Александр Розов

Искусство — война феромонов

Эта история начинается 250 веков назад. Некий мастер делает керамическую скульптуру своей подруги (сейчас она находится в музее в Праге). Зачем? Чтобы донести до потомков свой идеал женской красоты. Доносить до кого-то свой идеал чего-то — это и называется искусством. Занятие далеко не безобидное. Сначала идеал женщины, потом — идеал дома для этой женщины, а дальше — идеал общества для этого дома. Идеал становится образцом устройства реальной жизни, т.е. мифом. Люди сравнивают идеал с реальностью, и при значительном несоответствии — жди проблем. Популярный миф может упрочить структуру общества или расколотить ее вдребезги. Это знали еще в древности, и творцов идеалов старались или купить (чтобы делали идеалы по заказу), или шлепнуть.

Отсюда начинается история придворного и оппозиционного искусства. У придворного больше возможностей для продвижения своего творчества в массы, но это не гарантирует популярности его идеала. У оппозиционера нет таких возможностей, зато есть свобода выбора, и он может подобрать такой идеал, который окажется более сильным феромоном.

Феромоны — это «духовная культура». У насекомых она химическая и состоит из особых веществ, у людей — символьная, состоит из особых слов и образов, но принцип тот же: феромоны — это отвертки для сборки организации из индивидов, они побуждают индивида действовать в унисон с той или иной общественной программой. У насекомых система работает всегда, а у людей — нет. Муравей, получив химический сигнал «война» или «продразверстка», обязательно выполнит заданную программу. Человек может уклониться, дезертировать, скрыть запас зерна и даже выступить против власти центра, задающего программы. Дело в том, что у людей, в отличие от муравьев, феромоны может вырабатывать любая инициативная особь. Любой индивид (а не только правитель) с помощью слов и образов может объявить обществу свои идеалы и интересы. За счет конкуренции разных сочетаний феромонов человеческая цивилизация развивается, а муравьиная, где этой конкуренции нет, застыла еще во времена динозавров.

Традиционалистские и тоталитарные режимы веками пытались с помощью дубинки сделать из индивида общественное насекомое, которое работает просто потому, что такова предписанная ему программа, и молчит в тряпочку. Ничего не вышло. Человек — не насекомое, у него есть личные идеалы и интересы, не всегда совместимые с идеалами и интересами правителя. Не любой объявленный «сверху» идеал станет популярным мифом, а только тот, который содержит компромисс между интересами правителя и интересами управляемых им особей. Если идеал требует, чтобы индивид действовал против собственной выгоды — ничего не выйдет. Миф получится неправильным, и будет работать только при наличии надсмотрщика с дубиной (и только пока дубины нет у кого-то еще).

Чтобы неправильный миф работал без дубины, придворные творцы придумали особые «духовные ценности» — фиктивные выгоды, которые будто бы получает индивид, выполняющий программу, заданную правителем. Надо так изнасиловать мозг индивида, чтобы он начал «видеть» фикцию, как наяву — и дело в шляпе. Создается иррациональный «нравственный закон» и вбивается в мозг, как тупой гвоздь. Молотком служат опусы об историческом выборе и священном долге, их проходят в школе на уроках литературы. Как утверждал Кант, «нравственный закон» бывает забит так глубоко в лобные доли, что вызывает «священный трепет», сходный с эпилептическим припадком.

Миф о духовных ценностях обладает особым разрушительным свойством переключать на себя потоки объективных ресурсов. «Духовные ценности» подобны гипнозу, под которым голодного человека убеждают, что он пообедал, хотя реально восстановления сил не происходит. Внушать «вы сыты» дешевле, чем кормить, и правитель, инвестируя в производство фиктивных «духовных ценностей», как бы получает результат за меньшую цену. Но чем больше затрачено на «духовные ценности», тем меньше остается для материально-технической базы. В какой-то момент общество неожиданно для правителя срывается в социально-экономический штопор. Неожиданно, поскольку благодаря мифу до последнего момента оно продолжало подавать сигнал «мы сыты»! Некоторые исследователи сравнивают мифы этого рода с информационными вирусами (мем-вирусами). Вирус проникает в живую клетку и паразитирует на ней, переключая ее ресурсы на собственное воспроизводство, что приводит к гибели клетки (общества). Большинство империй погибли по такому сценарию с «духовными ценностями».

В обществах с правильными мифами подобных срывов нет, так как нет жесткого противоречия между реальным и «духовным» благополучием. Наиболее популярным среди прогрессивных администраций стал гуманистический миф. Гуманизм прост в употреблении, поскольку признает самоценность за любой человеческой личностью. Гуманно изымая у индивида часть труда в обмен на «чувство самореализации свободной личности», гибкие системы нового времени стали высокоэффективными, а их правители сказочно разбогатели. Эти успехи — объект постоянной зависти тоталитарных мифотворцев. Попытки воспитать бескорыстного высоко-духовного профессионально-ответственного Человека Труда, эффективно и радостно работающего за харчи и за «спасибо», все время приводят к неудаче. Сказывается привычка врать про одно, а делать совсем другое. Придворный поэт поет славу «свободно самореализующейся личности», а в это время «свободную личность» кормят объедками и секут розгами на площади «за непочтительный образ мысли». Миф работает не в ту сторону. Люди сравнивают идеал с реальностью — и… правительство оглянуться не успевает, как оказывается в когтистых лапках юного и страстного революционного правосудия.

Но простота и неразборчивость гуманизма тоже обходится недешево, из-за нее на экономически эффективных сообществах начинают паразитировать разнообразные структуры тоталитарного и фундаменталистского толка. Эти образования действительно опасны, они изымают ресурсы из системных фондов и направляют их на производство мем-вирусов. Проблема иммунитета занимала многих специалистов по социальной философии, праву, кибернетике и футурологии. В результате родилось много «разборчивых» модификаций гуманизма, которые имеют слегка фашистский оттенок, поскольку ставят права индивидов в зависимость от их принадлежности к тому или иному культурному сообществу, профессиональному слою или партийно-конфессиональной группе. Таковы культуртрегерство Киплинга, меритократия Хайнлайна, технократия Азимова, эстетократия Ефремова и ноократия братьев Стругацких. Отсутствие универсального решения проблемы иммунитета в рамках политических технологий обычного типа показал Станислав Лем в работах «Сумма технологий», «Культура как ошибка», «Футурологический конгресс» и «Возвращение со звезд».

Тут закономерен вопрос: а нельзя ли деятелю искусства как-нибудь обойтись без участия во всех этих политических играх? Не трогать политику вообще, а писать про зайчиков, цветочки, любовь и звездное небо. Увы — не получится. Человеческий мозг так устроен, что там все в кучу: и зайчики с цветочками, и социальная справедливость с идеологией.

Что бы ни творил художник, писатель или поэт — получается идеал, потенциальный миф об устройстве мира, человека и общества. Если вы полагаете, что в «Маугли», «Маленьком принце» или «Винни-Пухе» не содержится такого мифа, то вы очень наивны. Даже в произведениях абстрактного искусства заключен потенциальный миф. Не зря ведь Никиту Хрущева в свое время разозлили абстрактные произведения Эрнста Неизвестного. Хрущев ничего не понимал в искусстве, но хорошо разбирался в политической идеологии, и именно ее он увидел в художественных абстракциях. Даже пресловутый «черный квадрат» Малевича выражает определенный миф и определенную идеологию, так что никуда от этого не деться: искусство — это война феромонов. Любое движение кисти или авторучки, любое касание клавиатуры — выстрел на фронтах этой войны.

Content

Александр Розов
Искусство — война феромонов