Наталья Евдокимова

БОРУЭЛЛА

ЧАСТЬ I

Боря, домой!

Как надоели эти осы! Поговорить с ними не о чем. И шуток не понимают. Скажешь: «Смотрите, по небу крокодил летит!», взмывают в небо и ищут. Честно говоря, крокодилы мне нравятся больше.

— Боря!

Ничего себе голос! Так же и оглохнуть можно! Я, конечно, сколько ни рисковал оглохнуть, ни разу не получалось. А рисковал я часто. Можно сказать, ежесекундно.

— Боря!!!

По-моему, кричит кто-то глупый. Если этот неизвестный Боря на такую громогласину не отозвался, то он на другом краю света, или, по крайней мере, города. Я поднялся повыше — интересно стало. Кричала женщина с бигудями на голове, высунувшись из балкона. Лихо миновав её, я пролетел в комнату, исследовал обстановку и понял, что несчастный Боря — её сын. Конечно, я знал это и раньше, я же догадливый, но надо было убедиться. А то сказал бы вам, что эта тётенька зовёт свою дочь Боруэллу, а вы бы поверили. Только вот на всех школьных тетрадях было написано: ученика 6-го класса «Д» Бориса Веткина

— Борряа! Буоорьуааааа! Домой!!!

Я подсчитал — она кричит «Боря» каждые десять секунд. Настойчивая какая. Хотя по ней можно ориентироваться, как по кукушке! «Тётенька с бигудями, сколько мне жить осталось?»

— Буорьуа!!!

Интересно, зачем она его зовёт? Гуляет себе человек в недосягаемых для громкого голоса его мамы местах, наслаждается жизнью, а ему: «Боря, обедать!» или ещё что похуже.

— Бо-о-оря! Ты меня слышишь?

А! Так это проверка связи! Уважаемая мама уважаемого Бори, не слышит он вас ни капельки. Можете отправляться дальше по своим делам. Или возьмите громкоговоритель. Связь гораздо лучше, только вашему Боре ещё один экземпляр выдать надо. И проверяйте сколько угодно! «Буоря…» — будете вы кричать издалека. «Я здесь, мама», — будет кричать Боря неизвестно откуда.

Голос Бориной мамы немного изменился. Она глухо звала уже какого-то «Порю». Ну, наконец, устала! Оказалось, нет. Наклонив голову, она снимала бигуди и продолжала концерт одного имени. По-моему, она уже просто привыкла и простоит так на балконе не одно тысячелетие, как древнее изваяние.

Пора! Дальше тянуть некуда. Уже и соседи начали возмущаться и громко закрывать форточки, балконы и уши. Уши они, конечно, закрывали достаточно тихо, но при этом громко говорили: «Сколько ж можно!». Одним словом, пора!

Я снова прошмыгнул с балкона в комнату — надо было обеспечить самое правдоподобное звучание. Набрал в лёгкие побольше воздуха… Я так образно говорю — набрал воздуха, на самом деле я это делать не умею. Так вот, набрал воздуха, и…

— Сегодня мы получили довольно необычное поздравление, — поставленным голосом диктора радио сказал я. — Адресовано оно Веткиной Надежде Петровне.

И сделал многозначительную паузу. Я немного рисковал, хотя в такие минуты человеку сложно вспомнить, что радио выключено

Надежда Петровна с глупым выражением лица ворвалась в комнату. Я в это время бубнел что-то неразборчивое — нечего зря напрягаться. И, пока Борина мама не пришла в себя, продолжил.

— Коллектив нашего предприятия поздравляет Надежду Петровну с днём рождения, которое состоится ровно через двести тридцать семь дней.

Я, конечно, видел отпавшие челюсти…

Дальше по тексту нужно было говорить произвольно-поздравительные глупости.

— Надежда! — бойко продолжил я. — В этот радостный день нам охота тебе пожелать, чтобы всё, что задумано — сбылось стократно. Ты — прекрасный сотрудник и просто отличная мать. Поздравлять нам тебя, несомненно, приятно! Вот такое (вежливо улыбнулся голос диктора) поздравление. Что же, Надежда Петровна, мы в свою очередь тоже поздравляем вас с… наступающим праздником и включаем заказанную для вас песню «В лесу родилась ёлочка».

Дальше всё было именно так, как я и предполагал. Борина мама неподвижно простояла, пока не закончится песня… и бросилась искать календарик.

Я же всё рассчитал! Я специально ошибся на пару дней! Теперь она будет вести подсчёты и, думая, что сбилась, пересчитывать снова. Тут уж не до Бори. Да, кстати! Надо бы его разыскать. Так, на всякий случай.

2. Зелёный туман

— Ну что, Лопата… — грозно насупившись и пыхтя, сказал мальчишка.

— Как ты сказал? А ну, повтори!

— Повторяю для глухих. Лопата. Старая, ржавая лопата. Без ручки, — повторил мальчишка, старательно выговаривая слова.

Я посмотрел на того, которого нарекли огородным приспособлением для взрыхления почвы. Отметил сходства: грязь на одежде и не только… Собственно, на этом сходства и заканчивались. Может быть, я просто чего-то не понимаю?

Нашёл Борю я не сразу. Уж больно много почестей — с них ещё и гонорар за исполнение песни стянуть бы. Они со своей крикливой мамой сбили все мои планы! А в моих планах было построение планов на следующий день. Теперь я совсем не знаю, что мне завтра делать. Я понимаю, что Боря виноват только косвенно… По-моему, стоит заняться его перевоспитанием. Как перевоспитывать, разницы нет, главное, чтобы получилось не похоже ни на что! А у меня это обязательно получится, я ведь умный.

— Если я и лопата без ручки, то ты… Отвёртка погнутая!

Странные, странные ассоциации у Бори…

— Ну и пускай отвёртка погнутая! Я тебя, лопату, так в землю завинчу, век выбираться будешь!

— Ага, жди! Да тебя забросят куда подальше, чтобы никто никогда не нашёл!

— Если я и отвёртка, то прямее всех прямых. Может, ты хочешь попробовать согнуть? Что, боишься, да? — и пошёл в наступление.

Эй, вы чего…

— А чего он! — Боря удивлённо переглянулся с Отвёрткой.

Вот я это да… Вот я это ой!

«Ом-м-м», — протяжно завыл я, вспоминая, как именно выглядит лотос. Говорят, очень этот цветок помогает в стрессовых ситуациях. Я медитировал минуты две, пока меня не перебили.

— Ты чего мычишь? — шёпотом спросил Боря и попытался дотронуться до меня пальцем. Если бы я мог сесть, я бы сел. Или упал…

— Ты что, видишь меня?

Боря быстро-быстро закивал.

— Ну и какой… я?

— Вот, вот такой вот, — сказал Боря и вывернул руки странным образом. Не хотел бы я себя увидеть в зеркале, честное слово!

— А ручки там, ножки всякие у меня есть?

Боря задумался и внимательно посмотрел на меня.

— Сейчас есть. А теперь — нет. Ой, руки снова появились! Но ты не беспокойся, — успокаивающе сказал он. — У тебя всего остального, очень разного — много.

И правда, о чём тут можно беспокоиться! Лучше бы я оказался бесформенной массой…

— А теперь на зелёный туман похож. Ты пока что не меняйся… Пожалуйста.

— Я постараюсь, — сказал я и почему-то замолчал.

И Боря замолчал тоже, лишь немного виновато на меня смотрел.

Даже ветра не было слышно. А уж он поразговорчивей меня будет.

— У тебя мама замечательная, — буркнул я, чтобы хоть что-то сказать.

— Ты мою маму знаешь? — удивлённо спросил Боря, приподняв брови.

— Знаю-знаю, — торопливо сказал я. Нет, не лучшая тема для разговора… — А куда этот Отвёртка провалился?

— А, — ухмыльнулся Боря. — Убежал, когда ты мычать начал. Видел бы ты его!

Мальчишка несколько раз мечтательно махнул руками по воздуху. Боец…

— Слу-у-ушай! — заинтересованно воскликнул он. — А ты-то откуда появился?

— Сейчас или вообще?

— Вообще!

— Вообще — я не появлялся.

— Так не бывает!

— Почему? — мне действительно стало интересно, почему это я не мог вдруг просто быть — и всё.

— Таких, как ты, или придумывают, или заколдовывают. Ты же волшебный!

— Нет, я самый обыкновенный!

— А я говорю — волшебный! — Боря довольно улыбался.

Всегда так: что-то необычное должно быть волшебным. Значит — кем-то придуманным. А я вот не появлялся, не возникал, не формировался!

— Да ну тебя! — заворчал я и отвернулся. Если, конечно, зелёные туманы умеют отворачиваться.

— И всё-таки это неправильно, — задумчиво произнёс Боря. — А давай я тебя вот сейчас придумаю!

— Придумывай, — безразлично сказал я.

— Закрой глаза, — строго приказал мальчишка. Да откуда у меня… Впрочем, я решил не спорить и делать то, что говорят. Через несколько секунд я услышал хихиканье.

— Открывай, — донеслось сквозь смех.

Я открыл глаза.

Посмотрел на Борю. Снизу вверх. Чего это у него такое хитрое выражение лица?

Потом — на себя. И снова на Борю — недоумённо и испуганно.

В тех штуках, которые мне приказали закрыть, а потом открыть, предательски защипало.

— Ну зачем было придумывать меня девочкой? — обижено захныкала я и топнула ногой. С моей головы в это время слетел неаккуратно придуманный бантик.

3. Придумай меня обратно

— Я нечаянно, — изрёк Боря таким голосом, будто мечтал о таком превращении всю жизнь.

Я размазала слёзы по лицу и посмотрела на своего мучителя добрыми, честными, невинными глазами.

— Что именно нечаянно?

— Придумал тебя с немытыми руками. Теперь ты как Золушка детсадовского возраста. Где-то у меня носовой платочек валялся…

— А ты уверен, что он чище моего лица и рук?

Боря внимательно посмотрел на меня и тут же перестал рыться в карманах.

— Действительно, — сказал он уверенно. — Так даже лучше.

— Не лучше, не лучше, не лучше! — запрыгала я вокруг Бори, всеми силами пытаясь показать, как мне плохо. — Я не понимаю, чему ты вообще радуешься? Всё, хватит играться. Придумывай меня обратно. Срочно.

— Да ну, — надулось это наглое создание. — Так неинтересно.

Я запрыгала ещё бодрее, и стала при этом дёргать Борю за свитер:

— Придумай-придумай-приду-у-умай!

— Не скачи ты, мелочь пузатая, — приказным тоном сказал Боря. — А то второй бантик свалится.

— Делов-то! Свалится второй — останется третий. Можешь даже на память себе оставить его потом. Не отвлекайся. Давай. Ну?

Боря сделал круг, осматривая меня со всех сторон. Я показала ему язык, а потом — кулак. Да что там говорить — кулачок. Кулачишко. Нет, чтобы придумать меня грозным, могучим, всевидящим, всезнающим! Хотя это уже перебор — куда ещё больше всезнающим-то быть?

Я поспешно убрала кулак, сцепив руки за спиной, чуть наклонила голову набок и мило улыбнулась. Боря в ужасе отступил на два шага. Действует! Я улыбнулась ещё шире и часто замигала.

— Боренька, — тихо сказала я голосом ангела. Собралась продолжить речь, но этот придумыватель осмелился меня перебить.

— Надо же! — присвистнул он. — Такая маленькая, а уже кокетничает.

Я не подала виду, хотя была оскорблёна до самой глубины моей туманной сущности.

— Боренька, — повторила я, всё так же улыбаясь. — Бандит ты малолетний. Или превращай меня обратно, или я сама тебя превращу. По твоему же негуманному методу. В дневник двоечника. Того самого, который странички с двойками вырывает.

Конечно, до настоящего дня я ещё никого ни во что не превращала. Не то, чтобы не умела… Просто не было повода. Вдруг получится? Я тут же попыталась превратить пробегавшую мимо кошку в мышку, но бездомное домашнее животное даже окраса не поменяло. Что же, придётся быть самокритичной. Не мой день!

А вот у Бори вся радость мигом прошла. Он посерьёзнел, задумался. Присел на бордюр, схватился за голову. Наконец-то! Сейчас, сейчас меня превратят обратно… Боря, думай скорее!

И знаете, что он надумал?

— Не. Не надо в дневник. Ты меня лучше в отличника преврати, ага? Можешь даже не сразу, а постепенно. Я не обижусь. С географии начни, у меня там сплошные джунгли. А дома из-за этого — субтропический климат. Папа жару даёт, ещё и как! Заставляет два круга вокруг дома оббежать. А потом мама сезон дождей устраивает.

— Плачет, что ли? — удивлённо спросила я.

— Нет. Мыться заставляет. Представляешь?

Я не представляла. Ещё ни разу в жизни не мылась. Дождик, снег — всё это всегда проходило сквозь меня, не задерживаясь ни на секунду. Только дождик задумчиво или весело звенел, а снег любил петь колыбельные… Но Боре я сказала:

— Представляю. Ничего себе! Как они себе это позволяют? Ты в гринпис не жаловался?

— Ещё нет, — задумчиво сказал Боря. — А тебе действительно хочется превратиться обратно?

— Смеёшься? Всю жизнь об этом мечтаю! То есть уже все двадцать минут моего внезапного превращения! Что может быть хуже, чем быть пятилетней девчонкой? — спросила я Борю. — Причём вредной.

— А вредность откуда взялась? Этого я не придумывал!

— За работу по пребыванию в теле пятилетней девчонки вредность всегда дают. И молоком поят, не кипяченым, и… Список я позже предоставлю, тетрадь общую для этого найти надо. Лучше две.

— Не знаю, как у вас, а у нас за вредность бьют, — неудачно пошутил Боря. — Так как насчёт превращения в отличника?

— Неэтично, — сказала я. — Меня совесть заест.

Не могу же я сказать, что не я не колдун, правда? Да и вдруг эту отговорку ещё когда-то придётся использовать. А я такая, предусмотрительная.

— Ну ладно, — сказал Боря. Я облегчённо вздохнула. — Приготовься, превращаю.

А что мне готовиться? Я поправила бантик, подтянула сползший носок и плюнула. Три раза через левое плечо. Потом три раза через правое, на всякий случай.

— Ты чего это? Я что-то не так превратил? Неужели я создал плевательную биологическую машину? — испуганно затараторил Боря, когда я на всякий случай принялась повторять эту процедуру пятый раз. При этом его серьёзное лицо со сдвинутыми бровями и взглядом бывалого гипнотизёра сменилось глупым и озадаченным.

— Всё нормально, — успокоила я его. — Продолжай в том же духе. Только эффективнее, пожалуйста. И поднимись с бордюра, кто же важную работу сидя выполняет?

— Много кто, — насупившись, сказал Боря. Но с бордюра поднялся.

Хотя зря я это ему сказала — теперь он снова был выше меня, приходилось задирать голову вверх, и я чувствовала себя при этом очень неуютно. Кем я была, кем я стала? Ничего. Терпеть оставалось недолго.

Боря снова свёл брови и внимательно посмотрел на меня. Я засмущалась и переступила с ноги на ногу. Боря отошёл подальше, чтобы я по его ногам больше не топталась, вытянул вперёд руки, растопырил пальцы и продемонстрировал процесс лепки абстрактной фигуры из воздуха.

— Это виноград! — закричала я, радуясь своей сообразительности.

— Что? — недоумённо спросил Боря, не опуская рук.

— Ничего, — сказала я, поняв, что до скульптора ему так же далеко, как и до гипнотизёра. — Трудись. Родина вас не забудет.

— А ты почему не превращаешься?

Тогда я перестала себя обманывать, и признала, что до волшебника Боре так же далеко, как и до скульптора.

— Как ты меня превращаешь, так я и превращаюсь, — ехидно сказала я писклявым девчоночьим голосом. — Ещё немного, и я зареву с досады. Громко.

— Ладно-ладно, — беспокойно сказал Боря. — Сейчас превращу, я уже настроился, как следует. Получится лучше, чем было.

— Лучше, чем было, не надо. Верни мне утраченное, грабитель!

Прошло пятнадцать минут, затем полчаса. Я всё ещё смотрела снизу вверх. Я не менялась! Боря мрачнел, ходил вокруг кругами, подпрыгивал, выкрикивал все известные по мультикам заклинания. Мимо нас прошла моя сверстница (вот как мне, видимо, теперь придётся говорить), и спросила, во что мы играем, и не возьмём ли ёё в игру тоже. Я сказала, что я не девочка, а злой карлик-вампир. Моё озлобленное лицо, видимо, её убедило, и она с криком «Убивают!» убежала звать маму. Я хотела ей вдогонку напомнить, что в таких случаях лучше кричать «Пожар!», но мне было не до этого.

— Боря, — тихо и обречёно сказала я. — Когда ты превращал меня в первый раз, то так не прыгал. Ты тогда вообще ничего не делал. Просто превратил, и всё.

— Знаю, — сказал Боря и опустил глаза. — Извини… Понимаешь, для этого нужно вдохновение, что ли! Я смогу! Только позже.

— Насколько позже? — спросила я, и Боря честно пожал плечами.

— Я же никогда раньше не превращал, — виновато сказал он.

— А я никогда раньше не была девочкой, — грустно добавила я.

— Ты подождёшь… немного? — неуверенно спросил Боря.

— А куда мне деваться? Нет, действительно, куда мне деваться-то? Маленьким девочкам нужны тепло, уют и дом, как минимум. Ты ведь не дашь мне умереть голодной смертью?

4. Обратный путь (пешком!)

Шагать по улице было здорово! Конечно же, если попытаться забыть о том, в роли кого ты шагаешь. И я ненадолго забывала. Ненадолго — потому что очень скоро я обнаружила ещё одно Борино упущение. Трудно было не заметить! Он мне сандалии придумал на полразмера меньше, чем требовалось. И, пока Боря увлечённо что-то рассказывал, я остановилась, разулась, сняла один носок и осторожно поставила босую пятку на асфальт.

Ногти на ногах были давно не стрижены. Ну, Боря!

Асфальт оказался тёплым, шершавым и очень приятным. Раньше я часто разговаривала с ним, и эти разговоры были похожи на беседы с морем. Не по звуку, а по настроению, характеру. Тёмный, для кого-то даже мрачный асфальт и прозрачное море были светлыми. Добрыми… «Привет…» — шепнула я асфальту. Но он молчал. Хотя привычного потрескивания, похожего на хор кузнечиков, я тоже не услышала. Чтобы не расстроиться, я быстро стянула второй носок, засунула оба в карманы платья (хоть о них Боря не забыл!), и, размахивая сандалиями, побежала вперёд.

Боря был так увлечён разговором, что моего отсутствия не заметил.

— …а потом покажу тебе мои стратегические разработки по сведению с ума моего одноклассника, ну, ты его видела. Там, конечно, много чего продумывать надо. А что про тебя сказать, я уже знаю, с артистичностью у тебя вроде бы всё в порядке. Даже слишком… Тебе мама обрадуется! Она гостеприимная. Даже очень. Однажды к нам почтальон пришёл, чтобы поздравительную открытку-телеграмму отдать, так она его, то есть её, в гости умудрилась пригласить, и они вместе варили ужин, а потом его ели, и пока весь не съели, не остановились. Даже мне не оставили. А ещё…

Я приподнялась на цыпочках и дёрнула Борю за рукав. Он замолчал, остановился и посмотрел на меня. Я некоторое время сомневалась, говорить или нет. А потом сказала негромко:

— А ты знаешь, что асфальт — это застывшее море?

— А ты знаешь, что море — это растаявшее небо? — так же тихо спросил Боря.

Дальше мы долго шли молча. Перед светофором Боря протянул руку, и я крепко за неё схватилась.

— Как старший, — сказал я. — Я просто обязан перевести тебя через дорогу!

И мы рассмеялись.

Но ещё смешнее мне стало потом, когда мы перешли на другую сторону. Хотя мне было вовсе не до смеха. Ничего особенного там не было, кроме витрины магазина. Казалось бы, что может быть смешного в обычной, хорошо вымытой витрине? Отражение! Я взвыла не хуже Бориной мамы.

— Буорьаааа! Веснушки, значит, да? Ты же мне на лице муравейник устроил, тоже мне, гений чистой красоты!

— А, по-моему, вполне хорошо, — сказал Боря, внимательно посмотрев на моё лицо. — Даже можно было побольше. Нос разукрашен не полностью.

— И рыжие волосы?

— Огненные, — мечтательно сказал Боря.

Он ещё и радуется! Я в ярости вырвала волосок с самой макушки, случайно ойкнула, демонстративно разорвала его пополам, бросила на землю и вызывающе посмотрела на автора, как бы глупо это ни звучало, меня.

— Война? — зарычала я.

— Я сдаюсь, — улыбнулся Боря.

Он ещё и улыбается! Только почему-то воевать мне сразу расхотелось (а то он ещё откажется меня обратно превращать), и я сказала упавшим голосом, предполагая, что вопрос останется без ответа:

— Кто вообще просил превращать меня в девочку?

— Ты! — невозмутимо сказал Боря.

Ну как с такими спорить? Я только махнула рукой, и побрела, не оборачиваясь.

— Я создал не плевательную, а высокоинтеллектуальную машину! Она интуитивно бредёт в нужную сторону! — довольным голосом сказал Боря.

— А я просто мысли твои читаю, — мрачно сказала я, пытаясь напугать Борю.

Но он только недоверчиво хмыкнул и растрепал мои волосы, тем самым окончательно сбив бантики:

— Фантазёрка!

5. Снова в Борином доме

Раньше, когда я была не тем чудовищем, в которое меня превратили, мне очень нравилось слушать, как лестницы вслух считают шаги.

«Один, два, три, четыре»… — это если идёт кто-то взрослый.

«Один-раз! Один-раз! Один-раз!» — если какой-то мальчишка скачет по лестнице вприпрыжку.

«Дважды один… одиножды три… трижды один»… — если тот же мальчишка поднимается вверх, переступая сразу через несколько ступенек.

«Три миллиона сто тысяч двести двенадцать», — это если рабочие тащат наверх рояль.

Я могла слушать это до бесконечности!

А теперь вот сама поднимаюсь вверх… Если это и музыка, то траурная. Мы уже на третьем, и я отчётливо понимаю, что до пятого этажа девятиэтажки, где и живёт Боря, я не дотяну. Лифт у них, видите ли, не работает! Как по ним, этим лестницам, вообще люди ходят? А если у меня ноги начинают как-то странно ныть? Неужели нужно идти дальше? Это же издевательство! Где этот пятый этаж? Через сколько лет я до него доберусь?

Знаете, что в это время делал Боря? Он сверху смотрел на мои нечеловеческие страдания! И, как всегда, улыбался. Вот доберусь я до него! Хорошо бы добраться прямо сейчас… Только почему-то очень сложно это сделать, оставаясь на месте.

В это время по лестнице шагала какая-то бабушка, которая и стала моим спасением.

— Мальчик, девочке же плохо, ты что, не видишь?

Я поняла, что нужно делать!

— Боря, — голосом умирающего сказала я. — Возьми меня на ручки…

— Возьми девочку на ручки, — сказала бабушка. — У тебя ножки молодые, крепкие.

— А у неё не молодые, что ли? — попытался сопротивляться Боря.

— У неё молодые, но слабенькие, неокрепшие ещё. Хилый какой ребёнок, личико грязненькое, сплошные кожа да кости! Кормят, наверное, плохо…

— По нечётным дням и праздникам, — пискнула я.

Бабушка покачала головой, мол, благородное дело человек просто так сделать не хочет. Что оставалось Боре? Ещё немного, и эта бабушка-активистка, чего доброго, скорую помощь пойдёт вызывать умирающей девочке, мне то есть.

Боря спустился ко мне, перекинул через плечо и потащил вверх, только медленно. Странно, почему? Бабушка, удовлетворённо кивнув, ушла.

— Ну и тяжесть… Надо же было тебя такой откормленной придумать… Первый и последний раз тебя тащу, — сдавленно шипел Боря.

— Второго раза не будет! — оптимистично пообещала я. — Или ты меня превращать не собираешься?

— Посмотрим на твоё поведение, — каким-то странным голосом сказал Боря.

А я, кстати, к этому времени хорошо уже так отдохнула, почувствовала прилив сил, о чём незамедлительно сообщила моему спасителю.

— Что-то подозрительно быстро, — усмехнулся он, но меня отпустил.

— Для меня ничего невозможного не бывает! — бодро сказала я и в два счёта преодолела один лестничный проём. Для верности немного попрыгала на месте — сначала на левой ноге, потом на правой. А потом на двух вместе, после чего прыгать стала уже по ступенькам вверх.

— Обожаю лестницы! — крикнул я на ходу. — Просто ходила по ним и ходила бы! Бегала бы и бегала! Прыгала бы и прыгала!

— Стой! — крикнул мне Боря откуда-то снизу. — Прыгай обратно, наша квартира здесь!

Всегда так получается — развлечения не вечны. Я только разогналась, как следует…

И вот мы перед дверью. И встреча с громогласной Бориной мамой неизбежна. И страшно мне! Когда за дверью послышались шаги, я тихонько заскулила и поджала хвост.

— Я тебя вроде девочкой придумывал, — хихикнул Боря. — Поправь свои любимые бантики для пущей представительности.

— Дались тебе эти бантики, — надулась я.

— Это тебе они дались. На вечное пользование. Аминь, — таинственно сказал Боря.

Последнее слово слилось со звуком открываемой двери, что, по моему мнению, не сулило ничего хорошего.

— Явился, наконец! — сказала Борина мама, к счастью, не так громко, как раньше. — Мы с тобой как договаривались?

— Ну, мам, — замялся Боря. — Ну…

И куда пропали его смелость, отважность, хихиканье и дурацкие выходки? Это было настолько непривычно, что мне стало за Борю даже неловко. Вот он, боец во всей красе! Любуйтесь, люди! Неужели всем этим характеристикам теперь придётся соответствовать мне? И вообще, почему меня никто не замечает? Может быть, при виде Бориной мамы я по привычке становлюсь невидимой? Это было бы очень кстати.

И тут очень некстати Борина мама посмотрела прямо на меня, и мои надежды сгорели ярким пламенем, рассыпались пеплом, пали прахом. Одним словом, запахло жареным. Это я почувствовала очень отчётливо. Жареным пахло откуда-то с кухни, а я после первой в моей жизни прогулки в подобном обличии весьма проголодалась.

— Надо же! — всплеснула руками мама и улыбнулась. — Боря, какую ты невесту красивую привёл!

Чур меня, чур меня!

— Никакая это не невеста, — возмутился Боря (всё-таки иногда он молодец). — Это… Её зовут…

— Боруэлла, — помогла ему я. — Папа ласково зовёт меня Боренькой.

6. Знакомство с малочисленными родственниками

— Проходите, проходите, — растерянно затараторила Борина мама. — Заходи, девочка. Не стойте в дверях, просквозит ещё. Боря, что же ты, приглашай гостью войти!

Ага. По имени меня, значит, называть не будут. Это же настоящая дискриминация!

— Кстати, можете обращаться ко мне по имени-отчеству, — сказала я, переступая порог. — Боруэлла Вениаминовна.

Но Борина мама уже, видимо, успела прокрутить длинную ленту мыслей, из которой можно выделить два главных предложения: «Ну и имена сейчас у детей. Ну и дети сейчас!» После этого для неё всё стало на свои места.

— Тётя Надя, — очень серьёзно сказала она. — Можешь называть меня Веткиной Надеждой Петровной.

И протянула руку.

Я её даже зауважала!

На шум в прихожей сбежался народ, который состоял из Бориного папы.

— Михаил Васильевич Веткин, потомственный папа! — продекламировал он, вежливо кивнул и невежливо захихикал. Так вот в кого Боря такой… странно-смешной.

— Мама, папа! — сказал Боря. — Можно, Боруэлла какое-то время поживёт у нас?

Всё-таки отличные у Бори родители! Они не бросились в паническое бегство, а лишь посмотрели на сына несколько вопросительно. То есть глаза у них расширились и моргать перестали.

Пока родители не опомнились, Боря продолжил.

— Это сестра одноклассника моего, Отвё… Петьки Сазонова. Он с родителями уехал на несколько дней в поход. Говорят, если уж такое жаркое бабье лето настало, то этого упустить никак нельзя! Я как раз в гости пришёл, а они собирались. И попросили присмотреть за ней, — Боря кивнул в мою сторону. — Я пообещал. Раз уж мы упускаем такое жаркое бабье лето…

И грустно вздохнул.

— А почему её с собой не взяли? — удивилась тётя Надя.

Что это они говорят между собой, будто у меня спросить нельзя?

— Папа сказал, что с этим исчадием ада, со мной, то есть, никуда ни за что не поедет, — выпалила я и улыбнулась. — А я не хочу расстраивать папу. Он добрый и иногда даже не ругается.

— Зато у нас исчадия ада в почёте, — заговорщицки сообщил мне Борин папа. — Потому что я к ним двум уже привык.

Тётя Надя посмотрела осуждающе — на мужа, и понимающе — на меня.

— Конечно, пускай поживёт! — сказала она. — Быстренько разувайтесь и проходите.

Только тут она заметила, что сандалии я держу в одной руке, а носки распиханы по карманам.

— Боренька, а ты почему носки сняла? — спросила она.

— Это чтобы у моей мамы было меньше стирки, — деловито сказала я. — Она и сама часто так делает.

— Какая умница! — сказала тётя Надя, хотя я не поняла — это она обо мне или о моей маме?

— Вы, наверное, проголодались? — продолжила тётя Надя. — Давайте, мойте руки, — она внимательно посмотрела на меня. — Умывайтесь, — тут она посмотрела на меня ещё внимательней. — …Мойте ноги, и к столу. Боря-старший, проследи.

Как нехорошо давать клички собственным детям! Но Боря не обиделся.

— Может, проще её выкупать? — рассудительно сказал он.

Ну, если тётя Надя ещё и согласится… Я вспомнила, как Боря жаловался, что его мыться заставляют. Наверное, неприспособленные после таких процедур не выживают! Не дожидаясь её ответа, я закричала как можно громче:

— Я три дня не ела! Крошки во рту не было!

И для убедительности рухнула на пол.

7. На грани жизни и смерти

Через минуту я уже сидела в кухне на табуретке, весело качая ногами. Тётя Надя торопливо стала вытирать мне руки и лицо влажной салфеткой. Я жмурилась от удовольствия. Неужели Боре такое не нравится?

— Боря-старший, покорми Бореньку, — сказала она после завершения символического мытья меня (на это, скажу я вам, ушла не одна салфетка!), и удалилась в комнату.

— Есть будем из одной тарелки, — сказал Боря.

— У вас так мало тарелок? — удивилась я.

— Мне их мыть! — отрезал Боря так, что я поняла — тут с ним не поспоришь.

— Кстати, я могу есть руками, — предложила я, чтобы облегчить Борины страдания.

А он почему-то испугался.

— Нет уж! — сказал Боря и положил передо мной вилку.

Потом задумчиво почесал затылок и положил ещё ложку и нож, после чего спохватился и нож убрал. Надо же! Убрать самый главный столовый прибор!

— Салфетку! — требовательно сказала я и застучала ложкой. — Хочу есть, как культурный человек, а не как ты.

— Ты ещё не знаешь, какой я культурный, — угрожающе сказал Боря и показал кулак.

Нет, ну мог он придумать меня, например, той же маленькой девочкой, но с бицепсами… трицепсами и четырицепсами? Я показала язык. Мол, моя сила — в нём, так что поосторожней со всякого рода угрозами! Не знаю, проделал ли Боря такой мыслительный путь или нет, но пусть не салфетку, а полотенце он мне дал. Как культурный человек, я постелила его на табуретку, и для собственного удобства забралась на неё с ногами. Боря в это время стоял у плиты. Это даже хорошо, что он моих махинаций не видел — не люблю быть культурной напоказ.

— Нам хватит? — спросил он, показав тарелку с насыпанной кашей и котлетами.

— Если ты перестанешь есть, когда я скажу «стоп», то хватит, — заверила его я.

Боря подозрительно посмотрел на меня и поставил тарелку на стол. Я резким жестом придвинула её к себе, взяла в одну руку вилку, в другую — ложку и набросилась на еду. Боря за стол не садился и был несколько озадачен. Затем взял другую тарелку и насыпал себе раз в пять меньше, чем мне. С возрастом желудок уменьшается, что ли?

…Эх, плохо, конечно, быть человеком, можно даже сказать — это худшее из наказаний, но вот кое-что хорошее в этом есть. Например, еда. И ещё… еда. Мы с едой просто созданы друг для друга, это я поняла сразу!

Правда, через какое-то время мне стало сложно махать ложкой и вилкой. Дело не в том, что руки устали — устал, видимо, желудок. Но в тарелке-то оставалось ещё больше половины!

Это с непривычки, наверное. Пройдёт. И я стала ждать, когда пройдёт, и я смогу снова погружать внутрь плоды кулинарного мастерства Бориной мамы. Чтобы чем-то себя занять на это время, я решила обратить внимание на Борю. Он жевал котлету и над чем-то хихикал.

— Чего это ты смеёшься? — спросила его я.

— Бодуэдда, — сказал Боря с набитым ртом. — Фамое дудацкое имя, кофорое я флыфал…

— Ты ещё маленький, и мало чего вообще флыфал за свою жизнь, — обиделась я. Такую задумку не одобрить! Это имя было самым оригинальным из того, что я придумала за последние годы!

— Тоже мне, бабушка всезнающая, — обиделся в свою очередь Боря.

— Разговаривай со мной на «Вы», — уточнила я.

После чего мы стали активно дуться друг на друга. Это занятие показалось мне слишком утомительным. Боре, по-моему, тоже надоело.

— А ты всегда такая вредная? — спросил он.

— По нечётным дням и праздникам, — пискнула я, вспомнив лестницу.

И мы рассмеялись.

Закипая, шумел чайник — самая мудрая, рассудительная и добрая посудина с повышенным уровнем коммуникабельности. Психолог, одним словом.

Мне вдруг стало так легко, как будто я была в каком-то далёком путешествии и вернулась домой. К родственникам. Своим…

Мысли перебил Борин папа, ворвавшийся на кухню.

— Бори в сборе! — многозначительно громыхнул он, и, смеясь, снова ушёл.

Так вот, вернулась я домой, к родственникам, а они все хором взяли и поглупели.

— Что это с ним? — спросила я Борю, кивнув в сторону исчезнувшего.

— А что? — в свою очередь недоумённо спросил Боря.

Я махнула рукой. Всё ясно. Яблоко от яблони… далеко бочку не катит. В принципе, Борин папа был мне чем-то симпатичен. Может, потому, что он быстро уходил?

Тут мои мысли плавно переключились на остатки питательных элементов, неравномерно нагромоздившихся в моей тарелке. Боря-то уже давно всё съел и частенько переводил взгляд на мою посуду. Любому ясно — отобрать хочет! И доесть!

Громко выдохнув и тряхнув при этом головой, я с деланным энтузиазмом набросилась на кашу с котлетами. Они — и каша, и котлеты, ко мне за это время охладели. Не было прежнего взаимопонимания. Тем хуже для них! И я жевала ещё активней. Боря смотрел на меня с некоторой опаской.

— Может, ты остановишься, а? — умоляюще сказал он.

Ага, думает, сейчас я всё доем, а ему не достанется! Нет, Боря, не бывать сему никогда! Это придавало мне уверенности. Да, я слаба в этом немощном тельце, но сила мысли способна превратить желаемое в действительное!

…Не знаю, что побудило меня перебраться с табуретки вниз и разлечься на полу, среди хлебных крошек, раскинув руки в стороны. Вдалеке — где-то на уровне горизонта, маячили две босые Борины пятки. Они показались мне знамением жизни, так стремительно отдаляющейся от меня…

Как это символично — оказаться на полу второй раз за сегодняшний день. И, главное — по причине, прямо противоположной предшествующей!

Умирать лёжа было удобней и… традиционней. А я не хотела нарушать традиций этих странных созданий природы в такой ответственный для меня момент. Я ясно представила себе надпись на надгробном памятнике. Красивыми золотистыми буквами. Вот так вот:

БЫЛА ТУМАНОМ, ЧЕЛОВЕКОМ УМЕРЛА!

Боруэлла Вениаминовна

15.09.02–15.09.02

Я даже всхлипнула от жалости за себя.

— А я говори-и-ил, — поучительно и протяжно вывел Боря.

Не оплакивай меня, мальчик! Пока ещё я жива. Хоть жить осталось мало…

— Обожралась, — утвердительно сказал Боря довольным голосом.

Да разве это нужно говорить в такие минуты? Насколько я знаю, правильней — сказать что-то вроде: «Не желаешь ли помолиться, дочь моя?» Хотя какая я Боре дочь? Тогда не «дочь моя», а «сестра моя», например. Но какой из Бори брат? «Не желаешь ли помолиться, хоть ты мне и не родственница?»

— Умираю… Произнеси какую-то историческую фразу… — шёпотом намекнула я Боре. Попыталась приподняться на руках, чтобы не только слышать, но и видеть, но тут же грохнулась в исходное положение.

— Молилась ли ты на ночь, Боруэлла?! — выпалил Боря громко и радостно.

Что же, тоже неплохо. Только к чему этот весёлый тон? Впрочем, я уже начала догадываться, что смех — это у него хроническое. Даже, скорее, какая-то генетическая болезнь, передающаяся по мужской линии.

Боре произносить исторические фразы, видимо, понравилось. Помолчав немного, он продолжил:

— Все беды — от жадности! Пороки общества…

— Не надо! — прервала его я. — Ты уже всё нужное сказал. Молчи и жди.

Но Боря не молчал. Следующую его фразу к разряду исторических можно было причислить лишь с большой натяжкой.

— Котлетку хочешь? — спросил он. — Там ещё остались.

Я тихонько застонала.

Вдруг, совсем невдалеке — на стене, я увидела движущуюся точку. Старые знакомые! Сколько проведено бесед, под какими только плинтусами я с ними не летала! Множество праздников проведено вместе, множество проводов безвременно ушедших собратьев… Весельчаки, балагуры!

Выбиваясь из последних сил, я поползла по направлению к увиденному. Перегородила ему дальнейший путь ладошкой.

— Дружище! — трагическим голосом сказала я. — Ты меня помнишь? Да что за вопросы, конечно помнишь! Как там продолжаются наступления? Как воспитываете молодёжь? Токсикомания прогрессирует или пошла на спад? А я тут, видишь, умираю… Передай мои последние слова потомкам… Пусть…

Таракан беспокойно зашевелил усиками и побежал в противоположную сторону.

— Не понимает! — отчаянно сказала я. — Не слышит!

— На спину перевернись, легче станет, — посоветовал Боря.

Так он спас мне жизнь.

8. Ночные кошмары

Выкупанная с головы до пят, в длинной ночной рубашке с кружевами, хожу взад-вперёд по комнате, спотыкаюсь и жду Борю. Его вызвали на производственное совещание.

Рядом с Бориной кроватью для меня поставили раскладушку. А я рассчитывала на Борину кровать, как минимум! Кто их учил так обращаться с высокопоставленными особами, пусть и маленького роста?

Я размышляла и не услышала, как в комнату ворвался Боря.

— Эх… — вздохнул он. — Села грязными ногами на кухонное полотенце вместо того, чтобы вытирать им руки. Порвала папе газету, потому что там «ничего интересного». Заставила маму думать…

— Что из всего этого я сделала неправильно? — поинтересовалась я.

— Теперь мне придётся за тобой тщательно следить, — ещё раз вздохнул Боря. — Получен соответствующий приказ от вышестоящего руководства.

— Не лучше ли меня сразу превратить в нормальное туманоподобное состояние?

Я начинаю подозревать, что Боря вообще об этом забыл! Поэтому тысяча-другая напоминаний ему не повредят. Может быть, тогда он превратит меня хотя бы во что-то, более соответствующее моему бесстрашному, неповторимому, великому и даже величайшему характеру! В крайнем случае, если полное превращение меня откладывается, я могу побыть мальчиком, например… Хотя бы не так обидно. Но быть какой-то мелкой девчонкой — это уже перебор!

— Сегодня уже не могу, — снова вздохнул он. — Постараюсь завтра с утра. Думаю, получится!

— Ну-ну, — недоверчиво сказала я. — А папа твой ничего насчёт пяток на полотенце не говорил? Может, ему такой натюрморт нравится?

— Не, — махнул рукой Боря. — Папа лежит на диване с перебинтованной рукой и периодически жалуется, что у него прививок от бешенства нет.

— А твой папа очень даже ничего, — решила я. — Будь у меня больше времени, мы бы подружились.

— Времени и так много, — зевнул Боря. — Давай спать. А то не день, а карусель какая-то. Укачивает уже.

— А у меня бессонница. Я вроде дежурного на карусели — спать никак нельзя. Включить карусель — выключить карусель. Включить карусель — выключить карусель… Кстати, ты знаешь, что карусели любят эти всякие фразочки вроде «а роза упала на лапу Азора» и прочие… не помню как они называются…

В это время Боря выключил свет и быстро, на ощупь, добрался до кровати.

— Спа-а-ать! — протяжно и громко заявил он.

— Чего кричишь? — возмутилась я. — Только засыпать начала. Уже звёздочки перед глазами полетели…

— Звёздочки перед глазами летают в других случаях. Могу наглядно продемонстрировать, — ухмыльнулся Боря.

— Я сплю, — быстро сказала я. — Не мешай.

Боря захихикал, и его хихиканье, будто эхо, разносилось по комнате. А потом затих. Тишина оказалась такой непривычно насыщенной, что я не выдержала.

— Борька… — шепнула я. — Ты спишь?

— Пока что нет, — тихо и невнятно сказал он.

— Слушай, Борька… А почему тебя Отвёртка Лопатой величал? Это случайно, или…

— Неслучайно, — сказал он нехотя. — Из-за фамилии. Я же Веткин. Ветка — дерево — лопата…

— У вас что, класс с гуманитарным уклоном? — догадался я. — Ассоциации неслабые. Почти как «деньги — кошелёк — бейсболка».

— Не, никто из класса у нас никуда не уклонялся. А причём тут бейсболка? — заинтересовался Боря.

— Как причём? Куплена на деньги из кошелька!

— Эх… Смешная ты, Элька.

— Элька? — удивилась я, даже приподнялась на локте. — Какая такая Элька?

— Бо-рю-элька, — улыбнулся Боря сквозь темноту.

По крайней мере, мне показалось, что я вижу, как он улыбается.

Я улыбнулась в ответ.

И уснула.

…Среди ночи меня разбудило какое-то странное, неизвестное до этих пор чувство внутреннего противоречия. Я испугалась — неужели действительно туманная моя сущность так широка, что не вмещается в маленькое детское тельце? Неужели мне снова, вот уже который раз после превращения, грозит гибель, и теперь по-настоящему?

Я подошла к Боре и подёргала его за плечо. Никакой реакции! Подумав, я потянулась к Бориной пятке, которую он предусмотрительно высунул из-под одеяла, и слегка пощекотала.

— Ты чего?! — испуганно подскочил он.

— Борь… — неуверенно сказала я, переступая с ноги на ногу. — Я себя неважно чувствую. Мне будто что-то мешает. Очень.

— Ой, извини! — схватился за голову Боря. — Пойдём, провожу тебя, куда следует. И свет включу, ты сама не дотянешься. Рассказать тебе о необходимой очерёдности действий?

Следующее моё пробуждение пришлось уже на утро.

9. Лучше, чем ничего

Первое, что я увидела после пробуждения, так это Борю. Он сидел на своей кровати и не сводил с меня глаз. Я даже засмущалась, о чём незамедлительно ему сообщила.

— Смотри на потолок, — сказала ему я. — Он симпатичнее.

Боря удивлённо расширил глаза и уставился на меня ещё пристальнее.

Обидно, когда пробуждение не сулит ничего хорошего. Те же руки, ноги, голова… Боря ведёт себя как-то странно. А главное — эта осенняя муха не прекращает ныть, пытаясь пролететь сквозь стекло. Свободу ей, видите ли, подавай. Не люблю мух. Скандальные они, сплетничать любят. Обо мне чего только не говорили! Даже ходили среди них слухи, будто я — заколдованный пчелиный рой, который во что бы то ни стало нужно расколдовать, а потом уничтожить. Наивные! Вот и сейчас эта крылатая угроза всего вкусного и сладкого никак не хотела умолкать:

— Кругом шаманство! — возмущалась она страдальческим тоном. — Повадились эти люди воздух сгущать! Ой… Эти шишки с моей бедной головы сойдут только в следующем веке, да и то при особом старании пластических хирургов. Ай…

Там, где она говорила «ай» или «ой», я постоянно слышала ещё и «дзынь», что символизировало очередной удар о стекло.

Я попыталась отвлечься от ноющего мухозавра. Тем более что заныл ещё и Боря.

— Я пробовал, пробовал, — вдруг сказал он дрожащим голосом. — Я уже час назад проснулся и всё пытался тебя превратить. И! Ничего! Не получается!

Дело плохо, решила я, раз уж Боря разучился складывать слова в предложения. Я попыталась его утешить.

— И что, совсем-совсем ничего не получилось? Может быть, хотя бы на несколько веснушек меньше стало?

Боря посмотрел на меня ещё раз и отмахнулся:

— Не знаю насчёт тебя, но передо мной сидит сейчас всё та же вчерашняя девчонка. С повышенным уровнем вредности!

— Странно, но передо мной никакой девчонки не сидит! — сказала я, надеясь, что Боря хотя бы улыбнётся.

Боря на шутки сегодня никак не реагировал и снова отмахнулся. Мне это не понравилось.

— Всё-таки что-то в лице изменилось, — серьёзно сказал он. — Только понять не могу, что именно… Вроде бы всё на месте.

Я хмыкнула и отвернулся. Поэтому снова услышал вопли.

— Разнесу, разбомблю, уничтожу! Дайте прорваться! Меня на улице девчонки ждут! Я не могу пропустить встречу у банки с мёдом! Помогите!

— Выпусти ты её, — буркнула я. — Видишь, убивается.

— Кого выпустить? — непонимающе спросил Боря.

Вообще-то я спокойная, но тут не выдержала.

— Не меня же! Эту стеклопробивающее устройство! Муху! Она уже полчаса ноет, ты что не слы… — и запнулась.

Потому что догадалась — Боря муху не слышит. Как не слышит и недовольное бульканье оконного стекла, которое всё не хочет просыпаться.

Боря не слышит.

— Борька! — радостно подскочила я на кровати. — Я слышу! Я стала почти такой же, как раньше, только другой! У тебя получилось! Ну, почти получилось.

— Правда? — недоверчиво поднял глаза Боря.

— Правдивее не бывает. Это лучше, чем ничего, честное слово!

Боря заулыбался и, довольный, растянулся на кровати.

— Э, ты чего разлёгся? — толкнула его я. — Сначала выгони муху. Потом мне ещё раз свет включи. Ты сам говорил, что я не дотянусь.

Похоже, от радости Боря был готов на всё. У меня промелькнула мысль, что неплохо бы попросить немного денег на карманные расходы — всё-таки мне ещё день, видимо, придётся побыть неким подобием человека. Но я решила не омрачать Бориного счастья, и удивилась собственной щедрости.

Чуть позже из специализированной комнаты гигиенического назначения донёсся мой радостный вопль.

— Борька! Молодец! Знал бы ты, какой ты молодец! Ты бы знал бы ты, ты, Борька! Здорово!

— А? Чего? Где? — растерянно спросил Боря.

— Я стесняюсь. Лучше наклонись, я на ухо шепну.

Боря глупо захихикал, когда услышал мою сногсшибательную новость.

— Мальчишеская стрижка будет? — нетерпеливо спросил я и замотал головой.

— Ты что! — возмутился Боря. — Никаких стрижек.

— Тогда я сам постригусь. Дай ножницы! — потребовал я.

— Ну куда ты так торопишься! Резать — не растить! Стрижка твоя, то есть её отсутствие, нам ещё пригодится, поверь мне, умудрённому опытом человеческого существования! У меня есть некоторые соображения на этот счёт.

— Какие такие соображения? — подозрительно спросил я.

— Позже, — сказал Боря, закрывая разговор. — Позже я тебе всё расскажу. В школу со мной пойдёшь?

10. Понедельник — день для школы

Боря вытаскивал меня из-под дивана за ноги, за руки, а потом за ночную рубашку, в которую я был до сих пор облачён. Я мычал, сопротивлялся и забирался как можно дальше к стенке. Боря перешёл от физического воздействия к моральному — начал меня уговаривать:

— Элька! Это же всего на полдня! Ты даже глазом моргнуть не успеешь!

В ответ на это я отчаянно заморгал.

— Всё, — сказал я Боре. — Моргнул. Можешь считать, что в школу мы уже сходили. Наша совесть осталась незапятнанной. Наши души спасены.

Но Боря решил, что моя душа ещё не окончательно спасена и, более того, ушла в пятки. За них-то он и схватился и потащил меня куда-то… То ли на юг, то ли на север, точно не знаю — компаса с собой не было. Да и Борина кровать оказалась не настолько древней, чтобы на ней нарос мох. Когда моё положение оказалось плачевным, я схватился за край одеяла руками и зубами. Боря не обратил на это внимания, и тащил меня дальше по направлению к выходу. Это дало мне возможность использовать вторую руку для захвата ножки раскладушки…

Через пять минут Боря пытался привести свою комнату в видимый порядок, а я спокойно залез под кровать и чувствовал там себя в полной безопасности. Не разговаривал со мной Боря сейчас, наверное, потому, что был занят делом. Пусть тогда и для меня время не проходит зря! Прочитаю-ка я небольшой отрывок из книжки! Из той, за которую я схватился во время очередной атаки, а Боря решил книжку отобрать. Несколько листочков до сих пор были зажаты в моем кулаке. Молодец я, хорошо держал — оторвались ровно, читать легко. К тому же, это будет тренировкой чтения по диагонали.

Я начал читать вслух, чтобы Боре веселей работалось:

— Тридцать пять, девятнадцать…

— И телефонный справочник разорвал, — вздохнул Боря с сожалением. — Неужели тебе настолько сильно не хочется идти в школу?

— У меня на неё аллергия! — заявил я, и дальше читать вслух не стал.

— Как это — аллергия на школу? — удивился Боря.

— Так же, как и на апельсины и стоматологов. Никакой разницы, — пробурчал я и уткнулся носом в прохладную, слегка пыльную стенку.

Так лежать было неудобно, поэтому я уткнулся носом в пол. Тот не возмущался — стены дома были заняты тем, что перешёптывались друг с другом, передавая дальше текущую обстановку. Их совсем не удивляло, что двое мальчишек безобразничают — они привыкли ко многому. Да и вообще, сообщения стен домов всегда были краткими и напоминали рацию — вроде тех, что используются в такси.

— Три килограмма апельсинов только что поступило в двадцать пятую квартиру, — процитировал я одно сообщение, потому что к слову пришлось.

— Ленке привалило три килограмма даров от братьев наших цитрусовых? — присвистнул Боря. — Надо будет в гости зайти. А ты откуда знаешь?

— Я сквозь стены вижу, — соврал я.

— Врёшь! — догадался Боря.

— Вру, — признался я.

Это помогло Боре задать высокоинтеллектуальный вопрос:

— А почему ты так уверенно говоришь об аллергии, если ты и человеком-то никогда не был?

— Бу-бу-бу, бу-бу-бу, — неинтеллектуально передразнил его я.

— Да ну тебя, — решил Боря. — Я есть пошёл.

И потопал на кухню. Когда запах разогреваемого завтрака добрался до моего прижатого к полу носа, я не выдержал и пошёл следом.

Как только я оказался на пороге кухни, Боря сказал странным голосом:

— Т-так!

— Как? — искренне поинтересовался я.

— Не перебивай меня, когда я с младшими разговариваю!

И повторил своё «так», после чего поставил ультиматум:

— Или получаешь еду, но идёшь в школу, или не питаешься, но остаёшься дома. Выбирай!

При этом он так сильно размахивал кухонным ножом, что мой голод победил. А если победил мой голод, значит, победил и я! Не так уж плохо всё складывалось. К тому же, я умудрился выпросить у Бори за это целое желание. То есть я когда-то что-то попрошу, а он обязательно сделает. Я даже удивился — надо же, Боря с такой лёгкостью подписал свой практически смертный приговор!

— И что делать с этой бумажкой? — спросил в тон моим мыслям Боря.

— С какой бумажкой? — очнулся я.

— Да с запиской, — помахал Боря исписанным клочком бумаги. — Ода моей мамы в твою честь.

— Ну-ка, напой?

— Уважаемая Нина Аркадьевна!

— Эээ, стоп! — перебил его я. — Это совсем не мне ода. Или тебе кажется, что я похож на какую-то Нину Аркадьевну?

— Нина Аркадьевна напоминает мне не тебя, а мою классную руководительницу, — объяснил Боря. — Собственно, это она и есть.

— А причём тут я? — спросил я недоумённо. — И это нечестно по отношению к Нине Аркадьевне.

— Ты же не дослушал! — сказал Боря. — Это такое вступление. А о тебе там будет дальше.

— Спасибо, как-нибудь в другой раз, — сказал я ему, и, выхватив листочек, убежал в комнату, где спокойно дочитал посвящённое якобы мне произведение.

К сожалению, его содержание особой оригинальностью не отличалось:

«Уважаемая Нина Аркадьевна!

Сестра одного из учеников вашего класса, Пети Сазонова, на некоторое время осталась у нас. Сами же Сазоновы уехали по уважительным причинам и в ближайшее время вернутся в город. Девочку зовут Боруэлла. Большая просьба — пусть она сегодня (и, возможно, завтра и послезавтра) посидит в классе. Поскольку мы с мужем до вечера будем находиться на работе, нет возможности оставить ребёнка дома. Мой сын, Боря Веткин, за ней присмотрит.

Заранее приношу извинения за причинённый ущерб.

С уважением, Веткина Надежда Петровна»

— Боря! — крикнул я в пустоту коридора. — Не думай, что я буду снова изображать девочку! Ни за что на свете!

11. Стихийное бедствие

Зеленые штаны с красными карманами и пиджак такой же расцветки — это Борин костюм времён его молодости и моего нынешнего возраста. А внутри этого странного костюма, предназначенного для маскировки среди помидоров, нахожусь я. Казалось бы — хуже не придумать, но Боря придумал и хуже. Он предложил мне надеть платье, которое было мне точно по размеру и осталось на память от вчерашнего превращения! Пришлось одевать красно-зелёное. Деваться было некуда.

— И как ты это носил? — недовольно спросил я, передвигаясь за Борей спортивной ходьбой. — Под пытками надевал, что ли?

— Я тогда был маленьким, — снисходительно сказал Боря. — И мне нравилось.

— Такое?!

— Ага! — радостно сказал он.

На улице было холодно — всё небо затянули тучи, дул ветер, всё время пытаясь сорвать с меня бейсболку.

— Отстань! — сказал я ветру. — Тебе её всё равно надевать не на что.

— Ну дай для коллекции, а? — попросил ветер.

Я замотал головой.

— Жадина, — сказал ветер и легонько толкнул меня в спину. — Жадная жадина, жадных жадин верховодина.

— Сам жадина! У тебя же этих головных уборов уже накопилось, как собак в курятнике. Даже больше.

— Тоже мне, арбуз говорящий. Отдай нахлобучку! Кому сказал?

Но я только крепче стал придерживать бейсболку рукой.

Она была такого же зелёного цвета, как и костюм. Это единственное, что мне нравилось в моём теперешнем виде. Только вот из-под бейсболки яркими осколками выбивались мои рыжие волосы…

Боре пришлось все шкафы перерыть, чтобы найти свою детскую одежду. Мы так долго искали, что успеть положить всё на место нам не удалось. Да и разве это не приятная работа для Бориной мамы?

— Ты чего там свистел? — поинтересовался Боря.

— А, это я не свистел, это я общался.

— А-а-а… — непонимающе сказал Боря.

Странный он, этот ветер. Вроде бы взрослый, а ведёт себя, как маленький. Больше всего любит играться, болтать и вредничать. Один из самых сложных характеров в мире!

— Элька, а сколько тебе лет? — ни с того ни с сего спросил Боря.

— Пять, — не задумываясь, ответил я. — Вроде бы ты меня придумывал пятилетним.

— Нет, сколько тебе лет вообще? — уточнил Боря. — Не тебе, как мальчишке, а тебе, как тому… который… из которого я тебя…

— Это ты к русскому языку так готовишься? «Который, которого, которому, котырёх»? — попытался сменить я тему.

— Ну честно, Элька? Не дурачься. Мне же интересно!

— Да не знаю я. Я же вчера говорил тебе, что никогда не появлялся, так?

— Так, — задумчиво сказал Боря.

— Ну и вот, — пожал я плечами. — Ты мне лучше вот что скажи — до ближайшей поликлиники далеко? Я уже весь чешусь. Вот видишь, начинается аллергия на школу. Я же говорил! Уже, наверное, сыпь по всему телу!

— Да ты просто в одежде ходить не привык, — спокойно сказал Боря. — Догоняй, Элька!

И побежал вперёд.

А я стоял и смотрел, как он убегает вдаль, становится ниже, ниже, а края пешеходной дорожки протягивают друг другу руки, приближаются…

Как только Боря поравнялся ростом со мной, я вприпрыжку побежал следом. А он вдруг остановился, обернулся и, приветственно махая руками, стал смотреть, как я приближаюсь к нему. Я на бегу снял бейсболку, и тоже замахал ею, будто флагом.

— Я сейчас! — закричал за меня мальчишка Элька, которому было всего пять лет. — Борька, я сейчас!

…А через полчаса я уже сидел с Борей за одной партой. Опасность аллергии отступила, чему я был несказанно рад. Реальной угрозой оказалось другое стихийное бедствие. Девчонки.

— Ой, какой маленький! — визжала одна. — Веткин, это твой брат?

— Троюродный, — невозмутимо отвечал Боря.

— Мальчик, как тебя зовут? — наступала другая.

Я беспокойно заёрзал на стуле.

— Ты что, не знаешь, как тебя зовут? — удивилась она.

— Говорят «иди сюда», — хмуро сказал я. — И я или иду, или не иду. В зависимости от обстоятельств.

— А сколько тебе лет? — спрашивала третья.

— По два раза в день на один и тот же вопрос не отвечаю, — заявил я.

Поток вопросов лился на меня со всех сторон. И не знаю, чем бы всё это закончилось, если бы не прозвенел звонок. Девчонки вернулись на свои места, но я спиной чувствовал их заинтересованные взгляды. Они что, маленьких детей никогда не видели? Я им кто, зоопарк одного актёра?

— Борька, ты меня спасёшь? — шепнул я.

— Спасу, — твёрдо сказал Боря. — Прорвёмся.

В это время в класс вошла учительница алгебры и, увидев меня, заулыбалась:

— О, да в классе новичок! Какой маленький… Мальчик, как тебя зовут? Сколько тебе лет?

Я тоже почему-то стал улыбаться и подробно отвечать на вопросы.

— Боря Веткин, это твой брат?

— Троюродный! Я его троюродный брат! Боря — мой самый близкий родственник! — выпалил я. — Правда, Боря?

Боря удивлённо посмотрел на меня и кивнул. Учительница, слегка наклонив голову, взглянула на меня, ещё раз улыбнулась и направилась к учительскому столу. Вот это я понимаю, ода в мою честь!

— Сними кепку, — наклонившись ко мне, шепнул он. — Так положено.

Я снял бейсболку, положил её на парту и замотал рыжей лохматой головой. И тут меня посетила гениальная мысль. Дождавшись, когда учительница отвернётся к доске, я повернулся лицом к классу и, широко улыбаясь, замахал рукой. Все захихикали.

— Элька, сядь, — одёрнул меня Боря. — Не позорь моих седин.

И с чего это он вдруг стал таким серьёзным? Мне, наоборот, происходящее стало нравиться. Чтобы не расстраивать Борю, я присмирел, и только изредка исподтишка поглядывал назад. Вдруг мой взгляд задержался на знакомом лице.

— Борька, — шепнул я, пнув его локтём. — Вчерашний гуманитарий здесь. Этот… инструмент.

— Знаю, — недовольно ответил Боря. — Он мой одноклассник, я же говорил.

— А…

Учительница посмотрела на меня, и я услышал то, что не надеялся услышать от неё никогда:

— За дверь здесь болтунов выставляют вне зависимости от возраста. А их близким родственникам пишут гневные слова в дневник. Веткин, учти. Кстати, твой сегодняшний сосед по парте — тоже Веткин? И как его полное имя?

— Я — Элеонор Веткин! — громко сказал я. — И этим горжусь!

— Так вот, мой тебе совет, Элеонор Веткин, — важно произнесла учительница. — Гордись молча.

И это ей я подробно отвечал на вопросы! Как глубоко я заблуждался!

Я надул щёки, скрестил руки на груди и смотрел на учительницу исподлобья. В классе что-то происходило — учительница увлечённо разговаривала, вызывала к доске учеников. Я не слушал, справедливо считая себя выше всего этого детского сада. Наконец мне надоело неподвижно сидеть, и я прозвенел школьным звонком.

Перемена получилась длинной.

12. Первоклассники — тоже люди

Чтобы нам дали спокойно поговорить, мы с Борей на перемене выбрались на улицу.

— Вечно ты придумываешь какие-то глупые имена! — возмущался Борька. — Что за Элеонор ещё? Я не удивлюсь, если в следующий раз ты решишь быть Клеопатром или… Не знаю, Геннадией какой-то!

— Очень надеюсь, — надавливая на слово «очень», сказал я. — Что следующего раза не будет.

— Я тоже очень надеюсь, — немного виновато сказал Боря.

— Где-то я это уже слышал, — подозрительно сказал я.

— Ну, Элька! — взмолился Боря. — Я же не специально!

— Ладно, сделаю вид, что поверил. Ты лучше расскажи мне, что у вас за многоэтажные такие отношения с другом твоим пернатым?

— Каким ещё пернатым другом? — удивился Боря.

— Уж точно не со мной, — пояснил я. — И так видно, что у нас идиллия. Догадайся с одного раза, ты же иногда умный, а?

— Откуда я знаю, что тебе может в голову взбрести! Одна лишь коллекция известных тебе имён настораживает. Рисковать отгадывать не буду. Хочешь — говори, хочешь — нет.

— Тогда и не скажу, что это я о Сазонове, — пробурчал я. — Хочешь — догадывайся, хочешь — нет.

— Ну ты даёшь! — хмыкнул Боря. — Нашёл, кого другом называть.

— А что, он в младенчестве съел твой любимый кактус?

— Какой такой кактус? — поинтересовался Боря.

— А на тебя школа так действует всегда, или только по понедельникам? Куда подевалось твоё наследственное чувство юмора, брат мой Борька?! Неужели ты с утра его для себя отпридумывал? Тогда придумывай назад, даже ценой моей жизни! То есть… шучу. А то кто тебя знает.

— Да никуда оно не подевалось. Я всегда такой серьёзный, когда речь идёт о кактусах! — сказал Боря, улыбнулся, надел на себя мою (хотя в некоторой степени и свою тоже) кепку и отвесил мне подзатыльник.

— Да, так гораздо лучше, — я почесал затылок и бросился догонять Борю, чтобы отобрать нажитое.

На какое-то время мы забыли обо всех одноклассниках и учительницах и, дурачась, бегали по школьному двору, изредка натыкаясь на перепуганных учеников младших классов.

Радостно хохоча, мы приземлились на лавочку и пытались отдышаться. Я высунул язык и наклонился низко к земле. Вдруг меня кто-то несмело тронул за плечо.

— Ры…жик, это тво…ё, да?

Я медленно поднял голову и посмотрел вверх.

Мальчик был, видимо, первоклассник.

Огромные тёмные глаза мальчишки придавали лицу немного особенное выражение. Как будто он радостно удивлялся всему миру: и тому, что он в нём живёт, и тому, что в этом мире есть я. И Боря… Да даже лавочка, на которой мы сидим!

Его выцветшие за лето светлые волосы кто-то старательно уложил мокрой расчёской, и было видно, что мальчик несколько раз уже прошёлся по ним пятернёй. На правой щеке алела свежая царапина. С выпрямленной спиной, в водолазке, он казался ещё более тоненьким, чем был на самом деле. Мальчик протягивал мне большой зелёный лист. Мою кепку.

Правда, этот лист уже прилично запылился.

— Это ведь твоё? — уже смелее переспросил мальчик.

— Моё. Спасибо огромаднейшее! Я даже не заметил, как потерял, — сказал я, натягивая бейсболку.

Мальчик довольно улыбнулся уголками губ и слегка кивнул:

— Я шёл рядом. А она… вот…

Мне показалось, что надо бы сказать что-то очень важное, и я никак не мог вспомнить, что именно. Но долго вспоминать не пришлось — нужные слова прозвучали сами по себе. По крайней мере, мне так показалось.

— Я — Элька.

— Вадик.

Я пожал протянутую руку. Вдруг рядом услышал настойчивое посвистывание. Мы с Вадиком повернулись на звук и увидели свистуна, то есть скучающего Борю.

— А меня тут будто вообще нет, — хитро сказал он.

Вадик невозмутимо сделал шаг в сторону.

— Вадик… Вадим.

— Боря, — снисходительно сказал Боря и пожал руку мальчишке.

Я тоже повернулся к Боре и протянул руку.

— Элька! — звонко сказал я.

— Балбес… — покрутил пальцем у виска Боря.

— Приятно познакомиться, Балбес! — сказал я и задействовал не пожатую руку для того, чтобы вежливо приподнять кепку.

Вадик солнечно улыбнулся и снова повернулся ко мне, тем самым не дав Борьке права слова. Так ему!

— Ты тоже в первом классе? — спросил он.

— Не, я в шестом, — не стал врать я.

— Ничего себе! — приподнял брови Вадик. — А я вот только в первом.

Я замялся, не зная, как получше выкрутиться.

— Я тут… проездом, в общем, — уклончиво сказал я. — Это я временно здесь в шестом. Вон, за ним присматриваю.

По лицу Вадика пробежала лёгкая тень.

— Проездом — это значит ненадолго?

Мне почему-то совсем не хотелось говорить «да», но и обманывать… обманывать тоже не хотелось. Поэтому сказал тоже правду, но другую:

— Не знаю. Понимаешь, это как получится! Или надолго, или нет. Я не знаю…

— А завтра придёшь? — осторожно спросил он.

Я глубоко вздохнул.

— Завтра — приду, — многозначительно сказал я и посмотрел на Борю. Тот покорно кивнул.

Вадик снова светло улыбнулся и доверчиво сказал:

— И я приду. А сегодня мне пора, меня пораньше забирают. Поведут в поликлинику, будут палец колоть. Какой-то из них, — сказал Вадик и задумчиво посмотрел на ладонь.

— Ты им не давайся, — посоветовал я. — Пинок ногой — лучшее средство от врачей!

— Не-е-е, — сказал Вадик. — Я не боюсь, пусть колют. Меня уже раз так кололи. Когда было страшно, я жмурился…

Вдруг он резко обернулся, и, не прощаясь, побежал. Я увидел, как они с какой-то женщиной, мамой его, наверное, уходили прочь. И тут Вадик, не оборачиваясь, поднял руку и несколько раз ею махнул. И я знал, что он машет мне.

Я обхватил голову руками.

— Элька, ты чего? — беспокойно спросил Боря.

— Борька… — грустно сказал я. — Я кажусь себе таким притворщиком… Вот Вадик — ребёнок. Настоящий. А я…

— Да ну! — успокаивающе сказал Боря. — Просто у тебя характер своеобразный. Вадик — светлый, а ты — дурной.

Я негодующе взглянул на своего успокоителя.

— В хорошем смысле этого слова! — весело сказал Боря.

Я немного помолчал. До завтра ещё так долго! Чтобы отвлечься, я предложил продолжить разговор о Сазонове.

— А что о нём говорить, — с досадой сказал Боря. — Бить его надо.

— Бить? Ты же говорил о неком сногсшибательном плане сведения Сазонова с ума? И вообще — за что бить-то?

— Бить — надёжней, — задумчиво сказал Боря.

— За что бить-то? — настаивал я.

— Да что ты с этим прицепился? Он меня бьёт, и я его бью. Таким способом мы поддерживаем равновесие на планете.

Я промолчал и стал ковыряться пальцем в лавочке.

— Элька! Будь другом, помоги, а? — с энтузиазмом сказал Боря. — Я как-то не подумал про тебя… Ну помоги! Что тебе стоит?

— Я за мир во всём мире, — попытался увернуться я.

— И я! Я тоже! Пусть он не обзывается, и я от него отстану. Ну сотвори ему какую-то мелкую воспитательную пакость, пожалуйста!

— Я подумаю, — пообещал я.

И стал напряжённо думать. Почему-то я думал о том, как на моём месте поступит Вадик. Наверное, он возьмёт за руку Борю, поведёт к его однокласснику, протянет Петьке вторую ладонь. Петька удивлённо посмотрит на малыша, а тот поднимет голову и тихо, но твёрдо скажет: «Так надо». Потом соединит Петькину и Борину руки, отойдёт на шаг, вытянется и посмотрит на двух шестиклассников, как на произведение искусства. «Вы не ссорьтесь теперь, ладно?» — попросит он.

Я так не умел.

13. Просьба выполнена

Когда мы вернулись, класс был полупустым. Ещё бы! После моего звонка коллективное сознание школьников сработало моментально: все разбежались как можно дальше, чтобы учительница, заметив подвох и вернувшись в класс, не застала там никого. А часов, чтобы проверить время, ни у кого сразу же не оказалось. Даже у отличников. И детей ещё умудряются обвинять в отсутствии сообразительности!

Петька Сазонов оказался на месте. Он смотрел в окно и сосредоточенно грыз карандаш.

— Смотри, — шепнул Боря и захихикал. — Пернатый проголодался, дерево клюёт.

Я посмотрел не на Петьку, а на Борю, грозно сверкнув глазами.

— А что я такого сказал? — недоумевал Боря.

— Бить буду, — предупредил я.

— Его? — тихо спросил Боря. — Я же говорил, бить надо, проверенный спо…

— Тебя, — перебил его я. — И не смотри, что маленький — я сильный и костистый.

Петька насторожено повернулся к нам, но тут же резко отвернулся.

— Элька, ты температуру давно измерял? — ехидно спросил Боря. — Вроде раньше был нормальным. Может, это остаточные явления превращения?

— Просто я не приемлю агрессию! — важно заявил я. — Я же говорил.

— Понял, — сказал Боря. — Это значит, что твоё заявление «Бить буду» всерьёз воспринимать не надо.

— Ну… и это тоже, — замялся я.

Боря засмеялся и показал мне язык.

— Прошу не расценивать это, как проявление агрессии, — добавил он.

— А это и не агрессия, — хмыкнул я. — Это признак отсутствия достаточного количества ума у автора жеста.

В это время Петька Сазонов громко положил карандаш на парту, поднялся и подошёл к нам.

— Что, Лопата, — медленно сказал он, стуча ногтём по парте. — Детский сад, значит, присмиряешь. Ну-ну. Ты у меня ещё за вчерашнее поплатишься. И родственничек твой самый близкий пусть подальше держится. Понял?

Боря отпустил меня, и я увидел, как его ладони сжимаются в кулаки. Наверное, это у него рефлекс на Петьку такой.

— Ты мне поговори тут, — грозно сказал он. — И попробуй только тронь Эльку! Тебе потом такое будет, сто тысяч раз пожалеешь, что cвязался.

Я мотал головой, наблюдая то за Борькой, то за Петькой. Петька засунул руки в карманы и небрежно сказал:

— Ой-ой, как мне страшно. Прямо дрожу весь. В общем, знай — я тебя предупредил.

— Я тебя тоже, — прошипел Борька.

Как логическое завершение небольшой дуэли, громыхнул звонок. Я облегчённо вздохнул. Нет, с этими двумя надо срочно что-то делать! Прямо сейчас!

Петька вернулся к своей парте и оставленному на ней карандашу. Он вертел его в руках и увлечённо продолжал изучать текущую ситуацию за окном, стараясь как можно меньше внимания обращать на нас с Борькой. Я приподнялся, чтобы проследить за Петькиным взглядом — авось там действительно окажется что-то интересное!

И не ошибся.

Из окна открывался наилучший вид на часть школьного двора: редко посаженные деревья, тропинки и одиноко скучающая скамейка. Я прислушался — она традиционно повторяла похожие друг на друга предложения, чтобы не забыть. Они, скамейки, все такие. Словарный запас не очень богат, зато произносимые ими слова складываются в довольно бессмысленное, но впечатляющее заклинание: «Здесь был Борька. Здесь был Элька. Здесь был Вадик. Здесь был Борька. Здесь был Элька. Здесь был Вадик…»

— Борька, а Сазонов за нами в окно наблюдал, — сообщил я о своей догадке.

Боря от удивления открыл рот и выпучил глаза.

— Ой, не пугай меня, — попросил я. — Я плохо переношу такие зрелища.

Пришла очередная учительница. Ей оказалось на первый взгляд лет шестьдесят. На второй — лет семьдесят. На ней была длиннющая юбка и сиреневая кофта крайней степени пушистости.

— Что за урок? — шепнул я Борьке.

Борька показал учебник географии. Мне почему-то сразу захотелось спрятаться под партой, и я уже почти сполз вниз, но на мою красную макушку учительница среагировала моментально, как хищник на дичь.

— Это у нас ч-то? — строго спросила она, смотря на меня поверх очков. Огромных, в широкой пластмассовой оправе.

Я схватился одной рукой за парту, подтянулся, оставив в поле зрения учительницы только глаза и всё, что над ними. Остальное туловище и половина лица были надёжно скрыты под партой. Это был мой щит.

— Это у нас брат, — сказал за меня Боря.

— Веткин, я к тебе пока не обращалась!

— Так это у нас брат, — сказал Боря, поднимаясь. — Это у нас мой брат. У меня. Брат, который у нас.

— Вижу, не слепая, — сказала учительница, придвинув одним пальцем дужку очков к переносице. — Но, конечно, не родной.

Она полувопросительно тряхнула головой. Полувопросительно — это потому что я толком не понял, то ли это у неё символизировало вопрос, то ли это просто тик.

— Приёмный, — сглотнув, сказал Боря сиплым голосом.

Такой расклад учительницу устроил. Она, слегка переваливаясь с ноги на ногу, проследовала к учительскому трону, приземлилась на стул, и только тогда добавила:

— Веткин, главное, чтобы без фокусов.

Такой расклад устроил и меня тоже. Для выполнения Бориной просьбы мне прибегать к каким-то фокусам не придётся, всё будет честно!

Успокоившись, я выполз из-под парты — пусть меня видят все, мне не жалко! Сейчас они ещё и не такое увидят.

К выполнению наскоро составленного плана я перешёл в тот момент, когда весь класс, включая Борю, корпел над листочками. На доске размашистыми буквами было тщательно выведено: «Самостоятельная работа». Что же, мне тоже помощи не надо! Я подождал, пока Петька повернётся назад, чтобы уточнить, стоит списывать у Димки Волохина, или только хуже будет, и…

— Встань и иди! — громыхнул я властным мужским голосом, который рассыпался на тысячи крошечных отголосков.

Посылать звуковые сигналы прямо в Петькино ухо оказалось несложно — он был коротко острижен, и уши торчали, как ручки от кастрюли. Вот если бы его причёска напоминала мою, то пришлось бы повозиться. Но я бы всё равно справился, я такой!

Петька недоумённо огляделся. Сообразив, что никто обрушившегося на него голоса не слышал, он от удивления открыл рот и почесал затылок. Заметив это, учительница трижды постучала по столу ручкой:

— Сазонов! Ещё раз увижу, что вертишься — запишу замечание в дневник.

Петька закусил нижнюю губу и опустил голову. После озадаченно покачал головой и снова стал усыпать листок своими иероглифами.

— Встань и иди! — повторил я.

Петька отложил ручку и закрыл уши руками. Это ненадолго ввело меня в заблуждение, но я проанализировал ситуацию и стал направлять звук в дырки, оставшиеся между пальцами. А пальцы у Петьки оказались, к счастью, тонкими.

— Не уши — враг твой! — продолжил я. — Встань и иди!

— Куда? — испуганно шепнул Петька, беспокойно поглядывая в разные стороны.

— Сазонов! — резко крикнула учительница. — Последнее замечание!

— Встань и иди! — в который раз повторил я тем же голосом, и добавил для непонятливых. — Вперёд!

Петька провёл тыльной стороной ладони по лбу, поднялся и на подкашивающихся ногах поплёлся к выходу. Класс оторвался от самостоятельной работы и заинтересованно зашушукался. Когда Сазонов дотронулся до дверной ручки, я прервал его благие намерения:

— К доске! К доске проследуй, Пётр!

Сазонов осторожно, рывками повернул голову, и лишь потом повернулся целиком. Сделал несколько шагов и остановился, ожидая, что будет дальше. Класс шумел, показывая руками на Петьку, а учительница, наоборот, молчала. Только взгляд у неё был каким-то странным. Видимо, от Петькиной дерзости у неё дар речи пропал.

— Петя, тебе плохо? — вдруг спросила она беспокойно.

Петька пожал плечами, замотал головой, после чего кивнул и снова пожал плечами.

— Смирительную рубашку Сазону! — донёсся сзади чей-то смелый голос.

Этот голос мне не понравился, поэтому я поспешил продолжить свою воспитательную беседу.

— Лицом к классу! — стал давать я Петьке дальнейшие инструкции. — Повторяй за мной. Я, Пётр Сазонов…

— Я, Пётр Сазонов, — почти про себя повторил Петька.

— Пусть голос твой всем слышен будет! Громче, Пётр, громче!

Петька сжал пальцы в кулаки и гордо поднял голову.

— Я, Пётр Сазонов! — громко сказал он, будто бросая вызов кому-то невидимому…

— Оно и видно, что не слон, — снова послышался тот же голос сзади.

— Перед лицом класса, — продолжил я, не обращая внимания на помехи. — Торжественно клянусь!

Вот какой получилась прозвучавшая в тот день клятва:

«Я, Пётр Сазонов, перед лицом класса торжественно клянусь не искажать в оскорбительных целях имён, фамилий, отчеств моих одноклассников и других людей в течение недели. Также я не буду ассоциировать одноклассников и других людей с различными наименованиями флоры и фауны нашей вселенной в тех же оскорбительных целях. На это время применение физического воздействия для меня является неприемлемым. Однако всё перечисленное выше разрешается в случае самообороны (в разумных пределах). По истечении этого времени обещаю подумать о жизни и о том, как я к ней отношусь, не меньше часа.

Иначе я не я!»

— Смотри мне, — напоследок сказал я и затих.

Класс зааплодировал, засвистел, затопал ногами. Учительница горой выросла за столом.

— Сазонов, вон из класса, и без родителей не возвращайся! — сердито крикнула она. — Цирк мне здесь будут устраивать!

Рюкзак Петька собирал в полной тишине. Я повернулся к нему, и мы на мгновение встретились взглядом. Петькины глаза влажно блестели.

— По-моему, я — редкая сволочь, — мрачно шепнул я Боре, когда дверь за Петькой захлопнулась.

И уронил голову на парту.

14. Моё имя в современной прозе

— Не будь занудой, — бодро сказал Борька, щёлкнув меня по носу. — Получилось здорово! Особенно когда он всё не мог выговорить слово… Это… Как его… Ассигнаци… Ацисои… Ассоциировать, вот!

Я нехотя плёлся за Борей по шумящему, живущему своей жизнью коридору. Бросив взгляд в сторону, я увидел двух мальчишек. Один жевал большой бутерброд, второй читал учебник. Жующий бутерброд посмотрел на часы, толкнул локтем стоящего рядом. Тот отдал ему учебник и забрал бутерброд. Зрелище мне показалось странным и нелогичным, но интересным. Зря я всё не решался изучать школу раньше!

— Ты чего там, уснул? — окликнул меня Боря.

— Не мешай, — сказал ему я, прикрывая нос ладошкой. — Я абстрагируюсь.

— Абстригируешься? — хихикая, переспросил Боря. — Как это ты абстригируешься без ножниц? И вся причёска на месте.

— Аб-стра-ги-ру-юсь, — терпеливо повторил я по слогам и отмахнулся. — А, тебе не понять.

— Куда уж нам! — надменно сказал Боря. — Выучил все слова на букву «А», и радуется чему-то.

И пошёл молча быстрым шагом. Я поторопился догнать его.

— Ая аещё ана абэ анесколько аслов азнаю, — сообщил я ему на бегу. — Ана апример, абутерброд.

Боря криво улыбнулся, не поворачиваясь ко мне, и снова посерьёзнел.

— Акуда амы аидём? — поинтересовался я.

— Вмы видём вв вдругой вкабинет, — запинаясь, проговорил Боря.

— А ты по алфавиту дальше меня продвинулся! — удивлённо сказал я.

— Яестественно! — смеясь, воскликнул Боря.

Для подкрепления полученных знаний следующим уроком по расписанию стоял русский язык.

Когда учительница вошла в класс, Борька первым сорвался с парты.

— Брат! Троюродный! Элька! — поспешил сообщить он.

Учительница улыбнулась:

— Хорошо, Боря.

И это всё! И никаких больше расспросов, уточнений, выяснений, криков! Я всерьёз обиделся. Поэтому, когда в конце переклички учительница спросила, кого она пропустила, я хмуро сказал, что меня пропустила.

— Значит, ты есть? — заинтересованно спросила она.

— Я — есть, — серьёзно ответил я.

— Это замечательно, — улыбнулась учительница.

Я тоже подумал, что это замечательно, и довольно улыбнулся, высунув кончик языка. Потому что вдруг почувствовал: я и вправду есть!

И стал думать на философские темы. Сквозь мысли до меня доносились слова учительницы, которые я пропускал мимо ушей, пока не услышал слово «сочинение». Потому что слово оказалось очень интересным!

Я заглянул в Борькину тетрадь, но он поторопился прикрыть её рукой. Несколько строчек я успел прочитать — это услышанное мною слово «Сочинение», а чуть ниже — «Кем я хочу быть».

— Ух ты! — обрадовался я. — Сочинение на тему «Кем я хочу быть в следующей жизни»! Моя любимая тема!

Вслух я больше не говорил, чтобы не разочароваться в очередной учительнице, а использовал опыт общения с Петькой Сазоновым и говорил прямо в ухо. В ответ на мой радостный возглас Боря скорчил непонятную мину. Но приятного в ней было мало. Я решил — пусть Боря немного успокоится, и поэтому замолчал.

Заставить себя молчать — нелёгкое дело! Я вдруг отчётливо почувствовал, как воображение заполняет все нормальные мысли, здоровается за руку с вдохновением, приглашает его в гости, за совместный творческий ужин… Сорвался я на второй минуте. Я тоже хотел писать сочинение! Я что, хуже других, что ли?!

— Зачёркивай всё, что написал, срочно! — приказным тоном сказал я Боре.

Думаю, не стоит говорить, какую мину Боря состроил на этот раз. Я и сам испугался, но виду не подал. Резким жестом я отодвинул Борину руку и нырнул глазами в его тетрадь:

«Когда вырасту, я хочу стать юристом (аккуратно зачёркнуто) учителем (тщательно зарисовано, угадывается лишь по очертаниям букв)…»

Третью свою предполагаемую профессию Боря обвёл при помощи линейки чёрной рамочкой и закрасил сплошным непроглядным пятном. Начинать разговор с тетрадкой я не хотел, но и мириться с нераскрытой тайной хотелось ещё меньше. А Борька ни за что не расскажет, если уж так зачеркнул!

— Третья страница. Четвёртая строчка сверху. Восьмое слово, первоначальный вариант, — сказал я тетради, и по привычке решил добавить совершенно ненужное. — Пожалуйста…

— Более точные координаты? — спросила тетрадь.

— Я что, Пушкин? — возмутился я.

— Это не координаты, — серьёзно сказала тетрадь.

— Более точные координаты слова неизвестны, — исправился я.

— Поиск завершён. Объект найден, — через несколько секунд сообщила тетрадь. — От первой точки вниз линия размером в четыре миллиметра. На данном отрезке миллиметр сверху вниз — следующая точка…

Тетрадка постепенно воспроизводила движение Бориной шариковой ручки во время написания злополучного слова, а я чувствовал себя заправским дешифровщиком, пытаясь представить себе общую картину. Подобное поведение тетрадей казалось мне слишком уж неромантичным — ведь они подобным образом относились к любым текстам! Даже к стихам и книгам…

В результате оказалось, что Боря хотел быть певцом!

Задумавшийся Боря, который никак не мог придумать профессию взамен трёх зачёркнутых, наконец-то обратил на меня внимание.

— Элька, хватит плавать у меня в тетради, — шепнул Боря. — Ты мне сосредоточиться мешаешь.

— А ты не точься, — предложил ему я. — Ты дай профессионалам т очиться, а сам готовься к светлому будущему — обучению певцов юридической грамоте.

— Свинья, — прошипел Боря.

— Где? — искренне поинтересовался я.

Уточнять Борька не стал, а лишь снова закрыл тетрадь рукой, опустив на неё голову. Жажда творческой деятельности меня не покидала.

— Борька, — жалостливо сказал я. — Давай я за тебя сочинение напишу, а?

Тот замотал головой, не убирая её с руки — поэтому затряслась вся парта, отбивая барабанную дробь по паркету. Учительница немного осуждающе посмотрела в нашу сторону:

— Боря, не шуми.

— Видишь, ты её расстраиваешь! — с надрывом в голосе сказал я. — Как ты можешь? Она тебя всему научила, а ты не соглашаешься на простую просьбу ребёнка… П-п-педаго-о-ог…

— Я сейчас из тебя такого педагога сделаю, — сказал Боря почти одними губами, зная, что я услышу. — Если не замолчишь. Разрешить тебе за меня писать сочинение — всё равно что пожелать в школе на другой год остаться.

Это мне что-то напомнило.

— Ты мне должен желание, — обрадовался я. — Помнишь?

— Не, — бесстыдно соврал Боря и отвернулся.

Я вкрадчиво поинтересовался:

— Напомнить? Кухня. Еда. Поход в школу. В общем, так — я диктую, ты записываешь.

Боря громко вздохнул, взял ручку и ожидающе посмотрел на меня. Я воспринял это, как сигнал к действию:

— Я хочу быть морем…

— Это писать? — удивлённо переспросил Боря.

— Писать, конечно! И не мешай свободному полёту творческой мысли.

«Я хочу быть морем… Это я решил давно, в тот период, когда я много размышлял, сомневался, придумывал. Тогда мне это показалось удачной шуткой, я даже рассказал её паре-тройке знакомых. Как анекдот.

— Из тебя бы получилось хорошее море, — сказал серьёзно один из них.

С тех пор я стал мечтать. Выбирал время, когда вокруг никого не было, стараясь не прислушиваться к ветру и другим болтунам. Пусть себе разговаривают. Что мне до них? Ведь я — настоящее море. Светящееся море.

Мне непременно хотелось быть таким!

Оставить мудрость и доброту всех морей мира вперемешку с собственной непосредственностью и безалаберностью. И светиться…

Во время шторма брызги разбивающихся волн будут превращаться в искорки и улетать вверх, никогда не возвращаясь. Но я всё равно буду их чувствовать — там, в вышине. И они меня. Им будет весело и радостно.

А я буду разукрашивать ночи в яркое. И если кому-то станет ужасно грустно, он будет ходить по вечерам ко мне в гости. Купаться, разговаривать. Ему будет казаться, что море ему отвечает. Он не узнает никогда, что это на самом деле так…

Я мечтал стать морем мудрым и добрым, но в месте с тем не хотел быть старым! Пусть я буду молодым морем. Даже маленьким. Ведь иногда мне захочется играться, резвиться и бегать ногами-волнами, поднимая переливчатый шум. Взрослым так поступать нельзя. Вернее, нежелательно.

Я задумывался — интересно, море действительно может быть ребёнком? Или это всегда море, и всё? Когда я смогу превратиться, то обязательно узнаю.

«Хочу быть серебристым морем» — это мой заговор от грусти. Тайное заклинание от всяческих бед.

…Я хотел быть морем — серебристым и светящимся, как ночные звёзды. Сегодня я с ним встретился. Морем оказался первоклассник Вадик…»

Продиктовав последнее предложение, я почувствовал себя немного странно. Мне было и плохо, и хорошо. Казалось, что я сделал нечто важное. По крайней мере, для себя…

Боря смотрел на меня, будто ждал ещё чего-то.

— Всё! — сказал я ему. — Расчёт окончен. Можешь сдавать.

Боря молчал и продолжал смотреть на меня так же.

— Ну чего? — смутился я. — Что… плохо так, да?

— Элька! Ты поэт…

В голосе Бори звучало уважение, гордость за меня и даже зависть немножко. Я расцвёл, но виду не подал:

— Это же не стихи.

— Не стихи, — согласился Боря. — Ну и что? Необязательно писать стихи, чтобы быть поэтом. Здорово у тебя получается. Только вот…

— Что? — встревожился я.

— Да ничего, просто хвалить-то меня потом будут. А это нечестно. Это — твоё.

— Ерунда, мне не жалко, — сказал я Боре, и почувствовал, что жалко до ужаса! — Ты только потом расскажи, как хвалили. Можешь хвалебную речь даже на листочке записать.

— Я лучше расскажу, — улыбнулся Боря.

15. Семейный ужин в самом разгаре

К вечеру моё настроение немного улучшилось. Хоть мне снова пришлось надеть платье — ведь взрослым нельзя было рассказывать про превращения. Борина мама решила приготовить в честь гостьи (то есть меня, конечно же) пирог! Борин папа в честь гостьи принёс бутылку пива. Я радостно протянул к ней руки, но дядя Миша засмеялся и сказал, что если и угостит меня этой бутылкой пива, то только с пятнадцатилетней выдержкой. При этом он пожалел, что так долго пиво не живёт, особенно эта бутылка. Я повздыхал вместе с ним. Поговорив, мы пришли к выводу, что с этим надо что-то делать, но что именно — не придумали. Одним словом, в лице дяди Миши я нашёл интересного собеседника.

С тётей Надей оказалось сложнее. Когда мы остались с нею наедине на кухне (Боря делал уроки, дядя Миша читал), она стала подробно расспрашивать меня о школе. Больше всего её интересовало, как ведёт себя на уроках Боря. Из меня пытались сделать шпиона!

— Боря на уроках не ведёт, — отвечал я. — Ведут учителя. Боря на уроках сидит.

— И молчит? — интересовалась мама.

Поскольку я толком не знал, что хочет тётя Надя услышать, то решил с ней соглашаться:

— Молчит.

— А когда вызывают?

— Тоже молчит, конечно! — заверил её я и по удивлённому взгляду понял, что сказал что-то не то. Поэтому решил срочно исправиться. — Ответит и молчит, ответит и молчит, ответит и молчит…

Тётя Надя непонятно хмыкнула. Я решил переменить тему:

— Школа — это не место для детей, правда, тётя Надя?

— Почему ты так думаешь? — встревожилась она. — Это тебе Боря сказал?

— Не-е-ет, — успокоил её я. — Это и так понятно!

Тётя Надя решила всё списать на мой возраст:

— Конечно, тебе в школу ещё рано. Но через годик-другой… ты подрастёшь… поумнеешь… повзрослеешь… и тогда… Кстати! А как к тебе отнеслись учителя?

— Хорошо отнеслись. Особенно одной учительнице рисования понравились мои работы, — уклончиво сказал я. — Она сказала, что я малолетний талант, что меня нужно развивать и побольше воспитывать.

В ходе разговора я расслабился и проболтался, что познакомился с мальчиком-первоклассником.

— О! — обрадовалась она и почему-то подмигнула. В ответ я скорчил ужасную рожу — до этого успел потренироваться перед зеркалом.

Через некоторое время был семейный ужин. Наученный горьким опытом, я старался есть немного. Это давалось мне с трудом. Я вовсю болтал ногами, раз за разом попадая ими в сидящего рядом Борю, тот отвечал тем же. На пятой минуте и двадцать первой секунде ужина он был прерван долгим, настойчивым звонком в дверь.

Вся семья дружно ринулась к двери, а я решил остаться на кухне — сторожить пищу, но всё же заинтересованно выглядывал в коридор. То, что вошло сквозь открытую дверь, заставило меня сделать пару шагов назад. Я закрыл глаза и часто дышал. Как просто быть туманом, но как нелегко быть человеком! Это нечестно — у людей намного меньше возможностей, и опасности просто пчелиным роем вокруг жужжат!

На пороге дома, в пыльных кроссовках и спортивном костюме, стоял Петя Сазонов.

— Здравствуйте, — нерешительно сказал Петька. — Я к Боре.

— Ты — Петя Сазонов? Ой, знаешь, а мы уже к ней так привыкли! Она просто умница! Золото! — доброжелательно и немного печально сказала тётя Надя, всплеснув руками.

По словам Бориной мамы я догадался, что Петька этот дом своим посещением никогда не радовал. В отличие от Бори, я ещё не терял самообладания и мог делать логические умозаключения.

Лицо же Борьки было бледным. Он выглядел так, будто видел перед собой не Петьку, а гигантского кролика-людоеда.

— Чего? — спросил растерявшийся Петька.

— Как съездили? — широко улыбаясь, поинтересовался дядя Миша. — Рыбалка, грибалка удались на славу? Давай-ка дуй к столу! У нас просто так родственников не принято возвращать. Если она ещё сама вернуться захочет.

Тут дядя Миша, конечно же, рассмеялся. В этот раз его радость казалась насмешкой надо мной и над Борькой.

— Кто «она»? — недоумевал Петька. — Я к Борьке пришёл!

Тётя Надя прошлась рукой по коротко остриженным волосам Петьки и улыбнулась:

— Сынок, какие у тебя интересные друзья! Она, конечно, не подарок… Но поверь мне, — доверительно сказала она. — Это не повод отказываться от сестры. Я сама через это прошла — у меня два младших брата.

— Какой сестры? — громко спросил Петька и схватился за дверную ручку. — Вы что?!

— Боруэлла, золотце, — смеясь, крикнула тётя Надя в сторону кухни. — Иди сюда, твой братик пришёл!

Ничего не оставалось — я сделал пару шагов и остановился в дверном проёме. Воцарилась условная минута молчания — её нарушал смех Бориной мамы (наверное, по инерции смеялась).

— Ну вы даёте! — наконец-то сказал Петька, закрыв отвисшую челюсть. — Это же Борькин брат троюродный. Элеонор Веткин.

Тётя Надя и дядя Миша непонимающе посмотрели друг на друга, а Борька, преодолев испуг, несколько раз подмигнул Петьке.

— Я шучу, — вдруг спокойно сказал Петька. — Просто никак не могу поверить, что снова её вижу! Боруэлка, сестрёнка, как я по тебе соскучился! Иди сюда!

И открыл руки для объятий. Я подпрыгнул на месте, вытянув руки, радостно взвизгнул и побежал к Сазонову. Он засмеялся, поднял меня, крепко обнял (у меня чуть рёбра не хрустнули!), и только потом поставил на пол, держа меня за руку.

— Я себя хорошо вела, — сообщил я Петьке, посмотрев вверх. — Меня даже кормили.

Борька стоял, как замороженный, и смотрел на нас, боясь поверить в происходящее. Когда радостное семейство и мы с Петькой шли на кухню, Боря так и остался на месте. Через несколько секунд, спохватившись, он побежал следом.

— А теперь рассказывайте всё по порядку, — тихо сказал Петька, прикрыв дверь в Борькину комнату. — Я сразу понял, что здесь что-то не то. Ещё вчера. Думал, свихнулся, голоса всякие слышу, — он самокритично покрутил у виска. — Если бы не эти звуки, ещё вчера бы тебе, Боренька, уйти не дал.

— Уйти? — хмыкнул Боря. — Ты сам с позором смылся, а я остался лицом к лицу с опасностью!

И посмотрел на меня. Я вжал голову в плечи.

— Уходишь от ответа? Так-так… — сказал Петька, постукивая пальцем по столу. — На этот раз не отвертишься.

— Как же, жди, — хмуро сказал Борька.

— Не бойся, бить не буду, — сказал он. — Я клятву давал. Так что давай, по порядку, и об этой ду… странной клятве тоже.

— Как же, жди, — как заведённый, повторил Борька.

— Слушай, Веткин, — взвёлся Петька. — Я вроде как тебя сегодня выгородил?

— Ну и что?

— А то! — сказал Петька. — Сейчас обратно загорожу!

Я, как школьник, потянул руку вверх, требуя слова. Петька с Борькой не обращали на меня никакого внимания.

— Эй, вы! — крикнул я. — Помолчите. Сейчас, Петька, я тебе всё объясню.

Мой рассказ длился около часа. Странно — ведь это грустная, можно сказать, трагическая история! И с чего они смеялись? Подумаешь, небольшая литературная обработка! Подробности о пределах моих свойств и возможностей я дипломатично упускал.

Если кратко пересказывать моё тогдашнее повествование, то можно остановиться на таких фразах:

«И вижу я, как один мальчик другому говорит — эй, ты, экскаватор!»

«…А борина мама как схватит меня за уши да как закричит: «Умываться!!!»

«Примеряю я на голову кастрюлю, а борин папа удивляется — что это за мода у девочек вёдра на голову надевать?»

«И вот я ем второй день, третий, а еда всё не заканчивается… А потом просыпаюсь, и меня завтракать зовут!»

«И смотрю я, Петька идёт по классу, вытянув вперёд руки, как зомби… А я ему шепчу на ухо властным голосом — «Дальше! Дальше руки вытягивай, Пётр!»

«Ну, думаю, всё, сейчас Петька скажет Борькиным родителям, что я ему никакой не родственник, и выбросят меня прямо из балкона, как ненужное»…

Я видел — Петьке с Борькой нравится то, что я рассказываю — они заливисто смеялись. И это раззадоривало меня ещё больше, и мне было уже всё равно рассказывать, главное, чтобы веселье это не заканчивалось.

И я продолжал примерно так:

«А Борька берёт коробку из-под обуви и заявляет — теперь ты будешь жить здесь!»

«Двадцать уколов от бешенства за два дня — это вам не шутка! Это больно!»

«А я эту бабульку на руки беру — и вверх по лестнице!»

— Ну, ты даёшь! — восхищённо сказал Петька, когда я замолчал.

— Ты, не только поэт, а ещё и фельетонист! — сказал Борька сквозь смех. — Тебе бы карикатуры рисовать!

Петька с Борей серьёзно посмотрели друг на друга, и рассмеялись с ещё большей силой. А я тихонько подошёл и соединил их руки.

— Вы больше не ссорьтесь, ладно? — тихо попросил я.

И всё сразу стало хорошо. Боря с Петей даже ещё ничего не сказали друг другу, они лишь посмотрели на меня — вместе. А болтун-ветер, подглядывавший в окно, вдруг стал читать красивые и грустные стихи. Такие, что мне показалось — всего мира будет мало, чтобы вместить их! Мне захотелось бежать — вперёд, без оглядки! Главное, чтобы рядом бежали, держась за руки, Петька с Борей, впереди терпеливо стоял с поднятой вверх рукой Вадик, а в спину дул ветер… С которым я теперь тоже не буду ссориться. То есть… постараюсь.

В доме Борьки меня снова оставили на неопределённое время. Петька рассказал Бориным родителям впечатляющую историю, как его отправили домой, под присмотр старенькой бабушки, которая с Боруэллой никогда не умела обращаться и боялась подходить к ней ближе, чем на пять метров. Родители, как ни странно, обрадовались.

— Да я её даже усыновить готов! — сказал дядя Миша, похлопывая меня по плечу.

— Ну, это уж слишком, — натянуто улыбнулась тётя Надя. — Боренька будет скучать по родителям. Кстати, они скоро приедут?

Позже, растягиваясь во весь свой маленький рост на Борькиной кровати, я думал, что сейчас усну, а завтра будет день — длинный и добрый. Завтра Борьку, то есть меня, будут хвалить за сочинение. Завтра я увижусь с Вадиком. Наверное, он будет ждать меня у ворот школы с самого утра. Завтра…

Я засыпал, и никто-никто не мешал мне разговорами.

17. Утро, которое вечер

Проснувшись, я почувствовал, что кровать не так удобна, как казалось мне вчера вечером. В спину впивались какие-то доски. К тому же они начали трещать…

— Элька! — донёсся до меня откуда-то снизу Борин голос. — Держись!

С чего это вдруг я должен держаться? Я, в конце концов, лежу на кровати, а не вишу где-то, случайно заброшенный злыми силами! Или нет?…

Непродолжительное время раздумий завершилось сильным дуновением ветра. Листья на тоненьких веточках любопытно заглядывали мне в лицо. Качнуло ещё раз, и я ухватился за ветку, которая оказалась вверху и росла параллельно кровати. Оказавшись в безопасности, я решил перейти к пробудительным процедурам — зевнул и, отпустив одну руку, потянулся. Зевая, вспомнил, что Борька мне так и не купил зубную щётку, так что отдёлаюсь лёгким умыванием. Вот только с дерева спуститься как-то надо…

С дерева? С какого это ещё дерева?!

— Э-э-элька! — гремел снизу Петька. — Я за пожарными! Держись, Элька!

Я осторожно посмотрел вниз, и тут же на практике проверил, где у человека находится сердце. Вниз — этажей шесть, не меньше!

Я изловчился, загнал страх в самый дальний угол вселенной, и из лежачего положения переместился в сидячее. Сидеть было довольно удобно — впереди меня поддерживала ветка, а другая подпирала спину сзади. Я осмелел, и даже ногой болтнул. Петька, не дождавшись моего ответа, куда-то побежал.

Всё вокруг было окрашено в оранжево-серое. Ещё немного, подумал я, и солнце совсем зайдёт, оставив только серый цвет. А чуть позже к светло-серому добавится чёрный…

Рассуждения показались мне красивыми, но в чём-то неправильными. Не совсем проснулся я ещё, что ли? Я замотал головой в разные стороны, чтобы привести мысли в привычный беспорядок.

Ага, вот оно что! По утрам закатов не бывает! Значит — или произошла природно-климатическая катастрофа, или сейчас вечер. Учитывая то, что я ни с того ни с сего оказался на дереве, природно-климатическая катастрофа не исключена.

Думать мне надоело, и я решился обратиться с философскими вопросами к подающему громкие сигналы Борьке.

— Держись, Элька! — разрывался он внизу.

— Да держусь я, держусь, — шепнул я ему на ухо, давая ему понять, что он тоже может не срывать голос, а говорить, как человек с вышестоящим (или вышесидящим) человеком.

— Элька-а-а, ты не свалишься? — продолжал кричать Боря.

— Разве что ты меня оглушишь, — тихо намекнул ему я. — Не кричи. Представь, что ты разговариваешь с деревом. Представил?

— Представил… — вполголоса сказал Боря через тридцать секунд. Он сосредоточился, слушая мой голос прямо в своих ушах, и действительно смотрел прямо перед собой, на дерево.

Странная была бы со стороны картина, увидь кто её! Мальчик, говорящий с деревом. Можно так и настоящую картину назвать. Говорящий с деревом мальчик. На картине будет ребёнок помладше, он доверчиво обнимет дерево, и как будто будет рассказывать что-то. А дерево будет тянуться к нему ветками… Нет, картину я назову по-другому. Говорящий с ветками Веткин.

— Тогда объясни мне, дереву недоходчивому, всё по порядку, пожалуйста, — попросил я.

— Например? — хитро спросил у дерева Боря.

— Например, у меня никогда не было привычки просыпаться на деревьях вечером. Я никогда не делал это позже обеда. Намёк понятен?

— Почти, — уклончиво сказал Боря.

Тут выяснилась ещё одна деталь, которая меня очень встревожила:

— А почему я снова — девочка?

— Я не виноват! — развёл руками Борька. — Ты в неё по умолчанию превращаешься. Это даже не я превращал, а Петька. Я больше раза в день всё-таки превращать не могу…

Сейчас мне показалось, что быть девчонкой — не самое худшее. Вот остаться на этом дереве на веки вечные — это, пожалуй, похуже будет…

Из того, что сказал Борька, мне было понятно далеко не всё. Чтобы привести бредущие в разные стороны мысли из беспорядка в чёткую структуру, пришлось снова замотать головой. Ветка, на которой я сидела, закачалась. «Не упаду?» — спросила я у дерева. «Да я сотню таких, как ты, на этой ветке выдержу! Пушинка…» — ласковым шелестящим голосом сказало дерево. Я спокойно вздохнула. Деревья, как люди, бывают разными и непредсказуемыми.

— Так меня ещё в кого-то превращали сегодня? — удивилась я.

— Да, — извиняющимся голосом сказал Борька. — В листочек…

— В листочек?!

— Я утром… Ты спала… — замялся Борька. — Я сказал совсем случайно: «Начнём с чистого листа!». Ты тут же исчезла, а под одеялом я нашёл белый лист. В косую линеечку…

— Балда! А Вадик как же?! — испуганно спросила я. — Я же из-за него сегодня не хотела превращаться, а ты… Значит, он ждал, а я… Эх, вы!

— Вадик про тебя знает, — виновато сказал Борька. — Почти всё.

Я почувствовала себя очень-очень странно… Громко вздохнув, я устремила гневный взгляд в соучастника преступления. И даже не подумала, что из-за высоты Борька всей силы моего взгляда не заметит.

— Так как же я здесь оказалась? Рассказывай! — требовательно сказала я.

Я напрягла слух и тут же от неожиданности закрыла ладонями уши — воздух пронзили звуки пожарной сирены. Ветки держали меня крепко.

18. Утреннее превращение

Утром, которое и положило начало этой нелепой истории с Элькой на дереве, Борька тоже проснулся в незнакомом месте. Нет, он оказался не на дереве, и даже не в речке. Не было Борьки ни на борту космического корабля, ни в жаркой Африке.

Просто он никогда раньше не спал на раскладушке. Так рано, на рассвете, он просыпался тоже нечасто.

Когда в комнату на цыпочках вошла мама, Боря притворился спящим. Мама по привычке поставила будильник на тумбочку возле кровати, но, спохватившись, переместила его к раскладушке. Теперь будильник тикал прямо около Бориного уха. Тихонько скрипнула дверь детской комнаты, а чуть позже бахнула входная дверь.

Борька высунул из-под одеяла руку и резким жестом хлопнул по будильнику. Что толку звенеть? Бодрствующего всё равно никакими звонками не разбудишь.

Рядом мирно посапывал Элька. Мирно, но громко. Чтобы вовсю пользоваться полученной привилегией, он, крепко обхватив подушку, лёг наискосок кровати. Хихикнув, Боря подошёл и потянул за край подушки. Элька сжал руки ещё крепче, но не проснулся. Его лицо показалось Боре каким-то… слишком спокойным, и поэтому незнакомым. Боря думал, что за эти два дня он к Эльке уже ко всякому привык. Но разве можно было подумать, что эта буря может быть настолько маленькой и беззащитной?

Кто он, Элька? Как ни странно, Боря ещё ни разу над этим не задумывался. Времени не было, что ли? Элька и Элька. Забавный, смешной, непоседливый, вредный и умный братишка. То есть сестрёнка. Когда как… Мало ли у кого какие способности!

Борька вспомнил тот момент, когда он впервые увидел Эльку. Или не Эльку? Вспомнил превращение…

А вот не было этого! Потому что дети туманами не бывают. И всё тут. Главное, убедить в этом Эльку… или разучиться превращать. Ведь Боря понимал — как только превратит Эльку в туман, он улетит. Навсегда. А прощаться с братом (сестрёнкой) очень-очень не хотелось. Да, он вредный, но ведь свой!

Решено — Элька остаётся! Теперь нужно как можно дольше делать вид, что превращения не получаются, а за это время обязательно удастся что-нибудь придумать. Да и Петька поможет, он практичный.

— Значит, начнём с чистого листа! — вслух сказал Боря.

И Элька исчез. Это чуть позже Боря нашёл листок из тетради в косую линеечку, и понял, что произошло. Но сначала Борю обожгло страхом. Неужели это всё?

Всё?!

— В Эльку! Превратись в Эльку! — отчаянно кричал Боря на листочек. Но тот даже количество линеечек не менял.

— В туман! В Боруэллу! Ну превращайся же! Немедленно! Хоть в кого-то! Элька!.. Слышишь?

Если бы Боря не был так взволнован, он наверняка вспомнил бы, что до сих пор превращать у него получалось только раз в день. Но он вспомнил об этом лишь по дороге в школу.

Эльку он нёс в рюкзаке — зажатым между страниц большой книги. Чтобы не помялся…

19. Я всё слышал

Вадик сидел на ступеньках перед главным входом школы и от нетерпения расцарапывал засохшую царапину на щеке. До первого урока была ещё уйма времени, и школьники не очень спешили в пустые кабинеты. И месторасположение Вадика никому не доставляло неудобства. Только один раз какой-то из педагогов остановился и сделал замечание:

— Вымажешься.

— Я на рюкзаке сижу, — сказал Вадик и ткнул пальцем в описанный объект.

— А потом к спине. А маме твоей — стирать.

— А я на той стороне, которая к спине, сижу. А вымазывается та, которая к обществу.

Вадик улыбнулся, и учитель, качая головой, прошагал к входной двери. Уже открыв дверь, он повернулся и, улыбаясь, погрозил:

— Ты мне смотри!

И Вадик стал смотреть — направо, налево и вперёд. Но всё чаще — направо и налево, именно оттуда, из-за углов школы, появлялись ученики, пренебрегая центральными воротами. Каждого нового школьника Вадик встречал с замиранием сердца.

Почему-то он был уверен, что Элька придёт рано. Он собирался пригласить его в гости, и даже предупредил маму, что, может быть, ей придётся кормить сегодня на одного оболтуса больше. Или на двух, если Борю придётся пригласить тоже… Это уже он маме не сказал, только подумал. Интересно, этот Боря — он ему кто? На брата вроде бы не похож. Разве что на какого-то там многоюродного, и то вряд ли. Вчера они вон как играли! Так, что хотелось побежать следом. И, если бы не упавшая кепка, Вадик ни за что не решился бы подойти… Только наблюдал бы за ними — тихонько, незаметно.

Вдруг из-за угла вышел Боря. Вадик радостно сорвался с места, схватив рюкзак, но тут же остановился и посмотрел на Борю. Удивлённо, недоверчиво.

Боря шёл один.

Нельзя сказать, что он был мрачнее тучи — грозы часто бывают стремительно-радостными. Выражение «на нём лица не было» тоже не подходит, потому что лицо на Боре как раз было, но очень уж кислое. Он был настолько погружён в свои мысли, что прошёл мимо Вадика, даже не заметив его. Вадик догнал его, дёрнул за рукав и вопросительно посмотрел.

— Мне… я на урок… я опаздываю. Идти надо. Потом… мы потом поговорим, — сбивчиво сказал Боря, не поднимая глаз.

И пошёл прочь.

— Боря! — звенящим голосом крикнул ему вслед Вадик. — Он уехал, да?

Боря обернулся и грустными глазами посмотрел на Вадика:

— Он заболел.

На первой перемене Петька с Борей совершали экскурсионный поход вокруг школы, чтобы быть подальше от любопытных глаз и ушей. У Борьки уже голова гудела от этих бесконечных вопросов одноклассников, задаваемых с ехидцей: «Веткин, где ж это твой воспитанник? Довоспитывался?»

— Допревращался! — ныл Петька. — В моей жизни, можно сказать, первая тайна общемирового значения появилась, а он эту тайну в макулатуру превратил!

— Прекрати, — сухо отрезал Боря. — Мне и так тошно.

— А может он сам из листочка перепревратится? — предположил Петька. — И рюкзак на мелкие куски…

— Не, Элька сам не превращается. Не умеет…

— Жаль, — серьёзно сказал Петька.

Дальше они долго шли молча, Борька пинал камешки. Они все катились не прямо, а ныряли в траву — хоть и истоптанную школьниками, но всё равно высокую.

— Ну, Элька! Хотя бы в девчонку превратился! — с досадой сказал Борька. — Ему даже идёт.

Вдруг кто-то легонько дёрнул его за рукав. Борька повернулся, следом за ним повернулся и Петька. От неожиданности никто не двигался, будто нажали на кнопку «Пауза»…

Перед мальчишками стоял Вадик и требовательно смотрел на них.

— Я всё слышал, — наконец решительно сказал он.

Мальчишки молчали.

— Значит, ты всё знаешь, — наконец сказал Борька.

— Это кто? — спросил Петька.

— Элькин друг.

— Я Вадик, — объяснил Вадик. — Борь… Так ты его… насовсем в листочек?

— Нет, Вадик, — успокаивающе сказал Боря. — Завтра, наверное, обратно превращу. Но мне всё равно неспокойно…

— Чтобы было меньше неспокойно, за ним следить надо, — сказал Вадик. — Присматривать. Он где сейчас?

— Да в классе он, в рюкзаке лежит. В целости и сохранности!

— Боря… — шёпотом сказал Вадик. — Ты его оставил… одного?

Мальчишки переглянулись и, не сговариваясь, понеслись к школе.

При появлении троицы одноклассники наперебой затараторили:

— Явились — не запылились!

— Вы бы ещё подольше ходили!

— Айда к нам!

— Тута такие соревнования по самолётозапусканию — закачаешься!

— Веткин, слышь, я лидирую! Я у тебя там листочек спёр, ничего?

И, пока Боря успел что-то сказать, одноклассник с криком: «Третий — пошёл!» запустил самолётик, то есть Эльку, в открытое окно…

Самолётик летел хорошо. В другой ситуации любой начинающий конструктор порадовался бы. Но сейчас радоваться было совсем нечему.

Подхваченный играющим ветром, самолётик сначала поднялся высоко вверх, а потом стал стремительно удаляться, будто говорил: «Ребята, простите, я бы остался, но как теперь? Теперь нельзя». И ни разу не обернулся.

— Всё, я его не вижу, — грустно сказал Боря и растерянно посмотрел на Петьку с Вадиком. — Пойдёмте искать, что ли?

— Я видел, — сказал Вадик. — Он на дереве застрял. Пойдёмте.

Класс так и не понял, что случилось. Недоумёнными взглядами они провожали уходящих ребят…

20. Возвращение

О том, что произошло со мной, Борька стал рассказывать по дороге к Вадику (на походе в гости настояла я, это чтобы Вадик не волновался).

Борька — какой-то слишком радостный и громкий. Ну да, они меня вызволили. И каждый бы вызволил на их месте! Ладно, день я потеряла. А Борька смеётся, машет руками и говорит, говорит, говорит…

— Так вот, а Вадик и говорит — давайте, я полезу! Мы ему — ты что, сорвёшься, высоко! А он — полезу, и всё тут. А там, понимаешь, веток никаких, чтобы зацепиться, ну. Потом говорит так — не мне, не Петьке, а себе вроде говорит: «Волноваться будет…» Начали интересоваться, что да как, оказалось, что он о маме. Во даёт, да? Ты знаешь, каких трудов нам стоило его уговорить пойти домой! Не пойду, говорит, и всё тут. Я ему — хочешь, тридцать рублей дам на мороженое? А он: «Ты что, дурак?» И обидно так говорит, что я аж задумался, может и правда дурак я… Думаю, ну его на фиг, пусть остаётся. Мы и бросили занятие уговаривать. А через час он сам так, смущается и говорит: «А можно я домой сбегаю, ненадолго?» Ну, и Петька его за руку — и оттарабанил домой. Скажи, Петька?

Петька кивнул в темноте. Он вообще тихий какой-то сегодня не по годам. Может, на него пожарная команда так подействовала? А Борька продолжал:

— Бегал он с полчаса, а я всё сидел и превращал, чуть мозги не сломал, честное слово! И всё боялся — а вдруг ты насовсем сломаешься? То есть не сломаешься, а как это… ну чего ты дерёшься, я тебя трогал? Не сломаешься, а повредишься, вот. Потом Петька вернулся, а я всё превращал, превращал… Ещё немного, и я бы сам в кого-то превратился! А потом Петька говорит: «Давай я попробую»… Так что ты ему жизнью обязана!

— Вот ещё, — фыркнула я. — Нет, чтобы во что-то дельное превратить, а он меня — опять в девчонку!

Тут Петька очнулся:

— А классно получилось, когда ты заревела-то… «Дяденьки пожа-а-арные, мама на больничном третий год, я единственный ребёнок в семье, к тому же на моей детской шее два маленьких брата… Если мама всё узнает, она этого не перенесёт, не сообщайте ей, пожалуйста!»

Я решила не комментировать Петькин восторг, потому что гордиться собой нужно молча. Только сказала скромно:

— А как же! Мне помогло профессиональное владение тонкой наукой — просьбологией! — и добавила не по уставу. — Есть хочу…

— Листочков пожуй, — предложил Боря.

Поскольку корчить рожи в темноте абсолютно невыгодно, я снова пнула Борю ногой.

И вот мы в гостях! При виде меня Вадик поступил довольно неожиданно. Он обнял меня, потом обнял Борьку и пожал Петьке руку.

С нами поздоровалась мама Вадика (она назвалась тётей Ирой). Поступок Вадика оказался ненаследственным, и тётя Ира не стала меня обнимать. Тоже совсем зря.

— Моя охрана, — представила я Борю и Петьку, кивнув в их сторону.

— Девочка шутит, — сказал Боря, переступая с ноги на ногу и противно улыбаясь. — Мы того… шефство у нас, вот. Подтягивать будем Вадика. По этой… по внеклассному чтению.

— Да пойдёмте уже! — звонко засмеялся Вадик и потащил меня за руку в комнату.

Комната оказалась светлой-светлой, как сам Вадик. А на стене висела фотография в рамочке. На ней Вадик в какой-то странно-официальной одежде стоял рядом с девчонкой (тоже странно-нарядной). На вытянутой вверх руке Вадик держал какую-то статуэтку.

— Это чего? — спросила я и показала на фотографию.

— Это на бальных танцах мы награду получили, — объяснил Вадик и махнул рукой. — Да я тогда совсем маленький ещё был.

— И ты до сих пор танцами занимаешься? — спросил Борька, вгрызаясь в яблоко, которое вручила ему тётя Ира.

— Ага, — сказал Вадик, будто о чём-то обыденном. — Говорят, что по мне это сразу видно.

Я аж присела. Надо же, танцует! А я умею только головы морочить. Хотя да, я же поэт! Тогда ладно. Жизнь гения ещё не до конца загублена!

— А я стихи пишу, — сказала я неожиданно для самого себя.

У Петьки отвисла челюсть, а Борька так громко сказал: «Во хвастается!», что проснулся хомячок.

— Ой, Вилка проснулся! — обрадовано сказал Вадик, схватил бедного хомяка и поднял высоко над собой.

— На столовый прибор имя похоже, — сказал Петька о хомячке. — Да ещё и девчачье.

— Ну да! — сказал Вадик. — Он обжора ещё то-о-от! Да, Вилка?

Вилка промолчал и беспокойно задёргал лапками.

— На, Элька, хочешь подержать? — спросил меня Вадик.

Не то, чтобы я очень хотела подержать хомячка, просто мне показалась забавной идея перевернуть животное лапками кверху и почесать брюшко. К сожалению, мне попался какой-то неваляшка, да к тому же и нытик. Нашёл кому рассказывать о трудностях нечеловеческой жизни!

Эти домашние грызуны, кстати, много лишнего говорят. Вилка стал в подробностях ужасно шепелявым голосом рассказывать о том, как плохо он себя чувствует, когда съедает слишком много всего (а то я не знаю!) и как он боится высоты. Не картавил воспитанник Вадика, видимо, только потому, что вообще не выговаривал букву «р». А я вдруг вспомнила, что ужасно боюсь хомячков! Нет, правда! Надо же, забыть о таком важном моменте! Вилке я об этом не сообщила, только сказала Вадику:

— Держи своего паука, — и передала зверя, брезгливо держа его за шкирку.

Вадик улыбнулся и положил хомячка обратно в клетку, сказав: «Вилка, ты пока здесь посиди, ладно?» Вилка, естественно, не согласился, но добрый Вадик не обратил на это ни малейшего внимания. Он смотрел на меня. А потом шепнул:

— Элька… Ты же… необычная. Расскажи, что ты умеешь, пожалуйста!

И тут я сама вырыла себе могилу. Эх, если бы не Вадик! Спроси меня Борька или Петька, или даже Борькин папа, что я умею делать необычного, я бы сказала, что умею готовить оладьи с капустой или ещё что-то почти правдоподобное. А Вадик на меня как-то странно действует — я такой правильной становлюсь… И что это меня так понесло? Мы с Вадиком разговорились не на шутку. А вот о Петьке с Борькой мы вообще забыли. А они, вместо того, чтобы разговаривать о проблемах воспитания хомячков, нас слушали!

Правда, чуть позже они всё-таки заговорили. Я отчётливо услышала, как практичный Петька сказал Боре: «Так давай её использовать!» Увидев, что я смотрю в их сторону, Борька мило улыбнулся и помахал мне рукой.

Всю дорогу домой мы с Борькой молчали. Только поднимаясь по лестнице, я выразила своё негодование.

— В монастырь уйду! — заявила я, громко топая ногами.

22. Так мне и надо?

Стоит ли говорить о том, что утром никакого превращения не последовало? Борька сказал, что пробовал, но снова не получилось. Я предложила ему тренироваться на хомячках, и он пообещал в следующий раз попробовать превратить меня в нечто хомякоподобное.

И тогда я почувствовала, что действительно нахожусь в заточении. Подумать только — я в плену у Борьки и его бывшего врага! Мною завладела такая тоска, что я даже ногти грызть перестала. Надо же, докатиться до такого! Так мне и надо?

— Ну что ты, Элька! — сказал Борька и легонько толкнул меня плечом. — Ведь пока не получается превратить тебя, надо же это время рационально использовать?

Я молча подошла к шкафу, потянула за дверцу и достала оттуда мою зелёную кепку.

— Вот, — протянул я её Борьке. — Когда вы меня окончательно угробите, отдай это, пожалуйста, Вадику. Прощальную записку в стихах я напишу чуть позже. Спасибо за внимание.

— Элька! — обиженно сказал Боря. — Я же вчера нечаянно!

— За нечаянно чаем не поят, — поучительно сказала я и сложила руки на груди. Но тут в дверь настойчиво позвонили, и Борька не обратил ни малейшего внимания на мой знак протеста.

Петька, который оказался в квартире всего лишь во второй раз, чувствовал себя, как дома. Или ещё хуже?

— Есть хочу! — закричал он с порога, даже не успев снять кроссовки.

— Я тоже! — закричала я ещё громче, подняв руки вверх. После чего спохватилась, вернула на лицо кислую мину и снова скрестила руки.

Подумать только — уже двенадцать часов, а ребёнок, то есть я, не кормлен! Это наблюдение помогло мне прийти ещё к одному выводу.

— Кстати, а чего это мы не в школе? — подозрительно спросила я.

— Потому что нас там нет! — выкрикнул Боря из-за дверцы холодильника. — Правда, Петька?

— Ага, — подтвердил Петька, продвигаясь на кухню. — Нас там нет, потому что мы здесь. А что у нас здесь?

И тоже заглянул в холодильник. Я заинтересовалась, и тоже подошла к этому нехитрому устройству. Ничего интересного там не оказалось, потому что там всё было холодным.

— Это будешь? — спросил Борька Петьку, доставая из холодильника кабачковую икру.

Петька пожал плечами.

— А это? — снова спросил Борька.

Через полчаса, вывалив все продукты на стол, мы остановились на бутербродах с сыром. Жевали молча. Вдруг Петька поднял вверх вытянутую ладонь и согнул её крючком. Борька тут же поставил вытянутую ладонь параллельно столу. Я насторожилась и смотрела то на Петьку, то на Борьку. Игра это такая, что ли? В ответ на Борькин жест Петька растопырил пальцы, после чего собрал их вместе и снова согнул крючком. Борька же показал ладони, скрещённые буквой «икс». Петька поднял указательный палец вверх, Борька приподнял брови (а сама я их уже давно приподняла). Петька кивнул (я на всякий случай отчаянно замотала головой, но на меня не смотрели). Борька опять приподнял брови. После чего тоже согнул ладонь крючком. Петька растопырил пальцы и завертел ладонью возле виска. Борька постучал пальцами по макушке. Петька замотал головой. Борька поднял вверх большой палец. Тут я не выдержала и показал им кулак! Поднесла каждому под нос! Персонально! Они посмеялись и больше не жестикулировали. Только Петька как-то странно на меня смотрел…

Я, наверное, никогда бы не разгадала их разговора. Если бы не приснившийся через неделю сон. Снился мне такой же разговор, как будто прокручивали киноплёнку (я даже себя видела!), но ещё и шли субтитры. Вот такие:

Петька: Ну как уговоры?

Борька: Да никак!

Петька: Эльку превращал?

Борька: Неа…

Петька: Я тут кое-что придумал.

Борька (Приподнял брови=удивление, недоверие, лёгкое одобрение).

Петька (Кивок=утверждение, подтверждение, тяжёлое одобрение).

Борька (Приподнял брови=повторное удивление, повторное недоверие, повторное лёгкое одобрение).

Борька: И чего ты придумал?

Петька: Ну, я его перепревращу немного. В этой… в мозговой области.

Борька: А это не опасно?

Петька (Замотал головой=отрицание, порицание, запрет).

Борька: Здорово! Давай!

МОЙ КУЛАК (не переводится).

Но всё это я поняла, как я уже говорила, к сожалению, позже. А сейчас…

— Ну что, Элька, — радостно сказал Петька, подмигнув. — Прогуляемся по городу, совершим кучу полезных дел?

— Ага! — с энтузиазмом сказала я и побежал одеваться.

23. Поиски вдохновения

Братья (один почти троюродный, второй почти родной) перед прогулкой завязали мне множество косичек, и на конце каждой было по маленькому бантику. Я, правда, пыталась заставить расчёску забастовать, но эти расчёски — такие воображалы, что… А сама сопротивляться Борьке с Петькой я не могла. Не знаю, почему. Полюбила я их, что ли, как родных?

Борька с Петькой всё время задавали какие-то глупые вопросы:

— А волосы на человеке тоже говорят? — спрашивал Борька, заплетая косички.

— Нет, только состриженные…

— А мои кроссовки что говорят? — спросил Петька, обуваясь.

— Петька, лучше этого не слышать! Твоя мягкая детская психика может быть серьёзно травмирована!

— А всё-таки?

— Они только одно слово постоянно повторяют, — застенчиво сказала я.

— Какое? — хором спросили Петька с Борькой.

— «Двигай-двигай-двигай» — это говорят отечественные. А твои, Петенька, слово «move» повторяют.

Я подумала, стоит ли к этому списку добавить словарный запас резиновых сапог, но решила, что лучше не надо…

Таким образом, выяснив, что говорит ключ, замок, лифт (который наконец-то заработал!), и ещё много других вещей, мы выбрались на свежий воздух. Хорошо хоть они меня не спросили, как изъясняется воздух!

— Вот, Элька, смотри туда внимательно, — сказал Борька. — Видишь, мальчик скачет? Это Сивка. Он всегда скачет. Ну-ка, крикни голосом его мамы что-то подозрительно-обвинительное!

— Я не знаю голоса его мамы, — развела я руками. — Могу твоим голосом крикнуть, если хочешь.

— Не, моим не надо… — сказал Борька и сразу поскучнел.

— Ну, блин, — нелитературно сказал Петька. — У нас в руках такое… такая Элька, а мы не можем придумать чего-то сногсшибательного! Чтобы страх в глазах и волосы дыбом!

— Элька, а ты сама подобным образом развлекалась? — поинтересовался Борька. — Не могла же ты не применять свои таланты!

— Применяла, было дело, — немного уклончиво сказала я. — Шипела, как сбегающее молоко, например. Всем нравилось, вызывали на «бис».

— И всё? — удивился Борька.

Я попробовала почесать затылок, но сильно мешали косички. Пришлось дёрнуть себя за косичку, да к тому же сделать вид, что мне это понравилось.

Честно говоря, поразвлечься я и сам была не против, но учитывала также, что из каждой ситуации нужно пытаться извлечь выгоду! Кстати, раньше за собой я таких размышлений не замечала. Вернее, если они и были, то их не к чему было применить…

— Для выдумок необходимо вдохновение, — начала терпеливо разъяснять я. — Для вдохновения необходимо особое состояние. Для особого состояния необходима причина. Для причины…

— Мороженое будешь? — спросил практичный Петька, перебив меня в самом начале лекции.

Мне оставалось только кивнуть.

Уже через минуту я держала в руках сливочный рожок. Прежде чем наброситься на него с уничтожительной целью, я прислушалась. Мороженое ничего не говорило. Вернее, это мне сначала так показалось. Потом я услышала мелодию — тихую-тихую, и очень приятную. Я до сих пор ещё не встречала более музыкальных продуктов! Даже есть жалко было. Но себя-то ещё жальче! Я же ещё ни разу не пробовала мороженого!

Ещё через три минуты по моей просьбе (а орала я громко) Борька с Петькой купили мне ведёрко с той же холодной смесью. Правда, они говорили, что целое ведёрко мне одной не съесть, но я лишь отобрала у них две лишние ложки, села на бордюр и принялся за вторую серию музыкального произведения под названием «Мороженое и я».

Второе такое же ведёрко получить было сложнее. Жадные они всё-таки, эти мои братья! Не могут выполнить такой простой просьбы!

— Тебе не кажется, что ты чего-то не доработал? — шёпотом спросил Борька у Петьки.

Петька пожал плечами. Я в это время устраивала голодную забастовку и лежала перед прилавком.

Но есть в мире этом замечательные люди! С фразой «На, только уйди отсюда», продавщица дала мне ещё одно славное, холодное ведёрко с мороженым!

Так я нашла самого доброго человека в мире! Второго после меня, конечно же. Гордо прошествовав мимо Борьки с Петькой и показав им язык, я снова уселась на бордюр и ела мороженое уже не спеша, съедая всего по одной ложке в десять секунд. Боря с Петькой встали за спиной и вовсю обсуждали моё якобы ужасное поведение. На своё бы посмотрели, жадины!

Когда мороженое всё-таки закончилось, я всё никак не могла в это поверить, и поэтому сосредоточенно грызла пластмассовую ложку и с грустью смотрела на пустое ведёрко.

— Ну? — немного насмешливо спросил Борька. — Пришло твоё вдохновение, обжора ты мелкая?

— Да. Я готова, — сказала я и икнула.

24. Великие свершения

Вообще-то я соврала. Это самое вдохновение не прощупывалось ни в одной из бродящих мыслей.

— Сейчас, — сказала я после того, как Петька с Борькой наконец-то перестали смеяться.

В это время мы шли мимо проезжей части, где машины с пешеходами выясняли свои нелёгкие отношения. Разговора машин было не разобрать. Ещё бы, каждая бурчала что-то себе под нос! То есть под фары.

— О! — обрадовался я. — Могу поработать милицейским свистком! Просто и недорого!

— Уши надерут… — уныло сказал Борька. — Ты бы ещё милицейской дубинкой поработать предложила.

— Думай, голова, думай! — сказал Петька и легонько постучал кулаком по моей голове.

— Честно говоря, у меня туда желудок временно переместился, — призналась я. — Очень сложно одновременно переваривать и мысли, и еду. Никак не привыкну к этим унизительным особенностям человеческого организма.

— А ты тогда желудком думай, — хихикая, предложил Борька. — Или чем-то ещё…

Петька громко и оскорбительно засмеялся, а я замахнулась на Борю ведёрком от мороженного, но тот вовремя отскочил. Тогда я замахнулась на смеющегося Петьку, но и он увернулся.

Неужели они думают, что я не способна выдавать гениальные идеи? Они глубоко ошибаются и очень заблуждаются! Пусть знают, что я умею!

И тут я воспроизвела звук рассыпавшихся на асфальте монет. Сначала — стремительный и резкий, затем — звук монет, катящихся по дорожке, снова падающих…

Пешеходы застыли. Засуетились. Заоглядывались! Некоторые, ничего не обнаружив, пожимали плечами и уходили. Другие так и оставались на месте, будто ожидая после звука появления изображения. Дети бегали в поисках. А мы втроём за этим с огромным интересом наблюдали.

Довольно улыбаясь, я посмотрела на Петьку с Борькой, будто спрашивая: «Ну как вам? Понравилось?».

— Вот видишь, как эффективно подействовало моё предложение! — воскликнул Борька.

Тогда я замахнулась на него ведёрком. А как, скажите, с ним ещё бороться?!

— Нерациональное расходование накопленной энергии, — изрёк Борька голосом машинного анализатора. — Лёгкое сумасшествие и повышенная агрессивность. Существо опасно для общества. Повторяю, опасно для общества. Ликвидировать. Ликвидировать. Начинаю отсчёт…

— У тебя неплохо получается, — сказала я, надув от обиды щёки. — И зачем я вам вообще понадобилась?

— Это потому что ты — самая замечательная девчонка в мире! — сказал Боря, весело улыбнувшись.

Тут мне следовало бы ещё больше надуться. Заявить, что никакая я не девочка — меня насильно держат в теле этого юного, неразумного существа! Сказать, пусть превратят меня обратно, немедленно! Но я только смущённо улыбнулась. Мы шли по пешеходной дорожке, и Петька взял меня за руку. Я не сопротивлялась, только вздохнула глубоко.

Наверное, я и вправду заболела. Только ликвидировать меня не надо, пожалуйста…

— Домой пойдём? — тихо спросил Борька.

— Нет, — сказала я. — Мы пойдём себя показать и народ напугать. Мы ещё ведь и не начинали веселиться!

И зачем-то подпрыгнула на месте.

Сначала я полаяла — громко, раскатисто и истерично. Было очень весело — сбежались дворовые собаки, а люди разбежались. Боря заявил, что меня нужно брать с собой на демонстрации, толпы разгонять.

Собравшиеся собаки на нас смотрели, будто ожидая чего-то, и я не придумала ничего лучшего, как мяукнуть. Тогда получилось совсем весело: эти животные нас чуть не растерзали. Но я спохватилась и перенесла звук чуть дальше. Собаки были дезориентированы, а мы — спасены.

— Хорошее начало, — сказал Борька, слегка выпучив глаза. — Только я перед прогулкой завещания не составил.

— Это ерунда! — сказал Петька. — Если в живых останемся, то мы сами за тебя напишем.

Петька, кстати, стал потихоньку перевоспитываться. Оставаясь не очень разговорчивым, он стал более разумным… эээ… более остроумным, то есть!

Я совсем разошлась, и в продолжение веселья сказала голосом Петьки: «Веткин, а ты всё-таки дурак!» Было очень весело. Правда, Петька с Борькой шутки не поняли, и смеялась только я.

— Борька, это не я, это она, честно! — крикнул Петька.

— Элька, что за глупые шутки? — возмутился Боря, смешно сдвинув брови. Они у Борьки вообще смешные, растут буквой»?», севшей на шпагат.

— Это был дружеский шарж, — примирительно сказала я, а Борька дал мне примирительный подзатыльник.

В это время мимо нас проходили женщина с мужчиной.

— Какая чудная девочка! — вдруг сказала женщина, посмотрев на меня.

— Я не девочка, я бронетранспортёр, — сказала я громким басом.

И мы рассмеялись. Даже нахмурившийся Петька.

В подтверждение я зарычала, сильно зажмурившись при этом. Получилось очень весело — женщина с мужчиной сбежали, а Борька с Петькой руками уши закрыли.

— Может, завещание составим на месте? — спросил Петька, скривившись.

— Давайте, — согласилась я. — Всё мне.

— У существа до сих пор в мыслях ведёрки с мороженым, — жалостливо сказал Боря, похлопав меня по спине. — Вот и бредит…

Я сразу, инстинктивно почувствовала разумное зерно в бессмысленной Бориной фразе! Поэтому ответила, не раздумывая:

— Ты тысячу раз прав, Борька! Только какое я тебе существо? Я же… — тут я сбилась и сказала не совсем уверенно, даже вопросительно. — Я же человек?

— Человек, человек ты! — хором успокоили меня Борька с Петькой.

— Ну, пусть не человек, а получше, — задумчиво добавила я. — Но от еды всё равно не откажусь!

— Кто бы в этом сомневался, — вздохнул Петька. — Ну вот у меня дома макароны сварены. Хочешь — пойдём в гости.

Я от ярости даже побледнела (хотя я и так бледновата немного). Как он, брат мой Петька, мог предложить мне такое?! Я ему так и сказала:

— Я же поесть просила, а не макаронов!

Петька пожал плечами и пошёл дальше, насвистывая. Я пыталась вообразить в этом поступке Петькино раскаянье, но так и не смогла.

— Обжора ты, Элька, — сказал Борька. — Вот растолстеешь — как я тебя буду назад превращать? Ты, может, потому и не превращаешься в исходное состояние, что ешь много.

— Вряд ли, — уверенно сказала я. — Может, потому не превращаюсь, что ем мало. И у меня вся еда в энергию души уходит.

— Надоело, — сказал Петька, перестав свистеть. — Ты, Элька, всё о еде и о еде. Даже есть захотелось. Мы же не в гастроном шли, а веселиться.

— А почему это мы не шли в гастроном? — поинтересовалась я. — Я там ещё в таком виде ни разу не была!

25. Гастроном и другие продуктовые точки

Магазин был полупустым. Вернее, он был нелюдным, а вот продуктов и продавцов там было хоть отбавляй (для себя я отметила эту мысль, как идею).

— И что, они все тоже разговаривают? — спросил Петька, кивая головой в сторону прилавков.

— Конечно! — сказала я. — Продавцов с детства учат разговаривать. И давать сдачи.

— Да нет, — недовольно сказал Петька. — Я о продуктах. Если всё разговаривает, то и они должны, да?

Это было само собой разумеющимся. Но вот рассказывать, какой характер у каждого продукта, и как он своё слово несёт в этот мир, мне вовсе не хотелось. Поэтому, вспомнив о своём прозаико-поэтичном даре, я решила немножко пофантазировать.

— У них разговорная жизнь на три этапа делится. Это жизнь на складе, жизнь на прилавке и недолгая жизнь в руках у покупателя. На складе они на каких-то сумасшедших пророков похожи. Всё время кричат: «Налейте света мне в глазницы!», «Покажи мне людей, о работник в халате!», «Пусть дети придут ко мне, дети!», «Ученье свет, но нам не светит!»…

Слова так и сыпались из меня, и я никак не могла остановиться. Через полчаса я обратила внимание, что Петька и Борька безучастно смотрят на потолок, а продавцы и покупатели как-то косо на нас поглядывают.

— Ну и… другие такие фразы, — сказала я, закончив первую часть своего выступления. — А вот когда продукты попадают на прилавки магазинов, они начинают сами себя друг другу рекламировать. Иногда выясняют, кто из них лучший. Особенно распространены межвидовые распри, например, между молочными продуктами и вареньем. А уж когда их купят, они пытаются уговорить покупателя, чтобы он их не ел. Но ещё ни один человек их не услышал…

Я смахнула набежавшую слезинку и посмотрела на мальчишек.

— Поучительно, — скучным голосом сказал Борька.

Тут я заметила, что в магазине как-то подозрительно тихо — молчали все продукты. Неужели они слушали те глупости, которые я тут наговорила? Они вообще, в своей упаковке или нет?

Вдруг из хлебобулочного отдела донёсся тоненький голосок пшеничного хлеба: «Покупайте меня, я свежий и румяный!» И воздух будто взорвался — все продукты наперебой стали рекламировать друг друга.

По-моему, я изменила мир. В пределе одного магазина.

— Элька, ты чего притихла? — спросил Борька. — Ну, правда поучительно, честное слово! Скажи, Петька?

— Скажу! — сказал Петька.

— Да я это… — смущённо сказала я. — Пойдёмте в другой магазин, а?

По дороге Борька с Петькой ныли, что им подобная экскурсия не нравится, и не лучше бы пойти куда-нибудь ещё. Я сказала, что не лучше, так как я отступать от намеченной цели я не собираюсь.

— И что, твоя главная цель сейчас — это добраться до какого-то магазина? — хихикнув, спросил Борька.

— Ага, — сказала я. — Тогда я буду абсолютно счастлива.

— Может, там её и оставить? — предложил Петька.

— Но-но! — погрозила я пальцем. — И не думайте!

— Ну вот, — грустно вздохнул Борька. — Нам абсолютного счастья не дождаться.

С этими словами мы зашли в магазин. Он был совсем не похож на предыдущий — весь в тёмно-серых тонах, склеп какой-то. По прилавку лениво полз таракан, слегка прихрамывая на правую заднюю лапу. За ним увлечённо следила женщина-продавец — таракан был единственным развлечением в этом угрюмом заведении. Чтобы хоть немного развеселить персонал и моих названных родственников, я решила немного побеседовать. Я обратилась к продавцу, следя за тем, чтобы меня слышали только Борька, Петька и эта женщина.

— Здравствуй, соседка, — сказала я тихим скрипучим голосом. — Я — таракан и говорю с тобой при помощи телепатии. Хочешь быть такой же? Если да, то тебе придётся пройти несколько нетрудных испытаний.

Борька с Петькой еле сдерживались, чтобы не рассмеяться. Да ещё и таракану, видимо, надоело ползти (или он меня увидел и обрадовался!). Он остановился, и оттого картина получилась просто превосходная!

— А-а-а! Говорящий таракан! — закричала женщина.

К ней на помощь подбежала ещё одна продавщица, и я решил её тоже подключить к разговору, оставив предыдущую жертву наедине с тараканом.

— Здравствуй, соседка по магазину, — сказала я голосом первой продавщицы. — Я продавщица первого отдела и говорю с тобой при помощи телепатии. Меня этому научил таракан, которого ты видишь на прилавке…

В это время первая продавщица совершила страшный, ужасающий поступок. Сняв тапочек, она жестоко расправилась с разумным хромающим насекомым. Приняв это во внимание, я продолжил:

— Он принёс себя в жертву для того, чтобы мы с тобой стали сверхлюдьми! Присоединяйся же к нам, не бойся! Сделай шаг вперёд!

— А-а-а! Говорящая Мария Владимировна! — закричала женщина.

А Мария Владимировна, которая уже пришла в себя после битвы с тараканом, услышала крик сотрудницы и поддержала её в этом оглушительном вопле. В ответ на это голосовое представление из-за двери с надписью «Администрация» показался мужчина. Я прочитала на бейджике, что это директор магазина, и очень обрадовалась. Подключив к разговору его, я оставила продавщиц в покое (в состоянии покоя они продолжали подавать громкие звуковые сигналы).

— Здравствуй, наш сосед по служебной лестнице, — сказала я голосом второй продавщицы. — Мы, твои любимые подчинённые, разговариваем с тобой при помощи телепатии. Нас этому научил таракан, который принёс себя в жертву тапочком Марии Ивановны. Иди вместе с нами! Стань таким же! Кричи во весь голос, и ты войдёшь в нирвану!

Борька с Петькой давно уже в нирване прибывали, катаясь по давно не мытому полу от смеха. После моих слов директор тоже закричал, только совсем не то, что мы ожидали:

— А ну прекратить это безобразие! Никакой нирваны на рабочем месте!

Продавщицы тут же замолчали, хлопая ресницами. Мы же, смеясь, выбежали на улицу и завернули в ближайший двор. Сообразительный директор сначала бросился нас догонять, но потом махнул рукой и пошёл обратно.

26. Вот такой эстрадный номер

— Алло, таланты найдены, просьба больше не беспокоить, — сказал Борька, отсмеявшись. — Да, Элька, получилось здорово!

— Только таракана жалко, — добавил Петька.

— Куда дальше пойдём? — поинтересовался Борька. — В обувной магазин или уж сразу в зоопарк?

— Никуда мы не пойдём, — заявила я. — Чем тебе не нравится эта территория? Вон тебе качельки, вон площадка большая… Тут и останемся! Петька, быстренько хватай ту девчонку в шортиках и тащи её сюда.

Петька уныло посмотрел на выбранного мною человека возрастом чуть помладше Борьки с Петькой:

— Она-то нам зачем?

— Да, Элька, твоя фантазия не в тот поворот завернула, по-моему, — засомневался Борька.

Если два гениальных человека оспаривают твою гениальность — это критика. Если же два бездаря совсем сомневаются в твоей гениальности, то это полное безобразие.

— Безобразие! — закричала я и топнула ногой. — Или вы делаете то, что я скажу, или веселье на высокопрофессиональном уровне прекращается. Быстрее хватайте, а то уйдёт!

Петька, поняв, что деваться ему некуда, побежал за девочкой. Борька решил заступиться за Петьку и показал мне кулак.

— Эх, Борька, Борька, — укоризненно сказала я. — Разве ты не знаешь, что вся сила — в интеллекте и таланте?

Борька, видимо, хотел сказать что-то в свою защиту, но тут прибежал Петька с девчонкой.

— Вот, привёл, — сказал Петька и слегка подтолкнул девчонку в спину.

— Сам дурак, — сказала девчонка.

Потом она повернулась ко мне и совершенно неожиданно спросила:

— Бутерброд будешь?

— Буду, — сказала я. — Ещё как буду.

Девочка сразу завоевала моё расположение. И даже не важно то, что выяснилось позже: Петька позвал её, рассказав, что они нашли совершенно голодного ребёнка и просят как-то помочь.

— Ты всегда с собой бутерброды носишь? — спросила я с набитым ртом.

— Не всегда, — сказала Аня (так её звали). — Просто иногда я умею предсказывать будущее.

— Ого, — присвистнул Петька. — А предскажи тогда мне!

— И мне! — добавил Борька.

— И мне, — сказала я. — Ещё один бутерброд, пожалуйста.

— Бутербродов больше нету, — извинилась Аня. — И предсказаний тоже не будет, не умею я предсказывать.

Я и сама удивилась, что там говорить о Борьке с Петькой!

— Ты же только что говорила, что умеешь! — почти обиженно сказал Петька.

— Умею, — подтвердила Аня. — Только не умею. Ну, у меня как бы в мозгу иногда фразы такие всплывают: «Выучи алгебру», «Улица Пушкина, дом семь»… Сегодня вот — «Возьми бутерброд». Идёшь и думаешь, к чему это. Иногда предсказания даже появляются в виде записок, написанных маминым или папиным почерком. «Не забудь почистить зубы», например.

— Здорово, — тихо сказала я. — Аня, а тебя никогда… не придумывали?

— Если что — это не я! — поспешил сказать Борька.

— Не знаю, — пожала плечами Аня. — Иногда мне кажется, что я сама себя придумываю.

Словом, Аня оказалась человеком очень даже интересным. По крайней мере, фантазировать она могла получше Борьки с Петькой, это я сразу поняла. И мне даже расхотелось реализовывать мою очередную задумку для увеселения этих оболтусов. А всё должно было быть так:

— Здравствуй, девочка, — сказал бы Петька. — Мы — новая группа и ищем солистку. Ты хочешь петь, как Лучиано Паваротти?

— Ой, как здорово! — завизжала бы девчонка и захлопала от восторга в ладошки. — Я всегда мечтала петь, как Лучиано Паваротти, или хотя бы как мой дедушка.

— Замечательно! — сказал бы Петька, взмахнув рукой. — Подойди к нашему продюсеру и расскажи ему о своей мечте!

— Где же ваш продюсер? — спросит девочка и захлопает в ладошки от нетерпения. — Я сейчас же подойду к нему!

— Вот, — скажет Петька и покажет рукой на меня. — Вот наш продюсер!

— Это же не продюсер, — скажет девочка и захлопает в ладошки от возмущения. — Это же маленькая рыжая девочка в платьице на теле и с косичками на голове!

— Для кого девочка, а для кого и Боруэлла Вениаминовна, — скажу я властным женским голосом. — Встать в строй, через пять минут концерт.

— Ой, а как же прослушивание, наряжание, репетиции, — скажет девочка и захлопает в ладошки от чувства обманутости.

— Говорят, легко в бою, — скажу я, глядя исподлобья. — Поэтому у нас сплошные бои, и никаких учений.

Ну, а потом бы мы заставили её петь и танцевать, музыку бы я обеспечила (Борька с Петькой были бы барабанщиками), громкоговорение — тоже. Сбежались бы люди, и уж тогда я бы выдала какую-то народную песню голосом Паваротти из уст этой девчонки. А дальше — всеобщее удивление, почести…

Вот как было бы. Приблизительно, конечно же… Но вместо этого мы пошли гулять. Мы, наверное, полгорода обошли за это время! Аня и я в ходе беседы решили скооперироваться и организовать небольшую такую компанию для торговли предсказаниями. Аню я сразу назначила директором, а себя — тем, кто главнее директора и ещё творческим исполнителем. После эксперимента, проведённого с первыми клиентами (это с Борькой и Петькой), фирму пришлось закрыть. Потому что Аня предсказала, что Борьке наступят на ногу, а мне пришлось быть творческим исполнителем.

И, несмотря на то, что во время прогулки Аня меня из Боруэллы переименовала во Вруэллу (Борька и Петька этому обрадовались и стали склонять по падежам моё новое имя), мне было спокойно и хорошо. Если бы мне сейчас предложили превратиться обратно, я бы отказалась. Тем более понятно моё возмущение, когда Борька сказал, что пора идти домой. Я потребовала, чтобы Борька записал Анин адрес, и пообещала прийти в гости.

— Пока, Аня! — крикнула я вдогонку.

— Пока, Боруэлла Вениаминовна!

Когда мы вернулись, Борькины мама с папой уже были дома. Они мне очень обрадовались, чего и следовало ожидать.

— Надя! — сказал очень обрадовавшийся Борькин папа. — Этот замечательный ребёнок живёт у нас уже четвёртый день. Я стал другим человеком!

— Боря! — сказала очень обрадовавшаяся Борькина мама. — О родителях Боруэллы ничего не слышно? Они скоро приезжают?

Я улыбнулась, сложила ладони домиком и сказала:

— Тётя Надя, дядя Миша! О моих родителях всё слышно, мне Петя рассказал. С мамой и папой наприключалось много чего, и, значит, они очень радуются. Папа всегда говорит, что приключения — это как снег за шиворот, и неожиданно, и взбадривает.

Я замолчала, чтобы прислушаться к тишине. Это был особый вид тишины, когда все слушают именно тебя. С недавних пор мне это начало нравиться…

— Ну и расскажи, что там приключилось с твоими родителями, — нарушил тишину Борька.

— Сам расскажи, — нагло сказала я. — Ты же слышал, Петька при тебе рассказывал.

— Я тогда отвлёкся, — сказал Борька.

— Что же приключилось с твоими родителями, Боруэлла? — ласково, но вкрадчиво спросила тётя Надя.

— На них полил дождик, — сказала я. — Много полило дождика. Они простудились и теперь обчихивают какую-то больницу.

— Это надолго? — хором спросили Борины родители.

Можно было и обидеться. Но я напрягла все свои актёрские данные и громко, внушительно запела. В этой песне звучало многое: слёзы, рёв, крик и неизменные слова «Хочу к маме с папой!». Меня долго успокаивали (дядя Миша даже пытался танцевать и рассказывать анекдоты), но моё актёрское мастерство брало верх. Мои труды были вознаграждены вкусным ужином в дружной семейной обстановке. Не думаю, что вскорости бориным родителям захочется меня возвращать.

Чуть позже я позвонила Вадику. Мне ужасно нравилось стоять в коридоре босиком и говорить в телефонную трубку. Почему-то это было очень приятно. Не то, что можно кому-то позвонить. А то, что тебя знают. У меня как-то смешно теплело внутри, когда я спрашивала: «А Вадика можно к телефону?»

Мы договорились обязательно увидеться завтра — сегодня у Вадика были танцы

Уже поздно вечером, когда я засыпала на диване, Борька всё ворочался на раскладушке.

— Элька… — вдруг шепнул Борька. — А ты правда хочешь превратиться обратно?

— Конечно, — тоже шёпотом сказала я. — А что?

— Ничего, — сказал Борька. — Просто когда очень-очень сильно чего-то хочешь, то сбывается.

Я попыталась очень-очень захотеть превратиться. Но мысли мои постоянно убегали — мне думалось про Аню — что за славный человек! А потом я незаметно уснула, и мне снилось настоящее море из высоких жёлтых цветов. Оно было за дорогой, по которой шагали мы с Вадиком, Аней, Борькой и Петькой… Мы, радостно визжа, прыгали прямо за бордюр и до одури купались…

Потом я проснулась. Было уже утро…

27. Свободу Боруэллам!

Меня заперли в квартире.

Меня — маленькую, беспомощную и кровожадную девочку!

Все уговоры ни к чему не привели. Борька меня в школу не взял. Сказал, мол, хватит учителей пугать. Я поправила его, что я учителей не пугаю, а радую, но Борька ответил, что в моём случае это одно и то же. Я с этим категорически не согласилась (в подтверждение этого ещё раз атаковала Борьку подручными предметами).

— Ну, Элька, пожалуйста! — сказал Борька. — Я быстро вернусь, с Петькой и Вадиком — и-и-и гулять пойдём. Хочешь, книжку дам интересную почитать? А то книги для дошкольного возраста — это как-то несолидно. А я тебе ещё шоколадку куплю по дороге. Идёт?

— Идёт, — сдалась я. — Давай книжку. Но знай, что опоздание хотя бы на минуту я прощу тебе нескоро, что уж говорить о часе или двух. Только смерть и пальчиковые батарейки…

— Мне страшно, — перебил меня Борька.

Когда он скрылся за дверью, я прислушалась к его шагам в коридоре. Моё любопытство было щедро вознаграждено. Борька шепнул себе под нос: «Так и запишем в бортовой журнал: главное при борьбе с Боруэллами — упоминание еды. Хорошо бы, чтобы это создание дом не спалило…»

Я довольно хихикнула и пошла на кухню в поисках пропитания. Метод предков — собирательство — самый удобный при общении с холодильником!

— Привет, ледышка, — сказала я холодильнику, открыв дверцу.

— Ш-ш-ш-ш-ш-час-с-с-с замор-р-р-р-р-ож-ж-ж-ж-у… — дрожа, сказал холодильник и чихнул.

— Пока, ледышка, — сказала я, закрыв дверцу. — Себя морозь.

Есть расхотелось.

Я взяла в руки книжку и прислушалась к ней. С самими книжками поговорить невозможно — они только краткое содержание внутренностей пересказывают. Было бы куда интереснее, если бы книги говорили голосами героев. Тогда можно было бы побеседовать. А если бы в таком случае книжки разговаривали друг с другом, то все герои бы перезнакомились!

Читать тоже не хотелось.

Я бы побродила по комнатам в поисках интересного собеседника, но ходить тоже не хотелось.

Скучно…

Уж лучше бы я сидела на уроках и молчала! Если это, конечно, у меня получилось бы.

Может, открыть форточку и поболтать с ветром?

Борька, вернись! У меня есть, что в тебя бросить!

Вдруг в прихожей затрезвонил телефон (я аж подпрыгнула, потому что была вся в размышлениях). Я к этому недомузыкальному инструменту помчалась вихрем, спотыкаясь и падая (что-то падало вместе со мной, но это неважно!). Осторожно подняла трубку, как будто она могла оказаться взрывоопасной.

— Алло. Приветкин на связи, — сказала я голосом Борькиного папы и захихикала, как это делает он же.

— Извините, но я почему-то должна была вам позвонить. У вас ничего не случилось, или, может, случится вскорости? — ответил знакомый девчоночий голос.

— Аня! Анютка! — радостно закричала я.

— Извините, — немного испуганно сказала Аня. — Вы меня знаете? То есть… я вас знаю?

А это я от радости голос не поменяла. Поэтому я срочно исправилась:

— Ты не пугайся! Боруэлла я, самая настоящая!

— А-а-а! — воскликнула Аня. — Привет, Врулька.

— Я не Врулька, я Элька, — поправила я.

— У вас параллельный телефон, что ли? — не обратила Аня внимания на моё замечание. — С кем я только что разговаривала?

— Со мной, — скромно сказала я. — Это был так называемый ЭЭЭ.

— Элька, тебе плохо?

— Ну тебя! Я говорю, Элькин эксклюзивный экспромт это был. Сокращённо — ЭЭЭ.

— Э-э-э, — сказала Аня. — В смысле, а-а-а! Кстати, зачем я тебе звоню?

— И это ты у меня спрашиваешь? — удивилась я.

— Ну да, — неуверенно сказала Аня. — Это мне вдруг подумался этот номер телефона. Вот и звоню, думая, кто за ним скрывается. Результаты превзошли все мои ожидания!

— Надо говорить «все самые смелые мои ожидания», — поправила я. — Аня, Борька меня в квартире запер!

— Всё ясно! Жди в гости, жарь пирожки, — сказала Аня и повесила трубку.

Я даже моргнуть не успела, не то что подмигнуть! Интересно, про пирожки — это она серьёзно, или всё-таки с собой их принесёт? Это было бы очень даже неплохо и стало бы доброй традицией. Сначала бутерброды, потом пирожки, потом пирог с бутербродами внутри…

Вообще, очень опасно знакомиться с такими людьми, как Аня. Даже опасней, чем со мной. Спрячешь, например, какую-то важную вещь в потайное место, до которого никто не догадается добраться, а этой Ане сразу же подумается фраза: «Будка злого бульдога в большом особняке на улице такой-то». «Ага! — подумает Аня. — Плевать мне на два часа ночи! Пойду до будки прогуляюсь. Прогулка перед сном нагуливает аппетит и защищает от кариеса». Добирается она, значит, до будки, а там лежит моя потайная вещь — набор разноцветных красных фломастеров. «Ничейное!» — тут же вспыхивает у Ани в мозгу.

Хотя в таком случае какая разница, знакомы мы с ней или нет?

Мне вдруг стало очень страшно, когда я подумала, сколько в мире таких Ань.

И ещё стало очень любопытно. Потому что я тоже хочу уметь делать так! Ну почему меня назвали Боруэллой, а не Аней? Почему я сама себя так назвала?!

Ожидание Аниного прихода прошло в мечтах о том, что было бы, если бы… Возникла даже идея попросить Борьку превратить меня в Аню. Или Петьку попросить. Да, лучше Петьку, он сразу проникнется идеей и поймёт, что из этого удастся извлечь большую прибыль! Хотя это достаточно опасно. В смысле, опасно — если эти горе-превращатели опять что-то напутают, и появляющиеся в голове фразы будут нести заведомо ложную, а то и опасную информацию. Идёшь по какому-то возникшему адресу — а там нет ничего. Один асфальт. Ждёшь на месте день, другой, неделю, год… Ничего не происходит. Потом решаешься выкопать яму — вдруг там клад! Копаешь день, другой, неделю, год, два года… Нету клада! Ну тогда хоть залежи нефти могут там быть, ниже? Продолжаешь копать день, другой, неделю, год, два, десять лет… Так ведь и жизнь пройдёт, и есть захочется! И машинам будет ездить негде, потому что дорога центральная.

Да, плохая идея. Не хочу я быть Аней. Да и своя внешность как-то более привычная. Она тоже не совсем моя, конечно…

В ответ на всё это мои мысли заслонила одна фраза. Она появилась буквально перед глазами! Это конец! Теперь я неизлечимо больна! Главное, фраза какая-то дурацкая: «Входная дверь».

Я попыталась прийти в себя, сказала фразе «Кыш!» и, представляете, фраза пропала! Я уж думала было обрадоваться, но не тут то было. Вместо неё появилась другая. Как я посчитала, слишком длинная для данного заболевания:

«Входная дверь — очень особенное место во всей квартире. Её можно вытирать тряпочкой, рисовать на ней узоры, и даже входить и выходить. В настоящий момент она особенна тем, что в неё звонят. А если в дверь звонят — значит, это кому-нибудь нужно. Внимание, вопрос: кому сейчас понадобилась входная дверь? Время пошло!»

Так это просто в дверь звонят! У меня досрочный ответ — Аня это, Аня!

— Где пирожки? — спросила Аня вместо приветствия.

— Их похитили, — сказала я вместо приветствия. — Взяли в заложники. Они сопротивлялись, но как-то не очень убедительно.

Аня деловито осмотрелась вокруг, почесала затылок, после чего довольно хмыкнула. Вообще-то она немного изменилась со вчерашнего дня: была в брюках и рубашке, а не в шортах (а я вообще до сих пор загорала — ходила по дому в трусах и майке. И босиком). Её вполне можно было бы принять за мальчишку, если смотреть издалека, потому что стрижка короткая.

— А ключи где тогда? — спросила Аня.

— Какие ключи? — удивилась я. — То где пирожки, то где ключи. Ты ещё спроси, где моя совесть и где искать счастье!

— Раз пирожками не кормят, значит, нужно идти гулять. А чтобы идти гулять, нужны ключи, потому что ты дома сидеть вряд ли будешь. Или будешь?

— Буду! То есть гулять буду!

Ключи мы нашли очень быстро, в пустой сахарнице. Что они там делали — непонятно. Вернее, понятно — они там лежали. Я ещё раз подивилась уникальности фантазии Бориного папы (или, на крайний случай, мамы). И как я сразу не догадалась, что нужно просто поискать ключи! Или выскочить так, оставив дверь открытой. Бывают же у всяких заведений дни открытых дверей…

— А ты чего не в школе? — поинтересовалась я.

— У меня вторая смена. Ещё долго.

— Тогда, может быть, пойдём гулять туда? Мне там одного… одного человека надо встретить, — смущённо сказала я.

Странно — с Аней быть такой смелой, как с Борькой и Петькой, почему-то не получается. Меня как будто тормозит что-то постоянно. Но я с этим не смирюсь! Я буду бороться!

— Это кого? — спросила Аня. — Борьку, что ли?

— Не. Вадика. Он в первом классе…

— А, такой светлый, низенький и танцует?

— Ага! — обрадовалась я. — Он самый! А ты откуда знаешь? Опять… фраза возникла?

Я поймала себя на том, что кручу пальцем у виска, и быстро одёрнула руку. Аня, к счастью, не обратила на это внимания:

— Он мой брат двоюродный. Редкая оболтусина.

— Это он-то — оболтусина? — возмутилась я. — Это я-то оболтусина! Это моё почётное звание! А Вадик — тихий…

— Ну не знаю, — пожала плечами Аня. — Он меня когда-то за палец укусил. Года три назад.

— Учти, чтобы подтвердить звание оболтусины, мне придётся теперь тоже укусить тебя за палец! — заявила я.

— Тогда я — тоже оболтусина, — моментально решила Аня.

Я совсем не удивилась случайно обнаруженному родству. Если у меня за последние несколько дней появилось целых два брата, то почему у Ани за всю жизнь не может появиться ни одного? А то, что мы наткнулись на двоюродную сестру Вадика, неудивительно — может, меня что-то связывает с этим семейством! Что-то такое… такое…

Оставив две записки: «Боря, я с Аней, гуляем. Вернусь. Элька» и «Боря, я с Элькой, гуляем. Верну. Аня», мы наконец-то выбрались из дома. Поскольку было прохладно, я надела Борькин зелёный костюм, и кепку нахлобучила.

— Слушай, Элька! — сказала Аня, когда мы в лифту ехали. — Я тебе подарок сделаю!

— Сейчас? — обрадовалась я

— Нет, потом.

— Какой же это подарок, если потом? — заныла я. — Хочу сейчас. Гони подарок. Быстро.

— Да у меня рюкзак дома валяется. Красный. Я его не ношу — он маленький. Как раз для тебя!

Я немного скисла (тоже мне подарок). Но потом подумала, что если Аня в рюкзак положит что-то интересное (съедобное, например) то будет очень даже неплохо.

Хм, красный рюкзак…

28. Школы и их обитатели

Мы не сразу пошли в школу. Вернее, сразу, но уж очень как-то извилисто. Нужно взять себе на заметку — если Аня говорит: «Я знаю кратчайший путь, пойдём!», то она подразумевает: «Перед тем, как идти в это ужасное заведение, неплохо бы побродить часик-другой где-нибудь вдалеке, настроиться, набраться смелости…»

Пользуясь случаем, я хочу передать привет… нет, не то… я расспрашивала Аню о Вадике. Какой он был совсем маленьким, что любит, чего терпеть не может.

— Оболтусина он и есть оболтусина, — невозмутимо пожимала плечами Аня.

Но потом она не выдержала гнёта моих многочисленных распросов, и рассказала, что Вадик терпеть не может картофельное пюре.

— Представляешь, если его всё-таки им накормят — берёт полотенце, и во рту вытирает, — возмущалась Аня. — При этом высовывает язык, и корчит такую мину, будто вместо пюре яд подсунули горькущий. И смотрит так жалостливо-жалостливо… Моя мама говорит, что этого взгляда не выдерживает. Ей кажется, будто она и вправду какую-то гадость ребёнку подсунула.

— А вы не пробовали кормить его чем-нибудь другим?

— Ха-ха, — серьёзно сказала Аня.

— А шоколад, — поинтересовалась я. — Шоколад он тоже не любит?

— Это с чего ещё? — удивилась Аня. — Я за ним таких отклонений не наблюдала.

— Жалко, — грустно вздохнула я. — Тогда пусть отдаёт мне только пюре… А котлеты?

— Обжора, — укоризненно сказала Аня. — Вот и выдавай таким государственные секреты.

Ане я своего государственного секрета о моей уникальности и неповторимости так и не рассказала пока. Из-за этого я ощущала небольшую неловкость, но и преимущество перед этой не по годам решительной девчонкой. Смышлёная Аня чувствовала это, и в свою очередь тоже задавала каверзные вопросы:

— А ты на сколько лет младше брата?

— Борьки, что ли? — спросила я.

— Нет, Петьки, — хмыкнула Аня (она что, догадывается?). — Борьки, конечно же.

— О, — таинственно сказала я, посмотрев на небо. — Меж нами целая пропасть…

— Элька, а кем ты хочешь быть в будущем?

— Чем-то неопределённо-бесформенным, — уклончиво призналась я.

— Я тоже ещё не выбрала, — вздохнула Аня. — Может, переводчицей…

— Я переводчицей хоть сейчас могу работать! — воскликнула я. — Могу переводить что угодно — хоть продукты, хоть одежду, хоть… Научить тебя?

Вместо ответа Аня рассмеялась. Воробьи, которые спокойно паслись рядом на лужайке, испуганно и обижено взлетели. Я с ними никогда не могла нормально разговаривать, потому как говорят воробьи исключительно на японском. Голуби же только подозрительно посмотрели и отошли в сторонку. «Чисто, оборзели, да?» — спросил один голубь другого. «В натуре», — ответил тот и медленно, демонстративно моргнул. Эти птицы мира вечно схватывают всё самое… как бы помягче выразиться… нелитературное и полунелитературное, что есть в этом самом мире. Если их с детства воспитывать — может быть какой-то результат. Но кто станет это делать… У меня были попытки, но когда я сказала одному воспитуемому мною голубю: «Ну чё, дошло, овца пернатая?», то поняла, что лучше уроки вежливости прекратить. А знаете, что ответил мне голубь? «Уважаемый учитель, будьте добры, следите за базаром, пожалуйста!» Всё-таки что-то у меня тогда получилось, правда?

Вот такими словесными путями мы и добирались. Самое удивительное то, что добрались всё-таки! До школы…

— Мы где? — с усмешкой спросила я.

Аня посмотрела на меня, как на летающий автобус:

— Как где? У школы, конечно же!

— Аня, — внушительно сказала я. — Я, конечно, ещё маленькая, и многого в жизни не знаю. Но одно знаю точно. Это другая школа.

Аня почесала затылок, посмотрела на меня, на школу, снова на меня, улыбнулась виновато:

— Да?

Я ударила себя в грудь кулаком и надрывисто произнесла:

— Поверь мне, дитя моё! Покайся!

— Каюсь… — робко сказала Аня.

Я резко развернулась и широкими шагами пошла в обратную сторону, сильно размахивая руками. Аня побежала за мной и затараторила:

— Элька ну я же не думаю в школу, что вот, школа в той стороне, мне туда идти, я просто иду, и вот тут тоже шла и тоже не думала, ну подумаешь, пришла к своей школе, принципиальной разницы нет, школы и есть школы, там одинаковые учителя и оболтусов везде хватает, в нашей школе их ещё больше, наверное, так сказать, оболтусово-показательная школа, и вообще ты не в ту сторону идёшь, Элька, стой!

— Р-р-р! — крикнула я, мотнув головой.

Потом оказалось, что до Борькиной школы идти совсем не далеко, чуть больше пяти минут. Это Аня разговорами меня отвлекала от координации скорости. Я-то думала, что мы прошагали километра три, как минимум!

…У Вадика оставался ещё один урок. Значит, у Борьки — на два-три больше. Это хорошо. Наверное.

Мы пришли как раз на перемену и завернули к младшеклассникам. Я удобно устроилась на подоконнике, а Аня всё шипела: «Слезь, в школах это не одобряется!». Вадик нас сразу увидел и, слегка подпрыгивая, подбежал.

— Привет, Элька, — радостно сказал он, сложил руки за спиной и стал покачиваться на носочках. — Пожалуйста, передай привет Ане.

— Аня, — немного удивлённо сказала я. — Вадик тебе привет передаёт.

— Спасибо, Элька, — сказала Аня и протянула монетку. — Вот тебе чаевые за работу.

— Вадику что-нибудь передать? — поинтересовалась я. Потом раскрыла ладонь и увидела, что протянутая монета — всего одна копейка! — Хотя за такую плату выполнение поручения не гарантирую.

Вадик потянул меня за рукав:

— Ты, Элька, не думай, что мы поссорились. Мы просто поспорили, что сможем полгода не обращаться друг к другу. Мы даже уточнили, что только напрямую нельзя. А кто проспорит, тот… тот…

Вадик замялся, засопел. Стал нервно чесать переносицу.

— И? — нетерпеливо спросила я. — Тот будет год мыть пол перед подъездом?

— Нет, — смущённо сказал Вадик. — Тот…

— Тот какашка, — бесцеремонно сказала мне Аня.

Округлив глаза, я вопросительно посмотрела на Вадика. Тот кивнул.

— Понимаешь, — доверчиво сказал Вадик. — Не так страшно проиграть, как важно выиграть.

— Может быть, вам стоит хором что-то сказать? — предложила я.

— Чтобы было две какашки? — хмыкнула Аня. — Нет уж. И нам всего месяц осталось продержаться. Лично я как-то потерплю. Передай Вадику, если он хочет говорить хором, пусть говорит один.

Внезапно лицо Ани стало мрачным, будто вместо меня и Вадика она увидела не меня и Вадика. А когда люди беспричинно вот так вот омрачаются — это признак! Правда, непонятно чего…

— Аня! — бодро сказала я. — Наконец-то ты предстала перед общественностью в истинном облике!

Аня свела брови:

— Не мешай. Я вывожу мысль на лицо.

— Заметно. Видимо, мысль отчаянно сопротивляется, — добавила я.

Но Аня не обратила никакого внимания на моё замечание.

— Слушай, Элька, — осторожно сказала она. — Ты сама до дома дойдёшь?

— Смотря до какого дома, — с сомнением сказала я. — А вообще я собираюсь Борьку дождаться.

— Вот и хорошо, — сказала Аня. — Попрощайся за меня с Вадиком. Я побежала.

Она и правда побежала! Правда, сначала примирительно щёлкнула меня пальцами по кепке.

— Аня! Не бросай меня на произвол Борьки! — крикнула я вслед, пытаясь ухватиться за рукав Аниной рубашки. — Ты куда?

— Потом расскажу! — крикнула Аня и растворилась в толпе школьников.

Вадик вздохнул, подняв и опустив плечи, подпрыгнул и уселся рядом на подоконнике.

— Это у неё опять фраза какая-то появилась, да? — спросила я.

— Опять, — тихо подтвердил Вадик.

Улыбнувшись, я толкнула Вадика плечом, тот сдержанно захихикал, прикрывая рот ладошкой.

— Вадик, давай ты урок прогуляешь? — предложила я. — А то мне тут в полном одиночестве сидеть придётся. А это небезопасно… для окружающих.

— Ты что? Я не могу…

В ответ на это я попыталась изобразить только что увиденное «проступание мысли на лицо».

— Я правда не могу, — виновато сказал Вадик. — Ладно, подожди.

Он резво спрыгнул с подоконника и побежал навстречу какой-то великовозрастной девчонке.

— Светлана Львовна, — обратился он к ней, наклонив вбок голову. — Можно, я урок прогуляю?

— Вадик? — ошарашено сказала та. — Ты это серьёзно?

— Я серьёзно, — подтвердил Вадик. — Ведь это один всего разочек! И… чтение же.

— Читаешь ты, конечно, отлично, — сказала Светлана Львовна. — Но кого мне в твоё отсутствие в пример другим ставить?

— Себя, — сказал Вадик и широко улыбнулся.

— Это непедагогично, — несерьёзно сказала Светлана Львовна. — Беги уж. А то кто-то из-за любопытства сейчас с подоконника свалится. Надеюсь, отдаю тебя в хорошие руки?

— В замечательные! — крикнула я.

29. Полосатая жизнь

После того, как прозвенел звонок, мы немного посидели молча, провожая взглядом каждого Вадькиного одноклассника, скрывающегося за дверью. Те оглядывались на нас немного завистливо. Когда Вадик отворачивался, я показывала его одноклассникам язык.

А потом стало очень тихо. В прошлый раз я не обратила внимания, что в этой тишине почти всё старается молчать и ждёт следующего звонка, чтобы ожить. Как будто каждый урок для всего классов — это недолгая зимовка…

Вадик поднял руки и положил их на колени.

— А у меня — трагедия, — наконец сказал он. — Чёрт побери.

Ну вот представьте себе Вадика и это его «Чёрт побери»! Естественно, у меня отвалилась челюсть, и ничего сказать я не смогла. Но Вадик выручил меня и продолжил сам:

— От меня партнёрша ушла…

— Кто-о-о?

— С бальных танцев ушла. С которой я танцую… танцевал. Скоро соревнования, а она ушла. Без-воз-вратно.

— Ну и что? — сказала я. — Подумаешь! Вооружись дубинкой и отбери другую у кого захочешь!

Вадик поднял голову и смахнул ладонью светлую чёлку:

— Ты не понимаешь, Элька. Мы же с ней долго танцуем, с самого начала, а это как… Если два дерева рядом совсем растут, а одно потом вырывают. И если какое ещё дерево не сажай, то так хорошо они вместе уже не будут расти. Или если у картины вырезают половину, и засовывают туда эту… репро…репродукцию. Или…

— Понятно, — вздохнула я. — А почему она? Переезжает или что-то похуже?

— Похуже, — согласился Вадик. — Она теперь просто не хочет танцевать. А танцует она талантливо. Все так говорят.

— У неё изменились жизненные принципы?

— Элька, — осторожно улыбнулся Вадик. — Ей семь лет! Она всего на два года старше тебя.

Вадик погрустнел и стал в подоконнике пальцем ковырять. Я тоже сразу замолчала. Мне стало жалко и Вадика, и подоконник тоже. Они оба ни в чём не виноваты, просто так сложились обстоятельства! Если бы рядом вместо Вадика сидел Борька, я бы сказала «Так тебе и надо, от тебя кто угодно сбежит», и всё тут. Только чувствовала — надо сказать что-то утешительное, но у меня как будто словарь с утешительными словами, фразами и междометиями, потерялся. Вадик вздохнул, и я тоже вздохнула. Если бы он только сказал, как ему можно помочь! Что угодно сделаю, только пусть он не грустит…

И, будто в ответ на мои мысли, Вадик тихо сказал:

— Я подумал, может быть, ты будешь вместо неё? Я попрошу, тебя возьмут. А научишься ты быстро, я знаю…

И тут я, похоже, временно позабыла русский язык. Я сидела с открытым ртом и моргала, ничего не видя перед собой. На секунду появилось и исчезло видение — рыжая, бледноватая девочка в бальном платье собирает со зрителей входную плату, протягивая каждому бейсболку… Я сглотнула и с трудом произнесла два слова:

— Я подумаю.

Поскольку сказанные мною слова вернули Вадику хорошее настроение, я решила немного развеяться, и мы пошли бродить по коридорам. Мысли нужно глушить движением! Обещание подумать то и дело давало о себе знать, прорываясь даже сквозь разговор, чередуясь с ещё более ужасными видениями:

1. Боря дарит мне цветы после неудачного выступления (я поскользнулась и сломала Вадику обе ноги);

2. Я навещаю в больнице Вадика, которому сломала две ноги в результате неудачного поскальзывания. Вадик улыбается и говорит: «Ничего, ты всё равно научишься, я знаю!»;

3. Я даю интервью тётеньке, которая неприятно улыбается, и рассказываю ей о том, как училась танцевать с двух лет. После этого я повествую, что на сто тысяч детей, занимающихся танцами, есть единственная гениальная танцовщица, и это — я;

4. Денег из бейсболки с платой за вход на концерт не хватает даже на мороженое!

А потом такие мысли испарились, и мы просто бродили по школе, немного побегали — да так, что с меня снова слетела кепка. Вадик поднял её, протянул и улыбнулся так, что мне казалось — ничто в этом мире не способно огорчить меня. Потому что со мной всегда будет эта вадькина улыбка.

Но я, конечно, ошибалась!

Ведь как не огорчиться тому, что произошло вечером?!

А произошло вот что. Мы со всей бориной семьёй сидели спокойно на кухне. Я ковырялась в ужине и почему-то хорошо думала про Борю и его маму. Но борина мама всё испортила, осторожно спросив:

— Боруэлла, а ты с детьми твоего возраста часто общаешься?

— Она с Вадиком общается, — сказал Борька с набитым ртом. — Он её уму-разуму учить пытается. Только совсем зря.

Тётя Надя не обратила на замечание сына никакого внимания:

— Ну так что, Боруэлла?

— Общаюсь, — сглотнув, сказала я. — Я им своё общение говорю словами. А они не так общаются. Они убегают или громко кричат. Или то и другое.

— А мама и папа твои тебя никогда в садик не водили? — продолжила тётя Надя.

— Водили, — кивнула я. — Хороший был садик. Там росли яблони и груши. Над рекой…

Борька пнул меня под столом ногой, я встала с табуретки, подошла к этому истязателю и дала подзатыльник. Но Борины родители и к этому отнеслись спокойно!

— Это хорошо, что ты так любишь природу, — сказала тётя Надя, когда я вернулась на место. — Значит, в вашем детском саду было много зелени, да?

Я гневно подняла над собой ложку:

— В каком детском саду? Меня воспитывали только дома, в кустарных условиях!

— И тебе, наверное, было очень скучно дома? — спросила тётя Надя.

Для убедительности я подняла не только ложку, но и вторую руку, с хлебом, и отчеканила:

— Мне было ужасно весело! Я радовалась, как дикий телёнок в жарких полях Северного полюса! Я хохотала триста раз в день строго по расписанию! Тем, что я находилась дома, а не в детском саду, я значительно улучшала мир в целом и экологическую ситуацию в частности! Детским садам — нет-нет-нет! Солнечному пляжу — да-да-да! Вихрем взлечу над полем, детский сад размету на части!

— Я же говорил, — наставительно сказал тёте Наде Борин папа.

— Но мы уже договорились, — тихо сказала она, насупив брови. — Заплатили деньги за временное пребывание. Теперь она как угодно туда пойдёт, не пропадать же деньгам.

— Куда? — испуганно спросила я.

— Боренька, — улыбнувшись, сказала тётя Надя. — Пока не приедут твои родители, ты походишь в детский садик. Там такие же детки, как ты. Ну, почти такие. Тебе там очень понравится!

Только не это!

Только не это…

30. В плену

До самого конца я верила в лучшее. Ведь когда уйдут Борькины родители на работу, станет ли сам Борька меня в садик отводить? Ему что дороже — жизнь или отвести меня в садик? Я к нему подошла бы и спросила: «Жизнь или садик? Или кошелёк? Подсказать, или сам догадаешься?» А он бы в ответ сказал что-то ветвисто-философское, но всё равно оптимистичное. Поэтому уснула я спокойно. Засыпая, на секунду вспомнила, что нужно снова потребовать превратить меня обратно. Но это так быстро забылось…

— Боренька, просыпайся…

Я недовольно открыла один глаз. Надо мной нависало лицо Борькиной мамы, и от неожиданности я снова погрузилась в сон. У меня в это время никаких лиц Бориных мам не предусмотрено! Сплю я!

Мне сразу приснилось землетрясение. «Хватай документы!» — кричал Борька. «Нету у меня документов!» — отвечала я. «Тогда хоть что-нибудь хватай!» А землетрясение постоянно шептало на ухо: «Просыпайся, просыпайся, просыпайся…»

Скривившись, я снова открыла один глаз. Видение с лицом тёти Нади не исчезало. К тому же, меня методично трясли за плечо.

— Подымайся, — сказала тётя Надя и похлопала рукой по одеялу. — Нам пора идти.

— У меня послеобеденный сон, — пробурчала я. — До завтра не будить.

Но меня разбудили, умыли, одели… Что я могу поделать, если у меня с утра уровень сопротивляемости понижен? Зато в садик меня пришлось нести на руках, а я уже оклемалась и поэтому вырывалась изо всех сил. На нас странно посмотрел проходящий мимо старичок с собакой, а я слабым, сиплым голосом сказала:

— Меня украли, позвоните в мили… — и безжизненно повисла на руках дяди Миши, это он меня нёс.

Тётя Надя и дядя Миша почему-то рассмеялись, как удачной шутке, и старичок только головой покачал. А собака-пекинесс, как две капли воды похожая на домового, тявкнула вслед. Да, полная беззащитность детей — это вам никакие не шутки. Даже если эти дети умнее взрослых во много тысяч раз… Вот и я сейчас оказалась в плену, и вырваться невозможно!

Я с трудом приподнялась и сообщила дяде Мише:

— У этой собаки кличка — Клизма. У всех собак должна быть такая кличка, — и закричала уже в сторону домового. — Клизма, Клизма! Клизма, иди сюда!

Домовой, почуяв, что обращаются к нему, снова тявкнул и качнул головой.

— Ну не Боруэллами же их называть, — сказал дядя Миша и захихикал. — А то именной беспредел какой-то получится.

— И не дядями Мишами тоже, — обиженно сказала я. — Хотя было бы неплохо. «Дядя Миша, рядом! Дядя Миша, лежать! Дядя Миша, фас! Дядя Миша, на, на, на…»

— Надя, — задумчиво сказал дядя Миша. — Не лучше ли нам этого чудо-ребёнка просто в мусорный бак выбросить? Может, кто и подберёт.

— Ну что ты такое говоришь, — возмутилась тётя Надя. — Кто там её подберёт.

— А на мя-я-ясо, — протяжно сказал дядя Миша, засмеялся, почему-то подбросил меня в воздух. Поймав, он пощекотал мне рёбра.

Это нечестный приём! Я совсем не хотела смеяться! Оно само вырвалось!

— Это твоя тумбочка, — сказала воспитательница.

— Береги её как зеницу ока, — добавил дядя Миша. — Храни в ней самое ценное.

Я гневно сверкнула глазами и постучала себя по голове:

— У меня самое ценное — здесь!

— Тогда залезай внутрь, — сказал дядя Миша и подмигнул. Я скрестила руки на груди и громко выдохнула через нос.

На серо-синей тумбочке красовался приклеенный рисунок — смешной львёнок верхом на большой черепахе.

— Очень символично, — шепнул дядя Миша тёте Наде. — Этот львёнок на всех тут покатается.

Я, конечно же, это услышала, улыбнулась и сделала реверанс. Меня переодели в новенькую футболку и юбку — это Борькины родители с собой принесли. Купили, что ли? Футболка мне очень понравилась. Она была светло-жёлтой, а спереди, свернувшись калачиком и сощурившись, смачно зевал только что проснувшийся тигрёнок. И ниже — надпись: «Tiger is not a cat!» [1 Тигр — это вам не кот! (англ.)] Восклицательный знак получился из свисающего хвоста тигрёнка и отпечатка тигрового следа, будто на песке…

Правда, такое нашествие семейства кошачьих меня немного смутило, но я успокоилась, когда дядя Миша снова шепнул тёте Наде на ухо:

— И не только покатается, а съест тут всех. Сразу же, на завтрак.

А потом Борькины родители ушли… Я сначала бросилась к двери — меня остановили. Я попыталась допрыгнуть до открытой форточки, но не смогла.

Воспитательница была высокой-высокой, как трубочка для напитков. Оттуда, с огромной высоты, она вещала:

— За тобой вечером придут. А пока что иди, знакомься с ребятами. Меня, кстати, зовут Вероникой Андреевной.

Она наклонилась ко мне и погладила по голове (на которой в этот раз не было ни косичек, ни бантиков). А потом легонько подтолкнула ко входу в комнату… или как это в садиках называется? Не помню точно. Кунсткамерами, что ли…

Ко мне подошёл мальчик и потащил меня за руку:

— Подём. Там иглуски. Подём иглаться. Ты будесь маяком.

Мальчик был на голову ниже меня. Он был маленьким! Чуть больше трёх лет, наверное… Тут все были такими! Меня куда определили? В ясельки, что ли? Борин папа, конечно, человек с юмором, но не до такой же степени!

— Подём, — сказала я голосом мальчика. — Я буду вампилом.

И зарычала. Мальчик радостно взвизгнул, забавно передёрнул плечами и руками, и побежал. Я — за ним. Увидев такое веселье, завизжали все дети в группе и набросились на меня.

— Она вампил! — сообщил на бегу мальчик.

Меня повалили с ног, кто-то пытался укусить за шею. И укусил-таки! И не раз! Как же так, кусаться — это моя привилегия! Вбежала воспитательница, в два счёта разобрала кучу малу. Кто-то начал плакать, а нескольких человек, которые пытались вырваться ко мне, воспитательница держала за руки. По несколько ладошек в каждой руке.

— Вампиры ушли! — серьёзным, сильным голосом крикнула воспитательница. — Город очищен от зла!

Она отпустила детей, но никто уже ко мне не рвался. И у всех был грустновато-радостный вид. Ко мне подошёл знакомый мальчишка, ткнул пальцем в тигрёнка на футболке и спросил:

— А тепель ты кто?

— Заключённая, — понуро сказала я и вздохнула.

На самом деле всё было не так уж плохо. Вернее, чуть лучше, чем я ожидала… Дети меня полюбили.

Они ходили за мной стайками от двух человек до всей группы целиком, просили поиграть с ними, что-то рассказать. «Страшную историю! Хотим страшную историю!» — кричали они наперебой.

— Шёл-шёл и умер, — говорила я, а они радостно визжали.

Дети даже выпили моё молоко, от которого я наотрез отказалась! И котлету съели, хотя этого я не просила. Пришлось пройтись по тарелкам и восполнить утраченное в десятикратном размере.

Я подумала, что из детей такого возраста я наверняка могла бы собрать настоящую армию — сильную, могучую, непобедимую! Иногда плачущую и вопящую, но всё же очень обаятельную. И если пустить их на битву c Борькиными родителями или самим Борькой, который от похода в детский сад меня так и не спас, то психической травмы противникам было бы не избежать.

Воспитательница, по-моему, со своими прямыми обязанностями совсем не справлялась. Она только со стороны наблюдала, как мы играем в Маугли (после того, как меня долго уговаривали поиграть, я выбрала из всех игр самую безобидную. Дети же!).

А играли мы так: в группе было двадцать человек, поэтому в игре оказалось десять Маугли и десять волчат (естественно, «Мауглями» хотели быть все, но я восстановила справедливость). Я была волчицей, и воспитывала своих «детей», отпустив их поиграться во чистое поле. Те радостно кувыркались, рычали, охотились на хищников, бабочек и мух…

Наблюдая за этим безобразием, я случайно встретилась взглядом с воспитательницей. Мы не выдержали и рассмеялись… Спустя несколько минут она подошла ко мне и тихонько спросила:

— Эля, я выйду ненадолго, посидишь с детками? У тебя неплохо получается.

И подмигнула.

Где Эля? Какая Эля? Поскольку обращались ко мне, я сказала:

— Ошибочный запрос. Человека с такой кличкой в окрестностях не обнаружено. Проверьте правильность произношения и повторите поиск. Слова на жаргоне работников детского сада не рассматриваются.

Когда через пятнадцать минут мы выяснили все противоречия, я осталась по эту сторону двери, а воспитательница исчезла в неизвестном направлении, навеки унося с собой тайну необходимости столь внезапного самоудаления.

Дети повели себя странно. Они сразу же прекратили играть, оделись (ну, Маугли же в одних трусах всегда ходил…) и выстроили маленькие стульчики полукругом, уселись на них, сложив руки на коленях, а меня усадили напротив. Я не сопротивлялась — от удивления иногда со мной такое бывает.

Несколько секунд дети молчали. Наконец кто-то попросил:

— Почитай нам книжку…

А другой:

— Расскажи нам сказку!

А третий:

— Хочу домой…

— Дорогие подопечные! — громко сказала я. Дети доверчиво заулыбались. — Волею судеб вы вверены мне в мои самые честные, справедливые и добрые руки. А это значит, что я сейчас же, незамедлительно, должна начать процесс воспитания. Воспитание — это очень интересный процесс, потому что для одной стороны — это эксперимент, а для другой, так сказать, подопытной овечки…

Услышав слово «овечка», кто-то отчётливо заблеял, остальные засмеялись.

— Не так, — укоризненно сказала я и воспроизвела нужный звук. — Вот как надо.

Малолетний народ сразу активизировался, и со всех сторон посыпалось:

— Покажи корову!

— Собачку, собачку!

— Как мой папа храпит!

— Ворону покажи!

— Голодного котёнка!

— Р-р-р-ажжъярённого льва!

— Газировку!

— Покажи, покажи, покажи!..

Слова и визг, как град, рушились на мою голову. Тысячи рук тянулись ко мне, миллионы глаз смотрели выжидающе, жалобно…

— Спасите! — закричала я и бросилась к двери, дёрнула на себя…

— Аня! — радостно закричала я. — Анютка!

И бросилась моей спасительнице на шею.

Прибежавшую на мой крик воспитательницу мы уговорили довольно быстро, и вскоре я оказалась на свободе. Вероника Андреевна просто не могла противостоять фактам!

— Ты знаешь эту девочку? — заботливо спросила воспитательница.

— Конечно, знаю! Это знакомая сестричка.

Воспитательница немного растерялась:

— Это как?

Ну и что мне ей говорить? Уважаемая Вероника Андреевна, представляю вам лучшую предсказательницу всех времён и народов, потенциально опасную для общества девочку, с которой мы познакомились позавчера, а она случайно оказалась родственницей моего хорошего знакомого Вадика, а именно двоюродной сестрой. Сестра моего знакомого — значит, знакомая сестра! Что непонятного?

— Ну, просто, знакомая сестричка, — повторила я. — Это значит, что в некоторой степени она сестра и в некоторой степени я её знаю!

Воспитательница приготовилась сказать ещё что-то, но тут подбежали две девочки приблизительно моего возраста.

— Вероника Андреевна, там ваш Сашка опять сбежал! Мы в окно видели! Только что!

— Ох! — взволнованно сказала Вероника Андреевна и направилась к двери. — Опять Сашка! Догнать бы… и три часа в углу без права амнистии!

— А мы? — спросила я. — Мне можно идти?

— Да, — небрежно бросила воспитательница и добавила тише. — Тоже в угол…

Но я сделала вид, будто не услышала. И не услышала ещё и окончание этой фразы, произнесённое уже за дверью, на бегу:

— Всех… в угол!

Во всей этой истории меня огорчило одно — когда я бросилась на шею спасительнице, Аня этому совсем не обрадовалась.

— Опять ты? — сказала она тогда с едва уловимой досадой (и с кислой миной притом).

— А кого ты ожидала увидеть? — возмутилась я. — Разъярённого льва? Так вон он, на тумбочке. Разъярённого тигра? Так вот он, рядом со мной! — и выпятила грудь. — А если стадо разъярённых африканских слонов, так им тут совсем не место — дети растопчут!

— Да просто новая фраза возникла — детский сад такой-то, группа такая-то… Думала, что-то новенькое, а тут…

— Такая у тебя судьба, — старческим, дрожащим голосом сказала я. — Не противься, покорись ей, дитя моё.

— Ой! — удивилась Аня. — А как у тебя это получается?

— Много будешь знать — скоро состаришься, — сказала я тем же голосом, после чего перешла на свой собственный. — А что касается чего-то новенького, так это я, я и ещё раз я! Мне всего несколько дней отроду…

— Эта шутка лет на пять устарела, не меньше, — улыбнулась Аня.

31. Никогда не ужинайте натощак!

Аня передала меня, как эстафетную палочку, Борьке. Даже дождаться его смогла — у неё уроки сегодня позже начинались. Ждал с нами и Вадик, и эти родственники пользовались мною, как переговорным устройством.

Борька сразу же потащил меня домой, потому что хотел за вечер все уроки сделать. Впереди были выходные, и Борька жаждал абсолютной свободы. Я запротестовала. Второй день в домашнем заточении — это слишком! Неужели Борька не хочет, как позавчера, повеселиться, побродить, погулять, навести страху на город? Борька на это ответил, что как раз завтра собирается выгулять всех нас по полной программе. Я опротестовала слово «выгулять», но когда Борька добавил, что себя он тоже выгуливать собирается, я немного успокоилась. Да и Вадик гулять сегодня тоже не мог — шёл на танцы…

— Я сегодня ещё один схожу, вдруг Вика вернётся, хорошо? — спросил он меня шёпотом.

А как раньше было — летай, где хочешь, твори, что угодно! Для меня был открыт весь мир! Все канализационные люки, все квартиры, города, страны! А теперь — один учит уроки, другой идёт на танцы, и ты не можешь сделать ни одного самостоятельного шага. Ну я же не маленькая в конце концов!

— Петя, — использовала я последнюю возможность вырваться. — Пойдём погуляем, а?

— С тобой? — спросил Петька. — Не-е-етушки!

Я захотела крикнуть, чтобы они в таком случае превратили меня обратно и отпустили восвояси, но посмотрела на ничего не подозревающую Аню, и осеклась.

Странно, Аня — единственный человек в этой бандитской группировке, который ничего не подозревает! Вроде бы и причин скрывать моё высокое положение нет. Даже наоборот, это полезно! Ведь в таком случае, спасая меня в очередной раз, Аня не будет ныть, а скажет:

— Как я рада, Боруэлла, что могу спасать тебя в миллион первый раз от грозящей опасности! Для меня — обычной, ничем не выдающейся девчонки, это огромная честь! Поставь мне, пожалуйста, автограф на футболке, а то твои автографы уже некуда ставить.

— Ну что ты, Аня, — снисходительно скажу я, небрежно расписываясь. — Ты тоже немножко необычная. Вот предсказания, например, или твоя нелюбовь к мытью посуды в горячей воде. Это особенные качества, не у каждой девочки они есть.

— То — качества, — мечтательно скажет Аня. — А быть туманом можешь только ты…

…Перед ставшим привычным семейным ужином у меня почему-то начал глаз дёргаться. Я спросила у Борьки, бывают ли у людей такие проступания голода на лицо, но он только хмыкнул и сказал: «Если не лечиться, то бывают».

Бывают… А он хоть раз задумывался, бывают ли нормальные ужины в его драгоценной семье? То они меня чуть не убивают едой (её количеством), то приглашают в гости Петьку (наверное, листочек дают с указанием времени, когда в дверь звонить), то в детский сад меня сплавляют… Мы, кстати, когда добрались домой, позвонили Бориной маме на работу. Я голосом воспитательницы сказала, что Боруэлла отпущена восвояси с подозрительным типом по имени Боря.

Надеюсь, ужин будет спокойным. Пусть смеются, поют, кричат, хлопают друг дружку ложками по голове, рассказывают страшные истории из рабочих будней, расспрашивают меня о том, как я сумела сдружиться с детками почти пелёночного возраста, но только не надо никаких происшествий! Это опасно для пищеварения!

В общем, я успела только ложку ко рту поднести (на ней покоился борщ, выпускающий пар, а с краёв ложки свешивалась капуста), как зазвенел дверной звонок.

— Не открывайте! — крикнула я. — Это опасно!

— Почему? — спросила тётя Надя, поднимаясь.

— Не почему, а для чего, — объяснила я, надувшись. — Для пищеварения.

Тётя Надя качнула головой и пошла в прихожую.

— Не открывайте! — ещё раз крикнула я вслед, потом побежала догонять Борину маму. — Это нам сегодня в садике рассказывали за завтраком. Говорят, если не доешь, то еда будет за тобой весь день гоняться. А знаете, тётя Надя, что я не доела?

Тётя Надя всё-таки остановилась и вопросительно посмотрела на меня, ожидающе приподняв брови. Я состроила самый жалостливый взгляд, на который была способна (смотрела потом на этот взгляд в зеркало — жуть!).

— Я там всё не доела. Всё, что давали. Сначала смешала, а потом не доела. Вы только представьте себе: там, за дверью, стоит громадный такой кисель с котлетой вместо головы и кусками хлеба вместо рук. Столовые приборы я тоже не доела, поэтому в одной руке у него вилка, в другой — ложка, а в третьей — ножик, который я у нянечки стянула. А вместо ног у него — каша.

В дверь позвонили ещё раз, и тётя Надя сказала:

— Сказки сказками, а дверь дверью, — и решительно двинулась вперёд.

Я глубоко вздохнула и крикнула вслед:

— Предупреждаю в последний раз — оно вас съест!

А в это время на кухне дядя Миша, наслушавшись моих кулинарных откровений, хихикая, рассказывал Борьке (я с интересом прислушивалась):

— Эх, Борька, было время-золото, а в нём лотерея «Шесть из тридцати шести». Купил. Понюхал. Стал зачёркивать — 1, 8, 2, 4, 5, 2. Присмотрелся. Счастливый билетик оказался, Борька! Делать нечего — съел подлеца! Желание загадал сокровенное — в лотерее выиграть. И, представляешь, все шесть цифр совпали! Одна беда — выигрышный билет-то уже переварился. Вот не доел бы я тогда хоть кусочек…

В дверь вошли мужчина и женщина. Я пока не знала, хорошего от них ждать или плохого, и поэтому на всякий случай показала им язык. Женщина — высокая, худая и кудрявая. Она неприятно посмотрела на меня поверх очков. Мужчина — такой, если женщину пополам сложить и очки снять. Ну, и побрить до лысины.

— Добрый день, — сухо сказала женщина и сразу пошла в комнату, цокая каблуками по паркету.

— Простите… — удивлённо сказала тётя Надя.

— Пройдёмте! — властно сказала женщина и поставила сумочку на диван. Мужчина последовал за ней мелкими шажками.

Дядя Миша, перестав хихикать, пришёл посмотреть на это зрелище, и стоял с каменным лицом, по которому угадывалась фраза: «Не будет нормального объяснения подобному хамству, полетите в форточку. По очереди».

После минуты молчания женщина произнесла с надрывом:

— Это же просто безобразие!

А мужчина закивал.

— Мне тоже так кажется, — спокойно сказал дядя Миша. — Может быть, вы объясните в конце концов, что здесь происходит? К чему эта трагедия?

— Я сейчас вам объясню, — угрожающе сказала женщина, поджав губы. — Всё объясню!

А мужчина поднял пухлый палец вверх.

— Возможно, вам не объясняли, как нужно воспитывать детей, — немного помолчав, процедила женщина.

Мужчина грустно посмотрел на Бориных родителей.

— Может быть, в вашем доме даже ни одного ремня нет, ни одного угла, ни одного воспитательного слова, — продолжала женщина.

А мужчина развёл руками.

— Но если вы уж воспитали подлеца, тунеядца, отброса общества, то вам придётся за это поплатиться, — сказала женщина.

— Кровью! — тихо добавил мужчина.

— Не болтай, — резко сказала женщина. — Так вот, я любой ценой избавлю своего сына от тлетворного влияния вашего ненаглядного отпрыска. Не хватало ещё, чтобы моё сокровище связалось с какой-то шайкой, — женщина всхлипнула.

А мужчина приложил руку к сердцу.

— А главарь шайки, конечно же, Боря, да? — сказал дядя Миша, багровея на глазах.

— Конечно! — сказала женщина. — Сначала прогулы, потом выгонят из школы, потом пойдут воровать! Мне звонил классный руководитель — ваш Боря заставил моего сына прогулять уроки три дня подряд! Это преступление!

А мужчина на этот раз промолчал.

«Это кто?» — тихо-тихо шепнул дядя Миша краем губ. «Не знаю, — сказала тётя Надя. — Сколько раз тебе говорила — ходи на родительские собрания».

— При вас говорю! — продолжала женщина. — Вот не сойти мне с этого места, но я не разрешу больше моему ребёнку видеться с вашим сыном!

— Не сходите, — спокойно сказал дядя Миша. — Будете у нас вместо телевизора.

А мы с Борькой бледнели, бледнели, бледнели…

Женщина сделала шаг в сторону Бори и сказала, приставив палец к Борькиному носу:

— Увижу тебя рядом с Петей — пеняй на себя.

— С Сазоновым? — с интересом спросил дядя Миша.

— Нет, с Верблюдовым! — взвилась женщина. — Да, с Сазоновым, пусть забудет эту фамилию раз и навсегда!

— А… с вашей дочерью?… — очень осторожно сказал дядя Миша. — С вашей дочерью ему видеться, значит, можно?

— Наша дочь, слава богу, уже взрослая! — прокричала женщина. — И живёт в другом городе!

— Слава богу, — тихо повторил мужчина.

— Так, господа Сазоновы, — сказал дядя Миша. — С вами всё ясно. Прошу срочно очистить помещение. Срочно.

Отец Петьки Сазонова вышел за дверь добровольно, а дядя Миша за несколько секунд вытолкнул и сопротивляющуюся маму Петьки за дверь. После этого все молча посмотрели на меня. Кроме Борьки — тот стоял, опустив голову.

А мне вдруг… Я вдруг… Случайно, совсем случайно! Вдруг… Короче говоря, что греха таить: я заплакала. Тихо, беззвучно. Слёзы капали, я зажмуривалась и слизывала их с губ. Потом села на пол, обхватила коленки руками и уткнулась в них головой.

Итак, худшее случилось. Через пять минут меня выгонят из этого дома, через десять минут я буду ночевать в подвале, отбирая и без того скудный завтрак, полдник, обед, ужин и поздний ужин у тараканов, крыс, мышей… Через пятнадцать минут я исхудаю, одежда порвётся на клочки. Через двадцать минут меня придёт навестить Борька, попробует превратить меня назад, и со звуком «Ой!» удалится восвояси. А когда через полчаса до места моего укрытия доберётся Вадик с яблоком в кармане, будет уже поздно — я умру от истощения! А может, и не умру… В любом случае, ничего хорошего больше ждать не приходится.

Я лишилась дома…

Кто-то положил мне руку на плечо, а потом присел и обнял за плечи.

— Ну что ты, Боренька, — сказала тётя Надя, ласково проводя ладонью по моим волосам. — Тихо, тихо… Не плачь. Давай, ты успокоишься, а потом мы поговорим. И ты расскажешь нам, что случилось, хорошо?

Сглотнув слёзы, я кивнула. Ко мне подошёл Борька, взял за руку, и неуклюже сказал:

— Не плачь, Элька. Что-то придумаем.

Но я никак не могла успокоиться. Тётя Надя осторожно посадила меня на колени и, прижав меня к себе, немного раскачивалась.

— Сейчас мы посидим, — шептала она мне на ухо. — Потом будем пить чай. Прямо здесь, в зале. Дядя Миша сейчас сбегает и купит торт, правда, дядя Миша? Тебе мы положим самый большой кусок, и даже не будем завистливо на него смотреть. Дадим тебе большую-пребольшую ложку… или вилку?

— И то и другое, — сказала я, всхлипнув.

— Хорошо, и то и другое. А чаю мы тебе две чашки нальём. Или кофе?

— И то и другое, — сказала я, улыбнувшись.

— И компот? — спросила тётя Надя. — Третьей чашкой?

— И две чашки компота, — сказала я, рассмеявшись сквозь всхлипы. И обняла тётю Надю. Крепко-крепко.

— А потом, может быть, мы и выясним, чья это всё-таки сестра, — вполголоса сказал дядя Миша, открывая дверь.

— Моя! — громко сказал детский силуэт, появившийся за дверью.

— Аня! — шепнула я. — Анютка…

32. Изгнание из рая

Обещанный торт с чаем, несмотря ни на что, состоялся. Тётя Надя и дядя Миша не расспрашивали нас, не ругали, а терпеливо ждали, пока мы сами сознаемся в своих злодеяниях. Им беспокоиться было не о чем — мои родственники нашлись и, похоже, оставлять на произвол судьбы не собираются.

А сказка Ани была такой: мама с папой (якобы мои) отправили меня, неразумное дитё, к бабушке в гости, в деревню, на пару недель.

Бабушка Бореньку очень любила, три раза в день ей перловку варила. Разумеется, ребёнок с тонким вкусом по отношению к продуктам не смог вытерпеть такого жестокого обхождения. Поэтому Боруэлла (я то есть) собрала свои вещи, и некоторые бабушкины (как то — денежные купюры), и пошла через лес домой, ориентируясь по фонарику. Шла она три дня и три ночи, пока не наткнулась на отряд милиции, мирно пикниковавший в зоне национального заповедника.

На просьбу назвать свой адрес, Боруэлла (снова же я) назвала адрес пункта приёма донорской крови, где её из-за бледности сразу признали своей, но уже через пять минут от этого отказались. Попытавшись догнать отряд милиции, они поняли бесполезность этой затеи. Поэтому, дав девочке (мне, мне!) денег на мороженое, они с улыбкой пустили её погулять по городу, где она и была встречена родной сестрой. Дабы оградить её от родительского гнева, Аня попросила хорошего мальчика Борю подержать Боруэллу на домашнем аресте. А сегодня, на день раньше, Боруэлла неожиданно вернётся домой вместе с Аней.

Бабушку Аня предупредила, так что «не волнуйтесь, тётя Надя и дядя Миша, всё нормально!»

— Похоже на правду, — серьёзно сказал дядя Миша.

— А почему же бабушка не подняла тревогу, когда Боренька потерялась? — поинтересовалась тётя Надя.

— Мы с бабушкой, — сказала я, пережёвывая торт. — Часто в прятки играем. Так один раз я спряталась так, что она меня искала целую неделю. И если я потеряюсь всего на несколько дней, она не беспокоится!

— Ох, Элька, — улыбнулась тётя Надя. — Загрустим мы без тебя. Заскучаем.

— Это ничего. Теперь я буду часто приходить в гости, — широко улыбнулась я. — Даже чаще, чем вы думаете. Можно, я переночую у вас завтра?

Лицо тёти Нади показалось мне немного испуганным. Может, и правда просто показалось?

— Боренька, — сказала она. — Твои родители по тебе сильно соскучились. Лучше несколько дней поживи дома, а потом приходи в гости. Мы всегда тебе рады!

— Значит, и завтра тоже, — довольно сказала я и потянулась за компотом.

Тётя Надя и дядя Миша долго уговаривали проводить меня до дома и вручить прямо в руки родителей. Но мы с Аней сопротивлялись, рисуя ужасные картины сердечного приступа у мамы и приступа необъяснимой ярости у папы.

Грустно вздыхая, я собрала свои вещи в большой пакет: одежду, включая Борькин зелёный костюм и красную бейсболку, недочитанную книжку, недоеденный кусок торта, семейную фотографию в рамочке, разодранный телефонный справочник (на память), подушку (я к ней привыкла), ложку-тарелку-чашку (по той же причине), пульт дистанционного управления к телевизору (просто так), зажигалку-пистолет с кухни (она мне всегда нравилась). Ну, и ещё там, мелочь всякую. Борька, хоть и смотрел на меня виновато и печально, мелочь всё-таки забрал положил обратно в копилку.

Крепко пожав руку тёте Наде и чмокнув дядю Мишу в щёчку, я вышла из квартиры. Борька и Аня вышли следом, но я не оглядывалась, а шла, понуро опустив плечи.

На скамейке у подъезда сидел парень с гитарой и пел песню. Я ждала Аню с Борей, поэтому остановилась и прислушалась. Песня была сначала резкой и беспокойной, а потом — тихой и мелодичной:

Крепись.

Полёты вниз

Пока не удались,

Но вверх!

Лети.

Есть два пути,

Один — не твой.

Постой!

Послушай…

Как над тропками, тропками, тропками,

Видишь — пламенем, пламенем, пламенем

Разгорается рыжее зарево.

Значит, всё начинается заново.

Просто всё начинается заново…

На мгновение мне показалось, что я слышу в песне своё имя. Но, после того как парень с гитарой замолчал, я услышала знакомый громкий голос сверху:

— Бо-о-оря! Боренька!!!

Я посмотрела вверх, улыбнулась и помахала тёте Наде рукой.

— Боренька! — продолжала кричать тётя Надя. — Ты случайно мой фен не захватила с собой?

— Да! — крикнула я. — Спасибо!

Тут на балконе появился и дядя Миша.

— Эй, рыжее стихийное бедствие! — крикнул он. — Зачем взяла столько наших вещей?

— Это чтобы вы меня не забывали! — крикнула я и ещё раз помахала рукой. — До свидания!

33. Всё начинается заново

— Итак, — сказала я бодро, когда мы завернули за угол. — Давайте искать мне подходящий подвал, где я проживу всю оставшуюся жизнь. С просторной верандой и овощным складом.

— Какой ещё подвал? — удивилась Аня. — Это что, твоё давнее желание?

— Это её последнее желание, — хихикнул Борька, но как-то невесело.

— А куда ещё я пойду жить? — возмутилась я. — На чердак, что ли? Или гнездо себе на дереве совью?

Аня пожала плечами:

— Я же сказала, что ко мне.

— Это значит, что у меня скоро появится ещё один родственник? — поинтересовалась я. — Ты тоже представишь меня своим родителям, как сестру твоего одноклассника, и я после этого буду с уверенностью говорить, что живу в многодетной семье. Я буду декламировать стихи: о, столько братьев и сестёр, хоть одного бы кто-то спёр!

— Дома у меня никого не будет целый месяц, — спокойно объяснила Аня. — Папа с мамой и с братишкой — он ещё совсем маленький, уехали на море. Меня оставили, потому что в школу надо ходить. Так что живи, пока не надоест, — и чуть тише задумчиво добавила. — Мне.

— И как это тебя одну оставили? — поинтересовался Борька. — Мои родители бы так точно не поступили. Скорее уж сами бы остались дома.

Аня тяжело вздохнула:

— Уход за мной поручили бабушке, которую специально для этого вызвали из другого города. Но я попросила маму Вадика позвонить ей и сказать, что я поживу у них.

— И она согласилась? — присвистнул Борька.

— Ещё бы! Мы с ней дружим. И вообще, — добавила Аня уже не по теме и демонстративно всхлипнула. — У меня трагедия. Из-за Эльки я теперь какашка! — тут Аня подняла взгляд и руки в небо и запричитала. — Полгода насмарку! Коту под хвост! Собаке в будку! Радиоприёмнику в антенну!

— Ура! — крикнула я на всю улицу. — Значит, ты снова разговариваешь с Вадиком!

— А от кого я узнала бы, зачем тебя надо спасать и кто ты такая? — уже спокойней сказала Аня. — Когда возникла фраза: «Уводи Эльку из Бориного дома. Все подробности узнай у Вадика. Пусть расскажет всё!», я помчалась к нему на танцы. Когда я позвала его, он чуть в обморок от радости не упал.

— Значит, теперь ты знаешь всё, — сказал Борька.

— Знаю, — согласилась Аня. — Но очень хочу выслушать подробности!

…В доме Ани всё было другим. Другой запах, другая кухня, другой вид из окна. Не появлялся из ниоткуда дядя Миша, не выкрикивал свои смешные и неуместные фразы. Тёти Нади, которая часто звала меня: «Боренька, иди, поможешь!» или «Боренька, пойдём посплетничаем!» здесь тоже не было. И Борьки…

Правда, был большой рыжий кот, который постоянно тёрся об мои ноги — так, что я чуть ли не падала. Кота звали Шуриком. Я, в порыве ностальгии, стала звать его Веткиным, но, к сожалению, прозвище не прижилось. Кота было здорово таскать за шкирку из комнаты в комнату. Он в такие моменты обвисал, будто безжизненный, только моргал и смотрел на меня хитро и жалобно. Через полчаса плодотворного общения Шурик меня укусил и спрятался под диваном.

То, что жизнь с Аней — не сахар, я поняла ещё в первый вечер. Было уже одиннадцать часов, а она, склонившись над тетрадками, готовила уроки. Я сидела рядом на кресле и скучала. К тому же ужасно хотелось есть.

— Я есть хочу, — сказала я, жуя край листочка.

— Я тоже, — сказала Аня, не отрываясь от тетради.

— Ну и? — попыталась я натолкнуть Аню на логическое продолжение мысли о еде.

— Ну и желудок бурчит, — сказала Аня, пожав плечами.

Я ещё раз вкрадчиво намекнула:

— Если что-то приготовить, то эту проблему можно легко устранить…

— Элька, ты гений! — обрадовалась Аня. — Кухня в твоём распоряжении.

— Но как же… Но ты же… — удивилась я до такой степени, что даже не смогла договорить.

— Чего же?

— Ты же девочка, — поучительно сказала я. — А все девочки должны уметь готовить с рождения. Это у них на карме записано жирным шрифтом!

— Ну а ты что ли не девочка, а паровоз со свистком? — спросила Аня. — А я уроки учу.

Я грустно вздохнула и тихо сползла с кресла на пол, где и осталась лежать. Шурик выполз из-под дивана, подошёл ко мне и недоверчиво потрогал лапой. Я дёрнулась, изображая конвульсии. Кот снова убежал под диван, а Аня не обращала на меня никакого внимания.

Спала я беспокойно, хоть мне Аня и выделила огромную комнату с большим мягким диваном. Шурик устроился у меня на ногах и тихонько мурлыкал. Я недовольно сбросила его на пол, тот вопросительно мурлыкнул и запрыгнул на ноги снова.

— Ну и спи себе, — буркнула я.

— Ага, — сонным голосом сказал Шурик. — Уже.

Да, с котами особо не поговоришь. В разговоре они предпочитают междометия или слова не длиннее, чем из трёх букв. А в предложении не используют более одного слова. Странные создания, хоть и забавные.

Несколько раз я просыпалась, чтобы по привычке посмотреть, как там Борька на раскладушке мучается. И — сначала пугалась незнакомой обстановки, а потом вспоминала и грустно вздыхала. А что я могу поделать, если дома у меня никогда-никогда не было, и за несколько дней успела привыкнуть к Борькиному бомбоубежищу? Правда, раньше — до превращения, я вовсе не думала, что отсутствие дома — это плохо…

Я проснулась окончательно, когда солнце нагло светило в глаза. Я накрылась одеялом с головой, но казалось, что лучи пробираются и туда. Пришлось спасаться бегством на кухню. Оказалось, Аня уже проснулась и даже пьёт чай, постоянно скашивая взгляд на книжку.

— Привет, Врулька! — весело сказала Аня, заметив меня. — Топай сюда, босоногое явление!

Я, ещё немного сонная, подошла, тяжело ступая на не согнутых ногах, и спросила:

— Чего?

— А вот чего! — сказала Аня и щёлкнула меня по носу. — Как спалось?

— Плохо, — призналась я. — Надо поставить в комнату раскладушку.

— Ты спать на раскладушке будешь? — поинтересовалась Аня.

— Нет, — скривилась я.

— А зачем тогда?

Я недовольно посопела, потом увидела возле стола Шурика и показала на него пальцем:

— Он сбежал.

Аня улыбнулась и усадила меня к себе на колени. Пользуясь случаем, я заглянула в Анину книжку — неужели опять уроки? Нет! Оказалось, что это моя книжка, которую я от Борьки принесла. Называется «Лоцман», а написал Крапивин. Потому как книжка мне очень понравилась (правда, до конца она ещё не прочитана), я никак не могла оставить её у Борьки! Тем более что у него таких книг две. На всякий случай. Теперь, когда всякий случай настал, у него эта книга осталась в гордом одиночестве. Так ему и надо, надо было три покупать. Книги всегда лучше брать с запасом — для таких, как я, например.

Я хотела было сделать Ане замечание, что воровать у младших предметы, представляющие интеллектуальную и материальную ценность, хорошо, но не в моём случае, но мне вдруг показалось, что я забыла сказать что-то такое… очень важное…

— Чай будешь? — спросила Аня.

— Я не Врулька, а Элька, — наконец вспомнила я.

— «Мальчик, ты тормоз?» — «Петя…» — зачем-то сказала Аня и повторила. — Чай будешь? У нас на завтрак чай с шоколадкой.

— Борька по утрам меня супом кормил, — недовольно сказала я.

— Супа нет. Можешь сделать себе бутерброд.

— Сама? — удивилась я.

— Сама, — спокойно сказала Аня. — Всё в холодильнике. Ножом пользуйся осторожно…

— Знаю-знаю, — сказала я, кромсая вручную сыр.

Шурик подошёл, поднялся на задних лапах и царапнул передней лапой по скатерти.

— Дай, — умоляюще пискнул он.

— Фиг, — резко сказала я в его же стиле.

— Ой, — сказал Шурик и обиженно вышел из кухни с высоко поднятым хвостом.

34. Голосовые связки Аниной бабушки

Приёмный день начался через полчаса — пришёл Вадик. Радостный, улыбающийся.

В нём будто что-то изменилось: не было привычной подтянутости, а не расчесанные волосы торчали в разные стороны. И одет он был непривычно — на нём была широкая синяя рубашка в клеточку и старые, с заплатками на коленках, джинсы. С порога Вадик громко крикнул: «Привет, Аня!» и подарил ей жёлто-красный кленовый лист. Перешагнул через Шурика, который вертелся в ногах, подошёл мне и наградил вторым листочком.

— Дары осени, — сказал он с улыбкой.

Шурик завистливо посмотрел на меня, потёрся об мою ногу, слегка подпрыгивая, и сказал:

— Мне…

— Чего? — поинтересовалась я.

— Ням, — резво сказал Шурик и вытянул голову по направлению к кухне.

Я проигнорировала эту наглую просьбу, и стал Шурик обиженно ныть: «Мне! мне! мне!» Я всерьёз подозреваю, что это его любимое слово.

— Скажи «колбаса»! — предложила я. — Тогда покормлю.

— Мне! — взвыл Шурик в истерике.

— Элька, ты Шурику мяукаешь что-то хорошее? — с интересом спросил Вадик, опустившись на корточки и гладя по шерсти немного разнервничавшегося зверя.

— Обязательная обучающая программа, — объяснила я. — Тест на склонность к дрессировке.

— Интересно, на людях такой тест проводить можно? — дурачась, спросила Аня.

— Ты — не поддаёшься, — улыбнулся Вадик. — Мы же полгода проверяли…

Лицо Ани покраснело, и она двинулась вперёд с явным намерением покалечить невинного первоклассника. Вадик засмеялся, схватил меня за руку и потащил в комнату.

— Нам поговорить надо! — крикнул он, захлопывая дверь.

— Идите-идите! — яростно крикнула Аня. — Помяукайте!

Когда мы отсмеялись, Вадик вздохнул и сказал:

— Элька… Я уж сразу скажу. Ты к нам не хочешь переселиться?

— Меня вроде бы отсюда пока не выгоняют, — пожала плечами я. — Не Борькины хоромы, но и не подвал… Я думаю, скончаться за месяц мне здесь будет нелегко.

— Нет. Ты, Элька, навсегда к нам переезжай, — сказал Вадик тихо. — Насовсем.

Я от удивления открыла рот и быстро заморгала. Странно, мне раньше мысль остаться у кого-то жить «насовсем» совершенно не приходила в голову. Или я её старательно отгоняла… Что нужно сделать и сейчас! Немедленно!

— Это беспочвенные фантазии, — заявила я. — С минуты на минуту Борька или Петька превратят меня в начальное состояние, и я вернусь в привычную, родную, знакомую стихию! Я буду всем, я буду парить в небе и витать в просторах космоса! Я буду лететь стрелой навстречу непокорённому миру! Я хочу быть собой, а не какой-то Боруэллой — беспомощной, жалкой девчонкой!

Увлекшись монологом, я не заметила, что Вадик опустил голову и лицо его потускнело… Ну, как солнце — светило-светило, а потом спряталось за тучами и в ус не дует. Вадик отвернулся к стенке и усердно ковырял обоину.

— А я-то думал… — сказал он дрожащим голосом, а потом посмотрел на меня — и продолжил фразу голосом грустным и ровным. — Я думал, что знаком с Боруэллой. С Элькой. А не с кем-нибудь ещё. Значит, это неправда, да? Значит, ты — понарошку?

Я хотела что-то сразу ответить, но будто что-то меня остановило. Мы стояли друг напротив друга и молчали. Вадик смотрел на меня, почти не моргая. Было слышно, как где-то в коридоре муркнул Шурик, а в соседней комнате Аня перевернула страницу книги. Я опустила голову и прошептала:

— Не знаю…

Я подняла взгляд — Вадик смотрел на меня грустно и немного испуганно. Я неуверенно продолжила:

— Меня же придумали. Значит, я есть. Значит, не понарошку… Вот, видишь? — и, подняв руку, подставила под солнечный луч растопыренную ладонь.

— Вижу… Только ты будь всегда, ладно? — тихо попросил Вадик.

Я кивнула.

— Только давай пока что не будем никуда переселяться, — попросила я, шмыгнув носом. — А то переизбыток впечатлений для меня чреват этими… внешними речевыми проявлениями. И ещё я хочу животное по имени Шурик немного перевоспитать.

— Хорошо, — кивнул Вадик.

— А так — что бы мы сказали твоей маме? Эта девочка — героиня фильма «Трудный ребёнок-10», переходит из рук в руки, как почётный кубок за неведомые достижения…

— Нет, мы бы рассказали маме всё, — сказал Вадик доверчиво, будто делился большой тайной. — Она верит в сказки…

Не знаю, чем бы закончился этот разговор, от которого у меня почему-то щипало в горле, если бы не раздался отчаянный вопль:

— Где? Все? Где! Мне! Дай! Где?

Кричал, понятное дело, Шурик. Я повторила Вадику всё, сказанное лишённым общества животным, и добавила трагическим голосом:

— Он сказал всё, что знал…

Мы громко рассмеялись, и в ответ на это Шурик просунул лапу под дверь и попытался таким образом прорваться в комнату. Вадик плюхнулся на живот и обменялся с Шуриком рукопожатиями (или лапопожатиями?), но неблагодарное животное выпустило когти и попыталось нанести телесные повреждения.

— Ай, Шурик! — сказал Вадик, одёргивая руку. — А я тебе консе-е-ервов купил…

— Вау! — сказал Шурик и сел.

Выйдя из комнаты, мы на цыпочках прошагали мимо Аниной комнаты, а следом за нами, громко, как лошадь, поскакал кот, выкрикнув победоносное «Ура!». В этот свой крик он вложил столько энтузиазма, столько неприкрытой гордости за свой желудок, что зажмурил глаза и врезался в тумбочку. Тумбочка заныла, а сам Шурик недоумённо смотрел перед собой. Потом, полувопросительно и полуобиженно мяукнул то, что я Вадику никогда переводить не стала бы. И где он только этого набрался? Не от Ани же! Наверное…

Аня выскочила посмотреть, что случилось, взяла ошарашенного зверя на руки и укоризненно сказала:

— Разобьёте мне Шурика!

— Он же не вазочка, — осторожно сказал Вадик. Шурик же пытался вырваться из рук, но Аня держала его крепко-крепко.

— Раздавишь мне подопытного, — укоризненно сказала я Ане, покачав при этом головой.

Уплетая консервы, Шурик довольно жмурился, громко при этом чавкая.

— В общем, так, — решительно сказала Аня. — Элька, тебе как бабушке нужно позвонить родителям. Шурик, не чавкай.

— Хрю? — переспросил Шурик, недовольно вырываясь из цепких лап кулинарной нирваны.

— Чего-чего? — переспросила я, недовольно вырываясь из ностальгических кулинарных воспоминаний о мимолётном детстве. — Борьке, что ли, мне позвонить надо? И причём тут бабушка Шурика?

— Я, кажется, понял, — сказал Вадик. — Это Аня тебя в свои бабушки хочет оформить.

Удивительно, как быстро люди обрастают вещами и родственниками! С какой лёгкостью появляются братья — родные, двоюродные, приёмные, худые и необъёмные! Закрываю и открываю глаза — появляется сестра. Снова закрываю и открываю — и сестра становится внучкой, братья — внучатыми племянниками, а я сама бегу по магазинам купить маленьким родственникам подарки на новый год, хотя они предпочитают получать их деньгами. А ещё варю компот, пеку пирожки, надеваю на внучку красную шапочку, даю внучке в руки корзинку с пирожками и отправляю её сделать крюк по лесу, чтобы она снова принесла эти пирожки ко мне. А пока внучка будет бродить, у меня прорежутся клыки, я покроюсь жёсткой серой шерстью, в глазах появится нездоровый блеск, что уж говорить о хвосте…

— Нет! — панически выкрикнула я. — Не надо больше родственников! Хватит!

— Хех, — язвительно сказал Шурик, не отрываясь от пищи насущной.

— Вот именно! — подтвердила я.

— Да ты пойми… Родители сюда уже несколько раз звонили. А я — бабушка спит, бабушка пошла в магазин, бабушка просила не беспокоить… Надо же, чтобы она хоть раз оказалась дома! Ну Э-э-элечка! Ну пожа-а-алуйста! — мило улыбнувшись, протянула Аня. Вадик хихикнул, но, перехватив мой гневный взгляд, прикрыл рот ладошкой. Я поставила ноги на ширине плеч, руки на поясе, выражение лица неопределённое (видела в каком-то фильме про маньяков).

— Кто? — гневно, громко, выразительно спросила я. Мой голос эхом разнёсся по комнатам, то затихая, то возвращаясь в уши благодарных слушателей с ещё большей громкостью (да, да, я и так умею!).

— Ну ладно, Элька, Элька! — крикнула Аня, закрыв уши ладонями. — Выключи своё дурацкое эхо!

— Оно не дурацкое, — ласково сказала я. — Оно родное, удомашненное.

— Выключи! — завопила Аня.

Я пожала плечами и остановила звук.

— Здорово! — сказал немного ошалевший Вадик, продолжая отводить и прижимать ладони к ушам. А Аня сначала ничего не сказала — резко повернувшись, она пошла снимать совсем перепугавшегося Шурика с занавески. Потом Аня посмотрела на меня с тем же неопределённым выражением лица (тот фильм про маньяков мы смотрели вместе с Аней), и изрекла:

— Если и после этого ты не согласишься быть моей бабушкой, то… — и не договорила, а только громко засопела.

Это помогло мне понять всю серьёзность её намерений, и я спокойно согласилась:

— Да хоть внучкой.

Битый час Вадик и Аня пытались объяснить мне, какой у Аниной бабушки (которая почему-то была и бабушкой Вадика тоже) голос. Всё это очень походило на занятия по сольфеджио — я на разные лады распевала фразу «Внученька, иди кушать!». Уже через полчаса, несмотря на выходной день (в который, как известно, всё дозволено) в стенку стали стучать соседи. Через сорок пять минут соседи стали громко кричать: «Девочка, пожалуйста, не выводи бабушку! Иди поешь! Ты же видишь, как она для тебя старается!» Ну, они, конечно, не в точности так сказали, но общий смысл был примерно таким. На что я громко ответила Аниным голосом: «Не могу! Я тренирую силу воли! Бабушки!». Но потом мы решили пожалеть соседей и перешли на фразу «Выпьем с горя, где же вилка!».

Происходило это примерно так:

— Выпьем с горя, где же вилка! — говорила я.

— Не похоже, — возмущалась Аня.

— Слишком высоко, — поправлял меня Вадик.

— Угу, — подтверждал их слова Шурик.

— Выпьем с горя, где же вилка! — исправлялась я.

— Ну не басом же! — возмущалась Аня.

— И мягче, — поправлял меня Вадик.

— Угу, — подтверждал их слова Шурик.

— Выпьем с горя, где же вилка! — исправлялась я.

— Фальшивишь! — возмущалась Аня.

— Немного не так, но похоже, — поправлял меня Вадик.

— Угу, — подтверждал их слова Шурик.

— Выпьем с горя, где же вилка! — исправлялась я.

— Совсем не так! — возмущалась Аня.

— Совсем не так! — поправлял меня Вадик.

— Угу, — подтверждал их слова Шурик.

— Нет, не выпьем, где топор-р-р?! — кричала я.

Всё это продолжалось до тех пор, пока я невзначай не спросила:

— А телефон у этой вашей голосистой бабушки есть?

— Есть, а что? — заинтересованно спросила Аня.

Я выразительно на неё посмотрела. Очень выразительно. Сложно перечислить, сколько всего выражал мой детский ангельский лик. Аню аж перекосило.

— Точно! — подпрыгнул Вадик. — Ей же можно позвонить! Элька позвонит, заговорит Аниным голосом, и всё узнает! — в этот момент Вадик посмотрел на моё выразительное лицо, перестал подпрыгивать и сник. — Всё… Ну, голос её узнает… И будет знать… Всё. То есть голос. Да, Элька?

— Да! — сказала я в ярости слегка охрипшим голосом.

Аниной бабушке мы дозванивались в деревню:

— Алло! Алло, кто это?

— Алло, — сказала я Аниным голосом. — Это я, Аня, твоя любимая внучка.

Аня, стоявшая рядом, сильно ткнула меня локтём. За что? Вадик же хихикнул.

— Анюточка! — обрадовалась бабушка. — Золотце ты моё! Ой… А то я сегодня иду за хлебом, думаю, давно внученька моя не звонила. Жду уж тебя тут, жду… Вот молодец, что позвонила!

— Да, я золотце, — сказала я. — Спасибо, я узнала всё, что хотела. До свидания.

Только я собралась повесить трубку, как Аня с изменившимся лицом выхватила её у меня, показав кулак. За что?

Устав ждать, пока Аня наконец-то закончит уже пятнадцатиминутную беседу с бабушкой, мы с Вадиком ушлёпали на кухню.

Устав ждать, пока Аня наконец-то закончит получасовую беседу с бабушкой, и немного почистив холодильник от скоропортящихся (по моему мнению) продуктов, мы с Вадиком стали по очереди чесать Шурику за ушами. Шурик реагировал неадекватно, всё время повторяя: «Еды! Еды! Еды!». Это нам быстро надоело.

Устав ждать, пока Аня наконец-то закончит беседу с бабушкой, длящуюся уже целый академический час, я переоделась в свой зелёно-красный костюм, и мы с Вадиком выбрались из этого переговорного пункта на улицу. Аня нашего ухода даже не заметила. Наверное, они обсуждали что-то очень интересное. Конечно, я не понимаю, что в этом мире может быть интересней меня, но иногда встречаются такие непоследовательные и непредсказуемые люди!

— До сих пор говорит? — заинтересованно и уважительно спросил Вадик, оглянувшись на окно Аниной квартиры.

Я прислушалась. Аня, к моему удивлению, прекратила беседу и нашла себе другое, не менее увлекательное занятие. Она постоянно открывала и закрывала дверцу холодильника, громко при этом возмущаясь: «Йогурты все съели! Обжоры несчастные! И шоколадку! И замороженные фрукты! И куда в них столько влезло? Грабители! Шурик! А ты хоть куда смотрел?!»

«Еда, — протяжно отвечал Шурик. — Еда…»

— Говорит, — сказала я Вадику. — Нас с тобой хвалит.

— Ого, — сквозь улыбку сказал Вадик, приподняв брови.

— Ого… — задумчиво повторила я, почесав затылок.

— Еда, — где-то на восьмом этаже продолжал повторять Шурик.

35. Непредвиденный солнечный концерт

На улице солнце жарило вовсю и щекотало нос. Хорошенькая осень! Хоть листья местами начали желтеть, но мало ли какие сбои бывают. Конечно, вполне возможно, что после того, как я стала человеком, всё в мире изменилось. И теперь осенью будет лето, зимой будет лето, а весной и летом придётся улетать в тёплые края. На самолёте. И там, в тёплых краях температура будет подниматься до десяти градусов тепла. А то и до двенадцати. Вымрут наконец-то последние динозавры…

— Они уже вымерли, — осторожно заметил Вадик. — Совсем.

У меня всё внутри подпрыгнуло. Неужели Вадик может читать мысли?

— Как — вымерли? — удивлённо спросила я. — То есть… Ты что, мысли читаешь? Признавайся! Не скрывай от меня ничего! Я никому не скажу!

— Да нет… — скис Вадик. — Просто ты вслух про лето и осень рассуждала. Я же не знал, что это твои мысли. Извини…

— Да ничего, — тихо буркнула я.

— Так Аниным родителям и не позвонили…

Я пожала плечами:

— Может, как-то обойдётся.

Несколько минут мы шли молча, Вадик почему-то грустно вздыхал. Я хотела уже начинать его успокаивать. Думала сказать, что мысль, высказанная вслух, есть мысль общественная. Она принадлежит всем и каждому. Именно такие, случайно высказанные мысли наталкивают человечество на верное понимание происходящего в мире. Потом я хотела добавить, что мысль, высказанная мною, представляет наибольшую ценность, гениальность её неопровержима, следовательно, человечество становится обладателем гениальной идеи. Совершенно бесплатно, без процентов и налога на добавленную стоимость. С помощью этой идеи можно сдвигать с места горы и застрявшие в кюветах машины, лететь на другие планеты и с велосипеда… Но Вадик, оказалось, думал совсем о другом. Прищурившись и посмотрев вверх, он осторожно спросил меня:

— Элька… А солнце, оно разговаривает? Мне с ним поговорить ну очень хотелось бы…

— А зачем? — бестактно спросила я. Любопытство во мне непреодолимо — я с этим уже смирилась давно, ещё дня два назад. Остальные постепенно привыкали. Вадик, похоже, почти привык, потому что спокойно начал объяснять:

— Мне приснилось один раз, что мы гуляем с солнцем по улицам. Оно такое большо-о-е, — Вадик развёл руками в стороны. — И тёплое. И мы с ним говорим. И мне так хорошо, как когда мы с тобой гуляем.

У меня непроизвольно улыбка до ушей растянулась. Вадик заметил это, улыбнулся в ответ, и продолжил:

— А вот о чём мы говорили, не помню. Но кажется, что о чём-то таком интересном-интересном! Только в конце помню, солнце сказало: «Ну пока, я пойду садиться, а то ночь не настанет». И ушло, но всё равно тепло было. Вот я и хочу расспросить, о чём мы говорили тогда… Интересно же.

Я подумала, что в этот день возле кровати Вадика, наверное, обогреватель поставили и свет забыли выключить. Вот и снились ему кошмары. Но вслух этого говорить не стала. Другое дело, если бы вместо Вадика со мной разговаривал Борька. Уж я тогда этими предположениями не ограничилась бы. Я бы ещё поинтересовалась, не падало ли перед сном на него что-то тяжёлое?

— Разговаривает, — кивнула я. — Только по особенному.

— По особенному? Это как?

— Детские песенки поёт, которые здесь, на земле придуманы, — объяснила я. — Практически постоянно. Но нравятся только весёлые, а когда оно весёлых песен долго не слышит, то наступает музыкальное голодание. И тогда солнце старается за тучу спрятаться, показывая своё недовольство. О себе песенки любит очень. Очень. Ну просто обожает песенки о себе.

— Здорово! — сказал Вадик. — А что оно сейчас поёт?

Я внимательно прислушалась. Солнце снова, в который раз за четыре миллиарда лет, пело о себе. Но песня мне была незнакома:

Желтое Солнце

с веснушчатым носом,

Можно к тебе

обратиться с вопросом?

Может быть, знаешь,

может быть, видишь,

Есть ли на Марсе жизнь?

Желтое Солнце,

я не учёный,

Просто я еду

в десятом вагоне.

Нас легонько тряхнуло,

и я вдруг подумал -

Есть ли на Марсе жизнь?

Вдруг были там жители

теплолюбивы,

Но твоего им тепла

не хватило…

Может быть, знаешь,

может быть, видишь,

Где же они сейчас?

А если на Марсе

и жили марсонцы,

Может, они

переселились на Солнце?

Наверно, ты знаешь,

наверно, ты видишь,

Есть ли на Солнце жизнь?

Они не сгорели,

а просто согрелись,

Они сомневались,

но всё же остались.

Я сам теперь знаю,

я сам теперь вижу:

Вот где на Марсе жизнь!

Пока я слушала песню, Вадик постоянно дёргал меня за рукав, повторяя: «Ну что, что оно поёт, расскажи!» После прослушивания песни я мысленно сделала её аранжировку, представила, как эту песню поёт детский хор (потому что голос у солнца был откровенно слабый, звезды из него явно не получилось бы), и уже в таком виде повторила услышанное. Вадик был в восторге! Он слушал меня, а смотрел на солнце и улыбался, качая в такт головой и размахивая руками. Мне даже немного обидно стало — ведь аранжировка-то моя! А без неё — какая у песни популярность… Наверное, я немного перестаралась с громкостью, потому что мимо проходящий парень лет пятнадцати сказал восхищённо: «Ни фига себе плеер!», а из окон высовывались люди. Некоторые из них требовали срочно прекратить безобразие. «Суббота, два часа дня, люди ещё спят!», — заявил один из высунувшихся. Мы с Вадиком не обращали на них никакого внимания.

— А стихи оно любит? — с придыханием спросил Вадик.

— Стихи… — задумалась я. — По-моему, любит. По-моему, оно само на них музыку придумывает.

— А белые стихи? — поинтересовался Вадик.

Это какой-то разведчик, а не Вадик! Зачем ему знать столько несущественных подробностей? Кто его этому научил? Когда? Как много у меня вопросов, и ни одного ответа!

— Эй, солнце! — крикнула я вверх. — Ты белые стихи любишь?

— Белые стихи, оуо, хи-хи-хи-хи-хи, оуо… — пропело солнце и сразу же переключилось на любимую песню «Солнечный круг».

— По-моему, любит, — неуверенно сказала я.

— Тогда вот, для него стихотворение, — смущённо сказал Вадик. — Белое. Про него, — и стал читать:

Если улыбнёшься,

То я не буду плакать,

Ведь плакать очень глупо,

Когда смеётся солнце.

Ой. Похоже, мне каким-то образом удалось заразить Вадика тягой к поэзии. Я не хотела, правда! Это случайно получилось. И ещё я подумала, что из Вадика, похоже, вырастет не танцор, а абстракционист, а ему сказала:

— Хорошее стихотворение. Не знаю, как солнцу, но мне понравилось.

— Правда? — спросил Вадик.

— Правда, — ответило солнце.

36. Танцуют все!

Солнце солнцем, а суббота субботой. Надо было срочно занять себя чем-то бесполезно-поучительным.

— Куда пойдём? — спросил Вадик, после того, как мы прошагали в неизвестном направлении километра три. Впрочем, во время прогулок мы беседовали, так что это их оправдывало.

— Может, на месте постоим? — предложила я, и, мечтательно закрыв глаза, продолжила. — Песенки попоём, дадим внеурочный концерт, соберём вокруг себя весь город… Все будут восхищаться, аплодировать и бросать нам цветы — букеты и в горшках. Особо сообразительные будут кидать к нашим ногам сладости — конфеты в коробках и без, торты, пирожные. Кто-то, подумав, что мы очень голодные, разольёт вокруг сцены суп. Декламировать и петь буду я, а ты будешь в подтанцовке. Правда, красота?

Вадик недоверчиво улыбался.

— А пойдём лучше на тренировку, — осторожно сказал он. — Ты обещала…

— Тренировка? — удивилась я. — Она же вчера была!

— Сегодня тоже, — тихо сказал Вадик. — Внеурочная. Просто я не хотел идти, потому что Вики всё равно вчера не было. А так чего туда ходить — полчаса разминки, а потом я сижу возле зеркала… И ногами болтаю. Это интересно, но быстро надоедает почему-то.

Вадик с надеждой посмотрел на меня:

— Пойдём, а?

Учительница по танцам долго смотрела на меня печальным взглядом. Я её понимаю — вид у меня был нелепый. И во всём виноваты эти чешки! Что это за обувь? Кто её придумал? Я бы лучше в калошах ходила, они не такие буйные. И во всём также виноваты эти шорты! Где вы видели девочку в шортах? Ну ладно, пусть видели, но почему мама Вадика не смогла найти в вещах сына что-то более подходящее? Правда, девочки в зале были в каких-то купальниках, что ли, которые выглядели не менее странно. Ладно, пусть шорты и футболка — это нормально, но почему же учительница Вадика на меня так долго смотрит? Я же не картина!

Я, в свою очередь, тоже смотрела на учительницу. И, когда она моргала, я показывала ей язык. Пару раз, по-моему, немного не успела…

— Отличная картина, — сказала учительница и не очень-то приветливо улыбнулась. Сегодня что, день чтения мыслей?

— Произведение искусства просто, — сказала я, сглотнув.

— Значит, это и есть та самая Боруэлла, — то ли сказала, то ли спросила учительница и, не дожидаясь ответа, продолжила. — Хорошо. Меня зовут Анжелика Павловна. Боруэлла, ты когда-нибудь занималась танцами раньше?

— Она не занималась танцами ещё, — как-то жалостливо сказал стоящий рядом Вадик.

— Вадим, подожди, — строго сказала учительница. — Так что, Боруэлла?

Я замотала головой и на всякий случай сделала реверанс. Конечно, смешно делать реверанс в шортах, но это привело учительницу в некое подобие восторга.

— Замечательно! — сказала она. — Артистичность есть, остальное приложится. Ребята, на разминку! В шахматном порядке, собираемся! Раз!

Она пару раз хлопнула в ладоши, и дети, которые уже минут пятнадцать скучали, быстро построились в несколько рядов. Красиво так получилось. Слажено. Все похожие и непохожие друг на друга, стройные, знающие, что и как делать… Вадик посмотрел на меня весело и тоже побежал. Сейчас он был совсем не похож на того, утреннего Вадика — беззаботного, в просторной рубашке… Он был больше похож на того Вадика, с которым мы познакомились на школьном дворе. Я глубоко вздохнула.

— Я тут постою, да? — с надеждой спросила я, отодвигаясь дальше к стене, словно готовясь к разбегу. Пойти в атаку на эту шахматную доску, разогнать их всех, заставить бояться!

Учительница на секунду задумалась:

— Нет… Пожалуй, ты постоишь не здесь. Так, в первом ряду, начиная от Лены, на одного человека вправо сместились… Хорошо…

Я изредка смотрела телевизор — не только в эти несколько дней, но и раньше. Мне нравилось влетать в комнату к кому-то, вместе посмотреть передачу (это даже хорошо, что меня не замечали), и громко рассмеяться посреди выпуска новостей. Но я не об этом. Иногда шли передачи про собак и их хозяев. В ней собаки показывали, как они надрессировали хозяев отдавать различные приказания. И эти хозяева постоянно повторяли после каждого выполненного трюка: «Хорошо!» и давали собаке кусочек сахара или собачий корм. Эта Анжелика Павловна уже два раза повторила слово «хорошо» именно в таком тоне. Это настораживает.

— А где у вас сахар? — побеспокоилась я. Похоже, Анжелика Павловна меня поняла.

— Я пользуюсь другими методами, — сказала она и легонько подтолкнула меня вперёд. Мне ничего не оставалось делать, как лениво встать на предложенное место. Судя по построению шахмат, я оказалась пешкой. Вадик стоял где-то в последнем ряду… Печально! Грустно! Невыносимо! Кто сказал, что танцы приносят радость и удовольствие? Как этот человек глубоко заблуждался!

— А пусть Вадик станет рядом! — сказала я и топнула ногой. — Или меня — туда!

Все, кроме учительницы, захихикали.

— Это совсем другая игра. Просто смотри и повторяй за мной, — сказала учительница и включила музыку. — Готовы? Встали все в первую позицию… Вперёд! И… Вторая позиция, руки вверх… в стороны, поднимаемся на носочках, руки медленно опустили, опускаемся сами, и — первая позиция, вторая позиция, руки вверх, в стороны, на носочках, опустили, и раз, и два, и три, и четыре, и… раз… Саша, руки!..и три, и… Боруэлла, не стоим, работаем! Хорошо… И… Маша, как голову держишь? Следи за рукой… и…

Нет, через какое-то время я начала догадываться, что происходит вокруг. Я даже пыталась что-то повторить. Я даже могла бы вам сказать, что у меня получалось лучше всех, если бы не эти дурацкие зеркала.

Они были впереди. Большие, громкие, беспощадные. Я видела всех, даже Вадика. У Вадика всё получалось. Вернее, он даже не задумывался, получается у него что-то или нет. Он работал.

Я, кстати, ещё не рассказывала про зеркала? Они ведь тоже говорят. Но лучше бы молчали, честное слово. Они почти повторяют речь человека, находящегося напротив них, но пытаются подобрать к каждому слову интересные антонимы. А то и целые фразы, содержащие противоположный смысл.

— Хорошо! — говорила учительница.

— Безобразно! — повторяли зеркала.

— Замечательно! — говорила Анжелика Павловна.

— Никуда не годится! — повторяли зеркала.

— Поразительно! — говорила Анжелика Павловна.

— Вы ранили меня до глубины души! — повторяли зеркала.

— Таня, смотри внимательно, — говорила учительница.

— Серёжа, спать! — повторяли зеркала.

Обычно я их не слушаю, каких бы глупостей они не болтали. Но не так-то просто не слушать зеркала, заполняющие целую стену. Мне надо было не обращать на них внимания, а сосредоточиться, сконцентрироваться, собраться, в конце концов! Надо же было показать всем, что эти их танцы — ерунда на постном масле! Но сконцентрироваться мешали ещё и чешки.

Их было тоже много, и по залу разносилось разноголосое шуршание. Во время движения чешки постоянно произносили слова на букву «ш» — они не признавали никакую другую букву алфавита. Им было всё равно, что это будет за слово. Главное, чтобы оно начиналось правильно… Среди всех чешек слышалась одна чешка с плохой дикцией, поэтому ей приходилось говорить слова на букву «щ»… Когда картавящая чешка произносила какое-нибудь слово, у остальных энтузиазм возрастал ещё больше, и шум в зале увеличивался.

Это была настоящая психологическая атака. Учительница, зеркала, Вадик в последнем ряду, странные упражнения, и чешки, от которых постоянно доносилось:

— Швабра!

— Шпикачки!

— Шесть!

— Щука…

— Шаверма!

— Шиповник!

— Шпинат!

— Шоколад!

— Шахматы!

— Щебёнка…

— Шутка!

— Шорох!

— Школа!

— Штаны!

— Шелкопряд!

— Щербет…

Как в такой обстановке можно учиться? Но я мужественно терпела и продолжала заниматься. И только через пять минут я громко закричала:

— Хватит!

— Продолжаем, — повторили глупые зеркала.

37. В бегах

По дороге домой Вадик постоянно скашивал на меня взгляд, многозначительно приподымал и опускал подбородок, таинственно улыбаясь при этом. «Ну как, понравилось? — как будто говорил он. — Правда же, здорово? Правда?» Я натянуто улыбалась, не прекращая ёрзать плечами. Подпрыгивала, пытаясь хоть как-то ослабить мучения. Норовилась достать затылком до лопаток. Я бы потянулась руками, но они были заняты. В одной я держала ладошку Вадика, а другую мою ладонь до боли сжимала Аня.

Она неслась вперёд, как полководец.

С таким полководцем мы не решались даже заговорить.

Попробуй заговорить, когда тот в ярости… Тут умолкали даже главы государств, к которым я себя в данной ситуации смело причисляла. Мы полушли-полубежали по улицам — я, корчась и подпрыгивая, а Вадик — плавно, спокойно. Ему, по-моему, было лучше всех.

Ещё бы, ведь на нём не было намордника, как на мне!

Правда, намордником это называть было бы неправильно. Это был… наспинник какой-то. Разницы немного — всё равно ведь свободы передвижения лишили. Эту штуку на меня надела Анжелика Павловна. Для осанки, как она сказала. А я, доверчивое, несмышлёное дитя, согласилась! Думала, это только на вторую половину занятий, когда Вадик обучал меня всяким поворотам. Но в конце занятий учительница подошла ко мне и сказала: «Ну вот, с месяц пояс поносишь, и станешь похожей на человека». Я собиралась тут же сказать ей, что она, похоже, сама этот пояс давно не надевала, но Анжелика Павловна похлопала меня по плечу, развернулась и пошла прочь.

И я бы её догнала, если бы перед нами не появилась Аня!

— Опять вы! — закричала тогда она. — Вы лишили меня всех радостей жизни! «Приди в дом, где творится искусство, по адресу такому-то и забери двоих»… Я-то думала… А тут… Никогда раньше такого не было!

— А как прошлом году… — нерешительно сказал Вадик. — «Снежный человек на площади. Найди, забери, обогрей». Когда я ещё в снегу извалялся и вымок потом, помнишь?

— Вперёд! — грозно сказала Аня. Схватила меня за руку, а я — Вадика, и вот — бежим до сих пор. Я даже этот намордник снять не успела. А он чешется, мешает, заставляет держать спину прямо, что детям вовсе не под силу! Это ущемление моих прав кривохождения! Уберите с меня эту штуковину! Я больше не могу!

«А ты терпи! — вдруг подумалось мне. — Кому нужны горбатые девочки?»

«Цирку! А ты кто?» — мысленно спросила я.

«Твоя последняя надежда на отсутствие сколиоза, — ответило мне что-то. — Поэтому терпи. Я буду тебя морально поддерживать. Временами».

Хороший поясок достался мне от учительницы по танцам! Мало того, что мучает, так ещё и телепатически общается. Этого ещё не хватало.

— Со мной пояс разговаривает, — шепнула на бегу я Вадику.

— Ух ты! — подпрыгнул Вадик на бегу, поэтому споткнулся, но равновесия не потерял.

«Передавай ему привет, — сказал пояс. — Если он меня еще помнит».

— Ты его помнишь? — спросила я, Вадик радостно кивнул. — Тогда привет.

— От пояса? — уточнил Вадик.

— Угу.

— Тогда и ему привет передай, пожалуйста. Я его очень хорошо помню, очень-очень… — Вадик немного скривился, но потом улыбнулся и виновато пожал плечами, быстро семеня за Аней.

«У нас были сложные отношения, — сказал пояс. — Он меня раз — за шкирку и в мусорку. Но ничего, это стандартное поведение у детей. Кто в мусорку, кто из балкона выбрасывает. Ничего удивительного. Дети перестали удивлять»…

— Я его раз… — смутился Вадик, пробегая мимо большой овчарки, спокойно провожавшей нас взглядом. — Взял и в мусорку кинул…

— Я знаю, — кивнула я. — Наверное, мне придётся придумать что-то более оригинальное.

«Но-но! — угрожающе сказал пояс. — Я же за здоровый мир без горбатых девочек. Это великая цель, между прочим».

«Велича-а-айшая», — недоверчиво сказала я.

Так в моей жизни появился пояс. Интересно, хоть на ночь его снимать можно?

«Главное, утром не забывать, — сказал пояс. — Кстати, я не всегда могу разговаривать. У меня есть часы вещания. Плавающие. Так что, когда разговор со мной будет недоступен, уж постарайся, веди себя хорошо. А пока я отключаюсь»…

«Веди там себя хорошо», — сказала ему я.

— Он отключился, — сообщила я Вадику. — Он включается только иногда. Как оказалось.

— Это хорошо, — сказал Вадик. — А то я уж подумал, что нам вдвоём и не поговорить теперь…

Выглядел Вадик каким-то насупленным и недовольным.

— Он весёлый? — задумчиво спросил Вадик, еле успевая за Аней.

— Ну, не веселей меня, — сказала я, и Вадик улыбнулся.

Наконец-то Аня остановилась. Мы по инерции попытались бежать дальше и чуть не опрокинулись на асфальт.

— Вы куда бежите? — спросила Аня.

— За тобой, — сказал Вадик.

— Так я стою сейчас.

— Значит, мы за тобой стоим, — сказала я.

Аня почесала переносицу и миролюбиво улыбнулась. Вадик быстро смекнул, что настал удобный момент — чтобы задать Ане очень интересовавший нас вопрос:

— А куда мы бежим?

— Да, — сказала я, пытаясь отдышаться. — Куда это ты нас тащишь?

Аня пожала плечами:

— Тихо-спокойно идём себе домой. А что? Выполняю вот… поручение.

— А может, мы ещё погуляем? — спросил Вадик. — Ведь всего шесть часов вечера. И тебе же только забрать нас надо было, а про отвести домой не говорилось ничего… Вот меня мама в такое время ещё ни под каким предлогом домой не пускает. Говорит, что я ещё положенного не выгулял. Эти… как их… нормочасы не выполнены.

Аня недоверчиво посмотрела на врунишку Вадика, насупила брови, и собралась сказать что-то опровергающе-безоговорочное. Но Вадик не выдержал и рассмеялся, как будто кто-то его начал усердно щекотать. Что такое нормочасы, я себе вполне представляла, поэтому добавила грозно, голосом среднестатистического директора:

— А вам, уважаемая, строгий выговор с занесением в личное дело. За злостное нарушение свободы передвижения и срыв прогулочной миссии!

— Ладно-ладно. Идите, догуливайте… Смотрите, план не перевыполните. А то ремень найду. Короче говоря, не позже девяти вечера чтобы это, — Аня показала пальцем на меня, — Дитя воображения было дома. А тебе позвоню домой и проверю, — это уже Вадику.

Мы звали Аню с собой, но она отказалась. Сказала, будто уроки ещё делать надо. Как же, знаю я. Наверняка книжку мою дочитывать будет, подтачивая и без того скудные запасы холодильника. С первым я ещё могу смириться, а вот со вторым… Но я решила об этом не задумываться. Оставим этот важный разговор на вечер…

Мы с Вадиком добрели до ближайшего парка. Солнце ярко светило, явно довольное нашим сегодняшним выступлением. По-вечернему блестели листья на деревьях, здесь — совсем ещё даже не осенние, и пахло скошенной травой (это газонокосильщики постарались). По узким тропинкам временами проезжали велосипедисты — мальчишки и девчонки, весело сгоняя нас с дороги звонками. Я звенела им вслед, Вадик пытался свистеть. У него не получалось, и он просто стал кричать «ура». И всё здесь было, как летом. Все дети — в лёгкой одежде, только редкие излишне заботливые мамы натягивали на малышей тёплые вещи. По календарю, что ли, их одевают…

— Жалко, что осень… — вдруг сказал Вадик и вздохнул.

— Жалко…

— Здорово, если бы всё это в начале лета, — сказал Вадик почти неслышно.

Я не стала спрашивать, что. Просто кивнула, и у меня что-то защипало в носу. Если бы летом… Никто бы не ходил в школу — ни Вадик, ни Аня, ни тёзка мой Борька, ни Петька. Сколько было бы приключений, и речка… Говорят, что это приятно — купаться. Не скажу, чтобы купание в ванной доставило мне очень много радости, но то — ванна, а это — речка… Почти море. Пусть бы это было всё летом, а осенью… осенью меня бы превратили обратно. Так было бы правильней. Туманом — осенью, зимой, весной. Летом — человеком…

Я поймала себя на том, что не очень-то хочу превращаться обратно. Просто надо. И всё. Собой надо быть, а не кем-то придуманным… Кому суждено быть атмосферным явлением, иным не бывать.

— А я похожа… — спросила я, замявшись. — На ребёнка?…

— Ты и есть, — уверенно ответил Вадик и взял меня за руку.

— Пойдём на речку? — предложила я после недолгого молчания.

38. Очень важные лица

Вода была холоднючей! Я визжала и плескалась водой на Вадика, Вадик визжал и плескался на меня. Правда, Вадик утверждал, что водичка — самое то. Другие смельчаки не решающимся войти в воду утверждали, что «не вода, а парное молоко». Угу. Молоко парное. С пенкой, значит.

Купаться оказалось действительно приятно. Не то, что просто приятно — очень приятно! Это было… неповторимо. Я себя чувствовала как… как когда радуга в небе.

Радугу мы, и правда, брызгами своими подняли. Я долго не решалась окунуться, но Вадик поставил подножку, что поспешила сделать и я… Плыть у меня получилось сразу. Вернее, раза с десятого… Но я поплыла! Что ни говорите, я — ребёнок способный. Вадик научил меня нырять — и я открывала глаза под водой. Когда плыла у самого дна, видно было песок и камешки…

Потом, довольные, мы сидели на берегу и обмазывали животы друг другу грязью (пляж был, вообще-то, песчаный, но грязь мы нашли). Потом снова зашли в воду, и с удовольствием наблюдали, как грязь постепенно смывается водой. Это тоже было приятно, не менее чем сам процесс купания.

— А давай, — с азартом предложил Вадик. — Полностью грязью обмажемся!

Это предложение показалось мне настолько естественным, настолько интересным и необходимым, что я удивлённо-утвердительно протянула:

— Дава-а-ай!

Я накладывала грязь на светлую макушку уже полностью вымазанного Вадика, когда тот вдруг пискнул, показывая куда-то пальцем:

— Ой… Вика…

— Что за Вика? — вполголоса спросила я.

— Ну, с танцев… Которая партнёршей моей была. Вон она… Ой.

Я посмотрела в ту сторону, куда показывал Вадик. Стройная девчонка в лёгком платьице в цветочек шла в нашу сторону. Она улыбалась, но её намерения мне были не ясны. На всякий случай, я приготовилась защищаться.

Подойдя к нам, Вика остановилась, смахнула с лица длинные светло-каштановые волосы, медленно осмотрела Вадика с ног до головы. Удивительно, что она вообще признала в нём Вадика — теперь он был больше похож на южноафриканского негритёнка.

— Фи, какой красивый, — наконец сказала она, не переставая подозрительно улыбаться.

Фраза была явно противоречивой, но Вадик почему-то попытался снять грязь с лица, размазывая её при этом ещё больше. Мне стало немного стыдно за наш вид, и я поспешно принялась посыпать Вадика сверху сухим песочком.

— Привет, Вика, — нерешительно сказал Вадик. — Ты тоже купаться?

— Я? Купаться? — удивилась Вика. — Нетушки, почти зима на дворе. Какое тут купание? Я в художественную школу ходила устраиваться — вон она, за речкой, видишь? Там сегодня до восьми принимают новых учеников. Теперь я буду рисовать, — гордо заявила девочка.

— А петь, — вмешалась я. — Ты не хочешь? А то могу устроить.

— Кстати, познакомься — это Боруэлла, — сказал Вадик.

— Странное имя, — удивилась Вика.

— Авторская разработка, — сказала я важно. — Так как насчёт пения?

— Петь — это позже, — вздохнула Вика и присела возле нас. — Пока я рисовать буду учиться. Думаю, будет получаться.

— Танцевать у тебя хорошо получалось, — покачал головой Вадик совсем как взрослый.

— Так вся жизнь за танцами пройдёт, — серьёзно сказала Вика. — А надо многое перепробовать.

— Рисовать можно в свободное время, — пожал плечами Вадик. — Вон Элька стихи пишет. И на танцы успевает.

— Правда, пишешь? — заинтересовалась Вика.

— П-шу… — сказала я, ковыряясь в грязи пальцем. Грязь довольно урчала, как пригревшийся котёнок.

— Ой, а на танцы ты к нам, да? — догадалась Вика и замялась. — То есть… не к нам… к ним…

Я кивнула. И Вадик кивнул. И Вика — помолчала и кивнула. Я на всякий случай кивнула ещё раз. Пригодится.

— А почитай что-то из стихов, пожалуйста! — попросила Вика.

Мысль устроить мой творческий вечер показалась мне интересной.

— Давай прозу, — предложила я. — Буду читать прозу.

— Давай! — радостно сказали Вадик и Вика.

— Только мы сначала сполоснёмся. В искусство надо приходить чистыми. Пойдём, Вадик!

Пока мы купались, я быстро придумывала что-то потрясающе прозаическое. Вика оказалась сообразительной девчонкой — не ждала нас просто так, а откуда-то притащила ящик, который и послужил мне сценой. Догадливые пляжане сразу подтянулись к сцене и стали ожидать моего, бесспорно, потрясающего выступления.

— Итак! — сказала я, взобравшись на ящик. — Сегодня я расскажу вам о людях, чей творческий путь не имеет ни начала, ни конца. Вернее, я научу вас быть настолько творческими, что никто не посмеет утверждать обратного! А самое главное, вы научитесь совершать удивительные, практически невозможные поступки! Приступим! Стандартность и непредсказуемость — сколько об этом было сказано! Сколько было дано эпитетов второму и убеждений в приживаемости первого! Дадим же новую схему создания нестандартного из вполне обыденных процессов. Сразу скажу — это непросто и требует больших творческих усилий. Вы готовы? (Аудитория решительно засвистела)

— Теперь возьмём стандартные решения и процессы, — продолжила я:

дважды два — четыре

встать — сесть

зайти в гости — поприветствовать

дать деньги за товар — получить товар

смешная история — улыбка

выслушать грубость — сказать грубость

уронить ложку — поднять ложку

записаться на приём к врачу — пойти на приём к врачу

включить телевизор — выключить телевизор… И так далее. А теперь не силой мысли, но силой случайных подстановок и переменой мест слагаемых из разных уравнений создаём нестандартные ситуации, становимся нестандартными, неожиданными, новыми! Поступайте и думайте так:

получили товар — скажите грубость

уронили ложку — зайдите в гости

выслушали смешную историю — дайте деньги за товар

включили телевизор — запишитесь на приём к врачу

дважды два — смешная история

зашли в гости — поднимите ложку

выключили телевизор — выслушайте грубость

получили товар — сядьте

зашли в гости — выключите телевизор

сели — поднимите ложку… И так далее.

Будьте творческим человеком! В каждом действии должно быть что-то новое, помните об этом! А в следующий раз мы рассмотрим ваши нестандартные предложения.

Закончив свою блистательную речь, я поклонилась, и народ оглушил меня аплодисментами (ну, я аплодисментов добавила самую малость). Некоторые кричали «браво», но чаще звучало слово «бис». Я обратила внимание, что его преимущественно выкрикивал Вадик.

— Спокойствие! — громко сказала я. — Следующий концерт непременно состоится. О нём каждый из зрителей будет извещён дополнительно! А на сегодня всё, всем спасибо, дайте денег!

Все снова захлопали, и я сошла со сцены под всеобщее ликование.

— А представляешь, как было бы здорово, если бы на пляже сегодня было не десять человек, а целых сто! — радостно воскликнул Вадик, подняв руки вверх.

— Элька, это было здорово! — подхватила Вика.

— Да, да, я знаю, — покорно сказала я. Тяжело бремя славы, что ни говорите…

— Ой, — спохватилась Вика. — Мне уже пора, а то родители беспокоятся. Спасибо за концерт! — добавила она уже на бегу. — Пока!

— Пока… — грустно сказал вслед Вадик.

— Не беспокойся, Вадик, шансы на возвращение Вики в строй есть. Ты знаешь, где она живёт?

— Угу…

— Значит, ночью проводим операцию. Наркоз, скальпели придётся тащить с собой.

— А почему ночью? — заинтересованно спросил Вадик.

— Так вернее. Ну что, теперь домой?

Мы стали одеваться. Как только я натянула свой пояс-мучитель, он тут же обижено сказал: «Предательница несчастная»… и снова замолчал. Наверное, теперь я его нескоро услышу.

39. Ночная экспедиция

Мы сидели на кухне и пили чай с вареньем, понемногу перешептываясь с Вадиком. Мы позвонили его маме, и она согласилась, чтобы Вадик ночевал здесь. Аня перевернула последнюю страницу книги и громко вздохнула. Посмотрела на нас поверх книги и снова вздохнула. Вадик в ответ на это спрятался за чашку, и перед его лицом неторопливо проплывал пар. А я была не из боязливых.

— Неужели всё так плохо? — спросила я осторожно (на всякий случай), пробуя пальцем чай — остыл или нет?

— Да нет, наоборот, — сказала Аня и отложила книжку на стол. — Врулька, иди ко мне, на ручках посидишь.

Я почесала затылок, хмыкнула, посмотрела на Вадика.

— Да я сам на ручках часто сижу. И у Ани, и у мамы, — одобрил Вадик.

Я шумно передвинула чашку по столу, устроилась у Ани на руках и болтала ногой под столом, пытаясь задеть пяткой дремавшего под столом Шурика.

— Вон… — недовольно муркнул он и тут же снова уснул.

Аня взъерошила мои волосы и сказала:

— Воспитывала, воспитывала себе я Шурика, а теперь ещё двух вот воспитывай. За что мне такое наказание, а, чудо моё рыжеволосое?

— Я не Врулька, — сказала я. — И вообще. Ты разговариваешь со мной, как с маленькой.

— А ты и есть, — сказала Аня.

— Тфу на тебя, — обиделась я. Вадик за чашкой хихикнул.

Я прикинула варианты, и решила сообщить Ане наши ночные замыслы. У меня появились насчёт неё кое-какие планы. Аня долго не соглашалась. Оказалось, пока мы гуляли, звонил Борька (и она говорит об этом только сейчас!) и сказал, что с утра намечается прогулка в лес — за грибами и свежим воздухом. Пойдут Борькины родители, Петька пойдёт… Ну и мы всей компанией. Поэтому, сказала Аня, нужно хорошо выспаться, как следует собраться, позавтракать и быть наготове. Раньше, когда не была ещё Боруэллой, я часто слышала, как дети говорят, что взрослые — зануды.

— Взрослеешь, — печально сказала я Ане.

Аня нахмурилась, и совершенно неожиданно сказала:

— Хорошо. Сходим.

…Два часа ночи. Чирикают кузнечики, чихают ночные машины. И только мы идём тихо, а если и говорим, то только шепотом. Ночь к этому располагает.

— Страшновато немного, — бесстрашно шепнул Вадик.

В моём рюкзаке толкался в спину Шурик — никак не мог поудобней устроиться. Ума не приложу, зачем мы его взяли? На случай, если есть захочется, что ли? «Надо!» — сказала перед выходом Аня. Мы с Вадиком тогда переглянулись и поняли — фразы. Против фраз не попрёшь, это мы уже давно уяснили. Жалко, конечно, будет, если придётся Шурика съесть, тем более — сырым, но если фразы, то что поделаешь… Они не только Шурика, они и Борьку не пощадят.

— А что это вы тут делаете? А? — вдруг сказал кто-то громким басом. Все, кроме меня, подпрыгнули от неожиданности. И кроме Вадика, он просто рот от удивления открыл. Так что пока Аня подпрыгивала, я разглядывала милиционера, который появился неизвестно откуда, а точнее — из-за угла.

— А что это вы так поздно гуляете? Предъявите документы! — решительно сказала я милиционеру.

Милиционер потянулся рукой к нагрудному карману, после чего раскрыл перед моим носом удостоверение.

— Как интересно, — сказала я, разглядывая фотографию. — А вот печать — это вы чем рисовали?

Вадик сдержано хихикнул, а милиционер кашлянул, убрал удостоверение и обратился к Ане, как к старшей:

— Что за поздние прогулки? Родители знают?

— Дяденька, — жалостливо сказала Аня (похоже, не первый раз с милиционерами разговаривает). — Нам срочно надо. Очень. Нам… к ветеринару… вот его, — и выволокла из рюкзака за шкирку Шурика, — Посмотрите — животик вспух, мучается животное.

Шурик неопределённо мяукнул, покорно показывая милиции откормленное пузико. Милиционер кивнул, Аня засунула Шурика обратно в рюкзак.

— Усыпить? — деловито поинтересовался милиционер.

— Вылечить, — укоризненно сказала Аня.

Не зря мы брали Шурика. И Аню тоже не зря.

— Ребята, сейчас, подождите, я машину вызову, — пристыжено сказал милиционер. — Свозим вашего зверя.

Этого ещё не хватало!

— Не надо, мы с родителями, — сказала я. И крикнула как будто издалека голосом Бориной мамы в состоянии лёгкой истерики: «Тоня, Соня, Коля! Вы с кем там разговариваете? Давайте побыстрее, сейчас поедем уже! Ветеринару позвонили, он ждёт!» И воспроизвела звук, как будто дверца машины хлопает. Десять раз подряд.

— Ну что же, — пожал плечами милиционер. — Здоровья зверю вашему. Бегите, — и добавил совершенно непонятное. — Береги сестёр, Коля…

— Угу, — кивнул Вадик, и мы побежали. Мнимый больной в рюкзаке, подпрыгивая, недовольно мявкал. Прислушиваться, что же он имеет в виду, мне не очень хотелось. Да я и так догадывалась.

По пути мы трижды повторили уже отработанную историю с больным животиком Шурика, на милицию и одного добровольца это действовало безотказно. Шурик довольно выпячивал живот, пару раз даже мурлыкнул. Пришлось сказать, что бредит…

— Вон, третье справа… Это окно. Стучи туда, — сказал Вадик, от нетерпения приплясывая на месте.

— Не прыгай, — недовольно сказала Аня. — А то я нервничать начинаю.

— Извини, — сказал Вадик и принялся грызть ноготь. Потом он подёргал меня за рукав и нерешительно попросил. — Только ты не пугай её сильно… ладно?

— Естественно, — заверила его я. — Уж лучше пусть рисует, чем заикается.

— Это точно, — вздохнул Вадик, уселся на траву и стал гладить рукой рюкзак, в котором спокойно спал уставший от путешествия Шурик.

Приступаем к делу! Мы сидели в кустах, поэтому можно не волноваться — нас никто не заметит. А если и заметит, то не догадается… Я сосредоточилась и в районе того окна, где живёт Вика, изобразила стук по стеклу. Подождала. Никаких результатов!

— Ой-ой-ой… — сказал Вадик.

Я изобразила звук погромче. Подождала пять минут. Нет, эта юная танцовщица, похоже, спит мертвецким сном!

— Ой-ой-ой-ой… — снова сказал Вадик.

Делать ничего не оставалось, и я изобразила звук разбившегося стекла. В окне тут же появился лохматый мужчина в майке…

— Ой-ой-ой-ой-ой… — сказал Вадик. — Я подъезды перепутал…

«Умники, — язвительным тоном сказал включившийся пояс, которому, похоже, надоело дуться. — И умницы… Меня спросить не догадались. Я же тут тысячу раз был!»

«Это когда?» — поинтересовалась я.

«Я же переходящий трофей», — грустно сказал пояс и снова замолчал. Снова обиделся, что ли? Надо же, какая вещь обидчивая. А сначала ведь казался таким неуязвимым!

…Вика проснулась сразу. Когда она появилась в окне, сонная и ничего не понимающая, Вадик облегчённо вздохнул.

— Отыскали, — тихо сказал он. Я посмотрела на Вадика и приложила палец к губам. Вадик кивнул. На всякий случай с таким же предложением я обратилась и к Ане. Аня не кивнула, а показала язык. Что же, тоже сойдёт. Главное, чтобы молчала.

Потому что нельзя отвлекать человека в тот момент, когда он становится звездой! Ну, пусть не звездой, а звёздочками… «Звёздный голос» у меня получился на славу. Он был серебряным, рассыпающимся и звенящим. Он у них и правда такой. Во всяком случае, Вика сразу поняла, что это звёзды — потому что смотрела вверх. Что же, время общения настало. Вперёд!

— Здравствуй, маленькая танцовщица… здравствуй… здравствуй… — сказали звёзды.

— Здравствуйте, — тихо сказала Вика. — А вы кто?

— Мы звёзды… звёзды… звёзды… — сказали звёзды. Надо же! Всё-таки не признала звёздного голоса!

— Здравствуйте, звёзды, — сказала Вика и приложила ладонь к стеклу. — А я вас ждала…

Хорошенький поворот событий… Что же, придётся менять сценарий.

— Мы не могли прийти раньше… не могли… не могли… — грустно сказали звёзды.

— Но вы пришли, — с тихой радостью сказала Вика.

— Конечно, пришли… пришли… пришли… — сказали звёзды.

— А почему вы назвали меня маленькой танцовщицей? — спросила Вика.

Хороший вопрос! С этого надо было начинать!

— Нам нравится, как ты танцуешь… как танцуешь… танцуешь… — радостно, наперебой заголосили звёзды. — Очень нравится… безумно нравится… Но в последнее время мы не видим, как ты танцуешь… не видим… совсем не видим…

— Но я же танцую… дома… иногда? — осторожно сказала Вика

Дома танцует. Надо было такое придумать! Ох уж мне эти девчонки… И что теперь мне говорить? Она же мне весь номер срывает! Хотя…

— Концертные версии… — сказали звёзды… — Любим концертные версии… предпочитаем концертные… Это красиво… Очень красиво… Это как звёзды… как мы… это так похоже на нас…

— А рисунки вам не нравятся? — осторожно спросила Вика.

— Нравятся… — сказали звёзды. — Но не концертные версии… не концертные… домашние… лучше такие…

— Вот и Вадик говорит, что лучше рисовать в свободное время, — задумалась Вика.

Собственно говоря, дело сделано. Теперь пора делать ноги.

— Нам пора, — сказали звёзды. — Время идти… время… время…

— Подождите! — крикнула Вика. — Не уходите… пожалуйста! Я хочу спросить…

— Мы слушаем… слушаем… слушаем тебя…

— Ведь правда, что вы можете творить чудеса? — спросила Вика. — Мне бы так хотелось посмотреть, очень!

Опять она не по тексту говорит! Какие ещё чудеса? В такое время?! Похоже, без демонстрации не обойтись. Заодно и закрепление материала будет.

— Можем… мы умеем… — сказали звёзды. — Чудеса могут быть и обычными… привычными… обыкновенными… Ты хочешь увидеть звёздного кота?…

— Конечно, хочу! — обрадовалась Вика.

— Сейчас звёздный кот… огненный кот… волшебный кот… спустится на землю и пройдёт по тропинке возле твоего дома… видишь?… слышишь?… вот он уже спустился… смотри…

В это время сообразившие, что нужно делать, Вадик с Аней вытряхивали спящего Шурика из рюкзака. Он шумно упал на землю, но даже усом не повёл, а продолжал спать дальше. Пришлось прибегать к интенсивному пробуждению. «Еда!» — мяукнула я ему на ухо. «Где?» — тут же отреагировал Шурик. «Там», — мяукнула ему я и пинком вытолкнула на дорогу.

— Еда! Где? Еда! — протяжно орал обманутый кот, вышагивая по тропинке.

— Вижу! Я вижу его! — сказала Вика.

В это время Шурик уселся посреди дороги и стал кричать ещё протяжней и жалостливей.

— Он поёт песню… — сказали звёзды. — Он поёт песню звёздам… нам… нашу песню… А теперь нам пора…

И звёзды ушли, прощальным звоном пытаясь заглушить звёздную песню Шурика.

— Всё-таки это как-то нехорошо, да? — беспокойно спросил Вадик, когда мы шли домой.

— Очень нехорошо, — подтвердила я. — Подумать только, этот зверь полчаса орал свою песню, пока мы его не выловили. Что же тут хорошего?

— Я не об этом, — грустно сказал Вадик.

— По-моему, тоже, — сказала Аня. — Если бы меня так надули, я бы до конца дней своих обиделась.

— Это страшно — узнать, что звёзд не было, — тихо сказал Вадик.

— А почему ты думаешь, что звёзд не было? — спросила я, а звёзды светло и серебристо засмеялись в вышине.

40. По грибы — по ягоды

Я проснулась оттого, что меня будили. И пусть некоторым такой метод пробуждения покажется странным, я скажу больше. Это негуманный, бесчеловечный и небезопасный метод. Сколько от этого пострадало людей и продолжает страдать до сих пор! Сколько из-за этого погибло государств и планет! Как горько осознавать, что люди, в сущности своей, безобидные существа, не прекращают этого безобразия! Сколько будимых и будящих пострадало в результате этих минут прощания с зыбким сном и вторжения в твердокаменную реальность. Я говорю во всеуслышанье:

— Всё! Довольно! Хватит! Ну, хватит же! Аня, перестань! Отдай одеяло! Срочно! Я сплю! Хватит!

— Хватит, хватит… — монотонно сказала Аня, ловко уворачиваясь от моей пятки. — Вставай давай. А то экстренные меры принимать буду.

Экстренных мер я, естественно, не боялась.

— Экстренные меры! — громко заявила Аня откуда-то издалека, и тут же на меня упало что-то мягкое и орущее. Экстренные меры махнули хвостом и спрыгнули с кровати.

— Ну и кого это ты будила? — поинтересовалась я сквозь сон.

Честно говоря, я уже давно (с полчаса, наверное), спала одним глазом. Другим, бодрствующим, я наблюдала за происходящим. Неоднократно предпринимала попытки уснуть двумя глазами сразу, но что-то мне мешало. То ли Аня, которая постоянно стаскивала одеяло, то ли Вадик, который, сидя на полу и прижавшись щекой к дверному косяку, давал ценные, малоценные, полуценные и бесценные указания.

— А может, её водичкой? — предложил в очередной раз Вадик. — Поплескать немного.

— Кипяточком! — оживилась Аня.

— Или пощекотать… — задумчиво продолжал Вадик.

— Железным прутиком! — добавляла Аня.

— Всё равно ведь не проснётся… — сделал выводы Вадик и закусил губу. — Ань… А правда Борька сказал, что они с Петькой Эльку превращать будут? Прямо в лесу?

— Попытаются, скорее всего, — сказала Аня.

— Мне эти их попытки! — грозно сказала я, спрыгивая с кровати. Затем подняла указательный палец вверх и громко заявила. — Пусть даже не пытаются! Пусть просто — делают!

После этого, волоча за собой одеяло, я прошествовала на кухню в поисках пропитания. Надо же готовиться к выходу, в конце концов!

Борьку я увидела первым. Он шёл, о чём-то спокойно разговаривая с Петькой. Петька соглашался, кивая, иногда что-то добавлял, после чего кивал Борька. Я не стала прислушиваться. Внезапно у меня появилось такое странное чувство… будто я их не видела лет сто, или даже сто один год, а может и все сто два. Захотелось бежать, махать руками и громко радоваться. Я бы крикнула: «Борька, привет, Борька!», а он бы подхватил меня на руки и сказал: «Ну здравствуй, Элька. Я очень скучал. Правда». А я улыбнусь и скажу, что не верю.

Но тут Борька действительно увидел меня. А дальше произошло необъяснимое. У него округлились глаза, а на лицо выражало почти неподдельный ужас. Он, показывая на меня рукой, громко завопил:

— А-а-а! Маленькое чудовище! Спасайся, кто может!

Петька поспешил всеми силами поддержать эту истерику…

Когда в конце улицы показались Борькины родители, я побежала вперёд, демонстративно обогнув Борьку с Петькой, и бросилась взрослым на руки.

— Мама, — радостно сказала я, — папа…

— Мы вроде бы насчёт твоих родителей уже всё выяснили? — беспокойно сказала Надежда Петровна.

— Тётушка, — исправилась я, — дядюшка…

— Или ещё не выяснили? Или выяснили, но не всё? — совсем заволновалась Борина мама.

— Бабушка! — наконец-то догадалась я. — Дедушка!

— А она совсем не изменилась… — смахнул якобы набежавшую слезу Борин папа.

— Я очень изменилась. Вот смотрите, какие у меня теперь штанишки, — сказала я и, спрыгнув на землю, продемонстрировала подаренные Аней вещи, которые она сама носила в незапамятном детстве.

Борька подошёл, пощупал штанину и сморщился:

— Фу… секонд хенд.

«А я кто тогда? Секонд хенд секонд хенду рознь!» — вдруг возмутился проснувшийся пояс и снова впал в спячку от обиды.

А я только показала Борьке язык. Видимо, это его здорово напугало, потому как убежал вперёд вместе с Петькой. У меня появилось ощущение, будто у них — сговор. Направленный непосредственно против меня. Я заранее решила не соглашаться ни с чем, что бы они мне не предложили. Через какое-то время ко мне приблизился Борька, и я поняла — сейчас всё выяснится. Итак, быть настороже и ни на что не соглашаться!

— Конфету будешь? — спросил Борька.

— Угу, — кивнула я.

Первое, что мне понравилось в лесу — это малина. Она росла на окраине леса, и её было много. Дядя Миша заявил, что это очень странно — сезон уже должен был закончиться. Но я догадывалась, что ягоды росли здесь специально для меня… По крайней мере, мне хотелось, чтобы было так. От малины меня оттягивали сначала уговорами, затем грубой силой. Ни то, ни другое не помогало. В конце концов Борька заявил, что дальше её ещё больше, и я, честное и наивное создание, посмела поверить. Тогда я не заметила, как Вадик пытался возразить, но Аня посмотрела на него так грозно, что он умолк и вжал голову в плечи. Это он мне сам потом рассказывал.

Первое, что мне не понравилось в лесу — это комары. Их было намного больше, чем малины. С количественной точки зрения это, наверное, нехорошо, но с собственной кровью расставаться совсем не хотелось. Кроме того, комары были ужасно скучными и бесполезными. «Ни сварить их, ни в банку посадить», как поётся в одной хорошей песне. И в арсенале у комаров — всего одна фраза. Они её повторяли как заклинание. «Потерпите, будет не больно», «потерпите, будет не больно», «потерпите, будет не больно»… — доносилось со всех сторон. Эти фразы складывались в неряшливый тонкоголосый хор — не очень приятный для прослушивания. Своеобразный хор летающих зомби…

— Держитесь подальше, а то больно будет! — грозно пропищала им я — так, чтобы услышал весь лес. Комары бросились врассыпную, продолжая повторять своё заклинание. Что же, можно дальше гулять спокойно…

А в Вадике проснулся охотничий азарт. Он бегал от одного дерева к другому, выкрикивая: «Грибочек! Ещё грибочек!» при каждом удачном охотничьем манёвре. Чаще, правда, приносил поганки, но выбрасывал их без особого сожаления — как пойманную дичь на волю отпускал. «Растите дальше», — приговаривала я в таких случаях. А Вадик пожимал плечами, хлопая ладонями по ногам, улыбался и говорил «Ну да…» и бежал дальше.

— Добрый мальчик! — сказал ему Борька.

— Жалостливый… — добавил Петька.

Они продолжали держаться на дистанции, усердно о чём-то шепчась. Заговорщики!

И уж не знаю, какой азарт проснулся в Борькиной маме, но она на грибы не обращала никакого внимания. Всё её внимание было обращено на Аню, и называлось это внимание расспросами. Как я поняла по доносившимся фразам, тётю Надю интересовала Анина автобиография, моя биография, библиография, история болезни и стандартное меню. И ещё множество других дат и событий…

— Нет, что вы, в самый обычный садик её водили, никакой не специализированный, — отвечала Аня на какой-то вопрос.

А вдалеке, впереди нас всех, вышагивал дядя Миша. Он единственный, кроме Вадика, был занят целенаправленным поиском грибов. Иногда он выкрикивал:

— Дети мои, вы где?!

— Потерялись! — отвечали все мы хором.

Чтобы как-то помочь Вадику, я решила научить его различать грибы.

— Это совсем просто. Достаточно спросить, дотронувшись, и гриб сам назовёт себя. Такой вот супермаркет.

— Какой хороший супермаркет! — обрадовался Вадик. — Покажи! Пожалуйста.

Я давно уже применяла способ своеобразной «трансляции» некоторых недоступных людям звуков непосредственно в драгоценные уши абонентов. Все уже привыкли, поэтому дополнительного разрешения я не спрашивала. И Вадик приготовился слушать.

Мы подошли к достаточно симпатичному грибу, склонились над ним, как над пациентом, и Вадик осторожно дотронулся до него пальцем.

— Горькушка! — пискляво отозвался гриб.

— Ой! — сказал Вадик. — Голос, прямо как в мультиках!

После этого он потянулся срезать гриб, и я укоризненно посмотрела на него.

— Ой, — виновато сказал Вадик и брезгливо обтёр пальцы о свитер. — Горькушка же.

Мне вдруг стало до невозможности весело. И мы побежали дальше!

— Маслёнок! — слегка чавкающим звуком отозвался следующий гриб.

— Маслёнок! — сказал растущий с ним рядом.

— И я, я тоже маслёнок! — сказал совсем маленький.

— Лисичка!

— Опёнок!

— Зонтик!

— Ватрушка… то есть… простите… зеленушка… склероз замучил, — сказал ещё один солидный гриб голосом старушки.

— Пусть растёт? — шёпотом спросил Вадик. — А то нехорошо как-то…

Я кивнула… И мы побежали дальше!

— Маслёнок!

— Подберёзовик!

— Ложный опёнок!

— Ватрушка… то есть… простите… зеленушка… Молодые люди, мне кажется, вы меня уже щупали! Не стыдно? Вот молодёжь пошла!

— Маслёнок!

— Волнушка!

— А теперь смотри и слушай, — сказала я Вадику, когда на нашем пути возник цвета моей же шевелюры мухомор. Красивый, ядовитый, с белыми точечками — всё как полагается. Я легонько дотронулась до него.

— Белый гриб! — важно заявил мухомор.

Вадик покатился по земле от хохота. Я не выдержала и тоже громко рассмеялась.

— А если ботинком? — с угрозой сказала я мухомору.

— Маслёнок! — менее уверенно, но гордо сказал мухомор.

— А если двумя? — повторила я угрозу.

— Сыроежка, — повествовательно сказал мухомор.

— А если пнуть?

— Бледная поганка! — в истерике закричал мухомор.

И тут, в самый разгар веселья, меня кто-то схватил за руку и потащил…

— Грибы-мутанты! — закричала я, вырываясь.

— Да нет, это мы с Петькой… — сказал Борька. — Поговорить надо.

Мы шли достаточно долго — видимо, Борька с Петькой не хотели, чтобы нас услышали. Превращать будут. Точно будут. И, наверное, здесь это получится… Я ощутила какое-то волнение и беспокойство, но не радостное, а наоборот… Я вдруг представила возвращение из леса без меня — Вадика в первую очередь. Он, конечно, поймёт всё, и оттого будет ещё тоскливей. Я вдруг ясно представила, как он, размазывая слёзы по лицу, будет вытряхивать грибы из пакета, безразлично говоря: «Растите дальше…» А тётя Надя с дядей Мишей будут вызывать милицию, чтобы прочесывать лес, и поймут тогда, как они меня любят. «Надо было лучше к ней относиться», — скажет тётя Надя. «И кормить чаще», — добавит дядя Миша. «И никому её не отдавать», — а это они уже хором скажут… Но что поделаешь… Мне нужно возвращаться — хочется мне того или нет.

— Превращать будете обратно? — спросила я, когда мы наконец-то остановились.

Борька с Петькой как-то замялись.

— Мы уже… уже пробовали сегодня… да, пробовали, ничего не получилось! Вместе пробовали, по отдельности, ничего! — наперебой заговорили они.

— Волшебники фиговы, — для порядка сказала я, но мне сразу стало гораздо легче. — А чего тогда затащили сюда?

Борька замялся ещё больше. Посмотрел на Петьку.

— Ты говори, — сказал Петька.

— Ты говори, — толкнул его локтём Борька.

— Ты говори, мы же договаривались, что ты говорить будешь, говорили же? — затараторил Петька.

Борька вздохнул и начал говорить:

— Мы тут подумали… Петька подумал. Помнишь тот момент, когда мы тебя увидели впервые? — я кивнула. — До этого тебя ведь не видел никто?

— Никто, — подтвердила я.

— Ну вот! — обрадовался Борька. — А мы увидели! Вдвоём! Значит, всё это как-то связано, не только ты и я, но и Петька.

— Нашло это всё с кем связываться, — буркнула я.

— Ты слушай, — нетерпеливо сказал Борька. — К тому же Петька тоже может тебя превращать.

— Слабо может, — снова буркнула я и повернулась вокруг собственной оси, чтобы Петька наглядно увидел, насколько он беспомощен в качестве превращенца.

— Ты понимаешь, такое ведь может быть раз в столетии! Тысячелетии! Миллионолетии! А может и никогда не повторится! — Борька уже вовсю горланил и размахивал руками. — И если мы смогли тебя… того… этого…

— Наделить человеческими качествами, — подсказал Петька.

— Наделить человеческими качествами, — послушно повторил Борька. — То значит, это можешь сделать и ты… Можешь нас… того… этого…

— Наделить нечеловеческими качествами, — снова подсказал Петька.

— Вот именно. Элька! Преврати нас, пожалуйста! Ну, пусть туманами мы не будем, но как здорово было бы слышать всё… И уметь говорить, как ты! А мы тебе горы этих… котлет. И мороженого, кучи!

— Нет! — твёрдо заявила я, выслушав весь этот бред.

Вот ещё! Больше мне делать нечего, как дарить двум таким оболтусам столь бесценный дар. Я критически представила, какими стали бы стоящие напротив Борька с Петькой, если бы умели слышать всё и говорить со всем миром… И тут закричал Петька.

— Ай! Как громко! Шумно как!

— Ай-я-яй! — взвыл Борька и схватился за уши. — Не надо! Ай!

Так вот, оказывается, что такое «превращение»… Совершенно случайно сделала то, что делать не собиралась, даже за мороженое. Нужно было брать ситуацию в свои руки, а то этим двоим недолго и рехнуться.

— Успокоиться! Лечь! Вздохнуть глубоко! — сказала я голосом опытного психолога. — Вы спокойны… Абсолютно спокойны… Ваши мышцы расслабляются…

Уже через две минуты Борька с Петькой научились разделять звуки и не слышать всё вместе. Когда медитация была закончена, я снисходительно сказала:

— А теперь попытайтесь услышать что-то вроде «Жили-были старик со старухой…» или «Однажды девочка пошла в соседнюю деревню за молоком»… Или «В некотором царстве, в некотором государстве». Или что-то в этом роде.

Мальчишки прислушались.

— Слышу, я слышу! — радостно сказал Борька.

— И я, и я слышу! — крикнул Петька.

— Это лес, — вздохнула я и крикнула вдаль. — Вадик, пойдём слушать сказку!

41. Сказка о названиях, рассказанная осенним лесом

«…Два неприметных человечка шли по неприметному лесу. Назовём их условно Первым и Вторым.

Их неприметность сразу же прекращалась, как только они выходили из-за деревьев. С шумом взмывали вверх бродившие по земле птицы, настороженно прислушивались притаившиеся в норах звери. Первый был ужасно лохматым, начиная от одежды и заканчивая, естественно, причёской. Дети такой вид причёски любят называть «взрывом на макаронной фабрике». Второй, напротив, был в панамке и с палкой, похожей на клюку. Этой палкой он усиленно разворачивал листья. «Грибники-и-и-и», — завывал осенний ветер.

Второй остановился и посмотрел на клюку. Задумался, после чего многозначительно произнёс:

— Муравей.

— Чего? — спросил Первый и недоумённо почесал макушку. Оттуда посыпались хвойные иголки.

— По палке ползёт. Му-ра-вей.

Первый не пожал недоумённо плечами, а подошёл ближе, и стал внимательно смотреть.

— И правда, — заключил он. — Му-ра-вей.

— Это от слова «мура»?! — Второй, несомненно, был рад догадке.

— Не, — неуверенно сказал Первый. — От другого.

И Первый стал ждать, пока Второй спросит, от какого именно.

Второй спросил. Он сказал:

— От какого?

— От слова «трава». Сначала пытались придумать рифму к слову «трава». «Дрова», «слова» и «голова» отметались по причине стандартности. Поэтому придумали «трава-мурава». А эти по мураве ползали. Вот и получилось — «му-ра-вей». Понимаешь?

Панамка уверенно кивнула.

— Это удобно, — добавил Первый. — Так называть.

Наверное, они были плохими грибниками. Те, что находили, не срывали. Им казалось, что это поганки, зато красивые. Солнце было уже низко — почти закат. Панамка Второго начала окрашиваться в красные полосы. Он стал подолгу останавливаться и куда-то смотреть. Потом громко вздыхал и шёл дальше.

— А это груздь! — сказал Первый и показал рукой на гриб.

— А он почему так называется?

— Видишь, у него тоже панамка. Совсем как у тебя. А как ещё назвать, когда ты из-под панамки молча смотришь вдаль? Так же, только тише — «грусть»…

— Мне кажется, что в такие моменты я на секунду разучиваюсь думать, — шёпотом сказал Второй.

Они надолго замолчали. Потом Первый ковырнул ботинком землю и сказал почти про себя:

— Это удобно. Так называть…

Второй снял панамку, под которой жили волосы соломенного цвета, нахлобучил её на шевелюру Первого и весело сказал:

— Мишка, пойдём домой!

— Ну, Санька… Побежали!»

После того, как лес закончил рассказывать эту сказку и начал рассказывать другую, мы перестали слушать и сидели тихо-тихо, как затаившиеся в траве грибы.

— А ты — Элька, — тихо сказал Вадик.

— Да, Вадик. Я знаю.

ЧАСТЬ II

1. Борька, Петька и их собственные приключения

В этот день Борька проснулся неожиданно рано — даже будильник ещё не звенел. Сначала он пытался вспомнить, что же такого важного произошло вчера? Что-то такое, что совершенно меняет жизнь, делает её лучше, богаче, насыщеннее… А, когда вспомнил, заулыбался. Он стал другим человеком! Может быть, даже лучшим, самым совершенным на земле! Вместе с Элькой и Петькой, конечно же. Ещё Борька подумал, что такой дар нельзя пускать на мелочные житейские дела. Вот взять, к примеру, Эльку. Живёт себе со своим дарованием, как будто так и надо. А нужно совершать великие поступки, достойные настоящего Человека! А по мелочам пользоваться только в крайних, экстренных ситуациях.

Впрочем, такая ситуация настала, пожалуй, слишком быстро — как раз в тот момент, когда мама подошла к Борьке узнать — проснулся ли?

— Ма…ма… — сиплым, болезненным голосом сказал Борька. — Я заболел… Можно я не пойду в школу?

— О боже, Боренька! — забеспокоилась мама. — Неужели в лесу так продуло? Сейчас, сыночек, подожди, будем вызывать врача.

— Мама… Не надо… — трагичным голосом сказал Борька. — Всё пройдёт, нужно только день отлежаться…

— Ну… хорошо, — неуверенно сказала мама. — Но всё же я останусь дома. Будем лечиться.

— Мама… Не надо… — ещё более трагичным голосом сказал Борька. — Ты нужна людям. Иди. Я справлюсь сам.

— Люди могли бы и обойтись, но… Ты уверен?

Борька был уверен. Он теперь знал, что никак не может идти в школу. Кроме того, они вчера с Петькой договорились об этом. Им теперь нужно осваиваться в мире такими, какими они стали — совершенно новыми! А в школе — чего осваиваться?

Можно было бы попробовать свои новые качества ещё вчера. Но после леса совершенно не хотелось никуда идти, а практиковаться на родных — тем более. К тому же по дому разносился приятный аромат жареных грибов, который заставляет забыть практически обо всём… А сегодня — надо было действовать!

— Я позвоню, — сказала мама, закрывая двери.

— Не надо… — прошипел ей вдогонку Борька, но было уже поздно. Нет, с этого момента — только великие дела! И Боря стал думать. Сначала в голову приходили всякие глупости, но потом мысли начали просветляться. И они бы наверняка просветлились совсем, если бы в дверь не позвонили.

— Кто там? — спросил Боря.

В ответ раздалось вполне внятное и осознанное мычание.

— Кто-кто? — переспросил Боря.

За дверью разрывисто залаяла какая-то мелкая собачонка.

— Да кто там? — раздражённо спросил Борька. Ну нет в их двери глазка, нету!

— Мальчик, твои родители дома? — наконец-то сказала за дверью какая-то женщина.

— А что вам надо? — с беспокойством спросил Борька.

— Тебя! — шипяще сказали за дверью. — Крови твоей… мальчик. Подайте голодному вампиру на пропитание…

По двери стали скрестись, видимо, пытаясь перелезть барьер. Борька спокойно вздохнул и повернул замок. В комнату ввалился Петька — довольный, как сибирский слонёнок. По виду не скажешь, что он чаще всего — достаточно мрачный и неразговорчивый. Но вообще-то рядом с Борькой эта неразговорчивость у него всегда пропадала. Как будто не было её совсем — нате, получите отменного болтуна!

— Борька! — крикнул он сходу. — Делюсь! Безвозмездно! Идеей! Опробована на десяти… ста человеках! Действует безотказно! — за это время Петька успел скинуть кроссовки и зашёл в Борькину комнату. — Значит вот. Подходишь к существу человеческого вида и делаешь так!

Петька напряг мышцы, страшно скривил лицо и сказал довольно знакомым, грубым мужским голосом:

— Алта ла виста, беби!

После этого он поднял указательный палец вверх, многозначительно покачал подбородком и важно изрёк тем же голосом:

— Ай-л би бэк!

Петька расслабил лицо и хлопнул Борьку по плечу:

— Понял? А после этого поворачиваешься и ме-е-едленно, вразвалочку, уходишь.

— Глупости всё это, — сказал Борька.

— Почему?

— Потому что мы должны делать что-то большее! — Борька бухнулся на кровать и уставился в потолок. — Мы, может, помогать должны! Понимаешь, мы же одни такие! Кроме Эльки, но толку от неё… Нужно что-то грандиозное! Я всё пытаюсь придумать, а… никак не получается. Давай мозговой штурм устроим, что ли.

— Можем стать первоклассными шпионами, — сразу же предложил Петька. — Представляешь, какая польза государству! Или даже спецагентами! Синтезация голоса — это тебе не шутка.

— Да ну, шпионами… Я же про хорошее, а ты!

— И я про хорошее! — оживился Петька. — Тебя назовём агентом два-два-два, а меня — агентом три тыщи восемнадцать.

— Почему три тысячи восемнадцать? — удивился Борька.

— Число хорошее, — отмахнулся Петька. — Ну так как?

— Не… агентом и шпионом — не годится. Давай ещё.

Петька помолчал, после чего уселся на пол и стал вещать оттуда:

— Ну… в квартиры проникать можем, — и тут же громыхнул большим детским хором:

Твой голос на мамин

совсем не похож!

Ты голосом тихим

фальшиво поёшь!

— Зачем? — удивился Борька. — Грабить, что ли?

— Ну не знаю… Вдруг там помочь кому-то надо! Не режь на корню отличные идеи! Это нечестно!

— Если б идеи были отличными, я бы их не резал.

— Ещё мы можем слушать вещи. И вообще всё, что вокруг, — сказал Петька, как будто открытие совершил.

— Можем, — подтвердил Борька.

— А у многих людей есть старые вещи, — сказал Петька, будто намекал на что-то.

— Есть, — подтвердил Борька.

И уже через полчаса намёков и уточнений выяснилось — есть, есть хорошее и большое дело, которое могут сделать только они! Оно пахло тайнами и загадками… немного сокровищами и… в общем, хорошее было дело! Разговаривая со старыми вещами, они могли выяснить — кому они принадлежали, какие скрывают секреты и ещё многое-многое другое! Что именно включало в себя это многое-многое другое, мальчишки не стали уточнять. Настала пора действовать. Они тут же побежали на улицу, как будто там их ожидали горы старинных вещей и предметов. И Борька, конечно же, не вспомнил, что ему, хворающему, должна была позвонить мама.

2. Крах предприятия

На улице было достаточно прохладно — тёплая осень заканчивалась. Видимо, именно это подействовало на Борьку с Петькой отрезвляюще. Они остановились в полной растерянности. Что делать дальше? Куда идти? Кому предлагать свои тайнораскрывательные услуги? Будний день, улицы пустуют, да и все взрослые, скорее всего, на работе…

— Продумали всё до мелочей, — сказал Петька и почесал переносицу.

— И что теперь? — невесело спросил Борька.

Петька нахмурил брови, и через какое-то время выдал:

— Пенсионеры! Да, пенсионеры! У кого, как не у них, толпами хранятся старые вещи?

— Точно! — обрадовался Борька. — Пойдём в какой-то дом, и в каждую квартиру будем звонить! Там пенсионеры и найдутся!

— Зачем звонить в каждую? — удивился Петька. — Разве мы не можем просто… подслушать под дверью?

— Но это же нехорошо!

— Но для хорошего же дела! Если хочешь, подслушивать буду я. А ты будешь слушать вещи. Тогда я буду делать нехорошее дело, а ты хорошее. Или через раз, чтобы никому обидно не было.

— Ты меня запутал! — сказал Борька. — Ладно, пойдём.

Они выбрали дом за несколько кварталов от Борькиного — чтобы новость об их приключениях не добралась до родительских ушей. Многие квартиры действительно были пусты. В одной был слышен храп, но кто храпел — пожилой человек или нет, разобрать не удалось. В другой женщина успокаивала раскричавшегося младенца. Наконец-то они нашли квартиру, в которой какая-то бабушка пыталась разговаривать с котом. «Ах ты, негодник! — говорила она, шамкая. — Совсем молодое поколение котов испортилось! Совести никакой! Ты зачем моей челюстью играться вздумал, окаянный?»

— Давай сюда звонить не будем, — шёпотом предложил Борька.

— Давай, — кивнул Петька.

Наконец им повезло — они услышали, как за дверьми бабушка читает внуку сказку, а дедушка эту сказку злобно комментирует.

— Наши клиенты, — сказал Борька, радостно потирая ладони. — Звони!

— Кто там? — спросила незнакомая бабушка.

— Здравствуйте! — крикнул Борька, чтобы его наверняка услышали. — А у вас есть старые вещи?

— Какие ещё вещи? — забеспокоилась бабушка. — Вы кто?

— Нам нужны вещи, в которых есть тайны! Мы разгадываем тайны! Так есть или нету?

— Какие ещё тайные вещи, мальчик? Нет у нас ничего такого!

— Да не тайные вещи! Может, вам нужно какую-то семейную тайну раскрыть! Которая давно! И вещи нам про это расскажут! Всё бесплатно!

— Какие ещё семейные тайны? — совсем растерялась бабушка.

— Ну вдруг у вас, например, консервы пятидесятилетние остались! — сказал в отчаянии Борька. — Помидоры! И если они как-то связаны с разными тайнами, тогда мы эти банки просто послушаем и всё скажем!

— Тьфу на вас, — сказала бабушка и пошла обратно в комнату.

Борька с Петькой прислушались.

— Кто это был? — спросил дедушка.

— Мальчишки хулиганят. Цыганята вроде. Погадать предлагали, на помидорах.

Борька уселся на ступеньку и прислонился головой к перилам лестницы. Петька сел рядом и прислонился головой к стенке коридора.

— Да, — сказал Борька убитым голосом. — Неудачный пример.

— Вот что я скажу, — сказал Петька. — Речь подготовить нужно.

— Ладно, готовь, — согласился Борька.

— А ты как бы и ни при чём? Нетушки, тогда я умываю руки. Или давай думать в месте, или я иду искать умывальник. И, если думать — то тоже пойдём на улицу. Устроимся где-то на песочнице — там свежий воздух, думается легче. Так что ты выбираешь?

Конечно же, Борька предпочёл думать вместе. К умывальникам и кранам он питал крайне отрицательные чувства со времён глубокого детства. По этому поводу мама с папой вспоминали где-то услышанную ими шутку — что вещи, которые ребёнку находить необязательно, нужно прятать в мыльницу. И только в связи с этим Борька в эту мыльницу действительно заглядывал. Находки были разными — то мыло было, то его не было. Такая несправедливость часто компенсировалась очень приятными снами. В них он доставал из мыльницы то разные монеты — старинные и действующие, то велосипед, о котором ему до дня рождения знать не положено, то пароль от папиного компьютера…

Борька случайно поймал себя на том, что о речи он и не думает. Оказалось, что думать он может сейчас о чём угодно, только не об этом! Он посмотрел на Петьку — тот, похоже, тоже погрузился в воспоминания. Эх, Эльку бы сюда! Она им такой речетатив насочиняла бы — Пушкин от зависти бы лопнул!

— Творческий кризис, — угрюмо сказал Борька.

— У меня тоже, — признался Петька. — Но первым словом должно быть «здравствуйте».

И начался спор двух соавторов! Борька утверждал, что слова «приветствую вас» и «добрый день» — ничуть не хуже. А можно ещё сказать — «рады приветствовать вас» или обойтись и вовсе без приветствия. Можно сбивать людей с толку и говорить «Алё!». Пусть думают, что это не через дверь говорят, а по телефону… Спор продлился около получаса, и остановился на изначальном варианте «здравствуйте».

Прошло немало времени, прежде чем был составлен окончательный вариант. Звучал он так:

«Здравствуйте! Мы — юные пионеры из кружка «Любители истории»! (Петька сказал, что пожилым людям нужно обязательно говорить, что ты — пионер. Не важно, что это значит, но после этого они к тебе начинают относиться с уважением). Мы ищем материалы для исследований — предметы, с которыми связаны различные события, фамильные тайны и истории создания. Мы проводим исследования и представляем владельцу вещи подробный отчёт. (На этом месте Борька особенно возмущался — какой ещё отчёт? Послушаем, скажем, и всех делов! Но Петька был непреклонен). Вы сделаете сразу два хороших дела — поддержите наш кружок и утолите собственное любопытство. Вы можете нам помочь?»

Вот такой получился текст. А уж что произойдёт после произнесения речи — от Борьки с Петькой уже не зависело. После того, как процесс сочинительства был завершён, мальчишки вздохнули так, как будто им пришлось картошку из магазина таскать. Ни к каким пенсионерам идти уже не хотелось.

— Петька, может, пойдём к тебе, наберём текст на компьютере, чтобы уж наверняка? Чтобы всё цивильно было? — предложил Борька.

Петька возмущённо посмотрел на него:

— Шесть предложений напечатать? Пятьдесят три слова? Триста восемнадцать символов? Триста семьдесят — с пробелами? Что тут печатать-то?

— Ну… — смутился Борька. — Чтобы не забыть…

— Вперёд! — скомандовал Петька и показал рукой на соседний дом. — И говори желательно голосом первоклассника, так жалостливей выйдет! И помни — это для хорошего дела!

Поиск пенсионеров в новом доме решили начать с последнего, девятого этажа. И в первой же квартире нашлась вполне подходящая старушка. Наверное, поэтому Борька так разволновался, и, после того как был произнесён нериторический вопрос «Кто там?», покраснел не хуже томатной пасты. Но надо было произносить речь. Борькино лицо перекосилось от ужаса перед предстоящим.

— Рады вас приветствовать! — крикнул Борька двери. Петька пнул его ногой, мол, не по тексту, но было уже поздно. Позже Петька пытался закрыть Борькин рот рукой, но тот уворачивался. — Мы — юные пенсионеры из квадратика «Любители вкусно поесть»! Мы ищем людей для обследований — тех, кто воевал с Наполеоном и присутствовал на празднике мороженого! Мы проводим обследования и представляем человеку полный обсчёт! Вы сделаете сразу три хороших дела — расскажете сказку (Борька загнул один палец), подметёте пол (Борька загнул другой палец) и запишетесь в добровольцы (Борька загнул все оставшиеся пальцы). Вы можете нам помочь?

И, хотя последнюю фразу Борька произнёс совершенно правильно, о реакции старушки мальчишки так и не узнали. Борька поджал губы и позвонил ещё раз. Было слышно, как бабушка подошла к двери, посмотрела в глазок и, вздохнув, ушла обратно в комнату. Петька схватил Борьку за руку и оттащил его к лестничной площадке.

— Ты что там за бред нёс? — схватился за голову Петька.

Борька чуть не плакал:

— Не знаю… Я не помню! Такое иногда случается, когда я вдруг очень сильно разволнуюсь… Только ты не говори никому, пожалуйста!

Петька только махнул рукой.

— Давай попробуем ещё. Я уже успокоился, — виновато сказал Борька.

Действительно, дальше Борька произносил речь совершенно правильно. Но им отказывали под различными предлогами — то нет ничего такого, о чём просят мальчишки, а то и просто прогоняли. Идите, говорят, ищите счастья в другом месте… И, кроме этих трёх квартир, других пенсионеров в доме больше обнаружить не удалось.

— Ну что, в дом престарелых? — без энтузиазма предложил Петька.

— Нет, — вздохнул Борька. — Домой.

Крах предприятия, что уж тут поделаешь!

3. Прадедушкина тетрадь

Борька с Петькой невесело шагали по пешеходной дорожке, ведущей от дома, в котором они нашли трёх пенсионеров, не разговаривая друг с другом.

— Ребята! Подождите! — вдруг крикнул с балкона какой-то мужчина. — Я сейчас спущусь! Только не уходите, пожалуйста!

Борька с Петькой недоумённо переглянулись, после чего повернулись и пошли к подъезду. Через несколько минут к ним вышел мужчина — достаточно молодой и наверняка не пенсионер. В руках он держал тетрадь. Она изрядно пожелтела — видимо, от времени.

— Ребята, это вы из исторического кружка?

Мальчишки энергично закивали.

— Моя мама слышала, что вы говорили о старинных предметах… — продолжил мужчина. — Я был несколько занят, поэтому услышал об этом чуть попозже. Собственно… это даже не предмет. Это произведение. Может быть, повесть. А может и роман. Давайте присядем на лавочку? Или, может быть, пойдём ко мне пить чай? Заодно всё обсудим.

— Давайте на лавочку, — предложил Петька. — А то нам идти скоро.

— Ребята, это тетрадь моего прадеда. Она исписана до последней страницы.

Мужчина открыл тетрадь на последней странице — и, правда, даже на обложке продолжался текст.

— Это трогательная и увлекательная история. Мой прадед вовсе не был писателем, видимо, это единственная его попытка. Но всё дело в том… — мужчина задумался. — Всё дело в том, что на последней странице история не заканчивается. Других тетрадей или записей я не нашёл. Максимум, чего мне хотелось бы — это найти продолжение. Минимум — узнать, чем закончилась история. Понимаете, никто до меня не обращал внимания на эту тетрадь. Я нашёл её случайно, на чердаке. Просто чудо, что её не изгрызли мыши! Я не думаю, что это реально… Но если вам удастся хоть что-то выяснить… Я буду очень, очень рад! Если вдруг получится… Я заплач у!

— Не надо, — опасливо сказал Петька.

— Тогда накормлю мороженым! Идёт?

— Идёт! — хором сказали мальчишки.

— У меня нет сейчас ксерокопии, дал почитать. Поэтому есть два варианта — мы встречаемся завтра, и я даю вам копию, или отдаю оригинал, но под вашу ответственность.

— Нам нужен оригинал, — сказал Петька.

— Для исследований, — подтвердил Борька.

Мужчина громко вздохнул:

— Хорошо. Но… вы знаете… Например, у меня есть привычка читать книги, заодно питаясь бутербродами с вареньем…

— Что вы, что вы! — наперебой заголосили мальчишки. — Вернём в целости и сохранности!

— Верю, — улыбнулся мужчина и протянул листочек. — Вот вам мой адрес и телефон. Звоните в любое время. Понадобится ещё что-то для исследований — обязательно спрашивайте.

— До свидания!

По дороге домой Петька внезапно поинтересовался, есть ли у Борьки дома варенье. И, если есть, то какое именно и в каком количестве. Прежде чем узнать тайну тетради, они решили это произведение прочитать. А без варенья прочитать, похоже, не получится. Да и владелец тетради об этом говорил…

— Есть, — сказал Борька, открывая двери. — Ревневое. Мно-о-ого…

— Ревневое? — удивился Петька. — Это какое?

— Не ревневое, а р емневое! — сказал внезапно появившийся в дверях Борькин папа. Чем-то очень недовольный и наверняка злой… — Ремн ёвое, я бы даже сказал! Просто завались у нас ремнёвого варенья! Ешь его большой ложкой маленькими порциями! Вас где носило, друзья-товарищи? Один больной, другой здоровый? А?

Борька опустил глаза. Вот всегда так получается! С одной стороны у тебя — сверхспособности. Желание помогать всему миру и его окрестностям. С другой — родители, которые об этих возможностях знать не должны… Как это несправедливо! Борька ощутил резкий приступ зависти к Боруэлле, которая уж никогда не задумывается, применять ей свои способности или нет, а просто с ними живёт. Наверное, чтобы такого эффекта добиться, нужно очень долго тренироваться. Лет пять, а может и две недели.

Петька тоже опустил глаза, за компанию. И трагическое лицо, как у Борьки, за ту же компанию изобразил. Но, в отличие от Борьки, он ни о чём не думал, а просто тихо и настойчиво хотел домой. Варенье ему уже не нужно было ни капельки. Так, минутный порыв… Но оставлять друга в такую опасную минуту он не решился.

— А? — повторил свой вопрос Борькин папа.

— Ага, — глухо сказал Борька в пол.

— Чего? — переспросил Борькин папа.

— Ничего, — ответил в пол Борька.

Неизвестно, какими местоимениями и прочими частями речи закончилась бы эта дискуссия, если бы в коридор не вышла Борькина мама, сильно пахнущая валерьянкой.

— Жив, — сказала она тихо. — Боренька…

— Конечно, жив, — сказал Борька, не поднимая глаз. — Куда бы я подевался…

— Я так переволновалась! Ты с утра был таким слабым, таким слабым, что по дороге на работу я подумала — предупрежу всех и сразу домой. Позвонила — никто трубку не берёт! Ну, думаю, или в больницу уже увезли, или… — мама вдруг заплакала. — Я Мише на работу позвонила, поехали… дома никого… позвонили знакомым…

— Получат они у меня ремнёвого варенья! — повторил Борькин папа и погрозился кулаком. — А ну марш в комнату! Болельщики…

Впрочем, родители быстро отошли и даже позвали мальчишек поесть, что было весьма кстати. За столом Борькин папа только побурчал немного, мол, нельзя же настолько экстремально прогуливать уроки. Но день всё равно был испорчен. В завершение этого небо за окном затянуло тучами и полил сильный дождь. Стало невыносимо грустно. Все наперебой стали глубоко вздыхать, каждый по своей причине. Петька — за компанию. После нескольких вздохов Борькин папа случайно зевнул. Его примеру последовала мама.

— Пойдём отсюда поскорее, — шепнул Борька Петьке. — А то уснём все…

Взяв дымящиеся кружки с чаем, мальчишки отправились в детскую. Настроение было всё ещё грустным, но жизнь потихоньку налаживалась…

— Почитаем? — спросил Петька, показывая взглядом на тетрадь.

— Можно… — сказал Борька. — Как ты думаешь, о чём она?

— Древность, наверное… — с сомнением сказал Петька. — Про любовь всякую. Или про разведчиков.

— Или про путешествия, — предположил Борька. — Или про пиратов.

— Хотя чего гадать? — сказал Петька и открыл первую страницу. Она была плотно заполнена текстом, написанным «квадратным», почти печатным почерком.

«В нашем доме каждый знал Ясика. Кроме меня и моих родителей. По правде сказать, я и во всём городе-то никого не знал… Переезд — дело, знаете ли, нешуточное. Тогда мне было всего лет десять, я был конопатым и непослушным (по мнению родителей) ребёнком вполне стандартной наружности.

Ясик был другим.

Совсем худенький, он почти до самых морозов ходил в шортиках и в футболке. А в морозы он носил вельветовые брюки и лёгкую рубашку. И никогда не болел.

— Это лишнее, — говорил он. — Зачем?

— Но ты же мёрзнешь? — спрашивали его.

— Ничуть, — улыбался Ясик и протягивал ладонь. Тёплую-тёплую, как летний солнечный день.

Как бы вам поточнее описать его внешность? Однажды мне попался рисунок… Это была открытка — то ли поздравление с новым годом, то ли с днём рождения. Если бы я её сохранил, то просто показал бы. Но спустя некоторое время я подарил её Ясику. Без праздника, а потому что захотелось. «Да, это я», — сказал он тогда. Впрочем, я забегаю вперёд…

На рисунке была зимняя осень — это когда первый снег слегка покрывает оранжево-красные сухие листья… Они лежат на дороге, длинной, уходящей вдаль — может быть, и в другие миры. На листьях, босиком, стоит мальчишка в шортах и майке. В руках у него цветы — маленькие синие точки на тоненьких стебельках. Их много, как будто он дарит их всему миру. Или каждому жителю нашего дома… У мальчика большие глаза, слегка раскосые. Длинные ресницы. Такие всегда нравятся девчонкам… Густые чёрные волосы, давно не стриженые. Острый подбородок. И улыбка. Типичная яськина улыбка, которая отчетливо видна на серьёзном лице. Были люди, которые этой улыбки якобы не видели, а видели хмурого тощего мальчишку. «Не из нашего дома», — так называл этих людей Ясик и смешно разводил руками. Впрочем, это я уже не о рисунке.

Он всегда здоровался. И говорил такие вещи, от которых мурашки по коже бежали. Иногда предсказывал, а иногда — советовал. Часто делал и то и другое вместе. В его словах никто и не думал сомневаться. Ходили даже слухи, будто Ясик мог то ли слушать вещи, то ли просто понимать…

— Здравствуйте, бабушка Аля! Вы присмотрите за Снежком сегодня. Будет пытаться сигануть в окно, он там птичку увидит.

— Здравствуй, Ясенька, спасибо тебе, милый. Буду держать окно закрытым!

— И форточку, — напомнил Ясик. — Её тоже.

— Закрою, мой хороший.

При всём при этом никто не знал, в какой квартире Ясик живёт. Никто никогда не видел его родителей. Но это никого не удивляло, более того — никто даже не задавался этим вопросом.

А в тот день я был сердит. На папу, на маму, на самого себя. Забыть при переезде книжки! Мои книжки! Они так и остались в коридоре за дверью, целая связка, огромная. Все так спешили… Быстрее, быстрее, на поезд опаздываем… Мне хотелось плакать, когда я вспоминал, что я утратил.

Во-первых, тоненькие детские книжки. Нет, я, конечно, уже был не маленьким, и читал более серьёзную литературу. Но раз за разом, когда я начинал просматривать эти книги, то увлекался — и тратил на беглый просмотр (с беглым прочитыванием) весь день. Кроме того, там были картинки — такие красочные и интересные почему-то рисуют только для маленьких. И, когда я перелистывал страницы, я находился в картинной галерее, в своеобразном детском музее… Словом, культурно обогащался.

Во-вторых… Нет, подумал я: если буду вспоминать и дальше, то будет и в-третьих, и в четвёртых, а это — невыносимо. Лучше сразу лечь и умереть.

И тут в прихожей раздался звонок.

— Сынок, это к тебе, — несколько удивлённо сказала мама. — Какой-то мальчик…

Я нехотя поднялся с дивана. Кто бы это мог быть?

— Вот мы и встретились, — тихо сказал незнакомец, незаметно улыбнувшись.

— А что, должны были? — не очень-то дружелюбно спросил я.

— Значит, должны, — сказал мальчик и вздохнул. — Плохо без книжек…

— Плохо, — кивнул я.

— Может, найдутся, — не то предположил, не то пообещал мальчик. — Ну, здравствуй, Артём.

— Привет… Ясик… — сказал я и ощутил неожиданную радость встречи.

И меня совершенно не удивила ни внезапная радость, ни то, откуда я узнал его имя. В мыслях было лишь одно: «Наконец-то ты пришёл, Ясик! Как же долго мы не виделись!» Меня это не удивляет и сейчас. Открою вам тайну — с тех пор я наперёд знал имена тех, с кем меня сводила судьба, и активно пользовался этим умением. Сейчас это очень умиляет моих коллег по работе. «Феноменальная память!» — говорят они. Нет, всего лишь маленький подарок от Ясика в день нашего знакомства…

С тех пор Ясик стал заглядывать к нам каждый день. Наверное, вам это покажется странным, но, глядя на нас со стороны, нельзя было сказать, что дружба наша — крепкая и нерушимая. Мы никогда не ходили вместе гулять, не обсуждали ни жителей нашего дома, ни общих приятелей. Можно сказать, что у нас была исключительно «квартирная» дружба. Что странно — я ни разу не встречал его на улице, зато у пожилых жителей нашего дома разговоры о Ясике были излюбленной темой:

— Сказал — напишите сегодня письмо сыну. Ну и что же — я написала. Представляете, прочитав его, сын решил приехать в гости! С женой, с внучатами моими…

— А я на днях потеряла ключи. Так точно сказал, где искать!

— И где же?

— Не поверите. В сумке с продуктами! — захохотала какая-то бабушка, подпрыгивая всем телом и утирая слёзы. — Что поделаешь, склероз! Я ему говорю, спасибо, Ясичек, на тебе яблоко. А он говорит — «Спасибо, не надо. Лучше грушу».

И тут смех подхватывали остальные старушки. Эти истории стали какими-то легендами и пересказывались по много раз…

Тем временем я стал ходить в новую школу, где у меня было, пожалуй, больше проблем, чем в прежней. А Ясик… Он мог зайти всего на несколько минут, поздороваться и убежать. Я понимал — у него много дел, но всё равно очень ждал этих встреч. И надеялся, что он — тоже. Больше всего меня удивляло то, какие темы для разговоров он выбирал. Он мог прийти, поздороваться с родителями, и с порога спросить:

— Артём, представь. Ты — собака, тебя хозяева выставили на улицу. Что ты будешь делать?

Я сразу же включался в игру.

— Просто так выставили, погулять? Или насовсем?

— Насовсем, — немного печально ответил Ясик.

— Почему? — возмутился я.

— Да кто его знает…

— Пойду искать еду, — сказал я, вслед за Ясиком забираясь с ногами на диван.

— Так сразу и пойдёшь? — хитро спросил Ясик.

— Ну… — задумался я. — Поскулю, наверное, немного. Назад попрошусь. В дверь поскребусь лапами.

— Выходят, сажают в сумку и отвозят на другой конец города.

— Процесс страданий описывать? — поинтересовался я.

— Лучше не надо, — сморщился Ясик.

— Угу… Так, если хозяева от меня совсем отказались, пойду гулять по людным местам. Надо будет выглядывать людей, которые внешне похожи на меня. Я, кстати, породистый?

— Не очень, — с сомнением сказал Ясик.

— Ну, это не важно. Всегда говорят, что собаки очень похожи на своих хозяев. И, если я найду людей, похожих на меня — они и станут моими новыми хозяевами! Всё просто.

— А если эти люди не сразу заметят схожести? — спросил Ясик.

Я вздохнул. Как же сложно искать этих новых хозяев!

— Буду долго идти следом. Когда на меня обратят внимание, сделаю пантомиму «собака — лучший друг человека».

— Это какая? — удивился Ясик.

Я, улыбнувшись, открыл рот, высунул язык и стал часто дышать. К ушам приставил свисающие в низ ладони. Потом закрыл рот, сделал глазки «домиком», наклонил голову на бок и поднял вверх одну ладонь-ухо.

— Сойдёт, — засмеялся Ясик. — Думаю, это как раз то, что надо!

И убегал. Я в таких случаях не понимал, что к чему, но в беседах участвовал охотно. Однажды он пришёл с красками, кисточками и предложил:

— Давай порисуем! Как будто мы на конкурсе, и наши рисунки должны занять третье место. То есть его между нами поделят. На свободную тему!

Мы плюхались на живот в моей комнате и приступали к изобразительному искусству, если его в нашем исполнении можно было так назвать.

Как-то он предложил придумывать прозвища для нас самих — пусть даже обидные, но только чтобы подходили. Мы взяли по листочку и закрылись друг от друга книжками. Ясик сначала сидел задумчивый, а потом стал нагло заглядывать ко мне в листочек. Я отбрыкивался пяткой, но особо не обижался — в моём списке прозвищ пока было пусто. Я хотел написать…

— Я знаю, — негромко сказал Ясик, кивнув головой. — Ты хотел написать — Инопланетянин?

Я сначала удивился, а потом улыбнулся.

— Неа, — сказал я ему, и мечтательно добавил: — Вот был бы ты зелёным…

Ясик беззаботно рассмеялся. А, когда мы наконец-то обменялись листочками, он стал читать вслух, «пробуя на вкус» каждое имя…»

Было уже темно, когда Борька осторожно закрыл тетрадь, как будто та была стеклянной… или хрустальной. Положил её рядом с собой. Долго молчал, и Петька не прерывал этого молчания. Только ветер за окном нёс какую-то неуместную несуразицу.

— Помолчал бы уж… — сказал ему Петька.

— Давай пока дальше не читать? — предложил Борька. — Это надо читать медленно. Мне так кажется.

— Давай, — согласился Петька. — И продолжение давай только потом будем узнавать, как дочитаем?

Борька кивнул.

— Интересно, это всё на самом деле было? — спросил Петька.

Конечно, это было на самом деле, подумал Борька. Такое, если и придумывают, то оказывается, что вспоминают, или как-то узнают. Шестым чувством каким-то. Он думал о другом, но не решался сказать об этом Петьке. Засмеёт ещё… Нет, обязательно засмеёт! Но об этом спросить-то будет практически не у кого…

— Слушай, — наконец-то решился Борька. — А тебе не кажется, что этот Ясик и наша Элька чем-то похожи?

Петька хмыкнул:

— Как свинья на коня, только хвост не такой!

Так я и знал, подумал Борька. Захотелось обидеться, но Борька сдержался. Хотя, если со стороны посмотреть, что может быть общего между тихим Ясиком и бурной, несдержанной Элькой? Наоборот, полные противоположности… Борька и сам не мог понять, почему он так решил. Как будто догадка летала в воздухе, как бабочка, дразня: то приближаясь, то взмывая ввысь. Связь между ними наверняка была, только такая, которую не рассказать словами, а нужно только почувствовать…

— Кстати, — вдруг вспомнилось Борьке. — Ты читал Элькино сочинение про море?

Петька замотал головой.

— Ты что! — воскликнул Борька. — Такое сочинение! Сейчас найду. Она его за меня написала. Пять с плюсом поставили. Представляешь? — и добавил голосом, не терпящим возражений. — Элька — поэт.

— Поэтиха, — всё-таки возразил Петька, дочитав сочинение. — Кстати, тебе не кажется, что она о превращении уже почти не думает? Говорит об этом только так, для проформы.

— Для чего говорит? — переспросил Борька.

— Для проформы. Точно не знаю, что это слово обозначает, но у меня его папа любит говорить. Ну, вроде как для галочки.

— Для какой ещё Галочки? — совсем удивился Борька.

— Вечер. Темнеет. — тихо сказал Петька. — Лучшие умы на ручнике…

— Да ладно тебе, — всё-таки немного обижено сказал Борька.

В тот вечер Петька не ушёл домой. Он позвонил родителям, предупредил, что останется ночевать у Борьки (похоже, он смог убедить их, что общение с Борькой всё-таки может довести до добра) и торжественно оккупировал Элькину раскладушку.

Мальчишки долго разговаривали. Они и сами не заметили того, что о чём бы ни заходил разговор, тема всё время возвращалась к Эльке. И к тому времени, когда Элька, может быть, уйдёт… или улетит — навсегда.

«…- Я завтра не приду, — сказал Ясик однажды прямо с порога, склонив голову. — И, может быть, не приду больше никогда. Даже… скорее всего. — Ясик посмотрел на меня. — Ты будешь ждать?

Я знал, когда Ясик не шутит. Да и не шутят с такими вещами вообще.

Как это говорят — обухом по голове? Я бы сказал иначе. Если бы обухом, это было бы лучше, намного лучше. Да хоть двумя обухами! Хоть сотней!

Как же буду я жить — без него? «Ясик улыбается, значит — всё нормально», — говорили жители дома о незаметной улыбке на мальчишечьем лице. Значит, всё нормально уже не будет? А что теперь будет вообще? И как же без этого — «Артём! К тебе опять твой морж пришёл!» — «Я не морж…» — «Он не морж, а просто из тёплых стран. В нём тепла много накопилось!» Ясик, ты приучил меня к себе, к странным разговорам, к интереснейшим выдумкам, приучил… к дружбе… Я стал другим, Ясик! А ты? Где ты будешь? Что будет с тобой? Куда ты?

Хотелось задать множество вопросов, но я только сказал:

— Конечно.

— Тогда пойдём пить чай. У меня ещё есть время».

Борька спокойно пил чай, когда на кухню взлетел взволнованный Петька с полотенцем в одной руке и с зубной щёткой в другой. Ту руку, в которой было полотенце, он деформировал в кулак и крепко ударил по столу. Борька флегматично посмотрел на него, не отрываясь от кружки.

— Борька! Мы обязаны! — твёрдо, но радостно сказал Петька.

— Обязаны, конечно, — спокойно подтвердил Борька. — Только мне ещё до восемнадцати лет расти и расти. Чего и тебе советую.

— Ты не понял, — раздражённо сказал Петька. — Понимаешь, я тут чистил зубы…

— Чистить зубы вообще вредно, — поучительно сказал Борька.

— Как это — вредно? Ты что же, зубы не чистишь?

— Чищу, конечно. Но знал бы ты, как это вредно…

Петька нахмурился, сел на табуретку и стал демонстративно смотреть в окно. Потом нехотя произнёс:

— Я с тобой поговорить хотел, а ты…

— Я просто не выспался, — примирительно сказал Борька. — Я, как не высплюсь, всегда злюсь. Извини. Так чего ты там надумал?

Но Петька продолжал молча смотреть в окно. Борьке было не по себе. Да, он повёл себя не очень хорошо (вообще, все дурные привычки — от Эльки!), но извинился ведь… Можно, конечно, извиниться ещё раз, но это будет уже слишком… Борька громко вздохнул.

И тут Петька тихо сказал:

— Ты слышишь, как пыхтит полотенце? Как паровоз прямо…

— Слышу…

— А вон на полке тарелка стоит. Первая. Слышишь, что говорит?

Борька прислушался:

— Грустная она какая-то…

— Они все такие, — кивнул Петька. — Не тарелки, а сводка последних новостей. Даже без телевизора можно обходиться, если они в доме есть. Такого наслушаешься… Партии всякие… криминальные сводки… Фу. А мы ещё из них едим…

Борька прислушался к одной из тарелок ещё раз.

«Срочное сообщение! — говорила тарелка. — Только что, в доме номер сорок пять по Лимонной улице разбилась ещё одна тарелка из нашей партии. Виной всему был мальчик Павлик, который категорически отказывался есть кисель. Его мама не раз обращала внимание на нежелание сына употреблять те или иные продукты в качестве пищи. Сегодня положение стало критическим. В отсутствие мамы на кухне мальчик Павлик, не задумываясь о возможных последствиях, выбросил тарелку на улицу. Множество осколков со следами киселя — вот и всё, что осталось от тарелки, которая верой и правдой прослужила долгие годы. Осколки были собраны дворником Степанычем и погребены в мусорном контейнере номер пять. Выражаем свои соболезнования. Напоминаем, что тарелок из нашей партии осталось сто тридцать шесть тысяч пятьсот двенадцать штук. А теперь вернёмся ко вчерашним событиям…»

— Тоже мне… тарелка… спутниковая… Надо бы переименовать все тарелки для супа в супниковые. — буркнул Борька. И добавил: — На официальном уровне.

Петька неопределённо хмыкнул.

— А ты послушай вон ту, — посоветовал он, — цветную, необычной формы, на шкафу.

— Это маме подарили, — сказал Борька. — На какой-то там праздник…

— Слушай-слушай, — перебил его Петька.

«Единственный экземпляр! — весело говорила тарелка. — Ручная работа, подарочное издание. Нахожусь высоко над уровнем пола. Есть надежда, что сегодня не разобьюсь. Единственный экземпляр!»

— Да уж, — неопределённо сказал Борька. — Радости-то…

— А слышишь, — продолжал допрос Петька, — как лифт в этом подъезде сам себе отдаёт приказания? Вверх. Стоять. Пятый этаж. Открыть двери. Закрыть двери.

Говоря это, Петька будто бы повторял только что услышанное. Борька долго и внимательно прислушивался. Даже складки на лбу появились, так он старался. Но через несколько минут внимательное выражение лица сменилось огорчённым.

— Нет, — сказал он. — Этого не слышу.

— А я уже слышу, — сказал Петька, старательно выделив слово «уже». — Наверное, когда лифт ломается, ему просто становится лень отдавать самому себе приказы. Ужасно скучное занятие… А Элька, наверное, и в соседнем доме лифт услышала бы. А может, и намного дальше…

— Ты хочешь сказать, — оживился Борька, — что Элька нас намного могущественней?

— Неправильный вывод, — тоном учителя произнёс Петька. — Короче говоря, слушай…

Всё дело было в том, что Петьке, как и Борьке, хотелось воспользоваться своим неожиданным даром самым лучшим образом и с самыми благими намерениями. Но любой дар, как известно, нужно развивать. И если гениальный бегун, объяснял Петька Борьке, будет целыми днями валяться на диване, то вскоре от его гениальности и следа не останется. А потом со всех сторон тела начнут прибывать десятками лишние килограммы… Так и в этом случае — если беречь возможность слушать всё подряд и говорить как угодно только для экстренных случаев, для великих дел, то эта возможность попросту исчезнет. Поэтому — тренировка, тренировка, и ещё раз тренировка.

— Мы не можем от этого убегать, — говорил Петька. — Вот сегодня, к примеру, я чистил зубы. Прислушался. А зубная щётка всё повторяет мойдодыровское: «Чищу-чищу тробочиста, чисто-чисто, чисто-чисто»… Если наши новые возможности не использовать, так и прислушиваться тогда нельзя. А если использовать, то по полной программе. Ты согласен?

— Разумные доводы, — вздохнул Борька. — Давай тренироваться. Только потом — будем наработанное для чего-то хорошего использовать!

— Конечно, будем, — заверил его Петька. — Я даже решил с папой поговорить — так, чтобы он ни о чём не догадался — для чего наши возможности можно использовать. Он у меня кандидат наук. Обязательно поможет.

— Тогда побежали сегодня в школу? Пусть она у нас будет как… площадка для тренировок!

— Именно это я и хотел предложить! Кстати, у нас ещё есть несколько часов до уроков. Проведём их познавательно!

4. Тренировка

У тех, кто тренируется без учебного пособия, рано или поздно возникают различные затруднения. У Борьки с Петькой такого пособия не было, поэтому первую ошибку они допустили практически сразу, по дороге в школу. Они заговорили с ветром. Разговор очень даже клеился, и ветер был рад новым собеседникам. Вскоре диалог превратился в ветреный монолог, и мальчишки не знали, куда бы от этого ветра деться. Они несколько раз говорили ветру «Нам пора, до свидания», но тот радостно сообщал, что никуда не торопится и проводит их. Пришлось скрываться в ближайшем магазине, крепко-накрепко закрыв двери.

— Смотрите, какая воспитанная молодёжь пошла, — заметила одна продавщица.

— У вас тут сквозняков нету? — беспокойно поинтересовался Борька.

— Ребята, сквозняками не торгуем. У нас плитка, обои… Линолеум, паркет… Что будем выбирать?

— Спасибо, — вежливо сказал Борька. — Мы уже позавтракали. Если можно, мы тут у вас побудем немного?

— Будьте на здоровье. Скрываетесь от кого?

— В общем… — замялся Петька. — Да. Немного скрываемся.

Мальчишки для приличия побродили по магазину, похвалили ассортимент, познакомились с продавщицами. Борька предлагал обменяться телефонами, но продавщицы сказали — их всегда можно найти в магазине. А потом Петька с Борькой расположились на рюкзаках где-то между рулонами обоев и клеёнки. Петька достал из рюкзака блокнот и ручку.

— Знаешь, что? — сказал он. — Предлагаю составить толковый словарь вещей. Запомнить, что каждые из них говорят, невозможно. Надо это как-то систематизировать!

Борька придвинулся поближе:

— А зачем?

— На память, — сказал Петька. — Вдруг нам память отшибёт! Что делать тогда?

— Давай… Мазировать… — шмыгнул носом Борька. — С чего начнём?

— На блокнот и ручку, писать будешь ты. Нужно вспомнить, о чём говорят все вещи и не вещи, которых мы слушали.

Борька задумался.

— Сначала мы слушали лес…

Через некоторое время в блокноте появилась первая запись:

Лес — рассказывает сказки. Они важны.

— Ты не написал, для чего важны, — заметил Петька.

— Это и так понятно! Мы же для себя записываем…

Петька кивнул, и составление словаря продолжилось. Временами из-за прилавка-укрытия выходили продавщицы и тихонько подкрадывались к мальчишкам. Похоже, мальчишки учили уроки! Продавщицы прониклись к ним симпатией. Какие хорошие дети! Двери закрывают, спасибо говорят, от плохих людей скрываются, вежливые, да к тому же учат уроки…

Полотенце — пыхтит, как паровоз. Когда им вытираешься, пыхтит громче.

Лифт — сам себе отдаёт приказания. Потом выполняет.

Зубная щётка — зачитывает отрывок из «Мойдодыра».

Тарелки — сводка новостей о таких же тарелках. Очень боятся разбиться.

Ветер — болтун!!!

— Слово «болтун» подчеркни ещё раз, пожалуйста, — попросил Петька.

Борька с удовольствием выполнил просьбу. Критически посмотрел на записи. Вытянул вперёд руку с блокнотом, прищурился, оценивая работу.

— Как-то мало, — сделал вывод он.

— Давай вот хотя бы… обои послушаем, что ли? — предложил Петька. — А то висят тут без дела.

Обои — демонстративно молчат.

Борька взглянул на новую запись и почесал затылок. Да, немного… Он стал оглядываться по сторонам, думая, что бы ещё такого послушать. Клеёнку — неинтересно, всё остальное тоже какое-то скучное…

— Ну что, послушаем продавщиц? — смело предложил Петька.

Борька укоризненно посмотрел на него.

— А что такого? — удивился Петька.

— А то, что нам ещё надо вспомнить Элькины рассказы. У неё этих знаний куда больше.

— Я, кстати, помню, что Элька говорила о котах, — деловито сказал Петька. — Они вроде бы слова произносят длиной не больше трёх букв…

Так в блокноте появилась ещё одна лаконичная запись:

Кошки — слова из трёх букв.

Спустя некоторое время мальчишки нерешительно высунулись из дверей магазина. Ветер стих. Да и не до мальчишек было ему уже — он нашёл новых, более благодарных слушателей. Может, кто-то открыл форточку, и ветер влетел в квартиру, раздувая своими нелепыми историями гардины. Может, морочит голову какой-то старушке. А та в платок укуталась — и слушает… Конечно, ветер догадывается, что люди (не считая некоторых) его не понимают и не могут с ним разговаривать. Но молчаливый слушатель — слушатель благодарный…

Борька глубоко вдохнул и улыбнулся.

Свобода…

— А говорят — сила слова, сила слова, — хмыкнул Петька. — Некоторым лучше эту силу вообще не давать.

— Это точно, — согласился Борька и предложил. — Давай деревья послушаем?

Мальчишки подходили от одного дерева к другому. Борька прислонял ладонь к коре и стоял, задумчивый. Все деревья говорили о разном. И были разными, как… как капля воды и детская игрушка. У деревьев не было определённой темы, как у других предметов, они общались совершенно свободно. Не запишешь их в словарь, подумал Борька. Нет такого объяснения.

Но запись всё же появилась.

Деревья — они как люди.

Петька одобряюще кивнул. И спросил:

— Интересно, а кактусы — тоже так говорят? Они же не деревья, а растения?

— И правда, интересно, — оживился Борька. — Может, у них колючки отдельно от остального кактуса разговаривают. Давай послушаем.

Но кактусы поблизости не росли. Не росли они и вдалеке, и цветочных магазинов в этом районе не было. Борька с Петькой решительно перебрались поближе к жилым домам и стали заглядывать в окна.

— Фикусы… — перебирал Борька. — Фиалки… Алоэ… Петька, нам не надо алоэ послушать?

— Придумал тоже… — пробурчал Петька. — Каланхоэ ещё предложил бы. Ты кактусы ищи.

Наконец-то вполне подходящий кактус был найден. Он смотрел в окно прямо с первого этажа, зелёный и грозный.

— Ура! Слушай его! — сказал Петька.

Борька попытался услышать кактус, но ничего не получалось. То ли кактус нарочно молчал, то ли говорил слишком тихо. А, может, утратились способности? Борька спешно послушал одно из близрастущих деревьев. Дерево вспоминало молодость — значит, со способностями всё в порядке. Тогда почему не слышно этот злополучный кактус?

— Знаешь, Петька, — озабоченно сказал Борька. — Не получается что-то. Попробуй ты.

Петька слушал изо всех сил, но по его удручённому выражению лица было всё понятно. Вдруг Борька улыбнулся и хлопнул себя по лбу:

— Петька! Окна-то пластиковые! — похлопав себя по лбу, Борька стал стучать по Петькиному затылку, приговаривая. — Звукоизоляция!

— Всё понятно, — сказал Петька. — Кактусы окопались. Потенциальные враги.

— А может, и правда? — взволнованно спросил Борька. — Вдруг они действительно враги? Шпионы? Мексиканские?

— Конечно, враги, — спокойно согласился Петька. — Окопались же.

Раз враги, решили мальчишки, то надо действовать немедленно. Может быть, они спасут человечество от неминуемой гибели! В их мыслях уже рисовались сцены победы над кактусами: поверженные растения молят о пощаде, поверженные растения срывают маски, поверженные растения раскаиваются… Погрузившись в такие размышления, мальчишки добрались до дверей квартиры, в которой находился спрятавшийся за пластиковые окна кактус. Они принялись звонить в дверь, но дома никого не оказалось. Врага надо было брать на месте, поэтому они принялись стучать в дверь кулаками — вдруг хозяева спят? И снова — безрезультатно.

Борька стал беспокойно ходить перед дверью. Петька попытался посмотреть в замочную скважину.

— Ну что, будем дожидаться хозяев? — спросил он.

Борька только отмахнулся от него.

— Ты чего? — обижено спросил Петька.

— Думаю.

Борька тоже посмотрел в замочную скважину, и задумчиво произнёс:

— Так-так-так… Врага будем брать хитростью! Дверь у нас — тоже звуконепроницаемая?

— По-моему, нет, — уверенно сказал Петька. — Вон, и дырка в замке…

— Направление мысли улавливаешь? — загадочно спросил Борька.

— Я?

Борька покачал головой:

— Не улавливаешь.

— Улавливаю, конечно. Даже обгоняю. Это же я наперёд спрашиваю, кто будет слушать этот дурацкий кактус. Ты или я, — поспешно объяснил Петька.

— А что нам мешает слушать его вместе? — хитро улыбнулся Борька.

Мальчишки внезапно заволновались. Мало ли что они сейчас услышат! И как дальше жить с таким знанием — неизвестно. Может, придётся вызывать милицию и долго объяснять им, почему кактусы — опасны. Или действовать самостоятельно… Борька задержал дыхание и прислушался.

Кактус ворчал. Земля слишком мокрая, окно — слишком близко, колючки растут медленно, цветы рядом — глупые, температура в доме не оптимальная… Вид из окна — ужасный, мальчишки, подходившие к окну — невежливые.

— Да ну его! — зло сказал Петька. — Только время зря потратили! Он на самом деле враг. Сам себе…

Борька кивнул. Достал блокнот и записал:

Кактус — сам себе враг. Постоянно ворчит и всем недоволен.

Петька взял блокнот и дописал:

Отнимает время у честных людей!

— Десятая запись, — сообщил Борька. — Юбилейная!

Довольные проделанной работой, мальчишки отправились в школу — тренировать вторую часть своего дара — возможность говорить разными голосами. Они договорились тренироваться так, чтобы их никто не заподозрил. Борька с Петькой уже научились создавать звук как бы издалека — так, как это делала Боруэлла.

Ученики шестого «Д» класса не скоро забудут этот день. А, может, не забудут и никогда. На уроках творилось невообразимое.

Сначала каждые несколько минут звонил звонок, сообщающий об окончании урока. Класс каждый раз срывался с мест, но учительница возвращала их обратно. Примерно после пятого раза учительница пошла разбираться с дежурными по школе. Выяснив, что ничего не случилось, она в недоумении возвращалась в класс. Но что-то заставило её остановиться и застыть на месте. Из двери класса доносился… её собственный голос.

— Да, да, ребята, не удивляйтесь! Я невидимка! Я стала невидимкой, это именно то, о чём я мечтала всегда! Если вы были внимательными и слушали, то вы не могли не заметить пять звонков. Пять школьных звонков через каждые пять минут — заклинание невидимости. Ванечка, повтори. Ваня! Встань и повтори, чтобы все услышали.

— Пять школьных звонков через каждые пять минут — заклинание невидимости, — нехотя повторил мальчик.

— Хорошо, Ваня. Садись. Ребята! — радостно говорил голос учительницы. — Теперь контрольные и самостоятельные будут проходить ещё веселее, чем прежде! Теперь, доставая шпаргалку, вы никогда не будете знать, смотрю ли я в вашу сторону. А если я скажу, что выйду на минутку из класса, вы никогда точно не узнаете, правда это или нет! Это заклинание… Ваня, повтори, какое.

— Пять школьных звонков через каждые пять минут — заклинание невидимости, — скучным голосом повторил мальчик.

— Да, именно его нужно применить ко всем, ко всем учителям нашей школы! Тогда повысится успеваемость, и наступит на земле счастье, мир и покой! Поаплодируем!

Непосредственная обладательница голоса — учительница, стоящая в коридоре, не на шутку испугалась. Она всегда с опаской относилась к разговорам о домовых, леших и прочим представителям неизвестной ей фауны. А тут такое… Она дотронулась до лба — температура была нормальной. Зачем-то пощупала пульс, который, естественно, был учащённым. Может, у них магнитофон, подумала она. Да, да, конечно! Записали всё дома — наверняка у кого-то из них есть знакомый, умеющий подражать различным голосам, и устроили эту глупую шутку!

Она решительно открыла дверь в класс:

— Где магнитофон?

Ученики посмотрели на неё слегка испуганно.

— Нет никакого магнитофона, — сказал голос учительницы. — Впрочем, мне пора. Дети, не забывайте о шпаргалках!

На некоторое время в классе повисло молчание.

— Ушла, — наконец сказал кто-то из ребят.

— Так, — трагичным голосом сказала учительница. — Ничего не было. Всё нормально, продолжаем урок. Ваня, читай наизусть стихотворение.

— Так ведь алгебра, — обреченно сказал мальчик. Похоже, сегодня ему придётся отдуваться за всех…

— Хорошо, читай… стихотворение… про алгебру! — сказала учительница, старательно выговаривая слова.

Мальчик медленно поднялся. Вздохнул.

— О, алгебра! — сказал он, махнул головой и выкинул вперёд руку. Класс облегчённо рассмеялся. — Наука всех наук! Ты численно повелеваешь массой! Ты растворяешься во тьме беспамятства и безразличья! Тебе всё лучшие нужны умы! Тебе не покоримся мы!

Ваня замолчал и нерешительно сел на место.

— Молодец, Ваня, — сказала учительница, которая, похоже, стихотворение прослушала. — Пять.

— Из неизданного, — запоздало добавил Ваня, и класс снова рассмеялся. Казалось, все уже забыли о голосе, который звучал в стенах этого класса всего несколько минут назад…

— А я всё ещё здесь! — раздался вдруг голос учительницы-невидмки.

На втором уроке за окном завыли сирены. И, хотя после обморока учительницы алгебры — обычно стойкой и нерушимой, ребятам удивляться было практически нечему, весь класс тут же вскочил с мест и выглянул в окно. Ничего интересного там не происходило, если, конечно, не считать дворника, который упорно прислушивался к своей метле. У ребят появилось ощущение, что метла вдруг научилась говорить, и несла какую-то чепуху (судя по меняющемуся выражению лица дворника). И никаких сирен.

— Птицы воют, — как бы невзначай заметил Борька и показал рукой на птичек, сидящих рядом, на дереве. — Полнолуние… А ну, кыш отсюда!

— Какое ещё полнолуние, Веткин? — запротестовала учительница биологии. — Ты соображаешь, что говоришь?

Но весь класс уже подхватил Борькину идею и замахал на птиц руками. Кто-то высунулся в форточку и стал показывать птицам язык. Пернатые недовольно попрыгали на ветках, а потом обижено улетели. С их отдалением от школы стихал и вой сирен…

— Ребята, надеюсь, вы понимаете, что это всё — ненаучно, — говорила учительница биологии, когда все расселись по местам. — Просто получился какой-то странный эффект, который я пока объяснить не решаюсь. Давайте-ка перейдём к теме урока. Итак, сегодняшняя тема…

— Птицы-оборотни — практическая работа! — выкрикнул кто-то с места.

В это время в классе сильно загудел холодильник, будто оповещая всех о своей работоспособности. Сначала никто не обратил на это внимания — пусть себе гудит! И действительно, пусть бы гудел себе, если бы этот холодильник — был.

— Холодильники-оборотни, — заметил кто-то смело. — Кто из нас холодильник?

— Жил-был холодильник. И нужно ему было исправить семь двоек, — почти неслышно пробурчал с места Петька.

— Ребята, — улыбнулась учительница. — Я вполне понимаю ваше желание… пошалить. Я тоже училась в школе, а потом в институте. Так что меня такими дешёвыми фокусами не проведёшь. Если вы сорвёте урок сейчас, то всем придётся остаться после уроков. Всем понятно?

Тут в дверь постучали.

— А за дверью, конечно же, никого нет, — улыбаясь, сказала учительница, открывая дверь. За порогом стоял обеспокоенный дворник.

Своим дворником школа гордилась — он был образцово-показательный, можно даже сказать — картинный. Это был усатый мужичок плотного телосложения. Он всегда носил фартук с большими карманами. Не признавал железные грабли и другие нововведения, а поэтому — траву летом вокруг школы косил косой (новенькая газонокосилка была дирекцией куплена, но стояла бесхозная), никогда не расставался с метлой. Школьники любили подшучивать над ним, но он не сердился. Малыши глупые, говорил он, что с них взять?

А сейчас дворник нерешительно переминался с ноги на ногу, и левый глаз у него дёргался. Он просунул голову в дверь и снова нервно подмигнул.

— Мне ребятам нужно сказать кой-чего, — сказал он. Учительница отступила назад, и дворник прошёл в класс.

— Ребятушки, — вздохнул он. — Меня к вам метла моя отправила.

Класс захохотал.

— Вот смеётесь вы, — недовольно сказал он. — А я никогда не сомневался, что метла — тварь живая. Даже мысли такой не допускал. Оно ж как — поговоришь с ней, как человек с человеком — она когда-то и откликнется.

Класс засмеялся ещё громче. Дворник тоже улыбнулся:

— А вообще, может, оно и правда. Но лучше уж, молчала что бы. Не по себе мне от этого. Боязно как-то. Вот, говорит, спой песенку ребятам — тогда замолчу. Так что… — дворник махнул рукой и запел как можно громче, приплясывая. — Эх, яблочко, да на тарелочке…

Класс довольно зашумел, а в конце выступления зааплодировал. Дворник довольно засиял:

— А давайте я вам ещё спою! А вы подхватывайте, ребяты, подхватывайте! Как-то утром на рассвете заглянул в соседний сад, там смуглянка-молдаванка собирала виноград…

Все подхватывать застеснялись, но дворник так давал жару, что ребята не выдержали. Сначала нерешительно подхватили девчонки, а потом запели все. Некоторым казалось, что среди голосов слышится голос какого-то популярного исполнителя, но они тут же забывали об этом. Мало ли что тут может послышаться! В таком гвалте, когда половина класса прыгают на партах, кто-то размахивает дворниковской метлой…

Учительница недовольно хлопнула дверью и отправилась к директору. Но на полпути завернула в сторону столовой. Пусть себе поют!

После звонка в столовой тоже творилось что-то невообразимое.

— Супер-акция! — раздавались голоса поваров. При этом сами повара удивлённо переглядывались. — Покупая две котлеты, третью вы получаете совершенно бесплатно!

— Соберите тридцать грязных тарелок и получите взамен чистую!

— Поддержи движение «Скажем «нет» пенкам в какао!»

— А вы варите манку на воде или на бульоне?

В этот день происходило ещё много необъяснимого. Но больше всего запомнился урок физкультуры. Там не было ни сирен, ни дворников… Можно сказать, что урок получился на удивление тихим. Если сравнивать его с предыдущими…

Сдавали прыжки через козёл. И, как только сдающий после разгона дотрагивался до козла, тот тихонько, грустно даже, блеял. От неожиданности ученики не могли прыгать — и им снова приходилось становиться в конец очереди. Не понятно, почему, но это печальное блеянье, видимо, задевало какие-то юмористические струнки души… Потому что было очень смешно! И, чем дальше, тем становилось смешнее. После очередного прыжка ребята долго успокаивались, но потом кто-то снова пытался прыгнуть, и класс вновь взрывался дружным хохотом. Некоторые, держась за живот, опустились на пол, и там со слезами на глазах хихикали.

Одиннадцатый по счёту ученик прыгать решительно отказался.

— Ну что же ты, прыгай, — подбадривал учитель физкультуры.

— Не буду!

— Почему?

— Он опять… бекнет! — с вызовом сказал ученик, и это вызвало новый приступ смеха.

Потом мальчишки смело подошли к козлу и начали тыкать в него пальцами. Тот продолжал отвечать смирным блеяньем.

И тут уже смеялись все, включая учителя. Смеялись и Борька с Петькой, потому что это была их лучшая за сегодняшний день идея…

— Надо продолжить тренировку завтра, — сказал Петька после уроков.

— Я уже ничего интересного придумать не могу, — пожаловался Борька.

— А я могу, — сказал Петька. — Вот тебе ещё одно интересное предложение. Пойдём ко мне Тетрадь читать. У меня сейчас дома никого нет.

«…Когда Ясик вернулся, это было ровно через месяц, дома был только я. Он стоял на пороге, а я смотрел на него — и не мог в это поверить. А Ясик переступил с ноги на ногу, улыбнулся, и немного нерешительно спросил:

— Хай?

— Чего? — удивился я.

— Ну, в смысле… — Ясик прищурил один глаз. — Привет?

— Привет, конечно! — обрадовался я. — И где это ты таких слов набрался…

— Я их не набрался, мне их надавали, — поправил меня Ясик.

Зайдя в дом, он сразу посерьёзнел. Посмотрел на меня так, будто рентгеном просветил… Мне стало немного не по себе. Я хотел было ему рассказать, как прожил это месяц, попытаться расспросить его — где это он пропадал, хотя знал, что на такие вопросы он будет отвечать очень уклончиво. Больше всего мне хотелось рассказать о тех нескольких случаях, когда мне удалось предупредить жителей нашего дома. Так, по мелочам: то соседей могли затопить, то газ выключить. А одной женщине я посоветовал вечером пройтись по соседней улице — там она должна была встретить старого знакомого, с которым она не виделась много лет. Да, теперь я иногда мог предугадывать события! Это было так необычно и странно, что мне было просто необходимо поговорить об этом с Ясиком. Но никакой беседы не получалось…

Ясик отвёл от меня взгляд и посмотрел в окно.

— Помнишь, — сказал он, — мы писали прозвища друг для друга.

— Помню, — угрюмо сказал я.

— И ты назвал меня Птицей.

— Ещё я назвал тебя — Маугли, — добавил я.

— Ты назвал меня Птицей, — повторил Ясик и резко повернулся ко мне. — Ты пойдёшь со мной?

Мне никогда не забыть этого мгновения. Ясик смотрел на меня — но сильно слепило солнце, и я не видел его лица… Не забыть мне того, как колотилось моё сердце — и от страха, и от радости одновременно. Что уж тут говорить, тогда я немного умел предсказывать, и понимал, что будут не приключения, детские шалости, лазанья по крышам. Всё будет серьёзно… и сложно.

В тот момент для меня всё стало на свои места. Я понял, почему Ясик пришёл ко мне, когда никого больше дома не было. Понял я и то, почему сейчас он так серьёзен. Месяц назад он сказал мне, что уходит навсегда. Но он вернулся… Чтобы забрать меня с собой. Если я откажусь — наверняка, Ясика мне больше не видеть. Если соглашусь — мне придётся расстаться с домом, ведь я останусь там, куда ходит Ясик…

— Я пойду с тобой, — решительно я. — Мне нужно предупредить родителей?

Ясик сначала открыл рот от удивления, а потом на его лице появилась знакомая, невидимая улыбка.

— Что ты, — сказал он. — Мы же на пару часов. В крайнем случае — до вечера. Но ты можешь оставить им записку.

От неожиданности я совсем растерялся.

— А… А что написать?

— Пиши, — сказал Ясик. — Ушли гулять с Ясиком. К ужину вернёмся. Его тоже придётся покормить. Спасибо за торт и вишнёвый компот.

— За какой торт и компот? — не понял я.

— За сладкий, — снисходительно пояснил Ясик.

— А-а-а… — протянул я, постепенно приходя в себя. — Обжора! — укоризненно сказал я Ясику, и для того, чтобы придать своим словам вес, бросил в него подушкой.

— Ты собирайся, — сказал Ясик из-за подушки. — А то поздно будет.

— Я мигом! — сказал я, спрыгнув с кресла.

— Подожди! — остановил меня Ясик. — Тепло не одевайся. Шорты, футболка — как раз то, что надо.

— Но ведь холодно? — удивился я.

— А туда в тёплой одежде нельзя. Ты сам увидишь.

Похоже, лучше не спорить. Я не сомневался, что замёрзну и, возможно, простужусь, но кивнул и ушёл одеваться. Случайно я услышал, как Ясик вполголоса сказал:

— Всё-таки фиговый пока из тебя предсказатель…»

Мальчишки читали на кухне. Спустя какое-то время Борька закрыл тетрадь и посмотрел на стену. Вздохнул.

— Ну, чего ты там размечтался? — недовольно сказал Петька. — Дальше читай! Народ жаждет слышать! Литературу — в массы! Даё-о-ошь! — Петька взял полотенце и стал размахивать им над собой.

— Отставить демонстрацию. Тетрадь закончилась, — тихо сказал Борька.

— Как — закончилась? — удивился Петька. — А где продолжение?

— Ты чего? — Борька покрутил пальцем у виска. — Нам же её дали, чтобы продолжение узнать!

Петька снова замахал полотенцем:

— Срочно узнавать продолжение! Вперё-о-од!

— Ты что это такой буйный? — возмутился Борька. — Тетрадь — спокойная. С чего это ты так разволновался?

— Я чаю напился, — уже спокойней сказал Петька, положив голову на кухонный стол. — А там кофеин. А он тонизирует.

— Выдумщик.

— Выдумщик — не выдумщик, а продолжение надо узнать! Борька, интересно же! Ты что, не хочешь узнать, что было дальше? — Петька стал раскачиваться на стуле.

— Конечно, хочу, — сказал Борька. — Только я вот думаю… Представляешь, сколько лет мучается тот человек, который дал нам тетрадь?

Петька перестал раскачиваться и почесал затылок:

— Даа… Я как-то не подумал. Тем более, давай скорее узнавать!

Мальчишки перешли в зал и задёрнули шторы. Петька включил светильник и поставил его на пол. Осторожно, чтобы не спугнуть продолжение, мальчишки положили тетрадь на свет. Было похоже на то, что Борька с Петькой совершают какой-то магический обряд. В подтверждение этого ещё не очень успокоившийся Петька таинственно загудел. Борька приложил палец к губам, а потом пнул Петьку локтем, и таинственное гудение медленно растворилось в тишине.

— Тетрадь, — прошептал Борька. — Расскажи нам продолжение…

Петька приготовился записывать.

— Координаты? — бодро осведомилась тетрадь.

— Какие координаты? — растерялся Борька.

— Координаты продолжения! — сказала тетрадь.

— А без координат? — подключился Петька.

— Нужны координаты!

— А если нет координат?! — расстроено сказал Борька.

— Для получения информации нужны координаты. Нет координат — нет информации!

— Они, наверное, в другой тетради, — хмуро предположил Петька.

— Координаты — в другой тетради, — повторила тетрадь. — Вне моей юрисдикции. Следующий!

— Приехали, — с досадой сказал Борька.

Петька грустно помахал тетради полотенцем. Резко повернулся к Борьке:

— Давай ещё раз попробуем!

Борька покачал головой:

— Эльке надо звонить.

Но Элька по телефону тоже ничем помочь не могла. Не потому, что не знала — просто телефон был постоянно занят. Петька уже в миллионный, наверное, раз, набирал один и тот же номер, но ответом были короткие гудки.

— Да что у них, интернет там, что ли? — возмутился Петька. — Боруэлла постигает технические достижения цивилизации?

— Пойдём, проверим, — предложил Борька. — Собирайся.

Дверь открыла Аня.

— Заходите, только осторожно, — шепнула она. — Не сшибите кого-нибудь ненароком…

Борька с Петькой огляделись. Трудно было представить, что хотя бы когда-нибудь раньше эта квартира принадлежала людям. Хотя она могла принадлежать каким-то питекантропам или неандертальцам, с их наивными представлениями о чистоте и порядке. Борька посмотрел вверх — около десятка воздушных шариков тщетно пытались пробить потолок. Петька посмотрел вниз — весь коридор был заставлен какой-то слишком мелкой обувью. В одном из многочисленных кроссовок одиноко лежала телефонная трубка, безжалостно разлучённая с телефонным аппаратом. Рядом, заняв сразу несколько пар обуви, беспокойно спал Шурик. У него дергалось одно ухо и глаз (тоже один). Петька позвал его, но Шурик не отреагировал. Разве что ухо в ответ ещё раз дёрнулось. Рядом, крепко держа Шурика за хвост, на добром десятке этой маленькой обуви спал почти такой же маленький мальчик.

— Ну дела-а-а… — протянул Петька.

— Аня, у тебя тут что, детский сад какой-то? — удивлённо спросил Борька.

— Ага, — спокойно ответила Аня.

— А Элька? — поинтересовался Петька. — Элька тут?

Аня пожала плечами:

— А где же ей ещё быть. У меня рука не поднимается выгнать такое чудо на улицу, не то, что у некоторых.

— То же мне, благодетельница, — обиделся Борька. — Мы вообще-то к Эльке. Где она?

Аня молча показала на закрытые двери в комнату. Оттуда доносилось множество приглушённых звуков, что само по себе казалось таинственным.

— Секта? — предположил Петька.

— Что ты с ней сделала? — грозно спросил Борька. — Нам Элька нужна живой! Пойдём, Петька!

Борька решительно рванул дверь на себя и с ужасом отпрянул. Комната была заполнена людьми. Маленькими людьми. Не гномами и не домовыми, а просто детьми детсадовского возраста. А посреди комнаты, в большом мягком кресле, восседала повелительница детских умов и сердец — Элька.

— Я же говорил, секта, — шепнул сзади Петька.

Элька подмигнула Борьке и сказала, обращаясь к детям:

— Кстати, вот тот жуткий монстр, о котором я вам рассказывала. Превращается из обычного человека неожиданно и в любой момент.

У детей округлились глаза. Какое-то время они молча рассматривали Борьку, а после разом завизжали и бросились из комнаты. Борька неподвижно стоял, как загипнотизированный. Петька спрятался за его спиной.

— По какому вопросу пожаловали? — важно спросила Элька. — Предупреждаю, через несколько минут эта гвардия осмелеет и двинется обратно. Меня спасать.

— От жуткого монстра? — язвительно сказал Борька. — Что тут вообще творится?

— Не важно. Я вам всё потом сама расскажу, сейчас нет времени. — Элька подняла указательный палец вверх. — Они вернутся! Выкладывайте в конце концов, не просто так же вы пришли.

Борька скрестил руки на груди и осуждающе посмотрел на Боруэллу.

— Ну ладно, — смягчила тон Элька и почему-то надулась. — Допустим, мне интересно, что у вас происходит. Ну?

Борька с Петькой переглянулись, вместе вздохнули… и начали наперебой рассказывать. Борька преимущественно говорил о Тетради, Петька зачем-то расхваливал толковый словарь мира, в котором было-то всего несколько записей. Внезапно Петька спохватился и перешёл к вопросу о Тетради. В это время Борька решил выяснить несколько вопросов по толковому словарю.

— Ещё бы несколько собеседников… — мечтательно сказала Элька.

Борька с Петькой замолчали.

— Чего? — недовольно сказал Борька.

Элька махнула рукой:

— Ничего-ничего, продолжайте.

— У нас всё, — сказал Петька.

— Как нам узнать продолжение Тетради? — требовательно спросил Борька.

Элька хитро улыбнулась:

— Меня тут дети научили одному фокусу…

— Дрессированная Элька, — не удержался Борька.

— Повторяю, — терпеливо сказала Элька. — Меня тут дети научили одному фокусу… Вот повтори свою просьбу!

Борька нехотя повторил.

— А волшебное сло-о-ово? — радостно протянула Элька.

Борька оторопел.

— Ахалай-махалай! — неожиданно выпалил Петька.

— Крибли-крабли! — обрадовался догадке Борька.

— Элькус-фиглюс! — с энтузиазмом продолжил Петька.

— Елочка, гори!

— Боруэлловопилкус!

— Мы хорошо просили? — наконец-то поинтересовался Борька.

— Куда уж лучше, — недовольно сказала Элька.

— А вообще-то, — снисходительно сказал Борька. — Пожалуйста. Нам, правда, нужна твоя помощь. Сами мы здесь не справимся.

— Тоже мне, экспериментаторы, — пробурчала Элька почти довольно. — Идите, ищите автопортрет этого дедушки… или прадедушки. Автопортреты вообще всё запоминают, что с рисовавшим человеком связано. Поэтому не советую вам себя рисовать. Хотя… рисуйте, мне как-нибудь покажете… на досуге. Кстати, судя по намерениям детей, они уже подготовили план спасения. Я бы вам посоветовала…

— И тебе пока, Элька, — сказал Борька.

— Приходите ещё… — неожиданно попросила Элька. — Завтра и послезавтра никаких детей не будет…

— Мы придём.

5. Автопортрет

Борька потянулся за очередной конфетой. Петька, вовсю уплетавший вишнёвое варенье, укоризненно посмотрел на него. Борька выпятил нижнюю губу и уверенно потянулся к вазочке снова. Внезапно Петька не очень сильно, но многозначительно хлопнул Борьку по руке. Борька надулся и скрестил руки на груди.

— Пусть мальчик кушает на здоровье, — заступилась за Борьку бабушка. — Пусть сил набирается.

— Сил не надо, — заверил Петька. — Пусть лучше ума набирается. Это ему нужнее.

Борька погрозил кулаком, в котором уже была зажата конфета. Петька приторно улыбнулся.

Из соседней комнаты с кипой бумаг в руках вышел Виктор — тот самый человек, который дал мальчишкам Тетрадь. Он бережно положил бумаги на ковёр и с сомнением посмотрел на них.

— Всё это я нашёл на чердаке вместе с тетрадью. Но есть ли здесь автопортрет… — сказал он задумчиво и почесал затылок.

— А если самим нарисовать? — загорелся вдруг Петька.

Борька постучал кулаком, в котором всё так же была зажата конфета, по голове.

Петька развёл руками:

— Да я просто предложил, нет так нет… Хотя прислушиваться к мнению пожирателя конфет недостойно…

— Вот что, ребята, — оборвал его Виктор. — Давайте-ка приземляйтесь сюда, будем искать вместе.

— Витя, пусть мальчики чаёк попьют сначала, — возразила бабушка. — Не торопи их.

Петька моментально перебрался на пол. Борька нехотя последовал его примеру. Бабушка пыталась возразить, но Петька мотивировал свой отказ тем, что трёх чашек вполне достаточно.

— Кстати, как вам Тетрадь? — поинтересовался Виктор.

Мальчики заулыбались и… замолчали. Собственно, никто из них не был критиком. А говорить о том, что им очень понравилось, что, честное слово, очень, это так здорово — не хотелось. Говорить о том, что странный и тихий мальчик Ясик напоминает им бурную рыжую девчонку Боруэллу — не хотелось тоже. И о догадках, от которых становилось немного не по себе — что всё так и было на самом деле. И о мечтах о своих мирах и пространствах…

— Так как? — снова спросил Виктор.

— Ну мы же пришли за продолжением, — серьёзно ответил Борька.

Какое-то время все молча слушали, как тикают большие старые часы. Бабушка, которая немного прислушивалась к разговору, спохватилась и стала убирать со стола. Петька, скрестив по-турецки ноги и подперев кулаком подбородок, свободной рукой молча перекладывал бумаги.

— А вашего прадедушку действительно звали Артёмом? — невнятно пробубнил Петька. Собственно, он в этом и не сомневался, но надо же было прервать непонятную паузу…

Виктор покачал головой. Петька посмотрел на него, недоверчиво сморщив нос и прищурившись.

— Прадедушку, — немного поучительно сказал Виктор. — Звали Ярославом. Собственно, все называли его Ясиком.

И снова стало слышно, как тикают часы. Спокойно, размерено и, похоже, безразлично…

— Вот это да… — прошептал Борька, и, оглядываясь на бабушку, осторожно спросил:

— А он давно… умер?

— Он не умер, — сказал Виктор. Глаза мальчишек округлились. — Вернее, мы не знаем, что с ним случилось. Он прожил до восьмидесяти трёх лет, а потом пропал без вести.

— В войну… — понимающе кивнул Петька.

— Да нет, — возразил Виктор. — Много позже. Говорили, в последние дни к нему приходил какой-то мальчик…

— Вы нам сказки рассказываете! — недоверчиво воскликнул Петька.

— С такими вещами не шутят, — категорично сказал Виктор. — Давайте уже бумаги перебирать, что ли.

Автопортрета среди бумаг, фотографий и документов не оказалось. После того, как всё было просмотрено в третий раз, Виктор сказал с досадой:

— Похоже, ничего мы не найдём.

Борька его не слушал. Он продолжал заворожено прислушиваться, как тикают настенные часы. И сам не заметил, как звуки сначала изменились, а после сложились в слова. «Знаю, знаю, знаю… Могу рассказать» — шептали часы.

— Я думаю, нам не нужен автопортрет, — решительно сказал Борька. — Можно, мы будем приходить и работать в этой комнате?

— Уже не нужен? — оживился Петька. — Это ещё почему?

Борька задумался. В самом деле, не говорить же взрослым людям, что они придут слушать настенные часы! Они и так достаточно долго, запинаясь, пытались объяснить, зачем им нужен автопортрет… И неизвестно, чем бы это закончилось, если бы Петька не догадался загадочным голосом заявить, что «мы не хотели говорить, но вообще-то это тайна». Борька хмуро глянул на Петьку, тяжело вздохнул и сказал Виктору:

— Нужно изучить всё, что связано с вашим прадедушкой. Внимательно просмотреть все бумаги, кое-что переписать. На это нужно время, а брать с собой их не хочется. Мало ли что!

— Ты уверен, что это поможет в поисках Тетради? — спросил Виктор.

Борька кивнул.

— Если можно, мы придём завтра, после уроков. Часа в три где-то.

— Да, да, приходите, — сказал Виктор. — Меня в это время не будет, но мама будет дома, так что…

— Напою, накормлю, обогрею! — весело заявила бабушка. — Пусть приходят.

— Что-то я не понял… — озабоченно сказал Петька по дороге домой.

— Конфет есть надо было больше, — важно заявил Борька.

Вечером, перед самым сном, Борька, ни с того ни с сего, решил позвонить Эльке. Случайно. Ну — случайно подошёл к телефону, случайно набрал Анин номер. Элька была измученная (видимо, детьми) и сонная. Но Борьке обрадовалась, и даже ни разу не вспомнила о «перепревращении» (может, и не вспомнит больше никогда, с надеждой подумал Борька).

И, наверное, так же случайно, к телефону подошли Борькины мама и папа. По очереди говорили, смеялись вместе, и было Борьке почему-то так легко, как будто… как будто снова начались летние каникулы. И хотелось, чтобы так было всегда. И ещё хотелось летать — хотя бы во сне.

6. Тетради бывают разные

День был тихим. Повторять тренировки в школе пока что не хотелось. Применить необычные свойства пришлось только раз — когда Борьку вызвали к доске. Естественно, времена нынче пошли — не для выполнения домашних заданий! Петька быстро сообразил и стал подсказывать Борьке прямо на ухо. Борька повторял услышанное и благодарно подмигивал сразу двумя глазами.

Последнего урока не было — заболела учительница алгебры, а замену не нашли.

— Всё-таки надо было тренироваться осторожней, — сказал Борька по дороге. — Это она после вчерашнего отойти не может.

— Да ладно тебе! — сказал Петька. — Тоже мне, праведник нашёлся. Подумаешь, повеселились чуть-чуть.

— Вот тебе и чуть-чуть.

Петька ничего не ответил, только показал язык.

— Лучше веселиться осторожней, — предложил Борька. — Ты обещал с папой поговорить, как нам способности использовать. Поговорил?

— Поздно было. Сегодня вечером поговорю. Если бы я в такое время научный разговор завёл, папа знаешь как удивился бы?

— А что такого-то?

Петька неопределённо махнул рукой:

— Не понять тебе загадочной души взрослых!

«…Мама очень удивлялась тому, что на мне стал появляться загар. Больше всего её беспокоило то обстоятельство, что к зиме он стал усиливаться. И выгоревшие волосы… Наверное, она смогла бы сделать правильные выводы, если бы Ясик выглядел так же. Но загар к нему приставал плохо.

— Я не солнечный, я — лунный, — сказал он мне однажды.

Как мог, я успокаивал маму, но она видела причиной моего загара какую-то загадочную болезнь. Волновалась, пила валерьянку. И успокоилась, лишь сводив меня к врачу. Мне назначили обследование, и окончательный диагноз был следующим:

— Совершенно здоровый ребёнок. А на счёт загара вы, мамочка, не волнуйтесь. Может, мальчику просто есть где загорать?

И почти каждый день мы бродили по своим солнечным мирам, где людям нужно было говорить правильные вещи. Где нужно было помогать и подсказывать.

А ещё там было солнце и море. Если шёл дождь, то он был тёплым. Если нам встречались незнакомые люди, то они улыбались. Там все знали Ясика, и всегда называли его по имени. И, что самое удивительное, все люди в наших солнечных мирах знали меня…

Однажды к нам подошёл серьёзный пожилой мужчина.

— Давно не виделись, Ясик, — сказал он. — Здравствуй.

Ясик поздоровался, а мужчина внимательно посмотрел на меня… и улыбнулся.

— Нашёл, значит, — сказал он Ясику.

— Нашёл… — тихо сказал Ясик.

— Дед Фёдор, — представился он мне и протянул руку. — Очень рад встрече, Артём.

А вчера в одном из миров я встретил свою собаку. Нет, она была не совсем моей — шла рядом с женщиной. Но эта их удивительная внешняя схожесть… Собака, увидев меня, вовсю завиляла хвостом и радостно затявкала. Подбежав, она остановилась и показала пантомиму «собака — лучший друг человека». Моя школа!

Но иногда Ясик уходил сам.

— Тебе туда пока нельзя, — говорил он. — Для тебя это ещё слишком далеко…

Я не обижался».

Бумаги, которые якобы должны были изучать мальчишки, лежали на столе нетронутыми. Петька слушал часы и записывал продолжение Тетради, а Борька делал домашнюю работу. Они договорились, что через какое-то время поменяются — Борька будет записывать продолжение Тетради, а Петька будет списывать то, что нарешал Борька. Так будет справедливо, подумали они.

Часы оказались на редкость дотошными. Они медленно диктовали текст и, если Петька допускал ошибку, сварливо ворчали. А один раз так разволновались («Как можно в таком простом слове допустить ошибку! Кому я доверяю такой бесценный текст…»), что совсем не вовремя пробили куранты. Бабушка, которая смотрела телевизор в соседней комнате, испугалась и пришла посмотреть, что случилось. Поднялась на цыпочках, критически осмотрела часы и, не найдя ничего подозрительного, спросила:

— Часы били?

— Неа! — невозмутимо сказал Петька.

Борька гневно посмотрел на него и сказал:

— Били. Бабушка, это я. Нечаянно. Я больше не буду.

Бабушку такой ответ вполне устроил. Она улыбнулась:

— Ничего страшного, Боренька. А то я подумала, что сломались.

«Вы нас до инфаркта доведёте», — буркнули часы. Петьке они представлялись старым седым учителем — добрым, но, как говорится, справедливым…

«…Ясик исчез, не предупредив. Первые три дня я не волновался — мало ли какие могут возникнуть обстоятельства. Следующие три дня я напряжённо ждал. А потом понял — всё закончилось. Тогда, несколько месяцев назад, он вернулся, и подарил мне солнечные миры. Научил меня предсказывать, управлять обстоятельствами. Но рано или поздно за всё надо расплачиваться. Теперь Ясик ушёл навсегда. Слишком далеко. Мне не добраться…

Я продолжал выполнять свои «обязанности по дому» — подсказывал жильцам, что следует сделать. И все спрашивали:

— Где Ясик?

— А что Ясеньки не видно, вы всегда вместе ходили?

— А где же твой друг? Потерял где?

Я только пожимал плечами.

Пытался попасть в наши миры — ничего не получилось. Оказалось, что для одного меня и они были далеки. А, может, мне туда было не попасть из-за тревожного настроения. Из-за печали…

Вечером к нам пришла незнакомая женщина. Дверь открыл я.

— Здравствуй, Артём. Ясик сильно заболел… Он просит тебя прийти.

Мне стало жарко и страшно. Вот, значит, как…

— А вы…

— Я его мама.

Мы поднялись на седьмой этаж, мама Ясика стала открывать дверь.

— Это в нашем доме?! — я не смог сдержать удивления.

— Почти, — уклончиво ответила женщина.

Большая светлая квартира. На стенах — фотографии, показывающие эволюцию Ясика с рождения до нынешних дней. И рисунки. В том числе и мои… Как говорится, всё как у людей.

Я нерешительно стоял на пороге.

— Он в той комнате, — показала его мама. — Иди.

У меня подкашивались ноги…

Ясик сидел на кровати и уплетал малиновое варенье. Для больного он выглядел, пожалуй, слишком бодро.

— Привет, — сказал он мне слегка сиплым голосом. — Я уже почти что довыздоравливал. Хочешь варенья?

Я улыбнулся:

— Привет, Ясик. О тебе весь дом спрашивал…

— Знаю, — вздохнул Ясик и отложил варенье на столик рядом с кроватью. И многозначительно добавил. — И про тебя знаю.

Я почесал затылок. Да уж, чего я за эту неделю с лишним только не надумал…

— Знаешь, в чём твоя ошибка? — спросил он, и тут же ответил сам. — Ты думаешь, что за хорошее обязательно нужно расплачиваться. Хорошее — оно бескорыстное, понимаешь?

Я сел на краешек кровати.

— Теперь понимаю…

Ясик залез под одеяло.

— Я болею, — капризным тоном произнёс он. — Почитай мне кни-и-ижечку… Вон там лежит, на столике.

Я взял книжку в руки — знакомая, у меня такая тоже была… Подарили на день рождения, ещё в садике. Но где она теперь — осталась там, в общей связке, вместе со всей моей книжной жизнью… Я перелистнул страницу. На чистом листе, наискосок, было написано:

«Артёму в честь пятилетия от первой группы детского сада «Звёздочка». Будь сильным и смелым!»

Я оторопел. Справившись с нахлынувшими эмоциями, посмотрел на Ясика. Тот сиял, довольный и счастливый.

— Ясик… — только и смог сказать я.

В это время в комнату вошла мама, Ясик ойкнул и нырнул под одеяло с головой.

— Уговорил меня поехать забрать твои книги, — покачала головой она. — Еле выбрали время…

— Но ведь выбрали же, — прогудел из-под одеяла Ясик.

— А где они были? — спросил я.

— Их забрала ваша соседка. Она хотела написать вам об этом, но вы не оставили адреса… — сказала мама Ясика.

— И она отдала книги вам? — удивился я.

Ясик на секунду высунулся из-под одеяла:

— Обычно я очень убедителен.

— А почему ты заболел?

— Этот путешественник попросту объелся мороженого, — ответила за него мама. — Погода была промозглая, и вот результат, прямо под одеялом. Ангина. Причём двухсторонняя!

Меня осенило догадкой.

— Яська! А ты разве не мог знать, что, если съешь это мороженое, то… того… заболеешь?

— Как я мог знать! — немного сердито сказал Ясик. — Это мороженое было не из нашего города!

Мама Ясика безнадёжно махнула рукой и вышла из комнаты. Ясик выбрался из укрытия и шепнул:

— Пойдём завтра… дальше? Я думаю, уже пора.

— Кто там говорит о походах? — крикнула из соседней комнаты мама. — Между прочим, я всё слышу! Как минимум неделю ещё из дома не выходить!

— Я умру от скуки за это время! — крикнул Ясик.

— Ты вылечишься! — парировала мама.

Ясик нахмурился и виновато посмотрел на меня — мол, что тут поделаешь, если не разрешают…

— Ничего, — сказал я ему. — Бескорыстное хорошее будет нас ждать. А пока… пока я буду читать тебе книги. Хочешь?»

Борька шёл домой один, шурша сухими листьями, рассматривая людей у подъездов. Какие-то люди улыбались, и он улыбался в ответ. Борька думал о Тетради. Он был рад, что там всё закончилось хорошо. И ещё он был рад тому, что где-то именно сейчас бродят два мальчишки. Веселятся, как Борька с Петькой, например. И звать этих мальчишек — Ясик и Артём. И было от этого понимания весело, и хотелось, чтобы радовались все.

Ещё Борька придумал, что такое — Тетрадь. Он решил, что это не повесть и не рассказ, не художественный вымысел. Тетрадь — это желание. Самое большое, самое хорошее. Самое заветное и невероятное… И, если очень хочешь, чтобы оно сбылось, нужно о нём написать. Так, как это сделал Ясик… И не обязательно в точности описывать, как всё должно происходить, подумал Борька. Ведь в Тетради было про детство, а всё произошло, когда Ясик был далеко не молод. Главное, когда пишешь — верить, что это не выдумка, это по-настоящему…

Борька чувствовал, что думает правильно. Более того, ему казалось, что он сделал настоящее открытие. Открытия делают для того, чтобы людям было легче жить, подумал Борька. А с этим — действительно жить легче. Главное — не забыть. Когда взрослеют, там часто другие открытия важными становятся…

Интересно, подумал внезапно Борька, а у Эльки была Тетрадь? Ведь она же и правда — поэт! Может, ей самой хотелось, чтобы было это превращение, чтобы появились друзья… Борька вспомнил сочинение про море и вздохнул.

Вдруг к Борьке подбежала незнакомая девочка — чуть старше Вадика, и протянула листочек и ручку.

— Борь, дай автограф, пожалуйста, — попросила она.

— Откуда ты меня знаешь? — удивился Борька.

— Какая разница! — обижено заявила незнакомая девочка. — Ну не жадничай, дай автограф.

— Я вроде не знаменитость…

— Будешь! — уверенно сказала девочка.

Борька пожал плечами и расписался. Девочка довольно посмотрела на лист бумаги и серьёзно поинтересовалась:

— А тебе автограф дать?

Борька уже ничего не понимал.

— Ну, давай… — недоумённо сказал он.

Девочка кивнула, оторвала от листа неровный клочок и расписалась. Подумала, поджав губы, и на обратной стороне нарисовала человечка. Смешной он получился, забавный. На каждой руке всего по три пальца, на голове странная шапка, и язык показывает.

— Корявый немного, но сойдёт, — сказала девочка и объяснила. — Обычно тут самостоятельно дорисовывают ещё одного человечка и всегда носят с собой.

— Зачем?

— Ну… для удачи, — сказала девочка. — И чтобы дружба была. И вообще… Да! Теперь ты мне нарисуй человечка!

Борька вздохнул и, как умел, изобразил некое подобие человека. Девочка расцвела.

— Спасибо! Ой, мне пора. Очень пора! Меня на секундочку отпустили, а я уже час гуляю. Если я задерживаюсь, брат очень сердится. Пока!

— Пока… — пробурчал Борька.

Она побежала, Борька посмотрел ей вслед. Вдруг она остановилась и крикнула:

— Я забыла! Тебе брат и Яська привет передавали!

— А кто твой брат? — крикнул Борька.

Девочка улыбнулась:

— Тёма!

«…В тот день мы вернулись очень поздно. В нашей квартире горел свет, а у окна стояли родители. Я помахал им рукой…»

7. Экспериментаторы

Петька долго готовился к важному разговору с папой. Сначала он ждал, пока папа придёт с работы — это была самая длительная часть подготовки. За это время Петька достал листочек и ручку, чтобы отметить пункты предстоящего разговора. Под листочек он подложил первую попавшуюся книжку, которую на всякий случай внимательно изучил. Папа пришёл, когда процесс изучения книги достиг пятидесятой страницы, а лист для записей был по-прежнему чист. На подготовку оставалось совсем немного времени. Впереди был ужин, и Петька, как бесстрашный воин, решил его пропустить — для пользы дела. Этот план нарушили коварные запахи, доносившиеся со стороны кухни и мама, которая позвала Петьку кушать. Всё было против него в этот день! Именно поэтому в бой, вернее, в разговор, Петька пошёл безоружным. Будь что будет!

Папа читал книгу, когда Петька решительно вошёл в комнату. Чтобы привлечь внимание, Петька торжественно протрубил что-то вроде: «Тарарарам-там-там!» И участливо спросил:

— Ты не занят?

Папа демонстративно положил книгу на диван.

— Пап, а пап! — заискивающе сказал Петька. — Мне очень нужна твоя профессиональная помощь!

— Задачку решить? — попытался угадать папа.

Петька сморщил нос:

— Ну… в общем… да. Есть тут одна задачка.

— Задачки, — папа поднял вверх указательный палец. — Решай сам. Своими мозгами скрипеть нужно. Ты что хочешь, чтобы они у тебя атрофировались?

— Не хочу, но… Моих тут мозгов не хватает, — вздохнул Петька. — Просто задачка не из школьного курса.

— А! — заинтересованно сказал папа. — Неужели про девочек?

— Такие я и сам решу, — успокоил папу Петька. — У меня другая, научная. Я тут думал-думал…

Папа недоверчиво посмотрел на сына.

— Ну что я уж и подумать не могу! — обиделся Петька. — Что ж у меня, серого вещества нет, что ли? У меня, папа, кстати, костюм, в котором я в школу хожу, серого цвета. И носки… Смотри!

Петька продемонстрировал носки, достав их из карманов.

— Положи носки обратно, пожалуйста, — спокойно попросил папа. — И давай по существу.

— Вот скажи… — нерешительно начал Петька разговор по существу. — Если бы человек мог слышать всё… вплоть до воздуха, до кошек всяких и деревьев. Мог бы слышать достаточно далеко — сквозь стенки, например. И мог бы синтезировать любой голос — любой громкости, и говорить мог со всем подряд — с воздухом, с кошками, деревьями и тумбочками… Как бы человек мог бы такое умение применить?

— И у кого это у нас такие способности вдруг появились? — улыбнулся папа.

— Ну, допустим, у меня, — сказал Петька и подмигнул.

— Хорошо, допустим, — сказал папа и тоже подмигнул. Что же в детстве он тоже был фантазёром! Почему бы и не разнообразить фантазии собственного сына…

— Только про то, что можно быть шпионом и можно проникать в квартиры, не надо! До этого мы уже… я уже сам додумался, — уточнил Петька.

— Ну вот еще, буду я сыну всякую уголовщину предлагать! — воскликнул отец возмущенно.

— Вот и я думаю, что не совсем подходит.

— Совсем не подходит! Ладно, сейчас подумаем… — сказал папа и задумался. Затем пробурчал себе под нос:

— «Крошка-сын к отцу пришел, и сказала кроха — как мне сделать хорошо и не сделать плохо…»

— Уж будь добр — скажи, — потребовал Петька.

— Есть такая книжка — «Понедельник начинается в субботу», — сказал отец вдумчиво, — так вот, там один волшебник стал абсолютно всемогущим. Но с условием, что он ни одним своим чудом не навредит кому-нибудь. И знаешь, что из этого получилось?

— Мир рухнул? — предположил Петька.

— Да ничего не получилось. Он не смог ни одного чуда совершить, потому что невозможно сделать что-нибудь и никому не навредить.

— Уж был добр — сказал, — насупился Петька.

— Ладно, — оборвал мораль отец. — Но науке любые возможности, безусловно, полезны. Например, есть эффект двадцать пятого кадра. Это когда каждый двадцать пятый кадр в секунду, не видимый человеку, содержит информацию, которую человек бессознательно запоминает. Явление гиперзапоминания — тебе, я думаю, это будет интересно. Можно, например, синтезировать речь, в которой каждая следующая фраза повторяется другим голосом. Если в быстром темпе говорить это человеку, вполне возможно, будет легче удержать внимание эффектом новизны и добиться похожего эффекта двадцать пятого кадра…

Петька сразу же назвал для себя этот эффект «двадцать пятым звуком». Или ДПЗ — если сокращённо. А себя сразу же назвал не Петькой, а Центром Внимания. Он тут же представил себя на площади — огромной, многолюдной, и все очень внимательные взгляды устремлены на него… В то время как он рассказывает старые, с длинной бородой, анекдоты! Вот так приблизительно Петька объяснил для себя это свойство. Кроме того, он понимал, что применений ему — множество! А если бы таким свойством обладали все учителя, насколько легче было бы учиться! Хотя роль учителя можно взять и на себя… Собственно, это уже даже не мысль. Это уже идея. Петька вкратце изложил свои догадки папе, тот сказал, что «Ну приблизительно — где-то так. Не перебивай, я думаю…».

— Археологи, геологи, умей они слушать неодушевленное, легко бы могли находить клады и полезные ископаемые… — продолжал бубнить папа.

Это значит, что можно и золото находить, подумал Петька. Где тут поблизости золотые прииски? Он что-то слышал про Аляску, но где это? В России, что ли? У папы этого спрашивать не стоит. А то сразу отправит учить географию. И больше ни одной идейки из него не вытащишь. Хотя можно ограничиться и кладом. Там, наверное, этого золота тоже полно.

«Да что я всё про это золото! — разозлился на себя Петька. — С этим даром можно искать разумную жизнь в космосе, а я всё о корыстных целях!»

Сложно быть великим человеком. Столько ответственности… Петька глубоко вздохнул и стал слушать дальше.

— Биологи и фитотерапевты, умей они слушать животных и растения, получили бы ценнейшие данные о повадках животных и ценности растений…

— Кактусы — глупые, — как будто между прочим заметил Петька.

— Ну, не знаю, как там насчёт кактусов… — с сомнением сказал папа.

Значит, можно помогать ветеринарам, подумал Петька. «Где болит, собачка?» — «Гав!» — «Понятно…» Можно открыть даже свою ветеринарную клинику. Но это не сейчас, а в будущем…

— И вирусы! — вдруг догадался Петька. — Ну, может с ними можно… договоритсья? Тогда бы люди не болели.

— Это вряд ли. С одним вирусом может и можно договориться. Но как ты договоришься с миллиардами?

— А, может, у них главный есть! Вроде президента. Тогда бы можно было с одним только беседовать, и всё.

— Может быть… — задумчиво забубнил отец, — обратная транскрипция, трансляция, коньюгация…

Петька понимающе кивнул.

— А певцам такие бы возможности были просто как дар Божий, — ненаучно прервал поток идей отец.

Вот это да! Петька вспомнил, как Борька однажды проговорился ему. С условием «никому-никому не говорить». Борька мечтал быть певцом! Можно считать, что его мечта сбылась. Новый Лобертино Ролетти… или как там его… это… Борис Веткин! Сначала нужно придумать хит, потом — снять клип, а затем отправить его на какой-то музыкальный канал, а там до диска лазерного недалеко… Что уж говорить о всенародной славе… Где-то в глубине сознания промелькнула мысль о каком-то великом человеке и ответственности, но тут же угасла.

— Папа, какой ты молодец! — обрадовался Петька. — Что бы я без тебя делал!

— Да я уж представляю… — почесал затылок папа.

— Ты даже не представляешь себе! — заверил его Петька и помчался к телефону.

«Хмм… А у меня столько идей в запасе было, — огорчился Петькин папа. — Я даже трети не рассказал. Но подумать только — научные игры! Как интересно… Этот мальчик, Боря, неплохо на сына влияет. Что же, пусть дружат».

Петька нетерпеливо набрал номер. Как только на том конце подняли трубку, он закричал:

— Борька! Слушай!!!

А ему в ответ скучным голосом:

— Вы не туда попали.

Вот как легко одной неосторожно сказанной фразой загубить энтузиазм… Петька повесил трубку, постоял немного возле телефона, поцарапал ногтём обои, повертелся и пошёл в свою комнату.

Пусть всё будет завтра.

8. Поэты-песенники лишаются профессии

После уроков мальчишки собрались у Борьки.

Петька снова был в ударе.

Ещё бы! На уроках его не спрашивали. Но на алгебре (нашли замену учительнице) он поднялся и, пользуясь эффектом двадцать пятого звука, рассказал, как увлекательно вырастают деревья. Рассказывал он так:

— Сначала ничего не происходит. День ничего не происходит, два ничего не происходит, три ничего не происходит, четыре ничего не происходит, пять ничего не происходит…

Где-то на восьмидесяти днях он сбился. Поэтому продолжил так:

— А на восемьдесят первый день происходит. И среди снега появляется тоненький зелёненький росточек. А потом на нём появляется лист. Через неделю — ещё лист. Через две недели — ещё два. Через три недели — ещё три листочка. Через четыре недели…

Рассказ длился целый урок, все слушали очень внимательно, не перебивали, только Борька заснул. Этот факт, конечно, омрачил Петькино выступление, но после того, как прозвенел звонок, учительница сказала:

— Очень ты, Петя, интересно рассказывал.

И Петька засиял.

На следующих уроках Петька рассказал такие истории:

— как строят многоэтажки;

— как мяукают котята;

— как проводят перепись населения;

— как собирают картошку;

— какими разными бывают имена.

Борьке же в этот день снились котята размером с многоэтажку, картошка по имени Аполлон и огромная толпа на только что выросшем дереве.

И теперь Петька носился по Борькиному дому и кричал:

— Я — великий оратор! Сейчас мы будем придумывать хит! Сейчас мы его напишем! Сначала мы напишем одну строчку, потом мы напишем вторую строчку, потом мы напишем третью строчку, и так до тех пор, пока все строчки не окажутся заполненными! Урра!

— Я петь не буду, — вдруг сказал Борька. Таким он это голосом сказал, как будто всю жизнь только тем и занимался, что пел. И надоело ему это ужасно. Как будто кроме пения у него в жизни не было ничего. Ни варенья, ни качелей и даже в школу не пускали.

Петька ненадолго растерялся.

— Тогда я спою, — сказал он, а потом затянул: — Тогда-а-а я-а-а-а споюу-у-у-у!

— Ну ладно, буду петь, — сказал Борька. И таким он это голосом сказал, как будто ему наконец-то предложили достойную сумму за выступления, но он хочет показать, что сумма-то — маленькая.

— Какой капризный мальчик, — сказал Петька голосом какой-то бабушки, качая головой. — То хочет петь, то не хочет.

И добавил уже нормальным голосом:

— Ты мне сначала хит напиши, а потом уже разберёмся, кто петь будет.

Борька вздохнул, невзначай вытащил из книжного шкафа книгу с надписью «Пушкин» и стал её автоматически листать. Долистал, закрыл, поставил на место. Петька на него внимательно смотрел, подозревая, что Борька придумывает стихи. Но Борька сказал:

— Как я его тебе напишу. Я же не поэт… Давай споём что-то старое. Так все делают, когда стихи писать не умеют.

— Мы — не все! — заявил Петька голосом диктора новостей, и добавил уже нормальным голосом. — И поэтому нам нужен хит.

Борька обречённо кивнул и задумался.

— Через годы, через расстоянья… — предложил он неуверенно.

— Гениально, гениально! — сказал Петька голосом Татьяны Пельтцер и зааплодировал.

Борька заулыбался

— Но не твоё, — сказал Петька уже своим голосом.

Борька снова сник.

— Может, тетрадь взять, и туда пытаться записывать, что в голову придёт? — спросил Борька. Вдруг его осенило. — Или… или написать про Тетрадь! Ну… Про неё! Как ты думаешь?

— Можно про огородников написать… — в свою очередь предложил Петька. — Но понравится ли им?

Борька сказал, что Петька как никогда прав — нужно сначала подумать, для кого они будут петь. И мальчишки хором решили, что самая благодатная аудитория — маленькие дети. Вон как дети детсадовского возраста отреагировали на Боруэллу! Никто из взрослых так не реагирует!

— Точно, — сказал Борька. — Надо детскую песенку писать. Для малышей. Приступим?

И они приступили. Но, по правде говоря, совсем не ожидали, что написать стихи для песни получится! А стихи — получились. И оказались такими:

Как жалко, что я не писатель,

Тогда я открыл бы тетрадь.

О том, что случается с нами

Я мог бы вам всем рассказать.

Как жалко, что я не художник,

Тогда я открыл бы альбом,

И то, как спускались мы с горки

Я нарисовал бы мелком.

Ну а пока я — кубарем!

Ну а пока я — радугой!

Ну а пока я — маленьким

Хочу ещё побыть!

Ну а пока я — искоркой!

Ну а пока я — пламенем!

И детство мне не хочется

Ни с кем из вас делить!

Ещё мне конечно же, жалко

Что я — никакой не поэт.

Я б мог рассказать очень ярко,

О том, как живу все пять лет.

И жалко, что я не историк -

Напялил на нос бы очки

И вам рассказал про раскопки,

Что мы в огороде вели.

Ну а пока я — кубарем!

Ну а пока я — радугой!

Ну а пока я — маленьким

Хочу ещё побыть!

Ну а пока я — искоркой!

Ну а пока я — пламенем!

И детство мне не хочется

Совсем ни с кем делить!

И мне до отчаянья жалко,

Что день пролетел, как стрела.

Я многое мог бы придумать,

Но вы извините — дела!

Ну а пока я — кубарем!

Ну а пока я — радугой!

Ну а пока я — маленьким

Хочу ещё побыть!

Ну а пока я — искоркой!

Ну а пока я — пламенем!

И детство мне не хочется

Совсем ни с кем делить!

— Уфф… — вздохнул Петька. — Тяжело-то как. Как назовём, песней эгоиста?

— Хорошее название, — согласился Борька.

Петька довольно улыбнулся.

— Но не для этой песни, — добавил Борька.

Петька сник.

— Мелочный мститель, — сказал он. — А с мелодией что будем делать?

— Ещё и мелодию? — возмутился Борька. — Я, конечно, гений, но не настолько!

— Ничего-ничего, — успокаивал его Петька. — Тебе для начала распеться нужно… Чьи голоса тебе известны лучше всего?

— Родителей…

— Нет, из эстрады!

Борька задумался.

— Из эстрады, значит… Из эстрады я себя знаю, — вдруг важно заявил он. — Я просто предвкушаю, насколько я из эстрады… Вот представь, Петька. Там, в стороне окна — это зрители. И деревья за окном пусть тоже зрителями будут… Да и вообще — все деревья в мире! Все — зрители! И телевизор — зритель! И Элька — зритель, куда она денется. И все ожидают, когда я петь начну. А я специально не начинаю петь, и говорю — принесите мне то, принесите мне сё… А ты, Петька! — Борька вытянул руку. — Ты будешь конферансьё! Объявляй!

— Конферансье… — автоматически поправил Петька.

Он критически посмотрел на Борьку, дотронулся до его лба.

— Ну давай, объявляй, объявляй! — сказал Борька. — Не видишь разве, зрители ждут!

— И он ещё петь не хотел… — не обращаясь ни к кому, сказал Петька.

— Ну объявляй же!

— Так вот какая ты, звёздная болезнь…

— Так ты будешь объявлять или нет!? Про эффект микрофона только не забудь!

Борька чуть ли не подпрыгивал на месте. Петька поправил невидимую бабочку, кротко кивнул, вышел на середину комнаты. Выкинул вперёд руку, взмахнул головой и громко крикнул в сторону окна:

— Борька!

— Уволю… — зашипел Борька Петьке, направляясь на невидимую сцену.

Сначала Борька раскланялся во все стороны, широко улыбаясь.

— Здравствуйте, здравствуйте! — сказал он и снова раскланялся, попутно создавая звук бурных аплодисментов и ликования зрителей. — Ах, какой сегодня полный зал, какие красивые лица! Здра-авствуйте, здравствуйте!

Борька прижал руку к груди и протянул её в сторону зрительного зала. Эффектно тряхнул головой. После того, как Борька проделал это несколько раз подряд, у Петьки не осталось сомнений по поводу того, чей именно голос выбрал Борька. Петька скривился. Борьке бы ещё светлый парик для полного сходства…

— Как давно мы с вами не виделись, — сообщал Борька зрителям. — Как я рад… Ну довольно, довольно аплодисментов… Ну что же вы! Уважаемый конферансьё…

— Сье… — буркнул Петька, выходя к невидимым зрителям.

— Уважаемые зрители! — сказал он, попутно создавая звук шаркающий по паркету ног. — Большая просьба — не расходитесь. Пожалуйста, послушайте песню этого юного, наивного мальчика. Мы не будем возвращать вам деньги за билет, учтите это!

Борька его перебил:

— Наш конферансьё, конечно шутит! Музыку!

Как жалко, что я не писатель,

Тогда я открыл бы тетрадь.

О том, что случается с нами

Я мог бы вам всем рассказать. -

Спел Борька известным голосом на музыку, которая сочинилась как-то сама по себе. И он так вошёл в роль, что сам не заметил, как пропел вторую часть куплета своим собственным голосом. В котором, в общем-то, и голоса никакого не было… Да и музыка куда-то подевалась.

Зато мимо Петьки это не прошло.

— Стой! — закричал он. — Давай сначала!

Борька замолчал и уставился на Петьку.

— Сначала? Зачем?

— Фальшивишь что-то, — соврал Петька.

— Ладно, — сказал Борька и пропел первую строчку своим голосом.

Петька снова его остановил. Появилось нехорошее предчувствие…

— Ты давай, как раньше, — заботливо сказал Петька. — С музыкой, с аплодисментами. Голосом — тем, которым вначале пел. Давай, напрягись — зрители же ждут…

Борька молча постоял посреди комнаты. Повернулся к Петьке:

— Что-то не получаются аплодисменты. Совсем не получаются.

Не получалась и музыка, и хороший голос… Борька прислушался к разным предметам: к окну, к зеркалу… К деревьям и даже к ветру. Но все они молчали. Все…

— А ты, Петька? Ты — слышишь? — испуганно сказал Борька.

Но Петька только покачал головой.

— Интересно, можно ли превращать на расстоянии? — думала в это время Элька, ковыряясь вилкой в молочном супе…

9. Элька!

Они не просто бежали к Боруэлле — они летели, не замечая никого вокруг. Они не позвонили в двери Аниной квартиры, а начали стучать кулаками. Дверь открыла какая-то недовольная взрослая женщина с малышом на руках. Не говоря ни слова, она постучалась в Анину комнату.

Никогда ещё они не видели жизнерадостную Аню такой. Аня всхлипывала и вытирала глаза тыльной стороной ладони.

— Не смотрите на меня… — попросила она.

— Родители приехали? — спросил Борька.

Аня кивнула и ещё раз всхлипнула.

— Побили? — испуганно сказал Петька.

— Ты что, меня не бьют, — сказала Аня. — Хуже. Наругали за разгром в квартире… У меня теперь домашний арест на месяц…

Борька почувствовал, что она снова сейчас заплачет.

— Ань, не реви. Мы приходить будем… Правда. Родители раньше, чем надо, приехали?

Аня снова кивнула.

— А фразы? — спросил Петька. — Не подсказали?

— Не подсказали…

В коридоре показался Шурик. Он сначала понюхал воздух, потом обнюхал Петькины кроссовки и стал тереться об Анины ноги.

— Не любит, когда я плачу, — объяснила Аня. — Сразу на руки залезть пытается.

— А… Элька? — осторожно спросил Борька.

— Элька у Вадика, — вздохнула Аня.

— Хочешь, мы останемся ненадолго, — предложил Борька. — Может, не будут ругать.

— Лучше не надо, — сказала Аня. — Они уже не ругают, сердятся только. Вы потом приходите. Дней через несколько.

— Тогда мы пойдём?…

…— Вы бы видели, как мама уговаривала Эльку суп молочный есть! — радостно сказал Вадик, провожая мальчишек в комнату. Борьку он тянул за рукав. — Мы с мамой так насмеялись!

— Она ела?

— Ела, ела! Но вы бы видели, как ела!

Перед входом в комнату Борька остановил Вадика:

— Вадик, а можно мы с Элькой… наедине поговорим?

— Конечно… — сказал Вадик немного обижено. — Я только хомячка с собой возьму, подождите…

Элька сидела на полу и рисовала. На газетке стояла вода, краски, рядом с Элькиным рисунком был ещё один — видимо, Вадика. На рисунке Вадика был нарисован хомяк. На Элькином — тарелка.

Элька посмотрела на мальчишек. Улыбнулась. Она выглядела точно так же, как в первый день — и даже бантики были! И даже грязь на лице — правда, не совсем грязь, а акварель… Но в то же время она выглядела совсем по-другому! Борька не сразу понял, в чём это отличие. Он осмотрел комнату. На спинке стула висели красный Элькин рюкзак и неопределённого цвета рюкзак Вадика. На клетке хомячка расположилась знакомая кепка… Складывалось странное впечатление, как будто они к Эльке в гости пришли. И даже не просто в гости к ней. В гости к семье.

И Борька понял — Элька впервые хорошо вписывалась в эту обстановку! Да и сама она казалась домашней, что ли…

— А мы тут всё реальность отражаем… — протянула Элька. — Присоединяйтесь! Ты, Борька, нарисуешь меня. А ты, Петька, будешь перерисовывать то, что нарисовал Борька. А потом всё это войдёт в историю…

Борька нахмурился.

— Ты про Аню знаешь?

— Знаю, — сказала Элька. — Вы только Вадику не говорите ничего, ладно? А в этой тарелке мы нарисуем… тоже хомяка.

— Как ты можешь оставаться такой спокойной? — возмутился Борька.

— А про наши способности ты тоже знаешь? — поинтересовался Петька.

— Какие ещё способности? — спросила Элька, не отрываясь от рисунка. — У вас ещё и способности имеются? Ну-ка, ну-ка…

— Да про твои наши способности! Слышать всё! Говорить как угодно! — наперебой говорили мальчишки.

— А, это… — спокойно сказала Элька. — Значит, получилось. А вот лапа у хомяка что-то совсем не получается. Борька, помоги, а?

— Что значит — получилось?

— На расстоянии превращать…

Нет, Борька тогда вовсе не хотел ссориться с Боруэллой. Просто день был какой-то странный — сначала способности пропали, потом Аня… А Эльке хоть бы хны. Наверное, он всё-таки плохо ещё знал Эльку, и не понимал, что она тоже переживает — может быть, больше, чем все остальные.

Борька это поймёт, но не сейчас — когда уже будет поздно…

И Элька тоже не хотела ссориться с Борькой. Она даже собиралась сказать ему, что не собирается быть каким-то неизвестным туманом, а будет жить здесь, у Вадика… Но то ли у неё хомяк в тарелке очень уж не получался, то ли молочный суп дал о себе знать, и…

И получилась ссора.

Громкая, большая.

Борька кричал, что Элька никого не любит, что ей все безразличны…

А Элька кричала, что раз так, то пусть её превратит обратно, раз он так считает.

А Борька кричал, что первое превращение — это было вообще досадное недоразумение.

А Элька кричала, что он всегда её неправильно превратить пытался. Что это никакое не превращение, это придумывание. И что Борьке нужно просто придумать, какой она была раньше, а Борька этого делать не хочет.

А Петьку и Вадика (Вадик всё-таки зашёл в комнату, потому что всё равно крик по всей квартире) они не слышали.

— Ты и придумывать не умеешь! — кричала Элька. — У тебя фантазии хватило только на то, чтобы придумать какую-то мелкую девчонку!

— Да как я могу придумать, — сказал Борька спокойно, но обидно. — Как я могу придумать то, чего вообще нет?

И ссора — нелепая, глупая, никому не нужная ссора, моментально прекратилась.

Потому что не с кем было ссориться.

Элька исчезла.

Моментально.

Не было никакого тумана, ни странных голосов, ничего.

Как будто её никогда и не было вовсе…

Только висел на стуле красный рюкзак да зелёная кепка на клетке хомячка…

— Элька! — закричал в отчаяньи Борька.

— Элька! — позвал Петька.

— Элька! Элька! Элька! — заплакал Вадик…

10. День признания

Я не буду скрывать, что мне всегда хотелось народного признания. Нет, не совсем всегда, конечно. Раньше, когда я ещё не была Элькой, а была непонятно кем, мне и собственного признания хватало. Ни одно событие, случавшееся со мной, не проходило мимо меня.

А как стала Элькой, так подавай признания чуть ли не каждую минуту. Первый раз я поняла это, когда написала сочинение про море. Я вроде бы его совершенно честно написала, но так хотелось, чтобы Борька похвалил! И он сказал, что я — поэт. Он это правильно сделал.

Но в тот день…

В тот день я сама встречала Вадика из школы.

Аня дала мне ключи от дома (нацепила их на шнурок и повесила мне на шею. Странный пояс, который выпрямлял мне осанку, проснулся, буркнул: «Конкуренция…» и снова замолчал). Эта тяжесть прилично прижимала меня к земле, но я не сопротивлялась. Только сказала Ане, что этот ошейник носить не буду.

— Можешь оставаться дома, глупый ребёнок, — сказала Аня.

Дурацкая привычка у Ани появилась! Зачем она меня глупым ребёнком называет? Она что, не в курсе моих огромных интеллектуальных способностей?

Я её об этом как-то спросила. А она говорит:

— Вот глупый ребёнок, конечно, я в курсе!

Не знаю, что с ней делать? Но она это так необидно говорит, что сердиться не хочется. Я только говорю:

— Сама ты глупый ребёнок.

Но, по-моему, как-то это не внушительно звучит…

Так вот, в тот день мы с Вадиком случайно проходили мимо того детского садика, куда бесконечно добрые родители Борьки меня безжалостно запихнули.

Вадик показывал на окно, где раньше была его группа, когда в нашу сторону помчалось множество детей.

— Элька! — кричали все они.

— Элька! Это же Элька!

— Элька! Ура!

Сначала я не на шутку испугалась. Вадик тоже. Это были не только дети из той группы, в которой я тогда оказалась. По-моему, там был весь садик…

За детьми неслись, но не поспевали, воспитательницы, нянечки, повара, заведующие, директора школ, телеведущие… А может, только воспитательницы. Не помню.

И все эти дети радостно набросились на меня, стали обнимать, дёргать за бантики и спрашивать, почему это я не приходила.

Подбежала воспитательница со словами:

— Ну наконец-то!

Она мне объяснила, что дети требовали моего возвращения и не понимали, почему это я не прихожу. Они думали, что это развлечение от них никогда не уйдёт.

После того, как каждый из детей прокричал, что им показать, я пригласила их в гости. Не знаю, зачем. А они не просто согласились, а радостно побежали в нужном направлении. Вадик только успел сказать:

— Ой…

По дороге к Аниному дому дети спели мне странную, очень странную песню. Последний раз я её уже слышала давным-давно. Не знала, что она до сих пор пользуется популярностью… Но в такой обработке я её слышала впервые. И, похоже, они её репетировали раньше. Хором. Пели они вот что:

Родители плачут:

Пропал аппетит у детей.

Висят объявленья:

Найдите нам Эльку скорей!

Быть может, она в другой группе сидит,

И к нам приходить не хотит!

Дома я рассказывала детям сказки, показывала всё, что они просили, и даже читала про них стихотворения, сочинённые на ходу. Каждое новое четверостишие они встречали диким визгом. Я назвала эти стихотворения «Детсадовскими страстями»:

Была причёска в стиле «ретро»,

Но вдруг сорвало бантик ветром!

Пусть будет лучше в стиле «нью»

И прицеплю сандалию!

Не уверена, что они в этом что-то поняли, но радовались очень.

Есть у меня моя машинка,

Я постоянно буду с ней.

О, нянечка, ты не в тарелку,

А в кузов супчику налей!

Эта тема была им, видимо, ближе, потому что они застучали ногами, а кто-то закричал: «Супчику, супчику!»

Еды в больших количествах у Ани не было, поэтому я поспешила прочитать следующее четверостишие:

Я был уживчивым, воспитанным ребёнком,

Но в группе появился Кучин Ромка.

Теперь хорошим будет он,

Вот только дожуёт картон!

Когда дети уходили, воспитательница сказала мне:

— Ты для нас — настоящая находка. Если бы ты могла приходить в садик хотя бы раз в неделю… Дети тебя так полюбили!

И я пообещала, что буду приходить.

И засыпала в этот день, улыбаясь. Да ещё и Борька перед сном позвонил… Так хорошо поговорили!

А рано утром приехали Анины родители.

Мы с Аней так устали от возни с детьми, что не успели привести квартиру в порядок…

Когда родители открывали двери, Аня услышала и спрятала меня в шифоньер.

Я сидела там и слушала, как ругают Аню. И ничего не могла сделать. Потому что так было бы ещё хуже…

Потом, когда Анины родители решили отоспаться после дороги, Аня незаметно провела меня к выходу.

— Иди к Вадику, — шепнула она.

Мне было ужасно стыдно. Ведь это я привела детей, всё из-за меня…

— Аня, я… не специально…

— Беги уж, глупый ребёнок. Я на тебя совсем не сержусь. Мы друзья. Ясно?

И щёлкнула меня по носу. Может, именно поэтому у меня в носу защипало… И я сказала:

— Ясно.

Я бежала к Вадику этим холодным осенним утром. Летели желтые листья, я на бегу подхватывала их, и воздух этим утром был странный такой… Он оставался в груди и никак не хотел вырываться наружу. И мне думалось: «Неужели вот так вот — постоянно? Постоянно всё заново?»

Двери мне открыли Вадик с мамой.

Я сказала:

— Я к вам.

И Вадик спросил:

— Навсегда?

А я почему-то ответила:

— Навсегда.

ЭПИЛОГ

…Как давно это было! На самом деле прошёл, наверное, всего лишь месяц, а мне кажется, что год. Или даже больше.

Теперь я не была человеком, и быть туманом было невыносимо сложно. Потому что я была Элькой. Боруэллой. Смешной девчонкой с бантиками…

Я хотела вернуться, но не смогла — Борька меня больше не мог видеть. Тогда, от обиды, я улетела сразу же. Потом вернулась к Борьке и долго летала перед ним. Он меня не видел.

И Петька не мог видеть. Никто не мог. А к Вадику я лететь боялась. Потому что это было бы невыносимо!

И я улетела из города.

Что мне оставалось делать?

— Вы везде искали?

— Везде…

— Надо громкоговоритель купить.

— У нас есть громкоговоритель дома… — сказала Аня.

— Кстати, как твой домашний арест?

— Отменили. В гости пришли дети из детского садика, и родители поняли, откуда такой разгром был.

— Это хорошо.

— Хорошо, только я бы всё время на домашнем аресте была, если бы это помогло Эльке вернуться!

— Я тоже…

— И я…

Я улетела туда, где было совсем тихо.

Там постоянно падал снег, всё было белое-белое, и мне казалось, что меня совсем нет на свете. Это было так страшно!

Но я привыкла.

Я вспоминала всё, что случилось со мной за эти несколько дней.

И мне было одновременно весело и грустно.

— Почему она не прилетает? — постоянно спрашивал Вадик. — Когда же она вернётся?

— Когда-нибудь обязательно вернётся. Вот увидишь, — говорил Борька. — Прошло всего две недели.

— Прошло целых две недели…

Я хотела записать всё то, что со мной случилось в последнее время… Смешно, но и записывать что-то теперь я тоже не могла.

— Я придумал!

— Что ты придумал, Вадик?

— Нужно ей писать письма! Мы их напишем и расклеим на своих окнах, чтобы только Элька прочитала!

— Ух ты, здорово!

— Только пусть все пишут!

— Ура!

А однажды я решила попутешествовать. Хотя кто знает, может, это было во сне… Я нашла то самое море. Серебристое.

На берегу сидели двое мальчишек и просто смотрели, как плещутся волны. Один из мальчишек был тёмноволосый, давно не стриженый. Чуть раскосые глаза. Он смотрел на серебристое море, и будто бы улыбался. Хотя никакой улыбки видно не было.

Вдруг он увидел меня…

Увидел!

Обрадовался, достал из кармана какой-то листочек и замахал им.

Я почему-то ужасно испугалась и тут же улетела.

Сколько я ни искала это море потом, но его больше не было…

Вадик разложил перед собой письма. Ну вот, надо только дописать ещё несколько, и можно приклеивать их на окно. Все сказали, что займутся этим завтра, но Вадик торопился. Ему казалось, что нельзя упускать ни минуты…

Элька, здравствуй. Извини меня, пожалуйста. Я не хотел. Возвращайся, мы все тебя очень ждём.

Борька

Привет, Врулька! Куда ты умчалась, глупый ты ребёнок? Я про тебя рассказала родителям. Правда, не рассказала, кто ты на самом деле, ты не обижаешься? Когда всё рассказывала, что напроисходило, они так смеялись! Мы так тебя ждём! Когда же ты вернёшься?! Мне теперь все эти возникающие фразы так неинтересны! Один раз возникла, чтобы я пришла по адресу какому-то. Я так бежала, думала — там ты! Упала даже, так бежала. А оказалось, там бесплатно мороженое раздают. Сплошное расстройство. Вадик каждое утро прибегает — думает, что ты ко мне прилетишь сначала. Если ты вернёшься утром ко мне — представляешь, как он обрадуется! Элька, нам всем ужасно плохо. Борька почти перестал учиться. Петька пытается на него влиять, но не очень получается. Потому что он тоже почти перестал учиться. Они тебя ищут. Приходи, Элька!

Аня

Элька, ты где?

Вадик

Здравствуй, Боруэллочка! Боря нам сказал, что ты уехала. Как жаль! Он сказал, что будет писать тебе письмо, вот и мы решили присоединиться. Мы так тебя ждали в гости, да ты и обещала прийти. Мы купили большую коробку конфет, и она тебя дожидается! Боря говорит, что ты должна скоро приехать. Непременно ждём тебя в гости!

Родители Бори

Элька, где же ты???

Вадик

Привет, Элька! Ну, без тебя совсем неинтересно! Давай назад!

Петька!

Элька, к нам пришёл на танцы ещё один мальчик. Хореогаф говорит, что он талантливый, только ничего не умеет пока. Она говорит, что ты будешь с ним работать в паре. Она всё время спрашивает, почему ты не идёшь. А Вика на танцы вернулась. Почему ты не приходишь???

Вадик

Элька, здравствуй! Тебя все очень ждут, и я тоже. Мне на Вадьку в последнее время смотреть больно. Ты же серьёзный человек, поэтому я буду говорить, как есть. Ребята просто с ума сходят. А Вадька к тебе так привязался, просто слов нет. Ты нам всем очень дорога. Вадька спрашивает — мам, это всё мне приснилось? А я ему говорю, что всё было на самом деле. Как же иначе? Элька, ты теперь — наша семья. Если ты по каким-то причинам не можешь вернуться, если тебе нужна помощь — хоть дай о себе знать! Недавно ходили покупать тебе кровать. Вадька хоть на какое-то время просветлел. Аня и мальчики его как могут утешают, но они и сами примерно в таком же состоянии. Ты возвращайся.

Мама Вадикаи, надеюсь, твоя мама тоже

Элька!!!

Вадик

И вдруг в какой-то момент я решила вернуться. Не навсегда, а просто проведать их всех ещё раз. Посмотреть издалека и улететь — теперь уже насовсем.

Был вечер

Я заглянула в Борькино окно. Они с Петькой сидели на диване и рассматривали какую-то книжку. Всё так, как будто меня никогда и не было…

Спелись.

И забыли обо мне…

Я не стала прислушиваться и полетела дальше.

— Смотри, а на этой фотографии Эльку из-за гриба почти не видно!

— Великанша. Здорово мы тогда в лес сходили, правда?

— Где только сейчас она, интересно…

У Ани в гостях тоже была подружка.

И зачем я вообще возвращалась?

Теперь всё.

Пора улетать…

Но всё-таки я решила напоследок взглянуть на Вадика.

— Ясик с Артёмом пытались передать письмо, но у них ничего не получилось… Элька почему-то улетела.

— Может, они ещё раз попробуют? — спросила девочку Аня.

— Они попробуют, конечно же, попробуют!

Вадик сидел за письменным столом и что-то писал.

Вряд ли он готовился к школе. Он брал чистый лист, писал на нём несколько слов и откладывал в сторону. Снова брал чистый лист.

И мне так захотелось, чтобы он меня увидел!

Очень захотелось!

И ещё захотелось полететь обратно к Борьке и Петьке!

И к Ане!

Пусть они дружат с кем угодно, но пусть и я буду рядом с ними!

Хоть немножко!

Ужасно волнуясь, я влетела через открытую форточку и приблизилась к Вадику.

Вадик остановился, будто задумался над чем-то.

Вдруг он вжал голову в плечи и, не поворачиваясь, прошептал: «Элька…»

И тогда я сказала ему:

— Придумай меня, пожалуйста…

Согреваемая тёплым воздухом квартиры, я держала Вадика за руку. Теперь у нас будет лето, о котором мы так мечтали.

Обязательно будет.

Надо срочно сообщить Борьке!

Content

Наталья Евдокимова
БОРУЭЛЛА

ЧАСТЬ I

Боря, домой!

2. Зелёный туман

3. Придумай меня обратно

4. Обратный путь (пешком!)

5. Снова в Борином доме

6. Знакомство с малочисленными родственниками

7. На грани жизни и смерти

8. Ночные кошмары

9. Лучше, чем ничего

10. Понедельник — день для школы

11. Стихийное бедствие

12. Первоклассники — тоже люди

13. Просьба выполнена

14. Моё имя в современной прозе

15. Семейный ужин в самом разгаре

17. Утро, которое вечер

18. Утреннее превращение

19. Я всё слышал

20. Возвращение

22. Так мне и надо?

23. Поиски вдохновения

24. Великие свершения

25. Гастроном и другие продуктовые точки

26. Вот такой эстрадный номер

27. Свободу Боруэллам!

28. Школы и их обитатели

29. Полосатая жизнь

30. В плену

31. Никогда не ужинайте натощак!

32. Изгнание из рая

33. Всё начинается заново

34. Голосовые связки Аниной бабушки

35. Непредвиденный солнечный концерт

36. Танцуют все!

37. В бегах

38. Очень важные лица

39. Ночная экспедиция

40. По грибы — по ягоды

41. Сказка о названиях, рассказанная осенним лесом

ЧАСТЬ II

1. Борька, Петька и их собственные приключения

2. Крах предприятия

3. Прадедушкина тетрадь

4. Тренировка

5. Автопортрет

6. Тетради бывают разные

7. Экспериментаторы

8. Поэты-песенники лишаются профессии

9. Элька!

10. День признания

ЭПИЛОГ

Был вечер