и вовсе не переживал о самой, отныне одноглазой, однокласснице. Гарик бодро косячил по двору вдоль и поперёк в поисках очередного веселья. Зенки малолетнего, всегда весёлого злодея щурились, зубы блестели на солнце.

Новиков старался никогда о Гарике не вспоминать и даже лицо его забыть — и, кажется, добился в этом успеха, но сейчас память сделала странный выверт, и в одно мгновение Новиков поверил, что опер, который его мучил, — это и был Гарик.

«Точно, он! — доказывал себе Новиков. — Только веснушки, эти поганые, грязные, отвратительные веснушки куда-то делись… А глаза — это сощуренные звериные глазки, эти уши в пушке, этот кривой какой-то лоб — всё осталось…»

Думать о Гарике в любом его виде, хоть в прошлом, хоть в нынешнем, о катышках его слюны, о его газировке, о его бедренных костях, упиравшихся в самую грудь Новикова, оказалось натуральной мукой.

От этой муки нужно было бежать к людям, как из чёрного леса.

— Лёшка, ну, возьми трубку, — просил он, стоя посреди тротуара.

Лёшка трубку взял.

— Ты где? — поинтересовался Новиков.

— На работе, где же, — ответил Лёшка.

Новиков так искренне удивился, что несколько секунд молчал.

— А ты чего не на работе? — поинтересовался Лёшка равнодушно.

— Забыл совсем, — признался Новиков. — Я не заметил, как эти два… или три?… когда это было? В пятницу ведь?… как эти три дня прошли, не заметил. Как в бреду.

— Ты уволился, что ли, из магазина? — спросил Лёшка всё тем же голосом.

— Да нет… Сейчас позвоню, отпрошусь… И тебя наберу опять.

Новиков работал в не самом крупном книжном. Магазин располагался в тихом и ароматном подвальчике. У Новикова был хозяин и напарник. И ещё была кассирша, с которой напарник иногда сближался в подсобном помещении прямо в обеденный перерыв, когда Новиков уходил за салатами в ближайший продуктовый. Они успевали минут за пятнадцать — и по возвращеньи Новиков долго присматривался к столу и стульям, пытаясь понять, как это было, где. Так ничего и не поняв, начинал звонить Ларке. Ну, просто так.

В принципе, напарник мог отработать и один — хотя приходилось носиться туда-сюда непрестанно. То принять товар, то ответить на звонок, то дать кому-то консультацию, да и присматривать, чтоб ничего не своровали, тоже стоило… Короче, когда один — и покурить некогда.

Новиков набрал напарника, тот первым сказал:

— Я уж понял, понял… Проблемы какие-то?

— Да. Проблемы, — ответил Новиков сипло; получилось очень искренне. Новиков давно заметил, что если говорить правду — получается какая-то ерунда с голосом, будто ты заранее подозреваешь, что тебе не поверят. А когда немного привираешь — голос становится крепче, уверенней, жёстче.

Проблемы у него были, конечно. Но позавчера. А сегодня у него не было проблем. Зато он точно не хотел работать.

— Лёш, я отпросился! — радостно доложился Новиков другу.

— И? — спросил Лёшка.

Новиков уже понимал, что ничем хорошим их разговор не завершится, но принять этого совсем не желал.

— Я к тебе зайду сейчас, я тут недалеко, — сказал Новиков и поскорее отключился.

Лёшка вышел на улицу через полчаса, не меньше. Новикова он будто бы не узнал, по крайней мере лицо его было столь же одушевлённым, как если бы вместо лица вырос локоть.

Они даже не протянули друг другу руки поздороваться и уж тем более не обнялись.

Постояли минуту молча, глядя, как едут машины.

Лёшка, приметил Новиков, не подёргивал плечом, будто его щекотный попугай потерялся.

— Я ничего не хочу, — сказал Лёшка.

— Почему? — спросил Новиков.

— Как ты себе это представляешь, — сказал Лёшка. — Я буду рассказывать, что кричал: «Адвокат! Адвокат!» — а в это время… меня…

Лёшка долго молчал.

— Я просто буду жить дальше, словно этого не было, — сказал он.

— Тогда я тебе помеха, — сказал Новиков. — Потому что я — был.

Новиков направился во дворы, подальше от людей: откуда-то пришло странное чувство, будто его могут узнать со всем тем позором, что он нёс внутри. Даже не понятно, кто именно узнает, — какие-то прохожие, любые: «Смотрите, это тот, которого лупили бутылкой по лицу… У которого ботинок буквой «Д» на спине…»

Если Новиков видел кого-то — тут же отворачивался, делал вид, что читает объявление на заборе… или садился, расправлял штанину, терзал шнурки. Так часто завязывал, что оборвал один. Пришлось уже всерьёз рваные остатки шнурка связывать между собой.

Ввиду того что человек ходит по родному городу одними и теми же маршрутами, Новиков вскоре понял, что он направляется точно к себе на работу, куда вовсе не собирался.

Развернулся и пошёл в другую сторону.

Он вдруг понял, с кого стоит спросить. С неё всё началось. Это она ткнула в него пальцем из-за угла. В него и в Лёшку.

Через сорок минут Новиков стоял всё в том же дворе, где случилось убийство.

«Это ведь та же самая тётка, что увидела нас тогда… Когда мы с Лёхой сюда зашли вечером пьяные… Наверняка она нас опознала. Из-за неё нас пытали!»

Новиков зачем-то поискал глазами чайник, которым они кидали тогда друг в друга. Так бы он и валялся здесь же.

Подошёл к окну, из которого тогда выглянула перепуганная возможностью нового смертоубийства женщина.

Минуту стоял, вроде бы вглядываясь меж занавесок, но на самом деле рассматривая своё отражение. Так что когда занавески раскрылись, Новиков всерьёз испугался, отшатнувшись.

— Вы чего здесь делаете? — спросила женщина.

Голос звучал глухо, но расслышать слова было можно. Рама в окне стояла одна и старая.

У женщины были длинные серьги в ушах, морщинистая, бледная кожа, сильно накрашенные губы.

«Ей лет семьдесят, не меньше», — решил с неприязнью Новиков.

— Это вы меня опознали? — спросил он. — Меня и моего друга?

Женщина стояла недвижимо, только серьги её раскачивались, как ходики. Такое ощущение, что в голове женщины было огромное внутреннее напряжение, заставляющее серьги двигаться.

— Вы знаете, что со мной было из-за того, что вы не носите очков? — спросил Новиков. — Меня били минералкой по лицу!

— Каким образом? — спросила женщина, и серьги, кстати, вдруг остановились.

— Вы не носите очков, потому что они вас старят! — закричал Новиков. — Старая слепая проститутка!

На этих словах серьги снова начали раскачиваться, только ещё сильнее.

— Если б ты носила очки — ты б не стала в меня тыкать пальцем из-за угла! Зачем ты в меня тыкала пальцем? Ты бы лучше тыкала пальцем в себя!

— Идите вон! — вдруг неистово заорала тётка. — Вон! Кыш!

— Я идите вон? — заорал в ответ Новиков. — Это ты идите вон!

Женщина стремительно вскрыла засовы на окне, — а может, оно и было открыто, — и распахнула створки, сделав столь резкий выпад в сторону Новикова, что едва не выпала. Судя по всему, она хотела ухватить его за волосы обеими руками.

— Вот как! — обрадовался Новиков.

Он отбежал к мусорным бакам, не глядя нашарил там что-то обеими руками — благо контейнер был завален доверху, — и вернулся к окну с пакетом, полным какой-то влажной требухи в левой, и коробкой из-под обуви в правой. В коробке почему-то оказались луковые очистки.

— Держи, слепая блядина! — ликовал Новиков, зашвыривая всё это в квартиру.

Женщина попыталась было закрыть окно, однако Новиков вовремя ухватился за створку.

Едва женщина отбежала куда-то в комнату, Новиков вернулся к мусорным бакам и вернулся с попавшей в жуткую аварию крупной детской машинкой и безжалостно расстрелянным в гордую грудь ржавым тазом.

— Око за око! — кричал Новиков, подпрыгивая и забрасывая в комнату тазик и авто. — Зуб за зуб!

Он сделал ещё несколько ходок, и только когда из разорванного мешка на него высыпалось несколько кило гнилого картофеля, замоченного, судя по всему, в кошачьей моче, Новиков, наконец, успокоился.

На ходу отряхиваясь и деловито потирая руки, Новиков поспешил прочь.

Люди Новикова сторонились, однако настроение его было почему-то весёлым и возбуждённым. Новиков уже знал, куда ему надо идти теперь.

По дороге брюки Новикова подсохли; правда, рукам было пренеприятно — кожа ссохлась, словно состарилась лет на сорок, ладони зудели, пальцы саднили и чесались. Новиков иногда плевал на руки и подолгу тёр их, а иногда бежал — раскрылившись и пугая прохожих — он надеялся, что мириады микробов, поселившихся на нём, унесёт ветром.

Если б Новиков поднял глаза и посмотрел на это тяжёлое, как домна, здание, он расхотел бы туда входить. Однако он шёл, опустив глаза, и сначала видел асфальт, потом ступени, потом заметил двери и с силой толкнул их.

— Мне надо к оперу, который меня бил! — громко сказал Новиков, обращаясь к полицейскому в окошечке контрольно-пропускного пункта.

Полицейский пожевал губами и ничего не ответил, но, показалось, принюхался.

— Слышите, нет? — спросил Новиков, нагнув голову к окошечку, но руки убрав за спину: от них пахло сильнее всего.

— Вы пьяны? — спросил полицейский таким тоном, словно Новиков был участником социологического опроса. — От вас ужасно пахнет. Отойдите от КПП.

— А то что? — спросил Новиков. — А то вам придётся вызвать полицию? — захохотал он.

Несколько человек в гражданском прошли через КПП Новикову навстречу. Каждый из них прикасался специальной карточкой к мигающему квадрату — и железные поручни раскрывались.

— Меня не пустят? — спросил он у полицейского.

Полицейский молчал, как будто Новикова вообще здесь не было, только его запах.

— Почему, когда вам нужно — меня туда тащат, а когда мне — даже не пускают? — спросил Новиков.

Ещё несколько человек прошли мимо него на улицу и несколько — в здание.

Новиков попытался протиснуться за идущим в здание, но рычаги лязгнули чуть ли не по ногам, а полицейский в окошке поднял усталый взгляд и сказал:

— Ещё одна попытка, и я обеспечу вам пятнадцать суток.

Через десять минут Новиков был в метро. На все имевшиеся деньги приобрёл карточку на тридцать поездок.

С карточкой Новиков подошёл к турникету и прислонил её к мигающему глазу.

Высветилась цифра 29, рычаги распахнулись. Он стоял не двигаясь.

Рычаги закрылись.

— Вы что стоите? — по-доброму удивилась смотрящая в стеклянной будке. — Проходите! Никогда не были в метро?

Не отвечая, Новиков вновь прислонил карточку — и высветилось 28.

Подождал, рычаги раскрылись — Новиков при этом почему-то изо всех сил сжал зубы.

— Проходите, проходите, вас не тронет! — засуетилась смотрящая, выходя из своей будки и спеша к Новикову. Когда она до него дошла, рычаги как раз сдвинулись снова.

Новиков тут же прислонил карточку в очередной раз.

Смотрящая постаралась впихнуть его, пока горело 27, — Новиков не без грубости вывернулся, отошёл на два шага и снова вернулся к турникету.

Приложил — вспыхнуло 26.

— Ненормальный, что ли? — спросила смотрящая.

Новиков подождал и сбил счёт до 25.

— Ну-ка, прекрати! — потребовала смотрящая.

— Что не так? — поинтересовался Новиков.

— Сломаешь… — смотрящая поискала рукой в воздухе нужное слов: — Рычаг!

К Новикову подошёл малолетка, тронул за рукав:

— Слышь, пусти?

— Нет, — ответил Новиков уверенно.

— Сейчас милицию… тьфу, ты, полицию вызову! — погрозилась смотрящая и действительно пошла в свою будку.

Пока её не было, Новиков догнал до 10. Народ повалил с работы, Новикова пытались впихнуть в метро, но он упирался руками в турникет и отругивался:

— Не видите, прохожу!

— Так проходи! — орали сзади.

— Вот, девятая поездка, — отчитывался Новиков, упираясь руками и не давая себя сдвинуть, — восьмая…

Пришёл господин полицейский с лицом наглого и обжившегося среди людей дебила.

— В чём дело? — спросил полицейский.

— Я ничего не нарушаю, — ответил Новиков. Загорелась 7.

Полицейский бесцеремонно схватил Новикова за рукав и переставил подальше от турникетов, сам встав к ним спиной.

— Кто может запретить мне использовать мой проездной? — поинтересовался Новиков, не глядя полицейскому в глаза, исхитрился и, метнув руку мимо бедра с пистолетом, приложился карточкой ещё раз.

Полицейский одной рукой схватился за кобуру, пытаясь не достать, а просто на всякий случай сберечь пистолет, другой же прихватил Новикова за шкибот и куда-то потащил вдоль турникетов.

— Всё, всё! — прокричал Новиков, попутно успев приложиться и открыть четыре турникета подряд. — Дайте я зайду! Зайду и уеду!

Полицейский отпустил его.

Новиков только сейчас заметил, что карточка в его руке измята напрочь, а рука от волнения стала мокрой, и сам он снова стал как-то гадко пахнуть.

— Вот! — торжественно пообещал Новиков, прикладывая карточку. Вспыхнула цифра 0.

Он сделал шаг вперёд, потом шаг назад, рычаги подождали и закрылись.

— Да он сумасшедший! — воскликнула смотрящая.

— Ухожу! — воскликнул Новиков, действительно собираясь уйти, но когда он впечатал свою карточку ещё раз, турникет лишь пискнул.

— И что теперь? — серьёзно поинтересовался Новиков, глядя на рычаги. — Меня не пустят?

— Гоните его! — попросила смотрящая полицейского.

— Вы что, меня не пустите? — серьёзно удивился Новиков. — Я только что истратил тридцать поездок! Я мог бы целый месяц ездить, и вы б мне ничего не сказали. А сейчас вдруг стало нельзя? Если мне не хочется идти за рычаги — кто вправе меня туда тащить? Если мне хочется — почему вы меня не пускаете?

Подошёл второй полицейский, и пока Новиков хрипло причитал, его вывели на улицу и легонько толкнули в шею: пшёл.

Поблизости Новикову было известно лишь одно заведение — и он там уже был. Ну и что, если был, это не повод туда больше не ходить.

Распахнув двери полицейской управы, Новиков решительно шагнул к полицейскому в контрольно-пропускной будке.

— Ты знаешь, что со мной сделали в этом здании в пятницу? — почти закричал Новиков. — Меня били там! Ты не слышал? Не слышал, как я кричал? Теперь ты слышишь, как я кричу, а тогда не слышал? Вызовете мне сюда понятных! Присяжных! Я уже вызвал прессу, сейчас приедет. Я хочу немедленно провести дознание. Я вам сейчас покажу кабинет и в кабинете следы преступлений! Назвать номер кабинета?

Новиков назвал.

Из здания никто не выходил и не входил.

Голос Новикова метался в пустом фойе, полицейский в будке был то ли напуган, то ли задумчив — так сразу и не поймёшь. Новиков и не хотел понимать — ему надо было высказаться, он говорил очень быстро — весь его монолог не занял и минуты.

— Пьяный, ты мне сказал? — кричал Новиков. — Я — трезвый. Давай дыхну! — Новиков наклонился и дыхнул в окошко с такой силой, что мог случайно выплюнуть какой-нибудь неважный внутренний орган.

Полицейский встал со стула и отошёл от своего окошка. В помещении КПП он был один — изнутри помещение напоминало бессмысленную картонную коробку со стационарным телефоном.

— Ты так не почувствуешь, пьяный я или нет! — жаловался Новиков, пытаясь засунуть голову подальше в окошко. Когда вылезал обратно, с хрястом проехался затылком и одновременно ударился подбородком.

Обежал контрольно-пропускной пункт, увидел дверь, дёрнул её, но она была закрытой. Новиков наклонился и громко дыхнул в замочную скважину.

— Не пахнет? — спросил он, заглядывая глазом в скважину.

Вскочил, вернулся обратно. Полицейский так и стоял посреди своей коробки.

— Чего ты прячешься? — спросил Новиков. — Не хочешь со мной разговаривать? Знаете, кто вы? Сейчас напишу тебе на память, — Новиков как следует подышал на стекло и постарался написать, одновременно повторяя вслух то, что пишет. — Му-да-ки! Не очень видно… Давай ещё раз!

Тут, наконец, Новикова подхватили двое выбежавших откуда-то из недр здания полисменов, завалили на пол, нацепили наручники, небережно подняли, поставили в угол, лицом к стене.

Новиков крутнул головой, тут же получил по затылку.

— Перед собой смотри, — порекомендовали ему.

Некоторое время Новиков смотрел перед собой.

Он был совсем не пьяным, но чувствовал себя как будто пил долго, с самого утра или даже со вчерашнего дня. Одним из признаков такого состояния у Новикова являлась манера не просто размышлять, а проговаривать свои мысли.

Он закрыл глаза, но тут же сообщил себе: «Велели смотреть перед собой — надо смотреть. Буду смотреть».

Он стоял и смотрел в покрашенную стену, думая: «Я смотрю в стену».

— Ну, что — когда наряд приедет? — громко спросил один из стоявших за спиной Новикова того, что сидел в будке.

Новиков долго ждал его ответа, но его не прозвучало — видимо, полицейский из будки ответил каким-то жестом.

Прошла, наверное, ещё минута, Новиков немного заскучал. Он совсем не боялся, напротив, ему было очень хорошо и спокойно на душе.

Новикова аккуратно повернули, прихватив за рукав. Перед ним стоял его опер, тот самый. Правда, совсем не похожий на Гарика из школы.

— Чего пришёл-то? — спросил он тихо. — Опять тоскуешь без меня? Может, тебя оформить по «хулиганке», книжный червь? Раз хочешь сесть — сядешь, никто тебе не запретит. Тебя там быстро опустят, я попрошу.

Новиков слушал его, закрыв глаза. Потом тихо попросил:

— Отпустите меня, пожалуйста, — и дрогнул плечом, указывая на затянутые наручники.

Опер, видимо, кивнул полицейским, один из них быстро снял наручники и отошёл.

Новиков весело сморгнул и, глядя в глаза в оперу, произнося слова громко и чётко, сообщил ему:

— Я в прокуратуру пойду. У меня зуб выпал, когда вы меня били. Я его там спрятал, в вашем кабинете. Заявимся с проверкой, я свой кровавый зубик-то и вытащу. Посмотрю, как ты будешь доказывать, откуда там у тебя мой зубик. Понял? А задержишь меня — я из ментовки маляву кину, чтоб зуб мой искали у тебя. И не отвертишься.

Новиков тряхнул головой и лёгкой походкой двинулся к выходу. У дверей обернулся и сказал:

— Книжный червь, да? В наш магазин заходят самые известные деятели правозащитного движения. Я их всех знаю лично. В ближайшие дни прочтёшь свою фамилию в газетах. Так что иди, ищи мой зубик. Зубик в яйце, яйцо в ларце, кто раскрыл ларец — тому срочный, ага, привет!

Новиков успокоился только минут через двадцать.

Домой пришлось идти пешком — это часа полтора.

Пару раз оглянулся — не идёт ли кто за ним; нет, никто не шёл.

Он чувствовал какое-то удивительное облегчение, как будто — победил. Новиков даже подпрыгивал слегка и всё раздумывал, какую ему запеть песню. Нужно было что-то простое, но преисполненное сил и надежд.

Тут очень подходили барды, из тех, что не боролись с проклятым режимом, а демонстрировали чудесный, пропахший лесом и костром идиотизм.

«Ах, гостиница моя, ты гостиница… на кровать присяду я, ты подвинешься…» — попробовал Новиков, но почему-то представил Ларку и расхотел эту песню.

Отец пел такую песню в стародавние времена, ласково поглядывая на мать. Он тогда ещё поглядывал на неё ласково. И она подыгрывала ему — взглядом. Новикова уже в детстве всё это раздражало. Казалось, будто он был зачат не от родителей, а от этой песенки. Присели, подвинулись — и вот Новиков появился вследствие некоторых блудливых передвижений.

«А я еду, а я еду за туманом, за мечтами и за запахом тайги», — попробовал Новиков, это понравилось больше, но он дальше не помнил слов. К тому же прицепился к этому «зазапахом». Что ж это за зазапах, а? Настолько простые слова, а весь их нехитрый смысл как-то разом провалился в зазапах. Такое случается иногда.

Новиков неосмысленным движением извлёк телефон из кармана, там обнаружилась эсэмэска. Зачем-то понадеялся, что от Ларки, — но нет, от матери. Что ж там у нас? Может, чёрная капуста предложила чудесный выход из положения? Развести ромашку в стакане самогонки, поставить на ночь за икону, утром натереть этим спину и шесть раз повторить заветные слова. И сразу станешь, как дядька говорит, нормальным.

Мать сообщила радостную весть: они с отцом в самом начале недели снялись с якоря и отбыли на дачу. «Отдохни, сынок, подумай».

«Как это прекрасно, — подумал Новиков. — Как это чудесно. Спасибо тебе, мать».

Какая-никакая, а мать — понимает печаль сына. Неясно, конечно, о чём именно она предлагает подумать — но спасибо хоть за пустую жилплощадь.

Через час дома, даже не раздевшись, врубил кран в ванной. Вода была только холодная. Набрал холодной в таз, на кухне зажёг сразу четыре конфорки — разместил на огне и таз, и чайник, и две кастрюли.

«Пельменей ещё напускай себе… — подумал иронично. — Будешь в ванне отмокать — заодно и пожрёшь… Поиграешь с пельмешками…»

Сам себе хохотнул.

Зазвонил домашний телефон.

«Ларка!» — снова глупо понадеялся Новиков — с чего понадеялся, непонятно — она сроду на домашний не звонила, чтоб не напороться на мать.

Это был дядька. Дядька был пьяный и настроенный сурово.

— Я тебе говорил… — начал дядька, долго обдумывая и взвешивая каждое своё слово.

— Чего надо? — спросил Новиков, до недавнего времени, кстати сказать, вообще не склонный хамить взрослым и тем более родне.

— Ты про вшей понял всё?

— И про вшей, и про петухов, — сказал Новиков.

— Вша на швах живёт, — сказал дядька. Судя по всему, он вовсе не слышал Новикова. — Намажь шов мылом, и вша…

Слово «вша» дядьке давалось трудно, он произносил его как «в ша».

— …и… в… ша…

— И будем вшам швах, — завершил Новиков.

— Ты, сука, тупой, — сказал дядька. — И отец твой тупой.

Новиков положил трубку и в сердцах рванул шнуром телефона. Шнур вылетел вместе с розеткой. Розетка зависла, как больной зуб, вся на нервах.

На кухне засвиристел чайник.

Пока Новиков успокаивал чайник, домашний телефон снова начал дребезжать и подрагивать.

Успокаивая себя, Новиков снял чайник с плиты, сбил с него колпачок, прекратив слабый свист и выпустив пар. Некоторое время стоял так, с чайником в руке, раскачивая его.

Вернулся к трубке, выдумывая по дороге, как бы заткнуть дядьку.

— Новиков, — образовался в трубке чей-то знакомый и замечательно гадкий голос.

«Это опер», — осознал Новиков через секунду.

— Что вам? — спросил сдавленным голосом.

— Ты чего там задумал, дурачок? — поинтересовался опер. — Ты знаешь, чем это может для тебя закончиться?

— Чем? — спросил Новиков. Он никогда бы не придумал, что сказать оперу, если б слово «чем» не прозвучало в самом вопросе. Его почему-то очень удивило и напугало, что опер знает его телефон. Странным образом в полицейском управлении он чувствовал себя защищённым, а в собственном доме — беззащитным. Похоже, Новиков всю свою смелость растратил возле контрольно-пропускного пункта.

— Я тебя сгною, дурачок, — сказал опер тихо и насмешливо. — И никто тебе не поможет.

Новиков молчал, мучительно разыскивая хоть одно слово во всём своём словарном запасе, которое сгодилось бы сейчас для ответа.

— Чё ты там заткнулся, Новиков? — спросил опер. — Распечатай пасть-то.

— Что вам надо? — вспомнил несколько слов Новиков, но и опять лишь потому, что первые два слова из этой фразы он сам произносил полминуты назад.

— Зубик спрятал? — сказал опер. — А я тебе все зубики пальцем выковыряю. Будет у тебя рот влажный и мягкий, как у младенца. Только соску таким ртом можно будет сосать. Понял, дурачок?

У Новикова зачесалось где-то в области челюсти, все зубы сразу, он чуть дёрнул рукою и случайно плеснул на себя кипятком из чайника.

— Ай, — вскрикнул он от боли, но опер, видимо, этого не понял. — А я… — вдруг прорвало Новикова, — а я уже был в прокуратуре!… Я был в травмпункте!… Я уже заявление написал!… Ко мне уже приезжали правозащитники и корреспонденты! Я зубик свой спрятал у тебя отлично. У тебя там сейф стоит привинченный — может, я его под сейф закатил — посмотри! Пока ты там смотрел свои бумажки — я там такое место нашёл! Там много мест! Можно целую челюсть запрятать в разные места! За каждый зуб мой будешь сидеть по году, сука!

Новиков кричал и чувствовал, что мужество снова покидает его, мужества было — как песка в песочных часах, рассчитанных на минуту.

Он ещё раз, уже нарочно плеснул себе на ногу кипятком и проорал напоследок:

— Я научу тебя законы любить! Ты будешь на нарах помнить обо мне весь свой срок! Ты запомнишь меня на всю жизнь!

Новиков ещё раз плеснул на себя и под свой же крик изо всех сил рванул розетку из стены.

Его разбудил звонок.

Звонок, как водится, совпал с финалом очень долгого сна, в котором Новиков убегал от Гарика на школьный чердак. Гарик приближался к нему почему-то не по школьной лестнице, а по коридору квартиры Новиковых. Сам Новиков продолжал прятаться от него на чердаке, под старой и пыльной партой. Он ждал его в томительном страхе, ужасно боясь чихнуть, — но сдержаться всё равно не мог, и всё-таки чихал — вот этот грохот и был звонком в дверь.

Говорят, что такие сны снятся в течение секунды — что ж, это лишь подтверждает с какой скоростью может думать и жить человек, когда не спит.

«Ларка!» — в который раз подумал Новиков, но это ещё почти во сне. Пробуждаясь, он в полубреде распросонья попытался успокоить себя, решив, что родители вдруг вернулись с дачи. Когда же уселся на диван и протёр глаза — уже наверняка знал, что это опер. Не сдержался и приехал ночью.

«Неужели они прямо дома будут меня…» — подумал Новиков, не находя нужного глагола — меня что? мучить? пытать? топтать?

Он даже успел вспомнить, что один сочинитель делил мужчин на обладающих длинной волей, каковых меньшинство, и — короткой волей, что тоже достаточная редкость. Остальные воли вообще лишены. Новиков с грустью признался себе, что воля у него короткая — и, похоже, больше не вырастет.

В дверь ещё несколько раз с промежутками позвонили.

Новиков поднялся и, не дыша, пошёл к глазку.

Приник к нему и сразу увидел опера. Отпрянул лицом, как ужаленный в глаз, развернулся и сел на корточки, вжимаясь затылком в дерматин дверей.

Он бы повыл, но боялся, что из-за двери его точно услышат. Новиков зажмурился и, только зажмурившись, вспомнил, что опер почему-то был в майке.

Вскочил, ещё раз посмотрел в глазок: Господи, милый мой Боженька, да это сосед.

Враз забыв, где у него и какие замки, Новиков бросился открывать дверь с таким рвением, как будто сосед ему принёс весть о вечной отсрочке от тюрьмы, сумы, армии и Гарика.

— Чего? — спросил Новиков, улыбаясь и слегка приплясывая.

— Мать дома? — спросил сосед.

— Нет, — ответил Новиков.

— Ну, тогда ты дай сотку, — сказал сосед.

Мать, ввиду того что отец пил мало, не считала пьянство тяжким грехом — зато позволяла себе одалживать соседу сверху и ещё одному — этажом выше, считая это благим и нужным делом; тем более что оба эти соседа каждый август помогали отцу подделывать дачу, а матери собирать картошку — отец совместной работы с матерью не переносил.

— А сколько времени? — спросил Новиков.

— А ты что, как магазин, только до двадцати трёх выдаешь? — спросил сосед неприветливо.

— У меня нет, — сказал Новиков.

— Без пятнадцати одиннадцать, — ответил сосед почему-то на предыдущий вопрос, видимо посчитав реплику Новикова про то, что у него нет, излишней и вообще не звучавшей.

Новиков пожевал губами, разглядывая соседа и удивляясь себе, как же он мог его спутать с опером.

— Магазин продаёт до двадцати трёх, — сказал сосед несколько раздражённо.

— У меня правда нет, — ответил Новиков и закрыл дверь.

Постарался как можно быстрей забыть, что напугался опера, — и просто заснуть.

И получилось.

Сосед между тем не унялся. Он снова позвонил. На этот раз уже было утро, а подходящего сна под звонок не случилось.

Зато Новиков почувствовал, что отлично выспался.

«Наверное, еле ночь перетерпел, — подумал он иронично о соседе. — Продают-то с девяти утра…»

Новиков не стал влезать в тапки — утром это получалось у него плохо и не метко, а пошлепал босой к дверям. На всякий случай всё-таки глянул в глазок — действительно сосед.

И только когда уже провернул замок, вдруг понял, что на этот раз сосед был не в майке, а в лёгкой кожаной куртке, которой никогда не носил.

Замок уже был раскрыт, дверь Новиков ещё не распахнул и стоял, привалившись к ней плечом, держась горячей и мокрой ладонью за ручку.

— Да ладно, открывай, раз уж начал, — совсем близко произнёс знакомый голос, и Новикова толкнуло дверью в грудь.

— Один я, один, не ссы, — бубнил опер, давя на дверь.

Новиков отступил, смешно перетаптываясь пятками.

Опер зашёл, глянул Новикову через плечо, в комнату, прислушался и спросил не без некоторой даже приветливости:

— Один? Уехали родаки-то? Я как знал. Привет. У меня разговор к тебе на пять минут.

Новиков стоял пред опером в трусах и чувствовал себя отвратительно.

— Может, оденешься? — предложил опер. — А я тебя внизу подожду. Я там в машине. Ага?

Он назвал нерусскую марку, блатные цифры госномера и вышел, бережно прикрыв за собой дверь.

Новиков, сам себя не помня, вернулся в комнату, упал на кровать и накрылся одеялом.

«Позвонить Лёшке? — подумал. — Ларке?… Или этим, как их… защитникам прав? Полицию вызвать? И что я им скажу: ко мне приехал опер, ждёт меня в машине?»

Какое-то время Новиков лежал под одеялом, пытаясь убедить себя, что он спит. Ничего нет вообще, ничего не было.

Потом встал и начал одеваться.

Опер сидел и слушал музыку. Когда Новиков подходил, опер выдул дым в окно и радостно улыбнулся.

«Чёрт знает что», — подумал Новиков, с трудом не улыбнувшись в ответ.

Он уселся в машину, на заднее сиденье, опер сразу тронулся, мельком и непонятно взглянув в зеркало заднего вида.

В машине было тепло, бубнило радио, минуты три они ехали молча, Новиков иногда жмурился, ничего не понимая.

— Зачем актрису напугал? — спросил опер. По голосу было слышно, что он улыбается.

— Какую актрису? — быстро переспросил Новиков.

— А вот в том дворе, куда тебя опять зачем-то занесло. Зачем ты ей орал, что она старая и слепая блядь?

Новиков не нашёлся, что ответить, вспомнив свою недавнюю выходку.

— На самом деле на вас указала жена дворника, — рассказал опер, голос его был ироничен и незлобен. — Совсем, кстати, не слепая. Тупая только. Сто пятьдесят килограммов веса, сидит у окна целыми днями… И она же нам сигнализировала, что ты приходил дважды. Один раз с этим твоим Алексеем, когда вы в какого-то крашеного чайником кидали… А потом без Алексея — когда ты актрису напугал. Так и будешь теперь в этот двор ходить, как, это… в музей? — опер снова посмотрел на Новикова в зеркало заднего вида, и глаза его были смешливы.

Новиков сидел молча, дыша через нос.

— На административочку потянет твоё деяние, — вдруг посерьёзнел опер. — Штраф вполне можно оформить или сутки. Хотя, если с умом, то можно и на «хулиганку» раскрутить. Статья за хулиганство, знаешь?

Новиков не отвечал.

— Хотя откуда тебе знать, — закончил опер серьёзно. — Ты ж не хулиганил ни разу в жизни.

Путь был недолгим, они остановились возле каменного, невысокого пристроя к гостинице.

Некоторое время сидели молча, опер будто забыл про Новикова. Потом очнулся.

— Вылезай, что ли, — сказал. — Пойдём, чего покажу.

Через минуту они спустились по ступенечкам куда-то вниз. В маленьком и тёплом фойе сидела женщина, вскинувшая подобострастный и приветливый взгляд на опера.

— Привет, Макаровна, — сказал опер.

— Приехали? — ответила Макаровна ласково. — А вас там ждут уже.

Прошли коридорчиком, и только тут, по запаху и шуму воды откуда-то из помещений, Новиков догадался, что они в сауне.

Опер раскрыл дверь и, сделав короткий жест рукой, пригласил Новикова внутрь.

За большим столом сидело четыре девушки. Три в простынях, одна мокрая и голая.

Стол был обильно накрыт хоть и недорогой, зато пахучей снедью. Высилось несколько бутылок шампанского, оттаивала водка, сбоку неприветливо стоял одинокий коньяк. Девки с замечательным аппетитом ели селёдку и утонувшие в майонезе салаты, причём одновременно все четверо курили.

Кто-то с грохотом и визгом бросился в бассейн.

Новиков скосил взгляд в соседнюю комнату и увидел, что, да, ещё одна девка, тоже без всего, плещется в воде. Груди её плавали на поверхности воды так обильно и наглядно, словно находились отдельно от тела. На краю бассейна стояла бутылка пива, пуская пену.

Никто приходу опера особенно не обрадовался, хотя его явно все узнали.

— С четырёх утра ждём, бес, — сказала оперу та, что сидела за столом голая.

— Сиди и не пизди, — сказал опер недовольно. — Выспишься, чего тебе делать ещё. Насосаться и спать. Как, бля, комар.

Одна из девок в простынях хохотнула — она, судя по всему, была самой пьяной.

— Какой с четырёх? — начала негромко выговаривать голой и недовольной третья девка. — Китайцы эти были до пяти… пока их не спеленали, — тут она посмеялась каким-то своим воспоминаниям.

— Корейцы, — поправила четвёртая, зевая так огромно, что в рот ей вполне вошло бы донышко бутылки из-под шампанского.

— В общем, вот — дорогой гость, — сказал опер, обращаясь сразу ко всем. — Оставляю вам его. Чтоб он ближайшие три часа чувствовал… полную радость жизни. Чтоб всё ему как в первый раз.

Пьяная опять хохотнула.

— Может, ты Лёхе тоже позвонишь? — спросил опер у Новикова совсем по-свойски.

— Зачем? — спросил Новиков.

— Чего зачем? — удивился опер. — Затем. Девки все чистые, отдыхай. И позвони другу-то, не жадничай.

С тем опер развернулся и двинул к выходу.

Новиков вышел вслед за ним через минуту.

Опер о чём-то тёр с Макаровной. На Новикова воззрился удивлённо. Макаровна тактично стала рассматривать бортовой журнал сауны.

— За тапочками, что ли? — спросил опер.

— Ой, тапочки-то я и забыла, — сказала Макаровна. — Сейчас выдам. И халатик, и полотенце. А венички я занесла уже.

— Мне не нужно, — сказал Новиков и поспешил прочь.

Опер нагнал его на улице.

— Ты, правда, что ли, голубня? — спросил он раздражённо. — Я ж тебя отблагодарить хотел.

— Идиот, — ответил Новиков. — Ты просто, я не знаю… — Новиков обернулся к оперу. — Ты просто… Я не знаю, кто ты такой вообще!

Он решительно отправился в сторону своего дома, опер за ним, секунд десять они шли быстро и молча.

— Зато я знаю, кто ты такой, — вдруг сказал опер. — Ты — мокрица. Такие как ты — вы не воюете, у таких, как ты, нет рук, вы ни черта не умеете делать, даже вон пять девок пропесочить пугаетесь… Вы живёте с мамками, вы сидите у всех на шее. Избили тебя? Ты погляди, какая беда. Конец света настал! Ты знаешь, как меня били в армии… ты не служил ведь? Я ж знаю, что не служил. Вас туда не загонишь, мокриц. Поэтому вы хлипкие такие. Хлипкие, скользкие, склизкие. А бить — это нормально, понял?

— Давай я тебе въебу? — спросил Новиков, останавливаясь.

— Куда? — тут же отозвался опер. — В челюсть? Или, хочешь, в живот? Или вот так вот, кулаком по голове, — он изобразил как. Он издевался.

Новиков отвернулся и снова пошёл. Он никогда бы не смог ударить опера. Он мог только спросить про это.

— Чего ты там сидел плакал тогда в коридоре? — быстро спрашивал опер. — Когда допрашивали твоего Лёху? Чего ты не ворвался и всех не сломал? За друга не вступился? А?

Новиков прибавил шагу, опер тоже.

— Чего ты на меня не бросился, в конце концов? — спросил опер. — Ты ж без наручников был? Ну? А я тебе уже сказал почему. Потому что ты такой. Я даже не знаю, зачем таких, как ты, плодят. Вы породу портите, нация от вас гниёт.

— А от вас? — спросил Новиков.

— У меня понятия, — сказал опер. — Воры уже не живут по своим понятиям, а я — живу. Я не бью людей в наручниках. Никогда. Я не шью дела и не сажаю невинных. Виноватых сажаю. Я называю своё имя всем подозреваемым, любой мрази. Меня любой может найти — я хожу пешком по городу. Меня всякий обиженный может попытаться выловить и сломать. Но только вот хер им.

Опер действительно согнул правую руку, обрубил её левой — и показал.

— А вот я бы тебя сломал, — сказал опер с некоторым лиризмом в голосе. — Ещё минут пятнадцать и сломал бы. Но я почувствовал, что действительно не ты. Пожалел тебя. А то бы доломал. И поехал бы ты на зону.

— Мне тебя поблагодарить? — спросил Новиков, приостанавливаясь.

Опер не ответил, но обошёл Новикова и заглянул ему в лицо.

— А про зубик ты мне наврал, — сказал опер. — Раскрутил меня, признаю. У меня одна жалоба висит уже — ушлый тип попался. Все нервы вымотал. И вот ты ещё. Купил меня на зубок. Да?

— Оставь меня в покое! — прошептал Новиков с ненавистью, схватив опера грудки, но тут же расслабив руки, отпуская эту чёртову кожаную куртку.

— Во-от, — кивнул опер, видя движенья рук Новикова. — Вот так.

Опер разгладил куртку и добавил:

— Ты в покое. Живи спокойно — и будешь в покое.

Дома Новиков нашёл письмо матери — оно так и лежало в его комнате, куда он вчера даже не заглянул: у него с детства была привычка спать на родительском диване, едва отца с матерью нет дома. Просто потому, что он был просторней и уютней.

Мать писала: «Сынок, ты не должен обижаться на нас с отцом. Мы тебя любим. Отец всё вспоминает, как тебя принесли из роддома. Потом ты рос, и, когда подрос, ты стал далеко, как будто зашёл по ступеням вверх. Ты ни разу не спросил у отца, как у него дела на работе. Ты уже несколько лет не зовёшь меня «мама». А отца своего «папа» не звал очень давно. Если бы мы говорили, была бы другая жизнь у нас. А мы ходим по комнатам и молчим. Уже давно и мы с отцом (здесь мать что-то начёркала, было не разобрать). Хотя теперь мы с ним научились говорить, но по-другому, не как раньше. Но и то хорошо. Зато теперь с тобой молчим. Не молчи. Ты мне, может, не до конца всё рассказал, или я, дура, не так всё поняла. Помни, что у тебя есть мама, которая желает тебе только добра».

Слово «только» мать написала большими буквами и дважды подчеркнула.

У Новикова будто скрутило лицо от вялой брезгливости, он смял письмо в руке, потом, опомнившись, снова его развернул — начал просто складывать, но не сдержался и таки порвал: с остервенением и на множество клочков. Пока рвал, это её подчёркнутое и написанное детским почерком «только» всё мелькало и мелькало.

Долго потом искал, куда выбросить письмо: в мусорное ведро на кухне нельзя — мать же и заметит, в форточку неудобно… спрятал в карман куртки.

Новиков вдруг поймал себя на мысли, что ему совершенно некуда податься.

Он подался на кухню, в ванную, в свою комнату, куда ему почему-то особенно не хотелось. В этой комнате жил тот Новиков, которого били минеральной бутылкой по щекам, — не было никакого желания снова обнаружить себя в его компании.

Раза три Новиков ходил к домашнему телефону — предназначение этого аппарата с каждым днём становилось всё более бессмысленным. В нём не хранилось ни одного номера. Что делать, если никаких абонентов, кроме «01», «02» и «03», Новиков не помнил?

«Может к тем блядям махнуть? — подумал Новиков устало и саркастично, — Может быть, они там до сих пор… отмываются…»

На минуту нестерпимо захотелось позвонить Ларке — но скоро прошло.

От мысли позвонить матери или сестре Новиков отмахнулся с такой же неприязнью, как если бы ему пришла в голову вздорная идея пожевать шарф или намазать лицо зубной пастой.

В очередной заход на кухню Новиков даже поставил на огонь сковороду, в которую задумчиво разбил восемь яиц, хотя обычно обходился двумя. Но в этот раз съел и того меньше, одно, — а остальные семь быстро стали напоминать какой-то неземной, скользкий и холодный ландшафт.

Кажется, он ещё успел посмотреть что-то в телевизоре, через какое-то время поймав себя на мысли, что неустанно жмёт на кнопки пульта, потому что на каждом из каналов попадались люди, которых Новиков сразу же начинал искренне ненавидеть.

Сам не помня как, Новиков стал понемногу одеваться, — он настолько торопился уйти из дома, что осмысленно оставил свет включённым и в своей комнате, и на кухне, — лишь бы покинуть квартиру скорей.

На улице когда-то успело потемнеть. Куда делся целый день, было не понять.

Тот дворик, где жил Новиков, был достаточно тих, если не считать парковавшихся вдоль и поперёк авто, то там, то здесь мигающих сигнализацией. Время от времени, чаще всего ночью, одна из них начинала спросонья истошно орать, пока свои же, стоящие рядом машины, не успокаивали свежую, сияющую, набалованную истеричку: «Кто тебя угонит, тебе даже выезд загородило джипом, ты ж не летаешь, дура. Спи, давай».

Когда хозяйка истерички появлялась в тёмном окне — та уже спала. Хозяйка всё ещё тыкала наманикюренным пальцем в сигналку, хотя никакой нужды в том не было, — и потом долго искала на подоконнике сигареты, потому что включать свет ей было лень.

Новиков протиснулся между машин и поспешил к центру города, где много света и где так легко думается, особенно когда думать не о чем.

Он бессмысленно переходил дорогу туда и сюда, проверяя нервную систему водителей, подолгу разглядывал манекены в погасших или сияющих отражённым светом витринах, изучал названия ресторанов и кафе, топтался возле афиш.

Лёху он увидел со спины, тот проходил в окружении, видимо, друзей, которых Новиков не опознал — верней, не успел опознать, так как был совершенно зачарован смехом своего товарища.

Лёха хохотал.

Хохотал и, судя по хохоту, был слегка навеселе, но не сильно, не болезненно — а легко, искристо. Он, ещё двое парней, и сразу четыре девушки, все они вперемешку плавно двигались по улице, обнимая столбы, трогая стены, толкаясь и теснясь, прикасаясь друг к другу и порой целуясь.

Новиков некоторое время шёл за ними, пытаясь убедить себя, что это не Лёха — с чего бы Лёхе так хохотать.

Но нет, это был он.

— Лёха! — окликнул Новиков.

На зов оглянулась одна из девушек, вполне себе милая, курносая, хлоп-хлоп глазами. Посмотрела сквозь Новикова и снова отвернулась. Взгляд у неё был такой, словно Лёхой была она — и, оглянувшись, но никого не увидев из числа знакомых, девушка решила, что позвали какого-то другого Лёху, а не её. То есть ей даже в голову не пришло толкнуть в плечо истинного Лёху — тебя, мол.

— Ну, Лёх! — совсем уже негромко, остановившись, позвал Новиков.

Лёха в ответ на это решительно натянул шапку на уши и поскакал впереди всей своей толпы, куда-то зазывая друзей. Девушки застрекотали на своих каблучках вслед.

«…для Лёшки случившееся с нами было как все его влюбленности — сначала жарко, яростно, бурно, а затем, очень скоро — вообще никак», — думал Новиков, спустя минут пятнадцать, глядя в асфальт и поминутно на кого-нибудь натыкаясь.

«…или сейчас всё сложнее? — спрашивал себя Новиков и тут же отвечал: — А чем сложнее? Всё то же самое».

«…вот ведь как странно, — думал Новиков, — человек ведёт себя схожим образом в, казалось бы, совершенно противоположных ситуациях…»

«…ну и потом — я видел его… верней сказать, слышал — в слабости… а он меня вроде бы и нет… такое сложно простить…»

За этими размышлениями Новиков вернулся домой, причём размышления по большей части состояли из одного слова: «Эх, Лёха. Лёха-Лёха-Лёха-Лёха. Лёха. Лёха-Лёха».

У подъезда Новиков пнул розовую, с утра мытую шампунем истеричку, в надежде услышать хоть её голос — но, видимо, хозяйка, устав вскакивать ночами, отключила сигналку.

По радио, которое по советской ещё привычке отец держал и слушал на кухне, сообщили, что умер известный бард Кукин.

Новиков доел холодную яичницу, стоя у плиты.

Он позвонил отцу утром, сказал: «Привет».

Отец смолчал в трубку.

— Я хочу… в общем, сплавиться на лодке, — сказал Новиков, старательно избегая слова «папа», — как ты. Ты ж сплавлялся по Кирже. — И что? — спросил отец.

— Мне надо немного денег, у меня совсем нет, — сказал Новиков. — И ещё чтоб ты мне объяснил, что с собой взять. Чтоб всё нормально прошло.

— Съездил бы хоть раз со мной — ничего б тебе объяснять не пришлось, — сказал отец.

— Ты меня никогда не брал, — ответил Новиков спокойно.

— А по-моему, ты никогда и не хотел, — сказал отец с желчным вызовом.

С той стороны что-то запричитала мать.

— Да ладно, ладно, — отмахнулся отец и, уже обращаясь к Новикову, сказал: — Записывай. Только деньги тебе всё равно не понадобятся. У меня всё есть.

Новиков записал остановку, до которой должен добраться на электричке («от остановки по натоптанной тропинке вниз, вдоль бывшей узкоколейки… знаешь, что такое узкоколейка?») Деревенский адрес отцовского знакомца, у которого отец хранил лодку («…скажешь от меня, скажешь, что сын, скажешь, что я просил доверить тебе»). И всё то, что ему необходимо уложить в рюкзак: спининг («ты рыбу-то хоть ловил когда-нибудь?… удочку тогда возьми обычную, всё равно все блёсны растеряешь сразу…»), отцовскую безрукавку из оленьего меха («…не прожги только её…»), отцовский охотничий нож («потеряешь — вообще лучше не возвращайся…»), отцовский бинокль (то же самое, что про нож), «поджопник на резиночке — удобная штука, не снимай её, а то застудишь свои… придатки», топор (без комментариев), а также одноместную палатку, сапоги, спальный мешок, кастрюлю, сковородку, ложку, три буханки хлеба, двадцать пачек макарон б/п, спички, соль, сахар, чай («…это всё надо завернуть в непроницаемый пакет…»), банку сгущёнки, пять банок тушёнки.

— Хоть на билет-то дай денег, — попросил Новиков.

Не без удовольствия он принялся за сборы.

Деньги лежали в одной из книг скромной отцовской библиотеки. Книга называлась Соколов-Микитов. Новиков так и не прочёл её раньше, хотя с детства собирался. Первым делом взял книгу с собой и вообще понабрал много лишних вещей вроде тапок, курток и шапок, из-за которых в рюкзак не вместилось самое главное.

Пришлось всё выгрузить и начать заново.

Новиков твёрдо понял, что не пойдёт ни в какую прокуратуру, ни мстить, ни караулить опера у подъезда, никуда. Лёшка прав. Забыть.

Взял с собой только то, что велел отец, плюс мобильный телефон.

И даже так рюкзак получился тяжеленным. В основном из-за тушёнки, которую отец с собой не брал, так как по дороге охотился на птицу и зайца. Но ружьё сыну он даже не предложил. Новиков и не взял бы его, он, честно говоря, до сих пор несколько пугался держать оружие в руках.

Но об этом он тоже не думал, зато внутри, как хороший, наваристый, плотный бульон, закипало вкусное, замечательное, почти что детское ощущение: «Я — мужик, я — мужик, я всё делаю, как мужик, и буду ночевать в лесу один, как мужик».

Новиков на мгновение представил себя в лесу у костра, и тут же стало немного страшно. Даже пришла мысль позвать то ли Ларку, то ли Лёху в путь.

«Мамку ещё с собой возьми», — огрызнулся сам на себя Новиков.

Взвалил рюкзак и поехал на электричку. Чего откладывать-то.

По дороге в электричке всё доставал телефон, чтоб хоть кому-нибудь написать, куда он собрался, — но было, в общем, некому.

Позвонил напарнику по работе, взял и выложил ему свой план.

— Я не понял, — ответил тот, — у тебя отпуск, что ли? Ты ж отгулял уже! Ты там не пришалел?

Напарник не разделил новиковского настроя. Зато узнал, что Новиков вовсе не собирается на работу.

Отцовским знакомцем оказался весёлый дедок, который пытался починить безучастный ко всему мотоцикл.

— Новикова сын? — удивился дед. — А он не говорил никогда про сына.

Новиков молча стянул рюкзак и поставил его у забора.

— А вот рюкзак узнаю, — сказал дед. — Рюкзак его. И нож его повесил на ремень. Ну-ка, вынь… Ага, его. Ну, бери лодку тогда.

И остался сидеть у мотоцикла.

— А где лодка-то? — спросил Новиков.

— Да где, — ответил из-под мотоцикла дед. — На месте…

Вылез, неся в промасленной ладони какую-то настрадавшуюся деталь.

— Как поедешь в другой раз — вот такую штуку найди мне в магазине, — и переложил её в ладонь Новикову. — А лучше отцу отдай. Отец найдёт.

Провожать Новикова к реке дед, к счастью, не пошёл. Новиков сначала оттащил лодку, потом рюкзак, потом заметил, что вёсел нет.

Вернулся к деду, поминутно оглядываясь на оставленные у воды вещи — благо дедов дом стоял неподалёку от реки.

— А вёсла-то? — спросил Новиков, не входя в калитку, чтоб видеть лодку с рюкзаком.

Дед сходил в сарайку, вернулся с одним веслом.

— А второе? — спросил Новиков.

— Запасное, что ли? — спросил дед.

— Зачем запасное? Второе! — повторил Новиков.

— А! — дед мелко засмеялся. — Сынок, эта лодка одним веслом управляется. Гонишь воду вдоль правой кормы, а потом выправляешь ход. Понял?

Новиков кивнул. Ничего он не понял.

Дед и в этот раз не пошёл к реке, увлечённый своим мотоциклом.

Новиков поскорее спихнул лодку в воду, бросил туда рюкзак, весло, поспешил сам вослед, сразу хлебнул сапогом, но когда очутился в лодке, тут же заулыбался — а плыву ведь, а получилось. Тем более что вниз по течению.

«Может, вообще грести не надо?» — подумал Новиков весело.

Но лодку сразу повлекло куда-то к обрушившемуся с высокого берега дереву, пришлось хвататься-таки за весло.

Грести, конечно, не удавалось никак, Новиков только гонял лодку по кругу, едва не плача от стыда: всё поглядывал, а не появился ли дед на берегу.

Через минуту Новиков сообразил, что веслом хоть и нельзя грести, зато можно толкаться им от дна. Дно было неглубоко.

— Мужик! — громко сказал сам себе Новиков, улыбаясь во весь рот.

Всё получалось коряво, зато лодка всё-таки двигалась. Как он поплывёт против течения назад, Новиков пока не думал.

«Может, спуститься на сто метров ниже деревни и там остаться?» — попытался себя развеселить Новиков, но высказанное им прозвучало чуть серьёзнее, чем надо бы.

Где-то во дворе громко то ли бензопила заверещала, то ли дедов мотоцикл ожил, Новиков чертыхнулся и уронил весло.

— Эй! — позвал Новиков его.

Поначалу весло было близко, Новиков начал подгребать к нему руками, попытка едва не стала успешной… но тут из верхнего кармана куртки юркнул в воду мобильный, чёрт знает зачем взятый с собой. Некоторое время Новиков его видел, потом он резко ушёл в тёмную воду.

Дальше река пошла вширь, течение подхватило лодку в одну сторону, весло заскользило куда-то вправо…

Новиков кинулся к рюкзаку, вздёрнул его на дыбы, полез зачем-то внутрь — ему казалось, что там может быть спасенье, — сразу схватился за топор, неловко попытался его извлечь наружу и распахал руку острием.

Попробовал, как дурак, то ли подцепить топором уплывающее весло, то ли подгрести к нему, используя топор вместо весла.

Всё оказалось безуспешным.

Кровь сочилась и растворялась в воде.

Новиков от бессилия и обидной боли кинул топором в сторону весла. Едва не выпал сам, зато качнул лодку, и завалившийся рюкзак щедро высыпал всё, что там хозяйской рукой Новикова было навалено сверху: тушёнку, сгущёнку, отцовский бинокль, сковородку с ложкой и эту, подстилку, чтоб не застудить придатки, — она единственная не утонула и поплыла куда-то вослед за веслом.

Поразмыслив, Новиков раскрыл рюкзак пошире и начал приносить жертву богам этой реки.

Посолил воду, посластил, насыпал чаю с макаронами, бережно запустил кастрюлю, но она отчего-то не поплыла, а сразу чавкнула водой и бочком пошла в гости к биноклю.

— Где тут моя персидская княжна прячется? — хрипло, вслух — чтоб не расплакаться, спрашивал Новиков, запуская руку в рюкзак поглубже. — Княжну тоже надо утопить.

Княжны не было.

Нашёл в кармане куртки какие-то клочки — оказалось материнское письмо. Вытряхнул и его. Клочки поплыли, набухая и тяжелея.

Новиков достал отцовский нож и некоторое время разглядывал свои вены на левой руке, одновременно слизывая кровь с правой.

— Все норовят в ванну залезть, а мы в реке сейчас вскроемся… — сказал Новиков ласково.

— Что, напугались? — спросил неизвестно кого, бесновато глядя по сторонам.

Повертел ещё нож в руках и резко забросил его в воду.

Лёг на дно лодки и поплыл.

Дед напоил Новикова самогоном.

Новиков наврал ему, что перевернулся и выплыл потом.

На самом деле лодка причалила сама, через несколько минут. Весло тоже прибило к берегу. Новиков притащил лодку обратно к деду, распевая по дороге: «А я еду… а я еду… за туманом…»

Очень надеялся, что дед не станет смеяться, но деду вообще было всё равно.

— Деталь мою тоже утопил? — только спросил он, когда уже сидели за столом.

— Деталь? — Новиков начал шарить по карманам, и тут же, в джинсах, нашёл.

— Дай-ка, — сказал дед. — Я сам отцу отдам. Он же ж приедет в сентябре?

Новиков кивнул и ещё выпил рюмку.

— Щуку, что ль, поймал за хвост? — спросил дед, кивая на кровоточащую руку Новикова.

Новиков снова кивнул и снова налил.

К ночи был совсем хорош.

Откуда-то заявился котёнок, вспрыгнул сначала на колени к Новикову, потом перебрался на стол, ходил там между ложек и тарелок. Принюхался к рюмке и дёрнулся маленькой своей башкой, словно там обнаружился пылающий уголь.

— Мир разваливается на куски, дед, — сказал Новиков громко, но деда нигде не было, он куда-то исчез.

Новиков поискал собеседника и повторил:

— Мир разваливается на куски, кот.

Котёнок полез в сковородку и, выхватив кусок картошки, начал есть её прямо на столе, иногда, не без наглецы в глазах, озираясь.

— Вкусно жить, котейка? — спросил Новиков. — А знаешь, как больно, когда бутылкой по лицу? — тут он взял пустую пластиковую бутылку из-под несусветного какого-то лимонада со стола и начал размахивать ей по-над кошачьей головой. Котёнок присел, но скорей от удивления, нежели от страха.

— А может, это я, человека убил, котейка? — заглядывая под стол, допрашивал всё-таки сбежавшее животное Новиков. — За что это всё мне — должно ведь быть какое-то объяснение? Может, это действительно я? Потому что если это я убил — тогда мне будет легче жить! Гораздо легче, чем сейчас!

— Ты с кем тут? — спросил дедок, заходя.

Новиков оглянулся и только здесь вспомнил, как наврал деду о том, что перевернул лодку, — а сам-то пришёл сухой. И стало так противно от самого себя.

— Я уже сплю, дед, — ответил он.

Утром уехал в город на электричке — с дедом не пришлось прощаться, его вообще не было дома. Ни его, ни котёнка.

«Что, опять домой? — расспрашивал себя Новиков. — Какой уже день, пятый? — из дома, домой, из дома, домой, из дома, домой… Сходил бы ещё куда-нибудь? В сауну там, например? Нет? Противно? Какой ты щепетильный. И ударить опера монтировкой по голове у подъезда противно — и принять его дар тоже не хочешь. Гарика тогда навести, урони его наземь, он всё равно уже спился — не будет у него силы тебе ответить, попрыгаешь на его спине всласть. Потому что если Гарика не победить однажды и вовремя — есть шанс, что он вернётся снова. Тоже тошно? Куда ж тебя отправить, дружок? За туманом ты уже съездил — приветствую опалённого ночными кострами, романтика, геолога и чудака. Сходи, что ли, теперь в детдом, скажи, что хочешь усыновить ребёнка. А? Не дадут тебе? Правильно, и я б не дал. В армию? Поздно? А чего ж ты, когда было рано, не сходил? Ну, в больницу иди, скажи, что хочешь быть нянькой и ухаживать за лежачими и брошенными. Как ты сказал? Брезгуешь? А собой не брезгуешь? Я бы брезговал на твоём месте. Меня б рвало от самого себя. Сдай кровь хотя бы? Нет? Больно? Ну, в собачий приют иди! Я не знаю зачем. Иди зачем-нибудь. Полаешь там, повоешь».

— Отцепись от меня! — вдруг крикнул Новиков, влепив правым кулаком по правому колену, а левым — по левому.

Пассажиры сначала посмотрели на него, а потом отвернулись.

Правая рука затекла, и когда Новиков, стыдясь пассажиров, начал потирать лицо, возникло ощущение, что у него только два пальца — мизинец и безымянный.

Дома громыхал, будто подпрыгивал на столике и бил себя трубкой по чердаку, телефон.

Так он его и не вырвал всё-таки из стены.

Впервые за последнюю неделю Новиков не подумал, что — Ларка, а это была Ларка.

Ларка со своим голосом, то насмешливым, то воркующим, но даже когда воркующим — всегда готовым сорваться в насмешку или раздраженье. Ларка с отличной своей задницей, тёплой и мягкой, как белый хлеб, которой она и делилась, как хлебом в несытый год с незадачливым соседом, — ну, на, а то подохнешь ещё — хорони потом тебя. Ларка со своими ногтями, на которые она точно смотрела чаще, чем на Новикова, со своими губами, которые, уже в зеркальце, она разглядывала внимательней, чем Новикова, со своими ноздрями, которыми она часто принюхивалась к Новикову, как будто он на ночь спрятал под мышки по селёдке и забыл там. Ларка со своим всем образовалась в трубке и вскрикнула с ужасом и нежностью:

— Ты — живой?

— А что такое? — спросил Новиков. — Живой.

— Я тебе звонила, всё утро звоню… Вчера звонила!…

— Да я телефон утопил.

— Как утопил? Где?

— В воде. Что случилось-то?

— Лёшка повесился, — ответила Ларка сразу.

— Как? — спросил Новиков.

Что он ещё мог спросить.

— Погоди, — сказала Ларка. — Я же к тебе еду. Мы тут всполошились все. Мать с отцом тоже домой мчатся.

— Как? — ещё раз повторил Новиков, но Ларка уже отключилась.

Новиков потёр кулаком лицо, и первой мыслью его было, что пальцы на руке появились: те три, которые никак не чувствовались в электричке.

«Подожди, — а Лёха?» — спросил у себя Новиков, изо всех сил стараясь не видеть ничего вокруг, чтоб не подумать о грязном зеркале, об оставленном им же в комнате включённом ночнике, об утопленном бинокле, о Ларке, которая везёт к нему свои ногти, губы, хлеба.

Надо было что-то быстрей подумать о Лёхе — самое главное, самое нужное, самое-самое.

Ведь они так знали друг друга…

«Сколько мы знали друг друга?»

Новиков уселся прямо на пол и стал кусать губу.

Тут, наконец, вспомнилось, совсем без мыслей и слов — а просто полыхнуло где-то в голове, как они с Лёхой слушают новый альбом Брайна Ферри и пьют чай с малиновым вареньем… как они напились пива до такого состояния, что заснули на детской площадке, а разбудили их дети, вышедшие играть в песочнице… как они сидели в очередной бане — и разговаривали так, как с Ларкой Новиков не разговаривал никогда: взахлёб, с точно отмерянными приправами из здорового цинизма, юморка, матерка…

Он почти уже заплакал — чего с ним так и не случилось с того самого дня, — но тут без звонка ворвалась Ларка, её каблуки, её чулки, полы её плаща, а следом зашли и родительские ноги — материнские дачные кеды, отцовские кроссовки…

Все столпились вокруг Новикова, как будто он вернулся с войны, с полюса, откуда-то из страшного и сурового далека.

— Как же Лёха? — сказал, весь кривясь и почти уже рыдая Новиков. — Лёха — как же он так? Ну?

— Да живой твой Лёха, — сказала мать.

— Живой? — Новикова тряхнуло так, словно с него самого только что сняли расстрельную статью и отпустили на все стороны, дав денег на проезд.

— Живой-живой, — ответил отец, потому что заметил, как Новиков, не доверяя женщинам — ни матери, ни Ларке, — воззрился на него.

— Правда, пап? — спросил Новиков.

Мать сразу же заметила это «пап», у неё довольно дрогнули глаза; да и отец как-то странно сморгнул и ушёл куда-то поскорей.

— Господи, какое счастье! — завопил Новиков.

Ларка одной рукой гладила своего желанного по руке, а другой, под столом, — по ноге, и мизинец нет то и сползал с ноги прямо в пах, сразу растревожив Новикова до лёгкого душевного мандража.

— Цыть! — сказал он Ларке шёпотом, весело сыграв глазами.

Мать всё это, конечно, заметила, но сделала вид, что ничего не видит.

Они все сидели на кухне, только отец, опрокинув рюмку, вспомнил о чём-то своём и вышел на минутку.

— Пап, я нож твой… утопил! — крикнул Новиков, почему-то решив, что отец ищет своё холодное оружие.

Отец притих, явно услышав сына.

— Как же ты, сынок? — спросила мать негромко.

Новиков поморщился: вот так, мол.

— Да чёрт с ним! — внятно ответил отец из родительской комнаты, и мать облегчённо качнула головой, посмотрев при этом на Ларку — а Ларка ответила ей понимающим женским взглядом.

— И бинокль, пап, — быстро добавил Новиков.

В этот раз отец молчал чуть дольше, но на самом деле он просто подыскивал рубашку поприличней, чтоб перед Ларкой смотреться хорошо.

— И нож — чёрт с ним, — сказал отец, заходя. — Чёрт с ним, сынок.

Все засмеялись и выпили поскорее.

После известия о Лёхе, — о его, слава Богу, не свершившейся погибели, Новиков почувствовал какое-то тихое, но очень внятное освобождение. Как будто Лёха разом снял с Новикова и боль, и стыд за самого себя.

Однако ж Новикову точно не хотелось всё это превращать в праздник, пока он не разобрался, что там с товарищем.

— Лар, скажи мне всё-таки про Лёху, — попросил он, едва родители отвлеклись на что-то своё. Мать встала к плите, а отец всем телом повернулся к ней, что-то ей в привычной манере выговаривая.

— Ой, ну, слушай, там ничего весёлого, но и страшного ничего, — ответила Ларка, явно желая поскорее со всем этим закончить. — Лёша твой, в общем, пытался повеситься — он был сильно пьяный, или обкуренный, или и то, и другое… И там было много людей в доме. Его сняли прямо через пятнадцать секунд — грохот услышали в ванной и ворвались. Там в компании была девушка — она медик. Она сразу укол ему сделала какой-то. В сердце, что ли. Он к утру протрезвел — всем говорит, что не помнит ничего… И просит никому не рассказывать… Но все уже знают, конечно.

Новиков представил своего Лёху, высокого, даже длинного, — на краю ванны, нелепого. А его попугай на плече? Он куда делся в эту минуту? Пощекотал его — или взлетел и начал биться в решётку вытяжки?

От жалости и горести Новиков зажмурился и сидел так, пока не соскучился в своей темноте по свету.

— Надо бы съездить к нему? — сказал Новиков своей любимой, раскрывая глаза. — Прямо сейчас поехали? Или его к нам? Пусть приедет? Мам, ты чего там наготовила? Я хочу Лёху позвать.

По кухне пролетела медленная муха.

— Разве можно висельника-то в дом? — отозвалась мать.

— А чего ему тут делать? — спросил отец.

— Ты придумаешь тоже, — сказала Ларка и снова сыграла мизинцем.

Новиков внимательно смотрел на близких…

Оглобля

Проша запомнился так: высокий, сутулый, нависающий над тобой.

Причём сначала как бы сам нависает, всем огромным, плечистым, сутулым телом, а во вторую очередь, но уже отдельно свисает к тебе его нос — крупный, с ноздрями, дышащий, — если б я учился лепить из глины, мне б такой сгодился, чтоб ощупать, осознать все его хрящи. Вдохни таким носом — с ромашки облетят все лепестки, и она надорвётся с корней.

В замечательном несоответствии с носом — темно-русые кудри шапкой. Эта шапка струится и пышет на любом сквозняке.

Посмотришь на Прошу и кажется, что не человек пред тобою, а змей с горбатой горы, проглотивший леля с пшеничного поля, и вот они живут вдвоём, но в одном существе — и торчат друг из друга.

Я его встречал раз в три года.

Сначала мне было четырнадцать лет, в моём ухе висела золотая серьга. Я брёл, нестрижен и сален волосом.

Мне выпало дружить с людьми, которые больше любили петь, чем молчать или думать; пение надолго заменило им разум.

Они носили на плечах гитары, старались одеваться в чёрное, немаркое.

В тот весенний день на площади стоял такой гай, будто все мы час назад невесть откуда слетелись на эту грязную льдину, и всякий стремился громче всех рассказать, что забавного видел по пути.

Самый высокий в толпе человек, отлаживая перед концертом глотку, пел настолько громко, что все оглядывались.

— Это Прон. Проша. Оглобля, — довольно смеялись здесь и там.

Любой повторял его имя с такой интонацией, словно недавно летел с Прошей в одном косяке, сквозь дым и холод, крыло к крылу.

Проша выкрикивал то одну, то другую строчку и прислушивался к эху. Каждая строчка звучала так, будто красную ткань сильными руками рвут надвое, натрое.

Проше подыгрывали на гитаре. Гитара, как таратайка, дребезжала и припадала колесом на всех ладах и ухабах.

Пропев короткий кусок песни, Проша наглухо сжимал рот, чуть тряс головою в такт скачущим аккордам и делал щекой такое движенье, словно побеждал судорогу. Глаза его были лихорадочны, как у разночинца.

В руках Проши то безвольно повисали, то снова возбуждались и начинали танцевать маракасы.

Я принял сто пятьдесят водки прямо из горла, и, когда закрывал глаза, мне казалось, что Прон трясёт в маракасах всеми домами, светофорами, деревьями и куполами вокруг.

Ему передали пластиковую бутылку пива. Закинув нос к небу, он отпил огромными глотками много.

И нос его смотрелся огромно, и маракасы в руках были огромны, и весна громыхала, будто её, как дрова с трактора, вываливали в город.

Когда Проша поднимал руки — я всякий раз замечал, что по нижнему шву правого рукава его рубахи нашиты маленькие колокольца — они вскрикивали, как дети на крутой горке.

Я часто оглядывался то на звук оборванной строки, пропетой Прошей, то на взмах его рук — и взвизг напуганных колокольчиков.

Оглянувшись в очередной раз, глаза в глаза увидел в толпе скуластую девушку с любопытствующим взором. Она словно хотела стать тут поскорей своею, но пока не удавалось.

На ней было короткое пальто, джинсы, сапожки… чёрные кудряшки из-под вязаной шапочки… свитер с горлом — и нежнейший подбородок то поднимался над грубой вязкой, то прятался там.

Лацкан пальто украшали отсвечивающие на мартовском солнышке три больших круглых значка. На значках виднелись мёртвый Джим, неживой Сашбаш и ещё певший тогда Курт. Все трое смотрелись как братья.

Девушка курила тонкую сигарету и когда встретилась со мной глазами — улыбнулась. «Здорово тут, да?» — спросила взглядом, радостно моргнув. Потом смущённо затянулась и выпустила дым куда-то в свитер.

«Он весь пропах дымом, наверное, и мама наругает её за это», — подумал я, суетно отвернувшись. Но ласковый подбородок так и остался маячить в глазах.

Девушке было тогда меньше шестнадцати. Она казалась красивой и юной настолько, что к ней никто не подходил, даже самые пьяные.

Сизый, огромный дом, возле которого мы собрались, наконец, распахнул двери. Меняя рубли на билеты, шумное юношество повалило вовнутрь. Бабушки на входе злобно вскрикивали:

— Куда с папиросами, черти! Брось! Брось, сказала!

Я решил не терять эту, в кудряшках, из виду — хотя заранее знал, что ни за что не решусь к ней подойти.

Стрельнув у кого-то из взрослых знакомцев сигарету, я покурил на улице, чтоб потянуть время, и стал ещё пьянее.

Ожидая её, смотрел в сторону входа, куда с каждой минутой стремилось всё меньше людей — площадь быстро опустела.

Едва заметил её спину, сапожки, кудряшки — всё это, переливаясь в моих глазах, двигалось в сторону крикливых билетёрш, — как тут же мне стало тошно, предрвотно, грустно.

С минуту я стоял, раскрыв рот и жадно дыша, пока мартовский кислород чуть-чуть отрезвлял меня.

Когда я вошёл в зал, там уже грохотали тамтамы и кто-то мелко дрожал, стоя на сцене.

Сначала пел человек, похожий на цыгана, потом кричал человек, похожий на козла, потом громко хрипел человек, который всем быстро наскучил, но он после каждой песни просил: «Ребят, ну ещё одну песенку? Ладно?» — и при этом поднимал указательный палец в качестве доказательства — одну, одну, клянусь, что единственную.

Люди нехотя соглашались потерпеть, но, закончив песню, хриплый уже в третий раз объявлял: «…И теперь последнюю!».

Публика пьяно свиристела и бросала в сторону сцены лёгкие предметы — пустые пачки из-под сигарет или шапочку с чужой головы, за которой вскоре кто-то поднимался и нетвёрдо шёл, мешая гитаристам и поднимая ноги над проводами.

Хрипевший косился на постороннего человека, ожидая, что это ему за последнюю песню вынесли цветов. Тогда б он спел ещё.

Я всё никак не мог найти ни кудряшек, ни подбородка, и то обходил зал меж рядами, то втискивался в толпу у сцены, где все стояли, как в автобусе в час пик, подняв вверх руки. Только поручней не было, поэтому люди непрестанно хватались за воздух, чтобы не упасть, голося от страха и восторга.

Некоторое время я пробыл спиной к сцене, разглядывая чей-то рот, который кричал прямо на меня — это напоминало туннель, откуда мне в лицо в любое мгновенье мог вылететь поезд.

Потом я удивился, что люди вокруг шумят, в то время как никто давно не поет.

Спустя ещё минуту понял, что все радуются появлению на сцене Прона Оглоблина.

Я провернулся, как шуруп, в толпе, сорвав на сторону свой шарф и едва не вылезши из рукавов.

Прон настраивал гитару, блистая лихорадочными глазами. Рядом с ним стояла очень высокая и совсем некрасивая девушка, сжимая в руках флейту. У неё был большой рот, большой лоб, странно большие руки, в которых флейта смотрелась как тростник. Но глаза флейтистки источали нежность и лучились — и едва Проша встречался с ней взглядом, его лихорадка стихала. Тогда мне на секунду мнилось, что у него спала, наконец, температура и он больше не станет кричать и дрожать щекою.

— Оглобля! — орали рядом со мною. Кто-то пытался влезть на сцену.

— Кто сунется сюда — переебу с ноги, — пообещал Проша, чуть приподняв свой сапог огромных размеров, и тут же запел. Подумалось, что обещание ударить в лицо сапогом и было первой строкою.

Так иногда выйдешь из тёплого подъезда — и неожиданная вьюга вбивает тебе сразу полный рот мокрого снега, ледяной кожуры, алмазного перехруста и сквозняка. Это ощущение холода, ветра и ярости возникло у меня немедля.

Казалось, Проша то ниспадает в рваный, истеричный бред и вот-вот к нему сбегутся няньки с намоченными полотенцами, то, став сухим и почти бестелесным, возносится над сценой и над его головой сияет сумрачная весенняя луна.

Он гнал от песни к песне, будто на реке идёт сплав и он торопится перепрыгнуть с бревна на бревно, не поскользнуться и не упасть — иначе задавит, утопит.

Едва ударив последний аккорд — тем движеньем, которым стряхивают градусник, он тут же, спустя секунду, подхватывал остывающий гитарный звук — так умельцы ловят руками рыбу. И вместе с гитарой опять вздрагивали колокольца на его руках, и следом взвивалась флейта, переливаясь так, словно рассыпала не семь нот, а пригоршни золотой чешуи.

«…я за то люблю Ивана, что головушка дырява, — надрывался Прон. — Я за то люблю Сергея, что на глотке узелок!…»

Мне вдруг неудержимо захотелось вылезти на сцену и получить сапогом по губам, чтоб хоть как-то быть причастным к этому горю и к этой нежности.

Толкнулся было вперёд, но невнятное, необъяснимое людское вращенье, напротив, вынесло меня подальше от сцены, и, потеряв шарф, я оказался где-то у стены.

Рядом стояла та, с кудряшками.

Я молча пристроился рядом с ней — плечом к плечу.

Она смотрела на сцену — и в косом блеске софитов золотился её нежнейший подбородок и ворс свитера.

У меня не было сил отвести глаза от этого подбородка.

Она посмотрела на меня и сказала:

— Я рада!

— И я, — сказал я.

— Нет, — ответила она, — меня зовут Рада. Я — Рада!

Я кивнул.

— Он как Сашбаш, — сказала Рада, кивая на Прошу.

Я уже слышал, что так говорят о нём.

…когда Сашбаш выпал из окна и превратился в раздавленную землянику — посреди красного пятна, как в сказке, на ноги встал Проша…

Его песнопенья удивляли обилием, как необъятный ромашковый букет. Проша казался многословным, спешащим выговорить сразу несколько словарей — непременный старославянский там мешался с блатным, дырбулщыл встревал в классическую речь, и всё это сверху было присыпано рок-н-ролльным, походным разговорником, где вперемешку, как в холщовой сумке, путались косяк, колок, колесо, Игги, Сайгон и Дилан.

Причём к Игги он брал в рифму вериги, а где возникал Боб Дилан — появлялся поп с паникадилом.

Собратья Проши по перу вечно сочиняли так, словно им было влом найти нужное слово и они довольствовались случайным — едва, на белую нитку, подцепляя строку к строке.

Прон же, как Сашбаш, писал четверостишьями, перешитыми тугим и мелким швом.

Каждой крепкой рифмой он притоптывал, как сапожком о сапожок, — и ещё хватало сил посреди строки пропустить передробь внутренних стихотворных созвучий.

Однако всё это роскошество нет-нет да и наводило на мысль о том, что Проша, захлёбываясь своим словарем, всё время желает заговорить и запутать то ли себя, то ли того, кто внимал ему.

В каждой его балладе было по три тысячи слов, и пока ты их слушал — они завораживали, но потом, когда хотелось разобраться, о чём всё же шла речь, приходилось тянуть песню, как стометровую сеть, — и чего там только не находилось: бутылочное горлышко, мёртвая птичка, детская соска, поляна камыша и пуд ряски, оставалось лишь понять, какую рыбу ловил сам Проша, протянув такую снасть.

Я слушал его попеременно с Сашбашем — и там, где Сашбаш гнал мою кровь, Проша будто бы выставлял запруды из палого леса, а где от голоса Сашбаша цепенело сердце — Прон загонял по вене пузырьки воздуха, превращая кровоток в ад.

После той весны я долго, года три, не встречал его и не видел на сцене, довольствуясь Прошиным голосом, который легко воспроизводился благодаря наличию электричества в моём доме.

Зато часто мечтал встретить девушку в кудряшках — единственным, что я смог тогда произнести с ней в разговоре, так и остались две буквы — «и», «я».

Но Рада никак не встречалась.

Однажды, впрочем, я столкнулся в трамвае с большерукой и большеротой флейтисткой Прони Оглоблина. От неожиданности я сказал ей: «Здравствуйте!» — как будто она могла узнать чудака, стоявшего на одном из её концертов с шарфом, свисающим по спине.

Но она внятно, по буквам и быстро ответила: «Здравствуйте!». Вид у неё был такой, словно она когда-то была медсестрою, а я малолеткой, защемившим то ли руку, то ли голову, — и она нежно выхаживала меня. Но вот я повзрослел, возмужал — а медсестра по-прежнему видит во мне всё того же плачущего ребёнка.

Всё это мелькнуло в моей голове, а в её, скорей всего, нет, и она лишь спрятала свои большие руки и прошла в дальний конец трамвая, очень аккуратно двигаясь, словно боясь задавить пассажиров помельче.

Я вдруг понял, почему она стремится куда-нибудь в угол трамвая. Если эта флейтистка встала бы посреди толпы и дождалась, когда новые пассажиры начнут передавать деньги за проезд кондуктору, то кто-нибудь, тронув её за плечо, непременно сказал бы: «Мужчина, будьте добры… Ой, извините!…».

«…но раз тут едет флейтистка, — вдруг нелепо и заполошно решил я, — может, и кудрявая в свитере грубой вязки находится здесь же!»

…озирался, пока не проехал свою остановку…

Впрочем, этой встречей я, наверное, зацепил какую-то нитку судьбы, потому что уже на следующий день уткнулся в Оглоблю.

Проша пил пиво на холодном ветру.

Три года назад казалось, что он вот-вот станет настолько вровень, а то и выше Сашбаша, так, что могила прежнего подзарастёт травой забвенья, — но, наверное, какая-то сумятица просквозила во временах, и всё случилось иначе.

…если б я присмотрелся тогда — я б уже в тот день догадался о будущем, но я ещё не умел присмотреться…

Проня по-прежнему располагался высоко и громоздко в пространстве. Шапка волос его струилась и оползала. Встряхивая головой, он сбрасывал назад волосы с глаз но получалось это совсем ненадолго — спустя секунду опадала одна прядь, другая, потом пышно ссыпалась третья, — и вот снова глаз Прони было не различить.

Вокруг него стояли мои товарищи в чёрной, немаркой одежде — впрочем, привычно грязные, как скоты.

Проня шутил. Всё громко смеялись. Иногда резко пахло пивом.

Мне махнули рукой, я кивнул в ответ, но подойти не захотел — я не люблю этого. Прон заметил меня сам.

— Иди сюда, — позвал и, когда я ещё был в трёх метрах от него, протянул навстречу баклажку пива.

Я выпил; показалось, что там слюна. Наверное, пиво было разбавлено чуть больше, чем обычно.

— Ты тоже сочиняешь? — сказал Прон, нависая надо мной сначала плечистым телом, а потом носом. — Споёшь?

В углу дворика, как провинившаяся, стояла гитара.

— Нет. Не умею. Не спою.

— Отдай тогда, — сказал Прон и, смеясь, забрал у меня баклажку с пивом.

На третьем университетском курсе в мою группу угодила она.

Кудряшки у неё были всё те же, пальтецо по-прежнему короткое, она чуть раздалась в скулах и ещё чуть-чуть в бёдрах, но мулаточья её, черноглазая красота оставалась, как и раньше, наглядной, дразнящей.

Фамилия её была Корсунская.

Курила она по-прежнему тонкие сигареты, только свитерок оказался другой, похуже, красный, мягкий, обильный, — мне такие не нравятся.

— Ты помнишь меня? — спросил я.

Она улыбнулась, хмуря лоб. Не помнила.

— Ты — Рада? — спросил я.

Она кивнула головой так, будто у неё на макушке лежал камешек и она его сбросила.

— И я, — сказал я.

Мы немедленно подружились.

Я и после армии был в некотором смысле недоразвит — и в этом мы вполне совпали. Я хочу сказать, что она ни с кем не спала.

Когда с человеком общаешься несколько месяцев, куришь по тридцать три сигареты до учебы, отсиживаешь, пересмеиваясь и обмениваясь записочками, четыре пары, потом забредаешь в кафе съесть по пироженке — такие вещи быстро становятся очевидны. Не спала и не очень интересовалась этим.

Всё, что она делала с собою в качестве молодой женщины, — красила глаза и едва подводила губы. Серёжки какие-то висели ещё, но, судя по заросшим проколам, она надела их лет шесть назад, и то по настоянию мамы.

Духами не пользовалась, джинсов у неё было две пары — голубые и красные. С голубыми она надевала красный свитер, а с красными какой-то пиджак, в котором всё время мёрзла.

Сокурсницы спрашивали: Корсунская, когда свадьба? — а мы даже не целовались ни разу — как-то в голову не приходило.

Я, в пику ей, прозвал себя Нерад, — а что, красиво. Рада и Нерад.

Полностью имя звучало как Нерадив.

На особенно скучных парах я сочинял ей маленькие сказки и отправлял на огрызках бумаги. Сокурсницы понимающе косились на то, как мы обмениваемся этими записками.

«…Было нас три брата — Нерадив, Неучтив и Нарратив», — так обычно начиналась сказка. Последний брат был самый одарённый, средний самый буйный, а я, понятно дело, унаследовал от неведомого отца черты скромности, печали и некоторой лености рассудка.

Затаясь, я ждал, когда Рада, читая, засмеётся где-то позади меня. Она действительно почти всегда смеялась.

«Если вы пришли сюда свидания назначать, — повысил как-то и так огромный голос преподаватель античной философии, — то вы ошиблись местом!»

Для братьев пришлось выдумать сестёр. Та, что Бледна, — была болезненна, но втайне склонна к пороку, та, что Груба, — вела себя неподобающим образом со всеми, кто рискнул заговорить с нею, и лишь Рада являлась средоточием неизъяснимого женского.

Естественно, что Груба должна была достаться Неучтиву, а Бледна — Нарративу.

Раде же я готовил судьбу иную: утренний чай с молоком, мёд, пчела ползёт по занавеске, потом падает в блюдечко и злится, что утопает, горячая простыня, подушка почему-то лежит чёрт-те где, а не там, где положено, свитер грубой вязки на голое тело — он больно колется, но Раде хочется выбежать за яблоком, а когда она вернётся с розовым плодом — я влезу под свитер и потрогаю её, скажем, живот.

«Лучшего места, чтоб назначить свидание, и быть не может, — представляя все эти картины, хотя и не рискуя описать их Раде, мысленно отвечал я преподавателю. — …Это ты, глупец, со своей никчёмной философией всё перепутал».

Но жизнь, как обычно, играла свою игру, и Нерадив остался ни с чем.

Сначала появился какой-то рыжий, костлявый, рукастый мутень — Рада сама привела его с собою в университет.

Он сидел всю пару со свирепым видом, вытянув перед собой руки и глядя на них. Когда я, сидевший за соседней партой, не без иронии косился на Раду, он сразу же начинал сжимать и разжимать кулаки.

Сжимал до посинения — а разжимал с некоторым костяным хрустом.

Что-то да значило это его самоистязанье.

Но я никогда не дрался из-за женщин и, видимо, уже не буду. Тем более какой смысл драться из-за Рады, которой я даже не трогал живот.

Мы, впрочем, по-прежнему дружили, ведь мутень то появлялся, то пропадал. Пока мутня не было, мы успевали съесть по несколько мороженых, выкурить сорок четыре пачки сигарет и спеть, то подсказывая друг другу, то нарочно перебивая, какую-нибудь песню Прони — не забыв в итоге ни одно из трёх тысяч составляющих её слов.

Рада по-прежнему любила певца и поэта Оглоблина.

— А значки твои целы? — вспомнил я как-то. — Один, где Джим, второй, где Сашбаш, и третий, где Курт?

На следующий день она пришла в значках на красном свитере. Курт к тому времени уже застрелился.

Я нисколько не сердился на неё — с чего бы это? — разве что был озадачен, когда услышал, как в курилке, обсуждая что-то не совсем понятное мне, Рада говорит, то ли смеясь, то ли удивляясь:

— Какая разница, есть это или нет?

Почему-то я догадался, что речь идёт обо мне, и Рада некоторым образом защищает меня, объясняя сокурсницам, что с мутнем у неё, возможно, и есть что-то, а со мной точно нет — но какая, в общем, разница — только дураки могут обращать внимание на такие мелочи.

В общем, в курилку я не пошёл, а пошёл вниз, где как раз встретил Проню.

Его не пустили через вахту, и он сидел, ссутулив плечи, свесив нос, в грязном плаще.

— Прон, какими судьбами? — удивился я, громко произнося прочитанный где-то на днях книжный оборот.

— Имею некоторую надежду на романтическое приключение, — в тон мне ответил он, не вставая со стула, и лишь подняв глаза, где и разночинца, и его лихорадки было всё меньше — а расплывалась какая-то незнакомая мне природная тоска.

Зубы у него были большие, но не очень хорошие, с какими-то излишними промежутками между.

Я был уверен, что он не узнает меня, но он почему-то вспомнил, где мы виделись и когда. Мало того, если верить Проне, нам выпадало пересекаться на тех посиделках и погляделках, где я отчего-то его не заметил.

Ждал он, естественно, Раду.

Но и его надежды оказались напрасными.

Я их пару раз встречал вместе, Рада вела себя как беззаботный колокольчик, — Прон очень хотел бы прицепить себе это смеющееся серебро на рубаху, в числе иных колокольцев, но мало ли, какие у нас желания.

Однажды мы втроём пили вино у фонтана, из бутылки, по очереди — было хорошо и непонятно. Впрочем, в юности разница между первым и вторым не так болезненна.

К Раде всё ходил её мутень, я к нему даже попривык.

Однажды Рада искала в сумке зачётку, ничего у неё не получалось — и она вывалила всё содержимое на парту. Среди фенечек, старых косметичек, пустых кошельков и тетрадок я заметил десятка полтора своих записок, надорванных и грязных. Зачем она их таскала с собой, а не выбросила сразу, бог весть.

Я и после примечал краешки своих рукописных сказок в её учебниках. Или однажды, когда Рада передавала мне почитать томик текстов Джима, там моя записка обнаружилась в качестве закладки.

— Это я себе оставлю, — сказала она лукаво, вынимая клочок бумаги. — А это тебе, — и передала книгу. — Только верни, я без неё начинаю скучать.

Мы так и закончили университет, в какой-то сутолоке и суете. Судьба людей, на которых я смотрел и любовался тогда, никак не обретала внятных очертаний. Всем казалось, что важное случится послезавтра, и каждый легко соглашался потерпеть.

Прон почти уже не выступал последние годы, и количество обожающих, а то и боготворящих его людей осталось в пределах нескольких сотен, проживающих в нашем смутном краю. Но и они постепенно исчезали, то перелетая в другие земли и забывая самый язык, на котором пел Проня, то скоропостижно расставаясь со своим сердцебиением.

Мне настало уже двадцать четыре, когда я шёл по тротуару и меня кто-то окликнул. Оглянувшись, через дорогу я увидел высокого человека, стоявшего в тени деревьев.

«Кто это?» — подумал я.

На дорогу вышел Прон, пропустил трамвай и на огромных ногах пришагал ко мне.

Он улыбался, как будто мы были старые, замечательные товарищи, и в своей манере протягивал руку для рукопожатья ещё метра за три.

Ладонь его, в который раз заметил я, была чуть сыра и почти безвольна — что в сочетании с ростом Проши казалось вовсе удивительным.

Мы пошли гулять вместе.

Иных общих тем, кроме Рады, у нас не было — и первые минуты три пришлось говорить про неё. Тем более что в судьбе нашей знакомой обнаружились кое-какие новости. Хотя, с другой стороны, что мы могли знать всерьёз о Раде, чем таким поделиться.

Тогда я спросил Прона за поэзию — целую жизнь мне было тоскливо без людей, готовых говорить о стихах. В ответ он долго кривил лицо, ронял за одним словом невпопад другое, такое же лишнее, а потом вдруг признался, что стихов не читает вовсе, как и всех остальных книг.

После чего мы целую минуту брели молча.

— Лучшие стихи на русском языке написал Осип, и лучшую прозу — Исаак… — сказал, наконец, Проня, вроде как примирительно.

— А я думал, что казачий кайсак Васильев и внук Леона Леоновича! — с разлёту ответил я, всё ещё надеясь на продолжение беседы — пусть бы она превратилась в спор, так тоже радостно.

— Даже не знаю, кто это, — брезгливо отмахнулся Прон и, пока я ещё не успел обидеться, предложил, улыбаясь всеми большими зубами: — А пойдём ко мне?

Он оказался вовсе не тем, что возник лет семь назад на сцене, где разгонял пургу, заплетая горестный голос в гитарный передрызг и серебряные нити флейты.

Вернее сказать, он сразу был иным — но откуда я мог догадаться.

С тех пор я и сам многим кажусь не тем, кого они надумали и хотели б видеть впредь, — а какая моя вина в том? Нет её!

Всякий желает, чтоб его любили как есть, — но никакой человек не лежит камнем на одном месте, чтоб трижды обойти вкруг него и привыкнуть раз и навсегда. Человечья душа течёт себе, пути не зная. Берег вдоль — то пологий, то отлогий, пока спешишь рядом, стараясь поспеть за течением, весь обдерёшься о прибрежные кусты. Плюнешь и пойдёшь назад, навстречу теченью…

Мы поднялись на второй этаж — оказалось, что Проня живёт в коммуналке, где я обнаружил весь сопутствующий соседский реквизит уже в коридоре: железный таз, в котором можно было б вымыть лошадь, велосипед, ловящий всякую встречную брючину на педаль и тут же начинающий радоваться добыче отвратительным дребезжащим гоготом, коробка из-под холодильника, которую стоило бы использовать в качестве черновика для средних размеров эпопеи, скалка и скакалка, сто сорок пар обуви, бельевая верёвка, увешанная мокрыми полотенцами, чуть что плотно припадающими к твоему лицу.

— Заходи, — шёпотом сказал Проня, приоткрывая свою дверь; он вообще вёл себя так, что было ясно: соседей следует опасаться, если они очнутся — всем станет плохо.

Нас встретила его флейтистка, она была в шерстяных носках, в домашних брюках, в рубашке, завязанной узлом на животе, хотя сразу чувствовалось, как тут прохладно.

Я точно знал, что до недавних пор они вместе не жили — Прон всё гулял сам по себе, — и поэтому несколько удивился.

— Садитесь, садитесь, — искренне обрадовалась хозяйка.

В комнате Проша стал говорить на полтона выше и наглядно повеселел.

— Всё шутки у тебя, всё шутки, — смеялась хозяйка.

— От такой шутки половина хера в желудке, — отзывался Проня, забавно моргая.

Хозяйка сходила на кухню и скоро вернулась с чайником и блинами.

— Напекла вот, — сказала она, заранее поглядывая на Прона, будто зная, что он и здесь сострит. Прон не заставлял себя ждать, отзываясь на всякое её слово кудрявой скабрезной рифмой.

Чай он пил громко и голову поднимал, как птица, проглатывающая воду, — носом вверх.

Мои новые товарищи, по негласному правилу недополучивших успеха музыкантов, скоро завели беседу про какой-то свой давний концерт, на котором было смешно, крикливо и многолюдно. Вёл повествование, конечно, Прон. Его подруга лишь поддакивала да поправляла изредка говорившего: ей-то, похоже, был куда важней добрый сердечный настрой друга, а не рассказ, в котором Прону предстояло порвать разом три струны, не имея запасных, сорвать глотку и таки выбить кого-то сапогом со сцены.

— Время было — как форточку с петель сорвало, — развоспоминался Проня, улыбаясь большими зубами.

Было понятно: в те годы ему так хорошо дышалось, что до сих пор воздуха в лёгких хватало не задохнуться.

— Ты помнишь те дни, милый человек? — спросил меня он. — Ты ведь тоже помнишь?

— Как сейчас, — согласился я и, как мог, рассказал свои ощущенья.

…Мы стоим посреди площади, как вороньё на льдине. Рядом грязные кремлевские башни, переделанные в кабаки. Речка Волга чуть ниже, и кажется, что до неё запросто дострельнуть сигаретным бычком. Если забраться на ближайший холм и, щурясь от солнца, присмотреться, можно разглядеть посередь земли щербатые разломы, куда, маршируя, осыпаются полки и знамёна, цимбалы, кимвалы, и следом сползает почта, вокзал, телеграф — всё, что когда-то захватили в первую очередь и теперь сдали за так.

Но когда стоишь на земле сам — ничего такого не видно. Вокруг подтаивающая новь и всем весна. Сияющий Прон пьёт пиво и, дорвавшись до гитары, неистово перечисляет три тысячи слов в рифму…

— Полки, знамёна, телеграф, — внимательно выслушав меня, удивился и засмеялся Проня. — А они-то к чему?

В ответ мне пришлось пожать плечами — никаких слов не нашлось. Ко всему, Прон, ко всему.

— Я вырос в настоящей иудейской семье, — сказал Проня, глядя мне в глаза. — Мою маму всегда пугали любые цимбалы и кимвалы. И я тоже не умею ими пользоваться… Лучше пойду ещё чаю налью.

Хозяйка, думается, вообще не поняла, о чём идёт речь, — она вроде и не слушала нас толком, а что-то искала в шкафу.

Я заметил там рубашку — ту самую, древнюю, как кольчуга, с колокольцами, — только некоторые теперь откусили язычки и не звенели, другие вовсе потерялись, а оставшиеся были совсем поржавевшие.

«Проня, что ли, стирает её вместе с колокольчиками?…» — подумал я мимолётно.

— А он действительно всего боится, — вдруг призналась, не оборачиваясь ко мне, хозяйка. — Ночью проснётся и спрашивает: «Правда, я умру?».

Я задумчиво держал в руках чашку чая и, не решаясь отпить, бережно поставил её на стол.

— Он ведь то на игле, то на колёсах — и с тринадцати лет на алкоголе, — пожаловалась негромко хозяйка. — Всего три месяца как соскочил — я не нарадуюсь. Присматриваю за ним — Прошина-то мать давно его на порог не пускает. А отца своего он, кстати, и не знал никогда.

Тут вернулся Проня с чайником, держа его высоко и бережно. Чайник раскачивался в руке.

Переставляя книжки на своих полках, я обнаружил томик Джима — долго рассматривал лицо на обложке, полистал, почитал… Сначала жалел возвращать, а потом решил, что нехорошо хранить чужое — иначе и твоё к тебе не вернётся.

Тем более что Раду я видел недавно, и она радостно предлагала заглянуть, выпить чаю.

Рассказала, что у неё теперь муж — «…тот самый, помнишь, что заходил в университет…».

Нет, не помню, ну.

— Муж её — армейский прапорщик и кромешный дятел, что, собственно, сразу было заметно, — заметил по этому поводу Прон в прошлую нашу встречу.

Я спросил у Рады, почему она выбрала его. «Он похож на Курта», — ответила Рада, смешно сморщив лоб.

— Курт застрелился бы ещё раз, если б узнал, на кого он похож, — съязвил Проня, когда я передал ему объяснение Рады.

Мне, признаться, давно было всё равно до всего этого, я шёл себе по улице, помахивая томиком Джима.

Серьгу я давно вытащил из уха, волосы сбрил — что осталось от тех времен, когда всё начиналось, никто б не распознал теперь, а я и сам не помнил.

В искомом дворе, как гигантская первобытная птица, стояло сгоревшее дерево и возле дерева — чёрная, опалённая машина. Любопытные дети бросали в машину камни, словно там прятался мертвец.

Даже в подъезде пахло дымом — хотя не понятно, то ли с улицы, то ли из какой-то квартиры.

Например, из той, куда я позвонил.

Рада, — я услышал, — подошла к дверям, но поначалу не открыла, словно раздумывая.

Я развернулся уходить, но тут в замке перещёлкнуло.

Дверей оказалось две — первая, фанерная, и вторая, железная.

— Привет, — почему-то сиплым голосом сказала Рада, стоя у порога.

Она была в свитере на голое тело, я с удивлением увидел её совершенно обнажённые, очень белые ноги с чуть грязными, как будто Рада мыла полы, коленями.

— Спишь? — спросил я, протягивая книжку. На улице было часа четыре — самое странное время для сна.

— Так, — неопределённо ответила она.

Из квартиры шёл характерный запах — я сам это зелье никогда не любил, но мои былые сотоварищи часто себя веселили подобными растеньями, раскуривая их по очереди.

В комнате, различимой за спиной Рады, вдруг появился силуэт Прони. Он молча замахал мне руками: заходи, заходи!

Рада, заметив, что я смотрю куда-то поверх её головы, оглянулась.

Прон был в брюках, причём, судя по болтающемуся туда-сюда ремню, надел их только что. Рубаха была расстёгнута на все пуговицы. Волос на Прониной груди не росло.

Мне показалось, Проня зовёт меня, чтоб я убедился в чём-то важном и приятном ему.

Но я подумал, что и так уже всё вижу, к чему ещё заходить.

Сам потянул на себя и закрыл двери пред собой.

С тех пор я не встречал его вовсе.

Мне рассказали недавно, что Прон совсем болен и тело его страдает.

И сердце, и печень, и почки, и лёгкие, и половина костей, и в гитару выгнутый позвоночник — всё расхотело служить и повиноваться.

Он никого не пускает в дом, живёт один — в ужасе и в полузабытьи, еле передвигаясь от кухни к дивану.

Ему назначили пенсию по инвалидности — Проше! огромному Проньке…

Кудри его разгладились, и остались только измученные глаза.

Кто приносит ему хлеб? Кто подаёт воду, Боже ты мой…

Я иногда хочу к нему зайти, но никак не решаюсь и всё откладываю и откладываю на потом, словно боюсь дурного завершения этой истории.

Но всё уже случилось. Всё окончательно не сбылось.

Тень облака на другом берегу

I

Когда я ложился спать, головой в большую подушку, сердце билось с таким звуком, как если бы ребёнок, скорей всего мальчик, красивым зимним утром, в тихой, ещё сонной деревне, идёт в валенках по крепкому, розовому снежку. Хруст. Хруст.

…такая полутьма и тихая тайна вокруг, и огромно место для жизни.

Нет никакого греха в моей любви к чужой жене — так казалось мне тогда.

Я и не знаю большего счастья, чем целоваться посреди вечернего двора, когда она неожиданно выбежит к тебе навстречу из-за угла, в этом своём пальто или плаще… чёрт, я не помню даже. Сейчас глаза закрою и вспомню, что там было под ладонями.

…нет, совсем не плащ, и не пальто там было, а сначала влажный от первого и лёгкого снега затылок, а потом, если поднырнуть руками, спина — такая тонкая, тёплая.

Господи.

И рот, рот, рот — хорошо, когда умеешь целоваться и в руках сила и нежность.

Скользишь пальцами по её позвонкам, ищешь ладонями её лопатки — вот их нет совсем, вот они вдруг возникли, острые, — и всё это время рот, рот, рот. Когда же мы дышали, если так много и подолгу целовались?

Потом она тащила меня куда-нибудь — и приговаривала при этом:

— Идём скорей… Идём! Не знаю куда! Куда-нибудь!

А сама знала.

Мы бежали, распахнутые и расхристанные — её плащ или, чёрт, пальто расстегнул я, а когда она успела расстегнуть мою куртку, я даже не замечал.

Впрочем, не только куртку, а вообще всё расстегнуть, что на молнии, — про это всё я догадывался оттого, что вдруг чувствовал где-то внизу живота сквозняк и холодок, как будто мне туда насыпали железной мелочи.

То ли усмехаясь, то ли шепотком ругаясь, на несколько секунд остановившись, я застёгивался.

— Ты чего там? Иди так, никто не видит! — торопила она меня, втаптывая в асфальт не прижившийся блёклый снежок и зачем-то прикасаясь к своим заалевшим щекам кулачками. Один кулачок мёрз голый, а второй грелся в варежке. Она ходила в варежках — как же от этого было не тронуться рассудком.

— Ты что в варежках? — спросил я.

— Не знаю, куда-то перчатки засунула, — засмеялась она.

Спустя десять минут быстрого хода я подозрительно интересовался:

— Это что?

— Ты слепой? — отвечала она. — Гараж.

Никак не могла справиться с ключами, подзывала меня на помощь:

— Иди, что стоишь! Попробуй открыть!

— А чей это гараж? — спрашивал я, пытаясь хотя бы вытащить ключ, чтоб вставить его заново и по-нормальному, а не наискось.

Она разглядывала на слабом свету от далёкого фонаря свой надломанный ноготь и не отвечала.

Мне удавалось извлечь ключ.

Я осматривался. Рядом, набычившись, стояло ещё несколько гаражей. Все на замках, кроме одного, — там громко играла музыка, а из приоткрытой двери на снежок, смазанный свежими следами шин, косо падал свет.

— Ну? — ещё раз спрашивала она.

Наконец, получилось.

Мы заходили в гараж. Там стояла чёрная скуластая машина.

— Залезай скорей внутрь! — приказывала она, одновременно пытаясь разобраться с брелком сигнализации. Я дёргал дверь, машина резко взвывала — к счастью, это продолжалось недолго, только секунду, — она случайно нажимала нужную кнопку, сигналка вырубалась на полувскрике, но мы успевали ужасно напугаться — и от страха принимались хохотать, сначала сдавленно, а потом, забравшись на задние сиденья, уже громко. Хохотали, и тут же начинали целоваться, опять эта моя молния ерзала туда-сюда… и я всю анатомию её джинсов знал наизусть, до сих пор знаю. Вот сейчас закрою глаза и проделаю всё то же самое: правой рукой, двумя пальцами, указательным и безымянным подхватывается ремень и тянется на себя, чтоб его чёрный ароматный язык выбрался наружу… потом перехватываешь этот язык в ладонь и тянешь в обратную сторону: щёлк — и ремень уже просто свисает, ничего не охраняя… дальше удобнее всего сразу двумя руками найти верхнюю пуговицу на джинсах и расстегнуть… почему-то её молнию, в отличие от моей, столь же просто вскрыть не удаётся. Надо, чтоб она сама помогла — чуть подалась спиной назад: очень тугие джинсы.

…очень тугие, тугие, тугие дж-ж-ж-жинсы…

Тут она, взвизгнув, выясняет, что кожаные сиденья в машине ужасно холодные.

Поспешно, словно зверёк, она взбирается ко мне на колени и, чуть подсуетясь рукою, говорит:

— Вот… так. Грей меня скорее.

— Это что, ваша машина? — спрашивал я, трогая пальцем мягкий потолок авто.

— Наша, наша, — отвечала она весёлым шёпотом, поскорее натягивая джинсы прямо на голое, так сказать, тело.

— Муж на ней ездит? — интересуюсь я, с некоторым опасением произнося слово «муж».

— Муж, — отвечает она просто. — У меня прав нет, — и тут же без перехода: — Холодища такая. Тут ведь отопление есть в гараже. Найди?

— Ты спишь с ним? — спрашиваю я, не двигаясь с места, и всё что-то рисую пальцем на потолке.

— Конечно, сплю. Он же мой муж, — отвечает она чуть удивлённо, но всё так же весело.

— И что… получаешь удовольствие? — не унимаюсь я.

— Конечно, — она отвечает искренне и, кажется, на время забывает о холоде. — Глаза только надо закрыть. Как будто его нет. А вообще спать можно с кем угодно. Даже с ним. Разговаривать вот только потом невозможно совершенно.

— Почему?

— Как почему? Он же не умеет.

Я всё ещё рисовал на потолке, а она выскочила из машины, но не так царственно, как делают дамы из кинофильмов, — нога, ещё нога, рука… — а ловко и быстро, словно ласка.

Она передвигалась в гараже, различая предметы в темноте, нашла то, что искала, щёлкнула включателем, и заработал уютный, как бы попыхивающий сигарой, обогреватель. Она тут же демонстративно прислонилась к нему задком и, одновременно, упёрлась ладонями.

Я открыл дверь машины и выглянул наружу.

— Мужики только врут, что они ревнивые, — сообщила она мне шёпотом.

Лица её не было видно, только две ладони на обогревателе, на правой руке был надломлен и обкусан крашенный ноготь — последствия неумелого использования ключа от гаража. В общем, я видел руки и, собственно говоря, даже не бёдра, а спрятанный в джинсы пах — она сидела на обогревателе, чуть расставив ножки, и всполохов тёплого света хватало ровно на то, чтобы бликовать на замочке молнии.

— Я недавно еду в вагоне электрички — были на даче у друзей, — рассказывает она. — Утром разругалась со своим, бросила в него вазой, чуть не убила… Самое смешное, мы за пять минут с ним до этого… имели дело. Там, слава богу, все друзья дрыхли, как мёртвые — так что меня никто не останавливал, когда я убегала. Уселась в электричку — холодища. Двери открываются — и мороза полный вагон. Я на каблуках, в юбке, в колготках. Туда ж на такси добирались, а обратно вот так пришлось. Из меня течёт — у них там воды на даче не было толком, не помылась даже. И ноги стынут, и то, что натекло между ног, — леденеет. Я сижу, смеюсь, мне и плохо, и щекотно. Рядом сидели небритые работяги, целый вагон — и все смотрели на меня. Если б я сказала им, что у меня такое происходит, — полезли бы туда не руками даже, а лицами, — все бы там щетиной расчесали.

— При чём тут ревность? — говорю я.

— А что такое ревность? — спрашивает она.

Я неотрывно смотрю на бликующий её замочек и только иногда, мельком, на обломанный ноготь.

— Что-то другое, — с трудом произношу я.

— Тогда любое человеческое качество у мужчины и то же самое качество у женщины должно иметь разные наименования. Нет никаких оснований называть мужскую ревность и ревность женскую — одним словом. Глупость, подлость, трусость и, ну, не знаю, предательство — всё это должны быть разные понятия, если речь идёт о людях с разными половыми признаками. Понимаешь?

— Нет.

— Это просто. То, что для женщины нормально, — мужчину за это надо убивать.

— А наоборот бывает?

Она задумалась.

— Нет, — ответила твёрдо. — Мужчину надо убивать за всё.

Я ещё не нашёлся с ответом, да и не уверен, что искал его, как она скомандовала:

— Тихо!

Я услышал, как хрустит гравий, — кто-то шёл.

«Сейчас тебя убьют, — сказал я себе. — И за дело».

— Толя! — позвал кто-то с улицы. — Как ты?

«Сосед, — догадался я. — Из того гаража, где играла музыка».

Она стремительно вырвала откуда-то из-под меня свой плащ или пальто и тут же прикрыла заднюю дверь машины.

— Это не Толя! — ответила она спокойно. — Это его жена.

— Ты чего здесь, цыганочка?

До тех пор, пока лицо соседа не появилось в проёме дверей, она успела натянуть своё пальто… кажется, всё-таки пальто.

— Да вот сумочку оставила, вернулась забрать.

Она открыла переднюю дверь в машине.

Я сполз по сиденьям вниз, чтоб не торчать головой. И из своего положения протянул ей ключ от гаража, который так и оставался у меня.

Не глядя на меня, она схватила ключ, сумочку и лицом к лицу встретила соседа, уже влезшего в гараж.

— А я смотрю, вроде обогреватель включён — свет идёт в щелочку, — поделился сосед.

— Пока добежала — замёрзла, — ответила она, — решила погреться.

— Да, холодно сегодня, — согласился сосед. — Пойдём, я тебя провожу, а то мало ли что. Темно совсем.

— Закроете? А то у меня плохо получается, — попросила она, выключая обогреватель.

Меня оставили в гараже.

В течение минут десяти я отдыхал, потом стал беспокоиться.

Мало ли что, — размышлял я. — Вдруг её муж в чём-то подозревает… Не выпустит, допустим, на улицу. В итоге он утром придёт, а я тут лежу в салоне. Может быть, мне лучше будет сесть за руль? «Здравствуйте, Анатолий! — поприветствовать его бодро. — Ваша компания предоставила вам бесплатного водителя! Ха-ха, раскрывайте шире ворота, вам больше не придётся это делать самому!…»

Я поискал в кармане куртки сигареты и, приоткрыв дверь машины, закурил.

Как-то двусмысленно звучит «вам не придётся делать это самому!»… «Что — «это»?» — может поинтересоваться он… Нет, надо придумать какой-то другой вариант. Допустим, сейчас я открою багажник, свяжу себе руки, засуну кляп в рот и влезу туда. Закроюсь изнутри. В принципе, можно даже поспать. Не задохнуться бы только. Утром он распахивает багажник, а я там лежу… «Что вы делаете в моей машине?» — спросит он, ошалев. «Это вы меня спрашиваете?» — крикну я, выплюнув кляп.

Бережно стряхиваю пепел.

Тоже сомнительный вариант. Тем более не факт, что он открывает багажник по утрам. Лучше самому выбраться в нужный момент из багажника и убежать. Скажем, он приехал на деловую встречу, — судя по машине, он парень серьёзный… стоят они внушительной компанией возле перелеска, всё вроде уже перетёрли. «Ну, по рукам?» — спрашивает Анатолий своих новых компаньонов. «По рукам! — отвечают ему. — Кажется, ты — надёжный человек!» Тут открывается багажник его машины, а оттуда с кляпом во рту, со связанными руками выскакиваю я и бегу в сторону перелеска, развязываясь на ходу.

…и тут все, с криком: «Что за херня!», начинают по тебе стрелять… — продолжил я, снова недовольный собой.

Может, у них подпол тут есть? — предположил я радостно, впрочем, не вставая с места, — В гаражах часто делают подвалы для солений и овощей. Забраться туда. Не ходит же он по утрам за огурцами… Хотя, чёрт его знает, — а вдруг перебрал вчера. Захочет рассола. Спускается, кряхтя, вниз, щёлкает включателем, загорается свет — а там я сижу с открытой трёхлитровой банкой в руках. Достаю огурец, — судя по всему, уже не первый, смачно откусываю. «Мужик, так вкусно, не могу оторваться», — говорю ему.

Совсем близко снова проскрипел гравий, и тут же начал ерзать ключ в замке. Я поспешно затушил сигарету. Попутно обнаружилось, что у меня совершенно омертвелые, негнущиеся пальцы с температурой не более трёх градусов по Цельсию.

Едва шевеля конечностями, я вышел из машины, разом растеряв всё своё мажорное, дурашливое настроение.

«Если это он, толкну его — и побегу!» — бессовестно боясь, решил я, сам себе не веря.

Замок никак не мог открыться, и стало понятно, что это всё-таки хозяйка вернулась, а не хозяин.

Я приник лицом к дверям и прислушался.

В раздраженье оттого, что замок не поддаётся, она шёпотом ругалась матом. Это звучало так замечательно и вкусно, как будто она разгрызала леденцы.

— Ты? — всё равно спросил я.

— А кто? — ответила она с той стороны.

Я, никому на белом свете не видный, пожал плечами.

— Может, мне тоже спросить у тебя: «Ты?» — передразнила она меня, помолчав.

Замок, наконец, поддался.

За дверью стояла она — невыносимо строгая, но странным образом мы тут же начали целоваться, как будто не виделись день, неделю, долго… она заходила в гараж, не отрываясь от меня, поискала левой рукой, где дверь, захлопнула её, правой положила ключ от гаража на машину — я все эти её движения замечал, и они мне казались ужасно милыми и почему-то очень возбуждающими.

— Дурак, ты чего же сидишь в холоде, — смеялась она и, не глядя, включала обогреватель.

— Сосед совсем больной на голову — довёл меня до самого подъезда, — говорила она, ещё на секунду отстраняясь: я чувствовал её одновременно пахнущий холодом и ужасно горячий рот.

— А чего он зовёт тебя цыганкой? — спросил я шёпотом.

— Не помню… Он всё время просит меня погадать, будет ли у него любовь с такой же, как я. Нагадай, говорит, такую же, как ты.

— Такую же, как ты? — спрашиваю я.

— Такую же, как я!

Это её «я» — я успевал схватить ртом, сжать в губах и тут же проглотить, растворяя в своей крови. Что-то опять делалось с ремнём и молнией, и это её пальто или всё-таки плащ — мы его второпях задрали ей куда-то на плечи, на голову — какой-то кошмар, просто кошмар…

Спустя пятнадцать минут я пересказываю ей все свои необычайные фантазии — про водителя от компании, который сидит в машине её мужа, и про огурец из банки.

Она сначала смотрит на меня удивлённо, потом начинает посмеиваться, а скоро уже задыхается от смеха, и я сам смеюсь, дурея и плача от хохота. Какое-то время мы только и можем, что друг друга подталкивать, произнося время от времени: «Мужик!… Так вкусно!… Огурец!… Мужик!…».

— А может, у нас там есть какие-нибудь огромные стеклянные чаны, для того чтоб хранить, например, очень редкую цветную капусту, не переносящую деревянных бочек, — хохоча всем своим горячим существом, предлагает она. — Ты бы капусту вывалил, сам разделся догола и сел там, наполнив чан водой. Приходит утром Анатолий, включает свет и минуту стоит, такой задумчивый. Зовёт меня — посмотри, жена. Я заглядываю в лаз и отвечаю: «А это мой подарок тебе — заспиртованный китайский младенец!» Анатолий не понимает: «Да какой это младенец, смотри, как он таращится на нас и что у него висит там… Вообще ни разу не китайское! А зубы какие!» — «Так он растёт, Толенька, — отвечаю я. — У тебя от потребления спирта растёт печень, а он весь в спирту, целиком, — что ты хочешь! Растёт!… Красивый, скажи?».

— А-а-а, как смешно, — утираю я слёзы кулаками. — Ужасно смешно! Что ж ты так о муже… Креста на тебе нет!…

Ещё с полминуты я смеюсь и потом понемногу умолкаю.

— Ни на какой женщине креста нет, — отвечает она спокойно, тоже ещё не совсем растеряв смех в глазах и в голосе.

Мы по-прежнему тяжело дышим, уставшие от своего веселья, и она добавляет:

— Крест есть только на матерях. Но мать — не женщина.

Она включает свет в гараже, и становится очень ярко и неприятно, зато ей удобно — усевшись на водительское кресло, она разглядывает в зеркало заднего вида, что у неё с губами, не сильно ли смазаны.

— На Христе тоже креста не было, — разобравшись с губами, но ещё осматривая себя, продолжает она. — Но, к счастью, Христос — не женщина. И даже не мать. Он — Божий сын, он — предводитель Христова воинства, а все втайне хотят его воспринимать как мамку с тёплой молочной титькой. А у него — хер вам, а не титька. Понял? — Она вдруг оглядывается ко мне очень спокойная, что в её случае всегда признак бешенства.

— Прекрати, дура, — негромко, но зло говорю я.

— Чего прекрати? А то Бог накажет? — усмехается она. — А чем он меня может наказать — женщину? Ты не подумал?

— Заткнись, я тебя не слышу, тварь, — уже злобно отзываюсь я.

— Всё ты слышишь. Пошёл отсюда.

Весь другой день я пребывал в таком ужасе, словно на мне висел карточный долг весом в бессмертную душу и отцовскую усадьбу. Спал я как в истерике, сны снились назойливые, корявые и мокрые.

Но на второй день она сама звонила утром.

— Привет, — говорила негромко и таинственно.

Я едва не терял сознание от счастья.

— Здравствуй… цыганочка. Эй? Ты где? Ты чего молчишь? — я чуть ли не тряс трубку, пугаясь, что мне всё это почудилось.

— Слушай, ты дурак? Я не могу говорить, — отвечала она.

— Молчать, что ли, теперь? — спрашивал я, переходя на шёпот.

— Знаешь, что вчера было? — вдруг начинала она рассказывать. — Мы с ним поехали по делам. Я уселась на задние сиденья, я всегда там сижу, чтоб удобней молчать было. И чтоб он не видел, какое выраженье у меня на лице, когда он говорит. Начала со скуки лазить по этим… ну, карманы такие сзади на спинке сидений. Там у него вечно всякие дурацкие журналы лежат. А тут извлекаю из кармана, представь, женские трусы. Думала, сейчас прямо в морду ему въеду этими трусами, уже такое движение сделала размашистое… и потом вдруг поняла, что это мои. Это мы с тобой оставили.

Она смеётся.

— Ты почему меня цыганочкой назвал? — спрашивает.

— Тебе подходит, ты же цыганочка.

— Нет, не подходит, они какие-то чумазые всё время. И очень быстро стареют. Ты не замечал, что этих песенных, волшебных, молодых цыганок как будто не бывает в природе? Либо дети встречаются, либо сразу назойливые бабы в своих платках и бусах.

— Вот ты бываешь в природе! — говорю я.

— Точно, — неожиданно что-то решает для себя она. — В природе!

Через три часа мы встречаемся в парке. На улице странным образом опять тепло, мой махровый шарф смотрится на мне по-дурацки — и поверить невозможно, что ещё позавчера летал туда и сюда ранний ненавязчивый снежок. Вокруг оглушительное солнце, и даже оставшаяся на деревьях листва кажется зелёной и густой.

— Ты чего в шарфе? — спрашивает она так же, как всякий раз при нашей встрече: рот в рот. — Замёрз? Носочки тёпленькие пододел?

Я небольно кусаю её за верхнюю губку.

Тропинка уползает в парк уверенно как улитка. Мы идём вослед ей.

Дятел стучит так настойчиво, будто хочет разбудить покойника, спрятавшегося в дереве.

— Слышишь — дятел стучит? — говорю я.

— Какой дятел? — смеётся она. — На дворе октябрь. Все жуки спят. Чего ему стучать?

— Он их будит, — упрямо отвечаю я.

Мы довольно долго движемся куда-то по грязным дорожкам, она впереди, я за нею.

Все мои куда да зачем она снова игнорирует.

Потом вдруг встает и начинает ругаться: «Чёрт бы их! Чёрт!».

Я вижу заброшенную беседку и в ней двух подростков… они сидят к нам спиною, обнявшись… пацан что-то нашептывает своей подруге.

— Давай спрячемся, — предлагает цыганочка. — Вдруг они чем-нибудь займутся?

Мне почему-то не хочется.

Когда всем этим занимаемся мы, наши жадные движенья кажутся мне чем-то необычайно красивым, но когда то же самое свершают другие у меня на глазах — всё превращается в суетливый и глупый человеческий позор. Хочется закричать: «Прекратите! Прекратите, вы!»

Она уже шмыгнула куда-то в заросли и затаилась там. Треща сучьями и чертыхаясь, я лезу за ней.

— Тшш, — шепчет она. — Грохочешь, как партизан.

Молодые люди в беседке что-то заподозрили, встрепенулись и, вдруг поднявшись, поспешно оставили беседку.

Они двинулись по той же тропке, которой сюда пришли мы, и парень всё смотрел в нашу сторону, а девушка выговаривала ему. Сжав зубы, мы замерли: цыганочка спиной к дереву, ко мне радостными глазами, а я лицом к тропке, ухватившись рукой за землю и пытаясь притвориться пнём.

— Заметили нас? — весело, но негромко спросила она.

Я, как положено пню, еле заметно сморщил лоб: не знаю, мол, непонятно пока.

Молодые люди, разговаривая всё громче и даже, кажется, обзывая кого-то, наконец, удалились.

Когда я вылез на тропинку и оглянулся на то место, где мы прятались, стало понятно, что рассмотреть нас было несложно.

— Ну и что, — сказала она.

Теперь беседку заняли мы. Я всё посматривал на тропку.

— Не бойся, тут никто не ходит, — беззаботно сказала она, разглядывая отличные виды из беседки: реку, другой берег, тень облака на другом берегу.

— Как не ходит? Они же были…

— Я тут по целым дням сидела раньше, никого не было никогда. Всё мечтала, что я сижу здесь, и ты приходишь. И вот так делаешь. Показать как?

— Какой у меня вкус? — спрашивает она.

— Как будто грибы солёные. Маслятки.

Она задумывается: хорошо это или нет.

Разглядывает моё лицо. Она часто разглядывает меня, словно пытается узнать что-то забытое: как будто я ей встречался когда-то, потом мы потерялись, и вот снова, кажется, увиделись, но она всё сомневается: я это или не совсем я.

— Ты — молодой, — говорит она. — Сколько тебе? Двадцать два года? Так мало. Ребенок почти. А мне двадцать четыре — так много, боже мой. Ничего смешного. Ты и не жил взрослый-то. Когда ты начал взрослым жить? В школе учился. Потом в армию пошёл. Зачем пошёл-то? Не ходил бы лучше. Тебя били там?

— Всех били.

— И что ты чувствовал?

— А ты что чувствуешь, когда просишь, что б я тебя ударил?

— Что я на своём месте. Что я заслужила.

— А я ничего не чувствовал. Только желание поспать и пожрать.

— Вас что там, не кормили?

Я морщусь, не отвечая.

— Пойдём тогда прямо сейчас поедим, у меня есть деньги. Я тебе борщ закажу, котлет, — она всё это вполне серьёзно произносит. — Тут в парке есть кафе для приблудных партизан. Борщ делают вкусный, горячий!

Мне становится смешно и хорошо на сердце.

— Не надо мне ничего заказывать. Покажи мне лучше что-нибудь.

— Что показать?

— Что-нибудь такое.

— Ты уже видел, — говорит она, но сразу же пересаживается ко мне на колени, ловким движением стягивает свитер, сразу же расстёгивает лифчик…

— Твари! — вдруг вскрикивает она, глядя через моё плечо куда-то в заросли и деревья.

Соскакивает с меня, тут же, не прикрываясь, вспрыгивает на лавку.

— Эй, выблядки! — кричит она кому-то вслед. — Я сейчас вам устрою тут!…

Потом ещё долго не может успокоиться и всё ругается, как они вообще посмели за нами подглядывать: найти бы их да избить до страшных синяков.

Мы поднимаем и долго отряхиваем мою куртку и её, кажется, плащ, которые в силу некоторых обстоятельств оказались на деревянном полу беседки.

— Что ты ругаешься, — смеюсь я. — Ты же сама…

Она удивлённо смотрит на меня.

Набрасывает верхнюю одежду, выходит из беседки.

Не оглядываясь, на ходу влезая в рукава, удаляется всё той же тропкой.

— Мужчины придумали мораль и ещё эту… целесообразность — женщины бы этого не придумали никогда, — говорит она громко, зная, что я спешу за ней.

— Мы первые это затеяли, — посмеиваюсь я всё о том же, с чего начался разговор. — Нехорошо же.

— Облизал чужую жену и теперь говорит, хорошо или нехорошо, — строго отвечает она.

Я этой её строгости не боюсь, я боюсь только её спокойствия.

— Мужчины придумали богов, женщинам бы это в голову тоже не пришло, — продолжает она. — Ещё они придумали любовь между мужчиной и женщиной.

— Обычно все считают, что это женщины её придумали, а мужчины навязанной им любви стремятся избежать, едва протрезвеют, — подзуживаю её я.

— Ерунда, — не соглашается она. — Мужчины её придумали. Для начала они намечтали себе склонность женщины к плотскому пороку — женщины согласны с этими фантазиями до вполне определённого предела… А потом мужчины пошли дальше и придумали любовь. Не помню, кто первый начал: греки, Шекспир или Петрарка, — но точно не женщина.

— А у женщин нет любви к мужчинам?

— По большому счёту женщина не желает делать любовь с мужчинами, — объясняет мне она. — Женщина желает делать ребёнка, и чтоб один мужчина потом ходил вокруг неё и ребёнка. А та женщина, что желает делать любовь с мужчинами, — ребёнка убивает. Ребенок в таком случае совершенно ни к чему.

— Я не понимаю, — признаюсь я.

— Я же тебе сказала, что ты — молодой и дурак. Та, что выбирает мужчин, — убивает своего ребёнка. А та, что выбирает ребёнка, — убивает своего мужчину. Такой вот закон. Просто запомни его.

— А ты откуда это знаешь?

— От природы. Видимо, я должна была родиться мужчиной, но что-то перепутали, и теперь я женщина. Про мужчин я всё знаю. Женщиной быть гораздо интереснее.

— …так не бывает, что от природы, — не соглашаюсь я через минуту.

— Ладно. Внимательно наблюдала за родителями, — отвечает она.

Я до сих пор разговариваю с её затылком.

Меня давно удивляет это её качество: после телесных забав она всегда выказывает мне своё лёгкое отторженье. В то время как я испытываю к ней необычайную, задыхающуюся нежность. Говорят, что у мужчин и женщин обычно всё бывает ровно наоборот.

— Зачем же ты вышла замуж? — спрашиваю я.

— Находилась в характерном заблуждении, что у меня всё будет иначе.

— Как ты живёшь с мужем? — спрашиваю ещё через минуту.

— Хорошо, — спокойно отвечает она. — Мы хорошо живем. Хорошая семейная жизнь — она беззвучная и тайная. Жена, к примеру, говорит: «Что ты там делаешь, иди обедать!». Сама думает: «Как я ненавижу твою поганую морду, кто бы знал!». Он не отвечает раз, и два, и три. Потом появляется на кухне, опять чем-то недовольный, зато молчаливый. «Что-то случилось?» — спрашивает она, хотя внутри вопрос звучит так: «Чем ты опять недоволен, псина?». Он возит вилкой в тарелке и, якобы не желая скандала, говорит: «Можно, не буду отвечать?» — «Можно, — отвечает она, пожимая плечами. — Но мы могли бы поговорить. Тебе нечего мне сказать?» — «В другой раз», — отвечает он, из последних сил улыбаясь, хотя мысленно в это время кричит: «Сука ты сука, грёбаная ты мразь, закрой ты рот свой, наконец!». Всё это — хорошая жизнь. А есть ещё плохая. Точно такая же, только вслух.

Я нагоняю её, ловлю рукав, резко разворачиваю к себе.

— Так нельзя жить, ты понимаешь? — уверенно говорю я, и она впервые отворачивается, ей совсем не хочется объясняться со мною рот в рот.

— Когда у меня будет ребёнок — вы мне все будете не нужны, — отвечает она спокойно.

Выдёргивает свою руку и, нагнув, а потом со злостью обломив ближайшую ветку, начинает бить ей по другим ветвям.

— В женском мире мужчина не главное, — чеканит мне злая цыганка. — Он — придаточное. Ещё одна часть тела, за которой приходится ухаживать, даже когда нет никакого желания.

Я сажусь прямо на землю.

— Где ты всего этого набралась? — выкрикиваю я. — Кто тебе всё это наговорил? Это всё неправда!

Собрав с земли грязную листву в кулак, я бросаю в неё этим — ничего не долетает, только рука моя вся измазана.

Сижу, и кусаю свои колени, и держу себя за шнурки на ботинках.

Сначала была тишина — наверное, она стояла не двигаясь. Потом подошла ко мне и присела рядом. Какое-то время сидела, не шевелясь. Я так и держал джинсовую ткань на коленке в зубах, чтоб не разрыдаться.

— Я тебя люблю, — услышал я.

Она взяла мою голову в руки бережно, как глиняную, только что вылепленную, хрупкую, с мягким темечком.

— Не плачь, мой маленький, — попросила она, целуя меня куда-то в лоб, в брови. Мне показалось, что она разговаривает не со мной, а со своим сыном и впервые целуется с настежь раскрытыми, хоть и какими-то ослепшими глазами… но я тут же погнал эти мысли от себя.

— Нагадай мне… — попросил я, отыскивая её рот и всё никак не умея поймать его.

— Такую же, как я? — спросила она.

— Нет, тебя нагадай. Тебя.

II

Сколько-то лет спустя, в автобусе, я увидел её снова. Она сидела на тех креслах, что сразу за спиною водителя. Смотрела в салон, никого не видя.

Я расположился в самом конце автобуса и заметил её не сразу. Сначала следил за дорожными видами, потом рассматривал свой билет, а засунув его в карман, какое-то время лениво шарил там пальцами — на месте ли ключи, зажигалка, сигареты…

Поднял глаза, и задохнулся, и дрогнул головой, как будто на ресницы и веки откуда-то задуло огромным и резким жаром.

Что-то, быть может, действительно странное произошло с моим лицом: она мельком взглянула на меня, но тут же, не узнав, отвернулась.

Это была она, со своей цыганской смуглой кожей, быстрым взглядом, чуть надменными губами, чернобровая — только отчего-то гораздо моложе, чем в те дни, когда я видел её последний раз.

Я уже начал суетное и нелепое движенье рукой, чтоб взмахнуть ей, ещё раз обратить её внимание на себя — сосед, сидевший через проход, удивлённо скосился на меня… — и только тут я догадался, что это не та цыганочка, а какая-то другая — но с тем же, с тем же, тем же лицом.

Ещё несколько остановок я рассматривал её — отличий, кроме очевидной юности, не было никаких. Она давно заметила мой взгляд и сидела со строгим и даже несколько рассерженным видом.

Наконец, она поднялась — и рост у неё оказался тот же или почти тот же.

И всё то, что можно было угадать под плащом, было, кажется, схожим.

Я сидел ровно до той секунды, пока не открылись двери, и только тут встал, и поспешил на выход, вслед за нею. По легчайшему движенью её головы было заметно, что она видела, как я поднимался.

Она пошла по тротуару, вдоль дороги, я сразу её нагнал.

— Не сердитесь, бога ради, — попросил я, вставая перед ней. — Просто вы мне очень понравились.

— Я не знакомлюсь на улицах, — сказала она равнодушно.

Голос был не совсем её, то есть не той цыганки, — но всё равно очень женский, явно исходящий из тёплого и гладкого женского тела. И потом рот — он даже не напоминал — а был всё тем же ртом, который я уже выучил однажды наизусть. Странно, конечно, но возникло мимолётное чувство удивления от невозможности немедленно её поцеловать.

Я назвал своё имя.

— И что? — спросила она.

Я пожал плечами.

— Мне некогда, — едва слышно произнесла она и обошла меня.

Некоторое время я разглядывал, как она уходит.

Нет, это невозможно было упустить: глядя на затылок, с которого я когда-то ладонью стирал первый снег, я снова впал в неистовую уверенность, что это она — она! А кто же?

Свернув в проулок, двором обежал один из домов и снова вышел на тротуар.

Стоял, прислонившись плечом к светофору, глядя не на неё, подходившую слева, а вперёд, на мчащиеся в разные стороны автобусы и легковые.

Она встала на красный метрах в двух, поджав губы.

— Вы сказали, что не знакомитесь на улицах, — но сами уже знаете моё имя, — громко сказал я.

На меня посмотрели все пешеходы, столпившиеся у светофора, кроме неё.

— А я знаю ваше, — добавил я уверенно и только тут прямо и с улыбкой взглянул в глаза кем-то возвращённой мне цыганки.

— Ну и как же меня зовут? — спросила она, чуть дрогнув губами.

Я назвал то имя, которым её звали сколько-то лет назад.

Она удивлённо засмеялась и шагнула ко мне навстречу.

Неужели ж её могли звать иначе.

— Заедешь за мной? — спросила она у подъезда.

— Ну да, — радостно кивнул я. — Зайду.

Она вскинула брови, затем кивнула и попыталась набрать код на двери. Почему-то не получилось, и она сняла перчатку с правой руки.

Здесь я заметил первое смешное отличие: она была не в варежках.

И ещё её пальцы были заметно короче. А ногти наглядно длиннее.

— Ну, пока, — снова попрощался я; и она снова, без улыбки, чуть строго кивнула.

«Как тогда… как — та!» — подумал я, готовый захохотать.

Заняться мне оказалось совершенно нечем, домой ехать было далеко, да и что там, в пустой квартире, делать неудачнику и маргиналу. Так что я отправился гулять.

Ненавижу гулять.

Единственное спасение: по дороге придумать себе заведомо бессмысленное дело.

И немедленно исполнить задуманное.

Как и договаривались, через три часа я набрал её.

— Да, я выхожу, — ответила она так, будто я звонил ей уже в сто двенадцатый раз. Эта её интонация вселяла щекотные и ласковые надежды.

Она не появлялась ещё минут пятнадцать, но всё это время я стоял у подъезда с воробьиным сердцебиеньем.

Наконец, прогромыхал лифт, зацокали каблучки, пропищала дверь, она появилась — уже не в плаще, а в какой-то розовой куртке, в короткой юбке, туфли с бляшками…

Я потянулся поцеловать её в щёку, мне показалось, что уже можно — целый день знакомы. Она позволила это сделать, но тут же негромко высказала:

— Не надо стоять у подъезда, все видят.

— Прости-прости, больше не буду. Я боялся, что придёт кто-нибудь другой в гости, и ты по забывчивости уйдёшь не со мной, а с ним.

Она тревожно посмотрела на меня.

— Кто-то приходил, что ли? — спросила, помедлив.

— Да нет, это я шучу.

Пока мы шли по двору, она молчала, будто опасаясь, что соседи по дому нас смогут подслушать прямо из своих квартир. Но на трассе она оживилась, разулыбалась, несколько раз быстро взглядывала на меня и, похоже, решил я самонадеянно, каждый раз оставалась довольна увиденным.

Иногда только чуть-чуть начинала сомневаться — и тогда снова мельком, будто случайно, осматривала меня.

…может, я тоже ей встречался?

— Ты меня не видела никогда? — спросил я.

— Где? — с некоторым испугом переспросила она.

— Не знаю. Где-нибудь. Не видела?

— Почему я должна была тебя видеть?

— Да нет, не должна. Просто — не видела?

Она скроила гримаску по типу: слушай, надоело, смени тему, — но тут же справилась с собою и разгладила мимику.

— Куда пойдём? — поинтересовалась, кротко вспорхнув ресницами.

— В кафе, — твёрдо сказал я.

— Тут нет хороших.

— Пойдём в плохое? — предложил я.

— Ты чего такой? — спросила она с искренним, почти детским удивлением.

— Всё-всё, ловим машину и едем, — заторопился я, смеясь. — Едем-едем-едем. Куда ты хочешь?

— В нормальное какое-нибудь место хочу, — сказала она спокойно.

В нормальном месте цыганочка заказала себе оливье и очень быстро его съела, зачем-то держа нож в правой руке и ни разу им не воспользовавшись.

Я не мог ей налюбоваться. Эти скулы, эти брови, эти виски — ну, так же не бывает. И голос становился всё больше и больше похож на прежний. Только интонации казались более линейными, а не угловатыми и неожиданными, как тогда…

…впрочем, что мы знаем о женском голосе, пока она не вскрикнет сначала, выразимся так, от нас, а потом, чуть позже — на нас…

После оливье она ела мидии, всё это мы обильно запивали красным вином.

Мне удалось несколько раз её рассмешить, смеялась она с удовольствием, только чуть громче, чем надо, и как-то даже не над тем, что я говорю, а над тем, как я говорю, и какие странные обороты употребляю в речи.

— Ты так много разговариваешь, — посмеивалась она. — И всё такую ерунду. Как не мужик совсем, а вроде пацана.

И мы снова смеялись. Смех словно перехлёстывал через край — настолько было хорошо.

Несколько раз она, когда смеялась, употребляла нецензурные слова — но звучало это примерно так, как если несёшь на вилке солёную мидию ко рту и вдруг она падает в полный бокал со сладким вином.

В какой-то момент мне расхотелось сидеть в кафе: буквально в одну секунду.

Я тут же, посреди своей же фразы, предложил:

— Может, на воздух, к фонарям?

Она долго думала — и явно по поводу фонарей, почему-то никак не умея определиться с этим словом: зачем оно вообще прозвучало?

— А тут петь никто не будет? — посомневалась она.

На улице я её поцеловал, на этот раз посреди её речи — и она отозвалась. Сначала губами, потом языком. Обняла разве что не за шею, как тогда, а за спину и отчего-то одной рукой… но так тоже было интересно.

Мы раз сорок целовались, пока бежали, она всё спрашивала куда да куда, я отвечал, что не знаю.

А сам знал.

«Я и по сей день не придумал большего счастья, чем целоваться посреди вечернего двора… — думал я лихорадочно — и рот, рот, рот — хорошо, когда умеешь целоваться, и в руках сила и нежность. Ты скользишь пальцами по её позвонкам, ищешь ладонями её лопатки — вот их нет совсем… их всё ещё нет… и всё это время рот, рот, рот. Как же мы дышим, если так много и подолгу целуемся?»

— Чего, здесь, что ли? — спросила она, оглядывая подъезд, куда мы забежали.

Я тоже осмотрелся.

— Нет, не здесь. Это второй этаж. А на третьем гораздо чище.

— Ты что, всерьёз? — спросила она.

Я размашисто, как пьяный, кивнул головой.

Она повернулась, чтоб спускаться вниз, унося на лице даже не обиду, а ярость, но я подхватил её и зашептал скороговоркой:

— На третьем этаже — маленькая печальная гостиница, я снял нам лучший в мире номер. Там можно согреться, там тепло от солнечных батарей. И ещё там красное, белое, оранжевое и голубое вино. И цветы для тебя. Такие же разноцветные, как вино. Только зайди и посмотри. Только зайди. А потом делай, что хочешь.

Она остановилась. Я потянул её за руку. Она поддалась. Прошли мимо рецепции — я уже обнимал её за плечи. И сам шёл так, чтоб её не видела администратор. А та и не смотрела. Потому что наверху в коридоре стояла камера, а экран располагался перед администратором на столике — и она разглядывала, кто там появится у неё на экране. Вот мы появились, ну и что.

Распахнул двери в комнату — а там всё оказалось в цветах. Я навалил их на подоконник, на стол, на пол. Далеко не все цветы были дорогие, зато их было много — я истратил едва ли не всё, что занял два часа назад сразу у трёх товарищей.

— Сними чулки.

— Я думала, тебе понравится.

— Не понравится. Сними.

Тут должны были оказаться джинсы, и больше ничего, а со всем этим я не знаю, что делать.

Тело у неё было совершенно нормальной температуры, а ноги почему-то горячие, хотя обычно бывает наоборот: ноги холоднее тела.

Спина у неё была круглая и чуть покатая, а лопатки будто бы заросли мягким жирком.

Вкус и запах такой, как будто где-то рядом лежат грибы, только не солёные и не свежие, а жареные.

Уши маленькие и с приросшими мочками.

Лоб чистый, без единой морщинки сомнения.

Ещё подбородок её вздрагивал зачем-то.

…то угадывал её прежнюю, то терял. То терял опять. И снова терял. Но надежда ещё оставалась, как лекарство на дне стакана.

Я всё приближал её лицо к себе, держа его в ладонях, как воду, и вглядываясь…

…а потом перестал.

За дверью всё время ходили то ли въезжающие, то ли выезжающие.

Я прислушивался к их разговорам.

Она иногда и в не очень объяснимых случаях вскрикивала или начинала с равномерным хрипом дышать, словно включили трансформатор. Тогда разговоры было слышно хуже, и я прислушивался внимательней.

Мы перебрались по цветам в ванную, в ванной тоже оказались цветы, и она с громким хохотом выбрасывала их на кафель.

Вернулись оттуда сырые, распаренные, бесстыдные. Выпили из горла вина, всю бутылку разом, у неё текло по лицу. Упали на кровать, влезли под одеяло, спрятались, стихли.

Очень скоро я заснул, но как-то так улёгся, что услышал стук своего сердца. Оно стучало, будто в тихой, вечерней розовой деревне белая девушка за столом или скорей даже баба с большим и задумчивым лицом ест квашеную капусту — хруст, хруст. Хруст. Хруст.

Я открыл глаза.

Она не спала.

Лежала у меня на плече.

— Почему ты меня выбрал? — спросил она, хотя я давно уже понял, что это всё-таки не совсем она, — и вот даже затылок не её и пахнет не её волосами, а какой-то зайчатиной.

— Я тебя искал, — ответил, а точней уже будет сказать — почти что соврал я.

— Нашёл?

— Кажется, да.

Она вроде бы о чём-то таком догадалась — и настолько удивилась своему женскому прозренью, что приподняла щеку с моей груди и спросила очень серьёзно:

— Давно ты меня потерял?

Это был правильный вопрос, которого я уже не ждал.

Я принюхался к её волосам и даже потрогал лопатку, потом бедро, потом ногу.

Волосы пахли сыростью, она же просто не успела их посушить.

Лопатка оказалась хоть и не острой, но вполне ощутимой.

Нога остыла настолько, что я набросил на неё одеяло: грейся, грейся, ты же когда-то просила тебя греть, вот я грею, грею, может быть, отогрею до полного узнавания.

— Давно, — ответил я очень серьёзно.

— Куда я делась? — ещё раз в точку спросила она.

— Не важно.

— Уехала?

— Наверное. Ушла. Потом уехала. Потом вообще улетела. Через реку на другой берег. Я летать не умел, поэтому — вплавь, вплавь, течение сносит, едва не утонул, дальше в тине какой-то вымазался, вылез — раки висят на мне, как ордена… Еле добрался, в общем. И вот ты.

Она внимательно слушала мой голос: словно пыталась привыкнуть к его звучанию надолго.

— Ладно, — согласилась она, помолчав. — Ты мне сразу понравился. Ещё в автобусе. Только ты больше не сравнивай меня ни с кем, я этого не люблю.

Она щёлкнула светом, быстро перекинула ногу через меня — и вот уже уселась сверху, задорно и победительно, чуть раскачиваясь.

Вместе с ней раскачивался крестик у неё на груди.

Я смотрел почему-то не на неё, а на крестик.

…он раскачивался, и раскачивался, и раскачивался, такой неуместный и нудный…

В какой-то момент я поднял глаза, и вдруг — в этом направленном на её лицо свете ночника — увидел уже точно, наотмашь, непоправимо: это не её рот. Рот не её! Ноздри не её! Брови перерисовала себе! Не она дышит из неё! Смотрит из неё не она!

Сам от себя этого не ожидая, я с размаху влепил ей ладонью по щеке.

Она скатилась куда-то в цветы. И сначала не поднималась с пола, а только почему-то подбрасывала цветы вверх. Я лежал на кровати и видел, как откуда-то с пола цветы взлетают, а потом снова падают.

Даже не заметил, как она ушла в ванную, — только услышал воду.

Потом она вернулась, включила свет, начала одеваться.

Некоторое время искала свой чулок, потом попросила меня очень спокойно:

— Подвинься, он под тобой.

Чулок был подо мной.

Она вытянула его, уселась на стул и начала старательно натягивать, чуть шевеля пальцами на ноге.

— Прости, это я от испуга, — сказал я тихо, кажется, снова узнавая это её, вернувшееся из прошлого, невыносимое спокойствие.

— Ты думаешь, я — другая. Дурак. Это ты был тогда другой. Но того тебя уже нет. А я всё та же.

Она подняла на меня глаза и посмотрела задумчиво и бесслёзно.

— Ты смотришь на меня, как мать на дурного, напроказившего сына, — сказал я, из последних сил и всем своим почти уже растраченным существом надеясь на её возвращение. — Как на сына, да! Я это уже видел в прошлый раз!

— Ерунда, — сказала она, морщась. — Я вообще детей не люблю… Давай второй.

За окном было темно, и опять начинался слабый снег.

Какое-то незнакомое мне, чуждо пахнущее существо, сидело напротив.

Засмеявшись от своей несусветной глупости, я бросил в неё вторым чулком.

Когда мои дни закончатся, не воскрешайте меня: я тут никого не узнаю.

Вонт вайн

Казалось, в целом городе нет ни капли алкоголя. В отеле точно не было.

Он мысленно клял «азиатами» всех встречавшихся ему по дороге. На его «ай вонт бир», «ай вонт вайн» и «ай вонт водка» продавцы в крохотных магазинах отвечали всегда не одним «ноу», а пятью-шестью «ноу-ноу-ноу-ноу-ноу», следом досыпая торопливых слов из своего наречия.

— Но-нно-ннно! — будто погоняя лошадь, в голос пародировал он продавцов, выходя на улицу.

Начиналась жара.

Выбрел к стоянке такси — в отличие от русских, всегда недовольных, с тупыми и наглыми повадками таксёров, местные водилы были чересчур приветливы, суетливы, разговорчивы. Но английский их был громок и безобразен, будто на нём научили переругиваться ворон с галками.

Его вопрос отшатнул сразу нескольких таксёров, зато вытолкнул вперёд одного, худого, глазастого, щетинистого.

— Бир? Водка? — переспросил водила и позвал его за собой сразу всеми руками, подмигивая, причмокивая и чуть ли не присвистывая.

Машина напоминала советскую «шестёрку». Пахло точно как от «шестёрки» — пыльными перинами, в которых завёрнуто промасленное железо.

Они сделали зигзаг по городу и встали возле какого-то неприметного ларька с грязным стеклом и невидимым продавцом в глубине. Из ларька пахло землёй и сыростью — словно там был лаз, в который можно было сбежать при появлении полиции.

В ларьке нашлось всё, что нужно.

Он купил себе тонкогорлую водку, впридачу самый тёмный бир и попросил таксиста отвезти его на большую ярмарку.

Вскрыл булькающее стекло ещё в салоне; таксист запротестовал, но он не послушал.

Слушать стал после того, как отпил отовсюду помногу. Таксист говорил, что если пить на улице, то придёт полиция и посадит в тюрьму надолго — как вора или убийцу.

— Щас, — ответил он. Зажав обе бутылки меж коленей, расплатился двумя мятыми бумажками, накидав из кармана попутной мелочи на задние сиденья, и полез прочь: сначала на асфальт выставил бутылки, а потом оказался весь в солнышке сам.

Оказывается, в нетрезвом состоянии жара переносится гораздо легче. Главное, всё время догоняться, не сбавляя градусов.

На ярмарку он вошёл в облаке благости. Здесь торговали сначала платками и бусами, потом ситарами и гитарами, затем текстами писчей братии — причём братия сама стерегла свои книги, завистливо и заботливо оглядывая прохожих в тайной надежде, что те попросят сочинение с дарственной надписью.

Он и сам был таким. Но сейчас просто шёл вперёд.

В детстве у него был ручной калейдоскоп в форме подзорной трубы: смотришь в неё, проворачивая по кругу, и там меняются разноцветные многоугольные узоры. Сейчас он будто двигался в этих узорах и сам был частью узора — самой яркой, естественно.

Он остановился возле глазастой, с чёрной, густой косою девушки — большие серьги в виде колец, белая шея, строгий пиджак — даже в нём была понятна её большая, острая грудь.

Ноги её показались чуть тоньше, чем ему бы хотелось, и колени чуть костистее, чем надо, — но в любом случае юбка ей шла, и шпильки подчёркивали, что мы имеем дело с достойной особью.

Она явно была неместной — местные так не позволяли себе одеваться; но и не русской тоже — нос с горбинкой, длинные скулы, большой рот — всё это выдавало другую породу; даже язык показался какого-то непривычного, животного оттенка. Таким языком можно вылизывать, например, волчьих щенков. И самого волка тоже можно.

Он видел её впервые в жизни.

— Ждала меня? — спросил он, подняв взгляд от остроносых туфелек к её подбородку, рту, глазам — словно бы измерив рост особи.

Она удивлённо сморгнула длинными ресницами, и тут же её глаза отлично сыграли шипучую смесь лёгкого возмущения.

Приоткрыв губы, она ещё секунду помолчала, потом строго ответила, почти невидимо улыбаясь:

— Со мной так никто ещё не разговаривал.

— Тебя как зовут? — спросил он, ожидая ещё раз увидеть её звериный язык.

Она приоткрыла рот, всё ещё доигрывая возмущение и поэтому не отвечая, а только быстро оглядывая его и даже, кажется, пытаясь уловить его запах тонкими ноздрями.

Он пожал плечами и развернулся уходить.

— А тебя? — спросила она его затылок.

Навстречу ему шли два товарища Гуцал и Ромало, они тоже писали книги — их троих только по этому поводу и доставили сюда, за море. Ромало был привычно мрачен, а Гуцал, как обычно, улыбчив и ласков.

— У тебя водка есть, говорят? — спросили они одновременно.

— Есть, — ответил он.

— Ох, а это кто? — заинтересовался Гуцал, глядя ему через плечо.

Он быстро оглянулся и увидел, что на этот раз его новая знакомая улыбается. Зубы у неё были белые и чуть большие, чем у его соотечественниц.

— А вы… кто? — спросил Гуцал у девушки с косой.

— Я — палестинка, — неожиданно внятно ответила она, улыбаясь, но глядя не на Гуцала, а только на него.

Он заметил её взгляд.

— Я давно хочу в Палестину… — сказал он, повернувшись вполоборота, и, вдруг засмеявшись сам себе и своей нетрезвой дури, добавил: —…и в палестинку!

Ромало хохотнул, что в его случае всегда было удивительным: обычно он смотрел вниз и в сторону из-под мрачных бровей, находя главную радость лишь в неустанном чередовании пятидесяти грамм с дешёвой сигаретой.

Гуцал же, в ответ на шутку, порозовел настолько восхищённо и болезненно, словно та, с языком и белыми зубами, вдруг приоткрыв полы пиджака и с приятным стрекотом распечатав четыре верхние пуговицы своей белоснежной рубашки, мгновенно показала ему грудь.

Палестинка секунду сдерживалась, а потом тоже захохотала.

— Тебе водка нужна или палестинка? — спросил он тихо, с глухой иронией в голосе, но Гуцала было уже не остановить.

— Правда палестинка? — спросил Гуцал, обходя его и всем существом стремясь к белозубой и языкастой.

Ромало тоже двинулся туда ж; судя по всему, за компанию: он никогда не любопытствовал к женщинам — Ромалу с лихвой доставало большой русской жены.

Пришлось и ему развернуться вослед за товарищами.

— Правда, — сказала она, снова глядя не на Гуцала, а на него — так, словно и спрашивал её он, просто доверяя озвучивать свои вопросы любимым друзьям.

Он никак не умел понять, что в этом молодом существе втайне отталкивало его. И вдруг осознал очень простую вещь: он никогда не имел дела с девушками разительно иных кровей и нездешних пород. Что-то в её коже, запахе, глазах, оттенке волос, цвете ладоней и пальцев рук было совсем, насмерть чужим. Как будто если бы он был зверем из черноземья, а его высадили в сыпучих песках и загнали в одну яму с местной шакальей сучкой, которая даже течёт чем-то вроде уксуса.

— Ты не похож на русского, — вдруг сказала ему палестинка и легко коснулась его скул до невозможности холодными пальцами — он ощутил три ледяные точки с одной стороны и три с другой.

«…если она положит мне свою ладонь на грудь, то сердце…» — не успел додумать он.

«…и голос её звучит, как будто заговорила рыба…» — ещё подумал он, вслушиваясь в эхо её слов, произнесённых будто бы иного строенья гортанью.

— Я — иудей! — засмеялся он. — Пришло время забрать ваши тёплые земли в наши жадные руки.

Она на мгновенье стала то ли серьёзной, то ли злой — он даже не понял.

С Гуцалом и Ромало они спрятались в ближайшем заставленном книгами закутке, где успели только дважды выпить и один раз покурить, как вошла она.

Молча, без улыбки, целенаправленно, обошла стул, где сидел он, склонилась сзади к его голове, к самому уху, положив одну холодную руку ему на плечо, а второй юркнула за ворот и быстро выхватила за верёвочку нательный крестик.

— Вот… — сказала она довольным шёпотом, держа его маленький крест в ледяных пальцах. — Я знала, — добавила она, почти касаясь большими губами мочки его уха. — Ты — православный. Ты — русский. Всё врёшь. Как твоё имя?

Он, ведомый странным инстинктом, вдруг чуть нагнулся вперёд, чтоб сбежать от её шёпота, запаха, голоса, губ.

Все неизвестно чему засмеялись, и она тоже. И сразу вышла.

— Бог ты мой, — негромким своим голосом вопросил, обращаясь в никуда Гуцал. — Что ты с ней сделал? Когда ты успел?

Ромало уже разливал в пластиковые стаканчики.

— Здесь нет твоего бога, — ответил Гуцалу Ромало. — Это вот он везде ходит со своим богом, пока твой ждёт тебя дома…

Эти трое допили белую, долили внутрь потеплевшим биром, скурили по своей пачке и додымили Ромалову заначку. Оседлали такси, слетали к тому ларьку с подземным ходом, где он уже был, взяли ещё три белых, вернулись в гостиницу, первую выпили у него, вторую у Ромало, с третьей отправились вниз, в холл, там было пианино, кто-то из них, кажется, умел на нём выжимать сцепление и отличать чёрные клавиши от белых.

Внизу было шумно — они ещё в лифте услышали бешеный ор и топот.

Когда лифт раскрылся, увидели пред собой толпу темнокожих в майках, зубастых, потных, крепких — явно после сраженья, — похоже, они только что прилюдно играли с мячом. Может, ногами его катали, может, руками бросали, — он не очень в этом понимал.

Над темнокожими парили чуть влажные от пота ангелы быстрой, бескровной победы.

«Любопытно, — подумал он. — А почему у темнокожих должны быть белые ангелы, как и у нас? Ангелы с крыльями с отливом в чёрную синеву куда симпатичнее…»

Вокруг темнокожих бегали восторженные подростки с листками бумаги, разобрав под них гостиничные анкеты для заезжающих и рекламные проспекты с бедуинскими красотками.

Три белых сотоварища прошли сквозь толпу, слыша чужой бурный запах. Ангелы прянули от них в стороны, качнув люстру.

У пианино никого не было. Ромало распахнул крышку пианино и сделал поочередно марш, танго, вальс. Гуцал разливал на спине инструмента напитки. Это было симпатично — пластиковые стаканчики и полированная поверхность в редких мокрых пятнах пролитого, — пятна хотелось поджечь, чтоб стало ещё светлей и теплее.

Темнокожие понемногу разошлись. С каждой новой партией, забиравшейся в кабину лифта, шум в холле становился слабей и скромнее — пока совсем не стих.

У сотоварищей кончились горячечные напитки, и Гуцал вспомнил про заначку из дьюти-фри, которая, кстати сказать, по составу и градусам никак не совмещалась с выпитым до сего; ну и ладно.

Гуцал вернулся спустя пятнадцать минут и поделился удивлением:

— Эта палестинка, оказывается, живёт в номере напротив меня. Темнокожие, обмотавшись своими победными флагами, рвутся к ней в гости! Зовут и просят!

— А она? — спросил Ромало, косо вмазав последний аккорд бравурного этюда.

— Она ж должна была мимо вас пройти! — удивился Гуцал. — Эта палестинка порубила их толпу своей яркой и острой дамской сумочкой и раздражённо уехала вниз. Я подумал, что искать защиты у этого типа — и у его передвижных богов! — здесь Гуцал ткнул пальцем в него.

В ответ он косо улыбнулся.

Ни он, ни Ромало не заметили, как выходила из отеля эта палестинка.

Дары дьюти-фри пошли легко и сладостно, они слегка спели и немного станцевали.

Ресепшен безучастно смотрел куда-то вдаль, будто не видя их ненавязчивого скотства.

Спустя время откуда-то появилась палестинка. От неё веяло острым вкусом духов и слабой, но отчего-то совсем незнакомой ему смесью женского пота и возбужденья.

Палестинка подошла к ним с ещё невнятным и вместе с тем твёрдым намерением.

Ромало сделал лирику, неряшливо пересыпая свои маленькие пальцы с чёрных клавиш на белые.

Миновав распахнувшего руки Гуцала, палестинка уверенно встала рядом с ним, грудь к груди.

— Ждала меня? — процитировал он сам себя, кривя нарочито пьяную улыбку и делая малый шаг назад.

«Если сделать в глине слепки её грудей, — подумал он мимолётно, — в эти слепки точно можно будет влить литра полтора жидкости. Скажем, вина или козьего молока…»

— Ждала, — ответила она внятно, оставаясь на месте. — И всегда буду ждать.

Он кивнул головой, скосив глаза в сторону. За свои слова надо было отвечать, а он не умел.

— Будем танцевать сейчас? — предложила она, снова сделав шаг к нему, и сразу положила руку ему на бедро.

— Нет, — сказал он. — Не надо, — чувствуя ноздрями что-то острое и очень терпкое.

Она, показалось ему, даже не обиделась. Взяла себе чужой пластиковый стаканчик и отпила. Твёрдо шевельнулся её кадык. Он никогда до сих пор не замечал у женщин кадыка.

Спев ещё про птицу, ветку и туман, все они пошли к лифту. В холле больше никого не было, только усталый администратор.

Лифт открылся — и в зеркале лифта они увидели себя и пустой холл за спиной.

Ромало, хоть и был всё это время за инструментом, внезапно оказался самым пьяным. Похоже, он играл так, как ведут самолёт навылет простреленные пилоты, стремящиеся спасти тех, кто на борту.

В лифте Ромало спал, прислонившись спиной к зеркалу.

С одной стороны зеркала отражался розовый, как яблоко, Гуцал, а с другой они — его бритое темя и её белый подбородок, длинные скулы, грудь, слишком много груди.

— Какая цифра на твоей двери нарисована? — спросил он просто так — видимо, чтобы хоть как-то доиграть то, во что играть вообще не собирался.

— Зачем тебе? — спросила она строго — и опять каким-то невыносимо странным голосом.

— Ну? — повторил он.

Она твёрдо, как на уроке, назвала цифру.

Он секунду подумал и вдруг понял, что её номер располагается прямо под его — этажом ниже.

Они довели Ромало и оставили его спать, а потом поднялись с Гуцалом в его номер. У них было дело — в бутылке из дьюти-фри ещё плескался напиток неестественного цвета.

«В такой жидкости наверняка гибнут любые земноводные существа», — думал он, отпивая.

Гуцул всё посматривал на свои двери, будто пытаясь видеть сквозь них.

Где-то там, через коридор, развешивала белую рубашку и крепкую юбку палестинка.

Он всё заливал в себя жидкость и одновременно курил — иногда путаясь и затягиваясь из стакана, а потом отпивая из сигареты.

В коридоре раздался лёгкий взволнованный говор, а потом твёрдый стук о дерево.

Гуцал не выдержал и быстро прошёл к двери, припал к глазку.

— Темнокожие стучат к ней, — сообщил он, то ли смеясь, то ли задыхаясь. — Эти самые, из холла…

Он и сам слышал, как стучат. Стучали настойчиво. Но всё равно переспросил:

— Негры?

— Слушай… — негромко задумался вслух Гуцал, не отрываясь от глазка, — … а чёрт их разберёт. Они вроде бедуинов, больше похожи на местных азиатов, чем на совсем уж африканцев. С другой стороны, им тоже не понять, какая разница между мной, кавказцем, молдаванским Ромало и тобой, черноземным пастухом.

Он, черноземный пастух, сидел за столиком ровно напротив дверей и пас недопитую бутыль.

— Слушай, она, наверное, думает, что это ты стучишь, — вдруг трезвым голосом сообщил Гуцал, обернувшись.

Гуцал со злобой начал крутить дверной замок, забыв, в какую сторону он открывается. Когда, наконец, вскрыл и сразу вытолкнул настежь дверь, оба они увидели, как палестинка, голоногая и босая, с распущенными мокрыми волосами, замотанная полотенцем, стоит ровно напротив — у раскрытого ею входа в свой номер.

По обе стороны от входа, обратившись к палестинке лицами, перетаптывались то ли трое, то ли четверо этих самых темнокожих победителей, в бутсах, флагах, шортах и с бутылями лимонада в сильных руках.

Полотенца палестинке едва хватало снизу, чтобы спрятать бёдра, и сверху, чтоб скрыть соски. Груди её действительно были объёмны и неестественно остры.

Показалось, что палестинка сделала шаг назад, сначала, кажется, чуть напугавшись гостей, но потом вдруг увидела его в комнате напротив — скучного и вялого, сидящего за столом с полной пепельницей.

Она что-то спросила у него прямым и долгим взглядом, но он не догадался. Не переспросил и не ответил.

— Вы ко мне? — спросила тогда белозубая и языкастая у своих бурных и возбуждённых гостей.

Они радостно согласились и тут же вошли к ней.

Он вернулся в свой номер через полчаса, всё искурив и выпив.

В комнате этажом ниже слышалось то бурное ликованье, то редкие вскрики.

Играющим там были не нужны болельщики.

Он и не болел ни за кого. Спал себе.

Лес

Фамилия друга была Корин. Он был низкорослым, носил чёрную, как у горца, бороду, говорил весёлые вещи резким и хриплым голосом, напоминал грифа, который пришёл что-нибудь клюнуть.

У него на ногах росли страшные вены, будто их сначала порвали, а потом вместо того, чтоб сшить, повязали узлами. Узлы от постоянного пьянства набухли.

Я чуть-чуть брезговал и отворачивался, но он всё носил туда-сюда предо мной эти узлы купаться и ещё подолгу не заходил в воду. Стоял по колено в реке, сутуля белые плечи, время от времени поворачиваясь к нам и что-то громко произнося.

Рыбы от его голоса вздрагивали и уходили в тень.

Я слов не разбирал вовсе и только смотрел на рот в бороде.

Отец мой слова понимал, но не отвечал. Иногда кивал, чаще закуривал — закуривать было одним из привычных ему способов ответа. Он изредка мог закурить, устало не соглашаясь, но чаще закуривал, спокойно принимая сказанное собеседником.

Мы сидели на майском берегу, под щедро распустившимся летним солнцем, у тонкой реки и быстрой воды. Вода называлась Истье, а недалёкая деревня — Истцы. Вокруг стоял просторный и приветливый в солнечном свете сосновый лес. Высокими остриями он стремился в небо. Если лечь на спину и смотреть вверх — промеж крон, — начнёт казаться, что сосны вот-вот взлетят, вырвавшись из земли, и унесут в своих огромных корнях, как в когтях, целый материк. И меня на нём.

Когда Корин являлся из тёплых речных вод, он ненадолго зарывал свои узлы в золотистый песок и блаженствовал, расчёсывая бороду цепкими крючковатыми пальцами.

— Захар, ты — дурак! — каркающим голосом восклицал Корин. Все друзья называли отца Захаром, хотя он был Никола Семёнов сын. Дураком, между прочим, его не называл никто.

Отец подёргивал плечами, словно по нему ползала большая грязная муха.

Вид отца не располагал даже к тому, чтобы немного повысить на него голос. Он был выше всех мужчин, которых я успел к тому времени увидеть. Плечи у него были круглые и пахли как если с дерева, быть может сосны, ободрать кору и прижаться щекой. Каждый день отец играл в большой комнате двухпудовой гирей, всячески подбрасывая её вверх и ловко ловя, но мне всегда было жутко, что она вырвется, пробьёт стену и убьёт маму на кухне.

У отца были самые красивые руки в мире.

Он умел ими запрягать лошадь, пахать, косить, срывать высокие яблоки, управлять лодкой, в том числе одним веслом против течения, очень далеко заплывать в отсутствие лодки, водить по суше мотоцикл, автомобиль, грузовик и трактор, строить бани и дома, рисовать тушью, маслом и акварельными красками, лепить из глины, вырезать по дереву, весело играть в волейбол и в теннис, составить достойную партию хорошему шахматисту, писать каллиграфическим почерком всё что угодно, а также обычным почерком писать стихи, показывать фокусы, завязывать редкостные морские узлы и петли, красиво нарезать хлеб, ровно разливать водку, профессионально музицировать на аккордеоне, баяне, гармошке и гитаре, в том числе проделывая это на любых свадьбах, попутно ровно разливая водку, гладить свои рубашки, гладить меня по голове, но это реже.

Я ещё не знал, что не унаследую ни одно из его умений. Наверное, я могу погладить себя по голове, но ничего приятного в этом нет.

Отец наверняка мог бы стать гончаром или пекарем или кем угодно, если ему хоть раз в жизни кто-нибудь недолго показал, как это делается.

— Захар, что мы делали целую жизнь? — риторически, словно с кафедры, а не с песчаного бережка вопрошал Корин.

Мой отец и Корин учились вместе в школе, а затем в университете и всю жизнь преподавали историю в различных учебных заведениях.

— Если бы мы были химики, физики или орнитологи — мы бы преподавали знание реального мира. Но мы занимались ис-то-ри-ей! И теперь выяснилось, что мы учили либо несуществующим, либо абсолютно лживым вещам. Это как если бы мы были орнитологи и доказывали, что летучая мышь — птица и она всё-таки питается кровью, а также высасывает молоко у коз и коров… Знаешь, что мы делали? Мы целую жизнь умножали ложные смыслы!

— Это не так, — сказал отец, поморщившись; у него был ещё какой-то короткий довод, который он не успел произнести, потому что тут Корин гортанно захохотал: ему явно нравилось говорить самому, и гортань его получала удовольствие от бурленья, клокотанья и рокотания голоса.

— Захар, ты — дурак! — сказал он весело. В голосе чувствовались две странно сочетаемые тональности: давнее и безоговорочное уважение к отцу и очевидное удовольствие, которое Корин получал от того, что мог в меру нагрубить ему на правах давней дружбы.

Всё это было так необычно мне, что я тихо засмеялся.

— Что ты смеёшься? — вдруг быстро и серьёзно спросил отец.

Быстро он говорил всегда; но с полной, непогрешимой серьёзностью — только в исключительных случаях.

Я уже знал, чего он не любит. Он не любит спорить, ловить рыбу удочкой, впрочем, ловить рыбу сетью иногда можно, пить пиво, хотя тоже иногда можно, когда мама ищет в его карманах деньги и особенно когда находит, когда громко играет плохая музыка, когда ему гладят голову.

Вообще, короткий список, потому что он годами пребывал в спокойном состоянии духа, если никто не гладил ему голову.

Но вот ему не понравилось, что я смеюсь, и с тех пор я больше так никогда не смеялся.

Хотя и случаи не предоставлялись, но если б представились — я бы даже не улыбнулся.

Корин вроде бы ничего и не заметил, но что-то такое сыграло в воздухе, и он, разом забыв тему про дурака, вдруг выступил с заманчивой идеей.

— Захар, а помнишь, мы с тобой катались на велосипедах через лес в старые монастыри?

Отец никак не отреагировал — но вид его был умиротворён — что в его случае означало и доброжелательность тоже.

Монастыри были разрушенные, в них раньше жили раскольники, а теперь не жил никто.

— Захар, давай сплавимся туда по реке? — предложил Корин. — На велосипедных колёсах до монастырей добираться полчаса. А по речке часа за два, ну за три, спустимся. Полюбуемся местными красотами глазами раскольников, бежавших от окаянного никонианства.

Вода в Истье была ласковой и смешливой. С высокого берега реки, неустанно подмываемые, то там, то здесь в воду ежегодно обрушивались накренённые и подсохшие дерева. Вонзившиеся в дно, тяжело лежали они — иногда чуть сдвигаемые весенним разливом, но с его окончанием вновь оседавшие — раскоряженные, чёрные, непросыхающие. Деревень вдоль реки не было.

— Ты сплавлялся, что ли, туда? — спросил отец, медленно дымя беломориной.

— В том-то и дело, что никогда, Захар. У меня и лодки нет. И никто тут давно не сплавляется меж этих коряжин. А ведь очень любопытно было б! И чадо твоё, опять же, осмотрелось бы во внутренностях русского леса.

Отец ещё покурил, не отвечая.

— У монастырей, — продолжил Корин, — как раз нынче стоят лагерем мои знакомые археологи и, кстати, на нескольких авто. Они, во-первых, обрадуются нам, — нежданно спустившимся по реке, а во-вторых, легко доставят нас обратно в дом. На машине — это вообще минутное дело.

— Так на чём поплывём? — спросил отец.

— У нас есть приспособления, неведомые раскольникам, — сказал Корин. — Автомобильные камеры, числом две.

— Сплаваем, сынок? — посоветовался отец.

Корина звали Олег Маевич.

Мама говорила: это оттого, что он мается. Но у меня вид Корина был напрямую связан с месяцем маем, с теплом и наступающим летом. И эти его майские красные губы в чёрной, но сырой от воды и золотящейся на солнце бороде!

Если закрыть глаза и попытаться вспомнить его влажный рот в бороде — почему-то всегда представляется сочный кус арбуза.

Но если зажмуриться изо всех сил и даже натереть веки ладонями, а потом вдруг открыть глаза — то вместо бороды обнаружится курчавая стая мух, которая разом разлетится, оставив Корина с голым лицом.

…Мы наезжали сюда в гости на выходные в конце весны и потом в конце лета.

Корин в прошлом году забросил преподавание и жил на пенсию своей сумасшедшей, учившейся когда-то в институте благородных девиц бабушки, сдавал её квартиру в городе и, кажется, ещё чем-то втихую приторговывал — может, лесом. Потому что рыбалку он, как и отец, не признавал.

В мае же ему завозили племянницу, девочку лет тринадцати на длинных ногах, которая не считала меня за человека, зато разговаривала с моим отцом.

— Не скучно тут в деревне? — спрашивал отец, чтобы как-то поддержать вечно затеваемый ей разговор.

— Знаете, дядя Николай… — начинала она, и было заметно, что слово «дядя» она с удовольствием опустила бы, обращаясь к отцу просто по имени.

Я её ненавидел.

— …здесь живёт эта Аля, на год меня старше, — продолжала она, произнося слова про «на год старше» так, словно это было со стороны Али то ли очевидным недостатком, то ли неоправданным вызовом. — Она носит такие короткие юбки, дядя Николай! Даже в Москве такие не носят.

И прямо смотрела на отца.

— Правильно, дочь моя, — хрипло и смачно произносил Корин, входя в избу. — Живи в природе, ходи без юбки.

Бабушка Корина в это время безучастно сидела у широкого окна и смотрела на видную из окна реку.

Покойный дед Корина водил пароходы, и жена провела многие годы с ним, никогда нигде не работая, но сопровождая мужа в любой качке. Некоторое время с ними плавал и маленький Олег.

— Олег, — иногда спрашивала безумная старуха, выпрямляя спину, — что это за пристань? — и кивала острым подбородком на реку.

Тринадцатилетняя племянница прыскала со смеху. Мой отец внимательно смотрел на старуху, покатывая в пальцах беломорину.

Корин всегда с готовностью отвечал, пользуясь, судя по всему, очередными разоблачениями русской истории в печатной прессе:

— Станция Казнь Троцкого, бабушка! Прежнее название Утро Ледоруба.

Старуха степенно кивала головой: да-да, я узнала. И вновь смотрела на реку. Она была уверена, что до сих пор плывёт на пароходе.

— Олег, когда в следующий раз пойдёшь на берег — купи мне чурчхелы, здесь очень вкусная чурчхела, — просила она.

Отец выходил покурить. Тринадцатилетняя на длинных ногах шла за ним.

Я зачарованно смотрел на старуху. В этом доме я засыпал всегда в лёгком, щекотливом испуге — благо, что спал рядом с отцом, а то меня б давил натуральный ужас. Мы укладывались в летнем, наспех сколоченном из досок пристрое к дому, и пока отец читал, ещё было ничего. Но едва он выключал свет, я в оцепенении начинал ждать, что сейчас войдёт старуха — и тогда, думал я, нужно будет как можно скорее разбудить отца. Как можно скорее! Только нужно разобраться: сначала разбудить, а потом потянуться и включить ночник? Или сначала включить ночник, а потом начать толкать отца?

Зато просыпался я всегда в отличном настроении. На улице пели птицы, разговаривали куры, хвастался петух, качались деревья, хлопал деревянной дверью туалета Корин и что-то весело спрашивал у отца.

Отец негромко отвечал.

В прощелье под дверями тянуло дымком его беломорины.

Спустя время отец звал меня к завтраку. Умываться он меня не просил; помыл ли я руки, тоже не спрашивал.

Спрашивала эта, с ногами:

— Ты помыл руки?

По имени она меня никогда не называла, словно и не знала его.

Я не отвечал ей, но не от наглости, а от смущения. Смущался я, даже если мыл руки.

Отец и Корин никак не замечали её вопросы ко мне, хотя она переводила взгляд с одного на другого в поисках поддержки.

Старуха ела одна, то ли до, то ли после нас, я никогда не заставал её за этим занятием.

— Бабушка, у тебя ничего не болит? — порой спрашивал Корин с неожиданным участием и даже нежностью в голосе.

— Нет! Ничего не болит, — отвечала она беспечным голосом. — Я со-вер-шен-но здорова!

Ей было девяносто три года.

Уходя после завтрака в огромный, хорошо крытый зимний пристрой к дому, Корин всегда находил там что-то важное.

В прошлый раз он глухо поинтересовался у отца откуда-то из глубин тёмного помещения:

— Захар, не сыграешь в этот ящик?

Оказалось, что в пристрое спрятано целое пианино, которое не так давно попросили вывезти новые жильцы городской старухиной квартиры.

То рыча, то хохоча, Корин с отцом извлекли инструмент на белый свет, поставили ровно посередь двора, на фоне курятника. Пианино даже оказалось относительно настроенным.

Следом Корин принёс целую кипу запыленных нотных тетрадей с разорванными и перепутанными страницами, на которых надорванный Моцарт всё время зарывался меж нетронутого Мусоргского.

Отец за час-другой-третий приноровился к инструменту и к вечеру уже играл одной рукой грибоедовский вальс.

Когда я забежал в избу попить, старуха, повернув голову в сторону дверей, откуда раздавались чудесные звуки, сидела с прозрачным, печальным и совершенно вменяемым лицом.

Я настолько испугался её прояснившегося рассудка, что, ошарашенный, скорей вышел прочь на цыпочках, забыв о воде.

В тени пианино любили прятаться от солнца куры, а на чёрной полированной спине инструмента так трогательно смотрелись порезанные огурцы, лук и трёхлитровая банка самогона, с мутным видом которой у меня с тех пор ассоциировался полонез Огинского.

Когда мы вылезли из пристроя с ароматными автомобильными камерами, тринадцатилетняя, усевшись по-турецки, красила ногти на ногах.

— Дочь моя, — сказал Корин, — мы идём вниз по реке путём раскольников. Впрочем, едва ли ты знаешь, кто такие раскольники. Скажем иначе: не хочешь ли ты совершить с нами немедленную прогулку босиком по воде?

— Олег, ты же видишь! — она кивнула на свои десять белых пальцев и кисточку, которой старательно возила туда-сюда по мелким, как мышиные зубы, ноготкам.

Дядю своего она называла просто Олег.

— Вижу, — отвечал Корин. — Но, не осознавая в полной мере связь между красными ногтями и нашей прогулкой, реагирую исключительно на твою интонацию, дочь моя. Итак, мы удаляемся одни, трое мужчин.

— …И одна порция пива, — добавил он, прихватывая с собой баклажку с разливной бурдою.

Мы спустили чёрные камеры в прозрачную воду. Отец легко подхватил меня под руки и усадил на одну из них, крутанув вокруг оси. Я засмеялся, потому что солнце щекотно махнуло хвостом по моим щекам.

Это было прекрасно: уже не жаркий, пятичасовой, такой милый и лопоухий день, блики на воде, отражение отца то слева, то справа от меня, стремительное скольжение вперёд: когда отец толкал колесо, я чуть повизгивал от счастья…

…а тут ещё смешной Корин!

У него никак не получалось с камерой — она то выпрыгивала, то выползала, то выныривала из-под него, и он валился в воду. Видимо, у Корина был серьёзно нарушен центр тяжести. Может, он являлся редким обладателем свинцовой головы. Взмахивая руками, с измочаленной бородой и оскаленным в смехе красным ртом он появлялся на поверхности и благим матом ругал свой неподатливый скользкий круг.

— Я оседлаю тебя! — рычал Корин. — Я приручу тебя!

Отец хохотал. Он так редко смеялся — а тут прямо заходился от смеха.

На голову он надел панамку, куда спрятал полную пачку папирос и спички.

— Хорошо тебе, Захар, — кричал Корин, чуть отставая от нас. — В любом месте реки ты можешь идти пешком. Ты можешь идти посреди и поперёк. Но я-то не могу! Я захлёбываюсь этой обильной жидкостью.

Передвигаться посуху было почти невозможно — берега тонули в зарослях и кустах, песчаные откосы попадались редко. Но едва появлялась возможность, Корин, хватая свою пузатую камеру, выбегал на сушу и стремился обогнать нас по берегу, крича что-то несусветное и дикарское.

Не обращая на это внимания, попыхивая беломориной, отец шёл по воде, и я катился впереди него по реке, как солнечный зайчик.

— У тебя прозрачные уши, — вдруг сказал отец.

Я потрогал уши руками.

Он еле слышно засмеялся.

Всё вокруг было таким тёплым.

В очередной раз на берегу Корин попытался влезть в колесо и стал похож на престарелую балерину, решившую исполнить прощальный танец смерти. Ноги в узлах и бордовых верёвках наводили весёлый страх.

— Захар, я разодрал все лядвии об эти коряги! — хрипло голосил Корин. — Мои пятки в кровавых порезах!

Отец пыхнул дымком в ответ. Я зачерпнул ладонью струящееся, но никуда не уплывающее лицо отца.

С колесом на бёдрах Корин ворвался в воду, но быстро перевернулся, взмахнув на солнце ногами. На его пятках действительно были заметны кровоточащие кривые.

Пивная баклажка ныряла вместе с Кориным. Выплывая, он вслепую хлопал по воде руками, пока не ловил искомое за горлышко. Скрутив пробку, отпивал.

— Может, вернёмся? — спросил отец, когда Корин в очередной раз попытался, стоя на одной ноге, извлечь вторую и рассмотреть розовую пятку.

— Как можно, Захар? — вскричал Корин. — Как можно? Ещё недолго! Я дойду! Путь к святыням не должен быть прост!

Спустя час поворачивать назад уже, казалось, не было смысла — вниз идти хотя бы по течению, а вверх — против течения. Тем более что внизу всё ближе — археологи с вечерним, верилось, шашлыком из курицы или хотя бы с разогретыми на костре консервами в банках.

— Между прочим, — рычаще говорил Корин, — не далее как позавчера я задёшево, практически за так, отдал этим археологам тридцать литров чистейшего самогона. И они, Захар, не могли его выпить. Тридцать литров!

Некоторое время мы шли молча.

— Захар, с каким наслажденьем я выпью сейчас сто грамм! — с предпоследней, но ещё яростной бодростью прокричал всё более отстающий Корин. — Я даже не буду закусывать, Захар! Я выпью, закрою глаза и пойму что-то важное. То, что ты, Захар, уже, кажется, понял! А я ещё нет, Захар! Мне нужно всего сто грамм для полноты осознания.

— У тебя спички есть? Ты брал! — спросил отец, оглянувшись.

— Промокли! — ответил Корин с хриплой печалью.

Отец бросил пустой коробок в воду, и он поплыл впереди нас.

Река петляла, словно пыталась сбежать и спрятаться от кого-то. Мы шли за ней по следу, едва поспевая.

Монастыри всё не показывались.

Мне казалось, что монастыри должны быть похожи на мамонтов: у тех и у других бурые, шерстяные, сильные бока, когда-то пробитые охотниками.

На солнце стали наползать вечерние тягучие тучи. Временами солнце напоминало подсолнух: чёрные внутренности и рыжая листва вокруг.

Появились первые вечерние комары. Чувствуя наше тепло, они летели из леса к нам на середину реки.

Раздавалось плесканье воды от движения отца и гулкие шлепки: это я бил себя по ногам и животу, оставляя красные кляксы.

Отец иногда поглаживал меня по голове: так он сгонял комаров, которых я не видел.

На своём теле комаров он почти не трогал. Или не чувствовал их, или не считал нужным делать лишние движения ради такой нехитрой боли.

По-над нашими головами неожиданно низко пролетела удивлённая лесная птица.

Пропав где-то в лесу, она напоследок трижды удивлённо вскрикнула кому-то: «Кто это там! Что это там! Как это там!»

Я стал замерзать.

— Пап, я замерзаю, — пожаловался я.

— Маич! — позвал отец. — Ты где там?

Корина не было видно за очередным изгибом реки.

Какое-то время Корин молчал, я успел напугаться, что он утонул. Но, наверное, он набирался сил для ответа.

— Захар! — выкрикнул он изо всех сил, голос его уже не рокотал так, как совсем недавно. — Идите, Захар! Я нагоню! Я нагоню! Разливай ровно спиртное у археологов, и я не замедлю… не заставлю себя ждать!

Отец прибавил хода.

Прошло, наверное, часа три или даже чуть больше. Солнце почти совсем уже скрылось.

Вдруг сделался ветер, в одну минуту по воде пошла быстрая рябь, небо слилось с водою, лес нахмурился и навис над нами, втайне живой, но ещё молчащий.

Мгла казалась мутной и желтоватой.

Меня потряхивало от холода, понемногу наполняющего живот и поднимающегося всё выше.

Отец время от времени звал Корина.

По голосу отца я хорошо слышал, что он не замечает не мглы, ни ряби, ни леса. Только очень хочет покурить.

Сначала Корин отзывался неподалёку.

Потом его голос стал ломаться, блуждать по изгибам реки, пытаясь догнать нас и напоминать не самый голос, но его эхо.

А спустя ещё полчаса на крики отца перестал кто-либо откликаться.

И лишь спустя минуту или две кто-то вдалеке начинал голосить — но тут уже было не разобраться, Корин кричит или нет. Не было даже ясно, вопят ли это откуда-то позади нас или, напротив, на зов отвечают люди, стоящие вниз по течению.

…или это вообще не человек кричит…

Однажды отец остановился и долго прислушивался, пытаясь разобраться, откуда слышатся голоса. Может быть, он ещё раз подумал, а не лучше ли вернуться назад, или попытаться прорваться лесом к какой-нибудь дороге. По его дыханию и по тому, как он легко толкнул моё чёрное, упругое колесо, я понял, что он махнул на всё рукой и решил идти вперёд.

В лесу без спичек с ребёнком делать нечего, а назад, поди, уже добрые шесть часов ходу.

Отец только начал чаще всматриваться в берега: они погружались во мрак, и монастыри мы могли миновать, не заметив. Никто не обещал, что археологи будут жечь костры и в нетерпении ждать нас у берега. Они вполне могли допить самогон, доесть горячие консервные мяса, утереть лица травой, залить огонь и спать без снов, завернувшись в свои пуховые одеяла.

При одной мысли об одеяле меня настигало странное чувство, в котором тоска и озноб были замешаны поровну.

Холод клокотал уже в груди, понемногу заливая лёгкие и сердце, доставал до подбородка и изредка потряхивал меня за детские челюсти. Тогда зубы с бешеной скоростью начинали стучаться о зубы, и длилось это каждый раз с полминуты.

Отец наклонялся ко мне и грел своими руками, грудью, шеей, дыханием. От него пахло такой душистой беломориной, его покоем, его речью.

Он уже непрестанно гладил меня руками по плечам и ногам, размазывая комарьё и какую-то мелкостную мошкару, нисколько не боящуюся ветра, зыби, луны, стынущей в воде, как в подкамазном мазуте.

— Эгей! — иногда выкрикивал отец то ли Корину, то ли археологам.

Потом мы какое-то время шли в тишине.

Отец старательно обходил корявые и рогатые деревья, непрестанно встречавшиеся нам на пути.

— С-с-с, — время от времени говорил он и на мгновение останавливался, трогая ногою дно, — тогда я понимал, что он больно наступил на сук, закопавшийся в песке и выставивший вверх чёрный подгнивший, но ещё крепкий зуб.

— Папа, — спрашивал я, — мы не останемся в лесу?

— Нет, — отвечал он. — Скоро придём.

— Куда придём?

— Придём куда-нибудь.

Мы двигались почти беззвучно, я старался не смотреть на возвышавшийся с обеих сторон лес, чтобы не встретиться с кем-нибудь глазами.

Но лес напомнил о себе, когда справа от нас вдруг раздался резкий явственный треск.

— Ишь ты, — сказал отец с улыбкой в голосе.

— Кто там, пап? — спросил я, не умея сомкнуть губы.

— Да нет никого, — ответил он. — Ветка треснула.

Но через минуту хрустнуло ещё сильнее.

Я вцепился в камеру пальцами, не решаясь повернуть пристывшую голову в сторону берега.

Кто-то шёл за нами по лесу, неотрывно глядя на нас.

— Зверёк какой-нибудь любопытствует о бредущих ночью по воде, — сказал отец; и улыбка всё ещё не покидала его голос.

— Большой? — спросил я. Слово выпало изо рта с таким звуком, как падает круглый и резкий камень в воду.

— Нет, не большой. Маленький.

— Медведь? — не унимался я.

Отец засмеялся.

— Маленький медведь, — повторил он и тут же перевёл разговор. — Посмотри-ка, вон видишь впереди огонёк?

— А! — увидел я, не в силах толком обрадоваться. — Это… костёр?

— Да нет, вроде не костёр, — ответил отец. — Наш костёр должен быть на правом берегу, а этот огонь на левом. И похоже это, скорей, на окошко.

Я вцепился в этот огонёк глазами, как в поплавок. Поплавок подрагивал и часто тонул в темноте, цепляясь за кусты.

В лесу ещё несколько раз хрустнуло, но вскоре отстало.

Огонёк подползал еле-еле, словно леска, на которой я его тянул, была в несколько сотен метров длиной.

Может, только через полчаса огонёк стал явственно различим.

Он был впаян в грузный чёрный дом, стоявший на высоком берегу. Тускло светилось единственное маленькое, как звериный глаз, оконце. Дом был окружён забором.

Впервые за шесть или семь часов мы вышли на берег.

Берег был остро-каменистый, идти по нему я не мог.

Отец позвал людей. Никто не откликнулся.

Он начал растирать мне спину, плечи, живот сильными и даже тёплыми ещё ладонями.

— Папа, что-то плывёт, — сказал я.

В свете окошка было различимо нечто круглое посреди воды.

Отец сделал несколько шагов и вернулся с недопитой баклажкой пива.

Корин упустил своё лакомство. Отец отпил и сплюнул. Бросил баклажку на берег.

Взял меня на руки и тихо пошёл вверх — сначала по камням, а потом по стёжке, ведущей вверх, к калитке. Стёжка была скользкая — отец, еле слышно ругаясь, хватался свободной рукой за кусты и стебли, иногда это оказывалась крапива.

У калитки он остановился, поставил меня на землю и ещё раз позвал хозяев.

Ответа не было.

— Сынок, тебе надо подождать здесь, — попросил он, бережно перенося каждое слово от себя ко мне, как зерно в ладонях. — Там может быть отвязанная собака во дворе.

— Папа, — сказал я, моля о немедленном избавлении сразу ото всех страхов, что могло вместить моё детское существо.

Он подёргал калитку, она оказалась запертой, тогда отец привстал на носки, заглянул внутрь и, пошарив рукой, вскрыл засов.

Дворик чуть освещался слабым светом из оконца.

Отец, прищурившись, недолго рассматривал колышущуюся полутьму, потом нашёл, что искал, подхватил меня, внёс во двор и тут же поставил на какой-то высокий верстак.

— Стой тут, — велел.

Сам быстро прошёл к дверям и, уже не стуча, заглянул в дом.

— Хозяин? — позвал отец, остановившись на пороге.

Кто-то глухо отозвался ему.

— Собаки нет во дворе? — спросил отец.

— Нет собаки, — ответил густой мужицкий голос. — А кто это?

Хозяином оказался белёсый моложавый дед, поначалу смотревший на нас с опаской. Трудно в ночи довериться двум почти голым людям — мальчику, на груди и плечах которого была ровно размазана кровавая кашка из комарья и мошкары, и огромному мужичине, которому потолки избы оказались всерьёз малы: он занёс меня в избу ссутулившись и набычившись головою.

— Спускались к старым монастырям, думали, что по воде столько же, сколько посуху, — и не успели засветло, — пояснил отец.

— Вы из Истцов? — догадался хозяин. — Здесь река петляет так, что по воде до монастырей будет пять пеших дорог.

— Если дальше идти рекою — до монастырей ещё далеко? — спросил отец.

— Два километра осталось, — ответил хозяин.

Я стоял в ногах у отца и смотрел вокруг.

В доме, похоже, больше никого не было: только дед. Однако ж кроватей оказалось две. В углу висели обильные иконы. Возле икон горела лампадка. На чистых, крашенных в красное деревянных полах лежал цветастый половик. Посреди избы, белая, в нескольких неглубоких и недлинных трещинах, стояла печь. На печи ведро с водой. Возле ведра ковшик.

— Заходите, я приючу вас, — просто сказал дед. — Куда ж вам с ребёнком.

— Я положу его? — спросил отец.

— Конечно, — ответил хозяин и распахнул одеяло.

Отец быстро отжал мои плавки над помойным ведром, спросил у хозяина старую рубаху или майку.

Нашлась какая-то сухая и крепкая тряпка с рукавами, как раз мне по колени.

В ней меня уложили на кровать. Простыня показалась удивительно чистой и грубой на ощупь, а кровать крепкой и жёсткой. Но в кровати было почти хорошо, почти мирно, почти сладостно.

Отец закутал меня в одеяло. Хозяин принёс свой тулуп, отец набросил ещё и тулуп на меня.

— Сейчас я чай приготовлю, — сказал хозяин.

Лампада у икон помаргивала, словно кто-то незримый подлетал к иконам и тихо дул в огонь.

Я всё ждал, что отец ляжет рядом и мир отсыревший, чужой и шероховатый, как кора, наконец, исчезнет вовсе, а на смену придёт мир сонный, тёплый и обещающий утро.

— Сынок, надо мне идти Корина искать, — сказал отец негромко. — Мало ли что с ним. Может, ногу подвернул. Подождёшь меня здесь? А я за тобой приду.

— Папа, — сказал я.

— Ничего-ничего, — ответил он. — Я быстро. А то лежит там дядя Олег, никто не поможет ему.

Я вдруг вспомнил про разорванные узлы на ногах отцовского товарища и представил, как Корин верёвчатой веной зацепился за сук и теперь из него бурно бьёт кровь, а он лежит в песке, никому не нужный. И кто-то трещит лесными ветками, принюхиваясь.

Хозяин принёс чай. Отец отпил и сразу встал, сказав про третьего, который потерялся. Он не взмахнул мне рукой, не кивнул, а просто, глубоко склонившись пред дверями, шагнул и пропал.

Хозяин с некоторым, как мне показалось в тусклом свете, сомнением посмотрел отцу вслед.

— Пей чай-то, — сказал он мне, подумав.

Чай пах лесными травами и водой, а чаем не пах.

Я немного отпил и скорей снова лёг под одеяло.

Хозяин подошёл ко мне, мелко помаргивая белёсыми ресницами, и поправил скатившийся тулуп. Руки у него были с белыми пятнами.

Закрыв глаза, я увидел текущую тёмную воду. Такую твёрдую, что можно было лечь на неё и катиться на животе, словно я кусок мыла. В животе от этого всё пристывало друг к другу и ледяно щекотилось.

Луна тоже катилась по воде, как обмылок, и я ловил её руками.

Так ничего и не поймав, я оглянулся и увидел отца, который погряз в воде, как в тяжёлой застывшей ртути. С остервенением он пытался то шагнуть, то дотянуться рукой до коряги рухнувшего в реку дерева.

Ничего у него не получалось.

Потом отец поднял глаза и посмотрел на меня так беззащитно, что я от ужаса проснулся.

Хозяин стоял на коленях и молился. Молитва показалось мне совсем незнакомой и чудной.

Поднявшись, он задул лампу и улёгся в кровать.

Я старался не дышать и гладил ладонями шершавую простыню.

Я погладил её сто раз, и в руках сладко зажужжало, словно кровь свернулась в шарики и эти шарики боками трутся друг о друга.

Хозяин засопел, чуть клекоча горлом.

Привстав сначала на локтях, потом медленно спустив голые ноги, я сдвинул вбок одеяло и тулуп и встал на пол. Кровать не скрипнула.

Три шага, и я очутился в прихожей. Сюда не доносился огонь лампадки и не падал лунный свет: здесь было совсем темно.

Безбожно гомоня не по времени сладкоголосыми половицами, тараща во все стороны невидящие глаза, я едва двигался. Наступил на резиновые сапоги, больно стукнулся ногой о табуретку и, наконец, ткнулся куда-то выставленными вперёд ладонями. Полукруглыми, как у жука, движениями рук, поискал щеколду, поднял её и вышел во двор.

Дверь в дом оставил открытой, чтоб не стукнула.

Добежал до калитки и поспешил по стёжке вниз. Стёжка уползала из-под ног, как живая. Отец бы накрутил её хвост на руку, если б знал. Никуда бы она не делась тогда.

Ободрав о кусты руки, изуродовав пятки о камни, выбежал к воде.

Луна лежала на месте, не шевелясь, — плоская и жирноватая, как блин в застылом масле.

Я долго смотрел прямо в лес на другом берегу, желая сказать ему хоть что-то примиряющее нас и располагавшее ко мне — но таких слов у меня не нашлось.

На щеку сел комар, я стёр его, но тут же засвиристели другой и третий. Они раскачивались у лица, сводя мне скулы.

Воздух показался ещё холоднее, чем был. Он не полз в рот, и я дышал ноздрями.

В реке плеснула рыба, но темнота разом съела и рыбу, и плеск.

Больше не осталось ничего. Не дыша, стояла вокруг ночь.

— Папа, — позвал я, сначала повернувшись налево, а потом направо.

Мы выехали к реке вечером.

Свернув зеркало заднего вида, я посмотрел на себя и погладил трёхдневную щетину.

Фары упирались в воду плотно, как столбы, удерживающие машину, чтоб она не скатилась с берега.

На другом берегу стоял заброшенный дом с провалившейся крышей.

Корин где-то в лесу похоронил свою старуху, она сама попросила.

Я выключил дальний, река стала уже, старый дом пропал.

Потом погасил ближний, вода почти исчезла из вида.

Потом выщелкнул габариты, и осталось только мутное и желтоватое небо над лесом, и редкая звезда в нём.

— Олег, нужно быть внимательней на реке, — сказала Корину его старуха следующим утром. — Я слышала, твой друг утонул? Если принесёте на борт тело — снесите его в трюм: я так не люблю, когда пахнет тиной.

Корин засмеялся, а отец не слышал этого разговора.

Он поочередно натягивал на меня свитер, тёплые носки, плотные брюки и даже какую-то зимнюю шапку.

Потом разделся сам, я увидел отца голым и сразу отвернулся.

Отец растёр своё огромное тело полотенцем. Скомкал полотенце и кинул в угол. Взял со стула свою одежду: широкие штаны и свитер с горлом, ему шло.

В маленькое окно, выходившее в заброшенный сад, за отцом наблюдала тринадцатилетняя. Она видела его, а меня, сидящего на кровати у окна, нет. С лязгом я задёрнул шторку. Она побежала куда-то сквозь кусты.

Хоть бы её зацарапало насмерть.

Утро выдалось холодным, мы собирались домой, было пора на автобус. Корин разлил самогон. Легко чокнувшись, они выпили и поставили стаканы на пианино.

Пианино всё уже было в круглых следах от стаканов — словно кто-то положил на крышку огромное липкое ожерелье, а потом забрал.

— Может, занесём обратно? — предложил отец, тронув инструмент. — А то вдруг дождь.

Корин скривил скулу: да чёрт бы с ним.

Куда отец пошёл ночью, я так и не понял. Кажется, сначала к археологам вниз по реке, но их уже не было, только пепелище от костра, банки в золе и следы от колёс. Тогда он вернулся за Кориным, спавшим себе на берегу, — Корин вроде подвернул ногу, но не сильно; в итоге просто заснул, закидав себя сосновыми ветками. Отец разжёг ему костёр — оказывается, он взял у приютившего меня деда спичек и сала. Оставив друга при мясе и огне, лесом, наискосок, отец ушёл домой. Ещё ночью он приехал за мной на велосипеде. Положил велосипед в траву на другом берегу, перешёл реку, опять разбудил хозяина, поблагодарил его.

Завернув в одеяло, прихваченное с коринских кроватей, перенёс меня через реку и, усадив на раму, отвёз домой. Захватив там бутылку самогона, снова спустился по реке — забрать Корина.

Они явились в девять утра, — когда вчерашний тягостный и непроходимый лес мрачно ушёл вглубь леса, а вперёд к берегам опять вышли струящиеся на ветру вверх красивые сосны.

В коринскую избу отец больше не заглянул: сумасшедшая старуха, наверное, так и думала с тех пор, что большой друг её бородатого внука утонул.

Где, интересно, её могила, я бы напел ей сейчас грибоедовский вальс.

Поначалу хотел машину закрыть, но подумал: кому тут она нужна в лесу. Сунул ключи в карман. Долго стоял на берегу и думал без единой мысли в голове.

Потом вдруг судорожно и поспешно разделся: брюки, свитер, тёплые носки, что-то неуместное на голове — всё покидал на берег.

Ступил в майскую воду и застыл так, не дыша.

Над головой пролетела птица, я не успел заметить её отражение в воде, только услышал крылья и крик.

Опять стало тихо.

Если долго стоять и ждать в том же самом виде на том же самом месте, то он, наверное, должен появиться.

Сначала раздастся плеск: это его шаги, и он всё-таки преодолел сопротивление воды, вода же лёгкая, особенно если идёшь по течению.

Потом, вослед за плеском, появится огонёк его беломорины. Папиросы «Беломорканал» уже не продают, а у него есть.

Потом я начну понимать, что вот его лицо, а вот его плечо… и если огонёк падает вниз — это он опускает руку, а если поднимается вверх и вспыхивает ярче — это отец затягивается.

…ты где? Я стою тут в темноте. Куда затерялась твоя жизнь, папа?

Никто не шёл ко мне.

— Захар, ты — дурак! — сказал я зло.

Медленно ступая, вошёл сначала по колено, но, подскользнувшись, обрушился в воду весь и какое-то время не вставал, не выныривал, даже не шевелился.

Меня сносило водою вниз.

На пути встретилось павшее дерево, я долго трогал его руками. Наконец, поднялся в рост, перешагнул корягу и двинулся дальше по воде, то по грудь, то по пояс, но чаще по самое горло.

«…Если долго идти навстречу…» — говорил я себе.

«…Если долго идти навстречу…» — повторял.

Не удержал себя на плаву, ушёл вглубь, хлебнул воды, вынырнул. Рванулся вперёд, бешено толкаясь ногами, в испуге запутавшись, куда плыл — налево ли, направо.

Лес высился, и луна ускользала.

На берегу стоял мальчик в чужой, взрослой куртке, в свете луны было заметно, что голые ноги его усеяны комарами. Подбородок его был высоко поднят и тихо дрожал.

— Папа, — позвал он меня.

Content

Захар Прилепин
Восьмёрка
Маленькие повести

Витёк

Восьмёрка

Любовь

Допрос

Оглобля

Тень облака на другом берегу

I

II

Вонт вайн

Лес