Роберт Говард, Лайон Спрэг Де Камп

Дочь исполина льдов

(Конан. Классическая сага — 14)

Стих грохот мечей и секир, боевые крики и стоны не тревожили больше обледенелую холодную равнину под хмурым зимним небом. На окровавленный снег снизошла тишина. Белесое негреющее солнце, еще недавно искрившееся в прозрачных глыбах льда, отражалось теперь в разбитых панцирях и щитах, в лезвиях боевых топоров, в изломанных клинках, что сжимали холодеющие руки погибших. Мертвые воины крепко держали оружие, словно не веря, что последний их бой завершен. Их головы в рогатых шлемах запрокинулись к небесам; бороды, рыжие и золотистые, торчали вверх, погасшие глаза были обращены к горам — туда, где властвовал Имир, Ледяной Исполин, бог и владыка воинственного племени северян.

Среди залитых кровью сугробов и тел в изрубленных доспехах стояли двое. В мертвом мире, холодном и безмолвном, лишь эти два бойца еще хранили жизнь; лишь они могли еще двигаться, дышать, сражаться. Над ними круглился серый купол небес, вокруг простиралась бесконечная белая равнина, морозный воздух стыл в ледяной тишине, заставляя лица мертвецов покрываться инеем. Двое живых, словно бестелесные призраки, скользили меж трупов, не спуская друг с друга настороженных глаз.

Оба они были рослыми, с широкими плечами, на которых мог улечься снежный барс, и повадками они напоминали барса. Щиты воинов были разбиты и отброшены, доспехи помяты и обагрены кровью, шлемы с медными рогами носили отметины ударов, следы смертоносной ласки секир. Один, черноволосый, синеглазый и безбородый, нес на плече окровавленный меч; клинок другого, тоже залитый кровью, был угрожающе направлен вперед. Борода и волосы этого воина отсвечивали рыжим огнем на фоне белого снега.

Рыжий, встретив взгляд темноволосого, усмехнулся.

— Хотел бы я услышать твое имя, приятель. Да, хотел бы, чтоб в Ванахейме знали, чью голову снес меч Хеймдала. Последнюю голову из всей дружины Вулфера, павшей от клинков ванов!

— Об этом ты поведаешь не в Ванахейме, а на Серых Равнинах, — буркнул синеглазый. — Там ты будешь проклинать день и миг, когда встретил Конана из Киммерии!

Взревев, Хеймдал прыгнул, и его клинок, яростно сверкая в солнечных лучах, разрезал холодный воздух. Смертоносная стать обрушилась на шлем Конана; он пошатнулся, но устоял на ногах. Перед глазами его расплылся радужный ореол, снег подернулся алым, рукоять меча дрогнула в окостеневших пальцах. Однако он был жив! И его ответный удар был страшен.

Меч киммерийца рассек доспехи рыжего пана, пробил ребра, проник сквозь жесткую плоть и дотянулся до сердца. Захрипев, Хеймдал откинулся назад и рухнул мертвым к ногам Конана. Остекленевшие его зрачки смотрели на север, рот раскрылся — будто для проклятия врагу или хваты Имиру.

Победитель выпрямился и дернул к себе меч. Удар вана ошеломил его; в голове гудело, отблески солнечного света на снегу слепили глаза, колени подгибались. Он оглядел поле битвы — скошенный смертью луг, где златовласые асы Вулфера покоились рядом с рыжебородыми ванами Браги. Хеймдал был последним из них; значит, Вулфер победил! Или не Вулфер — Конан?

Подняв лицо к далекому тусклому небу, киммериец испустил вопль торжества, потом сделан несколько шагов, опираясь на меч. Внезапно серебристый блеск равнины потемнел, глаза Конана застлала мутная пелена; вскрикнув, он повалился в снег, ударившись закованным в броню локтем. Встать уже он не сумел — только тряс головой, словно разъяренный лев, потрясающий гривой. Потом взгляд его застыл, губы замерли; холод и тишина сомкнули крылья над киммерийцем.

Светлый луч коснулся век Конана; завеса тьмы начала рассеиваться, зрение возвращалось к нему. Киммериец раскрыл глаза.

Что-то странное, необъяснимое и непонятное происходило с миром. Ему казалось, что небо и земля слились, замерцали чистым серебром; внизу искрились льды и снега, сверху — сияющий над бескрайней равниной облачный покров. Но Конан не искал объяснений свершившемуся преображению; он глядел на иное чудо.

В нескольких шагах от него стояла девушка. Юная и тонкая, как молодая осинка, она чуть покачивалась на ветру. Ноги ее были босы, но изящные маленькие ступни, будто бы выточенные из слоновой кости, не ощущали холода. Голову и тело ее окутывала полупрозрачная фата, не скрывавшая очертаний маленьких крепких грудей и округлых бедер. Девушка смеялась — смеялась прямо в лицо поверженному воину. Смех ее был бы подобен нежному журчанью горного ручья, если б в нем не слышались презрение и насмешка.

— Кто ты? — хрипло пробормотал киммериец, приподнимаясь на локте, — Кто ты? Откуда ты здесь? И что тебе нужно?

Девушка-осинка вновь рассмеялась.

— К чему тебе это знать? — Ее чистый хрустальный голос был безжалостным, как лезвие ножа.

Конан вздрогнул.

— Ты из племени проклятых ванов! — сказал он, протягивая руку к мечу. — Выследили меня, да? Ну так зови своих людей! Мы славно повеселимся! Клянусь Кромом, десять голов будут платой за мою жизнь! Вы, ваны, рыжие псы и потомки псов!

Девушка прервала его, взметнув края своей воздушной вуали.

— Ты это сказал, не я! При чем здесь ваны?

Перед глазами Конана окончательно прояснилось. Теперь он видел, что волосы девушки, показавшиеся ему сперва пламенными, словно огонь, на самом деле не были ни рыжими, ни белокурыми; они сверкали на солнце ярким золотом, сияли так, что золотистые отблески на мгновение ослепили киммерийца. Зрачки ее казались глубокими, точно два бездонных колодца, и в них Конан не различал знакомых красок севера — ни цветов голубого блеклого неба, ни оттенков серых скал. Лишь губы девушки, алые пухлые губы, сложенные в насмешливую улыбку, выглядели так, как у прочих людей.

Он посмотрел на нее внимательнее. Эта златовласая красавица была подобна мечте! Вся, от маленьких ступней до сверкающего ореола прядей, разметавшихся по точеным плечам!

Кровь набатом ударила Конану в виски.

— Не знаю, откуда ты, — буркнул он. — Может, враг, может, друг… то ли из Ванахейма, то ли из Асгарда… Но, странствуя по свету, я не встречал такой красоты. Я ослеплен золотом твоих кудрей… Клянусь Имиром! — Он вытянул руку к далеким горам, синевшим на горизонте. — Прекраснейшие дочери Асгарда — жалкие рабыни рядом с тобой!

— Клянусь Имиром! — повторила девушка, и губы ее презрительно изогнулись. — Тебе ли поминать его? Что ведаешь ты о владыке снега и льдов, повелителе воинов севера? Ты, безродный чужак, пришедший с юга?

— Кром! — взревел Конан. — Вот мой бог, и он грозней и сильней Имира! И он дал мне силу — такую силу, что нет равного мне ни среди золотобородых асов, ни среди рыжих ванов! Восемь десятков бойцов ушли сегодня на Серые Равнины… Восемь десятков! Все они пали — и люди Вулфера, и хищные волки Браги, и последний из них, Хеймдал… Лишь я остался в живых! Я, Конан из Киммерии! — Он нахмурился и устремил на девушку горящий взгляд. — Или ты не веришь мне? Тогда скажи, высмотрела ли ты кого живого? Видела ли блеск доспехов на снежной равнине или воинов, бредущих с поля боя? Слышала ли их голоса и крики?

— Видела я блеск льда на солнце, слышала голос ветра, что летит над вечными снегами, — отвечала девушка.

Конан сел и, стащив изрубленный шлем, покачал головой.

— Никого не осталось… никого, кроме меня! Но Ньорд и Хорса обещали, что присоединятся к нам со своими людьми… Видно, дружина их попала в засаду… Они мертвы, и Вулфер мертв, и все его бойцы… — Он огляделся, озирая безжизненную белую равнину, чувствуя, как когти холода заползают под броню. — Далеко же забрались мы в поисках добычи и врага! Ни дыма, ни хижины на много переходов окрест… Но ты, — взгляд киммерийца спустился к ногам девушки, — ты пришла босиком. Значит, близко есть жилье… И если ты — дочь Асгарда и друг, проводи меня в свое селенье, ибо мне нужно тепло очага и пища. Я изнемог от ран, златовласая.

— Селенье мое дальше, чем ты думаешь, киммериец! — Звонкий смех девушки всколыхнул морозный воздух. — Много дальше! — Она протянула руки к далекому горному хребту, а потом раскинула их и закружилась, затанцевала перед киммерийцем. Маленькие ступни ее не приминали снега; зрачки, не голубые, не синие и не серые, сверкали огнем под завесой длинных ресниц.

— Скажи, Конан из Киммерии, разве я не хороша? Разве не прекрасна? Разве не желаешь ты согреться в моих объятиях?

— Ты — утренняя заря, что серебрит снег на восходе… — прошептал очарованный Конан, и глаза вспыхнули, как у голодного волка.

— Тогда встань и иди ко мне! Иди, Конан! Немного стоит боец, умирающий среди груды трупов! Меньше, чем залитый кровью осколок льда!

Безумие слышалось в ее речах; безумие и опасность. Она танцевала меж мертвых тел, словно плясунья на пиру; вились края невесомой фаты, дразнили алые губы.

— Не можешь подняться, Конан? Тогда ложись и умирай, как остальные! Стань пищей для воронов и волков! Слабый не доберется до моего селенья! Слабый — добыча смерти!

С проклятьем киммериец вскочил; ноги его дрожали, гнев туманил голову, лицо побагровело. Но сильней гнева было разгоравшееся в нем желание; кровь стучала в висках, бешено пульсировала в жилах, алым туманом застила глаза. Он был изранен, он изнемогал от усталости, но боль и телесные муки отступали перед страстью. Он жаждал эту девушку! Жаждал так, как ни одну из женщин мира! Быть может, она была безумна; но теперь им тоже овладело безумие.

Конан молча поднял свой окровавленный клинок, сунул его в ножны и ринулся к желанной добыче. Руки его были распростерты, как крылья орла.

Девушка засмеялась. Прервав стремительную пляску, она отскочила и бросилась бежать — на север, к далеким горам, что нависали над ледяной пустыней. На бегу она оглядывалась, временами маня рукой; смех ее звенел, словно серебряные колокольцы. Конан мчался следом. Ноги его приминали снег, на губах стыли проклятья.

Он позабыл обо всем. Забыл о недавнем сражении, о погибших соратниках, чьи тела холодели среди льдов; забыл о Ньорде, то ли спешившем на помощь, то ли изрубленном вместе со своими людьми; забыл о Хеймдале, последней жертве его меча. Он несся по белым безжизненным полям, и мысли его летели вслед хрупкой фигурке, что, дразня, парила перед ним, недосягаемая и желанная.

Груды тел и залитый кровью снег остались позади. Панцирь давил на плечи, меч бился о бедро; ноги, в тяжелых сапогах и стальных набедренниках, крушили хрупкий наст. Он бежал; он мчался вперед с несокрушимым упорством, рыча, будто дикий зверь. Киммерийцы были упрямы — но Конан был самым упрямым из всех. Зябкие морозные пальцы проникли под его доспехи и меховую куртку, но он, разгоряченный бегом, не замечал их; он должен был догнать и схватить добычу — или умереть.

Странно, но эта ледяная мертвая равнина не страшила беглянку. Казалось, она танцует не по обжигающему холодом насту, а по теплым доскам пола, перед натопленным очагом; она летела вперед, словно легкое перышко, и Конан, с каждым шагом глубоко проваливавшийся в снег, не видел ее следов. Он вспотел, но упрямство и желание превозмогали усталость; рыча и воя, он мчался за ней подобно голодному волку.

— Тебе не уйти! — ревел он. — Не уйти! И не заманить меня в ловушку! Попробуй — и люди твои лишатся голой! Ты не спрячешься от меня — ни тут, ни в горах! Я сверну камни, разобью скалы и настигну тебя даже на Серых Равнинах!

Презрительный хохот служил ему ответом.

Златовласое порождение льда манило его, увлекая в снежную пустыню. Солнце миновало зенит, начало клониться к горизонту, к далекому Западному океану, лежавшему за равнинами Ванахейма. Двое затерянных среди льдов и снегов по-прежнему мчались вперед — обуянные безумием, не знающие усталости.

Постепенно местность стала меняться. Бескрайняя плоская равнина теперь вспучилась холмами, ощетинилась зубцами скал; на севере, озаренные лучами вечернего солнца, вырастали горы — голубовато-льдистые, в отблесках алого, в отсветах багряной зари. Над головой Конана сверкающим кхитайским шелком развернулись полотнища северного сияния, многоцветные, как радуга жарких стран. Снег блестел и переливался то серебряным, то синим; мир вокруг исполнился магии и волшебства. И столь же колдовской была тонкая фигурка, манившая Конана вперед; он видел лишь ее и бежал, бежал, бежал…

Ничто уже не могло вызвать его удивления — ни танцующая перед ним недосягаемая красавица, ни два гиганта, внезапно загородивших ему дорогу. Доспехи их покрывал сверкающий иней, шлемы и лезвия секир отсвечивали синим льдом. Иней серебрился на их волосах, бороды смерзшимися прядями стекали на грудь, а в глазах стыл холод — ледяной холод, подобный отблеску зимних звезд.

Девушка метнулась к исполинам.

— О, братья мои! Взгляните — вот человек с теплой плотью, жертва нашему отцу! Я привела его к вам! Разрубите ему грудь, вырвите сердце, обагрите снег кровью! И, пока тело бьется и трепещет, возложите его на алтарь!

Раздался громоподобный рев — словно две ледяных горы, столкнувшись в океане, мерялись силой. Конан, вздымая меч, ринулся к гигантам; одетые инеем топоры взметнулись над ним. На долю мгновения их серебряный блеск ослепил киммерийца, но рука его была тверда: описав полукруг, стальное лезвие впилось в бедро великана. С хриплым рыком тот свалился в снег, но секира второго врага настигла Конана. Он тоже упал, сбитый с ног, но невредимый: плечо онемело, однако панцирь отразил удар.

Над ним, подобно башне, уходившей в сумрачное небо, высился гигант с подъятым топором. Лицо его казалось высеченным из гранита, пластины панциря отсвечивали сияньем льдов. Огромный топор рухнул вниз; Конан, спасаясь от удара, откатился. В следующий миг он уже был на ногах, и длинный его клинок просвистел погребальную песнь. Брызнула кровь, голова гиганта запрокинулась, огромная рана на шее казалась разверстым ртом. Подогнув колени, он медленно осел на землю — такой же каменно-недвижимый, как скалы, темневшие вокруг.

Девушка не отводила взгляда от бойцов, взирая на стремительную схватку; торжество в ее глазах быстро сменил ужас. Заметив это, Конан поднял окровавленный клинок и расхохотался — грозно, ликующе.

— Ну, где твои братья, красавица? Может, есть еще? Так позови их! И я разрублю им грудь, вырву сердца и обагрю снег их кровью! Но возлагать на алтарь не стану — брошу в снег, на поживу волкам!

Он шагнул к ней, и златовласая девушка в страхе бросилась к скалам — уже не смеясь, не издеваясь над Конаном, а желая лишь скрыться и спастись. Тщетно! Киммериец мчался за ней, чувствуя, как с каждым шагом, с каждым прыжком прибывают силы. Снег и осколки льда летели из-под его сапог.

Но расстояние не сокращалось — беглянка была быстроногой. Скрипнув зубами, Конан рванулся вперед. Теперь между ними было шагов сто, не больше. Он видел, как вьется по ветру полупрозрачная вуаль, и, казалось, уже чувствовал упоительный запах девичьей кожи. Прошло немного времени, и она начала спотыкаться; дыхание со свистом вырывалось из ее груди.

Конан ускорил бег и усмехнулся. Он побеждал!

Страсть, желание и гнев мешались в дикой его душе. С яростным воплем он сделал несколько гигантских прыжков, отшвырнул меч, вытянул руки и сжал беглянку в объятиях. Она билась, словно птица, попавшая в силок, но варвар держал крепко; его железные пальцы впились в нежную плоть. Тело девушки изогнулось, прикосновение к ее коже, холодной и белой, как снег, обожгло Конана. Золотые волосы метались перед ним, слепили глаза. Но коршун закогтил куропатку и не собирался выпускать добычи.

— Ты холоднее льда, — пробормотал он. — Ну ничего! Я согрею тебя, красавица! Моего жара хватит на двоих!

Она вырвалась отчаянным усилием и отскочила, оставив в его кулаке клочок своей невесомой фаты. Золотистые локоны рассыпались по плечам, растрепались, губы поблекли, судорожное дыхание волновало грудь. Конан замер. Ее красота — воистину нечеловеческая! — вновь поразила киммерийца.

Руки девушки взметнулись в мольбе, взгляд обратился к горам, что мрачными громадами темнели на горизонте. Теперь голос ее уже не казался перезвоном хрустальных колокольчиков; он был полон тревоги и страха.

— Имир! Имир, великий отец мой! Спаси! Защити меня!

Конан вновь попытался схватить ее, поймал край полупрозрачной вуали, потянул к себе… Но тут раздался грохот — такой, словно над ним заработали гигантские жернова, перетирая в пыль ледяную гору. В небесах холодным пламенем полыхнула зарница, затмив переливы северного сияния; громыхнул гром, и ослепительная вспышка заставила киммерийца зажмуриться. Фигурка девушки тоже казалась охвачен ной пламенем; какой-то миг оно сияло и жгло руки Конана, потом беглянка исчезла. Он был один; только ветер метался по равнине да угрюмые скалы торчали вокруг, темные и мрачные, подобные клыкам исполинского подземного чудища.

В небесах вновь громыхнуло, раскатистый рокот титанического барабана накатился с гор. Высоко вверху, над головой Конана, звезды пустились в стремительный хоровод, и в такт их кружению все бил и бил барабан. Потом звуки его сделались еще мощней, еще громче; теперь они напоминали грохот колес боевой колесницы и стук подков. Чудовищные кони влекли повозку все ближе и ближе, молнии летели из-под копыт, огромная фигура в ледяном панцире встряхивала вожжами, торопила скакунов…

Снежные сугробы, горы и скалы покачнулись, взлетела снежная пыль, застлав глаза Конану. Мириады огненных всплесков соединили землю и небеса, закружились, подобно гигантской карусели, рассыпались звездным ливнем. Равнина дрогнула и ушла из-под ног киммерийца.

Ослепший и оглохший, он рухнул в снег.

Чьи-то руки перевернули его, чьи-то пальцы коснулись заиндевевшей щеки.

Он оживал, медленно и словно бы нехотя всплывая к свету из мрачного и холодного мира Серых Равнин, царства мертвых, где не сияло солнце, не искрились звезды, не пел песен ветер. Кто-то тряс его, кто-то растирал ладони и ступни — так, словно пытался содрать с них кожу. От этой пытки Конан совсем очнулся, зарычал и в поисках оружия принялся шарить по мерзлой земле.

— Парень очнулся, Хорса! — прозвучал над ним громкий возглас. — Очнулся, клянусь медвежьими кишками! Горм, ты посильней, может, спасешь ему руки да ноги… Такой боец нам еще пригодится!

— Кулак у него железный, — пробормотал другой голос. — Пальцы на левой руке никак не разжать… Что-то он держит… Крепко, как клещами!

Конан раскрыл глаза. Над ним склонились рослые бородатые люди. Волосы их сверкали золотом, панцири светились серебром; на плечах топорщился волчий мех, и волчьими шкурами были подбиты просторные плащи. Асы, подумал он, Ньорд, Хорса… Губы его шевельнулись, морозный воздух обжег горло.

— Конан! Конан, брат мой, ты жив? — Один из воинов встал рядом с ним на колени.

— Кром! — хрипло выдохнул киммериец. — Или мы оба живы, Ньорд, или все мы уже на Серых Равнинах.

— Думаю, там потеплее, — ответил вождь асов, касаясь щеки Конана. Люди его, два или три человека, копошились вокруг, растирая киммерийцу ступни и ладони.

— Прости, брат, что мы задержались, — продолжал ас. — Попали в засаду! Ну, тем, кто в ней сидел, растирания уже не помогут… — Он ухмыльнулся, блеснув зубами. — Мы нашли груду изрубленных тел, еще не успевших остыть, но тебя среди них не было. Тогда мы пошли по следам… Но куда ты бежал, безумец? К горам, в ледяную пустыню! Клянусь Имиром, мы шли за тобой всю ночь, уже не надеясь найти, — вьюга заметала твой след. Куда тебя понесло?

— Имир, — прохрипел Конан, — Имир…

— Не поминай о нем слишком часто, — буркнул седовласый воин, растиравший ступни киммерийца. — Все земли окрест — под его властью! А сам он обитает в тех горах. — Ас кивнул на север. — Там — его владения!

— Имир, — воздух клокотал в горле Конана, — Имир. Девушка белая, как снег… золотая…

Потом речь его сделалась внятной.

— Мы встретили людей Браги утром, — отрывисто произнес он. — Утром, на равнине! Дрались, долго дрались… Времени я не считал… Мой меч сразил Хеймдала — последнего. Я остался жив, один… ослабел от ран… было холодно… так холодно! — Внезапно голос киммерийца окреп. — Потом появилась девушка. Возникла из ничего! Златовласая, прекрасная и холодная, как воздух Серых Равнин. Я смотрел, как она танцует в снегу, и душу мою охватило безумие. Я желал ее! Так, как не желал ни одну женщину на свете! Она побежала… побежала, и я помчался за ней… — Конан привстал на локте, шаря взглядом по сумрачным лицам воинов. — Вы нашли ее след? Видели великанов? Гигантов в доспехах из льда? Я сразил их… Одному перерубил ногу, другому — шею…

Ньорд, предводитель асов, покачал головой.

— В снегу были только твои следы, Конан. И великанов в доспехах из льда мы не нашли.

Киммериец сел, разминая ладонью шею.

— Кром! Рехнулся я, что ли? — Насупившись, он поглядел на равнину, где ветер играл серебристой снежной пылью. — Но эта девушка, босая и нагая, плясавшая в снегу, мне не приснилась! Я видел ее — так же ясно, Ньорд, как вижу тебя. И я почти поймал ее! Она была в моих руках, но тут вспыхнуло пламя… холодное пламя…

— Бред, — губы Ньорда скривились. — Бред! Он и в самом деле сошел с ума! Как ты думаешь? — Он взглянул на Хорсу, своего помощника.

Но Горм, седой воин с пронзительными серыми глазами, растиравший ступни Конана, покачал головой.

— Ты ошибаешься, вождь. Атали приходила к нему — златовласая Атали, дочь Имира. Она навещает умирающих на поле битвы… — Глаза старика затуманились. — Я тоже видел ее… видел в юности, истекая кровью после битвы у Вольравена… Она танцевала среди мертвецов, при полной луне, и тело ее казалось белей снежных северных равнин, а кудри отливали золотом. Я был трупом… почти трупом… но я видел ее и хрипел, как издыхающий волк, потому что не мог поползти за ней. Не мог — к счастью! Ибо дева эта сводит раненых с ума и увлекает в ледяную пустыню, к грозным братьям своим. А те, разрубив человека и вырвав сердце его, справляют кровавую жертву… — Хорса кивнул и убежденно произнес: — Нет, Конан не лишился разума и говорит правду! Атали приходила к нему! Атали, дочь Исполина Льдов!

Хорса стукнул кулаком в кольчужной рукавице по щиту и рассмеялся.

— Хо! Все знают, что старый Горм рехнулся после Вольравенской битвы, где ему проломили шлем, а заодно и башку! Что за Атали? Сказки! Я согласен с тобой, Ньорд: он просто бредит! — Хорса похлопал киммерийца по плечу. — Взгляните на его панцирь и кровь, что сочится из трещин… Бой был жесток, и любой из этих ран достаточно, чтоб подхватить горячку! Он бежал в пустыню, но гнался за призраком, разве не так?

— За призраком? — повторил Конан, посматривая на стиснутую в кулак левую кисть. — Может, и за призраком. Но я притронулся к ней… притронулся…

Он смолк, разжал пальцы, застывшим взглядом уставившись в свою ладонь. Потом протянул руку Ньорду и Хорее, и усмешки сползли с лиц асов. В полной тишине они смотрели на клочок полупрозрачной газовой фаты, на сиявший лунным блеском обрывок вуали, не знавшей прикосновения смертных ткачей.

Content

Роберт Говард, Лайон Спрэг Де Камп
Дочь исполина льдов
(Конан. Классическая сага — 14)