НАТАЛЬЯ НЕСТЕРОВА

Целую ручки

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Литературный наемник

Молодой журналист Антон Белугин лелеял мечту стать писателем. Забыть про поденщину в областной галете и создать произведение, которое оставит след в читательских умах и сердцах. Антон грезил о литературной славе и полагал, что имеет для нее все данные, а именно большой талант. Газетная статья живет один день, а хотелось оставить памятник если не на века, то на десятилетия. Еще больше хотелось сейчас, сегодня купаться в лучах популярности. Но журналистика давала средства к существованию, а писательская доля непредсказуема. Работа в газете отнимала все силы без остатка, и творческие намерения пока не находили воплощения, потому что времени на них не оставалось. Антон жил «завтраками» — завтра, в выходные, во время отпуска засяду за Книгу. Но завтрашним вечером его смаривало за компьютером, и он засыпал носом в клавиатуру. В выходные было дежурство в газете, или день рождения друга, или приезжала мама, или нужно было нестись на другой конец города, чтобы доставить бабушке лекарство. Хотя Антон не собирался связывать себя брачными узами, пока не написана Книга, узы небрачные с представительницами противоположного пола имелись, как без них. А это тоже требовало времени, сил и вдохновения, пусть не литературного, а иного свойства.

С другой стороны, возраст поджимал — Антону уже исполнилось двадцать шесть. Самая пора для славы, не в сорок же лет, стариком, известностью наслаждаться. Антон был хорошим репортером: умел раскопать фактуру, обладал бойким пером. Но из-за комплекса несостоявшегося писателя его часто заносило в литературные красивости, которые завотделом безжалостно вычеркивал. Статьи от этого становились только лучше, но Антону, естественно, казалось, что его режут по живому. Завотделом Олег Павлович периодически ложился в больницу с обострявшейся язвой желудка, Антон замещал его и давал волю своей беллетристической фантазии. В материале о нелегкой судьбе фермера появлялись «кроваво-красный закат» и «грозные фиолетовые облака, несущиеся над невспаханным полем», а в заметке про открывшуюся мини-пекарню свежие булки сравнивались с персями юной девы. Завотделом звонил в редакцию и просил остановить Белугу. Но его просьбы зам главного редактора игнорировал, потешаясь над залихватскими метафорами Антона Белугина, а главный редактор не всегда прочитывал весь номер, идущий в печать.

После статьи о реорганизации отдела внутренних дел милиционеры, с недавних пор переименованные в полицейских, грозили набить Антону морду. За портреты — Антон дал словесные портреты каждому из стражей порядка. Больше всех обиделся милицейско-полицейский начальник с «лицом Сократа, утомленного рутиной». Чем ему Сократ не угодил?

Антон раздумывал: броситься за помощью к Палычу, который уже выписался из больницы и досиживал дома последние деньки, или написать статью о том, как в их городе зажимают свободу прессы. Забота о собственной безопасности взяла верх, Антон позвонил своему руководителю, тот после морали на тему «газета — не литературная помойка» обещал урегулировать проблему. Теперь Антон ждал ответного звонка и, когда телефон затренькал, быстро схватил трубку. Но вместо прокуренного мужского баса услышал мягкий вкрадчивый женский голос:

— Добрый день! Могу я поговорить с Антоном Белугиным?

— Это я.

— Здравствуйте, Антон!

— Добрый вечер!

Женщина замолчала, и Антон поторопил:

— Алло?

— Меня зовут Полина Геннадьевна. И снова пауза.

— Я вас слушаю, — поерзал на стуле Антон.

— Хотела бы обратиться к вам с просьбой.

Опять выжидательное молчание.

— Слушаю, — повторил Антон.

— Речь идет о литературном труде.

Пауза.

— Да? — Антон начал терять терпение.

— Книга воспоминаний об одном прекрасном человеке.

Антон скривился. Прекрасных усопших людей много, но это не значит, что каждый из них достоин увековечения. Таково мнение издательств да и Антона тоже.

— Ваш труд будет хорошо оплачен, — сказала Полина Геннадьевна.

Это меняло дело.

— Что вы называете «хорошо»? — уточнил Антон.

— Давайте обсудим детали при личном свидании? Вы свободны сегодня вечером?

— К сожалению, занят. Пишу срочный материал в номер.

Антон лукавил. На самом деле он боялся выйти на улицу до разговора с начальником. За порогом его вполне могли ожидать недовольные своими словесными портретами служители закона.

— Завтра утром? — предложила Полина Геннадьевна. — В десять?

— Лучше в одиннадцать.

— Хорошо. Бар в гостинице «Европейская», завтра в одиннадцать.

— Как я вас узнаю?

— Вы меня узнаете.

Прежде чем она отключилась, Антон уловил самодовольный смешок.

Он еще два часа играл на компьютере, потом не выдержал и позвонил сам:

— Палыч? Как мои дела?

— Паршиво, Белугин. Менты требуют опровержения.

— Какого опровержения? — возмутился Антон. — Совсем офонарели?

— Задача не из легких, — согласился Палыч и зашуршал газетой, которую, видимо, держал перед собой. — Не напишешь же ты, что Игнатов вовсе не утомленный Сократ, а Кривцов совсем не похож на председателя колхоза советских времен, у Геворкяна не лицо юного романтика, а Шмарин никак не походит на артиста Вицина.

Антон был настолько испуган и взволнован, что не улавливал иронии в голосе завотделом, не понимал, что тот куражится.

— Нарушение свободы прессы! — кипятился Антон. — Беспредел!

— Белугин, Белугин, — попенял Олег Павлович. — Сколько раз тебе повторять: свобода прессы — это не отсебятина, которую несет каждый молокосос, дорвавшийся до газетной полосы. Ладно, не дрейфь, выходи из дома. Не тронут тебя, простили, я договорился.

На свидание с Полиной Геннадьевной Антон опоздал не потому, что набивал себе цену. Антон опаздывал всегда и всюду. В баре были заняты три столика. За двумя сидели парочки, за третьим — одинокая дама, поманившая Антона и показавшая на свободный стул.

— Извините, не мог вырваться раньше, — повинился Антон.

— Ничего.

И замолчала, посмотрела в сторону, точно давая Антону возможность хорошенько себя рассмотреть.

Полина Геннадьевна относилась к тем женщинам без возраста, которых Антон называл «гладкими». У них были лица неестественной гладкости — без морщинок, без следов давних юношеских прыщей, без малейших огрехов на мраморной коже. Словно они каждое утро утюжили свои щеки и лоб горячим утюгом. Руки всегда холеные, со свежим маникюром, прически обманчиво простые и небрежные. Одежда и обувь выглядят как впервые надетые.

Антон заказал у подошедшего официанта кофе и сделал вывод, что гладкая Полина Геннадьевна не из бедных. Интересно, что ей взбрендило? Еще при телефонном разговоре Антон отметил странную манеру дамы держать паузу после каждого предложения. Хотите играть в молчанку? Пожалуйста. Антон выразительно посмотрел на часы.

Полина Геннадьевна заговорила:

— Несколько дней назад я потеряла мужа.

— Примите мои соболезнования. Могу я узнать фамилию вашего супруга?

— Игнат Владимирович Куститский.

Антон нахмурился, припоминая, и покачал головой: о таком человеке он не слышал.

— Мы живем в Москве, — уточнила Полина Геннадьевна.

Хотя она была одета в черное глухое платье, на безутешную вдову никак не походила. Нитка белого жемчуга на груди, серьги и кольцо с жемчужинами придавали ей вид дамы, нарядившейся для приема и случайно заглянувшей в кафешку.

Полина Геннадьевна смотрела Антону прямо в глаза, он подумал, что грозному взгляду милиционера-Сократа далеко до этой женщины с лазерным прицелом темно-карих глаз.

— Мне хотелось бы, — произнесла Полина Геннадьевна, — чтобы все, что вы услышите, о чем я попрошу, оставалось строго между нами. Это понятно?

— Понятно. Однако я не знаю, о чем, собственно, идет речь.

Антон поежился, взгляд Полины Геннадьевны, казалось, прожигал его черепную коробку и шарил в мозгу. Антон всегда плохо переносил, когда ему смотрели прямо в глаза, не выдерживал зрительной дуэли.

— Конфиденциальность — первое и главное условие, — повторила Полина Геннадьевна.

— Я усвоил.

— Надеюсь. Мой муж богатый и успешный человек… был, — запнулась Полина Геннадьевна. — О его смерти мало кто знает, обстоятельства держат в секрете.

Пауза. Антон мысленно принялся считать: «Один, два, три…» На седьмой секунде Полина Геннадьевна продолжила:

— Его гибель нелепа и трагична. Во время сафари в Южной Африке Игнат Владимирович попал в район вспышки чумы. Вся экспедиция погибла, тела погрузили в яму с известью и закопали. Чтобы не сеять панику, чтобы не вспыхнула эпидемия, до полной санации территории Всемирная организация здравоохранения наложила вето на любую информацию об этой трагедии.

— Еще раз примите соболезнования.

— Спасибо. Я переживаю большую драму.

С такой же невозмутимостью она могла бы сказать: «Вчера был дождь».

«Наверное, смерть супруга ей только на руку», — подумал Антон и переждал очередное молчание.

— Мне хотелось бы, чтобы об Игнате Владимировиче была написана книга воспоминаний, за которую я предлагаю вам взяться.

— И опубликована? — быстро спросил Антон.

— Вначале посмотрим, какого качества будет представленный вами материал, — ушла от прямого ответа Куститская. — Впрочем, независимо от качества, но при солидном объеме вы получите свой гонорар. Две тысячи долларов сейчас и три тысячи по завершении работы.

Антон постарался скрыть, как порадовала его сумма. Но у него плохо получилось сохранить невозмутимость. Выдали алчный блеск в глазах и мгновенно появившееся напряжение в теле.

— Многих людей требуется проинтервьюировать? — Антон изобразил задумчивость.

— Троих.

— Всего лишь? — невольно удивился Антон.

— Но это должны быть не краткие отписки, а развернутый рассказ каждой.

— Каждой? — переспросил Антон.

— Вам предстоит встретиться с тремя дамами: предыдущими женами Игната Владимировича и его любовницей.

Энтузиазм Антона заметно притух. Копаться в бабских склоках? Антон скривился, а Полина Геннадьевна впервые улыбнулась. И сразу стало заметно, что она немолода, — на глянцевой коже проступили трещинки тонких морщин в уголках глаз и вокруг рта.

— Вы подумали о женских распрях? — спросила Полина Геннадьевна. — Напрасно. Я не держу зла на этих женщин или на супруга. Он был человеком, которому простишь и старые браки, и эскадрон любовниц. Вам предстоит заочно познакомиться с уникальной личностью. Да и кто, как не старые подруги, лучше знают душу мужчины? Что бы мне дали воспоминания друзей и соратников? Общие слова, штампованные фразы. Их еще предстоит услышать на церемонии похорон.

— Что хоронить-то будете? — вырвался у Антона невольный вопрос.

— Гроб, содержимое которого позвольте не уточнять. Дорогие мне и мужу вещи, скажем так.

— Ясно, — заверил Антон, которому многое было неясно, да и само задание, хоть и хорошо оплачиваемое, было странным.

— Возможно, вы расценили мою просьбу как вдовью блажь. Но это не так. Я обрету утешение, перечитывая воспоминания женщин, чьи судьбы переплелись с моей судьбой.

«Хорошенькое утешение», — подумал Антон.

— Вы еще очень молоды, Антон, и не подозреваете, сколь замысловаты бывают для женщины пути выхода из глубочайшей депрессии. Монашек называют невестами Христа. Пусть вам не покажется кощунственным, но все мы, женщины, которых любил Игнат, — его невесты.

«В порядке ли у этой невесты с головой?» — спросил себя Антон.

— Согласны взяться за эту работу? — Полина Геннадьевна опять включила лазерные прицелы зрачков.

— Не знаю, — задумчиво протянул Антон.

— Тогда забудьте об этом разговоре, — отрезала Полина Геннадьевна и мгновенно потеряла интерес к Антону.

Она потянулась за сумочкой. Не демонстрировала разочарование или презрение, а просто не видела Антона, точно его не существовало и стул напротив был пуст.

— Погодите, вы меня неправильно поняли. Я не отказываюсь, просто не понимаю, как это технически возможно.

— От вас и не требовалось бы что-либо понимать, — Полина Геннадьевна нехотя повернула к нему голову. — Технические моменты мною продуманы. Забыла упомянуть еще о премии в размере ста процентов, пяти тысяч долларов, выплачиваемой за оперативность.

Антон не заметил, как из персоны, которую сватают, превратился в просителя, клянчащего о работе. Хотя его не покидало ощущение нереальности происходящего, десять тысяч долларов завораживали и манили. Можно забыть о газетной поденщине и приняться за свою Книгу!

— Хорошо, — кивнула Полина Геннадьевна в отпет на пламенные уверения Антона в том, что прекрасно справится с заданием. — Надеюсь не ошибиться в вас. Теперь детали.

Две из трех женщин: супруги номер один и номер два проживали в том же городе, что и Антон, в Багрове. Любовница — в Москве. Полина Геннадьевна поставила жесткие сроки: неделя, максимум десять дней, в противном случае премия отменяется. Через десять дней в Москве Антон должен был отдать Полине Геннадьевне пленки с записями интервью и расшифрованные тексты. Как бывалый журналист, Антон выторговал суточные, по пятьдесят долларов в день, и квартирные — оплату проживания в четырехзвездочной столичной гостинице. При расставании Полина Геннадьевна вручила ему конверт с авансом и номер своего сотового телефона.

Вернувшись в редакцию, Антон первым делом залез в Интернет, чтобы разузнать об Игнате Владимировиче Куститском. Сведения были крайне скупы. Как понял Антон, супруги Куститские владели холдингом, группой компаний, держались в тени и не засвечивались. Информация о смерти Куститского отсутствовала, но про чуму в Африке было несколько невнятных сообщений.

Спортсменка

Голосом Копеляна Штирлиц в «Семнадцати мгновениях весны» рассуждает о том, как важно разведчику войти в разговор и выйти из него. Журналисты отчасти те же шпионы, и Антону требовалось установить доверительный контакт с интервьюируемым, чтобы получить побольше информации. Но финал разговора значения не имел — хоть поганой метлой пусть выметают после своих откровений. Наличие телефонов исключало визит без предварительной договоренности. Свалиться как снег на голову Антон не мог. Женщина борщ варит или смотрит любимый сериал, ради которого не оторвется пожар гасить, а тут ты заявляешься со своими вопросами. Да и вообще на незваных гостей смотрят с подозрением, если это не участковый милиционер или не сосед по дому. Возможно, разводился Куститский со скандалами, и бывшие жены вспоминать о нем не захотят, пошлют Антона подальше. На этот случай он придумал несколько вариантов затравки. Но с первой женщиной хитрость не понадобилась.

Набрав номер, услышав ответ, Антон придал своему голосу максимальную вежливость:

— Добрый вечер! Не мог бы я поговорить с Оксаной Федоровной?

— Ну! — последовал грубый ответ.

— Еще раз добрый вечер! Меня зовут Антон.

— Ну?

— Оксана Федоровна, у меня к вам поручение от Игната Владимировича Куститского.

— Что ему надо?

«Ему ничего уже не надо», — подумал Антон, а вслух сказал:

— Видите ли, это деликатное поручение. Не могли бы вы уделить мне полчаса своего времени?

Ответом были шуршание и приглушенные крики. Оксана Федоровна, догадался Антон, закрыла микрофон рукой и на кого-то вопила. Антон выбрал неподходящий момент. Однако на всякий случай спросил:

— Не возражаете, если я сейчас к вам подъеду? Или завтра в любое удобное для вас время?

— Что? — не поняла собеседница, опять прикрыла микрофон и забубнила на повышенных тонах.

— Благодарю! Через пятнадцать минут буду у вас.

Он быстро положил трубку, чтобы не услышать отказ. Даже если он приедет не вовремя, хотя бы познакомится. Только если повезет, с первой попытки удастся скачать много информации. Зато при втором свидании человек уже как бы знакомый, с ним держатся раскованнее.

Антону открыла дверь могучая женщина — на голову выше его и на полцентнера толще. Домашнее платье обтягивало ее, как оболочка сардельку. Лицо женщины было красным, потным и злым.

— Оксана Федоровна? Это я вам звонил.

— Ну?

«Богатый словарный запас», — подумал Антон.

Оксана Федоровна, судя по всему, не собиралась приглашать Антона в квартиру.

— Не могли бы вы уделить мне десять минут? — попросил он. — Мою миссию неудобно исполнять на пороге.

На лице женщины отразилось сомнение, но после секундного размышления она все-таки пригласила:

— Проходите.

Антон усиленно зашаркал подошвами ботинок о коврик. Предложит ли тапки? Некоторые женщины терпеть не могут, когда по их квартире ходят в уличной обуви.

Оксана Федоровна переобуться не предложила, прошла в гостиную, Антон за ней. Обстановка гостиной: полированная мебельная стенка, телевизор в углу, диван, покрытый пледом, два кресла, журнальный столик — говорила о том, что хозяева двадцать лет назад могли позволить себе купить дорогие вещи, а ныне считают копейки. Антон сел на диван, Оксана Федоровна в кресло.

— Слушаю вас, — сказала она.

Но на самом деле не слушала. Ее внимание было обращено к тому, что происходило в соседней комнате. Оксана Федоровна напоминала героев фильма «Солярис», которые, разговаривая с прилетевшим на станцию Банионисом, все время косились в сторону своих жилищ, где завелась чертовщина.

Чертовщина Оксаны Федоровны появилась в дверях, не успел Антон рта открыть. Пацан лет десяти.

— У меня задача не сходится! — объявил он, с интересом разглядывая Антона.

— Я тебе покажу «не сходится»! — закричала Оксана Федоровна. — У тебя всегда «не сходится», изверг! Иди решай!

— Сын? — грубо польстил Антон, когда мальчишка скрылся.

— Внук.

Вопрос Оксане Федоровне понравился. Как всякой бабушке, ей нравилось, когда ее принимали за мать. Хотя Оксану Федоровну можно было принять только за мать, родившую после пенсии. Оксана Федоровна улыбнулась, и сразу стало ясно, что она относится к тем крикливым и шумным женщинам, которые клянут детей или внуков, но на поверку души в них не чают.

— Так что вы мне хотели сказать?

— Антон.

— Да, Антон?

— К сожалению, я должен сообщить, что Игнат Владимирович умер.

Заказчица не предупредила, можно ли открывать интервьюируемым женщинам факт смерти Куститского при драматических обстоятельствах. Антон специально не уточнял, ведь чума в Африке и яма с известью могли произвести шокирующее впечатление и сделать дам разговорчивее. Он в красках описал преждевременную гибель Игната Владимировича за тысячи верст от родной земли.

— Ай-я-я-я-яй! — сочувственно мотала головой Оксана Федоровна.

Она сморщилась, точно желая выдавить слезу, но скорбь ее была неискренней. Так на похоронах часто можно увидеть людей, по сути равнодушных к чужому горю, но пришедших отдать долг памяти: периодически они надевают на лицо маску скорби, а через минуту на их лицах уже отражаются раздумья о собственных проблемах.

— Отпевали? — спросила Оксана Федоровна.

— Кого? — глупо уточнил Антон и мысленно себя одернул.

— Игната отпевали? В последнее время, говорят, он стал религиозным.

— А раньше таким не был? — поспешил спросить Антон, в задачу которого входило как можно больше узнать о «раньше».

Бабушка не успела ответить, в дверях опять возник внук:

— Задачка не решается.

С лица Оксаны Федоровны мигом сдуло печаль.

— Будешь решать до посинения, ирод!

«Ирод не даст поговорить, — сообразил Антон. — Надо нейтрализовать».

— Позвольте, я помогу ребенку? — поднялся Антон.

— Как-то неудобно, — с сомнением, но и с надеждой произнесла Оксана Федоровна.

— Да я с удовольствием, — заверил Антон.

В комнате мальчишки Антон сел за его стол, спросил, какая задачка, быстро решил ее на бумажке — переписывай. Пацан вредно заметил, что еще три примера заданы. Антон решил примеры.

— И по русскому упражнение, — не преминул воспользоваться случаем юный нахал.

— Давай по русскому. Что тут? Вставить безударные гласные. Карандашом впишу, потом ластиком сотрешь.

— А проверочные слова?

— Сам придумаешь. Как твоего дедушку звали? Игнат?

— Не.

— Что «не»? Как звали?

— Никак, он умер.

— Ну и логика, математик! До смерти его как-то звали?

— До смерти звали, кажется, Яшей или Петей. У вас в кармане плеер?

Рассмотрел, наглец! В кармане у Антона лежал цифровой диктофон с чувствительным микрофоном. Предупреждать Оксану Федоровну о том, что их разговор записывается, было бы глупо.

— Плеер, — соврал Антон. — Дай нам с бабушкой поговорить, не высовывайся и получишь сто рублей.

— Сколько не высовываться?

— Пока не дам отмашку.

— Тогда двести рублей.

— Далеко пойдешь, эрудит. Сиди и не пикай!

Оксана Федоровна ждала Антона на кухне, заварила чай и поставила на стол вазочки с вареньем. Хороший знак.

Антон принялся нахваливать внука Оксаны Федоровны, мол, способный мальчик и развитый. Оксана Федоровна была явно польщена, хотя и возражала. Она рассказала о том, что воспитывает внука с пеленок, что намучилась с ним, а мать с отцом только нос ему вытирают да балуют.

— Это внук Игната Владимировича? — на всякий случай уточнил Антон.

— Нет, с Игнатом у нас детей не было. А со вторым мужем двое, сын и дочь. Внук от дочки. Родился слабеньким…

На протяжении всего дальнейшего разговора Оксана Федоровна постоянно скатывалась на обсуждение внука, который был смыслом ее существования, горем и гордостью. Антон невольно вспомнил анекдот про сексуально озабоченного мужика, который на всякой картинке — что бы ни было на ней изображено: горы, леса или поля — видел голую бабу. Так и Оксана Федоровна любую тему могла притянусь к ненаглядному внучку. Жизненный опыт еще не подсказывал Антону, что эмоциональные, бурно реагирующие на события и обстоятельства люди часто обладают короткой памятью. Они могут биться в истерике, вовлекая сочувствующих, однако через полгода не вспомнят ни саму истерику, ни повод к ней. Их волнуют сегодняшние чувства, а вчерашние быстро стираются. Эта особенность — неотъемлемая черта характера, с которой бороться бесполезно, как бесполезно советовать человеку сменить цвет глаз. Но Антон посчитал, что у Оксаны Федоровны налицо психические возрастные изменения: что она впала в маразм и в мозгу у нее осталась одна работающая извилина под названием «дорогой внучок». Антону приходилось настойчиво возвращать Оксану Федоровну к предмету своего интереса, старательно скрывая, что на внучка ему чихать.

Легенда Антона заключалась в том, что он-де знал Куститского в последние годы, очень уважал и хотел бы узнать, каким Игнат Владимирович был в детстве, в юности.

— Лучшим, главным, — после небольшого раздумья сказала Оксана Федоровна.

— Стремился быть лидером? — уточнил Антон.

— Нет, стремился, чтобы у него было все самое лучшее, особенно тряпки.

— Какие тряпки? — не понял Антон.

— Брюки в смысле джинсов или рубашки.

«В смысле батников», — мысленно закончил Антон.

— Игнат прямо болел, если кто-то другой имел сумку или магнитофон лучше, чем у него. Родителей изводил, а в старших классах подрабатывал на рынке у грузин, мы тогда всех кавказцев грузинами называли, чтобы свои деньги иметь. Он и за мной бегал, я думаю, поэтому. Мы в одном классе учились.

Антон не уловил связи между модными вещами, нехваткой финансов и одноклассницей, но на всякий случай отвесил толстой растрепе Оксане Федоровне комплимент:

— За вами, наверное, все бегали! Да и сейчас! — игриво погрозил он пальчиком.

— Скажете! — отмахнулась польщенная Оксана Федоровна.

— Неужели вы ровесники с Игнатом Владимировичем? Я думал, он старше.

— Мы оба с пятидесятого года.

— Значит, он бегал за вами, ухлестывал?

— Я ведь плаванием занималась, членом молодежной сборной была, олимпийский резерв. Внука вот в секцию записала, хорошие результаты показывает…

Антон мягко, но решительно увел Оксану Федоровну от попытки в очередной раз повернуть разговор на внука.

Девочка Оксана была не только звездой школы, но и городской знаменитостью. Она редко посещала школу, ездила на сборы, на соревнования, в том числе и за границу, что по тем временам было большой редкостью. Заграница существовала на телеэкране — в «Клубе кинопутешественников». Учиться Оксана толком не училась, но ее переводили из класса в класс, закрыв глаза на реальную успеваемость и рисуя «тройки» в табеле. Зато одета Оксана всегда была с иголочки, во все импортное, гоняла во рту жвачки и хвасталась, что пила кока-колу в Болгарии. Восьмиклассница, она щеголяла в синем шерстяном спортивном костюме с белой полоской по воротнику и надписью большими буквами «СССР» на спине. Школьный учитель физкультуры зубами скрипел от зависти, что уж о детях говорить. Игнат Куститский взял Оксану в плотную осаду. Когда Оксана приезжала домой, он утром прибегал к ее подъезду, вместе шли в школу, после занятий провожал домой, делал за нее уроки, водил в кино и на танцы. Во время сборов и соревнований Оксана получала от Игната письма и открытки. Девочки из сборной о такой любви только мечтали. Оксана, конечно, привозила Игнату сувениры и подарочки. Но постепенно он внушил ей мысль, что лучше не тратиться на мелочи, а везти что-то стоящее. Так у него появились джинсовый костюм, магнитофон, импортные сигареты. Все спортсмены понемногу фарцевали, то есть спекулировали заграничными вещами. Оксана была исключением, везла шмотки Игнату, часто в ущерб собственному гардеробу. Ей очень нравилось его имя. В их поколении все мальчики были Сашами, Володями и Сережами. Мода на старые русские имена еще не пришла. Мальчика Ивана все дразнили в классе дураком. А Игнат — это звучало твердо, властно и необычно.

Они поженились, когда Игнат учился на втором курсе политехнического института, а Оксану взяли в сборную Союза. Она вырвалась на свадьбу между соревнованиями на кубок ЦСКА и чемпионатом Европы. Оксану тренер обещал устроить в Ленинградский институт физкультуры, но расписание соревнований пока складывалось неудачно для поступления. По сути, Оксана хорошо не знала Игната ни до замужества, ни после, ведь их общение бывало редким и коротким. Зато веселым и безоблачным, каждый ее приезд — праздник. Бабушку Игната переселили к родителям, и у молодых появилась своя отдельная квартира. Золотая курочка Оксана исправно несла яйца, хранил ли ей верность Игнат, неизвестно. Сплетников Оксана слушать решительно отказывалась, муж был к ней внимателен, ласков и предупредителен.

Безмятежная жизнь продлилась всего два года и кончилась по нелепой случайности — Оксана упала на скользком кафеле в бассейне и раздробила копчик и крестец. Ее долго лечили, сделали несколько операций. И, хотя Оксана не стала инвалидом, о плавании пришлось забыть. Рухнув со спортивного Олимпа, девушка оказалась в пустоте — ни образования, ни профессии, ни денег. Один свет в окошке — Игнат. Но скоро и этот луч померк: Игнат объявил, что любит другую девушку, эта девушка ждет ребенка. У порядочного человека в данной ситуации только один выход.

— Если можешь, прости меня.

Последнюю фразу Оксана расценила как покаянную мольбу. На самом деле в полном варианте мысль Игната звучала так: «Если можешь, прости меня, если не можешь, твои проблемы. Целую ручки!» Оксана никогда не умела читать между строк, улавливать подтексты и оттенки в чужих речах. Сама человек искренний, она и других не подозревала в коварстве. И даже когда Игнат попросил ее поскорее съехать с квартиры, нисколько не обиделась. Ведь новой молодой семье надо где-то жить. А она, Оксана, вернется в родной дом, где, кроме мамы, еще два брата с женами и детьми.

Оксана всегда любила цирк. Ее восхищала физическая сила, безукоризненная координация циркачей. Оксана-спортсменка представляла, какой труд стоит за полетами воздушных гимнастов или трюками на одноколесном велосипеде. Когда Оксана почти поправилась, ходила уже без костылей, но с палочкой, к ней приехала подруга по сборной, они купили билеты в цирк. Последним номером первого отделения было выступление наездников.

— Мы как эти лошади, — сказала подруга, когда они шли в буфет.

— Почему? — удивилась Оксана.

У нее с образным мышлением было плохо, а подруга училась на филологическом факультете и писала стихи.

Она пояснила:

— Красивые и грациозные, эти лошади умеют только мягко скакать по кругу и подставлять хребет наезднику, выполняющему сальто. А если лошадь постареет или заболеет? В упряжку ее не поставить и землю на ней не вспахать. Цирковая лошадка привыкла, что ее моют и расчесывают, лелеют и оберегают, балуют сахаром, покрывают красивой попоной и цепляют плюмаж на голову. А за стенами цирка это просто старая кляча. Четырехкопытная артистка, наверное, как и актриса-человек, не может жить без света юпитеров, без аплодисментов. Так и мы, спортсмены. Пока колотим по воде руками и ногами, выигрываем секунды на пределе возможностей, мы живем на полную катушку. Ушел из спорта — прощайся с красивой и бурной жизнью, со славой и почетом. Кому интересен отработанный материал?

Сама поэтесса не собиралась мириться с унылым существованием после ухода из спорта. И Оксане хотела сказать, что нельзя опускать руки, надо искать достойное занятие, цель. Чтобы кровь кипела, пусть не так горячо, как в спорте, но все-таки не застаивалась. В этот момент они вошли в буфет, где клубилась длинная очередь, и, пока искали ее хвост, подруга забыла о намерении воодушевить Оксану на поиски смысла жизни в новых обстоятельствах.

Сравнение с цирковой лошадью произвело на Оксану роковое впечатление. Девушки вообще народ впечатлительный и склонный верить тому дурному, что несется в их адрес. Например, скажет злопыхатель какой-нибудь девушке: «У тебя ножки-то кривые!» — и девушка ни на секунду не усомнится в справедливости оценки. Потом тридцать человек глотки сорвут, доказывая, что ножки ровные и красивые. Не поверит! Они меня утешают и потому лукавят.

В двадцать два года Оксана считала себя конченным человеком, отбракованным материалом. И, к сожалению, дальнейшая жизнь не опровергла этой установки.

Благодаря старым связям Оксана устроилась тренером в бассейн. И потерпела фиаско. Не могла справиться с двадцатью верещащими пацанятами, которые хотели брызгаться и бултыхаться, а не учиться плавать. Дисциплину Оксана пыталась поддерживать с помощью крика и через два месяца сорвала голос. Она хорошо помнила свое отношение к тренерам, чье слово было законом, а похвала — высшим счастьем. Но ей достались группы, сплошь состоящие из неуправляемых проказников. Оксану перевели на группы продвинутых детей, уже умеющих плавать, эти хоть не утонут, балуясь. Еще месяц мучений — и разгневанные родители потребовали убрать Оксану, потому что она бьет детей палкой, истязает бедненьких.

Строго говоря, это была не палка, а швабра на длинной ручке. Оксана учила детей стартовому прыжку, который чрезвычайно важен в спортивном плавании и сильно отличается от народных прыжков «ласточкой» или «щучкой».

— Присед! — командовала Оксана пацану, застывшему на тумбе. — Руки назад, толчок и взмах! Старт! Тьфу ты! Сколько раз повторять? Не прогибаться в пояснице, не откидывать голову назад, не сгибать ноги в коленях! Надо лететь и войти в воду как стрела в одной точке. Следующий пошел на старт. Присед…

Какой там полет! Они плюхались в воду у бортика со скрюченными ногами и вывороченной головой. Некоторые «опытные ныряльщики», поднаторевшие летом на прудах и речках, уходили глубоко в воду. Пока вынырнут, хороший пловец полбассейна сделает.

— Ровные ноги! Как спички! Вы русского языка не понимаете? — горячилась Оксана. — Мах руками, толчок! Это мах? Это толчок? Дебилы!

Она взяла швабру и держала ее на расстоянии метра от тумбы, в тридцати сантиметрах над водой. Заставляла детей перелетать через швабру. Они плюхались животами на воду, что очень смешно для «народных ныряльщиков», но для отработки техники необходимо. Оксана в свое время отбила грудь и живот, пока не научилась правильному стартовому прыжку. Зато в конце спортивной карьеры она после толчка пролетала три с половиной метра, уходила стрелой в воду и выходила на поверхность в шести с половиной метрах от старта. Она хотела научить детей тому, что умела сама, но дети хныкали и держались за больные животики. Разозлившись, Оксана давала шваброй по голове тем, кто халтурил и не старался. Не так уж и сильно била, никому башку не проломила. Но с тренерской карьерой было покончено. Пыталась работать младшим кассиром — чуть не рехнулась, считая деньги, с математикой у нее всегда было неважно. В итоге оказалась в раздевалке — смотрительницей и уборщицей. За ее спиной долго шептались, пальцем показывали — серебряная чемпионка страны, бронзовый призер Кубка Европы, и моет полы в гардеробе.

Второй муж Оксаны называл себя начальником котельной, хотя был обычным истопником. Яша сильно пил, но во хмелю не буйствовал, ни разу на Оксану или на детей руки не поднял. Оксана же, случалось, колотила его скалкой. Тихий и безобидный алкоголик, Яша измотал жене все нервы, денег домой не приносил, пропивал их. Оксана считала алкоголизм не болезнью, а подлым эгоизмом, поэтому ее семейная жизнь представляла собой один большой непрекращающийся скандал. Оксана договорилась в бухгалтерии и стала получать зарплату мужа сама. Тогда Яша перешел на самогон, который гнал на рабочем месте, и совсем потерял разум. Он сгорел по пьяни вместе с котельной, когда сыну было десять, а дочери шесть лет. Детям не передались ни спортивные данные Оксаны, ни ее упорство в борьбе за каждую секунду заплыва. Оксана, конечно, любила сына и дочь, но фанатичной матерью не была. Ее любовь заключалась в том, чтобы извернуться и на крохи, которые зарабатывала, обуть-одеть, накормить детей.

Совершенно неожиданно для себя Оксана испытана взрыв громадной трепетной любви к родившемуся внуку. Раскаты этого взрыва с годами становились только сильней. Оксана жить не могла без внука, оттерла родителей, которые все делали неправильно, и полностью завладела малышом. Ее существование обрело смысл, задачу, перспективу. Оксана давно отвыкла быть просто счастливой и радоваться бездумно, поэтому ее привязанность к внуку состояла из страхов за него. Когда есть страхи, есть и тирания. Оксана безудержно баловала внука и одновременно давила его бесконечными запретами. То покрывала страстными поцелуями, то вопила и обзывала последними словами. Впрочем, смышленый мальчишка быстро научился управлять экспансивной бабушкой. Оксана лелеяла тайную надежду на то, что внук повторит ее спортивные рекорды и ему достанется не унылая серая жизнь, а чемпионский праздник тела и духа. Оксана не рискнула сама тренировать внука, но приходила в бассейн, садилась на трибуне и с замиранием сердца следила за его заплывами.

Ничего этого Оксана Федоровна не рассказала журналисту. Она попросту не умела долго и связно о чем-то повествовать, а многое вообще забылось, Оксана Федоровна всегда жила сегодняшним днем и терзалась сегодняшними проблемами, реальными или надуманными.

— Возненавидели Игната? — спросил Антон, когда Оксана Федоровна упомянула о разводе с первым мужем.

— За что? — искренне удивилась она. — Ведь я ему уже ничего не могла дать.

Ее наивность и доброта были достойны восхищения или обвинения в глупости. Антон относился к тем, кто бескорыстную, безусловную доброту приравнивал к умственной ущербности. На его взгляд, Оксана Федоровна была тетехой с рыбьими мозгами. Он очень удивился бы, узнай, что многие люди относятся к Оксане Федоровне с большой симпатией, потому что она всегда без рассуждений подставляла плечо и помогала нуждающимся.

— Вас не мучила ревность, обида? — допытывался Антон.

— Плакала, конечно. Как увижу их с Ленкой на улице или в магазине, застыну столбом и реву.

Антон хорошо помнил имена женщин из списка Куститской.

— Вторую жену Игната Владимировича звали Юлей.

— На Юле он женился, а до того, без регистрации, жил с Леной, у них девочка родилась. Такое горе!

— Какое горе?

— Девочка очень больная пожизненно. Лена с ней настрадалась! Вот я иногда на внука своего посмотрю — охламон и зараза. Но, слава богу, здоровенький. Сейчас в заплыве на сто метров вольным стилем…

Антон перебил и спросил фамилию Лены. Для перевыполнения плана и ради дополнительного вознаграждения можно встретиться с матерью-одиночкой. Поскольку интервью подходило к концу, он уже не церемонился и обрывал Оксану Федоровну на полуслове.

— Скажите, а были у Игната в детстве какие-то прозвища, клички?

— Целую ручки! — вспомнила Оксана Федоровна.

— Чьи ручки? — не понял Антон.

— Игнат так говорил: «Целую ручки!»

— Девушкам?

— Нет, чаще парням.

— Чего-чего? — опешил Антон. — Поясните.

— Когда кого-нибудь посылал, например.

Задав еще несколько вопросов, Антон уяснил, что в ситуации, когда говорят: «Иди к черту!», «Видал я тебя!», «Не на того напал» — Игнат насмешливо бросал: «Целую ручки!»

Жизненные пути Куститского и Оксаны Федоровны больше не пересекались, они не встречались и не перезванивались. Оксана Федоровна получала отрывочную информацию о первом муже от Лены, требовавшей у Игната помощи для больного ребенка.

Оксана и Лена познакомились, когда Игнат второй раз женился. Оксана подошла к Лене, гулявшей в парке с коляской.

— Мы теперь с тобой на равных, — улыбнулась Оксана, — две брошенки Игната, я его первая жена.

— Очень приятно, — растерянно произнесла Лена. — Собственно говоря, женой Игната я никогда не была.

Лена смотрела настороженно: интересы брошенных женщин ее не привлекали. Но Оксана вовсе не стремилась перемывать бывшему мужу косточки, объединяться по принципу «дружим против». Более того, никаких давних признаков ненависти к себе, разлучнице, Лена не увидела. Оксана говорила так, словно связь Игната с Леной была естественной и нормальной, без налета предательства. Оксана горячо осуждала Игната за то, что бросил Лену с ребенком, а за то, что ушел от нее, Оксаны, — нисколько. Это было глуповато, но мило и трогательно. Лена прониклась невольной симпатией к женщине, столь простой внешне и обладающей добрым сердцем.

Оксана жалела Лену, приносила ей детские вещички, забытые в раздевалке бассейна. Договаривалась со сторожем, и Лена приходила ночью плавать с девочкой в бассейне, разрабатывала ей ножки-ручки. Специальных групп для детей-инвалидов не открывали, а в обычной группе никто не хотел видеть уродливое создание. Да и не было у Лены лишних денег на абонемент в бассейн, на лекарства не хватало.

Антон незаметно выключил диктофон в кармане, поблагодарил Оксану Федоровну и стал прощаться. Тут как тут появился внучок и выразительно посмотрел на Антона.

— Вот вашему внуку на конфеты, — полез за бумажником Антон.

Как назло, сотенных купюр не было, несколько десяток и пятьсот рублей. Но не требовать же сдачи. Пришлось раскошелиться на полтысячи.

Часы показывали четверть одиннадцатого, когда Антон вернулся домой. Он решил позвонить Куститской.

— Открылись новые обстоятельства, — сообщил он, извинившись за поздний звонок и уверив, что первое интервью прошло отлично.

— Какие обстоятельства?

— До брака с Юлией Скворцовой у Игната Владимировича была связь с некоей Еленой Храпко. — Антон говорил с интонациями следователя, который отчитывается перед начальством. — От этой связи у них общий ребенок. Девочка. С рождения неизлечимо больная.

— Вот как? — протянула Полина Геннадьевна. — Это точно его ребенок?

— Вне всяких сомнений, — взял на себя смелость Антон. — Елена Храпко многие годы требовала с Игната Владимировича средства на лечение дочери.

— И он платил?

— Пока не знаю.

— Обязательно встретьтесь с этой Храпко! — приказным тоном велела Полина Геннадьевна.

— Но, возможно, откроются факты, которые не с лучшей стороны характеризуют вашего мужа.

— Меня интересует правда, вся правда, — в голосе вдовы звенел металл.

— Елена Храпко, вероятно, не захочет общаться со мной.

— Предложите ей денег.

— Сколько?

— Пятьсот долларов. Будет ломаться — тысячу долларов. Потом вам возмещу.

— Кстати, о дополнительных расходах. Чтобы найти подход к Оксане Федоровне, мне пришлось подкупить ее внука, потратиться на торт и конфеты. Понимаете, — зачастил, оправдываясь, врунишка, — когда на пороге человек с тортом, это располагает…

— Представите список дополнительных трат, — перебила Полина Геннадьевна. — Не мелочитесь. Вы хорошо сделали, что позвонили мне. И впредь держите в курсе. До свидания!

Она первой положила трубку.

— И наше вам с кисточкой, — сказал Антон.

До пяти утра он расшифровывал интервью с Оксаной Федоровной, то есть переносил на бумагу свои вопросы и ее ответы. В десять нужно было присутствовать на редакционной летучке. Только называется — летучка, полтора часа просидели. Антон поначалу клевал носом, а потом и вовсе заснул. Получил выговор, но газетные дела теперь его не сильно волновали. Впереди была свобода.

Мать-одиночка

Позвонив Елене Храпко, сославшись на Оксану Федоровну и представившись, Антон спросил ее отчество. Обращаться к немолодой женщине по имени было бы фамильярно.

— Елена Петровна. Мне говорила о вас Оксана, сказала, что Игнат умер. Какая-то жуткая история с чумой в Африке.

— Я хотел бы рассказать вам лично.

— Не вижу в этом необходимости.

— У меня есть поручение от Игната Владимировича, посмертная воля. Он просил передать вам деньги.

— Хорошо, приезжайте, — согласилась женщина.

Деньги, как водится, решали все.

Антон ожидал увидеть женщину замордованную, несчастную, бедную. С вечным укором в глазах, с ненавистью к тем, кто богат, беспечен, и к тем, кто много лет назад родил здорового ребенка, а теперь нянчит внуков. Словом, ухудшенный вариант Оксаны Федоровны, Но ему открыла дверь пожилая женщина без тени застарелой обиды на лице. И она была красива. Конечно, не так, как Куститская, никакой искусственной лакировки. Седая голова, и морщинок много. Потом, когда Елена Петровна несколько раз улыбнулась, ее морщинки становились заметнее, но они разбегались по краю лица, оставляя щеки с кожей бархатной белизны гладкими. Ее морщинки были добрыми, как у бабушки из старой киносказки. Паутинки морщинок окружали глаза пронзительного синего цвета. Казалось, что необычная синева обеспечивается миниатюрными фонариками, спрятанными за зрачком. Эти мудрые глаза видели человека насквозь.

Чтобы задобрить Елену Петровну, Антон купил коробку конфет и плюшевого мишку в подарок больному ребенку. Конечно, ребенку уже за тридцать, но ведь не духи нести.

Он поздоровался и протянул свои презенты, и Елена Петровна после короткого раздумья приняла их.

— Проходите, — пригласила она, — вытирайте ноги. Сюда, пожалуйста!

Она провела его на кухню, положила подарки на стол и вышла. Антон протиснулся вокруг обеденного столика и опустился на самый дальний табурет в углу, как бы показывая, что расположился здесь надолго. Елена Петровна появилась на пороге. Впереди себя она толкала инвалидную коляску, в которой сидела девушка-старушка, одетая в спортивный костюм. Ей можно было дать и восемнадцать, и шестьдесят лет. Лица умственно отсталых людей навсегда сохраняют детскость, потому что отпечаток времени на лице гораздо слабее тех следов, что оставляют пережитые эмоции. Антон с трудом выдавил улыбку, изо всех сил маскируя свою брезгливость. Руки инвалидки были скрючены в локтях, кисти болтались, ноги висели тряпками. Она походила на большую куклу, неисправимо сломанную вандалом. Голова наклонена к плечу, подбородок чуть задран кверху, глаза такого же синего цвета, как у матери, один смотрит в потолок, другой — в пол, сильнейшее косоглазие.

— Катенька, это Антон. Он принес тебе медвежонка. — Елена Петровна взяла игрушку и положила дочери на колени.

— Привет! — хрипло поздоровался Антон.

Катенька вдруг задергалась, ноги и руки конвульсивно трепетали, голова тряслась, рот открывался и закрывался, шлепали губы, выдавая невнятное бульканье.

— Она сказала вам «спасибо», — пояснила Елена Петровна. — Доченька, посидишь с нами или в комнату тебя отвезти?

«Отвезите, ради всего святого!» — мысленно взмолился Антон.

Катино тело снова судорожно завибрировало, из перекосившегося рта потекла слюна и вырвался горловой клекот.

— Вот и хорошо, — Елена Петровна подкатила коляску поближе к столу. — Побудь с нами. — Промокнула салфеткой дочери подбородок и села рядом. — Мы вас слушаем, Антон.

Он забыл включить диктофон, не мог смотреть на увечную девушку. Антон всегда интуитивно избегал любой боли: своей, чужой, телесной, духовной. Он боялся врачей, больниц, не переносил кладбищ, терпеть не мог людей, рассказывающих о своих недугах. В нем жил суеверный ужас, защита от которого была сродни детской уловке: если закрыть глаза, то плохое исчезнет.

— Вы хотели передать деньги, — напомнила Елена Петровна.

— Да, да, — Антон принялся суетливо шарить по карманам. — Вот! — протянул он конверт.

Елена Петровна открыла конверт, пересчитала купюры.

— Тысяча долларов, — усмехнулась она. — Щедро!

Издевка, прозвучавшая в ее голосе, несколько отрезвила Антона. Он стал с пулеметной очередью выстреливать вопросы:

— Игнат Владимирович вам помогал? Вы долго прожили вместе? Как он отнесся к тому, что ребенок родился нездоровым? Кто виноват в болезни Кати? Где вы с ним познакомились? Вы знали, что он уже был женат? Какие чувства вы испытывали к Игнату?

Сыпать вопросами вне всякой логики, не дожидаясь ответов, было непрофессионально, если не сказать глупо.

— Зачем вам это? — удивленно подняла брови Елена Петровна.

— Я пишу о Куститском книгу. Его жена, вдова, заказала.

— Книгу? — покачала головой Елена Петровна, мол, у богатых свои причуды. — Боюсь, что главу, посвященную нашим отношениям, лучше пропустить. Она не сделает чести герою мемуаров. О покойных плохого не говорят, а хорошего мне сказать нечего. Игнат был исключительно талантливым, прямо-таки гениальным лицемером.

— И все-таки расскажите мне подробнее, — настаивал Антон.

Елена Петровна смотрела на прыткого молодого человека с улыбкой. Рассказать? Тебе, который косится на мою дочь с плохо скрываемым отвращением? Рассказать, чтобы прихоть богатенькой вдовы удовлетворить? Даже если я разоткровенничаюсь, ты переврешь мою исповедь. Наверное, Антон журналист. Среди их братии встречаются гнусные типы: настырные, безапелляционные в суждениях, способные любые факты подогнать под заготовленную идею.

— Увольте! — отрезала Елена Петровна.

— Хотя бы несколько слов.

— Нет! Не просите. У вас есть еще какие-либо поручения?

— У меня будут большие проблемы, если не возьму интервью.

— Хотите, чтобы я вам посочувствовала?

— Да! Скажите, как вы относились к Игнату Куститскому?

— Год любви и сорок лет отвращения.

— После рождения Кати появилось отвращение?

— Послушайте, Антон! Откровений вы от меня не дождетесь. Ни на какие вопросы больше отвечать не буду. Коль ваша миссия выполнена, не смею задерживать.

Она поднялась, покатила коляску с дочерью в прихожую, развернулась там, ожидая, когда Антон выметется. Ему ничего другого не оставалось.

Сорок с лишним лет назад на телевидении появилась передача «А ну-ка, девушки!» и сразу стала безумно популярной. В мастерстве соревновались по профессиям — стюардессы, медсестры, ткачихи, учительницы младших классов. «А ну-ка, девушки!» стали проводиться по всей стране на заводах и фабриках, в институтах, Домах культуры и уже не строго по профессиональным кастам. Это был своего рода конкурс красоты с проверкой интеллекта, ловкости и остроумия.

Лена Храпко, студентка педагогического института, стала победительницей «А ну-ка девушек» в области. Лена хорошо училась, была начитанной, занималась художественной гимнастикой, обладала чувством юмора и щедрым веселым нравом. Все это было даже слишком, учитывая внешность Лены. Стройная фигура: длинные ноги, подчеркнутая округлость бедер, тонкая талия, высокий бюст. Благодаря гимнастике Лена приобрела балетную плавность движений, которая подсознательно завораживает окружающих. Даже грациозно жестикулирующая дурнушка может привлечь внимание людей, загипнотизировать их. А Лена была не дурнушкой — красавицей, внешности которой позавидовали бы многие актрисы. Синие глаза в обрамлении длинных ресниц казались подведенными, хотя Лена не пользовалась косметикой. Ей шла любая прическа — распусти она свои пышные русые волосы, завяжи хвостик или закрути «дульку» на макушке. Ее не портил никакой головной убор — от простенького беретика до шляпки-котелка в стиле тридцатых годов. У Лены было идеально правильное лицо — тот редкий случай, когда идеальное красиво.

— В кого у нас такая уродилась? — притворно удивлялся папа, подразнивая маму и бабушку.

Мама не оставалась в долгу:

— Собирательный образ. К счастью, от тебя в нем только цвет глаз.

Бабушка, главный воспитатель Лены, была убеждена, что красота и счастье ходят по разным дорогам. Бабушка рано стала говорить с внучкой о девичьей чести, которую надо беречь как зеницу ока, потому что мальчики будут стараться ее отобрать. Маленькая Лена раздумывала: откуда мальчишки знают, где сидит эта честь, если сама Лена обнаружить ее не может. Приставала к бабушке: объясни мне, как мальчишки честь воруют.

— Лезут! — коротко отвечала бабушка. — Все пацаны лезут.

— Куда, бабуля?

— К девочкам! Не позволяй никому к тебе лезть, руки распускать: трогать, лапать, в темных углах зажимать. Если до свадьбы будешь с кем-нибудь целоваться, заболеешь страшной болезнью, все внутри сгниет.

К Лене мальчики не лезли. Она была отличницей, председателем совета пионерской дружины — вроде школьной священной коровы. А за Люсей Васильковой мальчишки охотились: норовили мимоходом ущипнуть за попу, дернуть за косички или затащить на чердак, чтобы потискать. Лена немного завидовала популярности Васильковой. Люся, наверное, целовалась с мальчиками, но не похоже, чтобы сгнивала внутри.

Когда Лена подросла, училась в последних классах, бабушка сменила пластинку. Теперь она говорила, что хорошие парни робкие, побоятся подойти к симпатичной девушке. А вокруг Лены будут виться развязные нахалы, у которых хорошо подвешены языки, а совести кот наплакал. Бабушка оказалась права.

Школу Лена окончила с разбитым сердцем и комплексом большой вины. У Тани, лучшей подруги и одноклассницы Лены, был роман с парнем по имени Коля, студентом техникума. Они часто проводили время втроем: ходили в кино, на танцы, слушали музыку дома или просто гуляли. А потом выяснилось, что Коля влюблен не в подругу, а в Лену. Набрался мужества и сообщил об этом девушкам, прямо и честно, то есть очень болезненно для обеих.

Они сидели на лавочке, обсуждали только что увиденный фильм, и Коля вдруг заявил:

— Таня, извини, но я очень люблю Лену.

— Как это «любишь»? — растерялась Таня. — А я?

— Прости, пожалуйста! Мне кажется нечестным тебя обманывать. И еще мне кажется, Лена ко мне тоже неравнодушна.

Так и было. Коля очень ей нравился, Лена скрывала свое чувство и думала, что никто не догадывается.

Таня задохнулась от возмущения, расплакалась. С криком: «Предатели!» — вскочила и помчалась по аллее парка. Лена бросилась за ней, догнала, принялась убеждать в том, что не любит Колю, что не виновата. Но Таня ревела и обзывала ее сволочью, подлой гадиной.

Со стороны все это, очевидно, напоминало провинциальную трагедию, разыгранную молодыми самодеятельными артистами. Но последствия для Лены были нешуточными. Она отказывалась встречаться с Колей, бросала телефонную трубку, когда он звонил. Лена считала, что на ней лежит печать несмываемого предательства. Рядом не оказалось друга или товарища, который объяснил бы ей, что любовь — не кошелек, который можно стащить из чужого кармана и тратить ворованное. Приятельницы и одноклассницы взахлеб осуждали Лену и пламенно жалели Таню. Лена стала изгоем и полагала, что презрение заслуженно. В характере Лены была одна крайне вредная для жизни черта — во всем и сразу Лена винила себя, потом и не скоро доходила до сознания собственной безвинности. Таня скоро утешилась, а Лена почти до окончания института избегала общения с парнями. Впрочем, особенно стараться не приходилось — институт девичий, молодых людей раз-два и обчелся.

Лену вылечил от душевной раны Игнат. Член обкома комсомола, Игнат организовывал конкурс «А ну-ка, девушки!» и входил в состав его жюри. После одной из репетиций Игнат попросил у Лены разрешения проводить ее домой, потом провожания и свидания стали регулярными. Кстати, Лена считала, что победой в финале конкурса обязана Игнату. Он открещивался, но улыбался загадочно и не подумал сказать, что мнение жюри было единогласным.

Игнат обладал способностью расположить к себе, обаять, заинтересовать практически любого человека. Нужного ему человека, естественно. На ненужных он обращал внимания не больше, чем на фонарные столбы. Игнат прозорливо улавливал сильные и слабые стороны человека, первым льстил, вторым потакал. Напускал при этом туман ироничности, которая нейтрализовывала открытую лесть и подслащивала критику. Игнат сблизился с одним из секретарей обкома комсомола — насквозь фальшивым типом, произносившим патриотические речи на собраниях и устраивающим оргии на даче. Игнат легко принял правила игры покровителя: изображал верного комсомольца днем, а ночами они нередко пьянствовали и развратничали. С институтским куратором Игнат держался как верный ученик-последователь большого ученого. Игнату обязательно нужно было поступить в аспирантуру, чтобы не загреметь в армию. С заведующим комиссионным магазином, через которого сплавлял привезенные женой вещи, Игнат цинично торговался, с директором книжного магазина вел умные разговоры о литературе и получал дефицитные книжки.

Раскусить Лену Храпко Игнату не составляло никакого труда. Потрясающе грациозная красивая девушка, наивная, честная, давно созревшая для любви и мечтающая о благородном принце. Хочется принца? Получите. Игнату, конечно, нравилась Лена, но безумно влюблен он не был. Страстная любовь лишает человека воли, а Игнат окучивал Лену прагматично и трезво. Его ухаживания долго не переступали грани чистой дружбы. Платонический период затянулся ровно настолько, сколько требовалось, чтобы истомившаяся от любви девушка упала ему в руки, как перезревшее яблоко. После первого же поцелуя Лена потеряла голову и была готова на все.

Лена полюбила страстно и горячо, она переживала волшебные ощущения, порхала, летала, обезумела и полностью утратила критический взгляд на предмет своего обожания. Игнат не спешил знакомиться с ее родителями, которых, естественно, волновал выбор Лены. Она могла рассказать только хорошее: студент-отличник, ведет активную общественную работу, член обкома комсомола, живет в отдельной квартире с сестрой, известной спортсменкой, часто отсутствующей из-за сборов и соревнований. Бабушку положительная характеристика не успокоила, она навела справки. Тогда-то и прозвенел первый звонок: открылось, что сестра вовсе не сестра, а законная жена. Лене услышать бы не звонок, а набат колокола. Но Игнат, образно выражаясь, законопатил ей уши. Он стоял на коленях, каялся, говорил, что на обман его толкнула громадная любовь, страх потерять Лену. И она простила, тем более что, по словам Игната, развод был делом ближайшего времени.

Беременность Лена обнаружила поздно, на двенадцатой неделе — крайний срок для аборта. Игнат всполошился, принялся искать врачей. За то время, которое понадобилось Игнату, чтобы организовать подпольный аборт, у Лены окрепло решение оставить ребенка. Она уже радовалась предстоящему материнству, мысленно разговаривала с малышом, растущим у нее под сердцем. Игнат бушевал и лебезил, гневался и умолял, Лена была непреклонна. Она считала, что у Игната просто задержка развития. Он еще не понимает, как это прекрасно — рождение их ребенка, — но обязательно поймет.

— Если бы ты сам был беременным, — пыталась шутить Лена, — ты чувствовал бы, как славно и сладко растить в себе нового человека.

— Если бы я был женщиной, — зло отвечал Игнат, — я бы тщательно предохранялся.

Лена ждала, что Игнат одумается, а он стал избегать с ней встреч. Когда родители заметили растущий живот дочери, они пережили шок. Отец Лены жестко потребовал, чтобы Игнат явился для разговора. Он пришел, выслушал упреки и требования узаконить отношения. Игнат держался скромно и униженно, как нашкодивший, но честный человек. Он не против расписаться с Леной, понимает, что обязан. Но сейчас это невозможно. Жена Игната получила серьезную травму, ей сделали сложную операцию, и предстоит еще одна. Когда женщина на волосок от гибели, он не имеет права добить ее известием о разводе. Лена и ее родители оказались в моральном тупике. Лена едва не выкрикнула: «Ты же говорил, что вопрос с разводом у вас практически решен!» Но в присутствии родных не стала упрекать Игната. Только бабушка не растерялась.

— Про жену надо было думать, когда ты Ленку соблазнял, — сказала она. — Двум женщинам перекорежил жизнь, так хоть с одной будь порядочным.

— Арифметика в подобных делах неприемлема, — огрызнулся Игнат.

Бабушка вскипела и обрушила на Игната водопад упреков — справедливых, но высказанных с употреблением определений, самым мягким из которых был «кобель». Пришлось утихомиривать бабушку, Игнат сидел с выражением оскорбленного достоинства на лице. Даже эту ситуацию он сумел обернуть в свою пользу. И все-таки от него добились обещания жениться на Лене, как только выздоровеет жена, и, самое главное, признать свое отцовство. Против Игната имелось оружие мощное и безотказное в советское время — Лена или ее родные могли написать письмо в институт, в обком комсомола, рассказать о его поступке. И тогда на карьере Игната можно было бы поставить жирный крест. Чтобы избежать огласки, Игнат был готов на любые обещания.

Последние месяцы беременности Лены были тяжелыми: хотя физически она чувствовала себя отлично, эмоционально была угнетена. Игнат не появлялся, однокурсники косились и шептались за спиной. Лену вызвали в деканат, потом на заседание комитета комсомола, чтобы выяснить, как она дошла до аморальной жизни. Правда, и в деканате, и и комитете комсомола спрашивали, кто отец ребенка, предлагали призвать его к ответу. Лена отказалась называть имя.

Родов боятся все женщины. Но то, что случилось с Леной, было ужаснее самых страшных предчувствий. Почти сутки непрекращающейся кошмарной боли, хамство, грубость и наплевательское отношение медиков. Лене хотелось умереть, только бы прекратилась эта чудовищная боль. И когда Лену, наконец, уложили на родильное кресло, у нее не осталось сил. Как в тумане, она видела акушерок, навалившихся на живот, выдавливающих ребенка, врача с щипцами, похожими на ложки для салата. Потом Лена именно применение щипцов, халатно-преступное ведение родов будет считать причиной бед ее ребенка. А врачи будут открещиваться, говорить про внутриутробную патологию, про наследственность. Ни у Лены, ни у Игната в роду не было никого с врожденными нарушениями.

Щипцами Лене разворотили внутренности, дали наркоз и долго зашивали. Следующий день она проспала, приходя в себя. Но и на второй день не принесли ребенка, хотя остальные женщины в палате по пять раз в день кормили младенцев. Только на третий день педиатр пригласила Лену в кабинет и сказала, что у ребенка псевдобульбарное расстройство.

— Что это? — испугалась Лена.

— У вашей дочери отсутствуют сосательный и глотательный рефлексы. Сейчас ее кормят через зонд.

— А когда это пройдет?

— Возможно, никогда. У нее также будут нарушения речи, она не сможет нормально говорить. Скорей всего, умственная отсталость. Уже сейчас сильное косоглазие и ригидность мышц. Диагноз «церебральный паралич» ставить рано, но все симптомы налицо…

После операции Лене нельзя было садиться, только стоять или лежать. Она стояла перед врачом, привалившись от слабости к стене. В глазах померкло, мутным туманом заволокло сознание. Лена слышала врача как через плотный слой ваты. Та говорила про какие-то рефлексы, которые отсутствуют у ребенка.

— Я еще не видела свою дочь, — пробормотала Лена.

— Может, лучше и не видеть? В вашей ситуации, вы ведь не замужем, самым правильным будет отказаться от ребенка-инвалида, передать его в специализированный дом ребенка. Вы не представляете, на что обречете себя, если возьмете младенца.

В последующие годы Лена услышит этот совет десятки, если не сотни раз. Тогда же она вдруг стала монотонно и безостановочно повторять:

— Отдайте мою дочь! Отдайте мою дочь! Отдайте! Отдайте!

— Успокойтесь! Никто у вас насильно ребенка не заберет. Подумайте над моими словами.

Порядки в роддоме были концлагерными, к роженицам относились как к недееспособным сумасшедшим, не имевшим права голоса. Оправданием могло служить то, что роддом был вечно переполнен, кровати стояли в коридорах. До выписки через десять дней Лена увидела дочь только один раз. Ей показами тугой кокон со сморщенным личиком, изо рта малышки торчал шланг, из-под чепчика выплывало темно-бордовое пятно. Лена хотела снять чепчик, не позволили. Потом дома она увидит синяки и ссадины — следы злополучных щипцов. В роддоме Лена либо спала, либо тихо плакала, уткнувшись в подушку. Лену вызывали для беседы старшая медсестра и заместитель главного врача, все с той же целью — уговорить отказаться от ребенка. Но Лена уже приняла решение — она будет бороться за здоровье дочери. Предательство для Лены было самым тяжким грехом, а предательство собственного ребенка вообще выходило за рамки ее миропонимания.

Как ни тяжек был удар, как ни горьки Ленины слезы, радость все-таки оставалась. На свет появился и новый человек, ее доченька, она заняла место в материнском сердце, и никакие силы не могли вырвать ее оттуда.

Лена прошла с дочерью все круги ада, но самые страшные испытания выпали на первый год жизни Катеньки. Бесконечные сцеживания грудного молока и кормление через зонд. У Лены катились слезы и дрожали руки, когда нужно было заталкивать зонд и ротик малышке. До шести Катенькиных месяцев Лена пять раз лежала с дочерью в больнице. У девочки загноились раны на голове, началось общее заражение, потом пневмония, отказывали почки. Находясь в больнице, Лена постоянно слышала, что ребенок не жилец, надо готовиться к худшему. Но Катенька, принявшая лошадиные дозы лекарств, истыканная уколами, отчаянно боролась, много раз стояла на краю жизни и возвращалась назад. Когда ей исполнилось полгода, Лена стала кормить дочь с ложечки. Катя поперхивалась, давилась, молоко и рвотные массы фонтаном вылетали изо рта. Каждое кормление — по три часа мучений, и таких кормлений — четыре в сутки. Участковый педиатр говорила, что Лена занимается бессмысленным делом, но Лена настойчиво учила дочь самостоятельно глотать. Медики окружали их все время. Среди них были те, кто проявлял исключительную доброту и человечность: дежурили ночами в больнице рядом с Катиной кроваткой, чтобы дать Лене поспать хоть несколько часов, приезжали к ним домой и привозили дефицитные лекарства. По сути, они воровали эти лекарства в клинике. Но были и те, кто считал Лену дурой, повесившей себе ярмо на шею. Когда окончательно подтвердился диагноз ДЦП — детского церебрального паралича, — невропатолог сказала про Катеньку: «Тут мозгами и не пахнет». Лена, прежде всегда прислушивавшаяся к чужому мнению, теперь перестала это делать. У нее просто не было сил для посторонних эмоций. Каждая минута жизни и все мысли были сосредоточены только на одном — спасении дочери. Лена, конечно, находилась в нескончаемом стрессе, в неврозе. Но любая борьба требует и стресса, и невроза. В атаку не ходят, насвистывая, войну не выигрывают расслабленные нытики и хлюпики.

Единственной личной мечтой, не связанной со здоровьем Катеньки, было желание выспаться. Сон вволю, сколько захочешь, стал казаться Лене самой большой роскошью. Но иногда желанный сон, на который есть только три часа, не шел — измученный, перевозбужденный тревогами мозг не хотел отключаться. Тогда Лена молилась. Ее семья никогда не была религиозной, Лена ни разу в жизни не заходила в церковь, имела смутные представления о Библии. Она молилась своему богу, чему-то высшему, надчеловеческому. И молитва ее состояла из двух бесконечно повторяющихся слов: «Пожалуйста, помоги! Пожалуйста, помоги! Пожалуйста, помоги!» Она просила за дочь, страдающую от каждого глотка воды, от каждой попытки поднять головку или пошевелить ручками, скованными судорогой. Лена просила за себя — дать силы, прогнать отчаяние, укрепить веру в победу.

Игнат, не без настойчивых напоминаний и угроз, признал отцовство. Явился в ЗАГС, дал паспорт, куда ему поставили штамп. В свидетельстве о рождении Кати стояла Ленина фамилия, но в графе «отец» не было пропуска.

Второй раз они увиделись, когда Лене срочно понадобились деньги. Зарплат мамы и папы, бабушкиной пенсии не хватало, все накопления давно были истрачены. Игнат отказался приходить к ним домой, назначил свидание в парке.

Он оценивающе посмотрел на Лену и заявил:

— Плохо выглядишь.

— Зато ты — прекрасно.

Лена уже давно рассталась с розовыми очками, а Игнат не находил нужным играть перед ней спектакли.

— Что тебе нужно? — спросил Игнат.

— Деньги и лекарства, — прямо ответила Лена. — Деньги на массаж, он нужен срочно, иначе у Кати сформируются контрактуры, неподвижность суставов…

— Меня не интересуют эти подробности!

— Но стоит начать массаж, — говорила Лена, точно не слыша Игната, — возникают судороги, очень болезненные. Достань лекарство, оно импортное, в аптеках только по блату.

— И не подумаю!

— Подумаешь! — жестко сказала Лена. — Хорошо подумаешь, прежде чем отказывать. Мне ведь терять нечего. Ради дочери я глотки перегрызу, не то что на прием к секретарю обкома или в твой деканат пойду.

— Ты стала грубой. Шантажируешь?

— Нет, требую законно причитающееся.

— Откуда у меня, студента, деньги?

Игнат врал. Он был состоятельным человеком. Подпольно приторговывал дефицитом, летом работал в стройотрядах. Не плотником или каменщиком, конечно. Комиссаром штаба студенческого облстройотряда — руководил, инструктировал, вдохновлял. Все договоры с заказчиками оформлялись через штаб. Простые студенты не ведали о реальных суммах, получали зарплату в конце сезона в штабе. Эта схема не была изобретением областных боссов от комсомола. Существовала пирамида: от всесоюзного штаба студенческих стройотрядов — до районных штабов. Вершина пирамиды, как водится, была золотой, далее по убывающей, основание — чернозем,

— Ты не бедствуешь, — ответила Лена.

Хотя она отгородилась от мира, все-таки иногда, от бывших приятелей и приятельниц, доходили слухи об Игнате, который живет на широкую ногу.

— И давай договоримся, — продолжила Лена, — чтобы мне каждый раз не припирать тебя к стенке, выплачивай алименты, тридцать рублей в месяц.

— Ну и аппетиты! — возмутился Игнат.

— Да, больной ребенок требует больших расходов.

— Плевать мне на этого ребенка! На урода!

— Придержи язык! — повысила голос Лена. — Еще раз скажешь гадость про дочь, пеняй на себя.

— Лена, послушай, — сменил тон Игнат. — Нужно тебе все это? Молодая, красивая, у тебя вся жизнь впереди. У меня, кстати, тоже. Не повезло нам, так случилось, но ведь можно исправить.

— Твоя жизнь, моя жизнь, но есть еще и третья.

— Чья? — не понял Игнат.

— Катина, нашей дочери. Она тоже человек, тоже имеет право видеть небо, радоваться солнцу и пению птиц.

— Не может она! — выкрикнул Игнат, оглянулся, не слышал ли кто, и заговорил тише: — Я говорил с врачами. Она же умственно отсталая, дебилка, никогда не сможет вилку держать и задницу подтирать! Ходить, сидеть, разговаривать нормально! Это брак природы, как ты не понимаешь! Есть детские дома для таких особей, я узнавал. Я готов сам оформить все документы. Государство о ней позаботится, оно у нас доброе. А ты вернешься в институт, будешь вспоминать об этой калеке как о страшном сне. Или: хочешь — навещай ее. Но не гробь себя и меня заодно.

— Мне рассказывали об этих учреждениях, — помотала головой Лена. — Отдать туда Катю все равно что снести ее на кладбище.

«Где уродке и место», — подумал Игнат, а вслух принялся с удвоенной силой агитировать Лену. Она была непреклонна: Кате требуется постоянный уход, двадцать четыре часа в сутки, нигде, кроме родного дома, такого не будет.

— Мне пора, — встала со скамейки Лена и протянула ему листок. — Вот название лекарства, достань обязательно. Не просила бы тебя, если бы сама могла купить. Деньги можешь переводить по почте.

— Дура! — в сердцах обозвал ее Игнат. — Не зря говорится, что сон разума рождает чудовищ.

— Если разум понимать как нравственность, то это в точности про тебя.

Не простившись, она пошла по аллее. «Сука!» — процедил Игнат. Лена услышала, запнулась на секунду, но не оглянулась.

Через несколько месяцев Игнат женился. Ему не помешало, что первая жена, Оксана, еще на костылях передвигалась. Второй супругой стала дочь большого партийного начальника. Лена восприняла известие о браке Игната с равнодушной брезгливостью. Пусть хоть на английской королеве женится, лишь бы деньги присылал.

Катюше исполнился год. Она не могла сидеть, не пыталась вставать, плохо держала головку, не произносила слов и слогов, а только невнятные булькающие звуки. Но у них были победы! Катюша почти научилась глотать, и фонтаны брызг уже не так часто вырывались из ее ротика. Благодаря лекарствам, массажам и теплым ваннам, которые Лена делала постоянно, ослабился тонус мышц, и девочка уже не походила на скрюченного воробушка. Лене казалось, что самое страшное уже позади (хотя самое трудное еще впереди). Отступал панический страх Катиной смерти. Малышка родилась без многих жизненно важных безусловных рефлексов, а условные не вырабатывались. Но Лена была убеждена, материнское сердце ей подсказывало, что в глубине этого несчастного тельца, в подкорке недоразвитого мозга есть все-таки живой росточек, который упорно и настойчиво, через боль и страдания рвется к солнцу.

Лена чуть-чуть расслабилась, стала замечать мир вокруг, но на нее обрушилось еще одно чудовищное несчастье. Автобус, в котором ехали мама и папа, столкнулся с грузовиком. Отец умер на месте, мама — через два дня в больнице. Во время похорон бабушка упала, у нее случился инсульт, парализовало правую сторону тела. Лена враз потеряла родных и близких. Единственных, кто любил ее дочь, кто был поддержкой и опорой. Она осталась с двумя инвалидами на руках. Ее душа была пуста, по ней гулял черный пепел пожарища. Лена не могла молиться, потому что единственной просьбой к богу было бы: «Убей и меня!»

И тогда в ее двери позвонил Ангел.

Он все звонил и звонил. Лене не хотелось идти открывать. Ведь надо встать, кого-то видеть, о чем-то разговаривать. Она только что покормила дочь и бабушку. Положила Катеньку рядом с бабулей, чтобы та могла гладить ее здоровой рукой. Из глаз бабушки катились слезы. Как и правнучка, она теперь не могла говорить, только мычала. Лена знала, что бабушка хочет сказать: «Мало тебе, внученька, горя, так еще и со мной мыкаться. Лучше бы я преставилась, а не лежала колодой»,

— Не лучше, — ответила Лена вслух. — Твоя пенсия теперь наше главное жизненное довольствие. Кому там неймется? — повернула Лена голову к двери.

Звонок не умолкал. Она встала и поплелась в прихожую.

На пороге стоял Коля — тот самый, первая любовь, из-за которой Лена считала себя предательницей. Как давно это было и как глупо, наивно.

— Здравствуй, Лена! Сегодня я приехал, вернулся из армии. Узнал о тебе.

— И что дальше?

— Я пришел.

Коля пришел и остался навсегда. Он вытащил Лену из пучины горя и отчаяния. Он зарабатывал деньги и все до копейки тратил на Ленину семью. Он купал бабушку и укачивал Катю, мыл полы и готовил еду, делал ремонт и конструировал коляски для ребенка. Он уговаривал Лену восстановиться на заочном отделении в институте.

Коля пришел как друг и ничего не требовал взамен своего участия. Просто каждый день появлялся в доме и спрашивал: «Скажешь, что надо делать? Или мне самому догадываться?» Лена пожимала плечами и загадывала: на сколько хватит этого тимуровца? Шли дни за днями, недели за неделями, а Коля никуда не пропадал. Лена начала улыбаться, оттаивать. На пепелище появились слабые побеги. Вечерами Лена невольно поглядывала на часы: когда же придет Коля? Обрывала себя: нельзя привязываться, сегодня он не придет и правильно сделает. Но Коля приходил — с сумкой продуктов, с игрушкой для Кати. Месяца через три Лена поймала себя на том, что не просто ждет Колю, а стоит перед зеркалом и прихорашивается. Лена испугалась. Она перенесла столько боли, что боялась любой радости — после радости обязательно случается боль.

— Зачем ты сюда ходишь? — спросила Лена, как только открыла дверь Коле.

— Пройти можно? — отстранил ее Коля и втащил и квартиру инвалидное кресло. — На больничной свалке нашел, ребята помогли отремонтировать. Теперь бабушка сможет раскатывать по дому.

Зачем ты сюда ходишь? — повторила Лена. — Чего ты хочешь?

— Хочу помыть эту бандуру в ванной.

— Коля! Не юли! Отвечай.

— Разве не ясно? — посмотрел он ей прямо в глаза. — Я хочу жениться на тебе.

— Это невозможно.

— Почему?

— У невесты слишком много проблем.

— Справлюсь.

— Мне нельзя выходить замуж.

— Кто сказал? Кстати, я не тороплюсь.

— Правильно! И не теряй здесь время.

— Ты меня выгоняешь?

— Нет, но…

— Значит, разговор окончен. Я пошел мыть коляску. У тебя щетка есть?

— Николай! Я больше не могу, я боюсь… — У Лены перехватило горло, и она закончила шепотом: — Я больше не буду рожать детей.

— Одного ребенка вполне достаточно, по-моему.

Лена развернулась и ушла в комнату.

Они делали вид, что ничего не случилось, никакого разговора не было. Хотя теперь Лена стала замечать, как тянется к ней Коля, смотрит украдкой, вспыхивает от нечаянного прикосновения. В его молчаливом обожании не было ничего общего с тактикой платонических пируэтов Игната. Но и Лена теперь была не наивной девушкой с весенним бурлением крови в сосудах и томлением в чреслах. Ее чувство к Николаю созревало медленно и потому основательно. Жизнь цветка скоротечна, а дерево долго и крепко стоит на земле, пустив глубокие корни и не боясь ветров.

Бабушка, пересаженная в кресло, заметно повеселела. Она всячески показывала Лене, что Николай — отличный парень, не упусти. «Гы-гы-гы-гы…» — с разной интонацией рыкала бабушка в спину Коле, который уходил поздней ночью домой. Лена отлично понимала, что бабушка хотела сказать.

— Не придумывай, бабуля! Я ему вовсе не нравлюсь, — улыбалась Лена.

— Ры-ры-гы-гы! — бабуля здоровой рукой стучала по голове.

— Кто глупая? Я глупая?

— Гы-гы!

— Ну, не знаю. Ты думаешь, нравлюсь?

Лена привыкла так разговаривать: за себя и за бабушку, за себя и за Катю.

— Знаешь, бабуля, что я думаю? Мужское восхищение способно растопить ледяной панцирь, в котором живет несчастная женщина. Но воскресить ее может только собственная любовь.

Бабушка высунула язык и задвигала его кончиком вверх-вниз.

— Поняла. Хватит болтать? Пора переходить к делу?

— Гы!

Что означало: «Вот именно!»

Они ужинали на кухне. Лена держала на руках дочь. Коля ел быстро, но не жадно. Лене нравилось наблюдать за ним во время еды. Так насыщается большой, здоровый, сильный мужчина, труженик и добытчик.

— Путь к сердцу мужчины лежит через желудок, потому что женщинам нравится этот процесс, — сказала Лена.

Коля поднял голову и уставился на нее удивленно.

— Кажется, ты мне делал предложение? — спросила Лена. — Замуж звал?

— Да.

Николай напрягся, на его щеках выступили красные пятна.

— Что «да»?

— Звал замуж.

— А дальше?

— Все.

— Только подумать! — притворно возмутилась Лена. — Делает предложение руки и сердца и хоть бы полсловечка про любовь!

Коля смотрел на нее несколько секунд, потом его щеки дернулись, и он вдруг принялся смеяться, хохотать, закашливаться.

— Правильно говорят, — просипел он через поперхивания, — все красивые женщины глупые.

Когда они поженились, Коля с согласия Лены позвонил Игнату и сказал:

— Нам твои подачки больше не нужны.

— Целую ручки! — ответил Игнат и положил трубку.

Бабушка прожила после инсульта пять лет, умерла тихо во сне. Лена окончила институт и на полставки преподавала математику в вечерней школе. Николай заведовал автомастерской, хорошо зарабатывал. Благодаря их стараниям Катя пережила все сроки, отпущенные людям с ее диагнозами. Вокруг Лены сам собой образовался круг матерей, чьи дети страдали ДЦП или другими врожденными пороками, кому требовались опыт, знания Лены, да и просто человеческая поддержка. Больных детей не становилось меньше. Выйдя на пенсию, Лена зарегистрировала некоммерческую организацию «Наши ангелы», которую и возглавила. С помощью спонсоров устраивали детей в санатории и реабилитационные центры, в столичные клиники, приглашали из Москвы консультантов по терапии доктора Войта. Гимнастика, разработанная этим врачом, очень помогала детям с ДЦП. Когда Катя была маленькой, никто даже не слышал об этой гимнастике, да и о многих других методиках, которые так пригодились бы. Наука шагнула вперед и стала доступнее.

Игнат давно перебрался в Москву, но года три назад вдруг объявился, предложил встретиться.

— Неплохо сохранилась, — сказал он Лене.

— Ты тоже не сильно постарел, только облысел.

«Спросит ли о дочери?» — думала Лена. Не спросил. Принялся говорить о том, что приехал на открытие храма, на который много пожертвовал. Хвастался знакомством с высшими иерархами православной церкви, их благословением. «Чем больше ханжей ударится в религию, — мысленно усмехнулась Лена, — тем меньше порядочных граждан примут в церковь». Но вслух она сарказма не выказывала. Завела речь о том, что если Игнат такой праведник, пусть пожертвует в фонд детей, страдающих тем же недугом, что их дочь. У фонда есть сайт, там вывожены фото всех пожертвователей и благодарности родителей с отчетами, на что потрачены деньги. Игнат не раскошелился. Больше они не виделись.

Отчитываясь перед Куститской, Антон не признался в провале попытки взять интервью — наврал, будто у него сломался диктофон. Какая может быть премия за то, что его выставили из дома!

— Придется восстанавливать рассказ Елены Петровны Храпко по памяти, — говорил Антон. — Но на память я не жалуюсь.

— Хорошо, — согласилась Полина Геннадьевна. — Но чтобы в будущем таких накладок не случалось! Мне нужны пленки.

Антон положил трубку и в который раз подумал, что интонации Куститской, манера отдавать приказы совершенно не свойственны неутешным вдовам. Так ли уж она горюет? Возможно, собирает сведения, чтобы нейтрализовать вероятных наследников. Антону мотивы Куститской безразличны, лишь бы гонорар отстегнула.

Девушка из богатой семьи

В воскресенье Антон обедал у мамы. Она завела привычную песню: мол, ему пора жениться, остепениться и плодиться.

— У нас с отцом в твоем возрасте уже было двое детей, — мягко упрекала мама.

— Папе повезло, — увиливал Антон. — Если бы я встретил такую женщину, как ты, ни минуты бы не раздумывал. Мама, ты, случайно, не знала Куститского?

Антон спросил, чтобы перевести разговор на другую тему, и застыл с открытым ртом, когда мама ответила:

— Игната? Прекрасно знала. Моя одноклассница Юля Воронина вышла за него замуж.

— Не может быть! — воскликнул Антон.

— Что тебя удивляет? И почему ты заговорил о Куститском?

Антон пропустил мимо ушей мамины вопросы и задал свои:

— Ты поддерживаешь отношения с Ворониной? Мне нужно взять у нее интервью. Можешь мне устроить с ней встречу?

— Отношений не поддерживаю, но перезваниваемся иногда. Что за интервью?

— Мне нужно, чтобы Воронина рассказала о своем первом муже, о Куститском.

— Пишешь про него статью? — предположила мама. — Какой-нибудь столичный журнал заказал?

— Вроде того. Мама, а каким Куститский был в молодости?

— Не для печати, — с кривой усмешкой ответила мама. — Игнат был изворотливым скользким типом. Весьма обаятельным. Из тех, что по трупам пойдет к своей цели. Он был женат на известной спортсменке, которую бросил ради Юли. Она, по тем нищим временам, в золоте купалась: папа — секретарь обкома партии, мама — директор ресторана. Тут тебе и связи, и машины-квартиры, и курорты-санатории. Они потом в Москву переехали. Когда перестройка началась, Юлин папа власть потерял, а мама чуть в тюрьму не загремела. Игнат с Юлей развелся и женился на какой-то столичной штучке. Впрочем, Юля не бедствует. Домой вернулась, у ее мужа строительная фирма «Золотой ключ».

— Сергей Скворцов ее муж?

— Да. Юлька одну птичью фамилию сменила на другую.

— Сколько ей лет?

— Как мне, наверное, пятьдесят три. Или пятьдесят четыре. Юля очень милая и приятная женщина. Ее, конечно, с детства сильно баловали, — единственная дочь. И потом как сыр в масле каталась. Парниковое создание, хрупкое и нежное.

— У них были дети?

— Нет, Юля сама как ребенок. Она привыкла быть игрушкой в чужих руках. Дети — это ответственность, а Юле ничего крупнее собачки болонки поручить нельзя.

— Мама, ты позвонишь Скворцовой? Как ее? Юлия?..

— Отца звали Юлием Петровичем. Она Юлия Юльевна, язык сломаешь.

— Позвони прямо сейчас, пожалуйста!

— Твою бы настырность да на благое дело!

Юлия Юльевна, которую после приветствия и общих фраз мама Антона попросила встретиться с сыном и рассказать об Игнате, растерялась.

— Я не знаю, — тянула она. — Игнат ничего не говорил про интервью. Он сейчас в Африке отдыхает. А про что мне рассказывать? Нужно у Сергея спросить, если он не будет возражать. Поговорите с ним?

Антону пришлось получать благословение у Скворцова. Не упоминая вдову и факт смерти Куститского, Антон объяснил, что ему заказан цикл очерков об Игнате Владимировиче. Предполагается издание отдельной книги.

— Почему Куститский нас не предупредил? — настороженно спросил Скворцов и сам же ответил: — Что-то вроде сюрприза?

— Совершенно верно.

— Коллег по бизнесу и партнеров тоже опрашиваете?

— Этим занимается другой журналист, моя часть — личная жизнь Куститского. Сами понимаете, я не могу пропустить Юлию Юльевну. Это произведет странное впечатление на вашего партнера.

Проговорив последние слова, Антон замер. Верно ли он угадал, что у Скворцова общий бизнес с покойником? Верно! Скворцов согласился, назначил время и сказал, что и сам будет присутствовать на интервью. Последнее уточнение Антона не обрадовало, но возражать он не стал. По слухам, Скворцов был крутым дядькой.

Парниковое создание выглядело совсем не так, как рисовалось Антону. Он представлял себе чахлый цветок — бледную немощь с нюхательной солью в руках. Впрочем, и спортсменка состояла не из мышц, а из сплошного жира. И мать-одиночка оказалась красавицей, а не затюканной теткой. Наверное, Антон плохо разбирается в женщинах. Уточним — в дамах постбальзаковского возраста, мужского интереса к которым не испытывает по определению.

Юлия Юльевна была маленькой пухленькой блондинкой с румяными щеками. Она точно состояла из надувных шариков или из мягких бубликов и крендельков. Аппетитненькая булочка, так и хочется ущипнуть. Ей бы сниматься в рекламе молочных продуктов. В противоположность жене, Скворцов был угловат, кряжист и шкафоподобен.

Антона принимали в шикарной гостиной, на маленьком столике стояло угощение: печенье, бисквиты, конфеты, засахаренные фрукты, орешки. Хозяева спросили, что он будет пить, и домработница принесла ему кофе.

Никаких разминочных бесед. Скворцов с ходу спросил:

— Будете записывать на диктофон?

— С вашего позволения, — Антону ничего не оставалось, как достать тайное записывающее устройство.

— Начинайте, — скомандовал Скворцов.

— Юлия Юльевна, как вы познакомились с Игнатом Владимировичем?

— Что вы имеете в виду?

— Он тебя спрашивает, где вы познакомились, — пояснил вместо журналиста Скворцов.

— В молодежном лагере.

— И как развивались ваши отношения?

Юлия Юльевна растерянно посмотрела на мужа. На этот раз он не пришел ей на помощь.

— Расскажите о впечатлении, которое произвел на вас Игнат, — уточнил Антон.

— Он произвел на меня хорошее впечатление.

— Нельзя ли конкретнее?

— Я не помню.

«Облом, — мысленно запаниковал Антон. — При Скворцове она ничего толком не скажет. Ситуация идиотская: при втором муже вспоминать любовь с первым».

Скворцов, очевидно, пришел к тому же выводу. Он посмотрел на часы и поднялся.

— Оставлю вас. У меня дела. Перед публикацией, — обратился он к Антону, — принесите мне материал для визирования.

— Непременно, — кивнул Антон. И про себя подумал: «Разбежался!»

После ухода мужа Юлия Юльевна не сразу расслабилась. Антону пришлось болтать на посторонние темы, вспомнить свою маму, которая-де прекрасно отзывалась о школьной подруге. Со словами: «Не будем формалистами» — он убрал диктофон в карман, хотя кнопку «стоп» не нажал. Наконец пышечка созрела, и Антон вернулся к вопросу об их знакомстве.

Юлия Юльевна улыбнулась своим воспоминаниям:

— Это было романтично и нелепо. Мы пошли в лес небольшой компанией. Дурачились, смеялись. Я запрыгнула на небольшой пенек, развела руки в стороны и воскликнула: «Какой чудесный день!» Потом спрыгнула. И! Представляете, подвернула ногу. Правда, смешно? Только что восхищалась, а через секунду валяюсь на земле и плачу от боли. Игнат нес меня до лагеря на руках. Сначала вот так, как невесту, — Юлия Юльевна вытянула руки, показала. — А потом он устал, но не соглашался передать другому мальчику. И я перебралась к нему на закорки, обняла за шею, он держал мои ноги. Так и прибыли в медпункт. Там фельдшерица сказала: «растяжение». Но Игнат настоял, чтобы поехать со мной в город, сделать рентген.

— Вывих?

— Настоящий перелом! — возразила Юлия Юльевна. — Гипс наложили, домой отправили. Папа с мамой перепугались ужасно, ведь я такая неловкая была, как слоненок. Игнат меня часто навещал, обязательно с каким-нибудь сюрпризиком-подарочком приходил. Я в молодости очень смешливая была.

Юлия Юльевна постоянно употребляла глагол «была»: в молодости она была смешливая, наивная, неловкая, восторженная. Она говорила не «я удивилась», а «я была удивлена», не «я поразилась», а «я была поражена». Антон иронизировал мысленно: «Была-была, а теперь закончилась?» Все, что поведала Юлия Юльевна о первом муже, Антон назвал бы «пургой» — общие слова, штампы, банальщина. Слащавые до приторности воспоминания Юлии Юльевны были бы объяснимы, знай она о смерти Куститского, но Антон держал язык за зубами. В саге о безоблачных отношениях Юли и Игната лишь рассказ о сватовстве имел драматический нерв.

Юле только исполнилось восемнадцать, она окончила среднюю и музыкальную школы. Родители считали, что замуж ей выходить рано, хотя к Игнату относились доброжелательно. Игнат пришел просить руки Юли в красивом костюме, при галстуке и с букетом роскошных цветов — не для Юли, а для ее мамы. Жених был сдержанно взволнован, как перед ответственным экзаменом. Торжественный настрой Игната польстил родителям Юли, а ее саму привел в трепет — она никогда не видела Игната официальным и по-деловому собранным. Когда Игнат попросил разрешения поговорить с отцом Юли наедине, она почувствовала себя страшно взрослой и важной, не могла удержаться от нервного хихиканья. За что мама шикала на дочь: «Тише ты!» Они обе подслушивали за дверью.

Речь Игната сделала бы честь какому-нибудь положительному во всех отношениях и благородному до мозга костей герою из фильма. Например, адвокату, отстаивающему права сирых и убогих. Юля и ее мама не относились к сирым и убогим, но в конце выступления Игната прослезились.

— Юлий Петрович, я пришел просить руки вашей дочери, — говорил Игнат. — Прекрасно знаю, что Юлечка еще очень молода. Только выпорхнула из школы и торопиться в ЗАГС? На вашем месте я никогда не дал бы на это своего благословения.

— Тогда почему просишь? Может, у вас было?.. — напрягся Юлий Петрович.

— Боже упаси! Юля для меня священное неприкосновенное создание. Мое предложение руки и сердца продиктовано тем, что я, извините, несколько лучше знаю вашу дочь с той стороны, которая вам в силу объективных обстоятельств неизвестна. Кроме того, и о нравах современной молодежи я прекрасно осведомлен. Юленька — существо нежное, доверчивое и ранимое. Она настолько чиста душой и телом, что легко становится добычей ушлых проходимцев. Поверьте, мне не раз приходилось едва ли не силой отгонять от нее корыстных типов как мужского, так и женского пола. Юля — лакомая добыча, с помощью которой можно поближе подобраться к вам и к вашей супруге. В определенном смысле Юленька — наследная принцесса, а к царскому двору всякий хочет примазаться. Был бы у Юли иной характер, твердый и жесткий, умей она разбираться в людях, тревожиться не стоило бы. Но Юля исключительно доверчива, вскружить ей голову легче легкого. Я очень люблю вашу дочь и готов ждать ее пять, десять лет — сколько потребуется. Мне не нужны ваши связи и возможности, я обладаю достаточной волей и целеустремленностью, чтобы занять достойное положение в обществе и обеспечить свою жену по высокому разряду. Если бы Юленька была дочерью уборщицы или сиротой, мои чувства нисколько бы не изменились. Откровенно говоря, мне было бы даже проще.

— Ты ведь уже был женат?

— Да. Как говорится, ошибка молодости. Вы ведь знаете, как случаются ранние браки.

— Девка дала, обязан жениться?

— Вот именно. Моя бывшая жена Оксана — прекрасный человек, спортсменка. Но спортом ее интересы и ограничиваются. Я не бросал жену, просто мы оба поняли, что совершили ошибку, что мы разные люди и лучше исправить эту ошибку сейчас, мирно и спокойно. Юлий Петрович! Объективно говоря, формально подходя, я не лучший кандидат в мужья для Юли. Мало того, что был неудачный брак, так еще и запись в паспорте…

Игнат замолчал, словно не решался сказать о чем-то мучительном.

Юлий Петрович не выдержал:

— Про какую запись ты говоришь?

— У меня якобы есть ребенок.

— Чего?

— Выслушайте, пожалуйста! Милую девушку, с которой я был едва знаком, соблазнил негодяй, девушка забеременела. Подчеркиваю! Никогда и никаких близких отношений у нас не было! Ребенок родился страшно больной, не мог сосать, глотать и вообще был весь перекореженный. Врачи сказали — не жилец, давали ему максимум два месяца. Не знаю, почему эта девушка выбрала меня. Она пришла, упала передо мной на колени, рыдала, умоляла фиктивно признать ребенка как своего. Несчастная, она не хотела, чтобы ребенок умирал безотцовщиной. Я не смог отказать убитой горем женщине, прогнать ее на улицу. Подумаешь, рассуждал я, несколько недель буду числиться отцом.

— Малец выкарабкался? — предположил Юлий Петрович. — А ты попал как кур в ощип?

— Вы правильно угадали. Ситуация нелепейшая. Не могу же я злиться из-за того, что несчастное создание не погибло? Желать смерти врожденному дебилу, которого кормят через трубочку, воткнутую в желудок? Подать в суд, чтобы экспертиза доказала мое неотцовство? Тогда зачем добровольно признавал его? Лучше уж откуплюсь.

— Ага! Тугрики она все-таки запросила?

— Да, плачу алименты ежемесячно. Но речь даже не о деньгах, в конце концов, материально помогать одинокой матери, воспитывающей инвалида, не зазорно. И мое глупое благородство не волновало меня, пока не встретил Юлю и не полюбил ее. Меня пробирает ужас при мысли, что с Юлей может случиться нечто подобное. Я живу в постоянном страхе за Юлю. Сейчас она поступит в институт, и я не смогу охранять ее двадцать четыре часа в сутки. Конечно, защита отца, ваше имя играют очень большую роль. Но не абсолютную! Только муж способен обеспечить настоящую безопасность. Статус замужней женщины — это броня, на которую мало кто покусится. Даже если вы откажете нам, я не отступлюсь. За Юлю я перегрызу глотку, поломаю ноги, в лепешку раздавлю. Юленька совершенно уникальный, особенный человечек, таких не существует на свете и никогда не существовало. Ее надо беречь как зеницу ока, как ценнейший бриллиант, как нежнейший цветок.

— Это ты верно сказал.

— Юлий Петрович! Я исключаю любые варианты интриганства за вашей спиной. Мы никогда не переступим порога ЗАГСа без вашего благословения и согласия. Нам нужна настоящая семья, с детьми, не в ближайшее время, естественно, — заверил Игнат, — с заботой о состарившихся родителях. Я вполне зрелый человек, а Юлечкино взросление буду наблюдать вместе с вами терпеливо и счастливо.

Юлия Юльевна закончила рассказ словами: «Вот так мы поженились. У меня было великолепное подвенечное платье».

— Значит, вы знали про ребенка Игната? — уточнил Антон.

— Это был ребенок только на бумаге. Я была потрясена благородством Игната.

— Вы знаете дальнейшую судьбу ребенка?

— Мальчик вскорости умер.

«Девочке под сорок, — подумал Антон. — И я видел ее два дня назад».

— Удобно ли будет спросить, почему у вас не было своих детей?

— Бог не дал, — отвела глаза в сторону Юлия Юльевна.

— Через несколько лет вы переехали в Москву? Расскажите о столичной жизни.

И снова посыпались общие слова: жили хорошо, было много друзей, симпатичная квартира и большая дача, ездили отдыхать в соцстраны. Юля разводила комнатные цветы, у нее были даже орхидеи, по тем временам большая редкость. И еще собачки…

Антон терпеливо выслушал про собачек и спросил:

— Почему вы развелись?

Юлия Юльевна беспомощно захлопала глазами.

— У Игната Владимировича появилась другая женщина?

— Да.

— Вы очень переживали?

— Немножко очень.

Юлии Юльевне была неприятна эта тема, но сказать об этом прямо она не решалась.

— Как Игнат Владимирович объявил о разводе?

— Пришел и сказал.

— Вы расстроились? Для вас это было страшной неожиданностью?

— Конечно.

— А как отреагировали ваши родители?

— Извините, Антон, мне не хотелось бы вспоминать об этом.

— Всего пару слов! Кем была ваша разлучница?

— Хотите еще кофе? Или, может быть, чаю?

Антон решил пустить в дело тяжелую артиллерию.

— Юлия Юльевна, я настойчив, потому что вы не знаете всего. Игнат Владимирович трагически погиб в Африке. Книга, для которой я собираю материал, будет его посмертной памятью.

— Тем более незачем говорить о разводах, — автоматически и вполне здраво заметила Юлия Юльевна.

До нее как будто не сразу дошло, но через несколько секунд она застыла с округлившимися глазами.

— Игнат умер? Какой кошмар! Надо немедленно сообщить Сереже. Почему вы ему ничего не сказали? Сергей будет недоволен.

Антон надеялся, что шокирующее известие взволнует Юлию Юльевну и подвигнет на откровенность. Но Антон просчитался. Юлию Юльевну в первую очередь беспокоила реакция нынешнего мужа. Она позвонила ему и принялась охать-ахать.

Антон откланялся, не дожидаясь, пока Скворцов потребует от него уточненной информации.

Положив трубку, Юлия Юльевна прислушалась к себе. Сердце тревожно стучало, щеки горели, но слезы на глаза не наворачивались. Месяц назад умер ее пес, королевский пудель Гоша. И, хотя он умер от старости и смерть стала для него избавлением от мучений, Юля плакала каждый день. Проводит мужа на работу и в слезы. За несколько часов до прихода Сергея старалась не рыдать, чтобы ушла краснота из глаз. Муж, конечно, не осудил бы ее, но сильно расстроился. А тут скоропостижно умер человек, с которым она прожила двенадцать лет, и…

ни слезинки.

Она не скажет подруге, что ее сын — журналист Антон — не очень приятный молодой человек, настырный и неделикатный. Выспрашивал об Игнате, не обмолвился о его смерти. Разве воспитанные люди так поступают? Она, Юля, произвела на Антона впечатление пустоголовой клуши, вроде чеховской Душечки. Сергей говорит, что она всегда производит то впечатление, которого от нее ждет человек. С этим не поспоришь. Для мамы и папы Юля была послушной пай-доченькой, которую они бесконечно баловали, задаривали всем, чего сами были лишены в детстве. Для подруг Юля была мягкой подушкой, впитывающей слезы их страстей и драм. У самой подушки какая личная жизнь и драмы? Для Игната она была частью красивого домашнего интерьера и достойным эскортом за стенами квартиры. Кем она была для Сергея, Юля определить не могла.

Однажды после похода в гости, где Юля покорно слушала чванливое хвастовство одной из женщин, Сергей воскликнул в сердцах:

— Ты ведь умная женщина! Почему ты никогда не можешь быть самой собой?

— Я не умею, — ответила Юля.

Ее папа, хотя и носил имя далеко не русское народное, любил вспоминать, что он от земли, из крестьян. Они с мамой были от земли в буквальном смысле — выросли в страшной деревенской бедноте, в домах с земляным полом. Их детство пришлось на лихие предвоенные и военные годы. С рождения голодные, они мечтали о единственном лакомстве — кусочке сахара, шоколад и пирожные существовали только в книжках. Вырваться из нищего колхоза было невозможно — паспортов не давали, бежать без документов в город рисковали только самые отчаянные. Юлию помогла армия. В конце службы он завербовался на комсомольскую стройку. Через год приехал на родину, женился на Клаве и увез ее на строительство большой сибирской ГРЭС. Они жили в бараке, продуваемом всеми ветрами, клетушки семейных пар отделялись тонкими фанерными перегородками, а то и просто ситцевой занавеской. И все-таки это была свобода, счастье. Юлий и Клава всегда были заводилами. Он — гармонист, она — певунья. Активные, легкие на подъем, работающие с огоньком, неунывающие в самых сложных ситуациях молодожены становились душой любой компании. На стройке они окончили вечернюю среднюю школу и вступили в партию, что открывало большие перспективы. Юлий начинал подсобником бетонщика, а стал мастером. Клава устроилась посудомойщицей в столовую, а через год уже была кладовщицей. Лидерские качества Юлия проявились еще в армии, он был комсоргом батальона, роты. И на стройке активно занимался общественной работой. В какой-то момент сделал судьбоносный выбор — ушел с производства на должность освобожденного секретаря райкома партии. Больше он никогда не работал на заводах, а его партийная карьера стремительно набирала обороты, чему способствовали обстоятельства, складывавшиеся до поразительности выгодно.

Как-то девятиклассница Юля писала дома сочинение по комедии Грибоедова «Горе от ума», мама пришла звать ее обедать, заглянула в тетрадь и выхватила взглядом цитату к образу Скалозуба: «Довольно счастлив и в товарищах моих, вакансии как раз открыты: то старших выключат иных, другие, смотришь, перебиты». Мама не поняла иронии автора, клеймившего тупого служаку.

— Вот и у нас с отцом так было, — сказала Клавдия Ивановна.

— Как, мама? — не поняла Юля.

— Многих по возрасту браковали, а другие на пьянке или аморалке горели, вот отец и поднялся.

Счастливый билет выпал Юлию, когда пришла разнарядка в Высшую партийную школу при ЦК КПСС. О подобном шансе он и мечтать не осмеливался, но получил его. Четыре года в Москве поменяли представление родителей Юли о достойном существовании. Теперь они убедились в справедливости народной мудрости: не боги горшки обжигают, — и знали, к чему стремиться. При этом они не жаждали зацепиться в столице, лучше быть первым в селе, чем последним в городе. Хотя Клаву, окончившую вечернее отделение пищевого института и работавшую завпроизводством в кафе-ресторане, уговаривали остаться. Таких трудяг, как она и Юлик, в любом месте с руками оторвут.

Высшая партийная школа давала путевку не просто в жизнь, а в жизнь привилегированную. Юлия распределили в обком партии города Багров на должность завотделом промышленности. Область была некрупной, дотационной российской глубинкой, но верхнему эшелону власти жилось в ней привольно. Юлий Петрович через несколько лет дослужился до секретаря обкома — высшей точки своей карьеры. Клавдия Ивановна трудилась бессменным директором большого ресторана. Их голодное детство наложило невытравляемый отпечаток на стиль жизни, главным смыслом которой было накопление материальных благ.

Воронины жили в собственном доме, среди таких же частных владений городской знати. В народе это место называли дворянским гнездом. К моменту женитьбы Игнат был небедным человеком, но даже его поразило богатство свекров. У Клавдии Ивановны под половицей в спальне имелся тайник: две трехлитровые банки, набитые золотыми украшениями, сберкнижки на предъявителя и стопки купюр, завернутые в наждачную бумагу — от мышей. «Сейф» мужу показала Юля. Она смеялась: «Тебе досталась богатая женушка. Только нам ведь ничего не нужно, правда? Дороже любви ничего на свете нет». Игнат с готовностью согласился. Интерьер дома соответствовал вкусам Ворониных: стены и полы в коврах, без ковров только потолок. Серванты забиты хрусталем, шкафы ломятся от дорогой одежды. Под домом находился огромный подвал. Когда Игнат туда впервые спустился, обомлел. Подвал был забит продуктами в промышленных количествах. Бочки с квашеной капустой, солеными огурцами и помидорами, с грибами. Мешки с крупами, мукой, макаронами. Ящики с мясными и рыбными консервами, сливочным маслом, халвой. Стопки коробок конфет, батареи бутылок вина, водки, пива. С потолка свисают гроздья сырокопченых колбас и окороков. «Как на подводной лодке», — только и мог сказать Игнат. Четыре человека физически не могли все это съесть, поэтому испортившиеся продукты шли на помойку — в углу участка была яма, куда сваливали гнилье и присыпали землей. Если в Москве допущенная к спецраспределителям номенклатура платила за дефицитные продукты копейки, то провинциальные бонзы все получали даром. Раз в неделю к дому Ворониных подъезжали маленькие грузовички: с молокозавода привозили сметану в баллонах, ящик молока и кефира, с мясокомбината — колбасы и парную вырезку, с хлебозавода — торты и так далее. Клавдия Ивановна не тащила с работы «усохшее» и «утрясенное» — оно сбывалось через магазины, чистая прибыль текла в наличности.

Хотя так жили все в «дворянском гнезде», Игнат относился настороженно к безудержному воровству. Не по моральным соображениям: мол, простой народ в магазинах давится за селедкой, а тут осетрину на помойку выбрасывают. Игнат опасался, что этот коммунизм плохо кончится, стоит верхушке зашататься, и полетит вся пирамида, приземлившись за колючей проволокой. Но до перестройки оставалось еще более десяти лет. Родители Юли относились к Игнату как к любимому, но приблудному сыну. Удовлетворение прихотей зятя не исключало пристального к нему внимания, каждые его шаг, жест, слово анализировались с точки зрения благонадежности и трепетного отношения к жене. Папа с мамой лелеяли Юленьку, и супруг был обязан подхватить эстафету. Юля купалась в любви, и ей очень нравилось быть взрослой — замужней женщиной с обручальным кольцом на пальце.

Игнат окончил институт и два года, как за него ни хлопотал Юлий Петрович, не мог попасть в аспирантуру. Своего ученого совета по защите диссертаций в области не было, а целевых мест в московскую аспирантуру выделялось одно-два в год. «Может ли сын генерала стать маршалом? — сокрушался Юлий Петрович. — Не может. Потому что у маршала есть свои дети». Чтобы не загремел в армию, Игната устроили освобожденным секретарем комсомольской организации машиностроительного завода. В определенном смысле Игнат повторял карьерный путь Юлия Петровича, которому льстила подобная преемственность. На третий год свекор, наконец, вырвал для Игната место в целевой аспирантуре. «Целевая» — означала подготовку местных кадров. Но в планы Игната, о которых он до поры до времени не заикался, не входило возвращение в родной город под крылышко к властным родителям жены. Молодая семья переехала к Москву. За хлопотами с устройством Игната как-то забыли про Юлю. Думали, она легко переведется в столичный вуз. Не получилось, документы у нее не приняли. Год Юля проболталась, тоскуя в съемной однокомнатной квартире. Из окружающих областей народ ехал за продуктами к столицу, а у Юли с мужем была обратная ситуация — поездами, с проводниками, им отправляли ящики со снедью. Вначале на вокзал ездил Игнат, но однажды не смог отпроситься с занятий, и за посылкой отправилась Юля. Потом это стало ее обязанностью, ведь не училась и не работала — свободного времени навалом. Юля волокла тяжеленные коробки до такси, потом тащила на пятый этаж, в доме не было лифта. Вечером папа или мама спрашивали: «Получил Игнат посылку?» «Получил», — отвечала Юля. Ей было неловко признаться, что уже давно на вокзал он не ездит.

Через год Игнат уговорил Юлю поступить в музыкальное училище. Юля унаследовала от родителей их таланты в усеченном варианте: голос у нее был хуже, чем у мамы, слух — слабее, чем у папы. Маленькие пальчики Юли были очаровательны, но совершенно не годились для пианиста-исполнителя. Родители выбор одобрили: как же, звучит почетно — московское музыкальное училище. На самом деле это был народный университет самодеятельных талантов, куда принимали всех подряд. Но маме с папой, решил Игнат, знать детали не обязательно.

У Юли с детства была одна мечта, больше чем мечта — жгучая потребность. Она хотела иметь ребенка. С того момента, как впервые взяла в руки куклу, она уже грезила о том, что станет мамой. Юля играла в куклы едва ли не до окончания школы. Каждая новая красавица раздевалась догола и проходила путь от младенчества, когда ее пеленали и кормили молоком из сосочки, до первых шагов, до детского сада и школы. Эти одинокие игры доставляли Юле тихое удовольствие, наполняли ее сердце теплой радостью. Можно было бы подумать, что мягкая и безвольная Юля станет безудержно баловать своих «детей». Ничуть не бывало. «Дети» проказничали, не хотели самостоятельно одеваться или кушать, приносили плохие отметки из школы, за что их ставили в угол, а то и наказывали ремнем. Когда Юля вступила во взрослую жизнь, ее жажда материнства стала такой же биологической потребностью, как утоление голода или жажды или сон по ночам. Но Игнат не хотел детей. Он мысленно называл их «недочеловеками» и испытывал брезгливое отвращение к сопливым, орущим созданиям, которые воруют силы и время у людей. Кроме того, в Игнате сидел подспудный страх родить еще одного урода. Нежелание иметь детей было твердым, безоговорочным и тайным. Жене он говорил, что им надо повременить с наследниками, встать на ноги, состояться как личностям. Но Юля была убеждена, что как личность она может состояться только в материнстве.

Причиной их первой большой ссоры послужило исступленное желание Юли родить ребенка и яростный протест Игната. Хотя ссорой это можно было нажать с большой натяжкой, ведь настоящий скандал предполагает взаимный пулеметный обмен упреками. А Юля не упрекала, она только рыдала и твердила: «Хочу маленького!» Игнат вышагивал по комнате (дело происходило уже в Москве) и приводил десятки доводов против ребенка в данный момент их жизни.

— Не хочу в музыкальное училище, мне не нужна музыка, — плакала Юля. — Я хочу маленького. Пожалуйста, Игнат! Умоляю тебя!

Игната всегда отличало умение разрешать конфликты с выгодой для себя. Он сделал хитрый ход — купил Юле собачку, на которую жена обрушила весь накопившийся запас материнской нежности. Щенок заменяет ребенка в той же форме, в какой сухофрукты заменяют свежие фрукты, тушенка — мясо. Есть можно, и голод утоляется, хотя с натуральными продуктами не сравнить. На волне Юлиной радости Игнат развил успех, убедил жену пить противозачаточные таблетки. Юлиным родителям, которые тосковали без дочери и просили внуков, сказали, что у Юли проблемы со здоровьем по женской части, требуется лечение. Первые поколения оральных контрацептивов имели негативные побочные эффекты. Юля стала набирать вес, у нее началась чехарда с месячным циклом, и вскоре лечение понадобилось на самом деле.

Собачки в их доме не переводились, Юля обожала своих питомцев, а Игнат не имел ничего против собачьего лая, хотя и противного, но с воплями человеческого младенца не сравнимого.

Юля производила впечатление недалекой слабохарактерной женщины. Воли ей действительно не хватало, но глупой она не была. Именно Юля сказала мужу, что его присказка «Целую ручки!» оставляет неприятный осадок.

— Почему? — удивился Игнат.

— С твоего лица как бы сползает маска, и становится видно истинное отношение к людям. Ведь ты, по большому счету, презираешь людей.

— Ошибаешься, — возразил Игнат.

Но стал следить за речью и постепенно избавился от привычки «целовать ручки».

Через год после свадьбы Юля поняла, что совершила ошибку: муж оказался вовсе не тем человеком, которого она напридумывала в своих фантазиях. И самое главное — она не любит мужа. Это открытие напугало Юлю, и она стала с удвоенной силой выказывать нежность и заботу, внимание и уважение супругу. Разрыв между чувствами и поведением свойствен многим людям, которые принимают свои естественные ощущения за недостаток. Человек боится высоты, но записывается в секцию альпинизма, страдает клаустрофобией, но упорно пользуется лифтом. Сделать себе хуже из-за абстрактного стыда или пользы кому-то другому — такова их логика. Юлю всегда баловали, но при этом четко указывали место, которое она должна занимать. Шаг влево, шаг вправо — расстрел недоуменных взоров. Куда из песочницы собралась? Тебе купили красивые формочки, сиди на месте и лепи куличики.

Началась перестройка, кооперативное движение. Игнат увлекся предпринимательством и нашел другую спутницу жизни. Развод был мирным. Юлины родители давно пришли к выводу, что брак дочери неудачен. Внуков не было, дочь превратилась в затюканную бесхребетницу, помешанную на собачках. Когда они сами манипулировали Юлей, считали это нормальным. Игнат только продолжил их дело и довел до логического финала. Новые ветры сдули Юлия Петровича с высокого поста, а Клавдия Ивановна ходила под статьей о хищениях в крупных масштабах. Однако Игнат не спешил сбрасывать со счетов бывших родственников. Поверженные львы, которым нечего терять, могут укусить так, что без конечностей останешься. Кроме того, у Юлииых родителей оставались большие связи и в провинции, и в столице. За Юлю было все решено: она переезжает в родной город, но за ней остается квартира в Москве. Квартира будет сдаваться, арендная плата — своего рода заработок Юли, ни дня никогда не работавшей. Ей даже нового супруга подобрали — бездетного вдовца Сергея Скворцова. Он был старше Юли на пять лет, в молодости они часто встречались, их компании пересекались. Юля-девушка тогда очень нравилась Сергею, а Юля зрелая соответствовала его идеалу женщины. Мягкая, покладистая, с добрыми испуганными глазами, она казалась теплой, как вечная грелка. К ней хотелось прильнуть, чтобы согреться и забыть обо всех проблемах. Строительный кооператив, который организовал Сергей, топтался на месте и со дня на день должен был рухнуть. Но с помощью Юлия Петровича и Игната, которому было поставлено жесткое условие поддержать новую семью, дела пошли на лад, потекли заказы и, что самое важное, открылась лазейка приобретать материалы на государственных базах по смехотворным ценам. Торгово-закупочные кооперативы Игната занимались тем, что отправляли за рубеж сырьевые материалы и ресурсы по демпинговым ценам.

Юля вышла замуж, потому что знала только два состояния бытия — дочери и жены. Быть только дочерью при стареньких брюзжащих родителях хуже, чем вдобавок женой преуспевающего кооператора. Вначале Сергей и Юля испытывали друг к другу мягкое чувство приязни, о пылкой любви не могло быть и речи в этом браке по расчету. Постепенно сдружившись и сросшись, они сделали поразительное открытие: рядом человек, которого можно искать всю жизнь и не найти.

Со свойственным ей мягким юмором Юля говорила:

— Мне дали лотерейный билет, сказали, что беспроигрышный. Я думала: кофеварка, холодильник или, самое большое, автомобиль. Но чтобы космический корабль, который унесет меня на планету счастья!

— Правильно мыслишь! — улыбался Сергей, — Не забывай надевать скафандр, когда выходишь в открытый космос.

В последних словах была только доля шутки. Сергей любил жену до вечного страха потерять ее из-за болезни, автомобильной аварии, несчастного случая. Ему было слишком хорошо, чтобы не бояться.

Писатель берется за перо

Расшифровав интервью с Юлией Юльевной, просмотрев предыдущие записи, Антон запаниковал. Платить бешеные бабки за эту ерунду? Односложные ответы, информации кот наплакал. Куститская сморщит свой гладкий носик и покажет ему фигу. На ее месте он так бы и поступил. А что, если на основе имеющихся фактов создать литературное произведение, придать скудному материалу художественную форму? Покойник не обидится, на то он и покойник, а вдова, не исключено, расчувствуется. От этой мысли Антон даже подскочил на месте. Лихорадочно закурил, принялся кружить по комнате, размахивая руками. Мысли, идеи текли, набегали одна на другую, кружили водоворотом. Куститский, судя по сказанному бывшими женами, а еще более — по несказанному, был далеко не ангелом. И отлично! Кому интересны положительные герои? Никому! Задача великой литературы — показать внутренний мир злодея, белые пятна в черной душе. Так показать, чтобы черное стало белым. Раскольников тюкнул старушку топором — чистая уголовщина. А мы имеем гениальное произведение, от которого весь мир восторженно трепещет. Замахнуться на достоевщину, посоревноваться с классиком? Почему бы и нет? Антон чувствовал в себе силы немереные.

Он подскочил к компьютеру, открыл новый файл и замер. Название? Нужно что-то хлесткое, острое, запоминающееся. Придумал. «Когда скелеты выпадают из шкафов» — напечатал Антон большими буквами и сделал их жирными. Не обидится Куститская? Можно будет объяснить ей: когда человек умирает, его скелеты вываливаются из шкафов и рассыпаются в пыль. Отличная метафора! Мол, человек думал, что у него секреты, грехи, тайны, а это все — прах. Теперь первое предложение, самое сложное. Как оттолкнешься, так и полетишь. «Игнат с детства рос особенным ребенком», — написал Антон с новой строки.

Прочитав такое предложение, приличный редактор скривился бы, потому что расти ребенком с детства нельзя. Но Антона тонкости стилистики русского языка не заботили, он считал себя мастером слова. Писал быстро, пальцы летали по клавиатуре, не поспевая за мыслью. Муки поиска точного выражения Антону были неведомы, метафоры, сравнения горохом сыпались из дырявого мешка. Творческий процесс напоминал функционирование водопроводного крана. Повернули вентиль — потекла вода, полились слова. Кран закрыли (в туалет сбегал или кофе сварить на кухню) — остановка. Кран открыли — напор такой же постоянный и мощный.

Антон почему-то не спросил женщин о родителях Куститского. Пришлось их выдумать. Мама и папа Куститского, по версии Антона, происходили из благородных дворян, в тридцать седьмом году их репрессировали. «Маленькому Игнату навсегда запомнилось, — писал Антон, — как забирали маму, голова которой была уложена в аристократическую прическу элегантной дамы». (Антон спутал слова «голова» и «волосы», ведь самому искусному парикмахеру не удастся уложить голову в прическу). «Когда забирали папу, — строчил далее Антон, — он пожал, как взрослому, сыну руку, и скупая слеза цвета ртути медленно скатилась по его щеке». Игната пригрели дальние родственники, жившие на фабричной окраине. Там господствовали суровые и жестокие нравы, дети и подростки сбивались в банды. Маленькому Игнату приходилось «глубоко прятать свои дворянские гены». Бедный ребенок сжимал кулачки и старался не плакать, когда пацаны издевались над кошками, вспарывая им животы. Сцены живодерства Антон описал весьма натуралистично, чтобы подчеркнуть важную мысль — наш герой с младых лет был вынужден скрывать свой добрый нрав, а жизнь ломала его через колено.

Как и всякий графоман, Антон испытывал дурманящее вдохновение, возбуждение на грани экстаза. Полет творчества доставлял ни с чем не сравнимое удовольствие от сознания собственной гениальности.

Антон не пожалел красок, описывая первую любовь Игната к девочке-спортсменке Оксане. Не хуже, чем у Бунина, получилось — самодовольно потирал руки Антон. Нет, лучше! Старик от зависти в гробу перевернулся бы. Особенно удалась сцена первого поцелуя, в которую Антон привнес кое-что из собственного опыта. «Их глаза дрожали от нетерпения, — строчил Антон. — Их руки стали змеями, которые закружились в вечном танце любовного сумасшествия. Их губы набухли и раскрылись в предвкушении запретного плода».

Антон ни на минуту не прилег и терзал клавиатуру компьютера, пока не пришло время идти на работу.

— Хорош! — сказал ему завотделом. — Опять всю ночь гудел? Снова на лету засыпать будешь?

— Палыч, отпусти! — взмолился Антон.

— Ладно, — неожиданно согласился начальник и протянул папку с бумагами: — Джинса подвалила. Бальзам, который лечит все: от геморроя до падучей. Подготовь разворот, даю два дня.

Джинсой называли замаскированную рекламу, за которую газета получала деньги, но материал подавался как обычная журналистская статья, без плашки «на правах рекламы». Разворот, две газетные страницы — это куча денег. В другой ситуации Антон потребовал бы дополнительный гонорар, но теперь и не заикнулся, обрадовавшись возможности улизнуть из редакции.

Дома он рухнул на диван в одежде, поспал три часа, наскоро перекусил и вновь сел за компьютер. Вдохновение не отпускало его, держало «в рысистых когтях пламенной страсти» — этими словами он описал влечение Игната к красавице Лене Храпко.

В современном произведении, по мнению Антона, обязательно должна присутствовать эротика на грани порнографии. Антон сделал Игната сексуальным гигантом, постоянно озабоченным удовлетворением кипучей потребности. Сцены совокуплений действовали на самого автора, приводили в возбуждение. Антону приходилось отлучаться в ванную. Партнерши главного героя Игната были ему под стать: отзывчивые, всегда готовые предаться любви, не девушки, а мечта маньяка. Антон считал высшим литературным пилотажем ввернуть эротики в обыденные действия. Поэтому спортсменка Оксана во время прыжков в воду (приседание, отталкивание с махом руками, полет) «испытывала удовольствие выше сексуального». Как она могла в подобном состоянии бить рекорды, Антона не заботило.

Антон прочитал в Интернете о детском церебральном параличе, выбрал самые страшные симптомы. Описывая мужество родителей, Игната и Лены, в борьбе за жизнь несчастной Катеньки, писатель ронял слезы на клавиатуру. Но потом вспомнил, что Игнат не признавал больного ребенка. Вымарывать душещипательные страницы было жаль. И Антон нашел выход: описал душевный кризис Игната, мучительное борение мотивов. Решение отказаться от ребенка Антон представил как нелегкий выбор героя, единственный способ самосохранения.

— Мощно! — похвалил себя Антон, откинувшись и кресле и перечитав написанное. — Я гений психологической прозы. Набокову не снилось.

За двое суток Антон написал рекордное число страниц — восемьдесят пять. И дошел до переезда Игната и Юли в Москву.

Утром ему позвонил начальник:

— Где бальзам?

— Какой бальзам? — не понял Антон.

— Джинса! Мы должны отправить до обеда заказчикам текст на визирование.

— Почти готово, компьютер завис, — соврал Антон. — Дайте мне еще пару часов.

— Не явишься к двенадцати в редакцию, уволю! — завотделом бросил трубку.

Отвлекаться от великого произведения на джинсу было обидно. С другой стороны, благодаря многочасовому лихорадочному строчкогонству, Антон приобрел такой разбег, что прославить бальзам с громким названием «Эликсир жизни» ему не составляло труда. Пробежав глазами материалы, которые предоставили разработчики чудо-средства, Антон открыл новый файл и забарабанил по клавишам.

Он уложился в полтора часа, отправил текст по электронной почте заказчику и в редакцию. Наскоро побрился и рванул на работу.

Завотделом Олег Павлович в одной руке держал текст Антона, а другой схватился за голову:

— Ты нас под монастырь подвел! Материал запланирован в завтрашний номер, деньги получены. Ты не просто графоман! Ты король всех графоманов.

— Почему это? — обиделся Антон. Начальник принялся издевательским голосом читать вслух начало статьи:

— «Вы помните легендарную амброзию, которой питался весь древнегреческий Пантеон, и божественное питье древнегерманских богов?» Как же! Помним, как вчера было. «Теперь пища богов стала доступна и вам». Какая, на фиг, пища? Бальзамом коленки и геморрой мажут!

— Это образно, — насупился Антон.

— Образность тут зашкаливает. «В каждой ноте «Эликсира жизни», — продолжил читать Олег Павлович, — хрустальный сибирский воздух, благоухание уральских трав, волшебная сила меда, кедрового масла, расторопши пятнистой, грецкого ореха, яблочного пектина, цветочной пыльцы и многих-многих других компонентов».

— Так у заказчиков было.

— Про каждую ноту с воздухом и другими компонентами? Столь шедеврально только ты мог наваять.

Кроме основной статьи, воспевавшей «Эликсир жизни», Антон сочинил полтора десятка откликов пациентов, выздоровевших благодаря панацее. Эти отклики Олег Петрович зачитывал особо насмешливым тоном.

— «Я перенесла инсульт с параличом правой руки и ноги. Также страдала гипертонией, артритом, остеохондрозом, холециститом, повышенной кислотностью, заболеванием щитовидной железы и почечной недостаточностью. После трех курсов «Эликсира жизни» мое состояние значительно улучшилось, геморрой больше не беспокоит и не кровоточит. Теперь я легко спускаюсь в подпол за солеными огурцами и картошкой. Анна Сергеевна Петрова, город Санкт-Петербург».

— Ну и что? — спросил Антон.

— То! Ты знаешь, что такое паралич после инсульта и почечная недостаточность? Человек полутруп. А у тебя бабка в подпол ныряет! Где, в каких-таких питерских квартирах есть подполы с картошкой?

— Опечатка, — согласился Антон, — про подпол не туда поставил. Надо к женщине с катарактой из села Верхний Звон.

— Звон у тебя в башке! — потрясал в воздухе листами бумаги Олег Павлович. — Водитель-дальнобойщик вылечился от эпилепсии! Нарочно не придумаешь, чтобы шофер страдал падучей! Или вот еще перл: «Я даже ночью спала сидя из-за сильного кашля и камней в почках». При кашле камни выскакивали, что ли? А это вообще гениально: «Меня мучили боли в суставах. За месяц приема «Эликсира жизни» я избавилась от верхних, средних и нижних конечностей». Средние конечности — где у человека, анатом ты наш недорезанный? Избавилась — это как? Отвалились, что ли?

Затренькал телефон, Олег Павлович схватил трубку и рявкнул:

— Да! Редакция!

Он слушал, что говорят на том конце, изредка издавая нечленораздельные звуки, которые можно было принять за поддакивание. Выражение его лица постепенно менялось: от гневно раздраженного к растерянно удивленному.

Завотделом прокашлялся, издал облегченный вздох и сказал:

— Поправим, обязательно. Присылайте завизированный текст. Всего доброго!

Он положил трубку и уставился на Антона так, словно только что получил о нем шокирующую информацию.

Антон замер, готовясь выдержать новый залп начальственного гнева. Кто-нибудь сообщил, что он халтурит на стороне? Позвонила одна из бывших Куститского? Или сама Полина Геннадьевна? Антон уже хотел было сделать предупреждающий выпад, сказать, что это, мол, его дело, чем заниматься во внеслужебное время, про что писать и кого интервьюировать. И вообще его давно зовут в конкурирующую вечернюю газету.

Но рта Антон открыть не успел, заговорил Олег Павлович:

— Заказчики «Эликсира» звонили. Им понравился твой опус. Тихий ужас! Мы живем во времена воинственного невежества. Я не перестаю удивляться, я устал удивляться. Я сойду в могилу с гримасой удивления и отвращения.

— Палыч! Поживите еще! — расплылся в самодовольной улыбке Антон. — Вот видите, как хорошо все кончилось, а вы боялись.

— Они сейчас пришлют текст, внеси их поправки. И, Христа ради, убери шофера-эпилептика и средние конечности!

— Все сделаю в лучшем виде.

Пользуясь моментом, то есть расслабленным состоянием руководителя, Антон попросил две недели в счет отпуска. Наврал, что у него есть тетушка в Москве, которая желает завещать ему квартиру. Если бы сочинил про похороны родственницы, отпустили бы лишь на три дня. Кроме того, жилплощадь в Москве — это громадные деньги и большие перспективы. Олег Павлович не стал палки в маховики вставлять, большому кораблю большое плавание.

За Белугиным давно закрылась дверь, а Олег Павлович все смотрел в пространство. Антон далеко пойдет. Хваткий, быстрый, лживый и беспринципный, сейчас время таких. Им неважно, за что быть «за», но очень важно быть «против» чего-то — хаять, поносить, осквернять. Они лягают российскую историю, особенно советский период, с азартом и кайфом вандалов. Антон Белугин как-то написал, что в советское время керлинг был запрещен как буржуазный вид спорта. И на возмущение начальника только пожал плечами: «Керлинга раньше не было, значит, запрещали. Тогда все запрещали». Олег Павлович не выдержал, взорвался. Он кричал, что про этот идиотский спорт никто слыхом не слыхивал и запрещать не думал. С керлинга Олег Павлович перекинулся на нынешних горе-корреспондентов. В советское время журналисты проходили жесткий отбор на нравственность и честность. Каждый факт десять раз проверялся, потому что слово может больно ранить, исковеркать человеку жизнь. Человек, пишущий или говорящий в эфире, чувствовал большую ответственность. Журналистика была рупором, из которого лились не помои, а проверенная информация. Люди с утра занимали очередь у киосков, чтобы купить свежий номер газеты, которая выдаст им не очередную порцию чернухи, а материал, над которым будут размышлять, который станут обсуждать, поднявшись при этом на ступеньку выше в своей гражданской позиции. А теперь у журналистов девиз: «Обман, шантаж, подкуп ради сенсации!» А если сенсацию не нашел, то ее легко выдумать. Пипл схавает.

— У нас были люди, а не пиплы! — горячился Олег Павлович.

— Эти самые люди давились в магазинах за колбасой, — напомнил Белугин, — и жвачки в глаза не видели.

— Тут ты в точку попал. Вырастили колбасно-жвачное поколение.

— Кому не нравится, — пожал плечами Антон, — не читают прессу или голосуют кнопкой на телевизоре.

— А если я хочу читать и на всех кнопках реклама с текстами типа «сбываем мечты»? Кретины! Они даже не понимают, что по-русски «сбывать» — это отделываться от чего-то завалящего, негодного. Сбыть с рук.

— Мечта тоже сбывается. Или сон, например.

— Думаешь, уел, грамотей? Мечта сбывается сама, она. А если мы, то исполняем мечту. Попробуй мне написать про сбычу мечт, уволю немедленно.

Олег Петрович тяжело вздохнул. Он понимал, что Белугина не уволит. Кому-то надо бегать на интервью, сидеть на телефоне — добывать информацию, ваять джинсу, потакать невежественным рекламодателям. Для Антона его, начальника, негодование — только старческое брюзжание, сотрясание воздуха.

— Или метанье бисера перед свиньями, — сказал Олег Павлович вслух.

Это из Евангелия, вспомнил он: «Не давайте святыни псам и не бросайте бисера вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас».

— Растерзают, — пробормотал Олег Павлович, — и не подавятся.

Заныло в животе. Точно оберегая его от грустных дум, язва проклевывалась, когда начинал размышлять о временах и нравах. Олег Павлович достал таблетку и выпил. Взял ручку, пододвинул к себе бумаги. Единственным материалом из представленных заказчиком, которого не коснулась вандальская рука Белугина, был отзыв о бальзаме, подписанный народной артисткой. Она давно не снимается и не играет в театре. Наверняка разрешила использовать свое имя из-за безденежья. К листочку с текстом, якобы принадлежащим актрисе, приколота скрепкой ее фотография. Снимок сделан лет двадцать назад — не хочет, чтобы ее видели нынешнюю, пусть запомнят красивой и успешной. Олег Петрович не был лично знаком с актрисой, но всегда ценил ее за большой талант.

Глядя на фото, он сочувственно обратился к ней по имени:

— Что поделаешь, Маруся! Как сказал поэт, времена не выбирают, в них живут и умирают.

Антона отношения с начальником по большому счету никогда не волновали. Как не заботили чувства всех иных людей. Антон видел в окружающих только функции: руководители — чтобы читать морали и платить зарплату, мама — чтобы заботиться, друзья — чтобы перед ними покрасоваться, девушки — для полета души и усмирения плоти. Антон где-то вычитал, что истинный творец внутренне одинок, витает в эмпиреях, черпает вдохновение в святом хранилище собственного таланта. Точно про него! Если, случалось, Антона обвиняли в воинствующем эгоизме, он только усмехался. Гений выше эгоизма, потому что перед ним сверхзадача, непосильная людишкам-букашкам. Букашки летят на яркий свет гения, опаливают крылышки, пищат возмущенно или гибнут. Такова судьба бесталанных личностей.

Только мнение Алины Вербицкой, фотокорреспондента газеты, что-то значило для Антона. Тридцатилетняя Алина выглядела как подросток-неформал: три сережки в каждом ухе, серебряные колечки на пальцах, гроздья браслетов на запястьях, стоящие дыбом короткие волосы пятнистой расцветки, включая нахально-розовый. Алину никто никогда не видел в юбке — только в рваных джинсах и в майках с фривольными надписями. Единственной уступкой имиджу во время официальных мероприятий у губернатора были джинсы без прорех и кофты, закрывающие татуировки на руках. Областные бонзы считали Алину чучелом огородным, но всегда приглашали для важных съемок, потому что она была профессионалом высшего класса. Алина хорошо зарабатывала на многочисленных халтурах, продавала свои фото через Интернет. Она давно бы слиняла в столицу, если бы не больная мама, которую Алина трепетно любила. Антон узнал о семейных обстоятельствах Алины, потому что у них был роман, обидно короткий.

Алина заскучала с Антоном через две недели. Заявила ему после бурной любовной сцены:

— Белуга, ты — пузырек с членом.

— Как это? — хохотнул Антон, не поняв.

Слово «член» Алина перевела на матерный и сказала, что сия мужская принадлежность Антона находится не внутри пузырька, а снаружи. Пузырек, в свою очередь, не склянка, а маленький мыльный пузырь — пшик, воздух, пустота.

— Да… ты… ты сама… — заикался Антон от возмущения.

Она не дождалась, пока он ее как-нибудь обзовет, встала и голая направилась в ванную, позвякивая браслетами. Наколотые на ягодицах ящерки издевательски перекатывались.

Бросив любовника, Алина не выказывала ему презрения. Точно так же она относилась ко всем бывшим партнерам — как к милым, но уже неинтересным парнишам. А они сходили с ума и были готовы на любые жертвы ради благосклонности этой пигалицы. Антон тоже не находил себе места, преследовал Алину, но ничего не добился.

— Пузырек, не надо песен о любви, — сказала Алина. — При твоей мании величия любить другого невозможно. В тебе говорят злость и обида. Рассосется.

Надо отдать должное Алине, она называла его Пузырьком только наедине. Другие отставники тоже имели придуманные ею прозвища. Как Алина окрестила того или другого, выведывали с большим спортивным азартом, но расшифровать тайный смысл не удавалось, его знал только носитель клички. Почему Вася — Одуванчик, Коля — Графит, а Егор — Ползунок? Только им известно.

Антон страдал почти месяц, что было для него рекордом, так как долго страдать Антон не умел. Мечтая о славе, Антон забывал, что труд писателя келеен, непубличен, известность не имеет ничего общего с фото на обложках журналов и бесчисленными интервью внутри модных изданий. Антон же почему-то представлял людскую массу, восхищенную его талантом, вроде беснующихся поклонников рок-музыканта у сцены: море мотающихся из стороны в сторону голов, безумные глаза, распахнутые в крике рты. В этой толпе имелось только одно конкретное прорисованное лицо — Алины, которая застыла с выражением глубокого раскаяния или, напротив, не застыла, а рвет в отчаянии на себе розовые волосы — гения проморгала.

Он столкнулся с Алиной на выходе из редакции. В одиночестве Алина курила на лестничной площадке. Окурки бросали в трехлитровую банку, стоящую на подоконнике. Как-то Алина сфотографировала эту банку. Снимок получился завораживающим и отвратительным одновременно. Бьющее из окна солнце подсвечивало емкость, напоминающую часть человеческого тела без головы, рук и ног — только грудь, набитая бычками. Фото взяли для антитабачной рекламы.

— Привет, Пузырек! — улыбнулась Алина. — Как делишки?

— Отлично. Книгу заканчиваю, — неожиданно признался Антон.

— Классно.

— Хочешь почитать?

— Не-а, — помотала головой Алина. — В издательствах, говорят, трудно пробиться.

— Для меня не проблема. Это заказная вещь, но художественная, — уточнил Антон.

— Классно, — повторила Алина.

Она бросила окурок в банку, махнула рукой на прощанье и стала подниматься по лестнице. Антон смотрел на ее щуплый зад и спрашивал себя, почему мужики, и он в том числе, сходят с ума по Алине. И тут же нашел ответ: Алина — женщина-загадка. Оригинальное уравнение в обличье панкующей тинейджерши. Разгрызть твердый орешек, о который другие сломали зубы, — что может быть азартнее для мужика? Даже Олег Павлович, по натуре моралист и педант, относился к Алине с симпатией и называл ее романтической барышней в современном исполнении. Мол, ее принц на белом коне — благородный атлет с компьютером вместо головы, восседающий на «харлее». Где такого найдешь? Благородный, атлетичный и умный — три составляющих, из которых, по мнению Палыча, одна обязательно будет отсутствовать. Это в лучшем случае. А в типичном — не будет вообще ни одной. При этом начальник выразительно смотрел на Антона. Старый зануда!

Встреча с Алиной дала новый импульс вдохновению. Придя домой, Антон сел за компьютер и забарабанил по клавиатуре. О жизни Игната и Юли в Москве имелись скудные данные, поэтому на помощь снова пришла фантазия. Постепенно Юля становилась все больше похожа на Алину, музу писателя. Жена Игната бренчала браслетами, украшала себя татуировками, дымила как паровоз и красила волосы в химически яркие цвета. Если бы супруга номенклатурного работника вела себя подобным образом на самом деле, ее давно бы упрятали в сумасшедший дом. Тихая собачница Юля превратилась в главу мафиозной сети по выращиванию и сбыту дорогущих элитных щенков.

Однажды Антон писал репортаж с выставки собак. Один из заводчиков, чьи питомцы не получили наград, разоткровенничался, поведал о подставных рекордсменах, о договорных чемпионах, рассказал о суммах, которые крутятся в кинологическом бизнесе. Палыч вымарал из материала всю шокирующую информацию, потому-де, что у Антона нет на руках юридических доказательств. Но теперь эти сведения пригодились, и в художественной интерпретации шокирующий аспект был значительно усилен. Гиперболы Антон обожал.

Юля заправляла собачьими выставками — от областных до всесоюзных, ворочала огромными суммами, без ее благословения ни один породистый щенок на территории СССР не мог обрести хозяина. В обрисовке Антона жена Игната превратилась в демоническую фигуру с экстравагантной внешностью, циничным взглядом на жизнь и миллионным состоянием в виде купюр, набитых в мешки из-под собачьего корма и закопанных на даче в саду. Юля подмяла мужа, лишила его воли, угрожая расправой бандитов, с которыми водила дружбу. Бедный Игнат, скромный чиновник, переживал постоянный душевный разлад, хирел год от года, день ото дня. По замыслу Антона, встреча с Полиной, третьей женой, должна была возродить Игната, вернуть ему радость бытия, освободить из плена мафиозной собачницы. Поскольку Юля обладала некоторыми чертами Алины, то Игнату автор, естественно, приписывал собственные характеристики. Партийный функционер Игнат был диссидентом-революционером, люто ненавидящим советскую власть. На пяти страницах Антон с наслаждением клеймил советский социализм. Это был своего рода отпор Палычу, который превозносил застойное прошлое.

По книге муж миллионерши и номенклатурный работник, а по жизни нахлебник Юдиных родителей, Игнат почему-то давился в очередях за тухлой колбасой, за билетами на поезд или самолет, не мог попасть в театр или на премьеру фильма, купить книги любимых писателей. Словом, страдал и мучился. Но не сидел сложа руки. Антон писал: «Игнат был тайным агентом диссидентов в верховном логове партийных вождей. Как моряк в бурю, прилипший к палубе (автор спутал мачту с палубой), Игнат раскачивал вместе со штормом, дующим с Запада, гнилое корыто советской действительности». Как именно Игнат раскачивал советский строй в столь неудобной позе, Антон уточнять не стал.

Чтобы герой был ближе к прототипу, ему требовалось обладать талантом и заветной мечтой, прямо связанной с этим талантом. Но делать из Игната гениального писателя Антону не хотелось. Свою будущую славу он не стал делить даже с литературным героем. Какую специальность Игнат получил в вузе, Антон понятия не имел. Но помнил, что читателя надо постоянно удивлять, поражать нестандартными поворотами, не выпускать из тисков сюжета. Поэтому Игнату необходимо было какое-то оригинальное, неожиданное дарование. Так Игнат стал… картофелеводом.

Снова пришел на помощь журналистский опыт. Однажды Антон писал статью про фанатичного картофелевода. Дядька выращивал на своем участке картошку в старых капроновых чулках и гольфах жены. Оригинально! Клубень в чулке сажается в лунку и присыпается землей так, чтобы кончик чулка торчал наружу. Осенью копать не надо, дернул за чулок и вытащил чистенький, без земли, урожай. Мало того! По всему саду под заборами у дядьки стояли полиэтиленовые мешки с землей. Из прорезей в этих мешках торчали нежные картофельные побеги. Места грядка-мешок не занимает, уход минимальный. Сбор урожая осилит и ребенок — вытряхнуть мешок и собрать отборный картофель. Вершиной изобретательства огородника-любителя были железные бочки без дна. В них насыпался небольшой слой перегноя, укладывались пять пророщенных клубней. По мере того как ботва поднималась, перегной подсыпался, и так — до верха. Картофельное дерево в бочке, по словам дядьки, давало больше двухсот килограмм картофеля. Собирать опять-таки просто — бочку опрокинул, и вся недолга. Статья Антона была опубликована весной, а осенью случился обвал гневных откликов. Люди, поверившие публикации, лишились урожая. По слухам, дядька-картофелевод спасался бегством, потому что его грозили прибить. Но для Антона это были мелочи. Как и статья агронома, призванная утихомирить страсти. Специалист описал правильную агротехнику и объяснил, что пять клубней картофеля ни при каких условиях не могут дать урожай в два центнера, потому что отдают только то, что заложено природой и селекцией.

Антон отмахнулся от фактов, которые не соответствовали образу Игната как гениального селекционера.

С какого перепугу Игнат (в жизни не державший тяпку в руках) стал выращивать на даче картофель самыми замысловатыми способами? Да потому, что автору хотелось соригинальничать. Антон вспомнил, что, когда вышла его статья, мама говорила про какой-то роман, где действуют гонимые советской властью агрономы-картофелеводы. Он позвонил маме и выяснил, что роман называется «Белые одежды». Антон не поленился, залез в Интернет и пробежал глазами роман Дудинцева. А потом ничтоже сумняшеся передрал целые куски. Он не боялся обвинений в плагиате. Кто сегодня читает Дудинцева? Зато Игнат стал не просто любителем-огородником, а тайным генетиком-селекционером, естественно преследуемым косными генералами от официальной науки.

То, что действие в «Белых одеждах» происходит в сорок седьмом году и генетика давно реабилитирована, Антона не смутило. Всякое лыко было в строку, каждый чих в сторону советской власти тщательно собирался в плевательницу. Картофельная тема разрослась на двадцать страниц, но Антон и не подумал сокращать. Ему было дорого всякое написанное слово, в том числе и украденное. Антон не замечал лоскутности текста: прекрасные отрывки дудинцевской прозы соседствовали с беспомощным словоблудием плагиатора. Антон хорошо усвоил закон журналистики: больше строчек — выше гонорар, и полагал, что в писательстве картина аналогичная. Поэтому Антон пихал нужные и ненужные сведения, вставлял, где надо и не надо, лирические отступлении, пускался в досужие размышления. В сознании автора желание осчастливить мир своим великим произведением прекрасно уживалось с нахальным строчкогонством.

На следующий день, закончив работу, Антон позвонил Куститской в Москву.

— Приезжайте, — велела Полина Геннадьевна. — Перед последним интервью нам нужно переговорить. Дама, с которой вам предстоит встретиться, на особом положении.

Антон отчетливо услышал в голосе Куститской стальные нотки.

— Кроме того, я хочу посмотреть, что у вас получилось, — добавила Полина Геннадьевна.

— У меня для вас сюрприз, — выпалил Антон.

— Какой еще сюрприз?

— Надеюсь, приятный.

— Вы что-то узнали об Игнате Владимировиче?

— И да, и нет, — позволил себе говорить загадками Антон. — Потерпите, иначе сюрприз не получится.

— Жду вас завтра в семь вечера в итальянском кафе на Тверской.

Продиктовала адрес и отключилась, даже не поинтересовавшись, успеет ли Антон добраться к этому времени до Москвы. Он залез в Интернет, чтобы найти гостиницу. Цены повергли его в ужас. Самая захудалая гостиница на окраине обходилась в две сотни баксов за сутки. Десять дней — и весь аванс тю-тю? Помнит ли Куститская, что обещала оплатить суточные? Лучше бы уточнить. Но снова звонить Куститской Антон побаивался. Отыскал номер столичного приятеля Максима. Знакомство было шапочным.

Два года назад съемочная бригада столичного телеканала во главе с Максимом приезжала в их город делать сюжет о фермере-африканце. Поводом послужила статья Антона, который семь на восемь расписал чернокожего труженика российских полей. На самом деле негр Джексон был спившимся и недоучившимся студентом, которого по доброте душевной пригрела одна из селянок. Обнаружила его, собирая грибы в лесу. Вероятно, компания студентов забыла бедолагу или бросила, потому что пьян он был в хлам. Селянка притащила негра домой, имени своего он не помнил и был окрещен Джексоном. По-русски говорил плохо, работником был никудышным и до такой степени болел алкоголизмом, что не поднести ему стакан самогона в день значило обречь на сильные муки. Больше стакана Джексону не требовалось. Он превратился в сельского дурачка шоколадного цвета. Антона попросили сопровождать съемочную группу, туфта с фермером-африканцем грозила раскрыться. Антон сказал Максиму, что у Джексона сейчас не лучший период, попросту — запой. «Не проблема», — ответил Максим. Они приехали в село, наснимали чужих полей и расхаживающего по ним Джексона, отмытого, приодетого, подстриженного и причесанного. Когда сюжет вышел, деревенские долго смеялись. Дурилка номер два: сначала статья, теперь кино. По телевизору показывали их деревню, закадровый голос вещал про чернокожего земледельца. Сам герой выдал только одну фразу. Дрожащей рукой обвел вокруг себя и просипел: «Я лублю рюские простёры». За патриотизм Джексон получил дополнительный стакан самогона.

Максим смог вспомнить, кто такой Антон, только после упоминания об экзотическом фермере.

— Как там Джексон? — спросил Максим.

— Квасит, — ответил Антон.

И заговорил о том, что ему позарез нужно где-нибудь перекантоваться недельку в Москве.

— Старик, тебе крупно повезло. Да и Берии тоже.

— Кому-кому?

— Моего кота зовут Берия, еще тот энкавэдэшник. Послезавтра я улетаю в Японию. Можешь у меня остановиться. Условия. Кормить Берию и выносить за ним лотки. Бардак не разводить, бутылки выбрасывать, больше двух баб не водить.

— Мне не до баб, заканчиваю книгу для издательства.

Информация не произвела на Максима никакого впечатления. Он предупредил, чтобы Антон не нарисовывался раньше послезавтрашнего вечера.

— Япония, — завистливо проговорил Антон, положив трубку.

Ничего, дайте время, у него тоже будут и Япония, и Карибы, и Монте-Карло с Куршевелем в придачу. А пока нужно придумать, где одну ночь перекантоваться. Спать на вокзальной лавке ужасно не хотелось. И, в конце концов, надо выяснить финансовые отношения с Куститской.

Задержав дыхание, Антон набрал ее номер и, когда услышал манерное «Алло!», на выдохе затараторил:

— Простите, что снова вас беспокою. Хотел бы уточнить. По нашей первоначальной договоренности, вы оплачиваете проезд и пребывание в гостинице. Не в моих принципах мелочиться, но в самой отстойной московской гостинице просят триста пятьдесят долларов за сутки…

— За проезд вы получаете в любом случае, — перебила Куститская. — Гостиница оплачивается в зависимости от качества уже проделанной работы и возможности вашего участия на последнем этапе.

Полина Геннадьевна снова, не простившись, положила трубку.

— От моего качества работы, — сказал Антон пикающему телефону, — ты будешь хрюкать от восторга.

Как ни странно, Антон оказался совершенно прав.

Их нравы

По дороге в аэропорт, в полете, в электричке, которая везла его к центру столицы, в метро — Антон мучительно думал, что представить Куститской? Пленки и расшифровки? Но там информации кот наплакал. Отдать свое творение, а пленки придержать на случай отказа выплатить гонорар? Однако некая доля вымысла в произведении Куститской может не понравиться. Антон крутил и так и этак в поисках верного варианта, измучился из-за страха совершить тактическую ошибку. В итоге решил действовать по обстоятельствам: сообщить Полине Геннадьевне о почти готовом романе, исходя из реакции, вручить или рукопись, или расшифровки. Пленки не отдавать ни при каких обстоятельствах. Но его планам не суждено было сбыться.

Антон просидел в кафе час, ожидая Куститскую. Московские пробки, понятно, но хоть бы позвонила, предупредила, что задерживается.

Она позвонила в начале девятого:

— Вы в кафе? Отлично. Я занята и не могу подъехать. Сейчас к вам подойдет мой шофер, отдайте ему материалы.

— А-а? — открыл было рот Антон, но услышал короткие гудки.

Он не успел осмыслить изменившейся ситуации, как к его столику подошел худощавый мужчина лет пятидесяти, одетый в строгий костюм, белую рубашку с галстуком. У него были темные с благородной проседью волосы и глубоко посаженные глаза-бельма. Радужная оболочка была почти не заметна — сливалась грязно-серым цветом с белком, зрачок не крупнее точки. Как будто в эти жуткие глаза регулярно закапывали хлорку.

— Антон Белугин?

— Да.

— Я от Полины Геннадьевны. Пожалуйста, документы.

— Вы ее шофер? — с недоверием спросил Антон.

Для шофера он был наряжен слишком дорого. А для министерского чиновника, на которого походил, имел слишком сонное лицо и холодные страшные глаза.

— Верно. Где документы?

— Вот, — Антон достал из рюкзака тоненькую папку с расшифровками и положил на стол.

Водитель не подумал протянуть руку. Он молча и равнодушно смотрел на Антона, но от его взгляда хотелось спрятаться под стол.

— И еще, — достал Антон увесистую рукопись и положил поверх первой папки.

Шофер не двинулся.

— Кассеты, — проговорил он.

Антону казалось, что этот странный водитель не раздвигал губы, когда говорил, звук шел откуда-то из-под кончика галстука.

— Ну? — поторопил чревовещатель.

Он нагнал на Антона необъяснимого страха. Как загипнотизированный, Антон достал кассеты, водрузил на стопку бумаг. А потом, вовсе перетрухнув, еще присовокупил и маленький диктофон.

Антон смотрел на спину удаляющегося водителя и постепенно оттаивал. Что это было? Он никогда прежде не терял дара речи только от одного вида человека. Однажды писал репортаж из тюрьмы, запросто общался с урками. Правда, при нем неотлучно находились два солдата. В шофере Куститской было что-то гораздо более опасное и страшное, чем в любом из рецидивистов. Единственное слово, приходившее на ум Антону, — «окончательный». Этого человека нельзя умолять, упрашивать, потому что он окончательный, как смерть.

Страх перетекал в отчаяние. Антон расплатился за кофе и вышел на улицу «Кинули, кинули, кинули, — стучало у него в голове. — Развели, как лоха». Он мысленно посылал проклятия Полине Геннадьевне, обзывая ее последними словами. Позвонить ей и сказать, что он о ней думает? Нет, пришлет парочку водителей, и они сделают из Антона фарш. Было настолько обидно, что хотелось плакать. Как в детстве, когда несправедливо наказывали или не покупали обещанную игрушку. Антон кусал губы и едва сдерживал злые слезы. Мимо текла толпа — сытая, деловая, московская. Самодовольно-презрительные лица у молодых людей и девушек, у стариков — чванливые физиономии. Как же! Столичные жители, белая кость, им сам черт не брат на празднике жизни. А ему, Антону, обманутому и оплеванному, теперь один путь — на вокзал, домой. Зализывать раны. С другой стороны, аванс-то у него остался! И почти написанный роман хранится в компьютере. Что, если дописать про Полину Геннадьевну? Отомстить ей на литературном поле?

Мысли потекли в ином направлении, обида отступала. Он выведет Полину такой злодейкой, что мафиозная собачница Юля покажется детсадовской шалунишкой. Куститская будет экстрасенсом, владеющим черной магией, Воландом в юбке. А ее ассистент — тот самый водитель с замораживающим взглядом. Нет, одного водителя мало, нужно свиту, как у Булгакова…

Кабинет Полины Геннадьевны был оформлен в стиле хай-тек и напоминал обитель снежной королевы. На стеклянно полированных поверхностях столов и подвесных полок самый придирчивый взгляд не нашел бы ни пылинки, ни соринки. За всякое пятнышко, за невытертый отпечаток пальца Полина Геннадьевна лишала уборщицу премии. Едва начальница выходила из кабинета, уборщица мчалась туда и полировала мебель. Полина Геннадьевна придерживалась того принципа, что подчиненным надо хорошо платить и драть с них три шкуры. Постепенно штат компании укомплектовался людьми, которые хотели много зарабатывать и безропотно позволяли унижать себя. В черно-серо-белой гамме кабинета имелось только одно яркое пятно — портрет Полины Геннадьевны в полный рост. Это была реплика с парадного портрета Екатерины Второй — парик с буклями, пышное платье, лента через плечо, держава и скипетр в руках. Только вместо лица Екатерины лицо Полины Геннадьевны. В последнее время появилось много фотомастеров и живописцев, которые старый пляжный трюк, когда голова заказчика втискивается в фанерную заготовку с изображением джигита на коне или горной красавицы с кувшином на плече, превратили в искусство для избранных. Художник, писавший Полину Геннадьевну, был, естественно, из самых дорогих. Повесить портрет стоило только ради возможности сказать: «Это работа Н.».

Полина Геннадьевна говорила по телефону и кивком поблагодарила водителя, который положил на стол привезенные бумаги, кассеты и диктофон, и махнула рукой, давая понять, что он должен выйти. Водителя звали Семен Семенович. Он обладал лишь одним талантом — шоферским — и был продолжением автомобиля, с которым имел общую нервную систему. В остальных областях Семен Семенович проявлял отчаянную тупость. Речь его была неразвита, и говорил он, с утробным напряжением выдавливая звуки. Полина Геннадьевна не замечала особенностей внешности водителя, пока на это не обратил внимание ее муж.

— Где ты нашла этого зомби? — спросил Игнат. — От его вида стынет кровь.

— Разве? — удивилась Полина. — Он хорошо одет и вполне представителен, по-моему.

— Но, когда он смотрит, хочется вывернуть карманы и содержимое отдать ему.

— Даже так?

На саму Полину чары Семена Семеновича не действовали. Возможно, потому, что она знала: внутри этого человека с мертвыми глазами не бездна порока, а пустота — вакуум интеллектуальный и эмоциональный. Люди страшатся темноты, даже если она не скрывает ничего ужасного. В дальнейшем Полина нередко использовала впечатление, которое производит Семен Семенович. И, догадайся он попросить прибавку к жалованью, согласилась бы, не раздумывая.

Полина Геннадьевна закончила разговор и принялась читать труды Антона Белугина.

Сидевшая в приемной секретарь услышала доносившиеся из кабинета странные звуки. Вначале это был отрывистый лающий смех, потом он перешел в гомерический хохот. У начальницы никого из посторонних не было, а сама Полина Геннадьевна никогда не смеялась в голос, тем более не хохотала надрывно. Испуганная секретарша влетела в кабинет и застыла на месте. Полина Геннадьевна неумело и безудержно гоготала. Ее лицо, с которого стараниями косметологов были вытравлены даже мимические морщинки, теперь подернулось сетью трещин, точно фарфоровая маска, вначале разогретая до высокой температуры, а потом опущенная в ледяную воду.

— Вам плохо? — пробормотала секретарша, стараясь не показывать, какое впечатление произвели на нее метаморфозы с лицом начальницы. — Воды?

— Уйди! — с трудом проговорила Полина Геннадьевна. — Пошла вон!

Она набрала полные легкие воздуха и задержала дыхание, чтобы остановить приступ смеха. Досчитана до пятнадцати и шумно выдохнула. Никакому юмористу не удавалось так рассмешить ее. Любую мимику Полина Геннадьевна давно исключила из своей жизни. Смех — это гримасы, морщины. А морщины были врагом номер один в борьбе Полины Геннадьевны со старением. Она достала из стола зеркало, посмотрела на себя и крякнула от досады. Смеха и след простыл.

— Кретин! — сказала она своему отражению. — Абсолютный идиот.

Характеристики относились к Антону Белугину. Полина Геннадьевна набрала номер телефона журналиста.

— Вы в кафе? — спросила она и, не дожидаясь ответа, велела: — Ждите! Я сейчас подъеду.

Звонок застал Антона на Красной площади, куда он, размечтавшись, дошагал по Тверской. В его фантазиях Полина Геннадьевна, возглавлявшая секту сатанистов, как раз плясала дьявольский танец во время обряда жертвоприношения, он же разнузданный коллективный секс. Антон тряхнул головой и помчался обратно, расталкивая прохожих. Он боялся опоздать и поверить в то, что удача вернулась к нему. В московской толпе, вечно спешащей, все-таки редко встречаются люди, которые несутся во весь опор. Перед Антоном расступались, на него оглядывались: не воришка ли это, которого преследует полиция? Антона подгонял иррациональный страх упустить свой шанс. Хотя повода для отчаянной спешки не было, Куститской ведь можно позвонить в любой момент. Но Антону казалось, что, потеряв время, он

лишится удачи. Человек устроен так, что ему легче бежать — от врагов или за добычей, чем терзаться — от страха или в ожидании выигрыша. Бегущего Антона волновали сущие глупости. Вдруг у входа в кафе уже стоит очередь? От этой мысли он споткнулся и упал, проехав животом по асфальту, испачкавшись и поранив щеку. Вскочил и снова помчался.

Очереди не было. Добрый знак. И столик, за которым он сидел полчаса назад, был не занят. Еще один добрый знак. Антон пронесся через зал и плюхнулся на свой стул — все, успел!

— Я тут был, — сказал он официантке, которая подошла к столику и уставилась на него с подозрением.

— Я помню, — ответила девушка. — Что-нибудь забыли?

— Да, то есть нет.

— У вас кровь на щеке.

— Я упал.

— Туалет в конце зала.

Но Антону было страшно покидать место, словно его кто-то мог захватить.

— Принесите мне кофе и воды с газом, — попросил он официантку.

Пот тек с Антона градом. Он вытирался бумажными салфетками, на которых оставались следы пыли и крови, а к небритым щекам прилипали белые ворсинки. Таким его и застала Куститская — еще не отдышавшимся, с грудой грязных салфеток на столе. Хуже того, газ из воды, которую Антон выпил залпом, с некультурным рыгательным звуком вырвался наружу сразу после того, как Антон произнес «Здравствуйте!», Полина Геннадьевна села напротив Антона и уставилась на него с немым вопросом.

— Извините! — покраснел Антон. — Нелепая ситуация. Выскочил на улицу, там была потасовка, к девушке приставали…

Чем больше он говорил, тем отчетливее понимал беспомощность своего вранья. Антон разозлился слегка, не на себя, конечно, а на Куститскую, которая вынудила его носиться по улице и пузом пахать столичный тротуар. Маленький внутренний бунт помог Антону справиться с волнением.

Полина Геннадьевна пожала плечами: мол, мне плевать на ваши подвиги.

— Я прочитала ваш опус, — сказала она.

«Опус» Антона обидел.

— Да, я постарался на основе сухих фактов создать художественное произведение. Думаю, это станет достойной памятью вашему безвременно погибшему супругу. Вам понравилось?

— Понравилось, — ответила Куститская после паузы. — Продолжим наше сотрудничество. Женщина, последняя любовница Игната Владимировича, ни в коем случае не должна знать о его смерти. Ей двадцать лет, у нее маленький ребенок, не ровен час молоко пропадет.

В последней фразе Куститской Антону послышалась насмешка или ненависть — он толком не разобрал. Поскольку мимика у вдовы отсутствовала, догадываться о ее настроении можно было лишь по мимолетным изменениям интонации.

— Вам нужно взять интервью у Светланы Бондаревой, — продолжала Куститская, — но мадемуазелька не должна догадываться, откуда дует ветер.

— Например, сказать, что друзья Игната Владимировича готовят ему сюрприз — книгу воспоминаний ко дню рождения?

— Его друзья о существовании Светика-Цветика вряд ли знают. Он держал в тайне эту связь.

— Однако ребенок может стать прямым наследником Игната Владимировича? — забросил удочку Антон.

— Конечно, всенепременно.

Теперь у Антона не было сомнений в чувствах Полины Геннадьевны. Ее «конечно» означало — «разбежались, нашли дурочку».

— Ситуация достаточно щекотливая, — с мнимым сомнением изрек Антон. — Расспрашивать женщину, которая не ведает, что потеряла отца своего ребенка…

— С каких пор вас стали волновать вопросы этики? И я вас не в качестве киллера нанимаю, хотя плачу немалые деньги.

— Кстати, об оплате. Поскольку мы не договаривались даже о минимальной литературной обработке, а я подготовил настоящее произведение…

— Сколько? — перебила Куститская.

Антон нервно сглотнул. Он почему-то заранее не продумал, какую сумму запросить.

— Десять тысяч, — брякнул он и замер, поразившись своему нахальству.

— Чего десять тысяч?

— Долларов, — испуганно пробормотал Антон.

— Не смешите меня, юноша! Пять тысяч, или забирайте свое произведение на подтирки.

— Хорошо! — быстро согласился Антон.

— Что «хорошо»?

— Пять тысяч хорошо, то есть мало, конечно, но ведь и остаток после первого аванса не отменяется, поскольку это две самостоятельные работы. И еще за гостиницу вы обещали. Мне хотелось бы получить вперед, — тараторил Антон.

— Вперед только за гостиницу, — торговалась Куститская.

— Четыреста пятьдесят долларов в сутки.

— Да? Вчера, мне кажется, было триста пятьдесят.

— Цены в Интернете не совпали с реальными. Можете проверить, если хотите.

— У вас в распоряжении одна неделя, и ни днем больше, — Куститская отсчитала деньги и протянула Антону листок с адресом и телефоном последней дамы сердца Игната Владимировича.

— Полина Геннадьевна, у меня к вам просьба!

Она подняла голову и посмотрела на Антона то ли с брезгливым недоумением, то ли с презрительным ожиданием. Антон по-прежнему не разбирался в выражениях ее лица, но ничего хорошего или доброго в ее глазах не было.

— Произведение будет неполным, если выпадет большой кусок — ваша жизнь с Игнатом…

— И не мечтайте! — перебила Куститская. — Надеюсь, в вашей гостинице будет душ и пользоваться дезодорантами вы умеете. От вас несет как от ишака.

Не прощаясь, встала и направилась к выходу. Антон показал ей вслед язык, но тут же испугался, вдруг Полина Геннадьевна оглянется, и сделал вид, что облизывает губы. Он наблюдал в окно, как Куститская вышла из кафе, тут же из автомобиля выскочил шофер, распахнул перед ней заднюю дверь.

— Твой родной брат, — тихо сказал Антон. — Много ты ишаков нюхала, сразу видно.

Он откинулся на стуле, сладко потянулся и поискал глазами официантку. Надо отметить сделку, шикарно поужинать, кутнуть. Выпить хорошего вина, заказать самое дорогое блюдо. Имеет право! Ах, какой он молодец! Гигант! Может, снять номер в центральной гостинице?

Но, когда официантка подошла, Антон выбрал из меню экономичные овощной салат и бифштекс с картофельным пюре. Вместо вина заказал еще воды, в горле все еще стояла сушь. Не время сейчас кутить и надираться. Сначала дело надо сделать, а потом уж расслабляться на полную катушку. Оттого, что не поддался соблазну, Антон зауважал себя еще больше. Хотя куда больше? Он чуть не лопался от гордости.

«Не пузырек я тебе, голубушка! — мысленно красовался Антон перед Алиной. — Я о-го-го пузыри-ще!» Он не замечал двусмысленности своего бахвальства. Покончив с ужином, Антон слегка нахмурился: он забыл потребовать деньги за билеты, и диктофон остался у Куститской. За проезд слупит с нее при следующей встрече, а мелочиться просить диктофон неудобно. Купит новый, и расходы опять-таки пусть Куститская возмещает. Антон вспомнил, как читал про миллиардеров: они, с одной стороны, швыряют миллионы на свои прихоти, но, с другой стороны, удавятся за копейку текущих расходов. Это про него, Антона. Уже про него. Хотя справедливости соответствовала только вторая часть правила. Швыряться миллионами Антон не собирался. В нем проклюнулось стяжательство — нередкое человеческое качество, дремлющее у нищих и расцветающее у богачей. По аналогии с литературными героями, Антон вряд ли бы стал Паратовым, а Гобсеком — легко.

Автомобиль Полины Геннадьевны затормозил у въезда на огороженную территорию элитного жилого дома в центре Москвы. Семен Семенович показал охранникам пропуск, те взяли под козырек и открыли ворота. Однажды охранники не потребовали пропуск, махнули рукой, мол, мы вас знаем, проезжайте. Куститская не поленилась выйти из машины и устроить разнос. Она пообещала уволить нерадивых охранников и добилась этого. Казалось бы: зачем тогда было выходить из автомобиля и тратить силы на головомойку? Дело в том, что Полина Геннадьевна, унижая других людей, сама заряжалась энергией. Ничто так приятно не щекотало ей нервы, как возможность сровнять кого-нибудь с землей. Людей, стоящих на ступеньку ниже, она считала слугами. Поэтому слугами были все подчиненные и те, кто бедней, кто без власти, кто не мог пригодиться. Копошившихся внизу социальной лестницы особей Полина Геннадьевна не считала за людей вовсе — так, чернозем-навоз, шлак. В их десятиэтажном доме проживали десять семей, каждая квартира занимала этаж. Канитель с пропусками никому не понравилась. Лишь с одной семьей, с депутатом и его супругой, Полина Геннадьевна сочла нужным поговорить, чтобы убедить в необходимости выполнения правил безопасности. Три другие возмущенные четы не были удостоены ее внимания. Полина Геннадьевна проходила мимо них, разевавших рты, как мимо статуй. Ей было неведомо, что строгий пропускной режим охранники теперь соблюдали только в отношении нее самой и мужа, остальные с удовольствием и в пику мраморной даме просто демонстрировали охране свои лица.

Семен Семенович вышел из автомобиля и распахнул дверь хозяйке. Руки не подал, она терпеть не могла чужих прикосновений. Затем поспешил подняться по ступенькам и открыл дверь подъезда, попрощался. Как водится, не услышал ответа. Полина Геннадьевна прошла к лифтам через холл, обильно декорированный мрамором. Пол, стены, постамент с большой вазой в центре — все было мраморным. В вазе стоял огромный букет свежих орхидей. Попробовали бы они поставить герберы или пошлые розы! Консьерж вскочил, вытянулся во фрунт: «Добрый вечер, Полина Геннадьевна!» Она не повернула к нему головы. Но, если бы консьерж забыл принять стойку и поприветствовать ее, вылетел бы с работы, как пробка.

Лифт с зеркальными стенами вознес Полину Геннадьевну на пятый этаж. Дверь квартиры была уже открыта, на пороге ожидала домработница Люба.

— Добрый вечер, Полина Геннадьевна!

— Здравствуй!

Из всех слуг Куститская выделяла только водителя и домработницу. Первого — за профессиональное мастерство и пугающий взгляд. Вторую — за истовое раболепие и безудержное стремление к чистоте. Люба ежедневно драила стерильную квартиру, что нормального человека навело бы на мысль о маниакальном помешательстве. С Любой приходилось здороваться и даже иногда хвалить ее. В противном случае домработница могла впасть в истерику — хозяйка недовольна! — и долго рыдать, вплоть до судорог. Однажды после выговора Полины Геннадьевны она свалилась в мраморном холле, билась головой об пол, и это видел не только консьерж, но жена депутата, которая отвела несчастную к себе домой и хотела вызвать «скорую». Хорошо, консьерж догадался позвонить Полине. Ей удалось замять инцидент, но на Любу она больше не спускала собак.

— Ванна готова, Полина Геннадьевна.

— Хорошо.

Она шла по квартире, на ходу разуваясь и сбрасывая одежду.

— Ванна с белым чаем и ароматическими маслами.

— Молодец.

— Полина Геннадьевна…

— Хватит болтать, Люба! Я устала.

Полина вошла в ванную, сняла нижнее белье, подняла руки, посмотрела на себя в зеркало. От подмышек до локтей ровная гладкая кожа. У ее сверстниц в этих проблемных местах обвислости, как у слоних. Полина погладила себя по упругим бедрам. Последние операции прошли успешно. Да здравствует пластическая хирургия, с помощью которой можно обмануть мерзкую старость! Аккуратно снимая макияж, Полина ругала себя за то, что ржала над опусом Белугина. Предательские морщины сразу высветились. Но как было удержаться от хохота, читая этот бред? Полина погрузилась в ванну. Хорошо! Отлично! Любимые минуты. Нега.

В это время Люба убирала за хозяйкой разбросанную одежду и обувь, стирала с пола невидимые следы. Потом сидела тихой мышкой, ждала выхода Полины Геннадьевны, чтобы навести порядок в ванной. Ароматические масла оставляют жирные пятна на стенках ванны, а завтра утром все должно быть идеально. Люба уже не столкнется с хозяйкой, которая прошествует в спальню. Люба уйдет поздно ночью, чтобы рано утром снова быть на посту.

В их квартире не было кухни. Дизайнер предлагал выделить закуток хотя бы для микроволновки и кофеварки.

— Вы русского языка не понимаете? — осадила его Полина. — Никакой кухонной дребедени, в том числе холодильника! Только винный шкаф и бар.

Игнату идея жены тоже не нравилась, но Полина была непреклонна.

— Лучший способ следить за фигурой — не жрать, — говорила она. — Проще всего не жрать, когда нечего.

Дизайн квартиры был решен в том же стиле, что и офис Полины, — царство стекла, металла, камня. Любе было позволено держать в дальнем углу кладовки

электрический чайник. Когда Игнат задерживался утром, уходил после жены, он просил домработницу сделать ему чашечку растворимого кофе. И чувствовал себя бедным родственником, который подворовывает еду. Люба делилась с ним своим бутербродом или печеньем и распахивала окна во всей квартире — вдруг Полина Геннадьевна унюхает запах съестного.

Перед сном, лежа в кровати, Полина еще раз пробежала глазами «документальный» роман Белугина. Она контролировала себя — не смеялась, а только хмыкала. Заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет. Поручи кретину какое-нибудь дело, он прекратит его в абсурд. Но для той цели, которую поставила Полина, абсурд годился даже больше, чем профессионально и честно выполненная работа. Интересно, что этот великий писатель накопает у Цветика? Игнат ласково зовет свою любовницу Свету Цветиком. Когда Полине открылись тайные и давние шашни мужа, она не могла избавиться от навязчивого детского стишка: «Я поэт, зовусь я Цветик, от меня вам всем приветик». Приветы положено возвращать, и Цветик получит свое.

Последняя любовь Игната

Антон перебрал десятки вариантов подката к Светлане Бондаревой. Правдиво назваться корреспондентом и попросить интервью, например, для статьи о разновозрастных браках? Если откажет — второй раз не сунешься. Использовать прием «журналист меняет профессию» и стать на время водопроводчиком, инспектором Энергонадзора или Горгаза, разносчиком пиццы? Но кто откровенничает с разносчиком пиццы, который вдобавок ошибся адресом! А в сантехнике, электрике и тем более газовом оборудовании Антон ничего не смыслил. Так и не определившись со способом знакомства, Антон решил посмотреть на Светлану Бондареву и сориентироваться на месте.

Она жила в Сокольниках в чудном районе. Дом стоял у небольшого, но чистенького Егерского пруда, окруженного пешеходной набережной. В воде плавали утки и лебеди, на берегу сидели рыбаки — пенсионеры и мальчишки. Антон обошел пруд и насчитал пять детских площадок с горками, песочницами и каруселями. Отлично! У Светланы ребенок, с ним надо гулять. Вон их сколько — карапузов при мамашах. Антон обращал внимание на молодых женщин с колясками. Если Светлана кормит ребенка, значит, он должен быть лежачим, в коляске. Завидев подходящую кандидатку, Антон отходил в сторонку и звонил Светлане. Ему отвечал звонкий женский голос: «Ал-ле!», но при этом ни одна из молодых матерей за трубку не хваталась. Светланы, которой он пять раз звонил, среди них не было. А если она вообще не выйдет: ребенок заболел или бабушка или няня с ним гуляет? Надо выяснить. С помощью нехитрых психологических приемов телефонные лохотронщики разводят людей на большие деньги. Антон, конечно, не собирался грабить Светлану, но методами из арсенала телефонных воров воспользовался. Опять набрал ее номер и услышал уже ставшее привычным звонкое «Ал-ле!».

— Светка, привет! — радостно воскликнул Антон. — Наконец дозвонился, связь паршивая.

— Привет!

— Чем занимаешься?

— Собираюсь с Мурлыкой на прогулку.

— С кем, с кем?

— Со своим сыном. А вы, простите, кто?

— Я Леша, и сегодня утром у моей жены Светки никаких детей не было.

— Ой, вы, наверное, ошиблись номером.

— А вы меня чуть до инфаркта не довели.

— Извините, — рассмеялась Светлана.

— У вас такой приятный голос. Вы где живете?

— На кудыкиной горе. Молодой человек, не забывайте, что женаты!

Она отключилась. Антон бросился к ее дому и спрятался за кустами.

Ребенок женщины, которая вышла из подъезда, давно вышел из младенческого возраста. Он самостоятельно топал, не хотел сидеть в коляске, а катил ее перед собой. Но сомнений не было.

Молодая мама ласково предостерегала сына:

— Осторожно, Мурлыка, не торопись! Впереди ступеньки. Давай считать, Мурлыка! Одна ступенька, вторая, третья. Молодец!

Они вышли на набережную, и Светлана спросила сына:

— Куда, Мурлыка? Направо пойдешь — качели найдешь. Налево пойдешь — горку найдешь.

Мурлыка выбрал горку и шустро покатил свою коляску. Антон двинулся следом, сохраняя дистанцию. На детской площадке он нашел другой наблюдательный пункт — уселся на скамейку в отдалении и сделал вид, что читает газету. На самом деле рассматривал Светлану. У Игната Владимировича губа не дура. Света была похожа на актрису Наталью Гундареву в молодости — круглое лицо, очень русское и очень доброе, на котором часто играла лукавая, чуть кокетливая улыбка. На такое лицо можно смотреть часами, как на море, или на огонь, или на горы — в психотерапевтических целях. Все тревоги и проблемы отступают при виде вечной природной красоты. Антон и засмотрелся, опустив газету на колени. Однажды ему встретилось забавное доказательство существования бога. Один писатель, стоя на тропическом берегу у кромки океана, воскликнул: «Как тут не поверить в бога-творца?» Антон вспомнил эту фразу, наблюдая за Светланой, которая ловила с горки скатывающегося сына, улаживала конфликты между малышами, не поделившими игрушки, болтала с другими мамашами. Светлана была полной противоположностью Алине, и сейчас Антону казалось глупым выбрать в музы ободранную кошку, когда встречаются вот такие мадонны.

Антон забыл, зачем сюда явился, он просто расслабленно наслаждался и отчаянно завидовал Игнату Владимировичу. Стоп! Завидовать покойнику смешно. Куститский сыграл в ящик, место свободно, и надо умно его занять. Не просто умно, а красиво — совершить какой-нибудь героический поступок.

— Мурлыка! — позвала Светлана. — Пойдем, нам еще нужно молочко и хлеб купить.

И в этот момент у Антона родилась идея, как познакомиться со Светланой, выставив себя в самом благородном свете. Идея была не нова, сотни раз описана, но от этого не теряла практической ценности. Для осуществления плана требовались помощники. Антон шел за Светланой, катившей впереди себя коляску с Мурлыкой, и оглядывался по сторонам. Подходящие кандидаты обнаружились, когда Света уже вошла в магазин. Невдалеке трое парней пили пиво и что-то громко обсуждали.

— Мужики! Выручайте! — подскочил к ним Антон.

Светлана расплатилась на кассе, сложила покупки в сетку на днище коляски и покатила с Мурлыкой на выход. Сегодня он вел себя в магазине исключительно хорошо: заграбастал со стеллажа пакет макарон и безуспешно пытался вскрыть его. А в прошлый раз схватил крем для обуви, Света на секунду отвернулась, а сын уже отвинтил крышку тюбика, весь перемазался черной ваксой, еще и откушал ее. Двухлетнего сорванца нельзя было ни на мгновение оставлять без внимания. Он постоянно был в движении: что-то открывал, вытаскивал, давил на кнопки, совал один предмет в другой. Затихал, только если не удавалось быстро сломать или разбить заинтересовавшую его вещь. Игнат говорил, что Мурлыка по натуре исследователь. «Кухонной посуды», — добавляла Света. Заваленный дорогими игрушками, сын больше всего любил играть с металлическими кастрюлями, вставляя их друг в друга и стуча крышками. И сейчас Светлана планировала, что дома разрешит ему добраться до заветного шкафчика с кухонной утварью и, пока Мурлыка будет грохотать кастрюлями, разогреет обед. Неожиданно ей преградили дорогу парни с бутылками пива в руках. Светлана хотела объехать, вильнула коляской вправо, но и парни шагнули вправо, она дернулась влево — снова не дают пройти.

— Какая женщина! — мерзко воскликнул один. Другой гнусаво запел на мотив популярного шлягера:

— Ах, какая женщина, какая женщина! Мне б такую!

— И мне! — оскалился третий.

— Прекратите! — возмутилась Света. — Дайте пройти!

Она испуганно оглянулась по сторонам. Улица была пустынна. На другой стороне парочка, мужчина и женщина, сделав вид, что ничего не замечают, убыстрили шаг.

— Как вам не стыдно! — пыталась увещевать хулиганов Света. — Я же с ребенком!

— А нам ребенок не помеха! — заржал один, а остальные подхватили.

Сколько раз ей говорил Игнат: «Не ходи одна по улицам, там полно всякой мрази. Все, что тебе нужно, заказывай в службе доставки». Света отмахивалась: молока самой не купить? Игнат был прав, он всегда прав.

Свету захлестнула волна ужаса. Она боялась не столько за себя, сколько за сына. Хотела закричать, но голос пропал. От страха в ее мозгу щелкнула какая-то защитная кнопка, и стало казаться, что все происходит не с ней или во сне.

— Позабавимся, красотка? — потянулся к Свете, намереваясь облапить ее, один из хулиганов.

И тут откуда ни возьмись подлетел парень, отбросил руки насильника:

— Убери лапы, скотина!

Хулиганы переключились на Светиного защитника:

— Канай отсюда, пока живой!

— Сейчас мы тебе, Бэтман, почки пересчитаем!

— А ему почки без надобности, как и яйца!

Но мужественный молодой человек не испугался угроз окруживших его бандитов и бросился в бой, с силой толкнув в грудь одного из нападающих. Тот полетел в сторону, остальные набросились на смельчака.

Договариваясь с ребятами: «Помогите с девушкой познакомиться, типа вы к ней пристаете, а весь из себя геройский защитник», — Антон вел речь о том, что помахаться им для натуральности надо, но без членовредительства. Однако его помощники в пылу драки переусердствовали. Один заехал Антону в глаз, а другой выхватил нож и полоснул «геройскому защитнику» по руке. Мнимый бандит не рассчитал удар, порезал не только куртку и рубашку, но и тело. Все участники драки замерли, наблюдая, как окрашивается кровью распоротый рукав. Перепугавшийся Антон едва не завопил: «Мы так не договаривались!»

К Свете вернулся голос. Она заверещала, закричала — так громко, что заложило уши. Мурлыка, до этого времени с интересом наблюдавший за происходящим, вздрогнул и залился плачем. Бандиты бросились врассыпную.

— Тихо, не плачь, малыш! — присел перед коляской Антон. — Все хорошо, все кончилось. Может, вам его лучше на руки взять? — поднял Антон голову и посмотрел на Свету.

— А-га-га! — прохрипела Света, у которой саднило горло.

Она постепенно приходила в себя, успокаивая сына. Мурлыка затих, потому что мама прижимала его к груди с излишней силой. Малыш стал вырываться. Антон топтался рядом, как бы и лишний уже. Под глазом наливался фингал, болела рука, было страшно — вдруг порез опасный? И ради чего все это? Где благодарность спасителю? Сейчас он развернется и отправится восвояси. Как героический дурак.

— Ну, всего доброго! — пробормотал Антон, зажимая рану. — Я пойду.

— Погодите! — остановила его Света. — Вам нужно к врачу.

— Нет, ерунда, — отмахнулся Антон. — Вот только как в таком виде по улицам ходить? Людей пугать. Вы далеко живете? Не найдется у вас йода или зеленки? И еще иголки с ниткой?

— Да, конечно! Я еще плохо соображаю. Какой ужас. Здесь рядом, пойдемте.

Света посадила ребенка в коляску и рванула к дому. Она почти бежала, мечтая поскорее убраться с опасной улицы. Антон семенил следом.

Егерский пруд окружали несколько домов: старые хрущевки из белого кирпича и панельные девятиэтажки. И только один дом на взгорке выделялся современным обликом, как рыцарь в богатых доспехах среди крестьянской черни. Точечная застройка. Игнат Владимирович, естественно, поселил свою любовницу в элитном доме.

Света приложила магнитную карточку к замку на калитке, и та открылась с мелодичным звуком. По пандусу они вкатили к дверям подъезда, за которыми находился большой холл. «Ни фига себе! — подумал Антон. — Как в музее». Из-за стойки вышел мужик (охранник, консьерж — как они тут у них называются?) и напряженно уставился на побитого и порезанного Антона.

— Это со мной, — бросила на ходу Света и устремилась к лифту.

Таких лифтов Антон еще не видел. Красное дерево, бронза, зеркала. Живут же люди. Как в кино. Интересно, покойник подарил Свете квартиру в собственность иди она тут на птичьих правах?

Света перевела дух, только влетев в квартиру и услышав, как за ними захлопывается дверь. До чего же она напугалась! Хотя рядом был смелый молодой человек. Спаситель! А она его даже…

— Я вас даже не поблагодарила! Господи, страх какой! Спасибо вам огромное! Вы спасли нам жизнь!

Она говорила с искренней верой в благородство Антона, в чем не было ничего странного. Гораздо удивительнее, что он сам чувствовал себя не липовым, а настоящим рыцарем без страха и упрека. Но на словах, конечно, принижал свой героизм.

— Нормальные поступки не стоят благодарности. Вас как зовут?

— Светлана.

— А я Антон. Дайте, пожалуйста, йод. Можно пройти в вашу ванную?

— Вот сюда проходите, раздевайтесь. Сейчас принесу перекись и зеленку. Еще что? Нитку с иголкой и зашью вашу одежду. Нет, сначала постираю ее и высушу утюгом. У меня до сих пор в голове сумбур, и я плохо соображаю. Мурлыка, пойдем, мама даст тебе кастрюльки.

В ванной Антон присвистнул от восхищения. Чем в его представлениях была ванная комната? Помещением, куда заглядывают ненадолго, где моются, стирают, сушат белье, где хранят шампуни, бритвенные приборы и прочие гигиенические принадлежности. В его ванной по стенам полз грибок, краны вечно подтекали, в раковине и в унитазе ржавели бурые дорожки. А тут Антон попал в сантехнический рай: художественная плитка на стенах, сухие букеты, свечи в замысловатых подсвечниках, полотенца лебяжьей мягкости, отделанные кружевами. «В то время как двадцать процентов населения России, — вспомнил статистику Антон, — не имеет канализации и вся их эстетика — присесть на очко». Положа руку на сердце, Антон не скорбел о двадцати процентах с деревянными сортирами, но остро позавидовал тем, кто справлял нужду в шикарной обстановке.

Порез оказался неглубоким — длинная царапина. Светлана обработала ее перекисью и зеленкой. Она стояла близко к Антону, он слышал ее запах, от которого кружилась голова и колотилось сердце. Он даже не ойкал, когда щипало, потому что боялся, что Светлана заметит его волнение. И еще втягивал живот. Антон не мог похвастаться спортивной фигурой, но, по идее, она была всяко лучше, чем у папика Куститского.

Светлана действовала быстро и ловко: застирала пятна на рубашке и куртке Антона, накормила ребенка, уложила спать, заварила чай, накрыла на стол. Они устроились на кухне, которая одновременно служила столовой. Антон лакомился икрой, бужениной, отличным сыром и осетриной, прихлебывал ароматный чай. Света сушила утюгом на гладильной доске его вещи. Антон положил диктофон в карман брюк и незаметно включил. Но на интересующие его темы вышли не сразу, поговорили о преступности. Антон рассказал, как журналистская судьба забросила его в тюрьму, как ездил с милиционерами на захват опасных бандитов и дежурил в отделении, куда каждую минуту доставляли насильников и грабителей. По его словам получалось, что разгул преступности захлестнул улицы. И на этом фоне подвиг Антона приобретал особую значимость, хотя он, конечно, не выпячивал своей заслуги, держался скромно.

— Вы журналист! — восторгалась Света. — Впервые встречаюсь с живым журналистом.

— Мертвые они совсем не интересны.

— Типун вам на язык! Хотя с вашей отчаянной храбростью и такой опасной работой… Берегите себя, Антон!

У него потеплело на душе от ее искренней заботы. Но Антон развел руками: мол, и хотел бы, да не получается при моей профессии.

— Чем занимается ваш муж? — спросил Антон. — О вас не спрашиваю. Судя по возрасту, вы родили сына сразу после школьного выпускного бала.

— Вот и нет! — рассмеялась Света. — Я закончила два курса промышленного университета, сейчас в академическом отпуске. А мой Игнат бизнесмен.

— Чем конкретно занимается?

— Инвестициями и еще чем-то, я плохо в этом разбираюсь. Он сейчас уехал на охоту в Африку. Игнат не любит нас оставлять, но статус требует поддерживать социальные контакты.

Света говорила без намека на то, что временно свободна в отсутствие супруга, как и без хвастовства за супруга со статусом. Ее не требовалось подталкивать — об Игнате она могла говорить бесконечно. Игнат заботливый до крайности. Все время их опекает, души в них не чает. Дай ему волю, посадил бы Свету и Мурлыку в стеклянную колбу и носил в кармане. Он постоянно звонит, беспокоится. Но по телефону Света не будет рассказывать о сегодняшнем случае, иначе Игнат с ума сойдет.

«Насчет постоянно звонит, это она привирает», — подумал Антон, слушавший восторги Светы с тщательно скрываемым неудовольствием. С другой стороны, молодая женщина не проявляла никакого беспокойства из-за отсутствия вестей о муже. Кстати, она избегала называть его мужем, только по имени.

На всякий случай Антон уточнил:

— Хорошая связь с Африкой?

— Только когда добираются до мест цивилизации. Но уже почти неделю Игнат с приятелями охотятся в дикой глуши, даже спутниковая связь не берет. Переживает, наверное, отчаянно.

«Отпереживался», — мысленно возразил Антон.

Света убрала доску, взяла иголку с ниткой и стала зашивать прорехи на Антоновой одежде. Продолжала говорить об Игнате, и было видно, что она не просто супружески любит его, налицо все признаки пылкой влюбленности, когда человеку доставляет большое удовольствие говорить о предмете своей страсти, и говорить он может с утра до вечера. По Светиным рассказам выходило, что Игнат — личность идеальная во всех отношениях, рыцарь, интеллектуал, самый добрый, самый щедрый из людей и лучший в мире отец. Это Игнат назвал сына Илюшу Мурлыкой. Первое время боялся дотронуться до младенца, чуть не плакал от умиления, часами сидел и смотрел на него спящего, а когда Илюша загукал, стал нежно звать его Мурлыкой, так и прижилось.

«Я не ошибся адресом? — спросил себя мысленно Антон, слушая безмерные восторги Светы. — Речь идет о прожженном цинике и карьеристе Куститском? Чудеса».

Антон не сумел сдержать завистливого вздоха, кто б его так любил. Света тут же отреагировала:

— Простите! Я все о себе да о себе. А вы, Антон, женаты?

— Был. Увы.

— Разошлись? — участливо спросила Света.

— Жена меня бросила. Ушла к старику, он ее на пятнадцать лет старше. Конечно, богат, упакован, квартиры-машины, цацки-шмотки. Продала свое молодое прекрасное тело за хорошую цену и при этом утверждает, что сердцу не прикажешь.

Антон рисковал, выдавая провокационное вранье. Отчасти оно диктовалось необходимостью получить информацию об отношениях Куститского и Светланы. Но хотелось и упрекнуть: молодым мужчинам обидно, когда из оборота выходят прекрасные девушки, променявшие их на стариков.

Света нахмурилась, разглаживала рукой только что сделанный шов. После непродолжительного молчания сказала:

— Игнат намного старше меня. Я, конечно, не знаю вашей жены, Антон. Но торопиться с обвинениями в продажности не стала бы. Любовь не знает ограничений в возрасте мужчины и женщины. Она не подвластна арифметике, расчетам и обывательской логике, потому что она волшебна. Да, да! Не усмехайтесь! Настоящая любовь — это волшебное состояние. У нас оно длится вот уже три года и нисколько не ослабевает. Какое к нему имеют отношение деньги, богатство, роскошь?

— Самое прямое. Рай в волшебном замке отличается от рая в шалаше.

— Да, конечно! То есть нет! — горячилась Света. — Когда мы познакомились с Игнатом, я понятия не имела о его достатке. Думала, что он преподаватель вуза или ученый.

— Где вы познакомились? — спросил Антон.

По роли брошенного мужа, он должен был спорить, обвинять жену, но никак не интересоваться знакомством посторонних мужчины и девушки. Такие подробности бывают интересны женщинам, а мужчин оставляют равнодушными. Но Света не увидела ничего странного в любопытстве Антона. Ей только дай повод говорить об Игнате.

— Я подрабатывала официанткой в кафе, — рассказывала Света. — Игнат сел за мой столик, попросил кофе и воду без газа. Я столбом застыла. Как увидела его — точно окаменела. Он спрашивает, каких марок у нас вода, повторяет заказ, а я слова произнести не могу. Представляете? Он решил, что я придурочная.

Она замолчала, улыбаясь своим мыслям. Всего Антону не расскажешь. Спустя много времени Игнат признался, что оказался в ее кафе по нужде, в прямом смысле слова. Ехал из японского ресторана, где обедал с партнерами, по дороге прихватило живот. Велел шоферу остановиться у ближайшего кафе. Влетел в него и пулей — в туалет. Потом сел за столик, опасаясь далеко уходить от унитаза. «В тот момент, — говорил Игнат, — я был готов расстрелять японского повара, накормившего меня тухлыми суши, а сейчас я подарил бы ему миллион».

— Меня пригвоздило к полу, — продолжала Света, — потому что я увидела свой идеал мужчины. Не то чтобы портрет загодя рисовался в моем воображении, я не знала, каков мой идеал. А увидела — и обомлела. Игнат очень красив, настоящей мужской зрелой красотой. Я вам сейчас покажу фотографии.

Она сходила в комнату, вернулась с альбомом. Переворачивая страницы, поясняла:

— Мы в Греции, мы на Валааме. Видите, какой тут Игнат одухотворенный? Он истинно верующий человек, много жертвует на церковь. Обожаю этот снимок. А вот он встречает меня из роддома, купает Мурлыку. Правда, они похожи, просто один в один?

Никакой особой красоты в Игнате Куститском Антон не заметил. Мужик как мужик, волосы с сединой, глаза в морщинах, хоть и небольшой, но явно выпирающий живот. Антон поддакивал Свете, но взгляд задерживал на ее снимках, особенно на тех, чтобы были сделаны на пляже. Фигурка у Светы отличная, пропорциональная, в меру стройная, без костлявости. Антон не любил пышных женщин, но ему не нравились и анорексичные девушки, у которых торчат ключицы и тазовые кости. Света была то, что надо, — аппетитненькая.

Альбом не предназначался для чужих глаз, потому что на одном из разворотов были интимные снимки — Света кормит грудью ребенка. Она ойкнула и быстро захлопнула альбом.

— У меня еще три альбома с Мурлыкой, этапы его роста. Хотите покажу?

— Э-э-э, — замялся Антон.

— Понятно, — улыбнулась Света. — Все родители мучают гостей снимками своего чада. Сами мы постоянно их смотрим. День ото дня не заметно, как малыш взрослеет, а посмотришь на старое фото и поражаешься, как же он переменился, вырос.

Словно услышав, что речь идет о нем, в дальней комнате заплакал Мурлыка.

— Что-то он рано проснулся, — посмотрела на часы и поднялась Света. — Хотя нет, почти два часа поспал. Как время пролетело. Вы уже можете одеться, Антон.

Она вышла из кухни, Антон не спешил сбрасывать хозяйский халат и переодеваться. Он открыл альбом и насладился фото кормящей мадонны. Зачем неожиданно, повинуясь какому-то импульсу, затолкал альбом на дно своей сумки.

Когда Света вернулась с ребенком на руках, Антон уже надел рубашку и куртку.

— Мне пора. Спасибо за хлеб-чай!

— Это вам еще раз большущее спасибо, Антон!

— Света, пока ваш муж отсутствует или когда он будет в командировке, можно мне поработать вашим охранником?

— Благодарю вас, не стоит, — мягко отказала Света.

— Но хотя бы обменяемся телефонами?

Она отвела глаза.

— Понятно. Игнат ревнив?

— Как мавр, — улыбнулась Света.

— Его можно понять. И все-таки я говорю вам до свидания, а не прощайте.

— Всего доброго, Антон!

Спускаясь на лифте, выходя из дома, Антон спрашивал себя: зачем спер альбом? Ведь подозрение без вариантов падет на него. Собирается под девушку клинья забить и выставляет себя мелким воришкой.

Но дальнейшие рассуждения Антона потекли в сторону самооправдания. Во-первых, всегда можно сказать, будто так влюбился, что не выдержал и временно позаимствовал фото. Во-вторых, скоро, когда Света узнает о смерти Игната, ей будет не до пропавших альбомов. В-третьих, это повод снова увидеться, прийти с покаянием. В-четвертых, альбом можно загнать Полине Геннадьевне. Антон решил: если Куститская не даст хорошей цены, он вернет альбом и таким образом вновь встретится со Светой. Как ни крути, он кругом в выигрыше. Правильно сделал, что забрал фотки.

Девичьи грезы

Света помнила запах отца — одеколонно-табачный с ноткой чего-то не поддающегося описанию и очень мужского. Света бережно хранила воспоминание о чувстве веселого блаженного ликования, которое она испытывала рядом с папой. С папой было хорошо, надежно, и ощущение, которому она не знала названия — ощущение безопасности, — навсегда исчезло после ухода папы.

Света забыла, как выглядел ее отец, как разговаривал, как жестикулировал. Только одна сцена врезалась в ее детскую память, но лучше бы стерлась.

Свете исполнилось пять лет, когда мама поймала папу на измене. Мама была очень гордая и выгнала папу. Он умолял простить, говорил, что это случайная, глупая связь. Та самая жуткая сцена: папа на коленях, плачет, бьет головой об пол. Света никогда не видела папу плачущим и разрыдалась в голос.

— Убирайся вон! — театрально показала на дверь мама. — Ты пугаешь ребенка!

Все женщины в душе артистки, только жизнь — не спектакль, в котором завтра можно сыграть по-другому. Папа ушел, потом уехал в другой город. От него остались только алименты. Мама не хотела, чтобы Света виделась с отцом, он смирился и предпочел забыть первый брак. Мамина гордость сослужила отличную службу второй жене папы, которой он наверняка свято хранил верность. Но им самим, Свете и маме, от этой гордости не было радости. Мама больше не вышла замуж и даже романа не завела. Она культивировала убеждение, что все мужчины — биологические машины, запрограммированные на секс, нравственные уроды, бесчувственные к чужой боли. Из лучших побуждений мама внушала эту установку Свете, чтобы дочери не пришлось испытать то, что выпало ей самой. Мама работала в школе и умела вдалбливать ученикам нужные знания, повторяя их бессчетное количество раз.

Света училась в восьмом классе, когда при очередном разговоре о мужской подлости не выдержала и сорвалась:

— Чего ты добиваешься, мама? Чтобы я не смотрела на парней и заводила отношения с женщинами? Была лесбиянкой?

— Нет! — в ужасе воскликнула мама.

— Чтобы я ушла в монастырь? Осталась старой девой?

— Не говори глупостей!

— А какие еще варианты? Быть, как ты, матерью-одиночкой? Извини, но счастливой тебя не назовешь.

Мама жутко обиделась. Она хотела дочери добра. Если человек хочет как лучше, ему трудно доказать, что он не прав. У Светы не получилось. Мама не разговаривала с дочерью несколько дней. Свете пришлось долго извиняться за грубость.

С пяти лет Свету не отпускала тоска о папе. В раннем детстве желание иметь папу было острым и безотчетным, будто зуд в незаживающей ранке. Света постоянно спрашивала: «Когда придет папа?» «Никогда! — отвечала мама. — Забудь о нем!» Но как может ребенок забыть о прекрасном? Это все равно что советовать малышке забыть о мороженом, конфетах, игрушках, навсегда выкинуть из головы самое вкусное и замечательное. Мучение усугублялось тем, что у других детей были папы. Они подбрасывали своих детей вверх, катали в колясках и на велосипедах, просто вели за руку по улице. Маленькой Свете хотелось этого малого — чтобы папа взял ее за руку и повел по улице.

Однажды во время какого-то праздника они были с мамой в гостях, и один дяденька играл со Светой: качал на коленках, делал «козу», щекотал. Света задохнулась от счастья. Она не отходила от этого дяденьки, а в конце вечера бросилась ему на шею:

— Пожалуйста! Будь моим папой!

Мама вспыхнула, остальные гости рассмеялись, тронутые детской непосредственностью. Дома мама кричала на Свету, запрещала позориться самой и позорить ее, маму. Света плакала, не понимая, почему быть счастливой стыдно.

Она ждала папу и в пять лет, и в семь, и в десять, и в шестнадцать. Это ожидание не кончалось, только видоизменялось. Ожидание-надежда, ожидание-тоска, ожидание-ненависть, и снова тоска, ненависть, надежда. Появись папа в периоде ненависти, Света, конечно, сказала бы ему все, что о нем думает, прокляла бы его. Она мысленно выстраивала свою речь именно в таких высоких выражениях: «Я тебя навсегда проклинаю! Ты мне больше не отец!» Но проходило время, ненависть угасала, подкатывала тоска, потом проклевывалась слабая надежда. Со Светой не произошло того, что обычно случается с оставленными отцами детьми: через страдания, переболев, они навсегда вычеркивают отца из своей жизни, и факт его существования ничего, кроме раздражения, не вызывает. Света болела, но иммунитета не выработалось. У нее были периоды, обычно наступавшие после ссор с мамой, когда Света планировала побег к папе. Она копила деньги, экономя на школьных завтраках, и в красках представляла себе встречу с отцом, искала на карте город, откуда приходили алименты, и смотрела расписание поездов. Осуществиться планам не позволила природная робость Светы: она боялась дороги и боялась расстроить маму.

Мечты о папе мешали ее нормальным отношениям с мамой. Света понимала, что не любит маму как следует, и внутренне казнилась. Но ведь из-за мамы она и стала безотцовщиной. Они, мать и дочь, были очень разными. Мама всегда в панцире — строгая, выдержанная, контролирующая каждый свой шаг, выдавить у нее слезинку могло только большое горе, вроде смерти бабушки. У Светы слезы были близко, она плакала по любому поводу, была пуглива, трепетна, подвержена надуманным страхам и чужому влиянию — словом, никакой брони. Мама методично и упорно хотела эту броню выстроить. С равным успехом можно пытаться затолкать облако в кастрюлю.

Свои мечты о папе Света держала в глубокой тайне. Внешне Света мало отличалась от сверстниц, и, глядя на эту хохотушку, нельзя было заподозрить, какие страсти кипят у нее внутри. В отличие от подружек, Света никогда не влюблялась в эстрадных певцов или в киноартистов с амплуа роковых красавцев. Ее кумирами были состарившиеся народные артисты, годившиеся Свете в отцы или в дедушки. Справедливости ради надо сказать, что все они были великими артистами. Вячеслав Тихонов, Олег Янковский вызывали у Светы ощущение гармонии мира: если существуют такие замечательные, благородные, щедрые люди, то жизнь прекрасна. Эти люди берут на себя ответственность за все, что происходит на земле: сражаются на войне, строят заводы, ловят преступников. Они красиво и благородно относятся к женщинам, их чувства всегда высоки и без тени пошлости. Даже Евгений Леонов, который обладал не мужественной, а скорее смешной внешностью, числился в Светиных фаворитах. Он был круглый, теплый, добрый, нелепый и одновременно смелый и стойкий — настоящий.

В десятом классе Света влюбилась не в экранного персонажа, а в реального, в директора школы Леонида Иосифовича. Света знала его с первого класса, но только в семнадцать лет рассмотрела в нем черты своего кумира. Она прекрасно понимала, что ее любовь смешна и нелепа. Когда девочки сохли по молодым учителям, это было нормально, но у Леонида Иосифовича внуку пять лет. Однако сердцу не прикажешь. Света караулила директора в нише возле его кабинета, где можно было незаметно притаиться. Тайно провожала его до дома, по выходным пряталась за детской площадкой, где он гулял с внуком. Жена Леонида Иосифовича была полной, одышливой, с распухшими ногами, передвигалась раскачиваясь, как утка. Зачем ему эта толстуха, когда есть прекрасная юная Света? Как он, если признаться, отнесется к любви ученицы? Вопросы терзали Свету и еще более — чувства, желания естественные в ее возрасте. Хотелось кому-нибудь открыться, но делать этого было нельзя. Подруги засмеют, начнутся сплетни. Она стала вести дневник, доверила бумаге сокровенные мечты. Света не конспектировала слежку за Леонидом Иосифовичем, она выплескивала нерастраченную страсть, свои фантазии — как будто они целуются, гуляют, снова целуются и даже больше. В описаниях ей помогали переводные женские романы, которые Света глотала пачками. Там героини через десять — пятнадцать страниц оказывались в объятиях возлюбленного и переживали одурманивающее возбуждение, переходящее в экстаз. Света тоже переживала это в придуманных сценах любви с Леонидом Иосифовичем.

Страшней, ужасней и отвратительней скандала, который случился, когда мама обнаружила дневник, нельзя представить. Второй раз подобное Света не перенесла бы. Она и так чудом осталась в живых.

Анна Юрьевна работала в той же школе, где училась Света. В тот день у мамы был выходной. Она делала уборку и обнаружила тайник дочери, которая прятала заветную тетрадку в голенищах старых зимних сапог в подкроватном ящике. Прочитав дневник, мама испытала шок, но долго пребывать в бездействии она не умела. Первым порывом было броситься в милицию. Маму остановило только то, что имя дочери станут склонять направо и налево. Она побежала в школу.

— Вы подлец! Насильник! Вас будут судить! — влетела мама в директорский кабинет.

— Что? — поднялся из-за стола Леонид Иосифович. — Анна Юрьевна, что вы себе позволяете?!

— Я хотела бы убить вас своими руками! — тряслась от гнева мама Светы, в глазах у нее стояли слезы ярости. — Негодяй, вы растлили мою дочь!

— Какую дочь? Что вы несете?

— Вы прикидывались! Столько лет маскировали свою похоть. Света, наверное, не первая ваша жертва. Извращенец!

Леонид Иосифович решил, что она сошла с ума. Восемьдесят процентов педагогического коллектива школы составляли женщины в предклимаксе и в буйном климаксе. И с ними было сложнее, чем с хулиганствующими семиклассниками, курящими восьмиклассниками или выпивающими одиннадцатиклассниками. От женщины в известном возрасте можно было ждать любых сюрпризов, в том числе и помутнения рассудка. Требовалось утихомирить Анну Юрьевну (ах, как некстати она сбрендила, где найти в конце года математика?) и вызвать медицинскую помощь.

— Успокойтесь, голубушка! — ласково сказал Леонид Иосифович. — Садитесь. Хотите воды?

— Не пытайтесь меня ублажить! Вы понесете ответственность! — продолжала разоряться мама Светы.

— Конечно, конечно! Понесу, обязательно понесу и ответственность, и все, что изволите. Только вы не волнуйтесь!

Анну Юрьевну поразило, что старый греховодник не испугался, не запаниковал, смотрел на нее с жалостью и состраданием. Он уверен в своей безнаказанности!

— У меня есть доказательства! — выкрикнула Анна Юрьевна. — Вот! Читайте! — Она кинула на стол директора дневник.

— Хорошо, хорошо, — бормотал Леонид Иосифович.

Но потом, вчитавшись, он перестал успокаивать Анну Юрьевну, поменялся в лице и схватился за сердце. Эротические бредни с ним в главной роли были, понятно, фантазиями сексуально озабоченной девицы. Но эти фантазии могли навсегда очернить его доброе имя, испортить карьеру. Леонид Иосифович знал, что больше всего опасны и досадны ситуации оговора, когда ставят клеймо на невинном человеке.

— Это все неправда! — просипел Леонид Иосифович. — Ничего подобного не было!

Теперь, наконец, он выглядел как изобличенный преступник.

Накануне мама Светы смотрела по телевизору передачу, в которой рассказывалось про налогового инспектора, уличенного во взятке. В момент задержания инспектор затолкал деньги в рот и пытался их проглотить. Пятьдесят тысяч рублей! Подобной суммы Анна Юрьевна никогда не держала в руках. Купюры по пять тысяч, итого десять штук. Без воды съесть! На что только не идут преступники. Ей пришла в голову мысль, что директор сейчас тоже начнет поглощать дневник, на который смотрит с неподдельным ужасом.

Она выхватила тетрадь со словами:

— Я не дам вам сожрать улики!

Леонид Иосифович не собирался поедать дневник, но дорого дал бы, чтобы тетрадка испарилась, рассыпалась в прах. Директор не понял, что прокричала Анна Юрьевна, он с трудом заставил себя мыслить трезво.

Нажал кнопку переговорного устройства и сказал секретарю:

— Светлану Бондареву из десятого «А» ко мне! Срочно!

Пока не пришла дочь, мама сыпала проклятья на голову директора. Она была стойким, активным бойцом, но ее ружья почему-то всегда стреляли не в ту сторону. Когда главные силы требовалось бросить на сохранение душевного здоровья дочери, Анна Юрьевна палила по мнимому насильнику.

Света вошла в кабинет и сразу все поняла. Взбешенная мама, растерянный директор и ее дневник на столе. Провалиться сквозь землю — это слабое выражение. Свете хотелось умереть. Она прекрасно помнила, что писала. А теперь Леонид Иосифович и мама прочли, как он нежно запускает руку за резинку ее трусиков. Умереть! Как хорошо было бы сейчас умереть! Пунцово вспыхнув в первый момент, Света стала покрываться мертвенной бледностью. Педагоги не замечали, что с ней происходит, им было важно установить истину.

— Светлана, скажи, пожалуйста, соответствует ли действительности все, что ты описала в своем дневнике? — спросил директор.

— Нет, — прошептана Света.

— Повтори громче. Объясни маме, что твои записи, так сказать, плод фантазии…

— Вы запугали ее! — воскликнула мама. — Вы заранее подучили ее врать!

— Света! — директор старался говорить доверительно, но срывался на фальцет. — Ситуация не допускает двусмысленности. Ты должна понимать, что наносишь вред неповинному человеку…

Они пытали ее. Света отвечала, каждую минуту надеясь на приход смерти. То, что происходило, лежало за гранью стыда, и единственным избавлением могла быть только скорая кончина. Она не помнила, чем закончился допрос, как мама забрала ее рюкзак из класса, как они двигались по улице, пришли домой, и мама снова и снова расспрашивала. Света находилась в предсмертном состоянии, и окружающее перестало иметь значение. В какой-то момент перенапряжение психики достигло пика, и Света отключилась на полуслове, уснула. Ночью у нее поднялась температура, начался бред, галлюцинации. Три дня Света металась в постели, на четвертый мама вызвала врача. Свету отвезли в больницу, кололи антибиотики, записав в истории болезни длинный список диагнозов, все со знаком вопроса. Иными словами, врачи не знали, что со Светой. А это, наверное, включился защитный механизм организма: напустить горячку, чтобы девочка не покончила с собой. Через неделю температура спала, измученная Света была настолько слаба, что мыслей о самоубийстве не возникало. Впрочем, другие мысли тоже отсутствовали. После тяжелой встряски мозг отдыхал. Света все время спала, изредка пробуждаясь, чтобы поесть жиденькой диетической пищи и по стеночке доползти до туалета. Света жила в сновидениях, как в параллельной реальности, но спустя месяц не могла вспомнить, что ей снилось в больнице. Свету выписали похудевшей на семь килограмм, ее шатало от ветра, и она не могла удержать в руках книги. О посещении школы не могло идти и речи. Мама истово заботилась о дочери: покупала ей дорогие фрукты, черную икру, пичкала витаминами. Мама не на шутку испугалась, не вспоминала о случившемся, хотя ей было что сказать и что выпытать.

У Леонида Иосифовича состоялся серьезный разговор со Светиной мамой. В первой части беседы директор, сам только накануне изучивший соответствующую литературу, рассказал Анне Юрьевне о существовании геронтофилии — сексуального влечения молодых к пожилым. Это редко встречающееся отклонение имеет корни в детских травмах и переживаниях. Истинную геронтофилию не нужно путать с коммерческой, когда женами богатых стариков становятся молоденькие девушки, а на престарелых состоятельных матронах женятся юноши. Какими бы высокими словами любви эти молодые люди ни прикрывались, за их поступками стоит меркантильный расчет. Но в случае со Светой речь не идет о материальной выгоде. Леонид Иосифович долго пересказывал содержание соответствующих глав из книг по сексуальным отклонениям, а потом подарил эти книги совершенно обескураженной Анне Юрьевне.

Она боялась поверить в то, что ее дочь половая извращенка. Состояние Светы не позволяло прояснить ее наклонности. Мама тешила себя надеждой, что приступ любви к директору был случайным, но при этом несколько лет собирала данные о геронтофилии, прочла все, что было возможно достать, включая клинические случаи, описанные психиатрами. В отличие от Анны Юрьевны, директор сразу понял, что лекарств от геронтофилии нет. Но для Светиной мамы не существовало психических отклонений, с которыми сам человек не мог бы справиться. Все просто: боишься темноты — сиди в темной комнате, пока не перестанешь бояться, впал в депрессию — развеселись, любишь стариков — забудь о них.

Во второй части разговора Леонид Иосифович жестко и безоговорочно потребовал отдать ему дневник Светы для уничтожения. Фантазии девочки — бомба замедленного действия, способная в клочья разнести его жизнь в любой момент. Поэтому Леонид Иосифович пригрозил Анне Юрьевне увольнением, разбором поведения Светланы Бондаревой на педагогическом совете (чего он никогда бы не сделал) и прочими карами, включая помещение Светы в психбольницу. Анна Юрьевна принесла ему дневник.

Полгода Света не ходила в школу, училась экстерном. Учителям и одноклассникам было сказано, что у Светы редкое заболевание суставов. Каникулы перед одиннадцатым классом Света провела в деревне, мама сняла дачу в сельской глубинке. Там была потрясающе красивая природа, коровье молоко, ягоды с куста, фрукты с дерева, овощи с огорода. И тьма комаров, оводов, слепней. Света поняла, что выздоравливает, когда ей стали досаждать комары. В начале каникул на летающих кровососов она не обращала внимания: хотите кусать — кусайте. В деревне Света приняла твердое решение уехать из родного города в Москву — от мамы, от Леонида Иосифовича, от воспоминаний. С начала учебного года Света принялась упорно готовиться к вступительным экзаменам в столичный институт. Мама не могла нарадоваться, она всегда любила отличников, потому что те труженики. Дочь десять лет была середнячком, хорошисткой, а тут вдруг стала демонстрировать чудеса усидчивости и повышенной успеваемости. Педагоги шутили: «Всем бы ученикам такую болезнь суставов».

Света избегала Леонида Иосифовича, когда он приходил в класс, старалась не встречаться с ним глазами. Ее любовь была раздавлена чудовищным стыдом. Но на самом дне плескалась благодарность и признательность — директор не посмеялся над

Светиными чувствами и не сделал их достоянием общественности.

На выпускном вечере, получая из рук Леонида Иосифовича аттестат, Света тихо сказала:

— Простите меня!

— Будь счастлива, девочка! — отечески погладил ее но плечу директор.

Рассказывая Антону, что, впервые увидев Игната, она застыла истуканом, Света преувеличивала, как преувеличивают все влюбленные значимость первой встречи. Но Игнат, безусловно, понравился ей — представительный седовласый мужчина, в котором чувствовались уверенность, достоинство. Игнат выглядел барином, но его барство и чванство Света приняла за мужество, силу и благородство. Игната в тот момент волновали только проблемы с пищеварением, но он все-таки заметил интерес в глазах официантки и принял Свету за искательницу богатого покровителя. Таких искательниц — Игнат называл их золотодобытчицами — в Москве было навалом, они мухами на мед липли к состоятельным мужчинам. Иногда казалось, что нормальные девушки вымерли как вид. Игнату пришлось задержаться в кафе, периодически посещать туалет, ждать водителя с лекарствами из аптеки. Потом Игнат скажет, что это был самый восхитительный, прямо-таки судьбоносный понос в его жизни. Официантка несколько раз подходила к его столику, она прекрасно видела, куда время от времени удаляется клиент, но в ее глазах не было ни тени насмешки, только смесь робости и восхищения. Обычно в глазах золотодобытчиц легко читались призыв, согласие и обещание райских наслаждений — все под соусом жеманства и кокетства. От официантки с бейджиком «Светлана» на груди за версту несло простодушной наивностью, но кокетством не пахло. Когда Игнат уходил, девушка не попыталась намекнуть на возможность продолжения знакомства. У дверей Игнат оглянулся — она смотрела ему вслед со щенячьей печалью. Поймала взгляд Игната и тут же отвернулась. Через два дня, неожиданно для самого себя, он велел водителю повернуть к тому самому кафе. Игнат не замечал за собой импульсивных поступков последние тридцать лет. Он нашел объяснение своему порыву: интересно посмотреть, насколько выросло артистическое мастерство золотодобытчиц. Или это была не игра?

Точно не игра! Девушка вспыхнула, узнав Игната, и потупила голову, чтобы скрыть румянец. Игнат долго листал меню, задавал вопросы о блюдах и откровенно, даже цинично рассматривал Светлану. По современным стандартам, не красавица: ростом не вышла и лицо простовато. Но если отбросить к черту все стандарты, то девушка была чудо как хороша. Чистая, свежая, как бутон. Не зря девушек молочной спелости сравнивают с бутоном. Когда эта роза распустится, знатоки ахнут. Игнат заказал только стакан воды, как бы намекая, что пришел сюда не питаться, и оставил в книжечке со счетом щедрые чаевые.

Света догнала его на улице, около машины:

— Погодите! Вы забыли сдачу!

— Я ничего не забыл. Это ваше.

— За что? За стакан воды? Нет, возьмите!

— Не хотите со мной завтра поужинать?

Света растерялась, уставилась на Игната так, словно он предложил ей участвовать в конкурсе красоты с гарантированной победой.

Игнат покровительственно улыбнулся:

— Во сколько вы завтра заканчиваете?

— В одиннадцать.

— Поздновато, конечно, да теперь не отвертеться, предложение сделано. До завтра, официантка Света!

Свете никогда не приходило в голову, что она стала подарком судьбы для Игната. Конечно, она знала, что Игнат боготворит, любит ее, постоянно доказывая это словами и поступками. Но все-таки в глубине ее души покоилось убеждение, что это он, Игнат, осчастливил ее, обратил внимание, согрел, защитил, превратил ее жизнь в лучший из снов. Когда он первый раз поцеловал ее, Света почти лишилась чувств. Она услышала запах, давно забытый, из детства: легкая смесь табака, одеколона и еще чего-то мужского, без названия, но колючего, как щетинки на его лице, — запах отца.

— Папочка! — прошептала Света и обмякла в руках Игната.

Он болезненно скривился и едва не выпалил: «Ты меня еще папиком назови!» Хорошо, что прикусил язык. Девушка находилась на грани обморока, едва держалась на ногах. И это была, без сомнения, эйфория. От одного его поцелуя! Папочка так папочка. Многие женщины в момент экстаза вопят: «Ой, мамочка!» «Папочка» нисколько не хуже «мамочки», даже логичнее. Да и плевать ему на логику, когда такая девушка млеет в его объятиях.

Света не рассказывала маме о романе с Игнатом. Но, когда дочь приезжала на каникулы, Анна Юрьевна прекрасно видела, что Света изменилась. Порхает, поет, дурачится, смеется, чересчур восторженна. Так себя ведет только влюбленная девушка. Мама приставала с вопросами, Света отнекивалась: «У меня никого нет». Заверяла, что все у нее в порядке: сессию сдала хорошо, на работе платят регулярно, из общежития переехала, снимает с подружками квартиру. Света долго не задерживалась — два-три дня и уезжала, ссылаясь на то, что официанткам длинных отпусков не дают, а за эту работу надо держаться. На самом деле Света давно бросила работу в кафе, Игнат снял ей однокомнатную квартиру, свозил в Париж и в Рим, зимой они летали погреться на тропическом пляже и покупаться в лазурном море.

Мама несколько раз звонила Свете на сотовый телефон, включался автомат и что-то говорил на иностранном языке. Когда мама, наконец, дозвонилась и поговорила с дочерью пять минут, со счета сняли несусветные деньги — четыреста рублей. Мама возмутилась и отправилась в телефонную компанию. Там ей ответили, что операция по списанию средств со счета произведена в соответствии с тарифом на международный звонок. Анна Юрьевна настаивала на том, что за границу не звонила, утверждала, что произошла ошибка, требовала вернуть деньги. В итоге ей дали компьютерную распечатку, из которой следовало, что и момент звонка дочь Света находилась на Мальдивах.

«Где это? — спрашивала себя Анна Юрьевна по дороге домой. — Как ее занесло на Мальдивы? Почему мне ничего не сказала?» От нехорошего предчувствия сжималось сердце. Мама решила ехать в Москву. Но вырваться смогла только через пять дней, поменявшись уроками с другими учителями. Свету мама не предупредила, хотела нагрянуть внезапно. Это ей удалось в полной мере.

Едва поезд прибыл в столицу, Анна Юрьевна набрала номер Светы:

— Здравствуй, дочь! Скажи мне свой адрес!

— Мама? Привет! Зачем тебе мой адрес?

— Я стою на Курском вокзале.

— Почему? — растерялась Света.

— Приехала тебя навестить. Ты не рада?

— Да, да! Конечно, рада.

Дочь продиктовала адрес и объяснила, как добраться на метро.

Свету давно мучило, что она скрывает от мамы свои отношения с Игнатом. Он не просил соблюдать тайну. Игнат был безразличен к окружению Светы: ее мама, родственники, подруги, преподаватели в институте не попадали в сферу интереса или даже любопытства Игната. Ему нужна была Цветик в изолированном варианте, без шлейфа родственных или дружеских привязанностей. Света не говорила маме об Игнате из чувства самосохранения, интуиция подсказывала, что маме очень не понравится ее связь с великовозрастным мужчиной. Но когда-то мама должна узнать правду, и сейчас самый подходящий момент.

Света трусила, она уже привыкла прятаться за спину Игната, поэтому позвонила ему:

— Ко мне мама едет. Я боюсь.

— Она кусается или имеет обыкновение пороть тебя?

— Что-то вроде этого.

— Серьезно? — поразился он.

— Не в буквальном смысле, но вполне действенно. Игнат, я боюсь! — повторила Света.

— Через час буду у тебя.

Мама приехала раньше. Прошлась по квартире. Мама думала, что студентки снимают дешевое жилье на окраине. А тут была уютная квартира-студия с выгороженной кухонькой и единственной большой тахтой. Другими студентками здесь и не пахло.

— Сколько стоит эта квартира? — спросила мама.

— Сорок пять тысяч рублей в месяц. — Света решила быть во всем откровенной.

Мама резко развернулась и уставилась на дочь. Сумма в три раза превышала месячный оклад Анны Юрьевны.

— Тебе снимает эту квартиру любовник?

— Ее снимает человек, которого я очень люблю. Игнат замечательный, самый лучший! Мама, я счастлива! Порадуйся за меня!

— Радоваться тому, что дочь стала содержанкой?

— Не говори так! Мы любим друг друга. И разве лучше было бы, поселись мы в трущобе?

— Живи хоть во дворце. Но если ты скрывала вашу связь от меня, значит, тут не все чисто. Почему ты врала мне?

— Я не врала, просто не говорила.

— Это одно и то же. Он женат?

— Да.

— И разводиться не собирается?

— Я не знаю.

— Как это не знаешь?

Света действительно никогда не спрашивала Игната, собирается ли он жениться на ней. Было видно, что Игнат безумно любит ее; чтобы не расставаться со своим Цветиком, он отдал бы все. Вернее, не все. Какой-то маленький, но очень важный якорь держал Игната в семье.

— Мама! Почему ты не доверяешь мне? Почему не хочешь разделить мое счастье?

— Посмотрим на твое счастье.

Чтобы на него посмотреть, Анне Юрьевне было достаточно повернуть голову. Игнат, открывший своим ключом входную дверь, незаметно вошел в комнату.

— Мама, это Игнат! — представила его Света и замолкла, не успев назвать имя мамы.

Мама вдруг испустила отчаянный стон, схватилась за горло. Игнат вздернул брови: на него никогда не смотрели с подобным ужасом и гадливостью. Он даже невольно провел рукой по щекам — не покрылся ли прыщами.

— Старик! — прошептала мама. — Опять!

— Что значит «опять»? — строго спросил Игнат. — И кто старик? Почему вы смотрите на меня как на урода?

— Опять, — эхом отозвалась Света.

Она как будто бы снова оказалась в кабинете директора школы, где мама, обычно сдержанная и строгая, клокотала от ярости.

Эффект дежа вю обрушился и на Анну Юрьевну. Только теперь не было сомнений в характере отношений дочери и этого старика.

Не отвечая Игнату, Анна Юрьевна быстро заговорила, обращаясь к дочери:

— Светочка! Ты больна! У тебя геронтофилия, тебя тянет к пожилым. Это можно вылечить, я найду специалистов.

— Я здорова!

— Послушайте!.. — встрял Игнат.

— Заткнитесь! — рявкнула мама. — Доченька! Геронтофилия обычно связана с переживаниями детства, с растлением, развращением детей взрослыми, — шпарила как по написанному мама, в голове которой прочно засели сведения из книги по сексопатологии. — Развратные действия взрослого в отношении девочки при условии возникновения у нее приятных ощущений, в особенности оргазмических, ориентируют ее в будущем на половую связь с пожилыми. Скажи мне, это был отец? Он трогал тебя? Ласкал?

Света вспыхнула и едва не выпалила: «Мама, ты дура!»

— Мама! Прекрати говорить мерзости! — выкрикнула Света.

Подбежала к Игнату, он обнял ее за плечи. Свету била мелкая дрожь.

Игнат знал, что мать Светы по профессии учительница. Провинциальная тупая училка, которая заявилась сюда и ставит доморощенные диагнозы. Вышвырнуть бы ее вон! Жаль, нельзя, все-таки родительница Цветика.

— Успокойтесь, пожалуйста! — сказал он. — Как вас?

— Анна Юрьевна, — подсказала Света.

— Анна Юрьевна, давайте присядем и поговорим спокойно.

— Мне не о чем с вами разговаривать! Вы воспользовались заболеванием моей дочери! Вы негодяй и извращенец!

— Я попросил бы вас быть осторожнее в выражениях!

— Мама, я тебя умоляю! — заплакала Света.

— Хорошо! — Анна Юрьевна с трудом взяла себя в руки. — Значит, вы, Егор…

— Игнат, — поправила ее дочь.

— Не важно. Вы, Игнат, собираетесь жениться на моей дочери?

— Это вопрос времени, — нехотя ответил Игнат.

— Сколь долгого времени? — допытывалась Анна Юрьевна. — Неделя, месяц, год, пятилетка? Или Света завтра вам надоест и вы купите другую малолетку? Для вас это привычное дело? И средства имеются?

— Знаете, если бы вы не были матерью Светы…

— Но я ее мать! И я не позволю коверкать судьбу моей дочери! Чтобы после вас она скакала по кроватям старперов!

«Придушить бы гадину! — подумал Игнат. — Угораздило Свету родиться от этой безумной каракатицы. Наверное, по-черному завидует дочери, а несет про геронтофилию».

— Анна Юрьевна! — сказал он. — Боюсь, сегодня у нас разговора не получится. Вам нужно остыть, переварить информацию и встретиться с нами в другой раз.

— Выгоняете меня? Я уйду только с дочерью. Света, собирай вещи!

— Мама! Я никуда и никогда не уйду от Игната. Он улыбнулся и поцеловал ее в макушку. Анну Юрьевну передернуло от отвращения.

— Мне нужно сказать вам обоим очень важное, — продолжала Света. — Как жаль, что в подобной ситуации. Но все-таки! Я жду ребенка.

И у Игната, и у Анны Юрьевны новость вызвала приступ онемения. Но мама быстрее пришла в себя.

— Сделай аборт! — велела она. — Не рожай дебила от этого старика!

«Дебил» был последней каплей. Игнат и так долго сдерживался.

— Вон отсюда! — показал он на дверь Анне Юрьевне. — Немедленно убирайтесь! Или я за себя не отвечаю.

— Дочь? — воскликнула Анна Юрьевна.

— Мама, уходи, пожалуйста! — Света упала на грудь Игнату и разрыдалась.

Она не видела их немого диалога. Сжав кулаки, Анна Юрьевна двинулась на Игната.

— Убью! Пошла вон! — проговорил он, беззвучно шевеля губами.

Анна Юрьевна застыла. Убьет, сомнений нет. Такой на все способен. Она выскочила из квартиры не потому, что боялась за свою жизнь, она не хотела делать соучастницей преступления дочь.

За Анной Юрьевной не успела захлопнуться дверь, а Игнат уже забыл о Светиной маме. Он утешал Цветка, говорил ей ласковые слова и думал о ребенке. Он никогда не любил детей, а воспоминание о приплоде Лены Храпко бросало его в дрожь. Но Цветик — другое дело. С ней вообще все по-другому, не так, как прежде, а так, как не мечталось. Счастье, теперь понял Игнат, это не достижение цели или мечты, это негаданный подарок небес. Ребенок еще больше привяжет Цветика к нему. Игната неотступно терзала ревность: вон их сколько вокруг — молодых, резвых прохиндеев. Ребенка можно будет отдать няне. Слышал, что их теперь по двое нанимают — няню ночную и дневную. Да хоть дюжину!

— Ты у меня теперь стала матрешечкой, — нежно шептал он Свете на ухо. — Внутри моего любимого человечка еще меньший человечек.

— Будешь любить его? — сквозь слезы, но со счастливой улыбкой спросила Света.

— Обязательно!

Ему ничего не стоило изобразить искренность. Лукавить Игнат научился с пеленок.

Света звонила маме, но та бросала трубку. Света писала маме, но ответов не получала. Света продолжала упорно писать, а когда родился Мурлыка, регулярно высылала фотографии внука. Анна Юрьевна ждала письма, зачитывала их до дыр, накупила рамок и увесила стены портретами Илюшеньки. Анна Юрьевна не могла сделать шаг навстречу дочери, потому что была очень гордой. Гордость — ее стержень, ствол. Выдерни стержень, конструкция рухнет, спили ствол — и дерево погибнет.

Большой гонорар

Квартира Максима, в которой поселился Антон, была точным слепком его собственной квартиры, то есть жилья, где обитает молодой мужчина, не склонный к порядку и наведению чистоты. Мама Антона, точно как и мама Максима, периодически устраивала у сына генеральные уборки и большие стирки, проклиная себя за то, что с детства не приучила ребенка к аккуратности. Теперь вечная тревога: у сыночка простыни, наверное, серые, посуды немытой до потолка, к грязному полу тапки прилипают. Надо ехать, чистить конюшню. Спасение было только одно — женить сына. Но молодые люди нынче не торопятся под венец. Постоянным сожителем Максима был только кот Берия.

Антон не любил животных и не понимал людской привязанности к четвероногим. А держать такого монстра, как Берия, не согласился бы ни за какие деньги. Внешне кот был красавцем — пушистый, дымчато-серый, с большой головой и глазами размером с вишню, тоже серыми. Эти глаза следили за Антоном постоянно. Вроде кот дрыхнет, разлегшись на спинке дивана, а случайно Антон глянул — Берия следит. Насыплешь ему корму, нальешь воды — подойдет, понюхает, сядет рядом и смотрит.

— Я не претендую на твою жрачку, — говорил Антон.

И казалось, что в ответ кот усмехается. Антону в голову приходила абсурдная мысль: это и не котяра вовсе, а инопланетянин, принявший облик домашнего животного. Цивилизация чужих наблюдает за нами, ставит эксперименты. Главный эксперимент происходил ночью. Антон исступленно работал за компьютером и спал не больше четырех часов в сутки. Берия нарочно не справлял своих нужд, пока Антон бодрствовал. Но стоило Антону рухнуть на дивам и отключиться, Берия посещал свой лоток-туалет. А после начинал выть-орать диким голосом. Вставай, мол, убирай.

— Перебьешься! — бормотал Антон, мужественно противостоящий экспериментам инопланетян. — Мы вам не подопытные кролики.

И накрывал голову подушкой. Берию это только раззадоривало, он орал еще громче. Антон принципиально не дал бы иноземным исследователям власти над собой, но в три часа ночи пришла соседка.

— Что вы делаете с бедным котиком? — взволнованно спросила женщина в халате, из-под которого торчала ночная рубашка. — Весь подъезд не спит.

Если бы это случилось у него дома, Антон популярно объяснил бы, что бессонница одной отдельно взятой истерички ко всему подъезду не имеет отношения. Но в московской квартире Антон находился на птичьих правах, и конфликты ему были не нужны. Так котяра добился того, что полусонный Антон ходил чистить его туалет в предрассветный час. При этом Берия сидел в позе сфинкса и нахально скалился — так казалось Антону.

Пять дней, которые Антон провел в квартире Максима, состояли из бешеной работы и борьбы с Берией. Антон пробовал закрывать кота в шкафу, чтобы не натыкаться взглядом на лазерный прицел Берии. Но кот, не умевший ласково мяукать (программу не заложили?), принимался вопить жутким скрипучим фальцетом. Приходилось его выпускать и снова лицезреть насмешливую морду: выкусил? Когда кончились колбаса, сыр и хлеб (Антон питался исключительно бутербродами), кофе и сигареты, Антон отправился в магазин, заодно купил в аптеке раствор валерьянки. Вернувшись, щедро накапал ее на гранулы сухого кошачьего корма.

— Гуляй, Берия! Клюкни!

Кот не бросился на валерьянку вожделенно. (Ну точно инопланетянин!) Ходил вокруг, принюхивался. Но все-таки схрумкал наркотическое блюдо. И уснул часов на шесть, пьяно развалившись на диване. Антон даже несколько раз подходил к нему, проверял — не сдох ли Берия, перебрав. Кот дышал, но был в глубокой отключке. Антона так и подмывало распахнуть окно и выкинуть на улицу бесчувственного Берию. Удержался. Возможно, напрасно. Месть похмельного кота была жестокой. Очнувшийся Берия, которого мотало из стороны в сторону, бродил по квартире и попеременно выполнял два физиологических акта — блевал и стрелял поносом. Он загадил мебель, сумку и джинсы Антона, валявшиеся на кресле, его ботинки в прихожей, фотоальбом Светы, выпавший из сумки. Антон поначалу не заметил, что происходит. Увлеченно стучал по клавиатуре, пребывал в творческих эмпиреях. Потом пошел запах — чудовищно отвратительный. Антон вскочил, помчался на кухню. Там Берия заканчивал свое преступление: надристал на пакет с продуктами, не убранный Антоном в холодильник, запрыгнул на стол и поблевал в хлебницу. Антон на секунду оторопело застыл, но этого хватило, чтобы Берия шмыгнул в комнату, взлетел по гардинам на книжные стеллажи, спрятался под потолком. Туда не доставала даже швабра, которой Антон, встав на стул, пытался прибить кота.

Разъяренному Антону ничего не оставалось, как убирать пахучие следы кошачьего отравления. Самого Антона тошнило от мерзкого запаха, никак не желавшего улетучиваться. Или не все места кошачьей мести Антон обнаружил? Ему пришлось открыть окно, пододвинуть к нему стол с компьютером, надеть куртку, натянуть вязаную черную шапку. Пальцы стыли, и Антон периодически подносил их ко рту, согревая своим дыханием.

В таких экстремальных условиях Антон писал главу об Игнате и Светлане. Расшифровку своего интервью Антон сделал еще в первый же день, вернувшись от Светланы. Это была легкая механическая работа, не сравнить с подлинным литературным трудом. Холод, ненависть к коту Берии, дурной запах и, главное, воспоминание о чудной девушке и собственные планы на нее подвигли автора на то, чтобы сделать из героя мерзавца высшей пробы. Про диссидентство Игната, его увлечение картофелеводством было напрочь забыто. Установка: не говорить о покойниках плохо — отброшена как мешающая творческому замыслу. Игнат превратился в старого сластолюбца, развращающего девственниц. К тому моменту, как в тексте появилась Светлана, Игнат успел перепортить десяток наивных провинциалок, приехавших в Москву за красивой жизнью. Красивая жизнь не задалась: девушки оказались на панели, стали алкоголичками и наркоманками.

Антон не ограничился намеками, а подробно описал, как Игнату удавалось вершить свое черное дело. Тут, как водится, не обошлось без личного опыта автора.

Как-то после бурного и, как казалось Антону, мощного секса с Алиной он спросил, напрашиваясь на похвалу:

— Тебе ведь было хорошо?

Алина закурила, пустила столб дыма:

— Ты, Пузырек, скорострел. Но это нормально для юноши, вступающего в половую жизнь.

Она говорила как умудренная опытом женщина, хотя была ненамного старше Антона.

— Предпочитаешь старперов?

Алина не обратила внимания на его шпильку. Она никогда не придавала значения обидам людей, услышавших правду. Алина стала говорить о том, что мужики, потерявшие с возрастом скорострельность, к половой любви относятся со смаком, все делают не торопясь, с оттягом, мастерски владеют петтингом и доводят девушку до экстаза, еще не пустив в ход свой древний агрегат.

— Но тогда бы молоденькие девушки гроздьями висели на стариках, — не поверил Антон.

— Девушки ведь зрячие, — ответила Алина, — а чтобы лечь в постель с мужиком из категории «три «П» — пузатым, плешивым, потным, — надо быть слепой.

Игнат, герой романа, подходил под категорию «три «П» и не рассчитывал на любовь с первого взгляда. Он действовал медленно и методично — дарил молоденьким дурочкам подарки, вел себя галантно, приучал к своим прикосновениям, начиная с невинного поглаживания руки или плечика. Антону не хватило «специальных» знаний, когда он перешел к описанию собственно совращений. Недостающую информацию он почерпнул в Интернете, кстати открыв для себя много нового. Антон не был мастером чувственной прозы. Описания того, как Игнат действует языком и пальцами, покрывает интимные места девушек медом и сливками, водит по их телу кусочками льда, пускает в ход вибратор, напоминали полицейский протокол. В финале девушки бились в экстазе, теряя рассудок от удовольствия. Они становились секс-рабынями Игната, готовыми ради свидания с папиком на любые преступления. Но, как только девушка доходила до подобного состояния, Игнат терял к ней интерес и переключался на следующую жертву. Светлану Игнат окучивал особо тщательно и хитро. Потому что Светлана была прекрасна — Антон расстарался и дал портрет Светланы на двух страницах. Тут были все возможные литературные штампы плюс придуманные Антоном образы: и лебединая шея, и гитарные изгибы бедер, и волнующие бугорки грудей, и много чего еще — Антон не обошел вниманием ни один сантиметр Светиного тела. Правда, читателю предстояло догадаться, какова на ощупь «мраморно-бархатная кожа», поскольку мрамор и бархат вызывают противоположные ощущения. Реальная Светлана действительно обладала прекрасной кожей. А со Светланой литературной вышла промашка: автор, не разбиравшийся во фруктах, приписал ее щекам цвет спелой вишни, которая, как известно, оттенком напоминает свиную печенку.

Оттого факта, что Света влюблена в Игната, было не уйти. Но факт этот не вписывался в концепцию произведения. Поэтому чувство Светы объяснялось, во-первых, неоспоримым мастерством Игната-растлителя, а во-вторых (автору показалось мало сексуальной зависимости), тем, что Игнат регулярно опаивай Свету психотропными средствами, подавляющими волю и превращающими Свету в покорную, вечно радостную дурочку.

Поскольку Игнат не бросил Свету, позволил ей родить ребенка, поселил в шикарной квартире, автору пришлось признать, что Игнат испытывал к Свете особые чувства. Тут, быть может, Антон и залез бы в психологические дебри (ударился бы в психологию), приписал бы Игнату катарсис на фоне любви к обворожительной Светлане. Но в этот момент кот Берия загадил квартиру, пришлось отвлечься. И, сидя возле открытого окна, дыша смрадом кошачьих экскрементов, замерзший и злой Антон сделал героя чернее некуда. Игнат вынашивал страшные планы продать за большие деньги Мурлыку на усыновление в Албанию, прекрасно зная, что там ребенка пустят па органы. Предварительно Игнат хотел посильнее травануть Свету, чтобы та попала в больницу без сознания, а потом сказать ей, что ребенок погиб. Кроме того, он планировал соорудить на кладбище ложную могилку сына, куда бы приходила безутешная мать. Последнюю идею Антон считал особо удачной: и коварство Игната показано, и горе несчастной обманутой Светы.

Роман подходил к концу. Финал, как и начало произведения, — всегда предмет терзаний автора. Но Антон быстро нашел выход, гениальный, конечно. Он вывел себя. Описал сцену нападения на Свету, свое мужественное заступничество. Упомянул о травмах, которые не стал демонстрировать Свете, она обрабатывала только видимые ранения. Их общение на кухне было пронизано взаимной симпатией (ведь у Светы в отсутствие Игната выветрился наркотик, которым он ее пичкал), их взгляды говорили о надежде на общее светлое будущее. Из подъезда дома, в котором живет Света, Антон выходит с твердым намерением расправиться со старым извращенцем и отравителем Игнатом. Откуда литературный Антон узнал о деяниях Игната, автор уточнять не стал, на мелочи он не разбрасывался. Потом Антон вспомнил, что реальный Игнат Владимирович Куститский сыграл в ящик, следовательно, разделаться с ним уже невозможно. Но Антон не стал переписывать предыдущие абзацы, а накатал «Эпилог», в котором Куститского во время охоты в Африке задирает носорог, а в госпитале, куда привозят раненого, у него обнаруживают чуму. Испуганные полудикие африканские врачи еще тепленьким бросают Куститского в яму с известью и сверху насыпают большой холм земли.

Похоронив героя-злодея, поставив точку, Антон откинулся на стуле.

— Гениально! — воскликнул он, глядя на последние строчки текста на мониторе компьютера. — Бомба! Шедевр! Я талантище!

Он оглянулся по сторонам, но в комнате не было никого, кто разделил бы его восхищение. Только Берия со стеллажей следил за Антоном немигающими глазами-вишенками.

Антон подошел к стеллажам, задрал голову и сказал коту:

— Самым ценным в твоих воспоминаниях будет то, что писатель Антон Белугин убирал за тобой дерьмо.

Кот закрыл глаза и притворился, что спит.

Перед встречей с Куститской Антон долго считал на листочке, складывал в столбик цифры причитающегося ему вознаграждения. Получалось очень много. Снова обуяли сомнения — не отвалит Полина Геннадьевна такую прорву денег. Но есть еще альбом. Присовокупить его в качестве бонуса? Сделать широкий жест? Плевала Куститская на его жесты. И почему он должен задарма расставаться с такой ценной вещью?

— Эх, где наша не пропадала! — махнул рукой Антон.

Напечатал и вывел на принтере финансовый отчет. В первом столбике — статьи расходов (аванс, пилоты, проживание в гостинице), во втором — потраченные суммы. Как всегда, стоило Антону коснуться клавиатуры, его тут же несло. Поэтому появилась строчка «непредвиденные расходы» — испорченная одежда, «технические расходы» — якобы плата хулиганам, напавшим на Свету, «врачебные расходы» — мнимый гонорар врачам, зашивавшим его раны, «накладные расходы» — новый диктофон, флешки, распечатка романа, доступ в Интернет. Поразмыслив, Антон убрал доступ в Интернет. Но все-таки технические, врачебные и накладные расходы потянули на пятнадцать тысяч рублей. На дороге такие деньги не валяются. Общий итог стал еще больше, но у Антона не поднималась рука уменьшить возможный заработок. Будь что будет. В конце концов, у него есть дополнительный аргумент в виде альбома.

Куститская принимала Антона в своем офисе. Пока она читала расшифровку, а затем рукопись, Антон оглядывался, ни кофе, ни чая ему не предложили.

Кабинет Полины Геннадьевны мог бы занять достойное место в ледяном дворце. Единственное яркое пятно — портрет хозяйки притягивал взгляд, но не выдерживал конкуренции с холодными стенами и мебелью, и казалось, что он тоже мерзнет.

Полина Геннадьевна просмотрела расшифровку. Не бог весть что, но большего вряд ли стоило ожидать. Она начала читать последнюю главу так называемого романа. Первые же страницы привели ее в оторопь, что, впрочем, никак не отразилась на лице Полины Геннадьевны. Она посмотрела на Антона: мальчик с явными сексуальными отклонениями. Антон в этот момент глазел по сторонам и не уловил брошенного на него взгляда.

Через несколько минут Полина Геннадьевна неожиданно резко встала, быстро подошла к полке с хрустальными фигурками, передвинула их, потом приблизилась к окну, уставилась па улицу. «Кранты! — испугался Антон. — Плакали мои денежки». Но Полина Геннадьевна думать не думала о его гонораре. Она была поражена, мысленно возмущалась тому, что много лет прожила с извращенцем, отвратительным сластолюбцем, который портил за ее спиной молодых дурех. А если о его выкрутасах узнают… Она не успела вспомнить фамилии значимых людей, встряхнулась, одумалась. Ведь это все больные фантазии Белугина! К реальному Игнату описанные гадости не имеют никакого отношения. С другой стороны, коль даже ее проняло, значит, действует. Кто сказал, что с идиотами не стоит иметь дела? Они тоже бывают полезны, потому что нормальный человек не додумается до маразма, который посетит голову идиота-писателя.

Идиот сидел ни жив ни мертв, мысленно прощался с большими деньгами. Но Куститская, вернувшись за стол, сказала:

— Я принимаю вашу работу. Рассчитаемся. Сколько я вам должна?

Антон не смог сразу перестроиться от отчаяния к счастью, издал утробный рык и протянул лист с расчетами. Откашлялся и попытался объяснить про технические и накладные расходы.

Куститская его перебила:

— Меня не интересуют подробности.

Она подошла к портрету, нажала на какую-то скрытую кнопку, портрет поехал в сторону. За ним оказался сейф, Полина Геннадьевна открыла его и достала деньги.

Антон очень любил деньги и, когда перед ним легла стопка долларов, ослабел от радости. Он был счастлив до слез, ему хотелось гладить и целовать купюры.

— Не задерживаю вас, — поторопила Куститская.

— Да, да, — Антон поспешно затолкал деньги в карманы. — Но тут одно дело, то есть вещь.

Он достал альбом и протянул Полине Геннадьевне. Перелистывая страницы, Куститская поменялась в лице. Антону довелось наблюдать редкое явление. Полина Геннадьевна не пятнами пошла — на ее щеках и шее вдруг проступила красная сетка с крупными ячейками. Холеное лицо превратилось в маску-страшилку. Впрочем, длилось это меньше минуты, точно помимо воли Куститской включилась аварийная тревога, а потом хозяйка опустила рубильник и вернула себе прежний облик.

Полина Геннадьевна повела носом:

— Чем так мерзко пахнет?

— Это кот нашкодил, — принялся суетливо оправдываться Антон.

Он заткнулся, вспомнив, что, по легенде, жил в гостинице, куда животных не пускают.

— У Светланы есть кот…

— Сколько вы хотите за эту… вещь? — оборвала Антона Куститская.

— Так ведь эксклюзив, — мялся Антон, боясь продешевить. — С риском для жизни, так сказать…

Верная своему принципу не дослушивать речи ничтожных людей, Полина Геннадьевна снова перебила:

— Гонорар удваивается, согласны?

Антон застыл с открытым ртом. Он был не просто согласен, он потерял дар речи.

«Как мало им надо, — думала Куститская, направляясь к сейфу. — Несколько тысяч баксов, и они готовы плакать, визжать от восторга. Быдло».

Антон ехал домой в поезде и трясся от страха, а не ликовал. Он панически боялся, что потеряет деньги, что его ограбят соседи по купе, что, выходя из поезда, оступится, упадет, сломает ногу, потеряет сознание, а в машине «скорой помощи» санитары обчистят его карманы. Да мало ли что может случиться — и потеряешь все, что нажито непосильным трудом. Еще несколько дней назад у Антона в помине не было этих денег, а сегодня они вросли в него намертво, влились в кровь. Антон расслабился, только когда добрался домой и спрятал купюры за подкладку зимнего пуховика. Он подумывал о том, что хорошо бы сделать подарок маме. Но, с другой стороны, у мамы все есть. Да и расспросы начнутся: откуда деньги? сколько заработал? за что? Хорошо бы удивить презентом Алину. Но ее можно удивить только дорогой камерой, суперкомпьютером или квадроциклом, а это стоит сумасшедших денег. Жалко.

Подобно большинству скряг, новоявленный миллионер Корейко свое богатство держал в секрете. Проболтаешься — начнут в долг просить или налоговая инспекция заинтересуется твоими доходами. Антон был знаком с владельцем нового банка, который активно раскручивали. Банк, по названию города, именовался «Багровые зори» и предлагал большие проценты по вкладам. Антону же, по блату, была обещана еще большая ставка, о чем владелец банка попросил не распространяться: это, мол, для вип-клиентов, «сам понимаешь, какая компания — первые лица области, им лишний треп не нужен». Туда Антон и решил отнести свой капитал. Ему было невдомек, что в нормальном банке процентов для избранных не бывает и быть не может.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Живой покойник

Игнат Владимирович сел в машину и сказал водителю:

— Домой!

Когда он ехал к Светлане, то командовал: «В Сокольники». Хотя его настоящим домом была именно квартира Цветика и Мурлыки. Потому что дом — это где живут твои родные и любимые, где твоя душа отдыхает, а сердце ликует, это единственное место на земле, где ты можешь сбросить бронированные доспехи и погладить себя по незащищенной коже. У многих людей нет дома в этом смысле, они не знают, что доспехи можно сбрасывать, они думают, что броня давно стала кожей. Игнат Владимирович сам так думал, пока не встретил Цветика.

Но сейчас из аэропорта он ехал не к Цветику, а в ненавистную квартиру на Остоженке. Там даже чаю нельзя выпить, кухня отсутствует. Жена Полина была склонна к полноте. Однажды Игнат случайно увидел ее детские фото — толстушка бочкообразная, щеки на плечах лежат. Мать Полины была стопудовым бомбовозом — легче перепрыгнуть, чем обойти. На диету Полина села в последних классах школы и не сошла с нее. Полина не страдала анорексией, методично подсчитывала необходимую ей лично норму белков и углеводов. Тарелки каши, яблока и куска мяса Полине хватало, чтобы обеспечить себя энергией на весь день. Наверное, думал Игнат, остальные калории восполняются желчью, которая у такой злобной особы должна вырабатываться в больших количествах. Полина окончила школу стройной девушкой и с тех пор не прибавила ни килограмма. Ее фигура была доскообразной — плоский зад, невыраженные бедра. Но хорошие стилисты легко маскировали эти недостатки одеждой.

Игнат Владимирович набрал номер телефона Цветика. Он заранее улыбался, хорошо представляя себе их предстоящий разговор. Цветик скажет, что с тех пор, как он звонил шесть часов назад, ничего не изменилось. И тут же начнет рассказывать о мелких событиях, которые произошли за это время. Мурлыка, конечно, напроказничал: исследовал мусорное ведро, или добрался до бутылочек с шампунем и выпил их на пол в ванной, или раскрасил диски с мультиками. Света забыла выключить пароварку, и котлеты превратились в твердые серые шарики. По телевизору говорили, как опасен повышенный холестерин, Игнату нужно обязательно сдать анализы и проверить свой холестерин. Цветик знала, что он любит слушать звук ее голоса, не важно, о чем она говорит, просто слушать, улыбаться и млеть. Много лет назад Игнат был в гостях у приятеля, чья говорливая жена не закрывала рта. Она несла пургу: про магазинные цены, про сериалы, про болезни соседей, про рецепты с макаронами — нескончаемый поток ненужной информации. Игнат подумал тогда: «Если бы мне пришлось жить с этой трынделкой, я задушил бы ее на второй день». Приятель отупляющей словоохотливости жены не замечал. А теперь Игнату мелочи и пустяки, о которых щебечет Цветик, кажутся милыми и забавными.

Он не станет говорить Цветику, что чертовски устал. Он плохо переносит смену часовых поясов, перелет с африканского континента длился почти сутки с остановками на заправку. Голова гудит, ноги тяжелые, во всем теле противная слабость. Никаких жалоб Цветик не услышит. Игнат избегал любых упоминаний о симптомах, которые свидетельствовали о возрасте. Он только в очередной раз, оправдываясь за свое отсутствие, скажет, что не лететь на эту дурацкую охоту не мог. Его статус предполагает выполнение определенных действий, участие в ряде мероприятий. Он как патрон в обойме — сидеть нужно крепко. Выскочил — тебя тут же заменили. Цветик, умница, все поймет. И лукаво спросит: «А подарочки? Ты нам привез подарочки?» «Какие подарочки? — притворно удивится Игнат. — Ой, я как-то не подумал, извини!» В багажнике автомобиля лежит большой саквояж — сувениры для Светика и Мурлыки. Они будут кататься в машине до завтрашнего вечера, пока, наконец, Игнат не отправится в Сокольники. «У-у-у! — разочарованно протянет Цветик, прекрасно зная, что с пустыми руками он не явится. — А как же шкура тигра или бивень слона? Или хоть копытце антилопы?» Они еще несколько минут поиграют в милую игру: Цветик якобы упрекает, он вроде бы оправдывается. Потом снова перейдут к Мурлыке, его прививкам, к тому, что говорит педиатр.

До рождения сына Игнат пребывал в тихом подспудном страхе. Когда родился малыш, крепкий и здоровый, его осмотрели, а потом взяли на постоянный патронаж светила отечественной педиатрии. Игнат платил громадные деньги, но даже за большие гонорары доктора не могли найти у Мурлыки отклонений. Надо отдать им должное — пытались вразумить сумасшедшего папашу. Они каждый день имели дело с больными, очень больными, безнадежно больными детишками, а этот карапуз был эталоном детского здоровья. Их, докторов высокого ранга, участия не требовалось. Но Игнат Владимирович стоял на своем, хотя и не признавался, чего именно опасается. Он боялся повторения у Мурлыки того же диагноза, что был у дочери Лены Храпко. Игнат не помнил имени той девочки с церебральным параличом, он давно вычеркнул ее из памяти. Но если бы у Мурлыки по вине отца проявился дефект нервной системы, это был бы страшный удар. С рождением сына Игнат не пережил взрыва отеческой любви. Взрываться было нечему. Но Игнат по-своему любил Мурлыку, гордился тем, что в немолодые годы смог произвести на свет здорового наследника. Умилительный и трогательный Мурлыка вызывал только положительные чувства. Ведь Игнат был счастливо лишен неприятных тягот отцовства — замученной усталой жены, бессонных ночей, постоянных тревог и бесконечных мелких проблем. Его отцовство было исключительно комфортным. Не удавалось только уговорить Цветика взять няню, чтобы чаще оставаться наедине. Цветик никак не решалась доверить свое драгоценное чадо постороннему человеку.

Шли гудки, Цветик долго не отвечала. Игнат терпеливо ждал, он думал, что будет болтать с Цветиком, пока машина не подъедет к дому на Остоженке. Но получилось иначе.

— Да, алло! — наконец ответила Цветик. — Извини, не могу разговаривать. Мурлыку купаю.

Что-то в ее голосе показалось Игнату странным. Она торопилась, но говорила с паузами, точно выдавливая из себя слова.

— Секунду! — попросил он. — Как вы там?

— Нормально. Пока!

Цветик отключилась. Игнат убрал трубку от уха. Может, опять мамаша Цветика какой-нибудь фокус выкинула? Пока Игната ситуация устраивала: училка объявила бойкот и носа не кажет. Но Цветик переживает, шлет мамочке письма и фото внука.

Как у любой счастливой пары, у них были свои словечки, шутки, присказки, намеки. После визита Светиной мамы, устроившей отвратительную сцену, слово «геронтофилия» в их общении приобрело насмешливый оттенок.

— Что с меня, геронтофилки, взять? — спрашивала Света, когда из ее рук выскальзывала ваза муранского стекла.

— Без этих побрякушек, — говорил Игнат, застегивая на шее Цветика бриллиантовое колье, — ты не настоящая геронтофилка.

Они обратили в шутку приговор Светиной мамы. Был ли приговор справедлив? Возможно. И неважно. Если имелись у Светы признаки геронтофилии, то они сделали счастливым Игната. Но ведь и Свету тоже! Когда два человека влюблены, здоровы, радостны, зачем их счастье переворачивать с ног на голову, искать гнильцу в корнях? Это может делать только человек, сам внутренне неудовлетворенный, недобрый и завистливый. Вроде мамы Цветика.

Игнат Владимирович вышел из машины и поднял голову — окна его квартиры темны. Полины нет дома. Это было не хорошо и не плохо — никак. Они давно имели разные спальни, они были партнерами по бизнесу, соратниками, с большой натяжкой их можно было назвать друзьями. Между ними не существовало душевной близости, врастания друг в друга, которые бывают даже у тех пожилых пар, что вечно ссорятся. Игнат и Полина никогда не ссорились, не досаждали один другому личными проблемами. Я тебя не посвящаю в свои трудности, но и ты уволь меня от собственных. Все честно. Они говорили в основном о бизнесе, капитале, политике, перестановках во власти, людях влияния. Они шли в одной упряжке, и воз, который они тащили, стоил того, чтобы не размениваться на бытовые мелочи.

До недавнего времени Полина не раздражала Игната, и он считал свою семейную жизнь идеальной. Отсутствие кухни в квартире — мелочь по сравнению с нервотрепкой, которую устраивают многие жены своим супругам. Теперь же Полина стала главной проблемой Игната. Жена была даже не занозой, сидящей в печенке, а ржавым металлическим ломом, пригвоздившим его к старой жизни. Он не мог уйти от Полины без очень серьезных финансовых потерь. Это равносильно тому, как если бы он решил забраться на лестницу из десяти ступеней. Сейчас он на седьмой, после развода скатится на вторую. Полина окажется там же и сделает все мыслимое и немыслимое, чтобы толкнуть Игната еще ниже, а самой подняться.

Когда на перестроечной волне был дан зеленый свет кооперативному движению, Игнат запрыгнул в первый поезд. Он не занимался ерундой вроде ресторанов или предприятий службы быта, а создал торгово-закупочный кооператив. Товары скупались на государственных базах и предприятиях, продавались в три, пять, а то и в десять раз дороже. Второй золотой жилой был экспорт за рубеж сырьевых ресурсов по демпинговым ценам. Страна богатая, ресурсов — хоть объешься. Правоохранительным подразделениям, призванным бороться с экономическими преступлениями, с самого верха была дана команда «не мешать кооперативам». Министр внутренних дел Власов издал Указание № 10, согласно которому милиции запрещалось не только проверять кооперативы, но даже заходить в их помещения. Поэтому налогов практически не платили. Однако, как мухи на мед, на

большие деньги стали слетаться бандиты. Игнат криминал терпеть не мог, брезговал урками в малиновых пиджаках, с золотыми цепями на груди. Кроме того, Игнат уже понял, что его очень большие доходы — это бирюльки. Пока народ тешится ваучерами, наверху идет очень серьезный распил настоящего богатства. Попасть в круг внимания пильщиков Игнат мог только через Полину, с которой познакомился на банкете. Она, по профессии медсестра, влюбила в себя одного из партийных бонз, когда тот лежал в кремлевской больнице. И скоро стала любовницей, близким доверенным лицом старикана. Он бы, конечно, не оставил Полину бедной, но на серьезный куш медичке рассчитывать не приходилось. Иное дело, когда у Полины появился муж — успешный молодой кооператор, в прошлом комсомольский и профсоюзный работник, — биография подходящая, манеры деликатные, но хватка чувствуется. Игнату не передали в управление банк или нефтяные скважины, однако несколькими лакомыми кусочками порадовали. С самого начала их с Полиной бизнес был многопрофильным, разрастался вширь, назывался Группа компаний «ПИК» — Полина и Игнат Куститские. Они много, сутками, работали. Требовалось научиться тому, что не узнаешь ни в каких университетах, в том числе и в зарубежных. Реалии российской экономики переходного периода не имели ничего общего с классическим капитализмом. Учиться можно было только методом проб и ошибок, желательно — чужих.

Поженившись, Игнат и Полина не испытывали друг к другу пламенных чувств, но симпатия была, и с интимной жизнью все обстояло нормально. В старом офисе при кабинете Полины была комната с диваном, в которой они нередко закрывались в середине дня. Внезапную потребность в сексе вызывало не взаимное влечение, а выбросы адреналина, которые провоцировались победами и поражениями. Да и вечная взвинченность нервов в борьбе за место под солнцем требовала обратной раскрутки. Угасание половой активности было обоюдным, постепенным, естественным, без трагедий, упреков, обид. И ей, и ему хотелось реже, потом все реже и реже, потом вообще расхотелось. Отдельные спальни в новой квартире — это дополнительный комфорт для обоих, а не чья-то возрастная прихоть.

Игнат Владимирович открыл своим ключом дверь квартиры, шагнул вовнутрь, вкатил чемодан на колесиках, включил свет, снял верхнюю одежду. И пошел прямо в ванную. Сейчас под душ — и спать. Надо отдохнуть, устал как собака. Но помыться обязательно — Игнат был крайне чистоплотен.

В ванной он раздевался, бросая вещи в кучу на пол. Домработница разберется — что стирать, что в химчистку. Голый Игнат Владимирович шагнул в сторону душевой кабинки и краем глаза различил на зеркале над раковиной цветную карточку. Он подошел к раковине. Узкой полоской скотча на зеркало было приклеено фото. Лукаво и счастливо улыбаясь, на Игната смотрела Цветик, кормящая грудью Мурлыку. Игнат похолодел и вспотел одновременно. Поры на его коже выстрелили холодным потом, вызвавшим дрожь во всем теле. Игнат затравленно оглянулся по сторонам. Фото были везде: на кафеле, на дверцах душевой кабины, даже на крышке унитаза. Цветик с Мурлыкой, Игнат с сыном, они втроем. Игнат не заметил этой фотовыставки сразу, потому что раздевался в полусонном состоянии, с трудом не давая глазам закрыться. Теперь сон пропал. Нагой Игнат крутился в центре ванной, как затравленный пойманный медведь, с которого сбрили шерсть. Его перестали держать ноги. Игнат подошел к ванне и сел на бортик. Мокрые от пота ляжки скользнули, Игнат не удержался и рухнул к ванну. Он шлепнулся задницей, больно ударился затылком о противоположный бортик и распластался в нелепой позе. Игнат взвыл: от боли, от унижения, от того, что его тайна раскрыта, от сознания тех проблем, которые теперь покатят на него снежной лавиной. Он перекинул ноги в ванну и вдруг забыл, как выбраться из корыта, барахтался на дне. Зачем-то встал на четвереньки и попробовал выползти, перекинув руки через бортик. Не получилось, чуть не разбил башку, теперь уже в лобной части.

— Не сходи с ума! — приказал себе Игнат. — Вставай! Шагай!

Он вылез из ванны и сорвал с вешалки халат.

— Сука! Ах, сука! — посылал Игнат проклятия жене.

Он дотронулся пальцами до затылка и посмотрел на них — крови не было. Игната всегда в фильмах раздражало, когда герой или героиня, получив трагическое известие, начинали заниматься ерундой. Например, говорили: «У меня сегодня зуб сломался» или «Надо посмотреть, не убежала ли каша на плите». Вся семья погибла, а он о каше думает.

Понятно, что авторы фильма хотели показать на контрасте реакцию на шокирующий удар. Игнату подобные психологические выкрутасы казались недостоверными. Но теперь он сам, когда его персональные небеса обетованные рухнули на землю, почему-то думай не о клубке проблем, а о шишке, которая пухла на затылке. Надо холод приложить. В баре есть сделанный на заказ морозильник размером с почтовую посылку. Исключительно для льда, который бросали в коктейли.

Игнат бродил по квартире, соображая, во что бы завернуть кусочки льда. Носовой платок подойдет. Где лежат чистые носовые платки? Забыл. Носовые платки хранятся в… в…

В комоде в его спальне, верхний ящик. Игнат достал накрахмаленный до хруста и разглаженный до пластиковой скользкости носовой платок. Выглядит красиво, но сморкаться или пот вытирать неудобно. Давно следовало сказать домработнице Любе, чтобы сбавила пыл по превращению утирок в пергаментные листы. Мысли мелкие, ничтожные, пустяковые кружили в голове Игната, когда он сидел в кресле, прижав платок со льдом к шишке. Он точно трусил подумать о главном, боялся идти в бой, отсиживался в окопах пустопорожних размышлений. Холодная вода стекала с затылка на спину, халат распахнулся, и в зеркальной панели на противоположной стене Игнат видел свои голые, по-бабьи толстые ляжки с несолидным темным клубком в глубине.

Игнат резко встал, бросил платок со льдом на журнальный столик, нашел телефон, набрал номер жены.

— Что все это значит? — спросил он, не здороваясь, когда Полина ответила.

— Добрый вечер, Игнат! Ты дома? Как долетел?

— Что все это значит, я спрашиваю? — повысил он голос.

— Ты только видел или уже читал? — спросила Полина.

— Что читал? — не понял Игнат.

— У тебя в спальне на прикроватной тумбочке, — ответила жена и отключилась.

С нехорошим предчувствием Игнат поплелся в спальню.

На тумбочке лежала книга в черном бумажном переплете. Фамилия автора отсутствовала, но название было выдавлено крупными буквами кроваво-красного цвета — «Когда скелеты выпадают из шкафов».

Полина совершила чудеса оперативности, выпустив в небольшой типографии рукопись в виде книги ограниченного тиража. Точнее, чудо совершили деньги Полины, щедро заплаченные верстальщикам и печатникам.

Игнат потерял счет времени, начав читать, не мог оторваться, пока не перевернул последнюю страницу. Он то покрывался липким потом, то истерически хохотал, то стискивал зубы и бормотал ругательства, то жмурился и мотал головой — надо же сочинить такую ересь. Последняя глава была особенно отвратительной. Читая про совращение глупых девиц и про собственные сексуальные пристрастия, Игнат испытывал рвотные позывы. Ему было глубоко наплевать на бывших жен, но надругаться над его любовью к Цветику! За это автор заслуживал смертной казни. Хотя автор сего так называемого литературного труда был безнадежно больным на голову, клиническим шизофреником.

С другой стороны, бред в его книге соседствовал с реальными фактами. Фактов — пшик, только имена бывших жен, все остальное — больная фантазия. И оформлена она в книгу — не файл компьютерный, не рукопись, а настоящая книга. Игнат заглянул в выпускные данные — тираж не указан, отпечатано в типографии ЗАО «Пересвет», адрес белорусский. Липа. Отыскать их практически невозможно. Хотя, кто заказчик, гадать не приходится.

В книге отсутствовал славный период жизни с Полиной. Чего она добивается, ясно. Оружие — вот оно, известно. Расчехлила боеголовки и устрашает? Мерзко и глупо. Ничего умнее придумать не могла? Станет этот опус подсовывать нужным людям? Игнат прекрасно знал цену печатному слову. Пусть это слово трижды вранье, ахинея и бред, пусть никто ему не поверит, но осадок останется и шлейф потянется. И все-таки Игнат справится с подобным демаршем. Обратит в шутку. И еще неизвестно, кто станет забавнее — прототип или заказчица пасквиля.

Игнат усмехнулся, а через секунду его губы задергались от страха: вдруг Полина эту книгу Цветику передала? Бедная девочка могла неправильно все понять, страдать и переживать. Игнат посмотрел на часы — половина пятого. Звонить Цветику слишком рано. А для звонка помощнику никаких ограничении не существует. Шизоидный автор без встречи с бывшими женами Игната не мог наковырять информации.

Помощник Игната Владимировича спросонья не мог сразу узнать начальника. Пришлось прикрикнуть им него, чтобы навел соображалку на резкость, взял ручку и записал фамилии трех женщин. Все живут и городе Багров, через двадцать минут Игнат Владимирович должен получить номера их телефонов.

Он пошел в ванную и, прежде чем стать под душ, сорвал все фото. Не удержался и несколько минут рассматривал их одно за другим. Но полностью насладиться созерцанием не давал вопрос: как Полина достала эти снимки? Наняла детектива? Грабителя? Лично познакомилась с Цветиком? Ах, жаль, что сейчас звонить любимой — только пугать ее.

Ничего, прорвемся, рассуждал Игнат, стоя под душем, намыливаясь, набирая в рот воды и с напором, через зубы, выплевывая. Полина встала на тропу войны. Она получит войну. Она думает, что его можно переиграть, запугать самодельными низкопробными книжонками. Столько лет вместе, а жена как будто не знает, что в экстремальной боевой ситуации Игнат прет как танк — не остановишь. Полина решила, что он рассиропился, постарел, устал, потерял хватку. Он действительно долго не предпринимал никаких шагов для юридического и финансового оформления нового статуса. Ему было очень хорошо и не хотелось ничего менять. Затянул решение проблемы. Только рыпнулся — стал тайно вить гнездо за рубежом, аккумулировать денежные потоки, — Полина узнала и бросилась в атаку. Игнату было за что бороться — за Цветика, за Мурлыку, за их общее счастье. А ради чего суетилась престарелая медичка в искусственном обличье Барби?

За последние годы бывшая медсестра Полина превратилась в успешного менеджера, Игнат это прекрасно знал. Но сейчас ему казалось несправедливым, что Полина — ржавая внутри и покрытая снаружи слоем полированной стали — претендует на место под солнцем. Набрав воды в рот, Игнат цыркнул на кафель, представив лицо жены. Плевал я на тебя, андроид!

Зазвонил телефон, но Игнат не торопился снимать трубку. Причесался, надел спортивный костюм. Прислушался к себе — несмотря на тяжелый перелет, бессонную ночь, он чувствовал себя энергичным и бодрым. Все болезни от нервов, но бойцовский настрой тоже от нервов. Психическое угнетение или эмоциональная встряска — две стороны одной медали. Снова звонок.

Помощник:

— Игнат Владимирович, я вам уже звонил…

— Достал телефоны?

— Конечно, запишете?

Первой Игнат разбудил Оксану. Как и помощник, в пять утра Оксана не могла сразу включиться в разговор. Сонно и тревожно бормотала:

— Кто это? Что случилось?

— Оксана! Просыпайся! Это Игнат, мне нужно с тобой поговорить.

— Какой Игнат?

— Куститский Игнат Владимирович. Забыла, что ли, первого мужа?

На том конце Оксана стала издавать странные звуки: акала, окала и испуганно постанывала.

— Алло! Оксана? — позвал Игнат.

— Ты откуда? — просипела она.

— С того света, — ответил Игнат на глупый вопрос.

— Хулиган! Скотина! — неожиданно принялась ругаться Оксана. — Над памятью покойника насмехаться! Чтоб ты сам в ящик сыграл, зараза!

— Ты чего бранишься? Какого покойника?

Но спрашивал Игнат в пиликающий телефон, Оксана бросила трубку. Он снова набрал номер:

— Оксана! Прекрати дурить и поговори со мной нормально.

— Ты кто?

— Двадцать раз тебе повторять? Игнат.

— Живой?

— Конечно.

— Но ты же умер!

— С чего ты взяла?

— Я свечку за упокой в церкви поставила.

— Поторопилась. Кто тебе сказал, что я умер?

— Который приходил,

— Кто приходил?

Оксана всегда была тупой и с возрастом не поумнела.

— Который про тебя расспрашивал.

— Как его зовут? Откуда он взялся?

— Зовут… Денис, кажется, или Вася. Взялся из-за двери, пришел, позвонил.

— О чем он тебя спрашивал?

— Про нашу с тобой жизнь. А чего я помню-то? Давно быльем поросло. Игнат, ты это, правда, ты?

— Я, я! Но этот Денис-Вася как-то объяснил, почему тебя расспрашивает?

— Как-то объяснил.

— Как? — терял терпение Игнат.

— Не помню. Он еще внуку задачку помог решить.

— Ты, говорят, внука в честь меня назвала?

— Разбежалась! Внука Яшкой зовут. А у тебя к старости мантия величия?

Последнее выражение Оксана подхватила у дочери. Та ругала мать за то, что балует Яшу, у которого уже мания величия развивается. Манию Оксана переделала в мантию и вставляла выражение по каждому поводу, например, когда внук подолгу торчал в туалете — мантию величия высиживал.

— Оксана, помоги мне найти человека, который к тебе приходил.

— А чего искать, он сказал, что твой друг.

— Вот как! Он оставил визитку, свой телефон?

— Нет. Пятьсот рублей внуку на конфеты оставил. Мой охламон такой пронырливый! — не без гордости говорила Оксана. — Всегда найдет, где урвать. По нынешним временам полезное качество. И в спорте Яшка делает успехи…

— Рад за него, — перебил Игнат. — Значит, ты не знаешь, где искать того визитера? — уточнил Игнат.

— Не знаю. А зачем тебе?

— Бывай здорова! — не ответил, попрощался Игнат. С Леной Храпко он разговаривал другим тоном.

— Здравствуй, Лена! Извини за столь ранний звонок, он вызван крайней необходимостью. Это Игнат Куститский.

— О!

— Я жив, здоров, — поспешил заверить Игнат, — и слухи о моей смерти сильно преувеличены. Но до тебя они докатились?

— Да.

— К тебе приходил некий человек и расспрашивал о наших с тобой отношениях, о… — запнулся Игнат, — о ребенке?

— Приходил.

— И ты ему выдала свою версию?

— Ничего я ему не выдала и говорить отказалась.

— Но все-таки пустила в дом?

— Он представился твоим другом, передал наследство для Кати — тысячу долларов.

— Ничего я ей не передавал!

— Вернуть?

— Нет. Лена, извини! Если вы нуждаетесь, я готов…

— Не нуждаемся. Мне, наверное, следует поздравить тебя с воскрешением, но язык не поворачивается. Я тебя давно похоронила, Игнат, и это общение…

— Еще секунду, Лена! Я разыскиваю человека, который врал про мою смерть и собирал информацию. Его зовут Денис или Василий.

— Антон.

— Что?

— Его зовут Антон.

— Опиши его, пожалуйста!

— До тридцати лет, среднего роста, напористый, бесцеремонный, с молочными зубами.

— То есть?

— Он думает, что может вцепиться намертво, но ошибается, зубы у него еще молочные. Антон сказал, что пишет заказанную вдовой книгу о тебе.

«Что и следовало ожидать», — подумал Игнат.

— У тебя есть координаты этого Антона?

— Нет. Ты узнал все, что хотел?

— Да, спасибо, Лена!

Она не торопилась вешать трубку и через паузу задала вопрос, давшийся ей не без труда:

— Не хочешь спросить о Кате?

— Нет, прости! У меня ведь тоже свое внутреннее кладбище, которое не хочется ворошить. Кстати, — не удержался от хвастовства и от упрека Игнат, — два года назад у меня родился сын, совершенно здоровый.

Лена отключилась, не прощаясь.

Игнат встал и прошелся по квартире. Хотелось кофе. Отсутствие в доме кухни раньше он воспринимал как блажь Полины, в общем-то простительную, потому что ему самому требовалось следить за весом, не толстеть. Но теперь нежелание на трехстах квадратных метрах выделить место кофеварке или электрическому чайнику казалось ему издевательством жены. Чайник есть в каморке домработницы Любы, там и кофе растворимый может найтись. Комната Любы не имела окна, походила на неширокий пенал. С одной стороны стоял узкий диванчик, на котором Люба ночевала, когда хозяева уезжали в отпуск, и шкафчик для одежды. По противоположной стене шли полки с запасом моющих средств, туалетной бумаги и прочих хозяйственных товаров. Здесь Игнат и нашел чайник, дешевый кофе и сахар.

Он наполнил чайник в ванной, принес в гостиную, поставил на журнальный столик, включил вилку в розетку. Посуды в доме не было. «Начинается с чашечки чая, потом к ней печенье, конфетка, и пошло-поехало, — говорила Полина. — Никаких сервизов и чаепитий!» Гостям предлагалось только спиртное. Воспользоваться кружкой Любы Игнат побрезговал, развел кофе в стакане для виски. Немилосердно испачкал стол, рассыпав сахар, который прилип к луже растаявшего льда из мокрого носового платка. Беспорядок на обычно идеально чистом столе доставлял Игнату удовольствие. Он ждал, когда кофе остынет, помешивал в стакане трубочкой для коктейлей.

Итак, картина проясняется. Полина нашла прохиндея-писаку, который копался в Игнатовом прошлом, и дала ему карт-бланш: сочиняй любую ересь, главное — побольше грязи. Сам по себе писака — как его? Антон — только орудие в руках жены. Но на войне оружие противника следует уничтожать. Этот Антон сильно разозлил Игната, и спуска ему не будет. Когда Игнат до него доберется, писака навсегда расстанется с литературными амбициями, будет страшиться «мама мыла раму» вывести. Как про Антона сказала Лена? С молочными зубами юноша. Лена всегда была точна и оригинальна в характеристиках. Ах, какая девушка была! Умница, красавица! Угораздило ее калеку родить и всю свою жизнь под откос пустить. Ее выбор, никто не неволил. Напротив, Игнат умолял избавиться от уродки, сдать в интернат. Не захотела. Впрочем, это дела давно минувших дней. А сейчас ему нужно позвонить Юле.

Игнат невольно рассмеялся: слабохарактерную, пугливую, мягкую Юленьку автор «Скелетов» превратил в чудовище. Она, как папуаска, была раскрашена татуировками и носила браслеты от запястий до ключиц. И это жена номенклатурного работника! Полнейший идиотизм. Любительница милых собачек, в книге Юля превратилась в кинологическую бандершу, заправлявшую всеми выставками на территории СССР. Глупее не придумаешь.

После пятого звонка Юлия Юльевна сняла трубку:

— Алле!

— Юленька, голубушка, извини, что разбудил.

— Кто это?

— Игнат. Не пугайся! Я жив и вполне здоров, помирать не собирался и не собираюсь. Ты слышишь меня? — спросил Игнат, потому что на том конце провода было глухое молчание.

— Слышу. Это так неожиданно!

— Но счастливо для меня, согласись. Юленька, я хотел бы тебя спросить о человеке, который приходил к тебе и выпытывал про наш брак.

— Думаю, тебе лучше поговорить с Сергеем.

— Погоди!

Но Юля уже расталкивала мужа, Игнат слышал ее отдаленный голос:

— Сергей, проснись, пожалуйста! Милый, это, наверное, важно. Звонит Игнат Куститский, он не умер.

— Здорово! — хрипло со сна поздоровался Скворцов. — Жив?

— Живее не бывает.

Скворцов уже давно выяснил, что в Москве никто не знает о смерти Куститского. Скворцов звонил Полине, и на вопрос, как дела у мужа, она легко ответила: «Охотится на слонов. Или львы у них там в Африке? Словом, развлекается». Ситуация была темная и странная: информация о гибели Игната пришла от журналиста и подтверждения не получала. Однако дыма без огня не бывает, и от сладкой парочки Игнат — Полина можно всякого ожидать. Скворцову было важно сохранить свой бизнес, в лучшем варианте — выставить из дела Куститских. Он начал втайне действовать, подстилать соломку, страхуя свое будущее.

— Кому было нужно пустить слух о твоей кончине? — спросил Скворцов.

— Кому — мне известно, вычислил на раз-два-три.

— Серьезный недоброжелатель? Это может как-то повлиять на бизнес?

— Легких врагов не держим, а в бизнесе все железно.

— Я тебя слушаю, Игнат.

Скворцов понимал, что Куститский не стал бы звонить в такую рань без серьезного повода.

— Меня сейчас интересует писака, который приходил к вам и пытал Юлю. Как он добился того, что вы согласились на интервью?

— Вначале парень сказал, что ему заказан цикл очерков о тебе, вроде как сюрприз от друзей. — Скворцов контролировал голос, старался, чтобы не звучало оправдательных ноток. — Причем упомянул, что его раздел — личная жизнь, а про деловую пишет кто-то другой.

— Стоп! Значит, их, писак, было несколько?

— Этого я не знаю.

Лежащая на кровати рядом с мужем Юля прекрасно слышала их разговор. Она встала, набросила халатик и пошла в туалет. Игнат хочет найти Антона и наказать за клеветнические слухи. По большому счету, Антон Белугин заслуживал наказания. Но Антон — сын школьной подруги, которая будет страдать, случись что-нибудь с ребенком. Игнат, конечно, не опустится до того, чтобы лишить мальчика жизни, но перекрыть кислород, загубить карьеру, сровнять с землей — может легко. И получится, что она, Юля, выдав журналиста, станет причиной горя подруги и ее сына. С другой стороны, Юля не умела врать, Сережа легко разоблачал даже самое невинное ее лукавство. Юля сидела на унитазе и искала решение. Она его нашла,

— Юля! — отстранив телефонную трубку от уха, спросил муж, когда она вернулась. — Кажется, этот журналист — сын твоей приятельницы?

— Да.

— Поговори с Игнатом, — муж протянул ей трубку.

— Юленька, скажи мне его фамилию и где живет, — попросил Игнат.

— Его зовут Антон Калинин, он живет в Мурманске. Наташа Калинина — моя школьная подруга.

— Спасибо, голубушка! Ты меня очень выручила. Юля нажала кнопку отбоя и посмотрела на мужа.

Сейчас он уличит ее во лжи. Но Сергей смущение жены приписал душевным терзаниям, ведь ясно, что Игнат не оставит в покое журналиста.

— Все будет хорошо! — сказал Скворцов. — Не переживай. Наверное, уже не заснем? Пошли чай пить. Испечешь оладушки?

— Конечно, дорогой! — облегченно вздохнула Юля.

У нее действительно была подруга, жившая в Мурманске, и сына ее тоже звали Антон. Правда, никакого отношения к журналистике Антон Калинин не имел, работал в порту.

Загнанный в угол

— Антон, Антон… — бормотал Игнат, заваривая второй стакан кофе. — Точно! Антон.

Он бросился в спальню и перечитал последние страницы «Скелетов». Так и есть! Этому мерзавцу журналисту хватило наглости вывести себя в образе благородного рыцаря, защищающего Свету от хулиганов. При первом прочтении Игнат решил, что это очередная выдумка автора. Из разряда пичканья Светланы наркотиками. Но теперь Игнат заподозрил, что знакомство на самом деле состоялось. Ведь Антон Калинин не только бывших жен (да и черт с ними!) интервьюировал, но и к Цветику подобрался. Игнату было больно читать про симпатию, которая возникла между молодыми людьми, про их многозначительные взгляды. Последний абзац книги был такой: «Антон вышел из подъезда, вздохнул полной грудью, посмотрел на небо цвета бирюзы. Вокруг щебетали птицы и бегали дети. — Я спасу тебя, Светлана, — пообещал себе Антон. — Ты вырвешься из дурманящих оков старого извращенца!»

— Это я обещаю тебе, кретин, — сказал вслух Игнат, — что распылю твою башку на молекулы и всю оставшуюся жизнь ты их веничком в совочек будешь собирать.

Игнат достал аппарат и измерил давление. Повышенное. Надо выпить лекарство. Игнат каждое утро принимал таблетки — снижающие кровяное давление, улучшающие работу капилляров, сохраняющие память и стимулирующие мозговую деятельность, защищающие печень, восполняющие дефицит микроэлементов, — всего до десяти штук. Единственное, к чему он пока не прибегал, к препаратам, повышающим потенцию. Игнат этим гордился, а в сохранении организма здоровым с помощью химических веществ не видел ничего предосудительного. Напротив, с его точки зрения, это был цивилизованный способ продления активной жизни. Цветик не знала, что Игнат принимает кучу лекарств, но одобрительно относилась к тому, что он каждые полгода на неделю улетал в швейцарскую клинику, где ему делали дорогостоящие процедуры очищения и омоложения. По словам Игната, процедуры представляли собой обычные капельницы. Жена Полина не только знала о лекарствах мужа, но и внимательно следила за пополнением аптечки. Перед выходом из дома она напоминала: «Проверь визитницу». В позолоченную визитницу каждое утро насыпался дневной набор пилюль.

Из-за высокого давления Игнат отказался от третьей порции кофе. Стрелки часов приближались к шести. Чесались руки позвонить Цветику. Звонить рано. Цветик и Мурлыка просыпаются не раньше девяти. Сын до сих пор кушает по ночам. В два-три часа начинает возиться и хныкать, получает бутылочку с молоком, высасывает ее и снова засыпает. До кормления Мурлыки Цветик обычно читает или смотрит фильмы.

Игнат не знал, чем себя занять. Послонялся по квартире и решил прилечь на пару часов. Ему многое требуется обдумать. Прежде всего — тактику действий в отношении Полины. Она рассчитывает, что он взбеленится, задохнется от гнева, наделает глупостей. Дудки! Игнат не заметил, как задремал, а потом и крепко уснул. Он не слышал телефонных звонков и звонка в дверь. Полина ночевала в гостинице и приехала в офис, нарочно задержавшись. Она думала, что Игнат уже давно на работе, кипит, рвется выяснять отношения. Пусть покипит, дойдет до градуса. Но мужа в офисе не оказалось, и трубку он не поднимал. Умотал к любовнице? Полина набрала номер телефона Светланы. Абонент недоступен. Есть еще домашний телефон. После нескольких гудков включился автоответчик, защебетала Игнатова любовница: «Это я, но и не я. А вы что подумали? Если хотите, оставьте сообщение после сигнала. Надеюсь, сигнал вам понравится», И раздался заливистый детский смех.

— Чтоб вы сдохли! — рявкнула Полина и с силой отбросила трубку.

А если они рванули из страны? Развод можно поручить адвокатам. Того, что достанется Игнату при самом неблагоприятном для него раскладе, хватит ему и молодой жене на долгое безбедное существование где-нибудь на Ривьере или на Майорке. Неужели Полина просчиталась? Подложила бомбу, от которой сама же и полетит в тартарары?

Полина быстро вышла из кабинета, спустилась на личном лифте — он предназначался только для нее, Игната и важных посетителей. Вестибюль и подъезд тоже были персональными. Полина оглянулась по сторонам. Машины и водителя не было. Она забыла позвонить, приказать Семену Семеновичу подкатить автомобиль. Полина ругнулась и достала телефон. Пять минут, которые она ждала, показались Полине вечностью.

Отец Полины был уголовником. Не крутым вором в законе, а мелкой бандитской шпаной. Отец разговаривал исключительно матом и на фене. Если ему требовалось сказать что-либо понятное окружающим, вставлял «бля..» после каждого слова. «Когда, бля, жрать будем, бля? Где, бля, мои носки, бля?» Отца посадили, когда Полине было двенадцать лет, и специфическую лексику она усвоила хорошо. Папаня сгинул, а Полине хватало ума не позориться, употребляя блатные выражения. Но все-таки несколько раз она к ним прибегала. Однажды они спасли ей жизнь. Несколько подростков уволокли ее в темную подворотню и стали сдирать одежду. Полина заверещала, ей зажали рот, она вывернулась и злым шепотом принялась перечислять, что ее отец сделает с насильниками. Те оторопели, никак не ожидав услышать из уст девчонки не просто грубые и циничные, а изощренно отвратительные конструкции. Секундного замешательства подростков оказалось достаточно, чтобы Полина вырвалась и убежала.

Последний раз ее прорвало, когда на заре бизнеса один из партнеров захотел обворовать их. Беседовали втроем: Полина, Игнат и кидала. Игнат говорил жестко, но вполне интеллигентно и культурно.

— Товарищ не понимает, — перебила мужа Полина.

И далее в непечатных выражениях дала характеристику нечистому на руку партнеру и нарисовала его будущее. Шокирован был не только кидала, но и муж.

Когда они после переговоров ехали в машине, Игнат сказал:

— Не ожидал, что ты столь виртуозно владеешь бранной лексикой. И не знаю, как к подобным скрытым талантам относиться.

— Тебя это не возбуждает? — проворковала Полина, припав грудью к его плечу и поглаживая бедро.

— Не уверен.

— Значит, больше не услышишь.

Теперь под горячую руку попал водитель. Семен Семенович стоял навытяжку. Обычно бесстрастное, как у манекена, лицо вытягивалось, брови задирались, даже рот открылся. Полина Геннадьевна шипела, что было неудивительно, она часто устраивала кому-нибудь разносы тихим свистящим голосом. Но теперь она плевалась выражениями, по сравнению с которыми площадная брань покажется детсадовским лепетом. Она обвиняла водителя, что он греет задницу и чешет гениталии, вместо того чтобы выполнять свои обязанности. И в чудовищных образах, какие не пришли бы в голову самому отъявленному маньяку, описала, каким операциям гениталии Семена Семеновича должны подвергнуться, а также чего именно заслуживает задница шофера.

Выплеснув яд, Полина села в машину и приказала ехать домой. Больше она не проронила ни слова. Семен Семенович как вдохнул, тронув машину с места, так и выдохнул, только когда начальница вышла из автомобиля. Раньше Семен Семенович уважал Полину Геннадьевну, почитал и по-своему преклонялся. Железная женщина. И красивая. Теперь оказалось, что его кумир бранится, точно самая последняя дешевая проститутка. За это надо ее или презирать, или уважать еще больше. Что правильнее, Семен Семенович не знал. Дилеммы были его слабым местом, как и любые умственные задачи.

На звонок в дверь никто не открыл, Полина достала свой ключ. Любе сегодня предоставлен выходной. Незачем домработнице рассматривать фотовыставку в ванной или совать нос в нетленный роман Антона Белугина. Тугая пружина, внутренне скрутившая Полину до спазмов в желудке, распрямилась, отпустила, когда Полина вошла в гостиную и увидела грязь на журнальном столике. Недопитый кофе, тряпки, чайник, аппарат для измерения давления. «Ага! — улыбнулась Полина. — Тебя тут колбасило, милый! И куда же ты делся?»

Мужа она нашла мирно храпящим в спальне. Игнат, одетый в спортивный костюм, лежал на спине, поверх покрывала, голова на ортопедической полушке. Надрался с горя? Полина подошла поближе и принюхалась. Нет, спиртным не пахнет. И долго он будет спать? А ей ждать, когда его величество изволит пробудиться?

— Эй, вставай! — потрясла Полина мужа. — Проспишь царствие небесное.

Игнат открыл глаза, увидел Полину и буркнул:

— Отстань!

Он перевернулся на бок и краем глаза, уже смыкая веки, увидел книжку на тумбочке. Сразу все вспомнил. По его дыханию Полина догадалась, что сон у мужа пропал.

— Хватит притворяться, вставай! — сказала она. Игнат снова повернулся на спину и сладко потянулся:

— Завтрак закажи!

— Что? Как это «закажи»?

— По телефону из ресторана.

— В моей квартире никакой жратвы не будет.

— Это и моя квартира. Забыла?

Игнат взял телефон и набрал номер своего водителя:

— Вадим, сгоняй в ресторан. Свежевыжатый апельсиновый сок, кофе, круассан, масло, малиновый джем, омлет с ветчиной и сыром. Тебе что-нибудь взять? — спросил Игнат жену.

Полина презрительно фыркнула.

— Все в двойном наборе, — уточнил Игнат. — И гляди, чтоб не остыло. — Отложил трубку и улыбнулся жене: — Я сегодня добрый.

Игнат отправился в ванную, Полина смотрела ему в спину. Ей решительно не нравилось настроение мужа. Решил играть в «как бы ничего не случилось»? Не получится. Но самое плохое, что он захватывает инициативу. Игнат это умел, кому как не Полине знать. Тихой сапой: юмором, улыбочками, комплиментами, установкой «мы же интеллигентные люди» он расслаблял противника, и тот поддавался логике Игната, попадал в его сети. Игнат был гениальным переговорщиком — качество редкое и весьма ценное. Хорошие переговорщики среди дипломатов и торговых представителей на вес золота. Но Полина знала все фокусы Игната, ее не облапошишь.

Игнат долго пробыл в ванной. Снова принял душ. Он не любил водную стихию: океан внушал подспудную тревогу, реки и пруды кишели инфекцией. А льющуюся сверху чистую воду — обожал. Стоя под душем, чувствовал, как запускается процесс очищения, смываются проблемы, тревоги, заботы. Его бабушка говорила: «Если у тебя плохо на душе, иди в баню». По сути верно, хотя общественные бани — это бр-р.

Водитель принес еду, Полина приняла на пороге две коробки. На вытянутых руках отнесла их в гостиную, шмякнула на стол. Подошла к двери ванной мужа, дернула за ручку — закрыто.

Она громко постучала:

— Твой завтрак остывает!

— Иду! — откликнулся Игнат, который в этот момент увлажнял щеки лосьоном.

Он вышел чистый, побритый, благоухающий дорогим парфюмом. Посмотрел на коробки посреди грязного беспорядка.

Скривился:

— Не куртуазно. Пойдем в зимний сад.

Не дожидаясь согласия Полины, взял коробки и зашагал на застекленную и утепленную веранду, где был аквариум с морскими рыбками, экзотические растения в кадках, миниатюрные альпийские горки, кованые диван и кресла с мягкими подушками, небольшой столик.

— Хорошо-то здесь как! — говорил Игнат, поглощая завтрак. — Почему мы раньше не додумались тут трапезничать?

Вопрос был издевательским, но Полина пропустила шпильку.

— Хочешь сказать, — в свою очередь спросила она, — что у нас еще все впереди?

— Как знать. Ты кушай. Омлет прекрасный, будешь? Нет? Тогда, с твоего позволения, я второй возьму.

Вид Игната, жующего с аппетитом, вызывал у Полины раздражение. С другой стороны, ничто так не провоцирует выработку желудочного сока, как созерцание мужчины, получающего удовольствие от еды. Полина пригубила апельсиновый сок. В нем чертова прорва сахара, а значит, калорий, придется сегодня отказаться от ужина или от обеда. Но пассивно смотреть, как Игнат намазывает на круассан масло и малиновый джем, как впивается зубами в нежное тесто, она не могла.

Игнат наконец насытился, взял стаканчик с кофе и откинулся на спинку:

— Как дела на фирме?

— О них мы поговорим в офисе.

— Извини! — Игнат поставил стаканчик на стол и схватился за живот. — Природа требует.

В туалет ему не хотелось, а позвонить Цветику — настоятельно требовалось. Он схватил телефон и заперся в ванной. По сотовому Цветик была недоступна. Он ей тысячу раз говорил: «Телефон должен всегда быть с тобой! Я тебе десяток трубок куплю, только носи его!» Цветик отвечала, что потерять десять телефонов проще, чем следить за одним. К городскому телефону она тоже не подходила. Включился автоответчик, Игнат прослушал веселое приветствие Цветика и смех Мурлыки.

— Немедленно позвони мне! — быстро проговорил Игнат. — Немедленно! Я волнуюсь, Забыла телефон зарядить? Жду звонка! Целую!

Перед тем как выйти из ванной, он подошел к зеркалу, чтобы проконтролировать выражение лица. Полина не должна заметить и тени тревоги, только благодушную расслабленность.

— Рассказывай! — предложил Игнат жене, вернувшись в зимний сад и взяв в руки стаканчик с кофе.

— Что рассказывать?

— Объясни мне, какое-такое чрезвычайное событие или происшествие превратило тебя в склочную бабу? Ты всегда обладала прекрасным вкусом, но выходка с фото в ванной и с идиотской книгой, написанной потомственным шизофреником, — это не твой стиль. Так ведут себя съехавшие с ума злобные ревнивые жены, готовые на любую низость, чтобы удержать супруга. Но чего меня удерживать, если я и не собирался уходить? Ты прекрасно знала, что у меня три года связь со Светланой, знала про ребенка, и это нисколько тебя не волновало, наша с тобой жизнь не страдала от наличия у меня других отношений. Что же случилось? Откуда вдруг этот взрыв пошлости?

Восемь из десяти человек, у которых под носом долго крутились какие-то дела, а они про них не ведали, на утверждение «Ты же прекрасно знал» постыдятся признаться в собственной слепоте, чтобы не выглядеть по-дурацки. Этот прием Игнат не раз использовал в переговорах. Полина видела, как легко попадают в ловушку люди, боящиеся обнаружить свою неинформированность. Поэтому против Полины уловка не подействовала.

— Не знала, представь себе, — она закинула ногу на ногу, откинулась в кресле и усмехнулась. — Ведать не ведала. Я думала, что ты верный муж и надежный соратник.

— Такой и есть. Извини, Полина, моя вина. Но, согласись, три с лишним года — это достаточно большой срок. Любая мало-мальски внимательная жена заметила бы, что супруг ходит на сторону. Еще раз прости! — повинился Игнат, после того как щелкнул жену по носу. — Мне следовало с тобой поговорить, успокоить.

— Послушай, Игнат! Не надо здесь со мной в игры играть! Все твои ходы мне известны заранее. Может быть, на заре романа с Цветиком-Самоцветиком ты и думал существовать в параллельных плоскостях. Но потом ситуация изменилась. Ты начал крысятничать, уводить деньги на тайные счета. Сначала я обнаружила эти проводки, а потом стала выяснять, откуда ноги растут. Они растут из гнездышка, которое ты свил в Сокольниках. Узнать это было делом техники.

Игнат хотел выяснить, как, с чьей помощью Полина вышла на его вторую семью. Но спросил он с нарочитой небрежностью:

— Слежку заказала? Частного детектива наняла? Год назад Игнат сменил персонального шофера.

Взял водителя, прежде работавшего в службе наружного наблюдения, его обязанностью было следить, не прицепился ли к ним «хвост». Выходит, проморгал бывший гэбист?

— Не важно, — отмахнулась Полина. — Что касается взрыва эмоций, которые ты называешь пошлой бабьей выходкой, так ничто женское мне не чуждо. Я чувствовала себя оскорбленной, потому что по-прежнему тебя люблю.

«Стерва! — мысленно выругался Игнат. — До поры до времени твоя стервозность была мне полезна, а сейчас вредит. Любит она меня! Сказка для белого бычка. Хочешь меня, как строптивое теля, снова в стойло загнать? Не выйдет!»

Я тебя тоже люблю, — широко улыбнулся Игнат. — Но так нечаянно получилось, — он по-детски развел руками и сделал беспомощное лицо, — что еще одну девушку я тоже обожаю. Подобного со мной еще не происходило.

— Забываешься. По меньшей мере четыре раза происходило, у тебя богатый супружеский опыт.

— Милая! Но что же мне делать? — продолжал играть в провинившегося мальчика Игнат. — Не удавить же Светлану и ребенка?

— Заметь! — быстро отреагировала Полина. — Ты первый это предложил.

Дурашливость Игната как ветром сдуло. Он побледнел, ноздри раздулись, губы сжались в полоску. Игнат потерял контроль над собой и смотрел на жену с откровенной ненавистью, смешанной со страхом и готовностью раздавить ее, как муху.

О-о-о! — протянула Полина. — Как все серьезно, оказывается. Не напрасно я забила тревогу.

Игнат с трудом взял себя в руки и сказал почти спокойно:

— В конце концов, тысячи семей расходятся, и конец света не наступает. В том числе достаточно состоятельных семей, — уточнил он.

— Ошибаешься, дорогой! Когда миллиардер швыряет своей бывшей несколько сотен миллионов, это не наш случай. У нас с тобой все общее, пятьдесят на пятьдесят. И резать мы будем по живому. В итоге потеряем оба, бизнес рухнет.

— Всегда можно договориться и найти взаимоприемлемые варианты.

— Нет! — жестко отрезала Полина. — С предателем я договариваться не буду. Ты меня очень разозлишь, если вздумаешь соскочить. Очень разозлишь, — подчеркнула она. — Я найму армию адвокатов, не пожалею никаких денег, и тебя обдерут как липку.

«Она сделает это, — подумал Игнат. — Если Полина не пойдет на мировую, ситуация сложится преотвратная. Годы судебных разбирательств, арестованное имущество, тающее с каждым днем. Чтоб она сдохла!»

Словно услышав его мысли, Полина усмехнулась:

— Кстати, я написала завещание, чем черт не шутит. В случае моей внезапной смерти ты получишь тот же расклад, что и при разводе. Завещание на шестидесяти восьми страницах. Перечислено все до копейки, цента, каждая ложка-плошка и прикроватные коврики.

— Живи долго и счастливо, — мрачно пожелал Игнат.

— Счастлива я могу быть только с тобой.

Игнат задумался. Угрозы Полины не пустой звук. После развода и судов он, конечно, не останется нищим, но потеряет много, очень много. Игнат не умел жить бедно. В юности он из кожи лез, чтобы одеваться модно, курить импортные сигареты, угощать друзей и девушек заграничными напитками, посещать дорогие рестораны, — словом, входить в круг избранных, на которых остальная темная масса смотрит с завистью. Потом, в Москве, уровень запросов вырос: хорошая квартира, машина, отдых на Средиземноморье. Планка его претензий постоянно поднималась, а когда начался настоящий бизнес, ракетой взмыла вверх. И теперь скатиться вниз? Стоять на коленях и смотреть на планку, которая витает в облаках? Второй раз достичь того, что он сейчас имеет, не удастся, питать глупые иллюзии смешно. А на другой чаше весов Цветик и Мурлыка — самое лучшее, светлое и радостное, что было в его жизни. Нет! Никаких весов! Он не взвешивает…

Раздался телефонный звонок, Игнат вздрогнул от неожиданности, отвлекшись от своих горьких дум. Это была секретарь. Напоминала, что через час переговоры, партнеры уже выехали. Отменить встречу было нельзя, слишком важная, да и он сам вчера подтвердил договоренность.

Игнат нажал кнопку отбоя и посмотрел на жену:

— У тебя наверняка есть план?

— Конечно.

Полине хотелось выдержать паузу. Она была мастером пауз, внезапным молчанием заставляла людей ерзать и нервничать. Но Игнат торопился на работу, да и не любил он ее игру в молчанку. Говорил: «Тренируйся на кошках».

— Ну? — поторопил муж.

— Ты отвозишь мамзельку с ребенком за границу, покупаешь им жилье, кладешь деньги в банк — сколь угодно много. Мы не будем экономить на твоем отпрыске. Но! И это принципиально! Ты ни-ког-да, — по слогам произнесла жена, — не бу-дешь с ними видеться, общаться, переписываться, перезваниваться. Ни-ког-да! Мы вычеркиваем их из нашей жизни навсегда.

«Почему так сурово?» — хотел спросить Игнат. А потом понял ход мысли Полины. Если он будет мотаться туда-сюда, жить на два дома, рано или поздно Цветик и Мурлыка перетянут. Ему осточертеет двойственное существование, требующее сил, которых у него больше не становится, и нервов, запас которых не бесконечен.

— Я подумаю над твоим предложением, — сказал Игнат.

Встал и пошел одеваться на работу.

Страшная книга

Пакет Свете передал консьерж, когда она с Мурлыкой вернулась с вечерней прогулки. Это было обычным делом. Уезжая в командировки, Игнат через день-три обязательно напоминал о себе подарками, которые доставляли курьеры. Изящные букетики цветов, шоколадные наборы, духи, украшения, милые мелочи вроде шелкового шарфика ручной росписи. Естественно, игрушки сыну, но и Свете тоже. Из последних презентов Свете больше всего понравился забавный утенок, нежно-мягкий на ощупь. Если надавить ему на животик, утенок трогательно просил: «Не скучай!» И еще он чудно пах ванилью. Светлана брала утенка в кровать и засыпала, уткнувшись в него носом. Ее очень трогало, что при всей своей занятости Игнат находил время для знаков внимания, которые подбирал со вкусом и выдумкой.

Тут Света ошибалась. Игнат, конечно, не бегал но магазинам в поисках милых подарочков. Хозяйка одного из флористических салонов, с которой он познакомился в начале романа с Цветиком, хорошо понимала, что только цветами клиента не привяжешь. Сколько их можно дарить? Если часто, то не успеют завянуть, и квартира будет напоминать кладбищенский колумбарий. Поэтому вип-клиентам флористка предлагала список милых презентов, как целомудренных, так и пошлых, вроде подсвечника в форме пениса — на любой вкус и с надбавкой в триста процентов как минимум. «Если вы уезжаете на несколько дней, — подсказала в свое время флористка Игнату, — вашей даме будет приятно получить сюрприз». Он оценил идею и воспользовался ею. Перед отлетом в Африку Игнат посетил салон и отобрал вещи, которые доставят Цветику и Мурлыке.

В пакете было что-то твердое и прямоугольное. «Конфеты? — гадала Светлана. — Парфюмерный набор?» Но под упаковочной бумагой оказалась книга со странным названием «Когда скелеты выпадают из шкафов». Имя автора на обложке отсутствовало. Света отложила книгу, потому что ей нужно было раздеть сына, вымыть ему ручки в ванной, разогреть ужин, накормить. До купания и сна еще оставалось два часа, которые обычно проводились в развивающих играх и чтении. Но сегодня, заинтригованная необычным подарком, Света включила сыну мультики, а сама взялась за книгу.

С молоком матери Светлана впитала убеждение в истинности печатного слова. «Это написано в газете», — отметала мама любые возражении. Но так было в детстве, а ныне, случалось, в газетах и журналах публиковали откровенную глупость или полную ересь. Но это было только исключением из правила, никак не отрицанием самого правила. Если бы люди не верили в правдивость большей части информации, они не покупали бы периодику. Книжное слово в сравнении с газетным и журнальным, по мнению Светы, обладало «истинностью» практически абсолютной. Разве станут издавать книгу, в которой содержится вранье, наговор, небывальщина?

С первых прочитанных строчек романа сердце Светы забилось быстро-быстро, и до последней страницы ее пульс превышал полторы сотни ударов в минуту. Только переживаемые чувства были разными. Света едва не расплакалась, читая про тяжелое детство Игната. Он никогда не рассказывал ей ни о детстве, ни о своем прошлом, говорил, что с ней, с Цветиком, начал жизнь с чистого листа. А теперь, выходит, решил познакомить ее со своей биографией таким неожиданным способом. Книгу издал! Это на Игната похоже, он любит широкие жесты. Из-за волнения, сердцебиения, высокого градуса эмоций Света не увидела противоречий в тексте, хотя они лежали на поверхности и били в глаза. Света буквально глотала страницу за страницей. Мурлыка, которому не позволялось смотреть телевизор больше двадцати минут в день, теперь наслаждался вольницей. Подавал голос, когда заканчивался сборник мультфильмов, мама с книгой в руках подходила и ставила диск с начала. Мурлыка раз десять просмотрел «Смешариков» и уснул в кресле.

О первой жене, спортсменке Оксане, Игнат писал поэтично, хотя, на взгляд Светы, слишком увлекался эротическими сценами и подчеркиванием своей сексуальной мощи. «Мне той мощи не досталось», — невольно и ревниво подумала Света. Она отвлеклась от книги и задумалась. Обсуждение секса, смакование деталей не в характере Игната. Он пуританин, для которого интимная жизнь проходит под одеялом и никогда не выплескивается за порог спальни. Игнат ли автор этого сочинения? Света поискала имя автора в начале книги и в конце, но не нашла. Продолжила чтение.

Уход Игната к красавице Лене Храпко выглядел не очень красиво. Во-первых, Оксана тяжело болела, а во-вторых, перестала снабжать Игната заграничными шмотками, о чем недвусмысленно и самокритично он написал. Он ли? Игнат не из тех людей, что рвут рубаху на груди и каются в грехах. Самоирония не чужда Игнату, но посыпать голову пеплом не в его привычках.

Лена Храпко забеременела, Игнат уговаривал ее сделать аборт, словно предчувствовал беду. Девочка родилась с тяжелым церебральным параличом. Света вспомнила, как суетился и нервничал Игнат при ее беременности, как бесконечно водил ее по врачам, заставил сделать все возможные анализы и пройти вес обследования. Боялся повторения? Но при этом не заикнулся, что у него был ребенок с врожденными дефектами. Нехорошо, неправильно было держать Свету в неведении. И совсем уж дурно Игнат поступил, отказавшись от больной Катеньки, не помогая ни участием, ни деньгами.

Света почти утвердилась в мысли, что авторство не принадлежит Игнату. Многие его поступки иного слова как подлые не заслуживали. Он женился на избалованной дочери местных номенклатурных богачей, после переезда в Москву превратившейся в теневую заправилу собачьего бизнеса. Этот период жизни Игната был сумбурен: картофелеводство и диссидентство, машины, квартиры, дачи, заграничный отдых, и при этом Игнат стоит в очереди за колбасой и за билетами на поезд или самолет, закапывает в саду трехлитровые банки, набитые купюрами, и люто ненавидит советский строй, который дал ему возможность стать подпольным миллионером.

По отрывочным репликам Света знала, что нынешнюю супругу Игната зовут не Юля, а Полина, у них общий бизнес. Большой временной период в книге отсутствовал, поначалу Света обратила на это внимание, но потом напрочь забыла, потому что стала читать про мерзкие утехи Игната с соблазненными юными провинциалками. Откровенность Игната не знала меры, это было самолюбование пороками. Читая о том, как особо изощренно Игнат домогался ее, Света не порадовалась длинному комплиментарному описанию своей внешности. Напротив, восхищение ее лебединой шеей, гитарными изгибами бедер и мраморной кожей выглядели особо цинично в свете тайной стратегии Игната. Но самый большой шок Света пережила, когда прочла о том, что Игнат регулярно травил ее психотропными препаратами.

Света оторвалась от текста и подумала про молочные коктейли. Света их обожала, а Игнат с удовольствием взбивал в миксере молоко, фрукты, мороженое, добавлял сиропы. Экспериментировал. Теперь понятна подоплека его экспериментов. Света едва не потеряла сознание, когда узнала о планах Игната забрать Мурлыку, отдать албанским живодерам, которые разделают ребенка и продадут его органы. Игнат все продумал, даже фиктивную могилку сыну на кладбище приготовил. Света не задалась вопросом, откуда Игнат узнал про нападение бандитов, про защитившего ее мужественного Антона. Последние страницы Света читала, не понимая смысла, ее трясло от страха за сына.

У страха глаза велики, у страха матери за судьбу ребенка глаза — океаны паники. Стоит возникнуть гипотетическому предположению, а то и вовсе с неба свалившейся абсурдной мысли, что появилась опасность для жизни ребенка, как мать теряет способность логично мыслить, критически взглянуть на ситуацию. Она переживает паническую атаку и готова на любые жертвы для предотвращения беды. И вот уже культурная женщина стынет на месте, когда ее на улице хватает за руку цыганка: «Тяжелая болезнь будет у твоего ребенка». А смеявшаяся прежде над предрассудками молодая мать несет младенца к целительнице, чтобы снять сглаз и порчу.

Для Игната, когда он читал творение Антона Белугина, дикое предположение о продаже на органы любимого сына было только лишним свидетельством того, что автор — хронический шизофреник, писавший этот бред в период обострения. Света хотя и пришла к выводу, что не Игнат автор книги, не сомневалась в том, что прислал роман именно он. Подарочки с курьером — его привычная манера потешить Цветика. Потешил, нечего сказать, ее трясет от страха. С какой целью Игнат познакомил ее со своей биографией, чего добивался? Однако ни замысел Игната, ни собственная поруганная судьба — ничто не имело значения, когда над сыном нависла страшная опасность. Свету била крупная дрожь. Она не могла сидеть на месте, носилась по квартире, не замечая, что стонет и вскрикивает, хотя слез не было, только утробные возгласы. Света застыла перед зеркалом и не узнала себя. Отражение — всклокоченная женщина вдруг испуганно прижала руки к губам. Игнат знает, что она прочла книгу, может прийти в любой момент, отобрать сына. Бежать! Немедленно бежать!

Игнат звонил несколько часов назад. Света почему-то не сказала ему, что читает книгу. Впервые слукавила, наврала, что купает Мурлыку, быстро отключилась. Она схватила спящего сына и бросилась к двери. Затормозила на пороге. Стоп! Надо взять вещи и документы. Какие вещи? Какие документы нужны? Сосредоточься, велела себе! Но трезво думать не получалось. Голова отказывалась работать, в нее как будто воткнули электрический щуп, и мозг конвульсивно вибрировал. Света вернулась в комнату, положила сына, достала большой чемодан и принялась швырять в него вещи, свои и сына. Очень скоро чемодан заполнился, но большая часть одежды осталась в шкафах. Света выкинула свои наряды и принялась утрамбовывать вещи сына, пока не заметила, что прессует летние костюмчики и маечки, из которых Мурлыка вырос.

— Господи! — простонала Света. — Что же это за горе такое! Вот дура я! Дура, дура, дура! — повторяла она, выбрасывая на пол ненужные вещи и заталкивая в чемодан другие.

Самобичевание отчасти помогло. Света стала разговаривать вслух, упрекая себя, задавая вопросы и отвечая на них.

— Дура, ведь можно взять второй чемодан! Лучше дорожную сумку, она огромная. Не забудь коляску! Коляску потом, на выходе. Чтобы уехать на вокзал, надо… Что надо? Вызвать такси! Правильно!

Света набрала номер и уговаривала диспетчера прислать машину как можно скорее, обещали в течение двадцати минут.

— Документы! — напомнила себе Света. — Мой паспорт — раз! Еще что? Не знаю! Хватит и паспорта. Свидетельство о рождении Мурлыки, его медицинская карта. Обувь! Одежду взяла, а про обувь забыла. И еда для Мурлыки. Куда все втиснуть? Достаем еще одну сумку. Дура! Затолкала уличный комбинезон сына в чемодан, а в чем он поедет?

Снова распаковала и запаковала чемодан. Наконец багаж был собран. Взгляд Светы натолкнулся на сотовый телефон. По нему легко отследить ее передвижение! Света отключила телефон, но этого показалось ей мало, да и сидеть на месте она не могла. Отнесла телефон на кухню, положила на стол, достала молоток для отбивания мяса и лупила по дорогому айфону, пока от него не остались мелкие обломки.

Хотя большого ума не требовалось, чтобы сообразить: Свете не к кому бежать, кроме мамы.

Зазвонил телефон, диспетчер сказала, что такси подъедет через пятнадцать минут. Света одела спящего сына, усадила в коляску, выкатила к лифту, туда же перетащила чемодан и сумки. По привычке хотела закрыть дверь, но передумала, швырнула ключи на пол в прихожей и вызвала лифт.

Она рано вышла и мерзла на улице. Колючий осенний ветер остужал щеки, давно пылавшие, почти воспаленные, пробирался под куртку и морозил спину. Под его порывами джинсы превратились в ледяные доспехи, непокрытую голову стянуло холодным панцирем. Но это было хорошо. Не зря ведь говорится: «Остынь!» Света не просто остыла, задубела. Дрожать от холода всяко лучше, чем от страха.

— У вас есть детское кресло? — спросила Света таксиста.

— Нет. Предупреждать диспетчера надо.

Света растерялась. Возить ребенка в автомобиле без кресла опасно и запрещено правилами. Она строго следовала правилам детской безопасности.

— Едем или нет? — поторопил таксист.

— Едем, — решилась Света.

«Один раз не считается», — мысленно оправдывала она свой рискованный поступок, пока таксист укладывал вещи в багажник. Света забралась на заднее сиденье и крепко прижала к себе Мурлыку, попросила отвезти их на Курский вокзал, с которого отходили поезда в ее родной Аранск. Сын, вначале мирно сопевший, через некоторое время недовольно завозился: ему было жарко в теплом комбинезоне и тесно в судорожных маминых объятиях.

— Тихо, маменькин, тихо! — приговаривала Света. — Скоро все кончится, мы приедем к бабушке. Она у нас о-го-го! Никому в обиду нас не даст. Господи! Скорей бы дома оказаться!

— Приехали, — остановил машину таксист. — С вас шестьсот пятьдесят рублей.

Одной рукой придерживая сына, другой Света открыла сумку и достала кошелек. В нем была только мелочь, рублей двести. Сегодня она потратилась в магазине, купила теперь казавшийся совершенно ненужным дорогой набор сковородок с керамическим покрытием.

— Денег нет! — ойкнула Света.

— Начинается, — развернулся к ней водитель.

— Ничего не начинается, — всхлипнула Света. — Я сейчас сниму деньги в банкомате. Вы подождите, а мы с сыном быстро сходим, ведь на вокзале должен быть банкомат.

— А потом вас ищи-свищи?

— Но мы ведь оставим вещи, — уговаривала Света. — Только я коляску возьму, хорошо? Мурлыка тяжелый.

— Мурлыка — это кто?

— Сын, мой сын, вот он.

Голос Светы был хрипл и прерывист, потому что она едва сдерживала рыдания. Долго копившиеся слезы рвались наружу. Точно они собирались в какой-то резервуар, крепко запертый страхом и внутренней установкой не распускать нюни, но добавившейся ерунды — временного отсутствия смехотворной суммы — оказалось достаточно, чтобы возникла течь. Света шмыгала носом и кусала губы, пытаясь остановить слезы.

— Ладно, пошли! — сказал таксист.

Он вышел из автомобиля, помог выбраться пассажирке с ребенком, достал вещи из багажника. Мурлыка не проснулся, когда Света посадила его в коляску и пристегнула. Таксист с багажом шел впереди, Света следом катила коляску. Банкомат нашелся в зале ожидания. Вставив карточку в приемник, Света набрала неправильный пин-код. Вторая попытка также была неудачной.

— Вы не волнуйтесь, — посоветовал таксист. — Если третий раз ошибетесь, то больше попыток не будет.

— Хорошо, обязательно, я не ошибусь, — уговаривала Света не то себя, не то таксиста.

Что ей делать, если карточка заблокируется? Возвращаться на том же такси в Сокольники? Но в доме нет наличных, и, возможно, там уже находится Игнат.

— Я не имею права ошибиться, — сказала Света, глядя в лицо таксисту — Пин-код — это число, месяц и год рождения Мурлыки. Когда он родился?

— Вы меня спрашиваете?

— Нет, извините! Просто я у меня с головой сейчас непорядок.

— Это заметно. Сосредоточьтесь!

— Хорошо.

— Вспомнили, когда родился ваш сын?

— Да.

— Отлично! Мысленно повторите.

Света беззвучно задвигала губами.

— Вперед! — скомандовал таксист. — Медленно и четко! Начали!

Его приказной тон действовал на Свету как успокаивающее лекарство. По сути, ей более всего хотелось бы довериться кому-то сильному и умному, переложить на него свои заботы и проблемы. Она давно жила, проявляя инициативу только в бытовых мелочах, все серьезные решения принимал Игнат. Она растеряла бойцовские навыки, необходимые рядовому жителю мегаполиса. В золотой клетке подобные навыки не требуются.

Когда банкомат загудел, отсчитывая купюры, а потом выдал в окошко большую стопку, Света издала радостный победный возглас.

— Тише! — прервал ее ликование таксист. — Это ведь вокзал, здесь всякой шушеры навалом. Быстро спрячьте деньги.

Он закрыл ее от посторонних глаз своим телом, внимательно наблюдая за окружающими.

— Когда отправляется ваш поезд?

— Поезд? — глупо переспросила Света.

— Да, поезд. Это вокзал, отсюда на поездах уезжают. Что написано в вашем билете?

— В билете?

Свете снова захотелось плакать, она болезненно скривилась, заморгала.

— Ну, вы даете! — возмутился таксист. — Что у вас такое случилось, чтобы в бега броситься?

— Да, да! Случилось! — быстро заговорила Света. — Кошмар, большое горе, вопрос жизни и смерти моего сына. Мне нужно к ма-а-аме, — простонала она и заплакала.

— Ясен пень, чуть что, сразу к маме. Ладно, не реви! — перешел на «ты» водитель. — Давай паспорт.

— Зачем? — вытирая щеки, спросила Света.

— Пойду в банк, возьму кредит в сто миллионов на твое имя. Надо же, поверила, таращится. Это шутка.

Свете было не до шуток.

— Паспорт нужен, чтобы купить тебе билет. До какой станции? Понятно. С места не сходить, ждать меня здесь. Шаг влево, шаг вправо… Черт, — выругался таксист, — машина у меня плохо стоит, влечу на штраф.

— Я заплачу!

— Ясен пень.

Первые минуты после ухода таксиста Света чувствовала только благодарность и облегчение. Но время шло, а таксист не появлялся. Вокруг сновали вокзальные люди — все как на подбор напряженные и подозрительные, с тем сосредоточенно злым выражением лица, которое бывает только у пассажиров, постоянно ожидающих подвохов, на которые богата железная дорога. Вдруг таксист вообще не придет? Забрал ее паспорт и смылся? Кредит оформит. Как выглядел таксист? Ему лет сорок? Или пятьдесят? Шатен. Нет, брюнет. Среднего роста. Нет, невысокий, как она. Света вдруг поняла, что совершенно не помнит таксиста, не узнает его в толпе или на опознании в милиции. Обращаться в милицию? Она едва не застонала от подобной перспективы. Нет, в милицию она не пойдет, потому что там нужно будет все рассказывать и про Игната тоже. При мысли об Игнате сердце пронзила кинжальная боль. Света согнулась в поясе, уперлась руками в колени и тяжело задышала, хватая ртом воздух, в котором, казалось, отсутствовал кислород. Мало того, что она сходит с ума, так еще инфаркт заработает. С кем Мурлыка останется? С мамой. Надо скорее к маме! Домой можно добраться на автобусе, там паспорт не спрашивают, кажется. Сдать вещи и камеру хранения и налегке отправиться на автобусную станцию. Света разогнулась, боль отступала, кинжал медленно вынимали из сердца. Она не будет думать об Игнате, запретит себе вспоминать о нем, пока не окажется в безопасности. На автобусе ехать больше десяти часов — мука мученическая. На первом курсе ездила на каникулы, билет на поезд не достала. Из автобуса вышла с окаменевшими мышцами и скрюченной спиной, каждый позвонок ныл. А теперь проделать тот же путь, но с ребенком! Ничего, справится, люди же ездят, и она не сахарная, не расплавится. Главное, добраться до мамы.

Таксиста она узнала и увидела издали. Он быстро шел, почти бежал, лавируя между людьми и чемоданами. Симпатичный невысокий парень, никак не старше тридцати лет. Простое открытое лицо трудяги, честь и достоинство которого не подвергались испытаниям неправедным богатством.

— Быстро! — таксист схватил Светины вещи. — Пулей летим. Поезд уходит через семь минут, шестой путь, десятый вагон. За мной! На всех парусах!

Света едва поспевала за ним. От тряски проснулся и заплакал Мурлыка, но Света не успокаивала его, бежала, ориентируясь на спину таксиста. Они потеряли драгоценные минуты, потому что платформу перегородил сломавшийся электромобиль с тремя тележками на прицепе. По краям платформы остались два узких прохода, у которых образовался затор. Свете было страшно пробираться с сыном по краю пропасти, сзади напирали нервничающие пассажиры, казалось, что могут столкнуть их на рельсы. К вагону примчались, когда поезд плавно трогался, проводница уже закрывала дверь.

— Стой! — крикнул ей таксист. — Пассажирку забыли. Вот билет, паспорт. Посторонись, тетя!

Проводница обиделась на «тетю», что-то пробурчала, ко дверь распахнула и отошла в сторону. Таксист закинул вещи в тамбур, следом, уже на бегу, помог Свете вкатить коляску и запрыгнуть самой. Поезд набирал скорость, проводница с лязгом захлопнула дверь.

— Проходите! — сказала она Свете. — У вас последнее купе.

Света шумно дышала, восстанавливая дыхание. Хорошенькая пробежка для особы, которая собиралась умирать от инфаркта! Да у нее сердце как у молодой лосихи. Она еще побегает! Но в следующую секунду Света перестала дышать, ахнула и привалилась к стенке.

— Ведь я ему не заплатила!

— Кому? — поинтересовалась проводница.

— Таксисту. Ни по счетчику, ни за билет, ни за штраф. Даже спасибо не сказала!

— Все, ту-ту! Поезд ушел, — рассмеялась проводница, которой показалось, что она остроумно выразилась.

Но Света не разделяла ее веселья.

— Какой стыд! Где же я теперь его найду? Человек помог, выручил, а я…

— Проходите! — оборвала ее проводница. — Завалила тут все своими сумками. На ребенка билет есть?

— Да. То есть не знаю. А нужен?

— А как же!

— Но ведь он маленький, бесплатно должен ехать.

— Бесплатно, но с билетом. Вызывать начальника поезда?

— Не нужно. Сколько стоит бесплатный проезд моего сына?

— Пять тысяч.

Света заплатила бы эти деньги, но проводница, видно, сама поразилась своей наглости:

— Ладно, давай три, пользуйся моей добротой.

До рождения сына Света с Игнатом отправились на поезде в Париж. У них было прекрасное купе с санузлом. Еду приносили на фарфоровых тарелках, вино наливали в хрустальные фужеры, чайник и приборы были серебряные, салфетки белоснежные, накрахмаленные до бумажного хруста. Чистота в купе и в вагоне была такой, словно им выпала честь стать первыми пассажирами в этом маленьком раю на колесах.

Поезд, на который таксист достал Свете билет, отличался от парижского экспресса так же, как нежнейшая оренбургская пуховая шаль отличается от замызганной половой тряпки. Билет у Светы был на верхнюю полку. Две нижних занимала пара — мужчина и женщина пенсионного возраста.

— Место вам не уступим, — с ходу заявила женщина. — Мой муж недавно перенес операцию, а у меня инвалидность. Могу справку показать.

— Спасибо, — за что-то поблагодарила Света. — Могу я воспользоваться багажными ящиками под вашими полками?

Ящики оказались заняты, и Свете пришлось поместить свой багаж в отсек над дверью. В этом ей помог прооперированный дядечка. Исключительно потому, что самостоятельно Света не могла поднять чемодан на нужную высоту, и он падал, грозя всех покалечить. Мурлыке, который окончательно проснулся и разгулялся, вначале нравилось на верхней полке. Но, когда погасили свет, он принялся капризничать, хотел пить. Света ковырялась в сумке и проклинала себя. Зачем-то набрала детские быстрорастворимые дорогие немецкие каши, позабыла взять воду, бутылочку-поильничек, даже чашку и влажные гигиенические салфетки не прихватила. Она боялась оставить Мурлыку одного на верхней полке, вдруг упадет, и вместе с ним отправилась к проводнице просить кипяченой воды. Холодной не было, в титане кипяток. Из напитков у проводницы были только пиво и пронзительных химических цветов газированные напитки. Давать их ребенку хорошая мать не станет. Но у Светы не было выбора. Мурлыке пришлось тянуть из горлышка в трясущемся поезде, малыш захлебнулся от газа, облился с ног до головы малиновой жидкостью. Только улеглись на верхней полке, Мурлыка захотел в туалет. Еще раз спустились под недовольное ворчание попутчиков. В туалете стояла вонь, стены, унитаз и раковину покрывала застарелая грязь. Вагон немилосердно болтало, и Света, державшая сына на руках, не могла избежать соприкосновений с заразными предметами. Сын долго не засыпал, возился, плакал, снова просил пить, есть, в туалет. Света шепотом уговаривала потерпеть, гладила по голове и спинке. Мурлыка вырывался, отталкивал ее руки и плакал в голос, соседи возмущались. Они шумно ворочались, вздыхали, демонстративно включали свет и пили лекарство. Дома Светлана часто брала сына в свою кровать двухметровой ширины. Мурлыка во сне переворачивался, устраивался поперек постели, не мешая маме. А здесь была узкая полка, с которой Света боялась свалиться от пинков сына или при резком торможении поезда. Она держалась рукой за поручень для страховки. Но рука скоро устала. Тогда Света обмотала себя за пояс шарфом, а другой край привязала к поручню. Ненадежная защита, но другой не было. Наконец Мурлыка уснул. Хотя Света приказала себе не думать о случившемся, в полудреме наплыли тревоги. В книгах, когда автор хочет показать внутреннее борение мотивов героя, он часто использует прием раздвоения личности. Словно спорят два «я» человека, одно приводит аргументы «за», а второе — «против». У Светы в зыбком полусне личность не раздвоилась, а размножилась. Ее сознание заполнила гудящая толпа, в которой ее собственное лицо стало приобретать черты других людей. Однокурсница Оля, с которой Света работала в кафе, безапелляционно заявляла:

— Светка! У тебя крыша поехала! Как ты могла поверить, что Игнат способен уничтожить собственного сына? Ведь он его обожает, пылинки сдувает. Вдумайся, ненормальная, это же чистый бред: отдать единственного ребенка на органы! Такого в самом идиотском фильме ужасов не придумали.

— Но он ведь сам прислал мне свою исповедь, — напоминала Света.

— Почему ты уверена, что сам и свою? Может, это враги Игната постарались.

— Никто не знает, где я живу. Кстати, почему он всегда прятал меня?

— От врагов и прятал.

Оля еще что-то говорила, но ее голос затихал, и облик растворялся. Зато проявлялся силуэт мамы.

— Дочь, я предупреждала! Проблема заключается в твоей геронтофилии. Плохо, что ты не можешь завязать нормальные отношения со сверстниками. Это плохо с многих сторон. Во-первых, ты как молодая женщина лишена физических ощущений, которые может подарить только молодой сильный мужчина. Во-вторых, ты связалась с человеком, который уже прожил свою жизнь и хватается за тебя в судорожном старческом стремлении продлить молодость. По сути, он вампир, пьющий твою чистую кровь.

— Мама!

— Не перебивай меня! И пойми очевидные вещи. Ты — чистый лист бумаги, а он — многотомное сочинение, содержание которого тебе неизвестно. Вернее, не было известно до последнего момента. Теперь ты убедилась, что связалась не просто с богатым стариком, а с форменным извращенцем, уродом, место которому за решеткой.

— Мама! Зачем ты добиваешь меня? Мне очень плохо. Я мчусь к тебе за помощью, за участием, я надеюсь на твою защиту, а ты хочешь пройтись по мне, и без того раздавленной в лепешку, гусеницами танка?

Мама отвернулась и стала удаляться, продолжая говорить как бы самой себе:

— Да, я танк! Любая мать должна стать бронированным орудием, когда речь идет о судьбе ребенка.

На первый план выступил давешний таксист, почему-то осведомленный в подробностях Светиной биографии.

— Брось ты этого старика! Забудь, как дурной сон, отряхни, как пыль с ног. Молодая, красивая, умная — у тебя вся жизнь впереди. Найдешь нормального парня…

— А если я не хочу искать? — перебила Света. — Если, кроме Игната, мне никто не нужен?

— Заблуждаешься. Ты не убежала бы как наскипидаренная, если бы верила ему по-настоящему и любила безумно.

— Вот именно! — появилась подруга Валентина, чьи любовные страсти напоминали извержение вулкана. — Все дело в том, Светка, что у тебя не было настоящей любви. Теплая привязанность, комфортное существование — десять градусов по Цельсию. А любовь — это кипяток, бурление, лава. У меня, когда влюблена, градусник зашкаливает. Точно я превращаюсь в металлический шарик, а мой любимый — мощный магнит. И несет меня к магниту неудержимая сила. Ничего не вижу вокруг, никаких препятствий. Институт, работа, мама, папа, друзья, обязанности, обещания — все мимо. Только к магниту. Я думаю о нем постоянно, ни на секунду не прекращаю мечтать о нем, даже когда подтираю задницу в туалете.

— Очень романтично, — усмехнулась школьная подруга Таня, тоже почему-то знавшая все и всех. — Ты из своих африканских страстей, Валя, не делай примера для подражания. У тебя что ни любовь, то последний день Помпеи. Кому нужны руины? А у Светы было идеально, на зависть. Ей нужно успокоиться, поговорить с Игнатом, во всем разобраться.

— Он снова будет врать и опутывать ее лживыми речами, — заявил повар Сергей Иванович, который относился к Свете с симпатией в ее бытность официанткой.

— Жила как у Христа за пазухой, — попеняла кассир из банка. — Любая провинциалка черту душу продала бы за такой выигрышный билет.

— Нельзя мерить счастье материальным благополучием, — покачал головой директор школы.

— А чем его мерить? — вздохнула жена запойного пьяницы тетя Вера, мамина соседка. — Копейками от зарплаты до зарплаты?

Они окружили Свету, взяли в кольцо, наперебой давали советы, спорили. Она вертела головой, пыталась вставить слово, хотела попросить оставить ее в покое, но эти люди вдруг стали призывать ее хором:

— Вставай! Иди! Действуй! Вставай!

— Девушка, вставайте! Просыпайтесь! — Свету тормошила проводница. — Через пять минут станция.

Спросонья Света запуталась в шарфе, которым привязала себя, и соскочила неловко, ударившись о столик. Попутчиков в купе уже не было. Ушли заранее, чтобы не помогать ей с багажом. Мурлыка не хотел просыпаться. Света стащила его с верхней полки, одевала спящего. Только застегнула молнию — проснулся, заплакал. Поезд уже тормозил. В туалет не успеть. Света доставала багаж, тянула чемодан, сумки, они падали ей на голову. Мурлыка ревел в полный голос. Света впервые испытала раздражение па сына и прикрикнула на него:

— Замолчи! Немедленно заткнись!

Прежде, сталкиваясь с матерями, которые кричат в магазине на ребенка, требующего игрушку с полки, или на плачущего малыша, не желающего уходить с площадки, или просто кричат на чадо безо всякого повода, Света мысленно осуждала этих женщин. Кричать на ребенка, калечить его психику недопустимо. Но благодушие трудно сохранять, когда по голове тебя бьют тяжелые сумки, которые еще надо выволочь из вагона, когда хочется в туалет, когда во сне тебя терзали кошмары, а вчера случилось то, что хуже любых кошмаров.

И все-таки, выгрузившись из поезда на платформу, Света почувствовала угрызения совести. Она присела около коляски, стала целовать и гладить по плечикам Мурлыку:

— Прости, зайчик! Мама была не права, мама очень устала. Сейчас мы приедем к бабушке, и я тебе дам конфетку. Одну! — Света показала палец. — Маленькую.

Мурлыка затих и показал два пальца — торговался, хотел две конфетки.

— Такси надо? — раздался рядом голос. — Куда ехать?

— На Пионерскую улицу, — ответила Света, поднявшись.

— Тысяча.

Это и по московским меркам было безбожно много. Но вокруг вокзалов всегда крутятся таксисты и бомбилы, которые дерут втридорога, пользуясь безвыходностью пассажиров или их плохим знанием местных цен.

— Хорошо, — сказала Света. — Но вы донесете мои вещи, а потом поднимете их на третий этаж.

Кажется, к ней стали возвращаться навыки выживания за пределами золотой клетки. Только бы мама еще не ушла на работу. Позвонить ей Света не могла, не было телефона. Если мама уже в школе, придется идти к соседке тете Вере, а от нее уже звонить маме.

Свете повезло — мама была дома.

Анна Юрьевна открыла на звонок дверь и застыла. Она задохнулась от негаданной радости — за порогом стояли дочь и внук.

— Здравствуй, мама! Мы приехали к тебе.

Анну Юрьевну переполняло счастье, но первыми вырвались слова упрека:

— Что и требовалось доказать!

— Мамочка! — бросилась ей на шею дочь и разрыдалась.

— Будет, будет, успокойся! Ты дома, ты со мной. Мурлыка, напуганный мамиными слезами, тоже заревел.

— А кто у нас тут плачет? — отстранила Анна Юрьевна дочь. — Кто этот прекрасный красивый мальчик? Неужели это мой внук Илюшенька? Иди ко мне, солнышко!

Света поразилась маминой интонации — нежно дурашливой, любящей. Она давно не слышала подобных нот в мамином голосе. С внуком на руках Анна Юрьевна вошла в квартиру, Света занесла вещи.

— Да! — сказала вдруг Света решительно. — Его зовут Илюша и никак иначе.

Мама посмотрела на нее удивленно, но ничего не спросила.

В авторской редакции

Большинство литературных произведений, имеющих в выходных сведениях фразу «публикуется в авторской редакции», представляют собой стилистически беспомощные, а то и вовсе неграмотные творения. Их авторы, как правило, мнят себя великими писателями, пренебрегают профессиональной помощью и каждую исправленную запятую воспринимают как оскорбление, нанесенное литературными профанами. Между тем не существует рукописи, которой не требовалось бы стороннее квалифицированное прочтение. Ведь взгляд писателя, пока он работает над произведением, пишет и переписывает, замыливается и не ловит очевидных огрехов, которые легко заметил бы, будь рукопись отложена на полгода. Но кто станет столько ждать, хочется выпустить в плавание корабль, застоявшийся в доках. Нет ни одного достойного произведения в мировой литературе, не прошедшего через руки редактора, которому доверяет писатель.

Антон и помыслить не мог о том, чтобы его роман кто-то взялся редактировать. Хватит ему Палыча, завотделом, который уродует его статьи, вычеркивая самые выигрышные места. Свой роман Антон представлял абсолютным творением, мраморным, вроде Венеры Милосской, — что-либо прибавить или убавить кощунственно. Конечно, могут быть недостатки. Но ведь и Венера безрукая.

Для окончательного завершения романа требовалось написать главу о Полине Геннадьевне. По замыслу Антона, она должна была быть черным магом, экстрасенсом и попросту ведьмой. Имелось ли в реальной жизни хоть какое-то основание для подобного утверждения, Антона не заботило. Красивый замысел дороже пошлой истины. Кроме того, народ, он же читатель, падок на всякого рода чертовщину. Сам Антон верил и не верил в необычные способности. Как в жизнь на Марсе: есть там обитатели, нет ли — его не волнует. Хотя, скорее всего, ни жизни на Марсе, ни чудо-способностей не существует. Олег Павлович однажды показал ему статью в журнале «Наука и жизнь», в которой рассказывалось про премию в миллион долларов, основанную много лет назад. Деньги достанутся человеку, который продемонстрирует комиссии любой необычный дар — ясновидения, чтения писем в закрытых конвертах, диагностики заболеваний, перемещения предметов без контакта — любой. Проценты набегают, премия растет, но ни один из тьмы экстрасенсов не покусился на большие деньги.

Готовясь к написанию главы, Антон полдня читал в Интернете про ведовство, белую и черную магию, заклинания, ритуалы, про бурятских шаманов и гаитянских колдунов вуду. В его голове все перемешалось, большая часть информации практической пользы не имела, но некоторые сведения пригодились и дали толчок фантазии.

Как уяснил Антон, ведьмы бывают потомственными и учеными. Полину он решил сделать потомственной колдуньей. Поэтому с детства про Полину говорили, что у нее дурной глаз: мимо кринки с молоком пройдет — молоко скиснет. Обидится на кого-нибудь — человек обязательно заболеет. С другой стороны, девочкой Полина лечила лишайных кошек наложением рук. Про кошек Антон подчеркнул особо, одному из представителей кошачьих предстояло сыграть особую роль. К восемнадцати годам Полина окончательно сформировалась как ведьма. Но ей было необходимо пройти обряд инициации, который, в свою очередь, возможен только после специального знака. Таким знаком стал сон, в котором Полина перенеслась за сотни километров и оказалась незримым свидетелем шабаша ведьм на Лысой горе. Тут Антон посоревновался с Булгаковым и, по собственному мнению, заткнул классика за пояс. В «Мастере и Маргарите» шабаш сатаны напоминает светский бал и никакого трепета не вызывает. А у Антона праздник ведьм — холодящий кровь разгул нечисти, совокупления упырей с утопленницами, вурдалаков с троллями, человеческие жертвоприношения и пиршество вампиров. Проснувшись, Полина посчитала возможным приступить к инициации, которая заключалась в том, что девушка растоптала икону и прочла несколько молитв наоборот. Сделав из героини черную колдунью, Антон отправил ее врачевать людей. Надо же было как-то зарабатывать на жизнь и не в институт же новообращенной ведьме поступать. Тут на сцену выступил кот Берия, прототип того самого гаденыша, который отравлял существование Антона в квартире московского журналиста. Сделав доброе дело поневоле, вылечив человека от смертельной болезни, Полина погружала свои длинные ногти с угольно-смоляным маникюром в пушистую шерсть Берии, чтобы вернуть себе черные силы, залатать прореху. Берия был дьяволом в кошачьем обличье, сгустком отрицательной энергии, исчадием ада. Полина жить без него не могла. Исцелять людские болезни, насылать порчу, снимать порчу, предсказывать будущее, кодировать на успех в бизнесе было для Полины пустяковым делом. Но она упорно совершенствовала свое мастерство, изготавливая кукол вуду и осваивая технику шаманов. Не пропадать же сведениям, которые почерпнул Антон из Интернета. И вот уже Полина камлает не только с бубном, но и со струнным инструментом моринхуром и в состоянии транса может съесть горящие угли, держать в руках раскаленные добела металлические предметы. Зачем ей, спрашивается, угли жевать и за раскаленный нож хвататься? Все просто. Полина находит у человека, скажем, пять болезней, входит в экстаз благодаря горловому пению, бубну и моринхуру, хватает пять угольков, заталкивает в рот — и болезней как не бывало. А чтобы у пациента появилась стойкость в преодолении жизненных невзгод, шаманша берет в руки горячий нож, который шипит в ее ладонях, но следов ожогов не оставляет.

Не был забыт и водитель Полины Геннадьевны, в свое время нагнавший страху на Антона. Шофер выступил в роли главного вампира столицы и одновременно верного адъютанта Полины. Книги о вампирах были в большой моде, и Антон не мог не отдать дань этому читательскому интересу.

Дар Полины не нуждался в рекламе, она не снисходила до объявлений в периодических изданиях. Слава о Полине-ценительнице переходила из уст в уста, а деньги текли рекой. Но однажды случился прокол. К Полине обратились бандиты с просьбой наслать несчастье на соседнюю банду. Полина легко справилась. Однако пострадавшие бандиты выяснили, кто их сглазил, и нагрянули к Полине с требованием покарать обидчиков и заодно еще нескольких строптивых личностей. Привнеся в сюжет криминальную и детективную линию, Антон вскоре запутался в бандитах, и его героиня прикрыла лавочку, ушла в подполье. Она познакомилась с Игнатом, который со всех точек зрения оказался подходящим объектом для реализации планов колдуньи. Полина вышла замуж за Игната и закодировала его на успех в бизнесе, на большие деньги, на жизненную удачу. Создала вокруг него непробиваемую ауру, которую тщательно поддерживала, попутно расправляясь с конкурентами, легко выигрывая тендеры и умножая богатство. Попутно Антон отметил, что выглядела Полина изумительно молодо не благодаря пластическим хирургам и мастерам-косметологам, а исключительно из-за колдовства. На самом деле за глянцевой внешностью скрывалась страшная личина бабы-яги, потому что ведьмы быстро стареют, и в свои тридцать лет (у Антона всегда было плохо с датами) Полина тянула на сто тридцать. Однако истинное лицо Полина открывала только раз в год на празднике ведьм. Описанием еще одного жуткого шабаша Антон закончил главу.

Он не перечитывал текст, потому что, повторимся, для него роман был мраморно-совершенным. У автора не возникло вопроса, как с ног до головы закодированный Игнат, окруженный пуленепробиваемой аурой, мог в следующей главе портить почем зря несмышленых девушек, а потом завести серьезный роман со Светой.

Поставив последнюю точку, Антон испытал смешанные чувства: бравурное ликование и тихую грусть одновременно. Ему было жаль расставаться со своим творением, которое подарило ему ни с чем не сравнимые минуты трепетного вдохновения. Впрочем, он еще напишет много романов. Творческий метод отработан — бери реальных людей за отправную точку фантазии и сочиняй, твори, наслаждайся. Однако нельзя сбрасывать со счетов проблему славы и денег. Как ее решить, Антон определил заранее, еще не приступив к работе над «Скелетами». Это могло бы показаться странным: художник, не нарисовав первой картины, узнает, как ее лучше продать, скульптор, еще не погрузив пальцы в глину, присматривает себе галереи, композитор, не написав ни одного произведения, ищет оркестр. Для Антона в подобном подходе не было ничего странного. Такое время: бесплатное творчество — удел растяп, реклама — дудочка Крысолова, выигрывает не тот, кто стартует и тупо прет до финиша на последнем издыхании, а тот, кто умеет ловко срезать трассу и финиширует с широкой улыбкой чемпиона.

Обращаться в издательства Антон не собирался. Издательства — это крепости, вокруг которых толпятся среди мелкой литературной шушеры Львы Толстые и Федоры Достоевские с протянутой рукой. Вернее, с рукой, на которой лежит гениальная рукопись. Изредка открывается амбразура крепости, и оттуда раздастся крик: «Толстые и Достоевские нам не нужны! Просьба очистить пространство для проезда транспорта!» Опускается подъемный мост, и по нему грохочет золотая коляска, в которой сидит баловень судьбы — знаменитый беллетрист. Он не смотрит в

лицо менее удачливым собратьям по цеху и улыбается смущенно. Интеллигент все-таки. Для читателей он — известный писатель, но для издательства — бренд, а книги его не романы, а проекты.

К счастью для поколения Антона, имелся обходной путь проникновения в издательство — Интернет. Сотни, если не тысячи молодых авторов выкладывают свои произведения в сети. Единицам везет. Когда возникает читательский бум в интернет-сообществе, издательства обращают внимание на автора и предлагают выпустить бумажную книгу. Скрепя сердце Антон отказался от идеи разместить «Скелетов» на сайтах, где стоит защита от копирования, от бесплатного скачивания. Заработаешь копейки, да и аудитория маленькая. Нет, надо выкладывать роман бесплатно, и прежде всего — на личном сайте.

Сайт ему сделал знакомый программист за малые деньги и обещание пристроить рекламу в газете. На главной странице сайта красовалось фото Антона в пол-экрана. Снимок сделала Алина, когда обиженный ее колкостями Антон вскочил с постели и подлетел к окну. На лице почему-то не злость, а философская задумчивость. Простыня на плечах смотрится как римская тога.

Алина удивилась:

— Классно вышел. Совсем на себя не похож.

Сайт имел несколько разделов: «Публицистика» — статьи Антона, которые он считал наиболее удачными, в авторской редакции, конечно, а не искромсанные Палычем; «Биография» — Антон постарался написать о себе в ироничном духе, но так, что-бы за улыбкой чувствовалась могучая личность; «Книги» — во множественном числе, хотя имелись только «Скелеты». И самое главное — «Форум». В последующие дни Антон занимался саморекламой и самораскруткой, на это уходило по шесть часов в сутки. Он стал завсегдатаем городских интернет-кафе, напрашивался в гости к приятелям, чтобы воспользоваться их компьютером. Личным и редакционными он не мог часто пользоваться, потому что провайдеры легко отслеживали аи-пи адреса, и становилось ясно, что бомбардировку сообщениями делает один и тот же человек. На форумах электронных библиотек и на собственном Антон оставлял восторженные отзывы о «Скелетах». На похвалы, подписываясь разными именами, он не скупился: «Улет! Ничего подобного не читал!», «Люди! Не спала всю ночь, пока не дочитала до последней строчки», «Наконец-то появился роман, который гениально сочетает триллер, мелодраму, детектив и ужастик. Оторваться невозможно», «Большое спасибо автору, получил огромное удовольствие» и так далее. Результаты не заставили себя ждать — книгу активно скачивали. Но последовавшие отзывы и рецензии были хуже некуда, читатели буквально плевались на творение Антона. Тогда он удвоил активность, вступал в споры по принципу «сам дурак» — мол, оценить гениальный роман может только человек, чьи предпочтения не ограничиваются «Анной Карениной», а способный понять, что новое время требует новой литературы.

Коллеги по газете, естественно, прочли опус Белугина и немало потешались. В редакционный сленг вошли цитаты, белугизмы, как их называли. На вопрос: «Когда?», например, стал привычным ответ: «Когда скелеты выпадут из шкафов». В отделе информации шутники распечатали крупным шрифтом несколько фраз и повесили на стены. Упор они сделали на белугизмы в описании женских прелестей. Рядом с календарем красовалась метафора: «Ее большая грудь с сосками колыхалась землетрясением средней мощности». На двери каждый выходящий из комнаты мог восхититься сравнением: «Она журчала во время секса, как ненасытная пчела». Рядом с графиком дежурств находилось научно-замысловатое: «Биохимия ее чувств была сложнее квадратуры круга».

Алина Вербицкая заглянула к Олегу Павловичу, начальнику Антона Белугина. Сам Антон отсутствовал, он теперь часто отпрашивался с работы или рвался на выездные задания, которые быстро выполнял, высвобождая время для интернет-боев с глупыми читателями. Олег Павлович отпускал Белугина, потому что испытывал интеллигентское смущение перед этим автором новой волны.

— Читала? — спросил Олег Павлович.

— Тихий ужас! — ответила Алина.

— Когда у него в статьях бредятина проскальзывает, еще терпимо, можно вымарать, вычистить. Но двести страниц бреда — это убивает.

— Антон не замечает, что стал посмешищем в редакции, хотя над ним смеются в лицо.

— В графоманах есть что-то материнское.

— Почему? — удивилась Алина.

— Мать никогда не поверит, что ее ненаглядное чадо — подлец, негодяй и аморальный тип. Графоман никогда не согласится с тем, что его произведение не выдерживает никакой критики. Для него собственный литературный мусор священнее Библии. Тебе жалко Антона? Ведь у вас с ним было. Шуры-муры?

— Было недолго, прошло быстро, — пожала плечами Алина. — Жалко больного идиота, а Белугин — идиот здоровый. Вот если бы у него внезапно проявилась шизофрения, примчались бы санитары со смирительной рубашкой и упекли его в дурдом, я посочувствовала бы, отнесла в больницу передачку. Но, с точки зрения психиатрии, этот чикчирикнутый, с позволения сказать, писатель нормален.

— Верно, — кивнул Олег Павлович. — Плохие стихи или бездарная проза не повод для диагноза. Я ведь пытался с ним поговорить, открыть глаза.

— Представляю, чем это закончилось.

— Он решил, что я старый козел, — тут не спорю. Заявил, что у меня отсутствует вкус и я консерватор в искусстве. А тут извините-подвиньтесь.

— Не расстраивайтесь, Олег Павлович. Ко мне он тоже подкатывался мнение узнать. Я ответила честно.

— Да? — встрепенулся Олег Павлович. — Серьезно?

— Я и трети этих помоев не осилила.

— Но как он отреагировал на твою критику?

— Какую критику? Я честно сказала, что ничего подобного никогда в жизни не читала.

— Хитро, но жестоко.

— Сами же говорите, медицина бессильна.

— Так-то оно так. Но, знаешь, Алина, мне иногда становится страшно: вдруг этих «Скелетов» опубликуют. Приходим мы в книжный, а там в бестселлерах Антон Белугин с фото твоего производства на последней обложке.

— Разрешения публиковать мой снимок на туалетной бумаге я никогда не дам. И с сайта потребовала убрать. А вы, Олег Павлович, слишком мрачно смотрите на жизнь. Идиотов много, они звенят в свои шутовские бубенчики, но в приличный оркестр их никогда не допустят. Меня в Париж на всемирную фотовыставку приглашают, — без перехода сообщила она.

— Поедешь?

— Нет, маме стало хуже.

— Наверное, — мягко проговорил Олег Павлович, — старики не должны воровать шансы у молодых.

— Или по-другому: молодые не должны ради карьерных шансов воровать у себя оставшееся на общение с родными время.

— Славная ты девушка, Алина. Выдать бы тебя за хорошего парня.

— Меня выдать нельзя, я не ордер на квартиру. Коллеги не стали бы зубоскалить, если бы знали, чем кончится для Белугина публикация романа в Интернете. Отдаленные последствия привели к обострению язвы у Олега Павловича.

Из бывших жен Игната Куститского только Лена Храпко владела компьютером. У Юлии Скворцовой никогда не возникало ни жизненной необходимости работать за компьютером, ни потребности гулять по сайтам, пасьянсы она любила раскладывать с бумажными картами. Оксана считала компьютер такой же мудреной штукой, как пульт управления космическими кораблями, по определению ей недоступный. Но именно Оксана первой познакомилась с романом Антона Белугина.

Оксана позвонила Лене Храпко и взволнованно, бестолково застрекотала:

— Тут такое! Такое! Про нас всех и еще про других баб.

— Оксана, ты о чем?

— Книжка, то есть листочки, мне зять принес. Умереть и не встать. Как мы с Игнатом поженились, потом про тебя и Катеньку, про Юлю. Тихая с виду женщина, а всеми собаками заправляла. Довела Игната до того, что он картошку выращивал.

— Оксана, погоди!

— Дальше вообще мрак. Он женился на натуральной ведьме, которая с упырями сношается.

— Оксана, ты здорова?

— На почве ведьмы, которая его заколдовала до печенок, он стал на малолеток бросаться в изощренной форме. Тут такое про секс написано, что во всех местах волосы дыбом встают.

— Где написано?

— Я же говорю: зять принес, из компьютера вытащил. Называется… сейчас, на первой странице, — Оксана зашелестела бумагой. — Вот. «Когда скелеты выпадают из шкафов». Про скелетов ничего нет, а про нас всех есть!

— Оксана, объясни мне толком, — предчувствуя недоброе, попросила Лена, — где твой зять взял эти листочки?

— В компьютере. Яшка! — позвала Оксана, — Иди сюда, охламон! Лена, а ты знаешь, что Игнат не умер?

— Знаю, он мне звонил.

— Мне тоже. Яшка, объясни тете Лене, откуда твой отец эти листочки достал.

— Из Интернета, — услышала Лена детский голос.

— Поняла? — трубку снова взяла Оксана. — Я внуку компьютер купила, а потом отобрала, пока отец замки не поставил. Ну… не настоящие замки, а…

— Пароли, — подсказала Лена.

— Ага. Ведь что учудил! Прихожу, а он голых баб рассматривает. Лена, там срам страшный, похлеще, чем про Игната.

— Оксана, ты не могла бы мне сказать адрес, где лежит эта книга?

— Я живу на проспекте Строителей…

— Нет, адрес в Интернете. Позови еще раз внука, пожалуйста. Яша? Внизу страницы должен быть адрес сайта. Есть? Продиктуй мне его. Спасибо!

— Лена? — голос Оксаны звенел от гордости. — Это он тебе по-английски читал. С репепитором занимается.

— С репетитором, — автоматически поправила Лена.

Она еще несколько минут слушала про божье наказание внука Яшеньку, который показывал хорошие результаты в плавании. Перескочив на излюбленную тему, Оксана, казалось, забыла про взволновавшую ее рукопись.

На первой странице сайта была крупная фотография Белугина. Почему-то полуголого, с какой-то тряпкой на одном плече. На снимке он выглядел старше и значительнее, но Лена легко узнала молодого журналиста, который пытался расспрашивать ее об Игнате Куститском, якобы покойном. Как всякий человек, имеющий обыкновение читать в Интернете, Лена вначале познакомилась с рецензиями и мнениями других людей. Зашла на форум. Первые десять — пятнадцать отзывов были хвалебными в высшей степени. Потом появились резко отрицательные, далее последовала дискуссия между противниками и поклонниками, быстро превратившаяся в грубую свару. Иными словами, положиться на чужие вкусы не получилось.

Прочитав первые страницы, Лена решила, что это розыгрыш, шутка, пародия. Родившийся в пятидесятом году, Игнат Куститский никак не мог иметь репрессированных в тридцатые годы родителей, он никогда не жил на фабричных окраинах, и в подростковые банды его не заманили бы ни за какие коврижки, не тот темперамент. Мама и папа Игната были инженерами-конструкторами, в сыне они души не чаяли, а он платил им равнодушием, потому что родители не могли обеспечить ему жизнь, о которой он мечтал. Описание женитьбы Игната на Оксане в романе отдавало уже не шуткой, а издевательством. Только такой добрый и незамысловатый человек, как Оксана, мог этого не заметить. Когда Лена дошла до рассказа об их отношениях с Игнатом, ей стало дурно. Пришлось прерваться — накормить дочь, ответить на звонки. И все это Лена делала механически, ее возмущение было настолько велико, что перетекло в чувство всепроникающей гадливости. Точно она простояла под душем из нечистот, забивших уши, рот, глаза. Она хотела бросить чтение, но заставила себя сесть за компьютер. Надо хоть по диагонали пробежать текст глазами. Дальнейшее повествование представляло собой фантасмагорию — болезненную фантазию расстроенного воображения. Лена не была знакома с Юлей, второй женой Игната, но несколько раз видела. Поверить, что эта женщина-дитя раскрасит себя татуировками и будет заправлять всесоюзным собачьим бизнесом, мог только умалишенный. Третья жена и вовсе оказалась ведьмой, причем о всякой сказочной чертовщине говорилось вполне серьезно, как о реальных событиях. Последней в ряду жертв Игната стояла молодая женщина, которая родила ему сына. Здорового, невольно отметила Лена. Скорей всего, это выдумки, как и желание Игната продать своего ребенка на органы. Лена вышла на балкон. Для ноября погода удивительно мягкая, градусов пять тепла, но в легком платье зябко. Ветерок пробирает насквозь. На холоде чувство гадливости притупилось. Вчера по телевизору стали показывать сериал «Фурцева». После титров шла заставка: «Это не ретроспектива истории. Мы хотели только представить образ времени и героини, какими они видятся сегодня». Лена не стала смотреть фильм, ее возмутил подобный подход. Взять реального человека, исторического деятеля, и придумать ему биографию, жизнь, «какими они видятся сегодня». Мало ли что вам видится! Завтра другое привидится? Фурцева давно умерла и протестовать не может. Но она, Лена, как и остальные женщины, живы и здравствуют. С ними проделали то же самое. Малограмотный графоман с дурным вкусом и патологическими наклонностями представил их судьбы как ему «видится». Нужно обладать высшей степенью нравственной глухоты, чтобы, вторгаясь в прошлое людей, выворачивать его наизнанку, лгать с изощренным цинизмом.

Лена заметила, что дрожит, только когда зубы стали выбивать дробь. Она вернулась в комнату. Автор этого опуса не скрывается. Антон Белугин, тот самый, что приходил к ней домой, наврал про смерть Игната. Деньги принес, Кате игрушку. Последнее воспоминание вызвало у Лены мучительный стон. Но ведь она ничего конкретного Белугину не сказала! Да и не требовалось, фантазия у писаки бурлит, как канализационный слив. Его стиль, манера письма — надругательство над русским языком. Но ведь могут подумать, что именно она разоткровенничалась. Кто подумает? Игнат? Плевать на Игната. Да и похоже, что роман Белугина для него самого был сюрпризом, ведь звонил, выяснял про журналиста. По большому счету во всем виноват Игнат. Он исковеркал в самом начале ее судьбу, да и судьбы остальных женщин тоже. Он паук, который заманивает в свои сети жертву, подкармливает ее и ласкает, незаметно вытягивая соки. Он не дожирает до смерти, а отбрасывает несчастную, когда та становится неаппетитной несчастной калекой.

Свою ненависть к Игнату Лена считала давно пережитой. Ошибалась, угольки тлели, а сейчас на них плеснули керосином. Окажись здесь в эту минуту Игнат, она бы бросила ему в лицо обвинения, которые заслуживал этот паук. Можно позвонить по телефону. У нее нет номера Игната. Никогда прежде, в самые тяжелые и горькие минуты, она не опускалась до упреков или призывов к совести. Требовала помощи от безысходности, требовала по праву, а не просила.

— Пусть тебе Бог пошлет кару, которую заслуживаешь, — сказала вслух Лена.

Она набрала номер телефона мужа:

— Коля, ты не мог бы сейчас приехать домой? Нет, с Катенькой все в порядке. Мне… мне очень плохо.

Секретарша Скворцова, получив задание, не уходила, топталась у стола.

— Что-то еще? — поднял он голову от бумаг.

— Сергей Дмитриевич, мне кажется, вам нужно прочитать этот роман, — она положила на стол листочек с адресом сайта.

— Роман? Мне? — удивленно задрал брови Скворцов. — Зачем?

— Там идет речь о вашей жене, и вообще это… лучше сами почитайте.

Через несколько минут Скворцов выглянул из кабинета:

— Никого ко мне не пускайте и ни с кем не соединяйте.

Навыками быстрого чтения Скворцов не обладал, поэтому чтение «Скелетов» заняло много времени. Сергей Дмитриевич не обращал внимания на литературные красивости, пропускал эротические сцены и другие отступления, его интересовали только факты. У Куститского действительно было три жены, наличие любовницы с больным ребенком между первыми двумя браками и молодой любовницы опять-таки с ребенком в настоящее время Скворцов вполне допускал. Однако описание самих браков никак не походило на правду, скорее — на невероятное по наглости вранье. Если про тихого ангела Юлю писака насочинял галиматью, то и остальных наверняка не пожалел. Читая о семейной жизни Игната и Юли в Москве, Скворцов ловил себя на том, что не знает, как относиться к этим вымыслам. С одной стороны, автор заслуживал кары, накостылять ему по первое число было бы вполне справедливо. С другой стороны, все эти измышления до беспомощности глупые, фантастически нелепые. Реагировать на них — все равно что серьезно воспринимать чужой бред.

Прошло около часа, как Скворцов закончил чтение, но он не уходил с работы, размышлял. Что это? Наезд на Куститских? Очень странный наезд — детский, нелепый, абсурдный. Так в деловом мире не мстят и не расправляются с конкурентами. У творческой богемы, возможно, принято мелко гадить, влезая в личную жизнь, выставляя ее на посмешище. Черный пиар в среде бизнесменов и политиков делается совсем по другим схемам. Или теперь все смешалось, перетекло одно в другое? Любые средства хороши. У вас нет грязного белья? Мы сами испачкаем. В ваших шкафах не прячутся скелеты? Не беда, своих натолкаем. Подонки! Кто бы ни наезжал на Куститских, это подонки. Игнат и его пластмассовая жена далеко не святые, но даже они не заслуживают подобного обстрела грязью.

Впрочем, Куститские мало волновали Сергея Дмитриевича, его беспокоила жена, втянутая в эту пошлую историю. Что будет с Юлей, когда прочтет опус? Страшно представить. Скворцов зажмурился и помотал головой. Он любил и оберегал жену. Смысл, счастье и удовольствие его жизни заключалось в том, чтобы оберегать Юленьку. Он знал, что ее чувства к нему не столь глубоки и проникновенны. Это не имело значения. Какая-то фраза в только что прочитанном романе царапнула его за живое. Скворцов вспомнил: «Он любил свою жену как неродившегося сына или дочь». Фраза идиотская, но именно про него, Скворцова. У него нет детей, родных, закадычных друзей. Нет никого, кроме Юли. Она никогда не узнает об этой книге! Никогда!

Он пришел домой, когда закончилась программа «Время».

— Будем смотреть вторую серию про Фурцеву? — спросила Юля.

— Запишу ее на видео, и ты посмотришь завтра, — предложил Скворцов. — Нам нужно поговорить.

— Хорошо, — легко согласилась Юля. — Ты хмур.

Она сделала смешную рожицу, вытянула шею, кого-то изображая:

— Здравствуй, князь ты мой прекрасный! Что ты хмур, как день ненастный? Опечалился чему?

Скворцов расслабился и рассмеялся. Ну как не любить эту игрунью?

Юля сделала вид, что он смеется над ее декламацией.

— Конечно, — вздохнула притворно печально, — я совершенно не похожа на царевну-лебедь, да и князь у нее, то есть у Пушкина, был тих, а не хмур.

— Я уже не хмур, но еще не тих. — Скворцов привлек к себе жену. — Налей мне рюмку коньяку. Одну.

Когда-то он сильно пил. Считал, что умеет пить, не пьянея. Заблуждался. Нет людей, способных годами без последствий для физического и психического здоровья травить себя алкоголем. Вылечила его Юля. Она сказала, что погибать они будут вместе, не факт, что умрут в один день, в этом не всем любящим парам везет, но по дороге на кладбище пойдут рука об руку. И Юля стала пить. Наравне с ним. Она не переносила спиртного, и отравления ее были ужасны. Скворцов стал выпивать за пределами дома. Юля звонила, по его голосу безошибочно определяла количество принятого и вливала в себя столько же. Она могла по звуку ключа, поворачиваемого в замке, определить, сколько он выпил. Скворцов заходил на кухню и видел жену со стаканом водки в руках.

— Три литра пива равняются стакану водки. Поехали!

Скворцов не успевал подскочить, выхватить стакан. Выпив, Юля не дышала, таращила глаза, потом шумно выдыхала. Она пьянела мгновенно и некрасиво: пунцовела, хихикала, не держалась на ногах. Через несколько минут ей становилось дурно, Скворцов отводил жену в туалет, где ее выворачивало наизнанку. Потом всю ночь у нее раскапывалась голова, она лежала с компрессом на лбу. Но не жаловалась, а на следующий день снова пила отраву. Мягкие люди бывают не податливее стали. За металл можно ухватиться и держать, а вата, сколько ни стискивай, останется воздушной. Скворцов бросил пить. Не ушел в полный отказ, мог за праздничным столом выпить вина, рюмку коньяка по случаю, но регулярное пьянство осталось в прошлом.

Юлия поставила перед мужем рюмку и блюдце с кружками лимона. Скворцов не торопился пить, вертел рюмку в руках.

— Скажи мне, тот журналист, который приходил к тебе, а потом про него спрашивал Игнат…

Юля моментально вспыхнула, глаза у нее забегали.

— Что? — напрягся Скворцов.

— Я немножко наврала.

— Рассказывай!

— Игнат не стал бы звонить ночь за полночь по пустякам. Он за что-то гневался на журналиста.

— Дальше!

— Я назвала другое имя, то есть имя то же, только люди разные.

— Не понял.

— У двух моих школьных подруг есть сыновья, оба Антоны. Одна подруга живет в нашем городе, а вторая в Мурманске. Я назвала мурманского Антона.

— Не закрытый, а открытый перелом, — хмыкнул Скворцов.

— Цигель, цигель, ай-лю-лю, — улыбнулась Юля, поняв, что муж не злится.

Они часто переговаривались цитатами из популярных фильмов.

— Самое смешное: я забыла позвонить подруге и предупредить, что ее сыном интересуется Куститский. Голова садовая! Что случилось, Сережа?

— Антон, который настоящий, местный, написал книгу о Куститском. Мерзкую, отвратительную книгу. Я хочу, чтобы ты дала мне слово, что никогда не будешь ее читать.

— Но, Сергей! Это какой-то детский сад: у меня есть тайна, страшно интересная тайна, но я тебе не скажу. Я уже давно большая девочка. Там и про меня написано?

— Да, бред собачий.

— О, как интересно! Сережа, пожалуйста! Эту книгу продают в магазинах?

— Надеюсь, она там никогда не появится. Белугин выложил ее в Интернете на своем сайте и на десятке других.

— Тем более, нечестно получается. Все про меня знают-читают, а я даю тебе слово хранить странное целомудрие. Как жаль, что я не владею компьютером. Ты меня научишь?

Сергей понял, что ему не удастся переубедить жену. Да и права Юля в том, что несправедливо оставлять ее в неведении.

— Хорошо, — сдался он. — Таможня дает добро. Только еще раз предупреждаю: там одно вранье, текст пошлый и грязный.

— С матерными выражениями? Я буду их пропускать. Можно, я поеду завтра утром с тобой на работу, сяду тихонько в уголочке и буду читать?

— Я принесу тебе вечером распечатку.

— До вечера я умру от любопытства. Пусть водитель утром привезет?

Если бы роман попал в руки Юле случайно, возможно, она бы испытала чувства, сходные с теми, что пережили Оксана и Лена. Но Юля была подготовлена, заранее знала, какого рода литературу представляет собой роман Белугина.

Скворцов переживал и несколько раз звонил. Голос у жены был веселый, она просила не беспокоиться. Потом позвонила сама:

— Сережа, я только что закончила главу про себя любимую. Давление нормальное, рвотные позывы отсутствуют. Теперь ты все про меня знаешь. Ловко я татуировки вывела? Килограммы серебряных украшений теперь не ношу, потому что однажды попала в поле действия сильного магнита и на сутки прилипла к нему.

— Я рад, что ты правильно воспринимаешь эту ересь.

Он положил трубку и улыбнулся. Его жена настолько чистый человек, что не боится грязи, и никакая грязь к ней пристать не может.

В обед Скворцов приехал домой. Юля только закончила чтение.

— Сережа, я все поняла, — говорила жена, накрывая на стол.

— Любопытно, просвети.

— Это новые методы лечения шизофрении и паранойи. В психлечебницах открывают сайты, на которые больные выкладывают свои творения.

— В Интернете действительно полно сумасшедших.

— О чем и речь. Сергей, а что будет с этим мальчиком журналистом, с Антоном?

— Думаю, Куститский его убьет.

— Как? — выронила ложку Юля. — По-настоящему?

— У меня у самого руки чешутся.

— Сергей! Я этого не переживу!

— Знаю, поэтому не стану ввязываться. Тебе всех всегда жалко.

— Да, — задумчиво кивнула Юля, — мне ведь это легко, я богатая.

— Что? — не понял Скворцов.

— Мне подруга в детстве однажды сказала: тебе легко всех жалеть, ты ведь богатая.

— Иными словами, в продолжение мысли: тебя никто не жалел?

— Зато теперь я получаю сполна. Ты ведь меня, глупенькую, жалеешь?

— Больше жизни… больше смерти, — запутался в словах растроганный Скворцов. — И ты не глупенькая, просто святая.

— Ой, скажешь! Святая всю жизнь на диете, а я и трех дней не могу выдержать. Сергей, давай позвоним Игнату и попросим его не трогать Антона Белугина?

— Вряд ли он станет нас слушать.

Когда муж уехал на работу, Юля позвонила маме Антона. Сказала, что Антон написал книгу о Куститском и «допустил некоторые вольности». Антону следует опасаться Куститского, который очень влиятелен и может обидеться. Лучше бы мальчику куда-нибудь уехать.

Мнимый больной

Обычно супруги Куститские добирались до работы каждый в персональном автомобиле. После завтрака в зимнем саду и тяжелого разговора они поехали в офис на одной машине, беседовали исключительно на служебные темы. Рабочее расписание Игната на день было плотно спрессовано. В двенадцать часов, после переговоров и перед совещанием, он отлучился в кабинет, чтобы позвонить Цветику. Его телефон работал в бесшумном режиме. Неотвеченных звонков от Цветика не было, но имелось два тревожных — от консьержа и коменданта из дома на Егерской улице. Игнат перезвонил коменданту, и тот сообщил, что дверь в квартиру Цветика открыта, на стук и звонок в дверь никто не отвечает. Спросил, нужно ли вызывать милицию?

— Я сейчас приеду, — сказал Игнат.

Он прошел мимо переговорной комнаты, где его ждали, терзаемый страхом, на ватных ногах. Он никого не предупредил о своем отсутствии, все остальные мысли вытеснила тревога о Цветике и Мурлыке. Игнат не любил рискованной езды, но по дороге в Сокольники подгонял водителя. Когда застряли в пробке на Садовом кольце, Игнат подумал, не поехать ли на метро. Он не спускался в метро лет двадцать, и это было почему-то боязно, да и пути к дому от станции он не знает. Игнат безостановочно и безрезультатно набирал номер телефона Цветика. Ему так же настойчиво пыталась дозвониться Полина. Он игнорировал ее вызовы.

В квартиру Игнат влетел с замершим сердцем, комендант остался за порогом. Повсюду был разгром: шкафы распахнуты, валяются вещи. Похоже на ограбление. «Только бы не увидеть кровь, их тела», — мысленно молился Игнат. В спальне никого не было, в ванной тоже, и на кухне пусто. На обеденном столе разбитый телефон Цветика, орудие здесь же — поварской топорик для отбивания мяса. Что за черт? Игнат вернулся в гостиную, и взгляд его сразу наткнулся на книжку в кресле, ту самую.

— Простите! — раздался голос коменданта от двери. — Мне войти? Нужна помощь?

— Нет, — ответил Игнат. — Можете идти.

Игнат не глядя опустился на диван и тут же вскочил, потому что неожиданно заиграла музыка — он сел на музыкальную игрушку. Яркий домик издавал голоса животных и пиликал веселые мотивчики. «Гав-гав-гав, ля-ля-ля… га-га-га, ля-ля-ля…» Игнат крутил в руках игрушку, пытаясь выключить, но не находил нужной кнопки. Домик блеял, мычал, мяукал. Игнат размахнулся и запустил его в стенку. Мурлыке покупали дорогие игрушки, сделанные из прочной пластмассы, которая не может расколоться и ранить ребенка. Домик не пострадал и, упав на пол, продолжал щебетать по-птичьи. Не успокоился, пока не озвучил весь скотный двор.

Пусть Цветик прочитала книгу, рассуждал Игнат. Ох, Полина! Мстительная дрянь! Неужели Цветик могла поверить абсурдным фантазиям полоумного автора? Цветик — разумная женщина, с чувством юмора, психически устойчива. Прекрасно знает, что он любит ее и сына, должна отметать любые инсинуации в его адрес. А ты-то сам, спросил себя Игнат, как реагировал? А если бы тебе подсунули подобный опус про Цветика? Ты бы с ходу отринул ложь или все-таки начал бы выяснять? Вот и выясняла бы у меня! А она убежала. Раз убежала, значит, поверила.

Игнат прошелся по разгромленной квартире. Она еще хранила милые запахи, но от этого становилось еще тоскливее. Игнат чувствовал себя обворованным. Враз, с ночи на утро, его лишили самого дорогого. Он всегда знал, что Цветик и Мурлыка дороги ему, но, только лишившись их, понял, насколько сильно. Почему «лишившись»? Ситуация временная. Игнат сумеет убедить Цветика. Он умеет убеждать кого угодно и в чем угодно. Он поймал себя на том, что ему, по сути, неважно, что знает о нем Цветик и как к этому относится, важно, чтобы она была всегда рядом. Но как быть с условиями Полины?

Зазвонил городской телефон. Игнат бросился к аппарату. Возможно, это Цветик одумалась.

— Что ты себе позволяешь? — злым шепотом спросила Полина.

— Откуда ты знаешь этот номер?

— От верблюда! Такие фортели деловые люди не выкидывают…

— Да пошла ты!

— Погоди! Не клади трубку.

За несколько километров от него, на другом конце города Полина прикрыла рукой микрофон и сделала пару глубоких вдохов. Взяла себя в руки, успокоилась и заговорила другим тоном:

— Игнат, мы не должны ссориться. Я сказала, что у тебя случился сердечный приступ и понадобилась медицинская помощь. Когда приедешь, скажи, что тревога была ложной. И не забудь извиниться. Жду тебя через сорок минут.

Большого ума и дедуктивных способностей не требовалось, чтобы понять, куда убежала Цветик. Естественно, к маме, с которой у Игната не сложились отношения. Он звонил им регулярно, к телефону подходила Анна Юрьевна и отказывалась передать трубку дочери.

Их диалог повторялся почти без вариантов.

— Пригласите к телефону Свету! — требовал Игнат.

— А я вам в который раз повторяю: она не желает с вами разговаривать! Прекратите нам досаждать! Забудьте о моей дочери навсегда.

— Вскоре я приеду.

— Мы не пустим вас на порог.

— Скажите Свете, что я положил деньги на карточку.

— Нам не нужны ваши грязные деньги.

— Речь не о вас лично, а о Свете и моем ребенке. Ответом были частые гудки. Деньги с карточки Цветик не снимала. На что они жили? На учительскую зарплату матери?

В один из разговоров Игнат опростоволосился.

— Я имею право знать, как чувствует себя мой сын! — взорвался Игнат.

— Света и Илюша здоровы.

— Кто такой Илюша?

— Что и требовалось доказать!

Анна Юрьевна бросила трубку.

Стратегический план Полины в борьбе за мужа состоял не только в издании деморализующей книги. Как у опытного полководца, у нее были план «А» и план «В», в случае провала обоих она бы придумала планы на все буквы алфавита. План «В» состоял в том, чтобы надолго оторвать Игната от любовницы, лишить его возможности принять скоропалительное решение, продиктованное чувствами. Игнату требовалось время для обдумывания, и оно же было необходимо Полине, чтобы незаметно подтолкнуть супруга к единственно правильному выбору.

Игнат не смог рвануть за Цветиком на следующий день, потому что они с Полиной отправились в Костромскую область, где в отеле при охотничьих угодьях проходил пятидневный совет директоров. Кроме деловых заседаний, предполагались банкет с раздачей премий, рыбалка с ухой на берегу озера, охота с зажариванием кабана на вертеле, банные процедуры. Совет директоров проводили раз в год, на него приезжали люди, которые были опорой бизнеса Куститских, тщательно подобранные управленцы высшего класса. Игнат обязательно должен был присутствовать на съезде. В бизнесе, как и в политике, успех зависит от связей. Приятельство, полудружба, протекции, рекомендации определяют твое место под солнцем. Игнат это понял еще в детском саду и младшей школе, когда добивался дружбы с дворовыми лидерами и выбивался в любимчики у воспитателей и учителей.

Связи, которые завязывались в неформальной обстановке, были прочнее и надежнее. Поэтому Игнат охотился в Африке с представителями высшего звена и стрелял кабанов под Костромой с провинциальными директорами. Сами по себе охота, рыбалка, банные утехи, застолья были ему глубоко безразличны. Но положение обязывало.

Они вернулись в Москву, и на два дня Игнат засел за бумаги, которых накопилось огромное количество. Полина имела право подписи далеко не под всеми документами. Кроме того, Игнату нужно было проверить, не отдала ли она распоряжения, направленные на разделение бизнеса. Крамолы не обнаружилось. Игнат не говорил Полине вечером второго дня, что собирается утром уехать в Аранск к Цветику. Но Полина внимательно следила за мужем и ловила оттенки его настроения.

Ночью Игнат проснулся оттого, что кто-то расстегивал на нем пижамную куртку. В первый момент испугался — около кровати стоял мужик в белом. Это был врач, который пристраивал к его груди датчики для снятия электрокардиограммы.

— Все в порядке, Игнат Владимирович, не волнуйтесь.

— Что происходит?

— Я вызвала «скорую», — ответила Полина, — потому что ты задыхался, и пульс у тебя был прерывистый, с остановками. Как ты себя чувствуешь? Доктор, что с ним?

Тут и сам Игнат ощутил, что пульс частит, а сердце сильно колотится.

— Вам лучше отправиться в стационар, — сказал врач, рассматривая лист кардиограммы. — Подозреваю предынфарктное состояние. Важно не упустить время. Сейчас я сделаю укол, и мы отправимся.

Любой намек на возможные проблемы со здоровьем приводил Игната в трепет, он начинал переживать, терял инициативу и не мыслил критически. Полина это прекрасно знала и отлично использовала, организовав липовую панику.

Игнат пролежал в клинике две недели. Его обследовали вдоль и поперек, просветили каждый орган, просканировали каждый сосуд. Предынфарктное состояние не подтвердилось, но выписывался Игнат с длинным перечнем диагнозов. У него нашли микроскопические камни в желчном пузыре, маленькие полипы в прямой кишке, хронический гастрит — и далее по списку. Безобидные старческие бородавки в медицинской терминологии звучали онкологически тревожно — кератомы. Игнату сделали небольшую эндоскопическую операцию по удалению тромба на ноге. Подобную процедуру выполняют амбулаторно, но Игнат с Полиной готовились к ней как к пересадке сердца. Все дни пребывания мужа в больнице Полина находилась рядом. Она разбиралась в медицине и почти на равных вела беседы с врачами, ухаживала за Игнатом как за тяжелобольным, хотя обслуживающего персонала в частной клинике хватало с избытком. Полина была предупредительна, внимательна, ласкова. «Что ж ты раньше так не выкладывалась?» — думал Игнат. Но участие жены было ему приятно, более того, он не обошелся бы без ее поддержки. Полина постоянно внушала мужу веру в то, что все будет хорошо. Подтекст угадывался легко — раз будет хорошо, то сейчас плохо.

Две главные причины смертности известны — сердечно-сосудистые заболевания и онкология.

Полина говорила мужу:

— Прекрасно, что тебе сейчас не показано аорто-коронарное шунтирование. Важно постоянно наблюдаться и не упустить момент, когда оно, спасшее столько жизней, потребуется.

Про бородавки, которые появились у Игната на груди лег десять назад, Полина рассуждала:

— За столь долгий срок они не переродились, и это обнадеживает. И все-таки я бы хотела показать тебя ведущим онкологам, узким специалистам по раку кожи.

Гастритные явления находят практически у всех, кому забрались зондом в желудок во время гастроскопии. Но Игнат — это не все.

— Тебе нужна специальная диета, дробное питание высококачественными продуктами. Тем более, что еще камешки в желчном пузыре имеются. Знаешь, я решила сделать ремонт в квартире и выгородить кухню.

Игнат не мог не оценить подобной жертвы.

— Мы наймем повариху с дипломом диетолога, — продолжала Полина. — Отныне твоим питанием будут заниматься профессионалы. Правильно говорится: мы — это то, что мы едим.

Из больницы Игнат редко звонил Цветику. Во-первых, Полина постоянно рядом находилась. Во-вторых, это было бесполезно — мама Цветика упорно бросала трубку. Выписавшись из клиники, Игнат ощущал себя хрустальным сосудом, в который заложены крохотные мины. Хорошо, что крохотные, но все-таки мины. У Игната сменился жизненный настрой, он стал по-другому ходить, говорить, смотреть. Самым важным ему сейчас казалось беречь себя, свой хрустальный организм. Однако он помнил чувство громадной потери, которое пережил в пустой квартире Цветика. Это чувство никуда не делось, хотя и заметно притупилось.

Теперь он не стал скрывать от жены, куда направляется.

— Светлана прочла твою книгу и сбежала к маме. Я еду к ней.

«К ней, а не за ней», — отметила Полина.

— Чего только не сделает женщина в приступе ревности, — своеобразно извинилась жена.

Игнат ждал от нее вопроса: «Что ты решил?» Или напоминания о сделке, или ультиматума. Но ничего подобного не последовало.

— Не забудь лекарства и тонометр, регулярно меряй давление. Лучше я тебе сама все уложу. Какой чемодан ты возьмешь? Только портфель? Хорошо.

Вопрос о чемодане был не случаен. Если бы Игнат готовился к длительной осаде, он взял бы много вещей, а портфель означал, что муж не собирается долго задерживаться у любовницы. Полина подозревала, что Игнат не принял никакого решения, он в раздумьях. Это было хорошо. Плохо, что она никак не может повлиять на встречу мужа с Цветиком-Самоцветиком, на их общение, разговоры. Тут уж ничего не поделаешь. Если он вернется в Москву с девицей и ребенком, придется менять тактику. Неблагодарный! Последние недели она только не облизывала его! Даже четверть века назад, когда ухаживала за секретарем горкома, не проявляла таких чудес терпения и предупредительности. Впрочем, тогда она была молода, как нынешняя пассия Игната. Молодость — это сильное оружие. Старикан секретарь горкома много для нее сделал, многое дал ей, а Игнат хочет многое забрать. Большая разница: когда дарят, ты благодушен и признателен, когда отнимают, ты звереешь и пускаешь в ход зубы и когти.

Связанная с мужем тревога Полины вскоре отошла на второй план, потому что дополненный роман Белугина появился в сети и стал доступен для всеобщего прочтения.

Конец романа

Каждый раз, когда звонил Игнат и мама с ним разговаривала, у Светы замирало дыхание. Она не собиралась подходить к телефону и все-таки надеялась услышать нечто дарующее надежду, способное избавить от мучений. Внутренние диалоги не отступали и вечером, когда Света ложилась в постель, набирали полную мощь. Ночи стали бессонными, средства, вроде глицина, плохо помогали, хотя Света пила их горстями и до обеда бродила как чумовая, продолжая грезить наяву.

Нахожусь в подвешенном состоянии, думала Света. Почему так говорится — в подвешенном? Кого и куда подвешивали? Однажды Света видела, как с судна выгружали корову. Кран поднял ее на широких лямках, и корова, жалобно мыча, зависла в воздухе. Она оторвалась от привычной почвы, не знала, вернется ли когда-нибудь на землю, она была в ужасе оттого, что видела все в измененном ракурсе, могла обделаться с перепугу. Анекдот: человек счищает со шляпы птичий помет и говорит: «Хорошо, что коровы не летают». Иногда летают насильно. Человек создан для счастья, как птица для полета. Стало быть, несчастный человек — это корова, волею судеб оказавшаяся подвешенной в воздухе.

— Света! Дочь! Я тебя уже пять минут зову, а ты не реагируешь. О чем ты думаешь?

— Я думаю, нельзя ли научить корову летать.

— Зачем?

— Для полного счастья.

— Что за глупости тебе лезут в голову! Для полного счастья съезди-ка на рынок и купи деревенского творога.

Света ездила на рынок, ходила в магазины, гуляла с сыном и думала о том, что человек и дорога неразрывно связаны. Первые шаги ребенка, дорога в детский сад, в школу, в институт, на работу, в театр, в отпуск к теплым морям. Пять шагов тяжелобольного человека от кровати до туалета… Через некоторое время он будет не в силах преодолеть и этот крохотный путь, встать с постели. Сначала у человека пропадает дорога, потом умирает сам человек. Но пока ты жив и здоров, ты можешь выбирать дороги. Она, Света, может подхватить сына и броситься в Москву. Вырваться из плена боли, оказаться на свободе под надежной защитой любимого. Сочинил кто-то про Игната глупости — разве это повод ломать свою жизнь? А если не глупости? И почему Игнат не приезжает за ними, только звонит? По каким дорогам ходит сейчас Игнат? Их, наверное, много, но Света знала только одну — к ней самой. Точнее, Света была пунктом, например пунктом «А». Игнат приезжал к ней из пунктов В, С, Д… Где они находятся и как пролегает к ним дорога, Света не имела понятия. Игнат считал, что знать ей это необязательно. Он приходил к ней и сыну как получал увольнительную в рай. Так он говорил. Очень поэтично.

— Девушка! Женщина! Это не ваш ребенок побежал к дороге?

— Что? — сбрасывает груз размышлений Света, вскакивает со скамейки и мчится за сыном. — Илюша, стой!

Света убирает в ванной и думает о том, что переживания человека — это, по сути, его мысли. Человек счастлив, и мысли радостные, весенние: журчат ручейком, порхают птичками. На нейтральной полосе, в эмоциональном затишье, думы становятся рутинными: надо заплатить за квартиру, картошка кончилась, не забыть взять зонт, дождь обещают, селедки «под шубой» хочется и пирогов с капустой. Навалилось горе, и мы физически чувствуем тяжесть горьких мыслей — коротких, упорно повторяющихся. Они свинцовые — не вздохнуть, и смолянистые — проникают в каждую трещинку, не дают свежему воздуху проветрить помещение. Чтобы не страдать, надо мысли с полюса горя перенести на полюс счастья. Все просто.

— Все просто, просто, просто! — бормочет Света.

Она уже несколько минут водит тряпкой по одному и тому же участку раковины. Ловит себя на этом механическом шарканье, останавливается. Поднимает голову и говорит своему отражению в зеркале:

— Чушь собачья!

Ее мозг — как заброшенное поле, на котором постоянно лезут сорняки. Вначале, когда только показываются из земли, кажутся милыми цветочками, а вырастают — бурьян.

Мама пыталась выяснить причину их ссоры с Игнатом. Другому человеку Света объяснила бы: «С Игната содрали кожу, и стала видна его сущность. Но при этом Игнат не испытывает боли, вся мне досталась». Маму иносказания не удовлетворят, она потребует факты и детали.

— Не спрашивай пока, — попросила Света. — Немножко во мне утихнет, переварится, и я тебе все расскажу.

Мама не настаивала. Она была абсолютно счастлива с внуком. Маленький Илюша начинал говорить, смешно коверкал слова, называл телевизор «елевизором», ложку «вошкой», а коляску почему-то «сосяской». В фильме «Кин-дза-дза» на планете Плюк несколько вещей и понятий имели названия, остальные обозначались словом «ку». Так и у Илюши на все случаи жизни было «ка» и вопрос: «Что это такое?» Незнакомые предметы, картинки в телевизоре и в книжке, и даже строптивое: «Не хочу идти спать (одеваться, умываться, есть кашу)» выражалось повторением «ка-ка-ка-ка-ка…». Все это очень трогало Анну Юрьевну. Она помолодела, расцвела, стала мягче и приветливее. У нее появился смысл жизни, который ежедневно подпитывался умилением от новых проделок внука, его словечек. В эйфории вспыхнувшей и разгоравшейся все сильней любви к внуку Анна Юрьевна почти не замечала того, что происходит с дочерью. Переживает, конечно, как без этого, но все ведь хорошо закончилось. Мама полагала, что Света бросила старика, потому что поняла свои ошибки, одумалась и встала на правильный путь. Анна Юрьевна изменила свое отношение к материальной помощи со стороны Игната. Если вначале она заявляла: «Нам от вас ничего не нужно!», то теперь считала необходимым и справедливым подать на алименты. Свете нужно закончить образование, на одну учительскую зарплату втроем прожить будет трудно.

Игнат поехал на машине с водителем. Мысль отправиться на поезде, одному, без сопровождения, вызывала внутренний дискомфорт. Игнат стал пуглив после больницы. Хотя пять с лишним часов езды по провинциальным дорогам, с его точки зрения, тоже граничили со смертельным аттракционом. Игнат не любил сваливаться как снег на голову. Он привык к тому, что его ждали, встречали, загодя готовились. Но в данном случае неизвестно, как подготовилась бы к его визиту мамаша Цветика. На звонок в дверь открыла Света.

— Игнат! — ахнула и дернулась, как от удара.

— Здравствуй, милая!

Он шагнул, чтобы обнять Цветика, но тут рядом с дочерью появилась мамаша.

— Что вам нужно?

— Здравствуйте, Анна Юрьевна! Позвольте войти?

— С какой целью вы приехали? — упорствовала Анна Юрьевна.

— Мама! — умоляюще взглянула на нее Света. — Проходи! — пригласила она Игната.

— Тапочки! — прошипела Анна Юрьевна, видя, что Игнат направился в комнату, не сменив уличную обувь.

— Мама, перестань! — тихо одернула Света. Игнат сделал вид, что не услышал перепалки. Еще не хватало дежурные тапки надевать! Он оглядывался по сторонам и почти не скрывал своего презрения: поменять московское роскошное жилье на эту убогость! На самом деле квартира Анны Юрьевны была теплой и уютной, располагающей к отдыху от суеты за стенами дома. Эти качества не зависят от возраста мебели, стоимости люстры или от материала, из которого изготовлены оконные рамы. Уют создает не тщеславие, а забота о приятной обстановке.

Повсюду валялись детские игрушки, Игнат спросил:

— Где Мурлыка?

— Илюшенька спит, — ответила Света.

«Надо ли предложить Игнату чай, кофе?» — спрашивала она себя. С одной стороны, человек с дороги, проголодался. С другой стороны, распивать чаи, трапезничать с Игнатом — значит признать нормальность в их ненормальных отношениях.

«Даже чаю не предложили, — мысленно упрекнул Игнат. — И сына она теперь называет-по имени».

— Цветик, нам с тобой нужно поговорить. Наедине! — он выразительно посмотрел на Анну Юрьевну.

— У дочери нет от меня секретов.

— А у меня, уж извините, есть! — с нажимом произнес Игнат.

Он понимал, что ссориться с мамой Цветика глупо, но эта женщина вызывала у него раздражение, плохо контролируемое. Как от лимона — одного взгляда достаточно, чтобы во рту стало кисло.

Анна Юрьевна боялась оставлять дочь с Куститским. Снова задурит ей голову, увезет вместе с внуком в Москву С него станется: ишь какой барин — гладкий, сытый, дорого одетый.

С притворной улыбкой, за которой легко читалась гримаса недовольства, Игнат предложил:

— Милая, может, поговорим у меня в машине или в каком-нибудь кафе. Здесь есть рестораны, которые можно посетить без риска для пищеварения?

Подобный вариант Анну Юрьевну совершенно не устраивал.

— Я иду в магазин, — объявила она. — Вернусь через полчаса.

«Ты меня еще будешь во времени ограничивать!» — подумал Игнат, но вслух ничего не сказал.

Игнат не готовился к разговору с Цветиком так, как он готовился к беседе с Полиной об их дальнейшей жизни. То есть, не продумывал каждое слово, аргумент, маскирующую лукавство шутку. Цветик была проста, понятна, незамысловата — его отдохновение, отдушина. Какие могут быть планы переговоров с отдушиной? Девушка взбрыкнула, ошиблась, смотрит на него сейчас с испугом телочки, своенравно убежавшей из родного коровника. Игнат шагнул к Цветику, чтобы обнять ее, Цветик отступила назад и уткнулась спиной в шкаф.

Неожиданно для себя Игнат начал с упреков:

— Ай-ай-ай! Как мы плохо себя ведем! Цветик, любимая! Плохие люди, враги написали пасквиль на меня и, чтобы сделать мне больней, прислали книжонку тебе. И что дальше? В момент, когда я нуждаюсь в твоей поддержке, внимании, ты убегаешь. Поверив вранью, которое прочла? Только не говори мне, что хоть на секунду допустила возможность того, что я способен на чудовищные преступления в отношении Мурлыки. Нужно быть полной, извини, дурой, чтобы поверить в такое. А ты у меня умница.

Света понимала, что разговор этот наиважнейший, момент истины, перелома, выбора дороги. Она волновалась, и прежние страхи, аргументы и контраргументы — все передуманное — теснилось в голове, лезло, как многолюдная толпа в узкий проем, просилось на язык. Однако нужно было держать себя в руках, не удариться в стенания и обвинения.

— Все написанное в этой книге неправда? — уточнила Света.

— От первого до последнего слова, — подтвердил Игнат.

— И у тебя не было первой жены по имени Оксана, спортсменки?

— Была. — Игнат не мог этого отрицать. — Но рассказ о нашем браке — полная чушь.

— А потом другая женщина, Лена, родила от тебя больного ребенка?

— Дела давно забытых дней.

— Поэтому ты волновался, что и мой ребенок окажется нездоровым?

— Естественно волновался.

— Однако мне ничего не сказал.

— Послушай, Цветик! Не вижу никакой необходимости ворошить мое прошлое…

Света его не слушала и продолжала допрос:

— Ты женился на Юле и переехал в Москву?

— Допустим. — Игнату все больше и больше не нравился этот разговор.

— И выращивал картошку?

— Я никогда не выращивал картошку! — взорвался Игнат. — Я понятия не имею, как она растет, я ее видел только на тарелке. Тебе русским языком было сказано — в книжке все вранье!

— Кроме твоего богатого брачного пути. Твою нынешнюю жену зовут не Юля, а Полина, верно?

— Верно. Кстати, мне хотелось бы знать, откуда у Полины взялись наши с тобой фотографии?

— Понятия не имею. Полина знает обо мне?

— Теперь знает. Она и прислала тебе чертову книгу.

— Ты говорил, что книгу состряпали твои враги. Полина — твой враг?

— Я приехал сюда, к черту на кулички, не Полину обсуждать, а помириться с тобой, вернуть вас с Мурлыкой домой.

— Игнат, я очень тебя любила. Очень!

— В прошедшем времени?

— Не придирайся к словам, мне их трудно находить. Ты никогда полностью не принадлежал мне, как я принадлежала тебе. Это не мешало, даже, напротив, придавало моему чувству остроту. Ты был немного чужой и потому загадочный. Я никогда не подсчитывала, сколько тебя там, на стороне, и сколько со мной. Если в процентном соотношении? Девяносто там и десять со мной? Наоборот? Там десять, тут девяносто? Поровну? Повторяю: меня это не мучило и не волновало. Пока мне не открылось очевидное — у тебя есть другая жизнь. Там — корни, со мной — зеленые побеги. Старые корни держат крепче худых росточков. Ты говоришь, что в книге все вранье, но от фактов никуда не деться. Я совсем не знаю тебя. Можно ли тебе верить?

— Обидно это слышать. Разве до недавнего времени какой-нибудь мой поступок, фраза, слово навели тебя на мысль, что мне нельзя доверять? Я много раз повторял: с тобой я начал новую жизнь, с чистого листа.

— Но при этом не порвал со старой.

— Есть обстоятельства, о которых я не хочу и не буду сейчас распространяться.

— Но я должна знать, Игнат!

Она никогда не видела его таким — нетерпимым, раздражительным. В нем было что-то от начальника, преклонных лет начальника, который распекал нерадивую секретаршу.

— Мне тоже хотелось бы кое-что знать, — с недоброй усмешкой сказал Игнат. — В конце так называемого романа появляется некий рыцарь, спасающий тебя от хулиганов. Потом ты приводишь его в дом, кокетничаешь с ним, чаевничаешь. Было такое?

— Было. Только без кокетства.

— Ага! Стоило мне уехать, как ты принялась ухажеров коллекционировать.

— Не перекладывай с больной головы на здоровую!

— Еще вопрос, чья голова здесь больная. Мне надоел этот бестолковый разговор, и времени на него нет. Собирай вещи, мы едем в Москву.

— А что в Москве?

— В каком смысле?

— В прямом. Ты женишься на мне и мы станем жить как нормальная семья? Без секретов и процентного соотношения?

— Посмотрим. Но одно я тебе могу пообещать твердо, поклявшись самым святым: ты и Мурлыка ни в чем нуждаться не будете.

— Но мы нуждаемся только в тебе! А ты? Еще в чем-то?

— Поговорим об этом дома.

— Нет, сейчас!

Игнат прекрасно знал, что ультиматумы — самое последнее и чаще всего бесполезное оружие. Но, как лис, загнанный в угол, он позабыл о хитростях, не торговался, а выдвигал ультиматумы.

— Или ты едешь со мной, или между нами все кончено! — зло выкрикнул он.

Света молчала. Ей было страшно видеть Игната в гневе, страшно потерять любимого, страшно за свое будущее. Она уже хотела пойти на попятную, сдаться. Но тут из Игната посыпались упреки один обиднее другого:

— После того, что я для тебя сделал! Как сыр в масле каталась! Пылинки сдувал! И что получил в ответ? Ты просто неблагодарная идиотка!

Все Светины страхи мгновенно улетучились.

— Я идиотка? А ты умный, благородный, честный? Столько для меня сделал? Ой ли, для меня? Ты для себя старался в первую очередь. Чем плохо? Дома жена-соратница, на стороне молодая любовница. Для меня старался! — не могла простить этой фразы Света. — А про сына ты забыл? Не хочешь, кстати, на него посмотреть?

— Не хочу!

Игнат ответил быстро, не думая, но поймал себя на том, что действительно не горит желанием прижать сына к груди. Неподходящий момент. Да и вообще он несколько отвык от малыша.

— Ты пожалеешь, очень пожалеешь, — твердил Игнат по пути к выходу. — И, когда ты ко мне приползешь с извинениями, я еще подумаю, прощать тебя или нет.

— Не приползу, — услышал он, прежде чем хлопнуть дверью.

Спускаясь по лестнице, Игнат мысленно клокотал.

Мчался сюда, несмотря на больное сердце, бросил все дела, а она нос воротит, претензии выдвигает. Принцесса из Мухосранска, королева красоты районной свинофермы. Он неделю назад подыхал в больнице. Где Цветик была? Под крылышком у мамочки нежилась. Цветик? Сорняк! Их в базарный день на рубль пучок.

У Игната и раньше так бывало: любовь проходила в одночасье, как будто стоп-кран рванули. Скорость локомотива любви могла быть высокой, но вдруг резкое торможение — все, конечная станция, выходим и пересаживаемся на другое средство передвижения, возможно, он не слышал предупреждающих звонков, не обращал внимания на короткие остановки в пути. Выйдя на свободу, легко расставался с прежней привязанностью, выбрасывал ее из головы.

У подъезда Игната поджидала Анна Юрьевна:

— Мне нужно с вами поговорить!

— В чем дело? — он нехотя остановился.

— Вы прекрасно знаете, что я только приветствую ваш разрыв со Светланой.

— Хоть лопните от своих приветствий, — буркнул Игнат.

Ему хотелось грубить направо и налево. Его оскорбили, ему наплевали в душу. После оскорблений человек либо хнычет, либо грубит. Игнат был не из нытиков, хотя грубил крайне редко.

— Вы обязаны материально помогать нам растить Илюшу!

— Вам лично я ничего не обязан. А Света получит вот!

Он сложил кукиш и ткнул Анне Юрьевне в нос. Чуть не ударил, она отшатнулась.

— Ни ко-пей-ки! — по слогам произнес Игнат и направился к своей машине. Оглянулся и издевательски добавил: — Целую ручки!

Полина не отличалась развитой интуицией и наблюдательностью. Чтобы обладать этими качествами, нужно быть внимательной к людям, а они интересовали ее не больше, чем звери в зоопарке. И все-таки Полина почувствовала что-то неладное. Последнее время она изображала трепетную нежную супругу, отодвинув на задний план рабочие дела. Но во время немногочисленных деловых встреч, наездов в офис она отметила, что отношение к ней изменилось. Это был не комплиментарный мужской интерес партнеров по бизнесу, не замаскированное желание что-нибудь выторговать, а — глупо представить — подспудная насмешка, едва ли не презрение. Ее обеспокоили странные ухмылочки, когда она заметила их третий, четвертый раз. Откуда ветер дует и что он надул? Насторожившись, Полина разглядела перемены и в поведении офисного планктона. Косые взгляды, улыбочки в сторону, шушуканье. Она заставала своих клерков за горячим обсуждением каких-то тем, но при появлении Полины Геннадьевны они замолкали и хватались за бумаги. Боятся — правильно, начальство надо бояться, и нечего лясы точить в рабочее время. Однако градус подобострастия заметно снизился. Что за черт?

Глаза ей открыла финансовый директор — женщина, с которой Полина не приятельствовала, но была на «ты» и поддерживала ровные отношения. Они слишком зависели друг от друга, чтобы поддаваться настроению и ссориться.

— Полина, как этот роман может отразиться на бизнесе? — спросила финдиректор.

— Какой роман? У кого роман? — сделала удивленное лицо Полина, подумав, что связь Игната с Цветиком стала достоянием общественности.

— В Интернете роман, «Когда скелеты выпадают из шкафов», кажется, так называется. Ты разве не знаешь? Вот дела! Полгорода зачитывается.

Полина похолодела. Всего было напечатано десять экземпляров книги. Один читал Игнат, второй — его любовница, восемь хранились в сейфе на всякий пожарный случай. Но чтобы эта рукопись появилась в Интернете!

— Ерунда, не обращай внимания, — постаралась изобразить беспечность Полина.

Долго искать в Интернете роман Белугина не пришлось, он был выложен на нескольких сайтах. Пробегая глазами первые главы, Полина кипела от ярости. Отчасти ругала себя — не догадалась предупредить Белугина, что данный опус — ее собственность, купленная за немалые деньги. Надо было запугать журналиста, забрать у него все электронные носители с текстом. Теперь расхлебывай. Когда Полина дошла до главы о себе, она уже не скользила по диагонали, а вчитывалась в текст. Ярость Полины переросла в бешенство. Сделать из нее экстрасенса,

колдунью, ведьму с котом Берией под мышкой! Выставить на посмешище, описывая, как она совокупляется с нечистью! Полина не смогла читать дальше, она впала в ступор. Неистовая злоба затопила сознание и вызвала психический шок. Единственное, что могло бы сейчас утешить Полину, — это убийство Белугина. Он и так подохнет, но хорошо бы самой порвать его на куски здесь и сейчас.

Полина потеряла счет времени, и сколько она просидела, тупо уставившись в пространство, не знала. Десять минут? Три часа? Картины расправы с журналистом постепенно таяли, злость уступала место панике. Что делать? Как смыть позор? Человек может совершать подлости и преспокойно существовать: все знают, что он подл, и держатся настороже. Из круга избранных не выгонят носителя тайных грехов вроде нестандартной сексуальной ориентации. Но стоит кому-нибудь прилюдно оскандалиться, репутация разлетится в прах. На одном из приемов тучный замминистра галантно наклонился за сумочкой, которую уронила его собеседница. И вдруг раздался громкий треск, напоминающий выход кишечных газов. Окружающие, как по команде, развернулись и уставились на зад склоненного замминистра. Срамной звук издали его брюки — они лопнули сзади по шву, разъехались, и народному взору предстали семейные трусы немужского нежно-розового цвета. Взрыв невольного хохота сотряс помещение. Потом зрители деликатно отвернулись, но их спины дрожали от сдавливаемого смеха, кто-то поперхнулся напитком. Референт и помощник бросились к шефу, чтобы прикрыть его тыл и вывести наружу. Но на остаток вечера розовые трусы стали главной темой шуток. Замминистра был толковым, умным, способным мыслить масштабно руководителем, и прилюдно треснувшие штаны этих качеств у него не отняли, но авторитет все-таки пошатнули. Профукай он миллионы бюджетных денег, загуби долгосрочные проекты, никто бы и ухом не повел.

Люди, чье мнение было важно для Куститских, конечно, но поверят фантазиям Белугина. Но в подкорке отложится. На кого попало карикатуры не рисуют, и без повода пасквили не пишут. Дыма без огни не бывает, а вдруг в этой ереси что-то правда. Кроме того, текст «Скелетов» настолько абсурден, что главные герои становятся смешны. Против смеха нет защиты, поэтому пусть тебя ненавидят, но не смеются над тобой. Сбрасывать со счетов настроение подчиненных тоже нельзя. Те, кто наверху, должны уважать тебя, нижестоящие — бояться. Уважать посмешище нельзя, бояться — тем паче.

Полина столкнулась с проблемой, которая не имела окончательного решения. Нельзя стереть из памяти людей то, что они прочли. Никакие действия по помогут убрать след, запашок, воспоминание.

Полина набрала номер телефона мужа:

— Ты где?

— Подъезжаем к Москве.

— Едешь один?

— Да. Что-то у меня давление подскочило…

— Выпей лекарство, — коротко посоветовала Полина и отключилась.

«Скоро твое давление зашкалит по-настоящему», — подумала она.

Выйдя из кабинета, Полина прошлась по офису, даже заглянула в курилку при туалете. Физиономии подчиненных без сомнения говорили: знаем, читали, смакуем, сплетничаем. Полина едва не заскрипела зубами.

Кашлянув и отогнав рукой дым от лица, она процедила:

— Тут установят камеры. Время перекуров будет вычтено из зарплаты.

Полина спустилась вниз и села в машину.

— Сегодня вылетаешь в Багров, — приказала она водителю. — Найдешь там журналиста Антона Белугина и… прикончишь его!

Семен Семенович испуганно развернулся с водительского места и уставился на начальницу.

— Не вибрируй, я пошутила. Надо забрать у него все рукописные варианты романа и все электронные носители. Заставить эту сволочь убрать роман из Интернета. Будет сопротивляться — делай с ним что хочешь и угрожай самой страшной смертью.

— Полина Геннадьевна! Это…

— Что еще?

— Я это… Хотел отпроситься на две недели в отпуск. Меня это… пригласили сниматься.

— Куда-куда?

— Это… в кино.

— И на какую роль?

— Главного вампира.

Полина Геннадьевна длинно выругалась.

— Не отпустите? — спросил Семен Семенович.

— Слетаешь в Багров, все там сделаешь, и потом посмотрим. Едем домой!

Несколько дней назад на автозаправке Семена Семеновича приметила ассистент режиссера и вцепилась мертвой хваткой:

— У вас такое необычное лицо! Фантастическое лицо! Пожалуйста, поедемте со мной на пробы!

Семену Семеновичу всю жизнь говорили, что от его внешности оторопь берет. Что поделаешь, таким родился. А тут симпатичная девушка таращится на него с восхищением, за лацканы хватает. На вялые отказы ошарашенного Семена Семеновича девушка заявила:

— Хотите, на колени стану? Не отпущу! За ноги схвачусь и буду волочиться за вами.

Семен Семенович не устоял перед столь лестным напором и отправился на студию. Режиссеру и продюсеру тоже приглянулся его облик, который почему-то называли фактурой. Но они не спешили радоваться: бывает, что зверское лицо выглядит добродушным на экране. Фильм снимали про вампиров, и снимали быстро, пока не растаял интерес к мифическим кровососам. Семена Семеновича загримировали, сделали фото- и кинопробы. Результат, с точки зрения режиссера и продюсера, был потрясающим — кровь леденела от такой фактуры. К сожалению, Семен Семенович оказался напрочь лишенным актерских способностей. Самый короткий текст он бормотал с деревянными интонациями, и эффект мурашек по коже пропадал. Тогда срочно вызвали сценариста и велели переписать сцены с главным вампиром, оставив ему только многозначительные междометия, а речи должен был произносить артист, прежде выбранный на роль главного вампира, а теперь пониженный до помощника начальника-кровопийцы.

От непривычной суеты Семен Семенович слегка ошалел. Его наряжали, ему красили лицо белилами, приклеивали клыки, потом снимали, смывали грим. Беспрерывно кто-то приходил и уходил, все говорили по сотовым телефонам — отдавали приказания, угрожали и уговаривали, льстили, а отключившись, обзывали некультурно того, с кем только что любезничали. Продюсер подсунул Семену Семеновичу контракт и сказал, что ему будут платить три тысячи рублей за съемочный день. Семен Семенович уставился на продюсера, с трудом соображая, отпустит ли его Куститская, как отнесется жена к его участию в кино про вампиров, да и на кой ляд это нужно ему самому. Иными словами, Семен Семенович о деньгах не думал и приступа корысти не испытывал.

Но продюсер под немигающим жутковатым взглядом заерзал:

— Хорошо, пять тысяч.

Семен Семенович смотрел и не реагировал.

— Семь тысяч. Что вы молчите? Десять тысяч — последнее слово. Фактура фактурой, но не забывайте, что вы дебютант. Мы вас на улице нашли и не исключено, что станем, так сказать, крестными матерями, то есть отцами, — запутался продюсер. — Надо быть все-таки благодарным. Вас ждет кинокарьера, а вы торгуетесь!

Слово «кинокарьера» Семену Семеновичу понравилось. Он представил, что будет говорить: «Когда у меня была кинокарьера…», и поставил подпись под договором.

По дороге домой Игнату пришлось заехать в ресторан поужинать. Кухни в их квартире по-прежнему не было. Для ее устройства требовалось выстроить стену, вызволить из-под пола коммуникации, словом, полноценный ремонт с отселением жильцов. Ни Игнат, ни жена не были пока к этому готовы. Ресторанная еда легла камнем, Игнат чувствовал неприятную тяжесть в желудке. Он теперь внимательно прислушивался к своим ощущениям и придавал каждому мало-мальскому дискомфорту значение. Он успокаивал себя тем, что дома его ждет заботливая супруга, которая внимательно выслушает его жалобы и примет меры. Нет худа без добра, из-за его романа с Цветиком жена стала шелковой.

Однако дома Игнат обнаружил не шелковую, а злую, встревоженную Полину, которая нервно маршировала по комнате, не находя себе места.

— У меня тяжесть в желудке, хотя принял ферменты, — пожаловался Игнат.

— Пройдет, — отмахнулась Полина.

— И давление сегодня прыгало.

— Из-за погоды, не страшно.

Даже не стала ему мерить давление! Игнат обиделся, поджал губы, сел в кресло, скрестив руки на груди. Ненадолго же хватило Полины! Снова перед ним была прежняя мегера. Он думал, Полина обольет ему слезами грудь в благодарность за то, что бросил любовницу, остался в семье. А жена и думать забыла и про его здоровье, и про большую жертву. Ее что-то тревожило. Игнат специально не спрашивал, пусть помучается.

Полина не замечала его напряженной позы, сурового лица, выразительного молчания.

— Случилось такое! — затряслась она в гневе. — Как обухом по голове, выстрел из-за угла. Кошмар! Эта гнида, сволочь…

Последовал ряд нецензурных определений, от которых Игнат брезгливо сморщился, но Полину реакция мужа на грубую брань не волновала.

Она набрала побольше воздуха в легкие и выпалила:

— Антон Белугин выложил в Интернете свой роман. Мало того! Он дописал главу про меня. Выставил меня ведьмой, которая угли в рот запихивает, пляшет под бубен, летает на метле…

— Да? — невольно рассмеялся Игнат.

— Да! — огрызнулась Полина. — Ты не представляешь, каких он гадостей насочинял.

— Почему же? Могу представить, исходя из бреда остальных глав.

— Он написал, что мое лицо — маска, а на самом деле я выгляжу как столетняя старуха! Тебе весело? — взвизгнула Полина.

Она смотрела на мужа с ненавистью, словно это он был автором злополучного романа.

«Не поторопился ли я расстаться с Цветиком? — мелькнула у Игната мысль. И тут же он себя одернул: — Я все сделал правильно. Цветик и ребенок — это очень хлопотно при моем здоровье. И потом, дважды в один поезд я никогда не сажусь».

— Тебя он тоже, кстати, похоронил, — злорадно усмехнулась Полина. — Полуживым тебя бросили в яму с известью.

— Первой-то ты меня похоронила, — напомнил Игнат. — Я не суеверен. Но, говорят, человек, которого записали в мертвецы, проживет долго.

— У меня складывается впечатление, что ты недооцениваешь возникшей проблемы.

— Не рой другому яму, — попенял Игнат. — Это была твоя идея с романом, и только твоя. Не хватило ума обуздать свою патологическую ревность. Думала, что действуешь изощренно и хитро, что нашла оружие против меня, а в итоге сама по уши в дерьме.

— Оружие сработало. Но сейчас не об этом речь. Ты понимаешь, что белугинский опус прочитали десятки или даже сотни людей? Пошли сплетни, за нашей спиной шушукаются, мне ухмыляются прямо в лицо. В офисе каждая букашка смеется в тряпочку. Ты отдаешь себе отчет в последствиях?

Игнат задумался. Несколько минут он сидел нахмурившись. Полина нетерпеливо ждала. Игнат умный, он придумает, как выкрутиться из этой ситуации с минимальными потерями. Но Игнат вдруг встал и, ничего не говоря, пошел в глубь квартиры. Полина растерялась, потом рванула следом.

— Что ты решил? — спрашивала она в спину мужа. — Куда ты?

— В душ.

— Но что мы будем делать?

— Лично я еду в санаторий.

— В какой санаторий?

Игнат распахнул дверь ванной, остановился на пороге и повернулся к жене:

— Мне врачи рекомендовали курортное лечение. Подберу себе хороший санаторий в Швейцарии.

— А я? — опешила Полина.

— Ты заварила кашу, — пожал плечами Игнат, — ты и расхлебывай.

Он захлопнул дверь перед носом Полины и повернул защелку.

Утром Антону Белугину позвонила мама. Она расспрашивала о романе, просила почитать, спрашивала, верно ли, что он вывел Игната Куститского и Юлю и все про них рассказал? Антон отнекивался, говорил, что обязательно даст почитать, когда полностью отредактирует рукопись. Делать этого он не собирался, потому что некоторые эротические сцены могли привести маму в ужас. Антон сказал, что спешит, опаздывает на работу, но мама все-таки успела его предостеречь: если он случайно обидел Куститского, то пусть будет готов к неприятностям, Юля считает, что ему лучше на время уехать куда-нибудь.

— Куститский давно умер, — отмел мамины опасения Антон.

— Очень даже жив. Юля сказала, что слух о его смерти был ошибочным.

— Хорошо, мама, я понял. Пока!

Антон нисколько не испугался: жив Куститский или помер, для литературной славы «Скелетов» не имело значения. Сейчас только она волновала Антона.

Антон вышел из своего подъезда, сделал несколько шагов. С лавочки поднялся пожилой мужчина и преградил ему путь.

— Белугин?

— Да.

— Антон Белугин? — уточнил мужчина.

— Да. А в чем, собственно…

Мужчина неожиданно замахнулся, точно и сильно заехал Антону в глаз. Дядька был староват, но бил как профессиональный боксер. Антона швырнуло назад, он налетел на невысокую ограду палисадника и упал в кусты, ломая ветки и царапая лицо.

— Убить тебя мало, — сказал дядька, подойдя к ограде.

Антон испуганно свернулся калачиком, подтянув коленки и прикрыв руками голову. Ожидал серию новых ударов.

— Убить бы, — повторил мужчина, — да руки марать противно.

Приподняв локоть, Антон зыркнул непострадавшим глазом: дядька удалялся в сторону автобусной остановки. «Куститский прислал покарать меня? — размышлял Антон, выбираясь из палисадника. — В таком случае я еще легко отделался».

Антон ошибался. Это был Николай, муж Елены Храпко. Его настолько возмутили измышления Белугина, что он не сдержал слова, данного жене, — не трогать журналиста — и наказал его просто, ясно и по-мужски.

На работу Белугин опоздал, потому что пришлось переодеваться, обрабатывать царапины перекисью.

Возникла мысль пойти к врачу, потому что глаз заплывал багровой опухолью. Взять справку о нанесенных увечьях, сказаться больным, вернуться домой, открыть на своем сайте раздел «Гонения», в котором описать, как его избивали за правду. Он уже и гениальную фразу придумал; «Если ты разворошил осиное гнездо, будь готов к ядовитым укусам пчел». Между осами и пчелами Антон большой разницы не видел.

Но тут позвонил Олег Павлович:

— Где тебя носит? Пулей в редакцию!

Что-то в интонациях начальника подсказало Антону, что лучше не игнорировать этот приказ.

Часом раньше у Олега Павловича состоялся крайне неприятный разговор с главным редактором. Главный метал молнии, хотя был человеком старой закваски и не склонным к бурным эмоциям.

— Читал, что твой недоносок наваял? — кипятился главный редактор.

— Читал, — кивнул Олег Павлович. — Графоман он и есть графоман. Сейчас их в журналистике пруд пруди.

— Меня чужие заводи не колышут! — бил по столу кулаками главный. — Меня это болото волнует!

— С чего ты так раздухарился? Сочинил мальчишка бредовый роман, чем бы дитя ни тешилось.

— Да ты знаешь? Да ты не знаешь! — вскочил главный и подбежал к Олегу Павловичу. — У него главный герой — Куститский! Это большая шишка в Москве. А партнер Куститского — Скворцов.

— Наш Скворцов? — ахнул Олег Павлович.

— Наш! — потыкал пальцами в пол главный. — Строительная фирма «Золотой ключ».

— Погоди! Белугин под настоящими именами… про живых людей написал?

— А я тебе о чем говорю? Живее не бывает. Мне уже звонил Скворцов. Намекнул, что если не разделаемся с Белугиным, то рекламы «Золотого ключа» нам не видать. Олег, ты представляешь, что это значит? Они дают полосную рекламу раз в неделю! Скворцов шепнет паре-тройке своих корешей, и те тоже покажут нам фигу. Мы окажемся в большой финансовой заднице. Мы уже полутрупы. Куститский нас вообще в асфальт закатает вместе с дебилом, который возомнил себя писателем. Честно говоря, осуждать этих мужиков язык не поворачивается. Если бы кто-то вздумал из моей жизни сделать посмешище, я бы ему мозги с кишечником местами поменял.

— Бесполезно. У них именно такая анатомия. Что же делать?

— Первым делом уволить Белугина, — вернулся за свой стол главный. — Причем уволить задним числом. Когда он разместил свой роман в Интернете?

— Недели две назад.

— Значит, уволить за три недели. А потом пойду кланяться рекламодателям и посыпать голову пеплом. За что такое на старости лет? У меня два инфаркта, у тебя язва…

— Старые лошади-трудяги. Хомуты снять — быстро копыта откинем.

Они понимающе переглянулись. Любимая работа была и смысл, и жизнь, и судьба.

Когда Антон пришел в редакцию, Олег Павлович спросил его:

— Это правда, что ты в своем романе вывел реальных здравствующих людей?

— А что такого? — с вызовом ответил Антон.

— Ничего. Тебя главный ждет.

«Если у человека нет совести, — думал Олег Павлович, — то ее не вырастить. Хотя в прежние времена почему-то получалось».

Главный редактор к приходу Белугина остыл, да и не хотел спускать на прохиндея всех собак. Чего доброго еще опишет потом в очередном опусе. Редактор поставил условие: или Антон подает заявление по собственному желанию задним числом, или его увольняют с шумом и треском, с волчьим билетом. Уж он, главный редактор, поспособствует тому, чтобы Белугина не взяли даже объявления сочинять. Антон выбрал первый вариант.

Он не очень расстраивался. Он думал о том, что в новом разделе «Гонения» появится еще одна информация об увольнении с работы. Избиение, увольнение — это скандал, а скандал — отличная реклама.

Улыбаясь, Антон вернулся в отдел и шутовски поклонился заведующему:

— Борцу за правду указали на дверь.

— Ты не борец, — покачал головой тот. — Ты фуфло.

Прежде Палыч не позволял себе подобных выражений по отношению к нему. Теперь, конечно, можно пинать. А еще интеллигента из себя корчил. Антон не успел достойно ответить на грубость бывшего начальника, — в комнату вошла Алина Вербицкая.

— Слышали? Банк «Багровые зори» лопнул. Хозяин сбежал, у него, оказывается, даже лицензии не было. Сорвал, как с куста, обобрал народ и смылся. Антон, что с тобой?

Антону стало очень-очень плохо. «Багровые зори» — тот самый банк, в который он отнес все свои деньги, положил под «эксклюзивный процент». Антон побледнел, синяк и ссадины стали заметнее.

— Отзывы читателей не сходят с твоего лица? — рассмеялась Алина.

В Москве Антону подсветили правый глаз, а теперь разукрасили левый.

— Да пошла ты! — огрызнулся Антон.

Но пошел он сам, побежал со всех ног к банку. Там уже толпились обворованные вкладчики. Вход в здание загораживали полицейские. Один из них в мегафон предлагал успокоиться и расходиться. Оптимисты предлагали строем идти к губернатору. Пессимисты вспоминали «МММ» — если уж москвичам не удалось кровное получить, то им тем более ничего не светит. Антон обежал здание, пытаясь проникнуть в него через черный ход. Тот был наглухо заперт. Антон безостановочно и тупо звонил на личный телефон хозяина банка. Абонент был недоступен. Как радовался Антон персональному вниманию, когда получил этот номер от банкира. Олух!

Антон несколько часов проторчал у банка, то отходя в сторону, то внедряясь в толпу, чтобы услышать последние слухи. Антону, как и другим обманутым вкладчикам, казалось, что, находясь вместе, они представляют собой какую-то силу, что эфемерная надежда может превратиться в реальную. На миру не только смерть красна, но и горе легче. Как некстати уволился Антон! Сейчас порасспросил бы людей и забацал отличный репортаж. Из бывших коллег никто не приехал. Лентяи! Антону было невдомек, что журналисты собирают материал в кабинетах чиновников, ответственных за это безобразие. Однако когда приехало телевидение, Антон шмыгнул за угол, не стал светиться. Молодому талантливому писателю роль обманутого вкладчика славы не прибавит. Обманутый человек — это всегда лох, независимо от ситуации. Кроме того, может возникнуть естественный вопрос: откуда у Белугина десять с лишним тысяч долларов, положенных в банк?

Люди разошлись, только когда прозвучали угрозы наказания и задержания за несанкционированный митинг.

Денег было не просто жалко, а жалко до слез. Они наворачивались на глаза — колючие, детские. Хотелось реветь, скулить, что-то выпрашивать, кого-то умолять.

Но это был не последний из ударов, ожидавших Антона сегодня.

Около его подъезда стояла машина, а рядом курил… жуткий тип со стеклянными глазами, водитель Полины Геннадьевны. У Антона ноги приросли к земле.

— Пошли, — сказал водитель, бросил сигарету и раздавил ее ботинком.

— Ку-у-уда? — проблеял Антон.

— К тебе.

— А что, собственно… а почему, собственно…

— Шагай, я сказал, — кивнул на дверь шофер.

И Антон послушался, хотя более всего желал удрать со всех ног куда глаза глядят. Не посмел, струсил. Они вошли в квартиру, и водитель спросил:

— Где компьютер?

«Сразу убивать не будет», — подумал Антон и повел гостя в комнату. Антон знал, что трусоват. В детстве его часто дразнили и презирали за трусость. Детство давно прошло, отсутствие безрассудной храбрости Антон считал такой же врожденной особенностью, как отсутствие музыкального слуха. Не всем же рихтерами быть. Зато Антон смел на бумаге: не взирать на лица, крушить авторитеты, стрелять и убивать словом — запросто! Но нынешнее свое состояние Антон вряд ли сумел бы позже описать, потому что у кролика, парализованного страхом, распластавшегося перед удавом, отключены все чувства, кроме пылкого желания угодить змею, выполнить его приказы, — вдруг тогда отпустит или проглотит зараз, чтобы не было больно.

Водитель Куститской кивнул на компьютер:

— Включай!

И достал из кармана листочек, на котором Полина Геннадьевна написала инструкции, не надеясь на память Семена Семеновича.

— Убрать твой сайт, — диктовал он.

— Да, да, конечно! — рьяно приступил к уничтожению своего детища Антон, и через пять минут сайт исчез из Интернета.

— Удалить роман из всех электронных библиотек, — продолжил Семен Семенович.

— Сейчас, сейчас! Только это не очень быстро получится. Мне нужно написать письма администраторам.

— Начинай!

Отправляя письма, Антон решил задобрить киллера, установить с ним контакт. Лучше всего это сделать с помощью извинений.

— Вы не обиделись за главного вампира? — спросил Антон.

Семен Семенович удивился: откуда журналист знает про его кинокарьеру? Семен Семенович изобразил на лице гримасу, которой его учили на кинопробах: нижняя челюсть вперед, брови вверх, глаза максимально распахнуты, и побольше злобы во взгляде.

— Откуда тебе известно, что я главный вампир? — прогудел Семен Семенович.

Антон, конечно, не верил в вампиров, но, глядя на эту рожу, можно было поверить во что угодно. У Антона случился острый приступ медвежьей болезни, живот скрутило нестерпимо.

— Можно мне в туалет? — чуть не плача попросился Антон.

— Иди, — позволил главный вампир.

Облегчившись, Антон мог бы шмыгнуть в прихожую и удрать из дома. Он этого не сделал, потому что загипнотизированный удавом кролик, даже видя пути к бегству, ползет на пузе в пасть хищника.

Водитель Куститской потребовал распечатки романа и флешки с копиями. Антон отдал все безропотно. Водитель еще раз глянул в шпаргалку:

— Чтобы нигде в Интернете ни словом, ни полсловом больше не упоминалось о романе, — он убрал бумажку в карман. — Иначе тебе кранты.

Шофер направился к выходу. Еще не веря своему счастью, тому, что останется в живых, Антон семенил следом и быстро говорил:

— Но это невозможно! Администраторы сами решают, что убирать, а что оставлять в библиотеке. Многие читатели скачали роман. Кроме того, некоторое время текст легко найти в КЭШе.

Семен Семенович развернулся, услышав непонятное слово.

— В сохраненных копиях поисковых систем, — объяснил Антон.

— Это твои проблемы. Чтобы романа не было, и точка!

Семен Семенович, которому велели чаще тренироваться, репетировать, повторил гримасу «главный вампир в гневе». Антон снова бросился в туалет.

Эпилог

Осень две тысячи одиннадцатого года в среднерусской полосе была подарочной. Обычно в сентябре уже случались заморозки и сильные ветры. Цветы погибали, листья облетали. Потом снова приходило тепло, но деревья стояли голыми, а обмороженные цветы чернели на клумбах похоронными холмиками. В этом году слабые заморозки пришли только в конце октября, а до них люди наслаждались теплой и

красивой осенью. Золото мелких монетных березовых листьев, ажурных кленовых, бахромы на лиственницах оттенялось пурпуром рябин и глубокой зеленью хвойных деревьев и травы. Цвели бархатцы и хризантемы, астры, даже нежные бегонии и георгины, обычно первыми погибающие при легком морозце. Было тепло, не досаждали комары. В лесу дух захватывало, потому что к декорациям из осенних деревьев добавлялся зеленый ковер, утыканный игрушечно красивыми грибами. В нехоженых местах не ступить было — так много первосортных, без червоточин, грибов. Люди старшего возраста говорили, что не помнят такой теплой осени, и она отчасти внушала им тревогу — к чему бы это? Не к войне ли? Не к суровой ли зиме? Молодежь, убежденная в глобальном потеплении, ничему не удивлялась и просто наслаждалась отличной погодой. Ждали холодного ноября, но после нескольких слякотных и промозглых дней снова выглянуло солнце, и температура установилась на комфортных и рекордных плюс десяти.

Светлана ехала в институт, чтобы узнать порядок перевода из столичного вуза. На задней площадке автобуса рядом с ней стояли два парня и балагурили, стараясь привлечь ее внимание. Но Света не прислушивалась к их разговору. Она думала о том, как хорошо, что светит солнце. Этой осенью было много солнечных дней. Благодаря солнцу у человека вырабатываются гормоны удовольствия и хорошего настроения. Значит, без солнца она, Света, вообще пропала бы в пучине депрессии. С другой стороны, как выживают люди на севере, полярной ночью? Они ведь не хандрят постоянно и не ссорятся. И только ли солнечный свет стал причиной того, что она явно выздоравливает после разрыва с Игнатом? Света вышла из автобуса, парни за ней. Они разделились, шагая по обе стороны от Светланы и при этом разговаривая друг с другом.

— Может, она глухая? — спросил один.

— Глухая девушка имеет большие преимущества, — ответил другой. — Можно нести при ней что вздумается. А если еще и немая, то ей цены нет.

— Девушка, вы глухонемая?

— Нет, почему? — удивилась Света и остановилась.

— Потому что вы едва не потеряли отличный шанс.

— Какой? — старалась не улыбаться Света. Молодые люди заигрывали с ней и были совершенно неопасны.

— Шанс познакомиться с замечательными парнями. Я — Павел, а он — Игорь. То есть, наоборот, я — Игорь, а он — Павел.

— Вы так прекрасны, девушка, что мы перепутали свои имена. А вы свое помните?

— Шутники! Между прочим, я замужем, и у меня есть ребенок.

— «Между прочим» не считается, — отмахнулся один.

— А дети — цветы нашей жизни, — подхватил другой. — Только их надо поливать.

— Вы своего хорошо поливаете? Удобряете регулярно?

Света рассмеялась и продолжила путь. Молодые люди несли чепуху, перебрасываясь остротами, как теннисным мячиком. Света изредка вставляла словечко и не могла удержать смеха. Они дошли до дверей института. Парни заявили, что подождут ее на улице. Света ответила, что они напрасно теряют время.

— Время, проведенное в обществе красивой женщины, в зачет жизни не идет, — сказал то ли Павел, то ли Игорь.

— Не вычитается, а плюсуется, — заверил то ли Игорь, то ли Павел.

Поднимаясь по лестнице, ожидая замдекана, разговаривая с ним, Света гадала: дождутся ее парни или нет. Она пришла к выводу, что это значения не имеет. Дозу отрадных женских эмоций она уже получила. Правильные гормоны вырабатываются не только от солнечного света.

Юля и Сергей собирали в лесу грибы. Сергей был заядлым и опытным грибником, Юля находила гриб, только наступив на него. Впрочем, этой осенью даже у Юли была полна корзинка. Когда Юля видела гриб, она бурно радовалась:

— Сережа! Сережа! Иди сюда! Посмотри, какое чудо! Ножка крепенькая, шляпка красненькая, даже срезать жалко!

— Юля!

— Да?

— Сколько раз тебе повторять? — улыбался Сергей.

— Я помню! Надо хорошенько потоптаться вокруг. Ой, верно! Еще один, и еще, и еще…

— И вот, и вот, и вот, — указал палкой на грибы в траве Сергей.

— Я нашла семь красноголовиков! — ликовала Юля. — Почти сама нашла. Я чемпионка по подосиновикам!

Вдали залаяла собака. Юля, присевшая на корточки и срезавшая грибы, подняла голову и вопросительно посмотрела на мужа.

— Нет, — покачал он головой. — Собаку мы пока заводить не будем.

— Почему, Сережа?

— Потому что у нас будет ребенок.

От неожиданности Юля потеряла равновесие и свалилась на землю.

— Какой ребенок?

— Из детского дома.

— Но, Сережа! — забормотала растерянно Юля. — Мы уже не молоды, и это ответственность… и… и… и я боюсь.

Он подал руку жене и помог встать:

— Чтобы не боялась и чтобы найти человечка, который будет по душе нам и которому понравимся мы, пойдешь работать в детский дом.

— Я работать?

— На время, помощницей воспитательницы, я уже договорился. Смотри, вон под тем кустиком, — он взял ее за плечи и развернул спиной к себе. — Белый, видишь? Потопчись вокруг.

— Вижу, — соврала Юля.

Она ничего не могла видеть, потому что слезы застилали ей глаза.

…В бассейн Оксана проникала тайком. Внук Яшка заявил, что, если бабушка еще раз появится на тренировке, он бросит спорт. Да и тренер, который робел перед Оксаной Федоровной, смущаясь, просил ее приходить пореже. Дело в том, что Оксана не сдерживала эмоций и при всех распекала внука:

— Что за ноги, Яшка! Это ноги? Это крюки! По-вырывать их тебе и заодно тем, кто тебя родил!

Но быть выключенной из процесса, который доставлял ей большое удовольствие, Оксана не могла. Она тихо поднималась на балконную трибуну и садилась в уголке с секундомером в руках. Для конспирации, будто шпионка какая, Оксана напяливала на голову старый мохеровый берет.

Со стороны она выглядела как сумасшедшая, бормочущая себе под нос:

— Башкой тормозит, зараза. Мало того, что его башка в математике не рубит, так еще и тормозит. Присед, толчок… — замирала бабушка. — Тьфу, а не старт. Но лучше, чем две недели назад, — успокаивала она себя.

В громадные прозрачные стены бассейна лился солнечный свет и тысячами зайчиков плясал на воде. Запах хлорки, детвора в разноцветных резиновых шапочках, команды тренера, детские возгласы, шлепки по воде — родная стихия Оксаны. Когда начинались заплывы на время, Оксана включала секундомер и надевала очки. Ее дыхание останавливалось до тех пор, пока Яшка не хлопал рукой по бортику, финишируя. Если внук отвоевывал пару секунд, бабушка внутренне ликовала. И тихо бубнила, что этот изверг в клочья ей сердце порвет, пока человеком станет. Тренировки Яши были счастливыми часами в жизни Оксаны. Тренировался внук каждый день.

Лена выкатила из подъезда коляску, в которой сидела дочь. Муж Николай давно сделал пандус на крыльце и уложил металлические рельсы на ступеньках первого этажа, ведущих к лифту. Лена села на скамейку, но не торопилась доставать книгу, которую собиралась читать. Сейчас прибегут дети здороваться с дочерью. От мала до велика все во дворе звали ее Наша Катенька. Это началось много лет назад, когда Лена стала выходить с дочерью во двор. Ровесницы Лены искренне жалели ее и ребенка, проявляли максимум теплоты, говорили ласковые слова. Их отношение передалось собственным детям, которые, подражая родителям, тоже старались сказать что-то доброе Нашей Катеньке. Потом дети выросли, у них появились свои дети, и взрослая Катя для них тоже стала Нашей Катенькой — кем-то вроде доброго ангела, талисмана, хранительницы двора. Говорят, что дети жестоки, но за столько лет Лена ни разу не увидела брезгливого взгляда, не услышала презрительного слова. Конечно, дети придумщики. Кто-то выдумал, что если дотронуться до руки Нашей Катеньки, то тебе улыбнется удача. Потому многие не просто здоровались, а гладили деревянные скрюченные кисти Кати.

Однажды — Лена много раз вспоминала со смехом этот случай — к ней в дверь позвонил соседский парень:

— Тетя Лена, у меня завтра решающий экзамен. Если не поступлю в институт, загремлю в армию.

— Но чем же я тебе могу помочь, Саша?

— Можно я Нашу Катеньку подержу за руку?

Кто бы мог предположить, что верзила и забияка Саша суеверен?

Постороннему человеку могло показаться, что на возгласы детворы: «Наша Катенька гулять вышла!», «Здравствуй, Наша Катенька!» — безучастная Катя никак не реагирует. Но и Лена, и дети были убеждены, что она все чувствует, все понимает, всех любит. Просто сказать не может.

К Лене подошла молодая женщина с ребенком на руках. Они поздоровались.

— Как Феденька вырос! — улыбнулась Лена. — А глаза-то, глаза! Синие брызги, погибель для женских сердец. Сколько ему уже? Восемь месяцев? Богатырь.

Молодая мама присела на корточки:

— Федя, познакомься, это Наша Катенька!

«Уже третье поколение детей», — подумала Лена.

Когда-то Игнат зло спрашивал, зачем жить на свете такому недочеловеку. Он никогда не называл дочь по имени, а услышать от него «наша Катенька» было вообще немыслимо. Сейчас Лена ответила бы с полным основанием: «Затем жить нашей Катеньке, что она многих людей сделала добрее!»

Content

НАТАЛЬЯ НЕСТЕРОВА
Целую ручки

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Литературный наемник

Спортсменка

Мать-одиночка

Девушка из богатой семьи

Писатель берется за перо

Их нравы

Последняя любовь Игната

Девичьи грезы

Большой гонорар

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Живой покойник

Загнанный в угол

Страшная книга

В авторской редакции

Мнимый больной

Конец романа

Эпилог