Констан Поль

Откровенность за откровенность

Констан Поль. Откровенность за откровенность

От редакции

Присуждение Гонкуровской премии в 1998 г. роману П. Констан «Откровенность за откровенность» вызвало немало толков. Женщина-лауреат самой престижной литературной награды Франции — случай редкий. Между тем, сама Поль Констан считает: «Женщин в сегодняшней литературе становится все больше. Их романы — чрезвычайно смелые со всех точек зрения. Может быть, это реакция на то, что долгое время женщины боялись говорить своим голосом, теперь они как будто бросают вызов».

Голос Поль Констан, узнаваемый во всех ее книгах, невозможно спутать ни с каким другим. «Экзотичные», «причудливые», «барочные» — такими эпитетами характеризует критика ее романы. Своеобразие творческой манеры Констан уходит корнями в ее детство. Дочь военного врача, она родилась и росла в бывших колониях — в Африке и Гвиане. С первого своего романа «Урегано», опубликованного в 1980, писательница остается верна своей духовной родине — тропикам; во Французской Гвиане познает мир маленькая героиня романа «Дочь Гобернатора»[1], поразительно яркая, сюрреалистичная и достоверная одновременно картина Африки предстает в романе «Уайт-Спирит» (на русском «Банановый парадиз»). Часть собственной биографии Констан «подарила» и одной из героинь «Откровенности за откровенность».

Это роман о четырех женщинах — и перед читателем четыре судьбы, четыре голоса, виртуозно соединенные в единую партитуру. «Все о Еве» — четырехкратно.

Критика, с ее пристрастием к навешиванию ярлыков, поспешила охарактеризовать роман феминистским. По словам же самой писательницы ее замысел был шире: она писала книгу о конце XX века.

Если смотреть на героинь Констан с точки зрения феминизма, то они, сделав блестящие карьеры, достигли в жизни всего, о чем только можно мечтать современная женщина. Что же, они счастливы? Нет, отвечает Поль Констан, своей книгой словно подводя черту под растянувшейся почти на столетие дискуссией о роли женщины в обществе. За свой успех ее «сильные» героини расплачиваются одиночеством и неприкаянностью. Символично и показательно, что все они лишены даже родины в истинном смысле этого слова. Им катастрофически не хватает любви, которой, как уверена писательница, «если нет — не выжить».

«Я преподнесла эту книгу женщинам, как зеркало… — говорит Поль Констан. — А если в него не хотят смотреться, значит, оно показало правду». «Откровенность за откровенность»— книга жестокая; безжалостная, как диагноз врача. Но что такое точный диагноз — приговор или шаг к исцелению?

Роман «Откровенность за откровенность»

Посвящается Густаву

Во мне живет девушка и никак не хочет умирать.

Туве Дитлевсен

Весна в Канзасе дивно хороша, особенно ранним утром, прозрачным, мерцающим, кристальным. В лиловом небе теснятся пухлые розовые облака, ветер золотит их края, нагоняет зеленую пыльцу, которая синеет, осыпаясь, свет рассеивает искрящиеся капельки, и все это полно таким счастьем, какое бывает только в детстве, и становится легко на сердце. Как пустыня в рассветном зареве, говорила себе Аврора за наглухо закрытым окном своей комнаты, как саванна в клубах тумана после дождя: все искрится и блестит, все горит и сгорает. Это Африка, твердила себе Аврора, а ведь я в Америке! И радость пробирала ее, как озноб.

Сердце Америки билось за деревянным домом, посреди квадратного газона, в ветвях дерева, названия которого она никак не могла вспомнить; ветви сгибались, густо осыпанные розовыми цветами, которые трепетали от прыжков огромной белки. Большое пурпурное крыло прочертило ослепительное небо, и алая птица-кардинал уселась на верхушку дерева. Ликование затопило сердце Авроры; с такой не-замутненностью, с такой полнотой, так отчетливо она уже ощущала его когда-то, очень давно, еще маленькой девочкой. Америка, Америка, повторяла она как заклинание, вкладывая в это слово свою надежду на новую жизнь, и смотрела на дерево — название все равно не вспоминалось, — на белку, прыгавшую с ветки на ветку, на птицу, которая покачивала на ветру длинным хвостом.

Открыть окно было невозможно. Двойные рамы запирались при помощи электронного устройства, которым управлялись также кондиционер, кофеварка, стиральная машина и компьютер Глории, хозяйки дома. Аврора подумала было, что можно, спустившись вниз, выйти через дверь кухни — обыкновенную деревянную дверь за сеткой от комаров. Но электронный мозг блокировал и ее. Из кухонного окна был виден еще кусок лужайки — перед фасадом. По другую сторону шоссе зеркальным отражением стоял точно такой же дом, служивший часовней, и рядом — наконец-то вспомнилось название — такое же иудино дерево, вспухшее от изобилия цветов, пригибавших его к земле. И белка прыгала по газону, и птица-кардинал села на макушку дерева, подняв зыбь в буйстве цветов. По одному иудину дереву на каждый дом и по одной алой птице, которая, охмелев от соков, от ароматов, от нектара, забыв даже, земная она или небесная, тычется клювом и зарывается в облака, такие же вспухшие и розовые, как деревья в садах. Аврора вернулась в комнату.

Куда бы она ни приехала, ей всегда доставалась детская — не гостевая спальня, не диван в гостиной, нет: только детская! Везде, где ее принимали, она была обречена на эти узкие кровати, на слабые, но неотвязные запахи жизни, въевшиеся в матрас. Кровать Кристел, дочки Глории, пахла неприятно, а комната выглядела неуютно; было в ней что-то хаотично-случайное, как будто ее занимали поочередно враждующие между собой люди, причем каждый стремился вытеснить своего предшественника. К обоям в мелкий цветочек сначала прикалывали героев Уолта Диснея; затем последовал период лошадей: цветные развороты из журналов приклеены скотчем вокруг кровати; наконец, появились черно-белые плакаты с Джеймсом Дином и Мэрилин в натуральную величину.

Джеймс Дин смотрел, надув губы, со стены над письменным столом светлого дерева, сплошь залепленным наклейками. SO CUTE![2] Всеобъемлющая характеристика для множества вещей, просто приятных или увиденных сквозь юношеские розовые очки; она была применима к младенцам, к животным, к нейлоновым финтифлюшкам, болтавшимся над окном, и к наширявшемуся до одури Джеймсу Дину. SO CUTE поверх мордашки Джеймса Дина говорило о том, что Кристел уже интересуется мужчинами — созревает для любви, верный знак. А плакат с Мэрилин, придерживающей юбочку над вентиляционным люком, определял идеал женщины.

Когда-то, подростком, Аврора тоже увлекалась культовой актрисой своего времени. Помнится, школьные подруги принесли ей в пансион номер «Пари-матч». На обложке красовалась фотография Лолы Доль. Это ты? — спрашивали ее девочки. Ну же, признайся, это ты! Вот так, в одночасье — и ведь ничто этого не предвещало, никогда ни намека, ни улыбки, ни взгляда, — она узнала, что очень хороша собой. Скажи, что это ты… только прикинутая! Прикинутая, вот оно что, в стиле мадемуазель де Лемперер, кутюрье юных девушек, — квадратное декольте, белое органди, сияющая жемчугом улыбка.

В их среде кино считалось неподобающим занятием. Худо-бедно терпели балерин: трудятся как Пчелки и подчиняются ЖЕЛЕЗНОЙ ДИСЦИПЛИНЕ, — и театральных актрис, которым порой приходится произносить длинные и трудные тексты; но к киноактрисам и манекенщицам — показывают себя и только, пустоголовые куклы! — относились с таким презрением, что те были вынуждены скрывать свои имена, брать псевдонимы.

Как и писатели, говорила себе Аврора, как и я. Когда она публиковала свой первый роман, тетя Мими не захотела, чтобы на нем стояла фамилия ее родителей. Аврора тогда просила кого могла — совершенно чужих людей — подыскать для нее фамилию. Один маститый писатель предложил ей воспользоваться названием своей загородной виллы. Она отклонила предложение, подразумевавшее действенное покровительство.

Уж если менять, решила она, то менять все: фамилию, имя, происхождение. В колонке некрологов она выбрала Аврору Амер, восьмидесяти восьми лет, горемыку без гроша за душой, предназначенную общей могиле. Ей было нелегко свыкнуться с фамилией и особенно с именем, она не сразу понимала, что обращаются к ней, когда их называли, написанные, они ничего ей не говорили, казались фальшивыми, как те имена, что писатели наобум дают своим героям. Вот так и она оплошала, зачеркнула себя фамилией и именем — чужими.

Ее подругам хотелось думать, что она — Лола Доль, что подлинное имя Лолы — одной из первых актрис, снимавшихся под своей фамилией — на самом деле псевдоним, призванный оградить тайную жизнь Авроры, которая тогда еще не стала Авророй, а была просто, как все ее называли, Жюжю. В их воспитании так недоставало романтики, что весь пансион просто бредил этой историей. Экстерны подпитывали ее, принося журналы по кино. Она почти не сомневалась, что ее бывшие подружки, теперь уже стареющие женщины, предпочитают рассказывать детям и внукам, что учились с Лолой Доль, блистательной и скандально знаменитой актрисой, а не с писательницей Авророй Амер, чьи книги не внушали им особого доверия.

Аврора включилась в игру и играла от души, ею овладел настоящий азарт. Ее запросто могли разоблачить, и все же на устном экзамене на аттестат зрелости она выступила с коронным номером и не разочаровала зрительниц-пансионерок, на глазах у которых разыгралась сцена. Когда экзаменатор, молодой человек с очень короткой стрижкой, прилежный читатель «Кайе дю синема» спросил ее: извините, но… в общем, не Лола ли она Доль на самом деле, она посмотрела ему прямо в глаза и выдала ту самую улыбку, которую копируют теперь все, подчеркивая розовой перламутровой помадой. Надо же, она показалась ему гораздо моложе, чем на фотографиях, но это понятно, грим ведь старит; и потом, для норвежки она говорила чисто, почти без акцента. Ему нравилось, когда волосы у нее были светлее, но цвет волос, как и грим… Он ушел очарованный и возбужденный до крайности: представьте, Лола Доль сидит перед вами в плиссированной юбочке, знаете, вблизи она совсем юная, просто школьница!

Когда тетя Мими спросила ее, чем она думает заниматься дальше, Аврора не решилась ответить, что хочет стать киноактрисой. Будучи старше ее на каких-нибудь пять-шесть лет, Лола Доль более-менее проторила ей дорогу и воплотила образец для подражания на всю дальнейшую жизнь. Слава ее росла день ото дня, она была у всех на устах, даже у тети Мими, которая радовалась тому, что сходство — его признавала и она — только внешнее и внучатая племянница не заставит ее краснеть за свою скандальную известность. Лола тогда жила с эстрадным певцом, лидером черно-белых телеэкранов. Пока он под аккомпанемент гнусавой трубы, вырядившись в официантскую куртку, отплясывал мамбо, эта шалая — самая настоящая ЗАПЬЯНЦОВСКАЯ ПЬЯНИЦА — вляпалась в автокатастрофу на горной дороге в Эстереле. Она вела машину с бутылкой виски в руке!

Аврора благоразумно держалась в тени Лолы, не подчеркивала сходства — пусть замечают, но выставлять напоказ ни к чему. Сама-то она, конечно, знала, что она — не Лола, но имя Лолы было псевдонимом, который пришелся ей до того впору, что она уже не могла свыкнуться до конца с Авророй Амер. Не будь актриса так широко известна, первые книги можно было бы подписать этим именем: Лола Доль. Лола Доль жила в ней и с ней, более живая, чем она сама, как если бы она ее сочинила, — можно сказать, что Лола Доль была самой первой из ее героинь.

Белая юбка Мэрилин раскинулась во всю ширину двери детской. Аврора никогда не находила эту актрису особенно привлекательной; помнится, еще на гребне славы она казалась ей слишком зрелой, недостаточно современной и далеко не такой красивой, как Джин Себерг, Анна Карина и другие молодые актрисы ее поколения. Перетянутая талия, круглый живот, полноватые ноги, чересчур тяжелый бюст — нет, она в тысячу раз менее соблазнительна, чем Лола Доль с ее грудками без лифчика под синим свитерком, какие носила следом за ней вся Франция.

И все же Кристел предпочитала Мэрилин, ровесницу своей бабушки, Лоле Доль, стиль и прическа которой снова входили в моду у молодых девушек. Кристел знала Лолу Доль. Каждый год эта старая АЛКАШКА выступала на феминистическом симпозиуме в Миддлвэе, а неувядаемо-хрупкую юность Мэрилин навсегда законсервировала смерть.

Сначала ее не было. Потом просыпалось тело — от боли. Ломило шею, покалывало в ногах, распирало живот. А потом тошнота скручивала ее от желудка до рта. Стоило открыть глаза — и все раскачивалось, словно кто-то хватал ее за волосы и тряс, пока она не начинала кричать. Она чувствовала, как сильные руки санитарки прижимают ее к матрасу, слышала, как о ней говорят в третьем лице. Она была — смотря где — дамой, алкоголичкой, делириумом или просто номером, как в морге. Своего имени она больше не слышала. А ведь когда-то, Боже мой! Его так любили произносить медицинские светила, величавшие ее, как неотъемлемую принадлежность Француза, мадемуазель Доль. Приезжавшие ночью по срочному вызову в полном восторге от того, что их профессия позволяет им приблизиться к живой легенде, выводили на бланке рецепта недрогнувшей рукой: Лола Доль. Мадам Доль, говорила медсестра, открывая перед ней дверь палаты, где ей предстояло лечиться. Лола, Лола, повторяла сиделка, не зная, что делать, — когда было совсем худо, когда Лола больше не могла терпеть, — и гладила ее волосы, успокаивая.

Биоэнерготерапевт, находившийся рядом с ней на съемках всех последних фильмов, научил ее дезинтоксикации криком. Сперва она стонала, изгоняя из каждой клеточки своего тела накопившиеся боли и обиды, от которых бывает рак, если их там оставить. Потом, собрав их в области солнечного сплетения, надо было испустить оглушительный крик, чтобы вытолкнуть все разом. После чего, опустошенная, обессиленная, она готова была сниматься.

В ту пору она еще спала с мужчинами и, проснувшись как-то рядом со случайным любовником, после череды прерывистых вздохов испустила свой дикий вопль. Бедолага так перепугался, подумал, что она умирает. Мне СТЫДНО, объяснила она ему, отдышавшись, стыдно, что я с тобой. Он вскочил с постели, и больше Лола его не видела. А пока он ждал лифта, давя, как сумасшедший, на кнопку вызова, она продолжала орать, широко раскрыв рот. Даже за дверьми и стенами крик был так пронзителен, что он не выдержал и помчался вниз по лестнице. И на улице колоссальное движение и оглушительный гул Нью-Йорка, сирены полицейских машин и «скорой помощи» были эхом этого крика, от которого он бежал.

Она стала кричать по любому поводу: из-за плохо закрытой бутылки, выскользнувшей из пальцев, перед запертой решеткой винного магазина, оттого что продавщица не нашла бюстгальтера нужного ей цвета и размера или парикмахер потянул ее за волосы. Она кричала просто так, чтобы услышать себя, среди ночи, — как другие включают свет.

Она знала, что будет кричать и здесь, еще как кричать. Лола ненавидела Мидлвэй, эту дыру, затерянную среди пшеничных полей, в таком одинаковом, насколько хватает глаз, таком уныло ровном пейзаже, что, когда она в первый раз приземлилась здесь, трибуны стадиона показались ей горой, ГОЛГОФОЙ! На полпути между Лос-Анджелесом и Нью-Йорком Мидлвэй представлял собой «ноу мэнз лэнд», ничейную землю культуры, спровоцировавшую появление контр-культуры ничтожества и неотесанности. Один модный режиссер выбрал его местом действия своего фильма по той причине, что «на свете не найти менее романтичного города!» С тех пор в каждом сериале непременно появлялся дурачок из Мидлвэя на потеху телезрителям. В глуши Огайо или Висконсина все покатывались от смеха при одном упоминании Мидлвэя, штат Канзас. Когда Лола бывала трезвой, ей хотелось, чтобы все думали, будто она повадилась в Мидлвэй именно потому, что «во всем мире не найти менее романтичного города». Лола чувствовала в чем ее подозревают: что она докатилась до статистки в сериалах категории «Б».

Я не хочу в гостиницу, умоляла она по телефону, не хочу в «Хилтон», не хочу видеть сверху пустоту бескрайней равнины. Глория ее успокоила: она поселит ее у себя, уступит ей свою спальню. Распаковывая чемодан, Лола принялась кричать, потому что осталась одна: чтобы убедить себя в том, что она совершенно, абсолютно одна и всем на нее наплевать. Баптисты, направлявшиеся в это время в часовню напротив, встревожились. Прибежали узнать, не пытают ли какую-то женщину в доме у феминистки.

Глория попросила ее не кричать дома, потому что Кристел пугается. Лола не сразу совместила имя с круглым личиком тринадцатилетней малютки-мулатки. Кристел воспользовалась ночными воплями Лолы как поводом сбежать на время симпозиума из дома матери, а перед этим не преминула заявить всей честной компании ее подруг, что покончит с собой, как Мэрилин, в тридцать шесть лет, недвусмысленно дав понять, что они этот рубеж уже перешагнули — как будто им надо было об этом напоминать! — и что она находит их ЖАЛКИМИ: разве можно ТАК ЖИТЬ?

— Так жить, так жить, объясни, что ты хочешь сказать? — потребовала Бабетта Коэн, «альтер эго» Глории из Миссинг Эйч Юниверсити, посвятившая двадцать лет «феминин стадиз»[3], как никто умеющая наладить контакт с молодежью и глубоко убежденная в том, что невысказанное всегда необходимо облекать в слова.

— Такими старыми уродинами, как вы, фу! — со слезами на глазах ответила Кристел.

И женщины, которые собирались принять девочку в свой круг и говорить с ней как со взрослой, вздохнули с облегчением, когда Кристел убралась к своему отцу Механику в южную часть города. Разве что из вежливости они еще интересовались ее успехами в школе.

— А теперь мне можно кричать? — спросила Лола.

— Нет, — отрезала Глория.

— Почему?

— Потому что здесь Аврора.

Лола услышала «Орор»[4]; ее голова отозвалась абсолютной пустотой.

— Ты же знаешь ее, писательница, — пояснила Глория, — та писательница, которую ты будешь читать.

— Канадка? — спросила Лола; в голове по-прежнему билось слово «Орор».

— Нет, француженка.

— А! — поняла Лола. — Девушка в соседней комнате? А ей что с того, что я кричу? Она-то не кричит, пишет себе!

— Да, она не кричит.

Ну все, дальше некуда, думала Лола, там, за дверью, Орор, ужас, а мне даже кричать нельзя! Тогда меня вырвет, пригрозила она.

— Валяй, — разрешила Глория, — я подотру.

В это утро Лола извлекла все свои боли, подтянула их, по рукам, по ногам; когда они собрались в желудке, тошнота стала нестерпимой и ее вывернуло. А после этого из широко открытого рта вырвался крик. От него проснулся Пастор и подумал, что сегодня Пасха и что так кричат новообращенные при крещении, изгоняя Сатану, и чары его, и козни его. Аллилуйя.

Электронная блокада автоматически снималась в семь тридцать. Включался экран компьютера Глории, и звучала гнусавая музыка, первые такты «Послания к Элизе», безликая, приевшаяся мелодия, как голос на телефонном автоответчике. Огромные буквы с экрана желали ей удачного дня, коверкая ее имя на все лады, потому что когда-то ей самой хотелось то офранцузить его, то даже, в лучшие времена, феминизировать, заменив «и» на «игрек», в общем, сделать совершенно оригинальным. В данный момент «Глорию» окружали сердечки, они разлетались по экрану и лопались, выписывая в пузырьках SPLATCH.

В эти же минуты наполнялась водой стиральная машина в подвале. Можно не сомневаться: сумей Глория раздобыть мыло, которое пенилось бы сердечками, и машина выплевывала бы такие же эйфорически-розовые сердечки, какие рисуют молоденькие девушки: воодушевленные первым курсом университета, они испещряют свои конспекты этими детскими виньетками, ни одной буковки не пропустят, каждую обведут цветочком, сердечком или кружком, пухлым, как пончики, которые они макают в кофе. Одновременно ползла вверх дверь гаража, поднимались сетки от комаров, включался кофейный агрегат, и все заполнялось тихим шипением кондиционера — это был пульс дома. Вопрос организованности, говорила Глория, но однажды от ее щипцов для выпрямления волос, гревшихся на раковине, из-за сбоя в программе загорелся дом.

В это утро Глория — она спала на раскладном диване в своем кабинете, даже не дав себе груда постелить постель, — проснулась усталой, но счастливой. Как бывало всякий раз, она прокручивала в памяти события и происшествия завершившегося симпозиума: все прошло в общем неплохо. Организация отменная, бюджет минимальный, участницы, которых все активнее приглашают повсюду, хранят верность, их число даже возросло. У нее в руках была козырная карта: Лола Доль выступала с чтением текстов значившихся на повестке дня авторов.

Никто не мог устоять перед голосом Лолы. Глория помнила, какое впечатление он произвел на нее в их первую встречу, несколько лет тому назад, в Нью-Йоркском университете, на коктейле, устроенном кафедрой французского языка. Она направлялась к буфету и вдруг услышала голос, дивный, божественный голос, и застыла на месте, как в былые времена, когда, придя в кино посреди сеанса и поджидая билетершу в углу коридора или на лестнице, уже упивалась дорогим сердцу голосом своей любимой актрисы. Голос говорил, что ветчину надо есть с винными ягодами, а не с дыней и уж тем более не с арбузом, зеленым и сахаристым, и Глории казалось, будто она слышит сразу всю современную литературу и все европейское кино. Это было ЧЕРЕСЧУР.

Если и имелось что-то помимо литературы, что, возможно, даже больше, чем литература, заставляло ее ощутить себя француженкой — БЫТЬ ФРАНЦУЖЕНКОЙ, хотелось ей сказать, — так это кино шестидесятых годов. Если кто и олицетворял это кино, так Лола Доль — норвежка. Она околдовала Глорию. Стоило ей открыть рот, и ее неистребимый акцент придавал самым разным текстам такое своеобразие, словно она была их автором. Лола обернулась, и, если бы не голос, который еще звучал, Глория не поверила бы своим глазам.

Лицо у нее было испитое до последней степени, нездорово синюшное и в то же время какое-то лиловое, точно сплошной ожог с выступившей серыми складками омертвевшей кожей. Она уже миновала ту стадию интоксикации, на которой расплываются и отекают, и была теперь до жути худой, изможденной и мертвенно-бледной. На ней давно поставили крест пластические хирурги, на нее махнули рукой врачи. Но в ней жила сила птицы-феникс, и она возрождалась из пепла, расставшись с почкой, желчным пузырем, частью желудка, по-прежнему живая, с ясным умом — те, что еще решались поддерживать с ней отношения, неизменно восхищались ею, невзирая на жутковатые россказни о ее пьяных подвигах.

А Лола Доль заметила сначала глаза Глории. Она узнала этот взгляд, эту отчаянную любовь, эти слезы от избытка чувств и улыбку, восхищенную и благодарную, — так смотрели когда-то женщины, следовавшие за ней эскортом с такой почтительностью, что невозможно было не подойти к ним, не разбить вдребезги лед сдержанности, не сказать, как она их любит. Потом она разглядела ее всю: женщина без возраста, нелепо, как уборщица, одетая, какая-то чужеродная здесь. И наконец, не сразу, до нее дошло, что Глория — чернокожая. В свое время Лола пережила период «black power»[5] и выступала в защиту угнетенных меньшинств. В Глории она признала жертву мужчин и Америки. Она шагнула к ней и — как будто знала ее всю жизнь — обняла.

Но, как ни странно, на том нью-йоркском коктейле не Лола выручила Глорию, наоборот: Глория подарила Лоле последний шанс на спасение. Ведь эта женщина, выглядевшая в тот день такой неуместной среди разглагольствующих интеллектуалов, эта маленькая, да еще и раздавшаяся после сорока женщина на фоне худых и плоскогрудых дам в строгих черных платьях — эта женщина имела вес, и немалый. Глория Паттер из «Мидлвэй Канзас Юнивер-сити», декан факультета иностранных языков, председательница нескольких обществ франкофонии, финансировала фестиваль французского кино шестидесятых годов в Нью-Йорке. От Лос-Анджелеса до Нью-Йорка все заискивали перед Глорией Паттер. Что касается кричаще-красного жакета, делавшего ее фигуру бесформенной, тюлевого банта, которым были стянуты уже серые от седины волосы, и длинных серег из дешевого стекла, все это порекомендовала ей консультант по имиджу.

С того дня Лола Доль была неизменной участницей всех феминистических мероприятий, организованных Глорией, и в первую очередь мидлвэйского симпозиума — гвоздя программы. Она почти поселилась в Соединенных Штатах и выступала то в одном университете, то в другом с литературными чтениями: пишущие женщины, а также иногда Великий Оракул — единственный писатель мужского пола, которого признавала аудитория, потому что когда-то он поддерживал женское движение. Лола читала все на той же интонации, все тем же голосом. Читала, не понимая, — она сама ввела в свое время эту моду. Читать, не пытаясь вникнуть в смысл того, что читаешь, читать как экзерсис, ничем не обязанный тексту.

Идиллия продолжалась до тех пор, пока Глория не познакомилась с Авророй; сначала она прочла ее книги, потому что та была француженкой, потом воспылала к ней любовью, потому что писала она об Африке. Глория, завоевавшая Америку, мечтала об Африке, своей прародине, которой она не знала и которую не решалась посетить. Американка в ней взяла верх. Она была беспомощна перед бескрайними просторами черного континента, не дававшими ей покоя. Для Авроры же Африка была родным краем, и это раз и навсегда определило палитру ее красок и гамму запахов.

Когда, приехав во Францию, Глория всеми правдами и неправдами добралась до Авроры и нагрянула в ее парижскую квартирку, она так и застыла, открыв рот, от изумления не в состоянии переступить порог двери, в которую форменным образом вломилась. Ни на минуту ей не приходило в голову, что Аврора могла быть не чернокожей. Аврора оказалась белой, из тех блондинок, что с возрастом бледнеют почти до прозрачности. У Глории в рамках «феминин стадиз» была создана исследовательская группа по изучению африканской литературы. Она пригласила Аврору в качестве африканской писательницы, а поскольку Аврора, со своей стороны, была убеждена, что Америка — это что-то вроде Африки, то их мечты счастливо совпали. Студенты не имели ничего против.

В Мидлвэе Глория снова, как девчонка, влюбилась в Аврору. Ей словно вернули прежнюю, достойную Лолу Доль, да плюс еще книги — что ни говори, она всегда ставила их выше кино, да еще впридачу Африка, где Аврора действительно жила. В писательнице чувствовалось что-то воздушное, невесомо-ускользающее, она была как шарик, который держат за ниточку: он рвется в небо, а стоит разжать пальцы — улетит. Нет уж, ее я не выпущу! — вот точная формулировка отношений, которые завязала Глория в одностороннем порядке.

Для писательницы был забронирован номер в «Хилтоне», но Глория в порыве любви сказала ей: ТЫ будешь жить у меня, я приготовила для ТЕБЯ комнату дочери. Видя, что это не привело в телячий восторг Аврору, еще не пришедшую в себя после двух перелетов, Париж-Чикаго и Чикаго-Мидлвэй, она поведала ей, что будет несколько докладов — и самых лучших, — посвященных ее книгам. Сама Бабетта Коэн взяла на себя межтекстовый анализ ее творения. Аврора реагировала по-прежнему вяло; тогда Глория сообщила, что с чтением ее последней книги выступит Лола Доль. И наконец выложила потрясающую новость: Я уже работаю над переводом! Тут в глазах писательницы блеснула искра надежды. Вообще-то, добавила Глория, это не так просто, скорее я делаю адаптированный вариант. Мы еще об этом поговорим.

Аврора, похоже, была разочарована. Чтобы отвоевать позиции, Глория сказала, что по ее просьбе договорилась о встрече с Хранителем Зоопарка и что с этой стороны ее тоже ожидает приятный сюрприз. До сих пор Глория не встречала писателей, которые совмещали бы участие в «феминин стадиз» с посещением зоопарка.

Тут, как раз вовремя, компьютер, закончив дежурные шуточки, спросил: большое счастье или маленькая радость? Глория выбрала большое счастье. С помощью целого ряда сложных операций: ввести пароль, дату своего рождения, три первые буквы имени дочери и две последние имени мужа — она вызвала заставку файла. Титульный лист, оформленный под обложку романа, был скопирован с книг известного нью-йоркского издателя. Затаив дыхание, Глория прочла:

Gloria Patter

African woman[6]

Стиральная машина, бесшумно нагрев воду, переключилась и приступила к стирке. Негромко урчала, собирая белье на дне барабана и готовясь запустить его на полные обороты, перетряхивать, мять, крутить и растягивать. Бабетта Коэн отвернулась к стене подвала, громко именуемого БЭЙЗМЕНТ[7], пытаясь удержать хрупкий сон, так и не снявший усталости, которая не давала ей открыть глаза, наливала свинцом руки и ноги. Она подтянула к щеке край своего норкового манто, служившего ей одеялом. И от ласкового прикосновения горе вонзилось в сердце острым ножом — это случалось теперь каждое утро, с тех пор как от нее ушел Летчик.

Стиральная машина помолчала минуту, и Бабетта зависла в пустоте внезапной тишины, ощутив одиночество, знакомое погребенным заживо. Она отчаянно рванулась, нашарила очки, которые с детства оставляла на ночь под кроватью, чтобы не наступить, надела их и обнаружила, что сквозь фрамугу под потолком просачивается зеленоватый дневной свет. Ей подумалось, что это БЕЗОБРАЗИЕ — поселить человека в подвале, безобразие и унижение, среди всего этого хлама, допотопной бытовой техники, да еще через всю комнату натянуты железные провода для развешивания белья — того и гляди останешься без головы. Конечно, Глория-то маленькая, она все приспособила под свой рост! Стиральная машина приступила к отжиму, восемьсот оборотов в минуту и никакой звукоизоляции: было слышно, как скомканное белье бьется о стенки барабана, как постукивают перламутровые и пластмассовые пуговицы, громыхает большая металлическая пряжка, не говоря уж о звоне монет, которые Глория, не самая рачительная хозяйка, забыла выгрести из карманов.

Уход Летчика — в одночасье, после двадцати пяти лет брака, когда она как раз, по прошествии стольких забытых годовщин, собралась наверстать упущенное, закатив потрясающую серебряную свадьбу со всеми свидетелями их большого и нерушимого счастья, — оставил ее в такой растерянности, что всю неделю с того рокового дня она держалась только на не терпящих отлагательства делах. Двух часов не прошло, как за ним закрылась дверь, а Бабетта уже отправилась на симпозиум в Мидлвэй, правда, предварительно позвонила Глории и сообщила, что с ней стряслось, чтобы та не заказывала для нее, как обычно, номера в гостинице: только не в «Хилтон», сейчас это не для меня. Я вообще не знаю, что со мной будет. И Глория, которая Летчика всегда недолюбливала, главным образом за то, что он воевал, от всей души ей посочувствовала: мужчины, все они одинаковы. И определила ее на жительство в «бэйзмент»: Тебе понравится, вот увидишь, Кристел наводит там уют, собирается жить самостоятельно!

Глорию Бабетта знала еще с Вашингтонского университета, куда они обе поступили, получив стипендию для иностранных студентов от спонсора — крупнейшего производителя томатного соуса. Поначалу они были счастливы, что могут продолжить учебу, не имея ни гроша за душой, но со временем их замутило от вездесущего кетчупа: любая мелочь в общежитии была размашисто помечена томатной маркой — красной, растекающейся, щедро выдавленной из тюбика. В Соединенных Штатах в те годы бедность не считалась в кругах интеллигенции заслугой, и они стеснялись назначать своим бойфрендам свидания у входа в корпус, над красным кирпичным фасадом которого красовалось имя славного спонсора, — как будто это небольшое здание было заводом по производству соуса, а студентки — его работницами. Но деваться некуда, и обе — Глория и Бабетта — набросились на учебу с жадностью оголодавших.

Для Бабетты Вашингтон был землей обетованной. Репатриированная из Алжира в начале шестидесятых, она оказалась в Бордо, и не одна, а с семьей, пребывающей в шоковом состоянии. Бабушка вообще не соображала, где находится, мать сдерживала слезы, прикусывая и непрерывно пожевывая нижнюю губу. Единственным посторонним, заходившим в их двухкомнатную квартирку на улице Пессак, у самой городской черты, был Доктор. Он прописывал им успокоительные. Успокоительные для отца, для матери, для бабушки, успокоительные для двух братьев — два разных препарата, — для сестры, у которой прекратились месячные, и для Бабетты тоже. Ей давали валиум.

В шестнадцать лет у нее были прогрессирующая близорукость, великолепное тело, беспощадно острый ум и ненависть в сердце, двигавшая ею, как подвесной мотор. Однажды вечером, когда все они — под действием успокоительных — смотрели телевизор в густом дыму от крепких «голуаз», прикуривая одну от другой, Бабетта сказала себе, что у нее есть два выхода: принять сразу все прописанные семье препараты или выкинуть свой валиум на помойку. Она выбросила валиум. Младшая сестренка, которая пришла для себя к тому же выводу, избрала другой путь.

В очках, оплаченных службой социального обеспечения — выглядела она в них как слепая, — в плаще защитного цвета, который позабыл вернуть армии один из братьев, в туфлях, ненужных больше прикованной к постели бабушке, Бабетта пришла в университет; оказалось, что он представлял собой, насколько она могла понять, скорее клуб для сливок общества, где юным хлыщам в шелковых шарфиках представляли девиц с налаченными башнями на головах. Они резались в бридж в кафе на площади Победы, а выходные проводили за рулем своих малолитражек или на упругих сиденьях мотоциклов и отдавали должное хорошим ресторанам в симпатичных уголках.

В Бордо уделом девушек были медицина или английский язык и, в любом случае, замужество. Когда одной из местных барышень с трех или четырех попыток не удавалось окрутить будущего флотского врача, она круто меняла курс и уезжала в Англию, чтобы забылась ее общеизвестная принадлежность к аристократии МОРЕХОДОВ. По возвращении, снизив уровень притязаний, она добивалась либо диплома по английскому, либо мужа-юриста.

Бабетта же взялась за английский просто из ненависти к французскому. К совершеннолетию она уже имела диплом агреже[8]. Она ничего не видела и не слышала, ни разу не пропустила лекции, не предъявляла документов, не называла адреса. Один преподаватель заявил ей, что если бы она удосужилась хоть немного привести себя в порядок, то была бы очень недурна! Он также дал понять — это логически вытекало из сказанного выше, — что с удовольствием взял бы ее в ассистентки. Мужчин такого сорта она не переваривала: даже столкнувшись с сексуальными проблемами, они продолжали вовсю пользоваться своим авторитетом и властью. Они проворачивали свои делишки на неприкосновенной территории университета, по-быстрому, в кабинете, после ухода секретарши, а потом заваливали униженных студенток на экзаменах и вознаграждали их, пристроив на какое-нибудь местечко при кафедре, что им ничего не стоило. Ей была ни к чему гипотетическая помощь несимпатичного мужчины, принадлежавшего к весьма распространенной породе, которую она легко распознавала по лоснящейся лысине и вздутым желвакам под ушами. Она подала на стипендию, получила ее и уехала в Америку с единственной целью — стать американкой.

Она обижалась, когда ее порой принимали за француженку: для нее это было равносильно оскорблению. Что она сказала неправильно, что сделала не так? Когда же ее успокаивали, объясняя, что это комплимент исходящему от нее очарованию, живому нраву или просто прекрасной фигуре, она врала, будто родилась в Канаде, и уверяла — в каком-то смысле это была правда, — что Франции совсем не знает. Что ей было вспоминать — двухкомнатную квартирку на улице Пессак, где томились теперь только четверо, да огромное кладбище Сен-Жан и последний приют сестренки в квадрате на пересечении двух аллей.

Бабетта понимала, почему ей всегда было так трудно с Глорией, которая отрицала свое происхождение с тем же упорством, но при этом без конца выдумывала себе другое и так в этом преуспела, что теперь, когда они прожили большую часть жизни бок о бок, и концов было не найти. Глория представлялась француженкой, охотно рассказывала о своих африканских корнях, о матери-негритянке, павшей жертвой француза, губернатора Конго или Берега Слоновой Кости, о дедушке-сенегальце, отморозившем ноги в четырнадцатом году. Эти отмороженные ноги казались ей самым ярким свидетельством французской принадлежности. Родилась она будто бы то в Страсбурге, то в Шербуре, в зависимости от того, с кем разговаривала, — однажды Бабетта даже слышала, как она уверяла беарнца, что выросла в По[9], где ее бабушка, жена английского консула, лечилась от туберкулеза! Да, Глория всегда оказывалась землячкой своего собеседника, всякий раз сдавала экзамен на происхождение и выдерживала его с блеском. Она знала топографию каждого города, лучшие магазины, местную кухню. Когда доходило до общих знакомых, в качестве алиби предъявлялись инфекционные болезни, отрезавшие ее от мира: она-де ухаживала за родителями, которым была предписана строгая изоляция. Ну а с тех пор, как Глория познакомилась с Авророй, она стала уроженкой Порт-Банана, вымышленного города, который знала лучше любого из героев Аврориного романа.

Это ее право, говорила себе Бабетта, ее право, хочет другую родину — пожалуйста, другой возраст — пожалуйста, другую фамилию, другое имя — пожалуйста. Томатную стипендию просто за здорово живешь не давали, требовалось быть действительно никем, а значит, очень сильной, чтобы благотворительный фонд распахнул двери иностранке и сделал из нее совершенный продукт американской цивилизации. Бабетта помнила одержимость Глории французскими книгами, французским кино. В то время она единственная в кампусе, где все студенты раскатывали на машинах, ездила на мопеде. Окутанная синеватым дымом — мотор отчаянно чихал, потому что подходящего горючего не было, — Глория колесила по дорожкам, закрытым для движения. Ноги не держала на педалях, а закидывала на раму — она видела, так делала Лола Доль в одном фильме, который показывали в фильмотеке. Мопед вообще-то принадлежал тамошнему механику, волосатому маргиналу родом из Канзаса, противнику войны во Вьетнаме, который все время, свободное от подклейки пленок, копался в моторе своего транспортного средства, надо сказать, весьма примитивного. Мопед, вышедший из черно-белого фильма, альтернативы популярного тогда широкоэкранного кино, был для них символом типично антиамериканской культуры — на чем и держался их союз. Впрочем, Бабетта смотрела на это сквозь пальцы, она подозревала, что Глория выдает себя за француженку для того, чтобы оправдать свой БЕЗОБРАЗНЫЙ английский, хотя и французский ее — уж Бабетте ли не знать — был весьма далек от совершенства.

Неудобство работы дома состояло в том, что бытовые и особенно хозяйственные заботы, от которых она была избавлена в своем университетском кабинете, здесь мешали концептуальной — ее личной и никому не интересной — деятельности. Глория думала, что успеет немного поработать над романом, пока все спят, но в подвале загромыхала стиральная машина, приступившая к отжиму. Увлекшись работой, Глория могла бы — такое случалось не раз — забыть о белье, пусть себе пересыхает в барабане, но текст шел туго. Он был разбит на параграфы разной длины, которые она пыталась скомпоновать тематически, манипулируя клавишами «вырезать» и «вставить». Страница пестрела вопросительными и восклицательными знаками, многоточиями — ее секретарь, переводя, обозначил таким шифром сложные фрагменты, слова, над которыми следовало подумать, пропущенные фразы, — и ей казалось, будто она просто нечаянно зажала клавишу локтем. Глория встала и пошла в подвал выключить стиральную машину.

На кровати, съежившись, сжавшись в комок под своим норковым манто, сидела Бабетта в огромных очках от Диора в позолоченной оправе, съехавших на кончик носа, и таращилась на нее совиными глазами.

— Можно я зажгу свет? — спросила Глория.

— Делай что хочешь, — отозвалась Бабетта до того несчастным голосом, что Глория осведомилась, не плачет ли она. Лучше бы промолчала: этого было достаточно, чтобы Бабетта разрыдалась в голос. Что оставалось делать Глории — пришлось подойти, обнять ее, прямо в пышном меху, прикасаться к которому было неприятно, встретиться, не дрогнув, взглядом с кошмарными очками, погладить руку с длинными алыми ногтями, окольцованную, как птичья лапка, большим бриллиантом в платиновых коготках. В сущности, думала Глория, обнимая Бабетту, в ней воплощено все, чего я не люблю. И, обняв ее крепче, отчего слезы хлынули с удвоенной силой, добавила про себя: все, что я ненавижу!

Она принялась говорить гадости о Летчике. Сколько Глория его знала, ничего хорошего сказать о нем не могла. Самодовольный индюк, типичный сынок богатых родителей из Восточных штатов. Поводя плечами, он взирал на мир с высоты своих метра девяносто и окатывал все чуждое Америке ледяным равнодушием, усвоенным еще в колыбели вместе с его так называемым юмором, под которым он прятал презрение, — а она это презрение ощущала стократ сильней, чем если бы он дал ей пинка в зад и обозвал чумазой негритоской. Тот еще тип: всегда умел повернуть так, что все кругом оказывались в дерьме, а он в белом. Он просто ждал, чтобы собеседник сорвался. Сколько же раз это случалось?

— Вы и раньше были как кошка с собакой, — перебила Бабетта и высвободилась из объятий Глории.

— Скажи лучше: как негр с белым. Только он один посмел пройтись насчет цвета моей кожи. Так и сказал, четко, с расстановкой, да еще с таким видом — я до сих пор помню: «Проблема в вас самой, Глория, а не во мне и ни в ком другом — вам НЕНАВИСТЕН цвет вашей кожи». Сволочь, расист, убийца женщин, мучитель детей… — Глория сорвалась на крик: — Да что он знает о черной коже, нацист! Что он знает о каждодневном унижении? Что он знает об освобождении угнетенных народов?

Ну вот, опять Глория заладила про Вьетнам! Бабетта этого не переносила.

— Я разве талдычу тебе про Алжир? — она тоже повысила голос, чтобы разговаривать на одном уровне громкости. — Я тебе когда-нибудь рассказывала, что делают угнетенные народы, когда у них в руках ножи и опасные бритвы? Хочешь узнать подробности об освободительных войнах? Хочешь узнать, как умерла моя сестренка?

— Но ведь твоя сестренка покончила с собой, — сказала Глория, вдруг успокоившись.

— Ну да, — кивнула Бабетта, — ОНИ УБИЛИ ЕЕ. — И она снова расплакалась, то ли из-за упоминания о сестренке, которую носила в себе, как своего нерожденного ребенка, то ли опять из-за Летчика, потому что все еще любила его, а может быть, возмутилась несправедливостью Глории в отношении к нему. Ведь при всем своем расизме он все-таки женился на Бабетте Коэн, француженке без роду, без племени, а вообще-то алжирской еврейке, а Глорию попросил быть их свидетельницей и пригласил ее, чернокожую, в Бельмонт-Хауз.

Странная была свадьба, на которой все так старались, чтобы ЭТО прошло как можно лучше. Свекровь, очаровательная особа — все звали ее просто Свити, конфетка, — весь день представляла гостям Бабетту, ставшую по такому случаю Элизабет, свою невестку из Франции, которую она просто обожала, и ее ЗАМЕЧАТЕЛЬНУЮ подругу, милую малышку Глорию, сопровождавшую новобрачную, потому что ее родители не смогли приехать из такой дали, и умеряла восторги, направленные на ее персону, желая, чтобы все было запросто — безукоризненно, но запросто, — как всегда, что вы, что вы, не стоит. Дом великолепный — их собственный дом, на берегу моря, террасу украшали апельсиновые деревья, специально доставленные из Калифорнии, чтобы все цвело и благоухало сладко и нежно. Свити сжимала руку Бабетты, любовно, по-родственному напоминая ей, что не следует забывать и свою семью: вашей маме здесь понравилось бы, правда, Элизабет, ваша мама просто ВЛЮБИЛАСЬ бы! Все было организовано с восхитительной беспечностью, что дало им возможность вволю понежиться на пляже, как будто в этот ясный день на исходе бабьего лета просто приехали отдохнуть старые-пре-старые друзья. Три часа ослепительного солнца позволили совершить обряд бракосочетания в саду. Надо же, ОНА, оказывается, протестантка, отметила про себя Глория, когда Бабетта поклялась в верности Летчику перед христианским Богом.

Все было так чудесно, так покойно, выражаясь словами Свити, так «peace and love»[10], выражаясь словами Америки тех лет, что Глория сочла уместным внести свою лепту в этот счастливый день, подписавшись в брачном свидетельстве фамилией любимого писателя Бабетты — Стивенсон. Никто не обратил на это внимания, она так и знала, что всем на нее глубоко плевать: не все ли равно, Стивенсон, Джефферсон или какие там еще фамилии носили рабы. Но Бабетта заметила и потом поблагодарила ее — наверно, только в те минуты они по-настоящему были подругами, — сказав, что для нее это величайшая честь: сам Стивенсон вернулся из своего последнего пути, чтобы осчастливить ее, — и что, уж если на то пошло, она с удовольствием пригласила бы еще и Фолкнера.

— Хватит с тебя доктора Джекила и мистера Хайда, — отрезала Глория, вдруг помрачнев, — а этого расиста-южанина я терпеть не могу!

К вечеру налетела гроза. Да, Бабетта помнила, что, вопреки прогнозам, хорошая погода продержалась недолго. В день дождливый — брак счастливый, как говорят французы, заметила Свити, в последнем героическом усилии собрав общество в гостиных Бельмонт-Хауза. И вот тут-то мужество, которым могла похвастать Свити, мать единственного сына, выпестованного и взлелеянного ею, не просто сына — средоточия всех надежд многих поколений мужчин и женщин, корректных до совершенства, дрогнуло, а потом и вовсе покинуло ее от потрясения, которому отнюдь не счастье было причиной. Лишний бокал шампанского ускорил прозрение, совершенно несвоевременное, ибо один шаг отделял его от фальшивой ноты, чего бедняжка боялась пуще всего на свете: ведь только приоткрой дверь, и в нее ворвется весь хаос этой варварской эпохи. Сперва Элизабет в свадебном платье — атлас «дюшес», фасон «принцесс» — вновь превратилась в Бабетту, нацепив на нос сооружение из двух толстых переливчатых стекол, — это были ее очки «на выход», но невеста с туманным взором, которую все видели целый день, вдруг постарела. Свити задумалась — правда, поздновато — о том, унаследуют ли будущие дети близорукость невестки, или отличное зрение Летчика воспрепятствует этому изъяну; в сущности, если смотреть метафизически, она размышляла над вопросом, что сильнее — добро или зло.

Перед самым тортом, который почему-то долго не несли, Бабетта закурила, причем жест свидетельствовал о давней привычке. Она глубоко затягивалась и долгое время спустя выдыхала дым через ноздри, сладострастно их раздувая. Когда Свити, теребя четыре ряда жемчугов на шее — она, собственно, намеревалась разделить их с ЭЛИЗАБЕТ по случаю рождения первого внука, — уже совсем было решила поговорить с невесткой о вреде табака для женщин, желающих иметь красивых и здоровых детишек, она услышала голос сына, объявившего своим шаферам, что он сделал жене самый лучший свадебный подарок на свете — дословно: ОТРЕЗАЛ СЕБЕ ХОЗЯЙСТВО. Пока Свити приводили в чувство и объясняли ей с тысячей предосторожностей, что перетяжка семявыносящих протоков — это хирургическая операция, к сожалению, необратимая, свадебное веселье набирало силу, и новобрачный, сложивший с себя обязанности продолжателя рода, отплясывал со своими товарищами по эскадрилье танец индейцев-сиу, а молодая жена влюбленно смотрела на него глазами, подернутыми поволокой близорукости и благодарности.

— Все-таки здорово мы тогда повеселились, — сказала Глория, которая до сих пор не могла без смеха вспоминать эту сцену.

— Вот это я понимаю мужчина, — отозвалась Бабетта, думая о Летчике: все-таки недаром она его так любила. Он ведь понял, почему она так отчаянно не хотела детей, понял и навсегда избавил ее от мучений с противозачаточными средствами, на которых она тогда прямо-таки помешалась. — Вот твой муж, хоть и был весь из себя передовой, толковал о равноправии женщин, не пошел бы на такое, а?

— Нет, зато у меня родилась Кристел! — отпарировала Глория. — И за это я всю жизнь буду ему благодарна.

— Да, правда, у тебя есть Кристел, — согласилась Бабетта, — и ты, при всей твоей ненависти к Америке, по рукам и ногам повязана системой.

— О чем ты, не понимаю?

— Я хочу сказать, что Кристел — это Америка. Или, если тебе так понятнее, что ты — Мамушка при своей малышке Скарлетт: мисс Скарлетт! Мисс Скарлетт! В тебе есть что-то от старой черной рабыни, которая пресмыкается перед маленькой белой госпожой.

— Ты прекрасно знаешь, что Кристел не белая.

— Посмей сказать, что она черная!

Глория, ничего не ответив, выключила стиральную машину.

Аврора озадаченно смотрела на электрическую кофеварку, которая как по волшебству наполнилась горячим кофе. Она разглядывала ее со всех сторон, силясь понять, как вынуть сосуд, казавшийся неотделимым от аппарата. Любая новая техника приводила ее в замешательство, и сейчас, при виде кофеварки, не намного отличающейся от той модели, которой она обычно пользовалась, ее била дрожь от непонятного страха, и сердце щемило, и хотелось плакать, как всегда, когда она оказывалась предоставленной самой себе в незнакомом месте, один на один с вещами, с которыми необходимо было поладить, пока люди не поняли, что она не знает, как работают самые простые приборы. Когда она приехала во Францию, тетя Мими обнаружила, что семилетняя Жюжю не умеет открывать кран. Когда ее посылали мыть руки, она стояла столбом перед раковиной, таращась на блестящее устройство, из которого другие, поумнее ее, как-то извлекали воду.

Ничего не понимая в кружочках, черточках и квадратиках на кофеварке, Аврора чувствовала себя в плену какого-то современного герметизма, и ей было страшно. В неком подобии буквы «А» с широко расставленными ножками на дверях женского туалета она, хоть убей, не могла распознать женского начала, то ли дело «ladies»[11], стыдливо выведенное на подобных заведениях в Англии, — сразу все ясно. В эпоху компьютеров она по-прежнему писала от руки, только никому не говорила, что пользуется не самопиской, а допотопной перьевой ручкой. В общественных местах ей вечно доставалось за тупость, когда она останавливалась с задумчивым видом, препятствуя быстрому и непрерывному потоку людей, который тянулся, как намагниченный, за стрелками. Однажды она — не очень-то это было дипломатично с ее стороны — призналась автору проекта аэропорта Руасси, что с трудом ориентируется в аэровокзале, а тот ответил довольно резко, что понимать незачем, надо только двигаться по кругу, как все! Самое интересное, ей от этого стало легче: ее бестолковость вдруг оказалась признаком способности мыслить, ну, скажем, ПО-СВОЕМУ мыслить. И она повернулась к архитектору спиной — это было на коктейле, в такой обстановке подобный жест допустим, если не найдено взаимопонимание: ах так? Поищи-ка стрелки в лесу, походи-ка по кругу в пустыне, не задумываясь, где север, где юг, не сверяясь со звездами!

Она подошла к окну и посмотрела на восходящее солнце; розовый свет, насыщенный и нежный, уже разливался по траве и подбирался к белке, распушившейся и порыжевшей, переполненной этим сиянием. Счастье, какое-то по-детски серьезное, захлестнуло сердце Авроры, и слезы навернулись на глаза. Как однажды утром в Коломбо, перед мужчиной, который в свете нарождающегося дня плескал на себя воду полными пригоршнями, моя свое голое тело, окутанное радугой в солнечных лучах; как в Каире, когда она, моргнув, вдруг заметила, белую фелуку, легко скользящую по еще темному Нилу. Абиджанская лагуна пробуждалась на рассвете, расстилался голубой шелк, играл золотом и зеленью, а потом в одной складочке вспыхнул алым лепестком распустившегося пиона, розовой сердцевинкой гортензии, и было уже не понять, что именно видишь. Видеть, всегда видеть. Где бы она ни была, непреодолимая сила толкала ее к окну, ей нужно было, взглянув сквозь ресницы, удостовериться, что и здесь мир оживает, просыпаясь, и что она не умерла вместе с ночью.

Глория, войдя, заметила, что Аврора не включила свет:

— Там, на улице, так розово, — объяснила она, все еще глядя в окно, — так чудесно, я боялась все это погасить. А потом сказала, что не сладила с кофеваркой. Это совсем просто, обронила Глория и управилась с аппаратом так уверенно, что каждое ее движение казалось само собой разумеющимся, как, впрочем, все, что Глория делала. Аврора едва не зааплодировала: виртуоз да и только.

А между тем, хоть Глорию слушались наисложнейшие механизмы и замысловатые устройства, которыми ее муж Механик, создатель подлинного технического шедевра, буквально начинил дом, она то и дело сталкивалась со старым как мир сопротивлением природы и вещей, не желающих приручаться. Когда дом загорелся от щипцов для волос, которые сдуру неверно приняли компьютерную команду, — это еще куда ни шло, но как прикажете понимать, что именно в дом Глории, оснащенный электронным громоотводом, ударила летним вечером молния, да еще в тот самый день, когда иссякли запасы арканзасской воды? Пожарные не выжали из брандспойтов ни капли, и соседи встали в цепь с ведрами и тазами, медленно наполняя их из кранов в своих кухнях. А как объяснить, что под тяжестью снега, на редкость обильного этой зимой — оттого-то и весна выдалась такая дружная, — рухнул деревянный забор сада Глории, а у соседей, всего в нескольких метрах, ограда стоит как стояла? Они уже начали ее красить, а Глория сидела и дожидалась, когда городской подрядчик пришлет тягачи, чтобы поднять ее забор, и знала, что они изроют колесами сад и погубят всю уцелевшую, не придавленную тяжелыми досками растительность.

А в прошлом году была другая беда — потоп. Воды реки Мидлвэй, притока Арканзаса, которую давным-давно загнали в подземное русло, в весеннее половодье пробились наружу у Глории в подвале, и дом залило до второго этажа. Пол в кабинете Глории покрылся толстым слоем жирного ила, который, с тех пор, как город похоронил реку, больше не обогащал ни пшеничные поля, орошаемые искусственно, ни индейские территории, где теперь ветер гонял комья сухой травы.

Глория отремонтировала дом. Поставила новую крышу из сборных плит под красную черепицу с прокладкой из стекловолокна. Опускные окна в деревянных рамах заменила тройными алюминиевыми: ставни, окно и сетка от комаров в одной конструкции. Она все убрала сама, и воду, и грязь, с терпением и упорством первых поселенцев. Ползая на коленях, задом кверху, носом вниз, мыла пол размашистыми движениями, с незапамятных времен привычными женщинам, и отжимала тряпки голыми руками.

Она отмыла всю мебель, всю утварь, все развинчивала, отскребала и собирала заново. Книги из ее библиотеки целое знойное лето сушились на пожелтевшем газоне. Она провела каникулы, разлепляя страницы, будто бы читала канзасским ветрам и облакам. Осенью покоробившиеся переплеты с разбухшими страницами вернулись на перекошенные от сырости полки книжного шкафа. В доме так и остался запах тины, если закрыть глаза, казалось, что живешь в болоте. А если открыть — мир виделся зеленоватым, как за стеклом давно не чищенного аквариума. Зеленые растения, подвешенные к потолку в сеточках из макраме, покачивались, точно водоросли.

Это напоминает мне Африку, сказала Аврора Глории.

Ее дом в Камеруне сгорел от лесного пожара, зажженного охотниками. Аврора заранее встала со своей обезьянкой Лапочкой на опушке и ждала начала охоты. Она смотрела, как огонь выгоняет животных из леса; они выбегали по одному и замирали в шаге от нее, потом проносились целыми стадами, не обращая на нее внимания. И вдруг прямо перед ней выросла стена пламени, высоченная, с дом, — утрамбованная земля теннисного корта остановила огонь. Он угас бы почти у ее ног, ведь ему здесь не было пищи, ни дерева, ни бамбука, ни травы, он отступил бы перед голой красной землей. Но ветер всколыхнул волну огня, она подалась назад, взметнулась девятым валом, накрыла парк и сады, и, прежде чем взрослые успели загородить дорогу пламени, оно вспыхнуло за домом, там, где хранились канистры с бензином. Взрыв подбросил всех в воздух. Огненный ливень обрушился на дом. Плетеная кокосовая кровля запылала с жутким гулом, словно ревела буря.

Аврора числилась в списке погибших, как и ее родители и все домочадцы. Ее нашли не сразу, далеко от дома, гораздо ниже по склону холма, почти у реки; она была без волос и держала Лапочку, тоже совершенно лысую и совершенно мертвую, повисшую в ее руках длинной тряпичной куклой. От липкого пепла она стала вся серая, как будто побывала в бочке с краской, которую делали местные колдуны, — намазавшись ею, воины становились неуязвимыми, а охотники невидимыми. Аврора тоже была невидимой, пока не открыла свои голубые глаза. Она помнила только, что вокруг был лес, и, не зная, куда идти, она очень старалась оставлять следы, глубокие отпечатки своих ног в мягком густом пепле, таком же неоценимом, как песок на пляже, утром, когда море возвращает его суше и жертвы кораблекрушений пишут на нем: терпим бедствие.

Тогда, после пожара в мидлвэйском доме, Механик перевез свои многочисленные инструменты, сложные и чувствительные, к родителям, на другой конец города, в зажиточный район, где обеспеченность и уверенность в завтрашнем дне были культом. Туда же отправили и Кристел — там ей будет спокойнее, пока дом приведут в порядок и отмоют. Но девчонка повсюду совала нос, выискивая хоть какие-нибудь следы, — можно подумать, что старшие не о ней заботились, а наоборот, скрыли от нее нечто важное и самым непосредственным образом ее касающееся. Она таки обнаружила в щели между половицами глаз какой-то из своих плюшевых игрушек, лопнувший от огня. Вот видишь, вот видишь, рыдала она, тыча матери в лицо свидетельство катастрофы. Она подозревала ее в чем-то непростительном, но трудно было понять из этих яростных нападок, что именно вменяется в вину — что подожгла дом или просто-напросто лишила ее зрелища. Глория, у которой, сколько она ни отмывала руки, сажа въелась в морщинки неопровержимым доказательством, терпеливо переждала грозу, отнеся ее на счет запоздалого испуга. Она бы все равно не поверила, что Кристел горюет в основном об из ряда вон выходящем событии, в котором ей не довелось поучаствовать и стать в собственных глазах SO SPECIAL[12], — недаром духи, которыми пахли в тот год все девчонки, так и назывались: «SO SPECIAL».

Авроре вспомнилось, как солдаты отнимали у нее Лапочку, от которой уже плохо пахло. Они разжали ее пальцы один за другим, разогнули и приподняли локоть, удержали руку, которая тянулась снова схватить. Потом с нее сняли прилипшие к коже лохмотья — все, что осталось от желтого платьица. Ее закутали в простыню, а обуви у нее не было. Аврора до сих пор чувствовала тепло пепелища под босыми ступнями. Она сдирала с рук и ног тонкую серую пленку, похожую на паутину. Для ночлега солдаты соорудили хижину из зеленых стволов, которые потрескивали ночью, отдавая звездам солнечное тепло. На них выступал белый сок, густой, как молоко, его пили прозрачные ящерицы. Отяжелев, они падали на землю, а там на них набрасывались муравьи, присасывались, силясь прогрызть брюшко.

Дней десять отряд добирался до Яунде, где их ожидали; в ошеломленно-сочувственной атмосфере Аврора переходила из рук в руки, женщины прижимали ее к груди, мужчины высоко поднимали, все хотели отдать ей комнаты своих детей, кроватки своих детей. Еще несколько дней вокруг нее бушевали трагические страсти, а она не знала, что делать со всеми вещами, которые ей совали в руки, с едой, которую запихивали в рот, зажмуривалась, чтобы не видеть смотревших на нее людей, и гладила пальцем светлую шелковистую щеточку, отраставшую на голове.

Потом настал день отъезда в Дуалу, но сначала ей должны были купить туфли. Она ужасно этого хотела, чтобы было хоть что-то по-настоящему ее: ведь здесь ей дали все чужое, а ничего своего у нее не осталось, — и очень боялась, что люди, пообещавшие их ей, не сдержат обещания. Ну когда же мне купят туфли? — без конца повторяла она упрямо, настырно, и никакие заверения не помогали, пока ее не отвели в магазин. Там она опять показала норов: не захотела идти в детскую секцию. Расположилась в отделе мужской обуви, показала на ботинки со шнурками сорокового размера и уперлась на своем. Ей дали эти мужские ботинки, она несла их, а шла по-прежнему босиком.

У всех, кто видел ее с пирса, защемило сердце: такая кроха со светлым пушком на головке, решительно, как большая, села в шлюпку, выходившую в море, где пассажиров на канатах поднимали на борт парохода. Супружеская чета, уезжавшая на лечение в Виши, должна была присмотреть за ней во время плавания. Мужчина взял ее на руки, а женщина попыталась забрать у нее картонную коробку.

Глории казалось, что и сегодня под мышкой у Авроры зажата какая-то невидимая коробка. Она чувствовала, что та близка к крику, который вырвался у нее на палубе, когда добрая женщина хотела взять коробку, близка к тому ужасному горю, что обрушилось на нее, когда она поняла, что родителей нет и никогда, никогда больше не будет. Ее кулачок так и сжимал материнскую юбку, за которую она хотела удержаться.

Когда Аврора обернулась, босая, с голыми ногами, в одной футболке, служившей ей ночной рубашкой, в ней было так много от осиротевшей девочки, оставшейся там, в Африке, что Глории захотелось обнять ее и поцеловать в макушку, на которой давно отросли волосы.

— Я чувствую себя развалиной, — вздохнула Аврора, — слишком рано встаю и теряю энергию, как старая прохудившаяся кастрюля. Осталось на донышке, совсем чуть-чуть, придется экономить, чтобы сегодня продержаться. Ведь если позовут в Зоопарк, надо быть в форме, чтобы убедить их, что я способна ухаживать за маленькими шимпанзе. Люди судят о вас по энтузиазму, по увлеченности и… по энергии!

— Это разница во времени, — сказала Глория, пытаясь расчистить местечко на столе. Она сгребала папки, желтые самоклеящиеся листочки с телефонными номерами и бижутерию — длинные блестящие серьги, все без пары. — С нами со всеми так, если много разъезжать. Ты не представляешь, до какой степени я иногда выматываюсь. На прошлой неделе, когда летела из Хьюстона, потеряла сознание в самолете.

— Да нет, не только разница во времени, — отозвалась Аврора, усаживаясь за кухонный стол, — вообще нестыковка какая-то, и со временем, и с пространством, и с людьми, с женщинами, с мужчинами… — Тут взгляд ее упал на большую пластмассовую коробку, которую Глория сдвинула на край стола, чтобы поставить тарелки и чашки для завтрака. Внутри копошился какой-то зверек.

— Это крыса, — объяснила Глория. — Кристел просила собаку или кошку, я купила ей крысу, и, разумеется, через два дня она потеряла к ней интерес. Приходится мне ею заниматься, — она приподняла крышку и бросила внутрь кусочек морковки. В оправдание Кристел она добавила, что зверушка живет ночью, а днем спит.

— Но она же не спит, — заметила Аврора. Крыса лезла вверх, силясь достать мордой до маленького отверстия, вырезанного в крышке для вентиляции. Она скреблась и металась яростно, исступленно, а может, так казалось из-за тишины в кухне и во всем доме.

— А ну, тихо, — прикрикнула Глория на крысу, — тихо!

Но та все карабкалась, вверх-вниз, вниз-вверх, безостановочно, бесцельно, как будто открыла в себе самой принцип вечного движения. Глория постучала ладонью по коробке, пытаясь остановить ошалевшего, механически снующего зверька, отвлечь его на морковку или загнать в колесо — отвратительная игра, но хоть без шума.

— А у тебя какой был зверек? — спросила она Аврору, но та не поняла, о чем речь. В детстве у нее было столько диковинных животных, единственных экземпляров, проб и ошибок плодовитой и гораздой на выдумки природы, самые причудливые сочетания перьев и шерсти, звериных лап и человеческих рук, сосцов и половых органов, хвостов и ушей, зубов и чешуи, кожи и пупырышек, со всеми положенными полосами и пятнами и вдобавок менявшие цвет, когда их трогали, и терявшие его умирая. Сколько ни ищи этим тварям имена, не найдешь, сколько ни ломай голову, чем их покормить, не угадаешь.

— Да нет, не эти, — покачала головой Глория, словно Аврора читала ей лекцию о фауне тропических лесов с ее видами и подвидами, — ТВОЙ ЗВЕРЕК, зверек из книги? — Она была склонна путать литературу и жизнь Авроры, ставить между ними знак равенства, искала в первой ключи ко второй, как будто роман — это транспозиция жизни и только, как будто лишь для того люди и пишут, чтобы высказать в завуалированной форме, как правило лиричнее, насыщеннее или, наоборот, скупее, сомнения, разлады и неожиданности этой жизни.

Как вы сможете описать любовь, если сами ее не знаете? — спрашивал когда-то Аврору один мужчина, которого она отвергла. Свято веря, что это любовь и что до него у нее не было случая узнать ее, он, очевидно, полагал, переспав с ней, подарить ей тем самым новую книгу. И, конечно, воображал, что писательницы с такой же жадностью приобретают жизненный опыт, с какой ученые ищут неопубликованные документы, а уж записать его никогда не упустят случая.

Дело в том, что вы много путешествуете, говорила одна дама — нашла объяснение. У меня была такая жизнь, что я вполне могла бы написать роман, доверительно сообщали ей читательницы, покупая ее книги, как покупают замороженные полуфабрикаты, потому что самим готовить некогда.

— Это был, — ответила Аврора, — маленький сумчатый зверек, но я сама только недавно узнала это из документального фильма. Их было много, сотни, с круглыми глазками-шариками и прозрачными ноготками — не когтями. Как у нас, — она помахала рукой с коротко остриженными ногтями, а потом рассказала, что больше всего поразило ее в Европе: на все классификация, установленные нормы, больше того — коровы, собаки, куры подразделяются еще и на породы. И у всех есть названия, у каждой козявки, от уховертки до божьей коровки, разве что звезды да микробы, возникающие из бесконечно большого и бесконечно малого неведомого, еще были под вопросом. Но люди в белых халатах, склоняющиеся к микроскопам, сообщали на пресс-конференции о появлении нового вируса, а астрономы, устремив глаза в небо, приветствовали рождение далекой звезды. Все незнакомое неизбежно оказывалось в обширном каталоге вещей известных, который хотелось поскорее закрыть и забыть, потому что невозможно все знать и все держать в голове.

Вот для тети Мими каждая вещь непременно должна была иметь свое имя и свое место в мире. Это начиналось с правильной сервировки стола — вилка слева, нож справа, это продолжалось на аллеях парка Бомон, где она называла каждое растение: повтори, потом на горной тропе в Пиренеях, имя каждого пика, каждой вершины, повтори, требовала она, и Жюжю повторяла. И наконец в городе, куда бы их ни занесло, указывала названия улиц и площадей на табличках: прочти. А зверек так и остался безымянным.

И Глория тоже, на манер тети Мими, требовала, чтобы не осталось ни единого темного места в литературном мире Авроры, ведь иначе как перевести непереводимое, проникнуться неизвестным? Ей казалось, что писатель должен быть знатоком своего творчества: кому же, как не ему иметь о нем четкое представление? Теперь она знала, какой был зверек, — вот счастье-то; в «Африканке» она заменит это расплывчатое слово «сумчатым».

— По-моему, — сказала Аврора, — просто зверек лучше. — И тут же ощутила кожей светлый, мягкий живой комочек, его круглую головку, гибкий, словно сложенный из колечек пушистый хвост, его терпкий запах, и такое пронзительное тепло, и суетливые каучуковые пальчики, которые путали ее волосы, хотели свить в них гнездышко. — Да, — повторила Аврора, — лучше просто зверек.

Когда он соскользнул с ее плеча, когда упал на землю, и она наступила на него ногой и раздавила его, тогда ей в утешение сказали: Это же просто ПАЛЬМОВАЯ КРЫСА, их тысячи! Когда пришлось прикончить его, ударив с размаху о стену, чтобы прекратить содрогания маленького тельца, он стал всего лишь КРЫСОЙ, ПОГАНОЙ КРЫСОЙ.

— Мне холодно, — пожаловалась Аврора, и Глория взяла в руки ее босые ступни, положила их на свои теплые колени и принялась растирать. Все верно, думала Глория, вспоминая, что наговорила ей Бабетта, я веду себя как старая мамушка при белой принцессе, я рабыня Лолы, и Кристел, и Авроры, но что же делать, если они такие беззащитные, а я такая сильная, — и она продолжала растирать ноги Авроры, чтобы хоть как-то приободрить ее, — такая неимоверно сильная, такая безмерно сильная. Аврора не противилась, покорная, как дитя на руках у няньки. Это было несказанно сладостное ощущение, когда она поставила ноги чуть выше колен Глории, потом зарылась ими между смугло-золотистых ляжек, мягких, нежных, широких и уютных, и стала понемногу согреваться, а сухие ладони хлопотливо сновали, и она подумала, что ей приятно тело Глории, его цвет темного меда, его упругость, хотя никогда в жизни она не любила эту манеру — здороваясь, тереться щеками и смешивать румяна.

В том, как лихо Глория сгребала жизнь в охапку — будто мало просто жить как живется, будто все надо брать с бою, — она очень походила на Лейлу. Лейла была единственной подругой Авроры в Париже. Они познакомились лет десять назад у магазина «Монопри»[13] на Севастопольском бульваре. Лейла повалилась на тротуар — так падает женщина, сломав каблук. Она плакала, а толпа обтекала ее. Аврора предложила ей помочь, она отказалась. Дело было вовсе не в сломанном каблуке, мало ли что у нее болит, мало ли какое у нее горе, не лезьте, дайте ей поплакать одной посреди Сева-сто. Аврора все-таки заставила ее перейти бульвар. Они зашли в кафе на углу улицы Реомюра. Как только Лейла села, ее словно подменили, в ней появилась какая-то величавость, победи-тельность, даже задор, когда она заказывала аперитив из пива с горькой. Аврора догадалась: постоянная клиентка. Я угощаю, заявила она, как бы говоря пришедшей на выручку: ты больше не сильнейшая и не хозяйка положения, я уже взяла себя в руки, а стало быть, и судьба в моих руках.

Заказав по второй, она открыла свою корзинку, достала крошечного дрожащего щенка, закутанного в свитер, положила его Авроре на колени и сказала: вот, я вам его дарю!

Я ходила туда, объяснила потом Лейла, показывая куда-то в сторону Сены. Я им сказала: мне нужно ласковую, послушную и чтоб не росла, это для больного. Все деньги угрохала! Большим и указательным пальцами она пересчитала невидимые банкноты: вот во сколько обошелся щенок, плюс сухой корм, плюс ошейник с поводком. Это ПОМЕСЬ, добавила она с гордостью.

Собачку она покупала для отца, ветерана алжирской войны, доживавшего свой век в жалкой каморке неподалеку. Она задумала сделать ему подарок в знак примирения, потому что он заслуживал лучшей дочери, а теперь еще узнала, что он очень болен, и хотела, чтобы взамен ее была с ним рядом живая душа, как бы концентрат всей любви, которую она сама не смогла ему дать. Лейла, подобно всем обделенным любовью, до сих пор верила, что эта самая недоставшаяся любовь где-то есть, готовая излиться — был бы объект.

Он открыл ей дверь — исхудавший, с землистым лицом, сгорбленный, в облаке вонючего дыма от сигареты. Она не сразу узнала его.

Чего это? — спросил он раздраженно и словно не видя дочери. Лейла протянула ему собачонку: это тебе.

Он побелел, а потом пришел в бешенство, как бывало прежде, — тогда он заикался, изрыгая проклятья и угрозы. Но теперь закашлялся, зашелся так, что вздохнуть не мог, кашель раздирал ему грудь, его шатало. Сучка, хрипел он, пока Лейла вела его, подталкивая, к креслу, эта блядь вздумала дарить мне сучку! Пошла вон, сволочь!

Он еще сказал, мол, ее счастье, что его ноги не держат, иначе уж отвел бы душу, отлупил бы ее хорошенько, морду бы в кровь разбил, волосы повыдергал, а напоследок взял бы нож и прирезал ее как скотину, — а она скотина и есть, порка, сказал он, и ее мать такая же, и ее сестры, и Франция, которая бросила его подыхать.

По сути он в общем-то прав, тут же вступилась за отца Лейла, она — действительно проститутка, сучка — действительно сучка, а Франция действительно забыла о нем, кинув подачку — ветеранскую пенсию да неограниченный кредит на «голуаз» без фильтра, которые он смолил одну за другой. Но оскорблять ее он не имел права. Нечего называть ее блядью, в ее налоговой декларации значилось: «свободная профессия», которую она из моральных соображений предпочитала интерпретировать как «гуманитарную». А порка — вообще не французское слово.

— Французское, — возразила Аврора, — только устаревшее.

— Но он-то хотел сказать: свинья. А как тебе нравится: гуманитарная профессия? — спросила Лейла.

— Замечательно, — ответила Аврора.

— И ведь это именно то самое и означает. Если б ты знала, сколько людей страдают, а я приношу им облегчение, вот так, без ничего, собой только…

Оставался вопрос: что делать с собачонкой? Как ни хотела Аврора взять ее себе, пришлось объяснить Лейле, что через несколько дней она уезжает в Африку.

— По работе? — спросила Лейла.

— В съемочную экспедицию.

— Ты снимаешь кино? — Лейла пришла в восторг.

— Документальные фильмы, — уточнила Аврора и, думая этим охладить пыл Лейлы, добавила: — О животных.

Но оказалось, что Лейла больше всего любит смотреть по телевизору американские сериалы и документальные фильмы о вымирающих диких животных. Она жила в мире, где тот, кто побольше, ест того, кто поменьше, где мужчины заманивают женщин в сети, где женщины сжимают друг друга в паучьих объятиях, где гиены пожирают новорожденного детеныша-гну, барахтающегося в слизи материнской утробы. А блондинки из сериалов — точь-в-точь луговые собачки, ворующие друг у дружки малышей.

Хищники, кругом хищники! Крокодилы, акулы, тигры терзают свои жертвы, а из сериала в сериал одни и те же актрисы только и делают, что едят друг дружку. Одна такая завитая-налаченная в серьгах величиной с блюдца выходила замуж по очереди за всех мужчин одной семьи, так что неизвестно, приходился ли ее последний муж отцом или дедом ребенку, который оказывался, по результатам генетического анализа, сделанного в очередной серии, одновременно братом и дядей или даже двоюродным дедом своей бабушки, совокуплявшейся с героями другого сериала, где события развивались в точности по тому же сценарию. И, задумавшись о зверях и людях, которые все продолжают и продолжают род лишь для того, чтобы истреблять друг друга, Лейла вздохнула:

— У тебя тоже никого нет?

— Никого, — ответила Аврора, и не солгала. Лейла заказала еще пива с горькой и выпила за здоровье всех встретившихся одиночеств, за Аврору, за себя и за новое одинокое существо — собачку: бедная кроха, у нее ведь жизнь только начинается, и как!

То первое в жизни унижение, видно, сказалось на собачке. Поначалу с ней было трудно, она не желала ходить, спускаться по лестнице, оставаться одна. Лежала, уткнувшись обиженной мордочкой в лапы и почти не реагировала на всевозможные уговоры Лейлы — та даже подумала было, что собачка глухая. Только глаза ее порой меняли выражение, словно говорили: не хочу. Вскоре она уже ела только то, что хотела, а хотела она того, что было в тарелке Лейлы, но не горячего, а теплого, прожеванного Лейлой. Спала она на подушке Лейлы, под ее одеялом. К занятиям хозяйки относилась нетерпимо, отпускала ее с клиентами на несколько минут, не больше, да и то при условии, чтобы не подряд. Зато сама любила выходить на панель, то есть, сновала взад-вперед, хвост кверху, нос вниз, в водосточный желоб, определяя с точностью до сантиметра территорию Лейлы: бедняжка, только так и может погулять!

Долгое время Аврора не наведывалась к ним, уверенная, что не найдет на прежнем месте ни ту, ни другую, но Лейла стояла на своем посту, на углу у «Монопри», и держала на красном поводке Вертушку, которая из помеси выросла в таксу, почти таксу, на длинных лапах и с хвостом померанского шпица. Авроре обе обрадовались, и с тех пор у нее вошло в привычку, бывая в Париже, раз-другой в неделю заходить их повидать. Когда Лейла была занята, Аврора ждала, прислонясь к стене, на ее месте, стояла, глядя в пространство: давала понять, что она не по этому делу. Как-то раз, когда она присматривала за Вертушкой, пока Лейла работала, к ней пристал какой-то мужчина: принял ее за Лейлу, ИЗ-ЗА СОБАКИ, как он сам объяснил, извиняясь, — даже не потрудился поднять глаза и взглянуть на ее лицо.

Лейла не распространялась о своей работе, и Аврора только случайно узнала, что угол Реомюр-Севастополь был стратегическим пунктом для снятия молодых динамичных кадров, сопровождающих своих жен за покупками в «Монопри». Что до секса, она обычно пользовалась метафорами из животного мира, и сравнения были, понятное дело, не в пользу людей: крот лезет в норку. То ли дело у слонов: прямо на тротуаре Лейла изображала битву на кривых саблях. Они своей громадиной могут до луны достать. Ятаган на Млечном Пути. Будущее, поведала она как-то Авроре, за животным началом.

Они заказывали по стаканчику у Ахмеда, и Лейла тревожилась о здоровье Авроры. Разъезжать по всем зоопаркам мира — вред один, еще хуже, чем таскаться по подъездам. Они говорили о том, как начнут новую жизнь. Откроют вдвоем салон для собачек: То-то бы я холила пудельков! Или будут рассказывать в школах о прославленных животных. А то еще — читать вслух слепым. Только смотри, предупреждала Лейла Аврору, никаких романов! Длинные истории им по фигу, только скуку нагоняют. Конкретика, вот как в каталогах, разделы электробытовой техники, драпировок, предметов убранства: пара подставок для дров к камину, из латуни под медь, украшены двумя львиными головами… прелестная бонбоньерка из лиможского фарфора с пасторальными сценами, ручная роспись с золотом… Тут надо прерваться и описать, что изображено на снимке: пастушка в голубом платье, с букетиком в руке. Вот, что им нравится, понимаешь? Аврору это трогало до глубины души: Лейла, а теперь и Глория, связывая свои судьбы с ее судьбой, хотели ВСТРЯХНУТЬ ЕЕ.

У Лейлы нашлись связи, чтобы стать инспектором в фонде Брижит Бардо. Вот это женщина, одобрительно говорила Лейла, она знает жизнь. Инспектору не требовались специальные знания — только сердце, но зато уж во-от такое большое сердце. Аврора спрашивала, что же инспектируют эти инспектора, и Лейла с жаром объясняла ей, что они приходят на помощь всем животным, страдающим от дурного обращения, в Перу, в Андалусии и во Франции тоже, в лабораториях, на фермах, на бойнях: тут тебе и цепные собаки, которым отрезают языки, и кошки с выколотыми глазами, и телята с переломанными ногами, и обезьяны, дрожащие в лихорадке… Больше она про это распространяться не хотела, но заклинала Аврору всерьез подумать о новой работе, которая в корне изменит их жизнь. Тридцать миллионов друзей и шестьдесят миллионов потребителей — на их век хватит.

В метро, когда поезд вез ее к Одеону, в вечерней сутолоке, глядя на усталые лица людей, Аврора говорила себе, что Лейла права, мечтая о гуманитарной работе, в которой задействовано только сердце. Помощь очень нужна в этой обыденной жизни, ставшей такой тяжелой. Посмотреть на людей, которые ждут от вас взгляда, поднять упавшую перчатку, придержать дверь, толкнуть турникет, донести сверток — это по ней. Только конкретика, как в каталогах. Она наляжет на газеты для потребителей, которые так хорошо помогают вовремя распознать подвох и умеют так подать кривой штырь или ненадежную электропроводку, что получается захватывающая история с продолжением, покруче любого телесериала. Она будет читать своим слепым: вы уверены, что вам ДЕЙСТВИТЕЛЬНО нужна электросушка? И люди поймут, что перед ними современная, металлическая, электронная версия хищников!

А может быть, вдруг осенило Глорию, вместо сумчатого так и написать: пальмовая крыса? Для экзотики.

Аврора убрала ногу.

В дверях возникла Бабетта в светло-зеле-ной нейлоновой ночной сорочке; это она говорила «сорочка», на самом же деле на ней была совершенно неприличная рубашонка, так называемая ночнушка, которую Глория, никогда ничего не выбрасывавшая, извлекла из глубин платяного шкафа, из глубин собственного прошлого, а то Бабетте не в чем было бы спать. На ноги она натянула мексиканские сапожки из крокодиловой кожи, черные, с серебряными нашлепками на голенищах и носках, а на плечи вместо халата набросила свое широченное норковое манто. На ней были диоровские очки. Не могу вставить контактные линзы, глаза вот такущие стали! — и она показала скрюченными пальцами, какие разбухшие шары у нее вместо глаз.

Глория посоветовала сделать чайный компресс. Бабетта только рукой махнула: она уже все перепробовала, отвар черники, розовых лепестков, апельсиновых цветов… Но Глория уверяла ее, что чай обладает просто СУПЕР-оттягивающим действием. Аврора опустила в заварной чайник два пакетика, и Бабетта прижала их к глазам под очками. Чай стекал по ее лицу грязными слезами.

— Я старая, — сказала Бабетта и расплакалась. — Вот что он со мной сделал. Ушел — и состарил меня в одночасье!

При этом она так откровенно демонстрировала свое великолепное тело под прозрачной рубашечкой, облепившей груди и бедра, что Аврора с Глорией отнюдь не находили ее старой — напротив, очень даже соблазнительной. Позвони сейчас в дверь мужчина — почтальон, полицейский, пожарник, даже пастор из дома напротив, все равно кто, кому открыли бы в этот час, — коршуном налетел бы на Бабетту. О да, он унес бы ее — представлялось им — как драгоценную добычу в своих сильных мужских руках. В доказательство Глория предложила позвать преподавателя испанской грамматики, у которого жена уехала на родину, и подать ему Бабетту на блюдечке.

— Он меня состарил, — опять заладила свое Бабетта. Она сняла очки, убрала чайные пакетики и повернулась лицом, показывая, как велики потери. Печальная картина: кожа дряблая, нос красный, рот-щелочка, глаза беспомощные и все черты в каком-то раздрае.

РАЗ ДРАЙ, повторила про себя Аврора, я всю жизнь употребляла это слово только как синоним беспорядка, применительно к вещам, а ведь этим его смысл до конца не исчерпывается. Она любила проверять словарь жизнью — хорошо, когда предоставлялась такая возможность. В голову пришло выражение «привести в порядок», на котором прямо-таки циклилась классическая литература. В XVII веке раздрая, беспорядка боялись как огня — и были правы. Если и позволяли себе встряхнуться, то потрясений избегали. Употребить неверное слово чревато: неверными могут оказаться чувства и поступки. Аврора размышляла о своем, оттолкнувшись от неприбранного лица Бабетты, и вдруг разозлилась на Глорию, которая лихо перетасовала все слова и, сама того не сознавая, была на пути от беспорядка к потрясению!

— А! Лицо-то, ну да, ничего не скажешь, — говорила она Бабетте, — особенно когда оно от слез промокло, да еще усталость после симпозиума, не говоря о том, сколько вчера пили и сколько снотворного ты приняла, конечно, лицо у тебя еще то. И уж если хочешь всю правду, — продолжала она (не надо этой правды, взмолилась про себя Аврора, не надо, потому что эта правда на самом деле не что иное, как камень за пазухой), — выглядишь ты просто ужасно, так и знай, но ты не старая. Ты не старее теперь, без Летчика, чем раньше, с ним. Но не красавица — как была при Летчике, так и осталась.

И Глория напомнила плачущей навзрыд Бабетте, что это вечная трагедия — ее слишком большой нос, рот-прорезь и выпученные от близорукости глаза. Ты никогда себе не нравилась, вспомни, никогда. Делала завивку — трагедия, меняла очки — трагедия, покупала тональный крем — трагедия… Сегодня ты не хуже, чем вчера, и я в который раз повторяю тебе то же, что твержу вот уже — она мысленно подсчитала —…двадцать семь лет.

Да, но с Летчиком она забыла о своем лице! Скажешь тоже, перебила ее Глория, вот же оно при тебе, твое лицо, твое всегдашнее лицо, и она наклонилась, чтобы поцеловать Бабетту, то самое лицо, которое мы любим, лицо нашей дорогуши Бабетты, и, нависая над Бабеттой, обмусолила ей обе щеки, прижимая ее голову к своей груди, будто вещь, которую она подняла с пола и раздумывала, куда бы положить.

На взгляд Авроры Бабетту не слишком покоробило это насилие, сама же она терпела его с трудом и находила, что подобное нелегко вынести даже в качестве свидетеля. Вот с Лолой Глория держалась в рамках, но и не церемонилась с ней: своеобразная терапия для актрисы, чтобы та — хотя она всю жизнь только этим и занималась — в ее присутствии не вздумала показывать свой нрав: здесь ты никакая не звезда!

В университете всем был известен ее крутой характер и манера резать правду-матку в глаза. Израненная гордость так и не зажила, и ее невысказанная боль выплескивалась на тайных голосованиях неизменным, слепым и непримиримым «против». Не исключено, что все улыбки, обходительность, даже знаки искренней дружбы в ее тамошнем окружении были всего лишь обрядами, жертвоприношениями этой разрушительной стихии, которая ведь, если что, может и проснуться.

С Авророй же Глория пускала в ход все свои чары, так как процесс обольщения еще не был завершен и ей предстояло преодолеть главное препятствие — ТОТ САМЫЙ ПЕРЕВОД, которым она всерьез увлеклась. Так или иначе, он не мог не стать причиной разрыва, а об этом она, при ее нынешних чувствах к Авроре, и помыслить не могла. Она готова была, если ее мошенничество выплывет наружу, запереть Аврору, удержать силой, лишь бы не дать ей уйти навсегда. Боже мой, — вздыхала Глория, перебирая в уме практические способы похищения Авроры, в сущности, легче осуществимого, чем тягостное признание в плагиате, через которое, никуда не денешься, придется пройти, — я схожу с ума! Но как хотя бы отсрочить ее отъезд? Надо, чтобы ее взяли в Зоопарк. Пусть останется с обезьянами. Я буду здесь, а она — там. Ей дадут бумагу, карандаш. Она будет писать, я — печатать. Она — сочинять, я — подписывать. У меня хватит времени, чтобы ее подготовить, и дело будет в шляпе.

Аврора смотрела на Бабетту, на ее немыслимое тело. Немыслимое — почему? Потому что на нем такая голова? Из-за возраста? Или просто она никогда не представляла себе, что тело может именно выпуклостями, а не тонкостью линий быть так прекрасно. Есть детская игра-считалка, в которой называют по очереди все черты, а муж Авроры, когда-то играя так с ее телом, указал ей на полное отсутствие оного: крошечные грудки, худенькие бедра, плоский живот, мальчишеская попка. У меня нет тела, говорила себе Аврора, и лица у меня тоже нет, потому что я ношу лицо другой женщины. У Бабетты же было тело, а вместо лица — образина. Она была непристойна, как роскошно-вульгарные бабы на картинах, которые вешали в спальнях в пятидесятые годы. И возникал резонный вопрос, кому пришло в голову водрузить такие телеса над супружеским ложем, — вот так же и Аврора задавалась вопросом, что за мужчина осмелился положить в свою постель тело Бабетты.

Она смотрела на Бабетту и жмурилась от восхищения: сколько же налитой плоти от нее прятали, большие торчащие груди, круглый живот и полные ягодицы, широкие бедра, перетянутые талией посередине тела, как у муравья. До чего же мне нравится это тело, говорила себе Аврора и была благодарна Бабетте за то, что та без стыда выставляла его напоказ. Ей хотелось бы потрогать эти груди — интересно, тяжелы они в руке? — потрогать ягодицы, чтобы ощутить их мягкость. Погладить ладонью спину, как оглаживают большое животное. Боже мой, думала она, такое существует на свете, а от меня это прятали под гадкими словами. Не счесть, сколько она ласкала кошек, собак, птиц и мужчин… И ей подумалось, что никогда в жизни она не ласкала мужчину ради собственного удовольствия. Да, теперь она была уверена, редко бывало, чтобы ей хотелось погладить лицо мужчины, его губы, грудь, ягодицы, бедра — хоть она и делала это, очень старательно, чуть опасливой рукой.

— А это что еще такое? — спросила Бабетта, показывая на пластмассовую коробку, в которой опять шумно завозился зверек.

— Крыса! — с вызовом ответила Глория.

Бабетта поправила очки и нагнулась:

Почему ты говоришь: крыса, это же тушканчик, в Алжире они тоже были. Крыса или тушканчик — Глория не видела разницы.

— Есть разница, — возразила Бабетта, — если ты говоришь: крыса, — значит, тебе противно, а если говоришь: тушканчик, то — не только признаешь его видовую принадлежность, но и ставишь всех в известность, что у тебя живет кенгуру в миниатюре.

Глория закусила удила. Она сказала: крыса, — и не станет говорить про черное, что это белое. На черта ей сдался Бабеттин алжирский тушканчик или какой-то там тити-маус, которого впаривал ей продавец, потому что якобы все дети сейчас хотят только тити-мауса. Это — крыса, и, надо сказать, крыса чертовски противная, с мерзким голым хвостом. И в конце концов, ей надоело, что Бабетта придирается к каждому слову. Она сыта по горло кошмарной эпохой, которая линчевала, травила, истребляла, зато от грубых слов воротила нос, стерилизовала язык и свела его к лексике маркетинга.

— Хватит, хватит, — простонала Бабетта.

— Сейчас в мире, — не унималась Глория, — на одного человека приходится десять крыс. А скоро будет сто; а со временем, когда слово перестанет существовать, каждым из нас будет распоряжаться тысяча крыс. Мы станем их рабами, а называть их будем Господами, потому что Крысами мы их называть не сможем.

— Хватит, хватит, — повторила Бабетта.

— Ну, знаешь! — рявкнула Глория. — Прекрати, наконец, затыкать мне рот! Я еще у себя дома, на своей кухне, понятно? Я имею право делать, что хочу, и говорить, что хочу. — И продолжала как ни в чем не бывало распространяться насчет общества, которое уже не может изъясняться без кавычек, потому что боится слишком веских мыслей, слишком четких понятий, слишком конкретных слов. Широко расставив локти, поднимая указательные пальцы, она расхаживала по кухне враскачку, словно грузная серая чайка.

— …Ни один студент теперь слова не скажет, не извинившись заранее — вот так, двумя пальчиками, ни один интеллектуал не возьмется утверждать что бы то ни было по телевидению, не показав зрителям этим магическим знаком, что он ни при чем, — и Глория цепляла воздух жестом, в котором ошеломленная Аврора узнала изображенные на пальцах кавычки.

— Тебе бы самой не помешало ставить их кое-где, и в твоей жизни, и в твоих опусах, — холодно осадила ее Бабетта и тоже зацепила пустоту справа и слева от своего опухшего лица.

Глория не нашлась что ответить, а она, пользуясь паузой, заметила: — Что-то твоя крыса беспокоится. Ты давала ей пить?

— Тьфу ты! — плюнула Глория, обнаружив, что поилка пуста.

Она заспешила к раковине, туда, где стояла у окна Аврора и смотрела на улицу. К баптистской часовне одна за другой подъезжали машины. Какие-то мужчины наполняли водой надувной бассейн и расстилали на траве зеленый ковер искусственного газона. Каждое их движение искрилось на свету — словно сеятели разбрасывали солнечные зерна.

— Это к мессе, — объяснила Глория, наливая в корытце воду для крысы.

Зазвонил телефон, и Аврора слегка вздрогнула. Она чувствовала себя здесь так далеко от всего мира, в этой огромной стране, в этом замечательном университете и особенно в этом наглухо закрытом доме, который только одним глазом глядел на улицу, одним окном над раковиной, окутанным нейлоновыми занавесочками в воланах и оборках с маленькими бантиками. Кто может разыскивать меня здесь? Какому неотложному делу, какой беде удалось бы пробиться сквозь этот ватный слой, заглушавший все шумы внешнего мира и уж тем более Франции, которой, если смотреть отсюда, и вовсе не было на свете? Она вспомнила: ЗООПАРК. Наконец-то! — подумалось ей.

— Это Горацио, — сказала Глория Бабетте, а та в ответ так энергично замотала головой, отказываясь взять трубку, что Аврора было решила, что звонит Летчик, но тут же вспомнила, кто такой Горацио — секретарь Бабетты. Получилась игра в испорченный телефон: Бабетта делала посреднице-Глории знаки, быстро и нервно жестикулируя, потому что сегодня утром она была очень зла на своего секретаря.

— Ты должен подъехать к дому ровно в одиннадцать, — переводила Глория, не сводя глаз с Бабетты, — да, самое позднее, самолет в двенадцать… Нет, регистрировать багаж она не будет… Не забудь, что ее компьютер у тебя… У тебя, у тебя, и папки с материалами тоже… Нет, папки нельзя сдавать в багаж, это у нее единственный экземпляр… Ничего, не надорвешься! Как она? Сам увидишь. Нет, она не передает тебе привет. — И внезапно ее легкий, даже игривый тон сменился властным: — Позови-ка мне ЭТОГО! — Кого — этого? — Да Бабилу, кого же еще, как будто я не знаю, что он провел ночь с тобой! — ОН СПИТ! — Так разбуди его!

— Он спит, — сообщила Глория женщинам в кухне, — он спит, — повторяла она, заполняя долгую паузу, пока Горацио будил Бабилу, убеждал его подойти и поговорить с начальницей, втолковывал, что если скандала не миновать, так уж лучше по телефону, будет орать слишком громко — можно просто отставить трубку от уха, пускай себе разоряется в пустоту. Черт, всю плешь уже проела, карга старая! — простонал Бабилу, но трубку взял.

— Этот говнюк еще дрыхнет, а ведь он сейчас должен везти в аэропорт канадцев! — негодовала Глория. Теперь она походила на разъяренную куницу: глаза сузились от злости, подбородок вздрагивал, губы сжались. Ее грузное тело покачивалось, перенося тяжесть с ноги на ногу. — Видеть его не могу, видеть не могу, — жаловалась она.

— С праздником, — проворковал в трубку Бабилу самым радостным голосом, на какой был способен. — С праздником, Христос воскрес.

Глория стала густо-фиолетовой.

После каждого симпозиума у Глории и Бабилу едва не доходило до разрыва: отношения их становились чем дальше, тем напряженнее, а объяснялось это отчасти тем, что Бабилу пользовался Мидлвэйским научным форумом, чтобы дать выход своей избыточной сексуальности, и не упускал ни единой возможности из тех, что предоставляются на подобной тусовке — успевал и со зрелыми, влиятельными женщинами, и с приятными молодыми людьми. Феминистское действо он превращал в праздник самца и с таким удовольствием, так весело, так доброжелательно предавался своим любовным экзерсисам, что разбавлял окружающую серьезность, глубокомыслие и пуританский дух. Выходило, что у симпозиума две стороны: Глория руководила действием на сцене, но закулисные представления Бабилу были куда забавнее.

Глория впервые услышала о Бабилу на приеме у своего гинеколога, в кресле, с ногами в подколенниках и зеркалом во влагалище. Гинекологиня жаловалась на своего сына: он изучал китайскую архитектуру, потом исландскую музыку, а теперь вот хочет заняться французским. По тону врача Глория поняла, что французский представлял в ее глазах если и не полную деградацию в сравнении с двумя вышеупомянутыми предметами, то, во всяком случае, повод для материнского горя, ибо приходилось наконец признать, что из сына не выйдет ничего путного. Лежа на спине с задранными ногами, Глория ринулась на защиту французского с таким пылом, что гинекологиню одолели сомнения, и она даже оторвалась от кольпоскопа, чтобы посмотреть в лицо Глории, возражая против ее доводов.

— А «феминин стадиз»? — спросила Глория, с усилием приподняв верхнюю часть тела.

— Пф! — фыркнула гинекологиня и снова склонилась к кольпоскопу.

— А франкофония? — добила ее Глория, тяжело откинувшись на спину. Пусть-ка попробует отрицать, что французскому принадлежит будущее!

— Ну, раз вы говорите… — сдалась та.

— Вы не могли бы его вынуть? — попросила Глория, показывая на зеркало.

— Ох, совсем из головы вон! — извинилась гинекологиня.

В каком-то смысле Глория в тот день родила Бабилу.

Сказать, что она пришла в восторг, когда белобрысый коротышка, который отзывался на кличку Бабилу, явился, сославшись на гинекологиню, к ней в кабинет, было бы преувеличением. Она обнаружила, что не все гомосексуалисты — красавцы, а ведь в этом сложившемся представлении ей никогда не приходило в голову усомниться. Связывая красоту мужчины с гомосексуальными наклонностями, Глория не подпускала к себе тех, что ей по-настоящему нравились и благоразумно остановилась на Механике с его весьма средними эстетическими данными. С этого разочарования началась ее неприязнь к Бабилу, которая усилилась, когда она поняла еще кое-что: душа и сердце, вопреки ее изначальной теории, не компенсировали недостатков внешности — наоборот, полностью им соответствовали, а это уже называется перебор. Бабилу был еще безобразнее морально, чем физически. Итак, Глория пустила врага в свой стан, но почему-то не спешила от него избавиться: он был ей нужен, чтобы распалять подспудную ярость, без которой она не могла работать, как мотор без топлива. Она постоянно злилась на Бабилу, помыкала им — а он не очень-то и сопротивлялся, — и другие ее сотрудники с его появлением вздохнули свободнее.

Бабилу стал ее личным секретарем, очень личным — он попросту был у нее на побегушках. Это он давал Кристел первые уроки вождения, после чего гинекологине пришлось заплатить за новое крыло к «Кадиллаку» сына. А кто как не он носил в чистку вещи начальницы, бегал за жареным цыпленком, когда на нее нападал жор во время диеты, поливал ее чахлые комнатные растения, кормил и поил крысу, до которой никому больше не было дела, и мыл грузовичок Механика между двумя переездами к родителям?

Вот уже несколько недель Бабилу переводил в своем текстовом редакторе фрагменты романа Авроры — Глория высветила их для него желтым. Он терпеть не мог эту работу — переводить слово в слово, печатая одним пальцем по буковке. Глаза противно слезились от экрана, свет которого так раздражал, что Бабилу выполнял эту повинность ночами и каждое утро выдавал очередную порцию. Глория находила ее, проснувшись, на экране своего компьютера: Splatch! Have a good day![14]

По официальной версии выжимки делались, чтобы представить обзор творчества Авроры Амер студентам группы «феминин стадиз». Но, воспользовавшись тайным паролем компьютера начальницы — не привыкать, когда-то он так же открывал ящик чужого стола, стащив ключ, — Бабилу обнаружил, что на его переводе растет будущий роман Глории Паттер, «African Woman». Оп-ля! Splatch!

Его работа над переводом продвигалась медленно, урывками, так что роман существовал пока в виде наметок. Однако уже вырисовывался сюжет: молоденькая девушка из африканской деревни, именуемой «Образцовой», попав в бордель, который содержит Королева Маб, познает жизнь Порт-Банана.

Он немедленно позвонил в Миссинг Эйч Юниверсити и оповестил о затевающейся афере Горацио.

— ДА НУ? — отреагировал Горацио: он умел говорить таким тоном, что всегда хотелось рассказать ему больше.

— НУ ДА! — подтвердил Бабилу. — Грандиозная, скажу тебе, липа!

Горацио побежал к Бабетте. Он дождался, пока ушли все посетители, закрыл дверь, сел перед Бабеттой и спросил, знает ли она, что Глория пишет роман.

— Роман! — вскрикнула Бабетта, словно ей нанесли удар ножом в спину. Все годы их соперничества она была твердо уверена в одном: писать Глория не будет никогда. Барабанить по клавиатуре, отправлять послания через Интернет по всему свету, конвертировать — это ей еще по силам, но в голове-то пусто. Если кто и напишет роман, так это она, Бабетта, идей у нее столько, что девать некуда.

— Да-да, — подтвердил Горацио, — и называться он будет «African Woman»!

— Она же не знает Африки! — перебила его Бабетта.

— А это не важно! — И Горацио выложил ей все: Бабилу переводит Аврору Амер, а Глория колдует над фрагментами, компонует, подгоняет, где-то слово уберет, где-то имя заменит.

— Это же плагиат! — вырвалось у Бабетты.

— Не я это сказал, — заметил Горацио, снимая с себя всякую ответственность.

— Дело тухлое, — продолжала Бабетта, — нам лучше не влезать. Это бросит тень на весь симпозиум, а я терять свою репутацию не хочу…

Она спросила, далеко ли продвинулся роман. Нет, ответил Горацио, ну, то есть, если верить Бабилу, пока имеется только компиляция более или менее хорошо переведенных цитат. Я все-таки с ней поговорю, сказала Бабетта. Я должна с ней это обсудить.

Бабетта позвонила Глории, но Глория притворилась, будто не понимает, о чем речь. Нелегко было сказать, что в ее защищенные паролем файлы проникли и что Бабилу все рассказал Горацио, но ни тот, ни другой фигурировать в деле не желают. А что такого? — отбрила ее Глория. Это будет сокращенный вариант для американских студентов, которые книг не читают вообще. Она не видит ничего предосудительного в желании познакомить широкую публику с Авророй Амер. «African Woman» — всего лишь рабочее название файла, и говорить тут не о чем.

Бабетта, которая и не таких выводила на чистую воду, разговор законченным не считала. Она хотела быть уверенной, что Аврора Амер в курсе происходящего. Глория вспылила, наговорила ей много всякой всячины, о межтекстовых связях, об устных традициях, заявила, что литература принадлежит не только читателю, а язык — не только тому, кто на нем говорит, и сколько можно сидеть на копирайтах, как собака на сене, это вчерашний день, а если Бабетте угодно намекать на плагиат, так, к ее сведению, все обирают всех!

Она дошла до таких повышенных тонов, что Бабетте пришлось отставить трубку от уха, а Горацио, расхаживавший перед ней взад-вперед, вышел из комнаты. Кто что украл, кто кого обобрал? — кипятилась Глория. Это белые украли мою Африку, разграбили мою землю, забрали мои деревья, мое небо, меня, дочь рабов, которых увозили в кандалах, били, насиловали, издевались, крестили, оторвали от корней! Мало им, что они поработили мою страну, теперь они еще и книги о ней пишут!

— А я думала, ты любишь Аврору!

— Я Африку люблю! — и Бабетта услышала в голосе Глории слезы.

Тогда они заговорили о другом, о своих секретарях, которых считали врагами, не зная, что те перезваниваются по ночам и выкладывают друг другу тайны их компьютеров.

— Я вышвырну его за дверь, да к тому же в суд подам, — грозила Глория, наливая себе еще кофе. Про себя она думала, не слишком ли много кофе уже выпила.

— Ну, выгонишь ты его, — отозвалась Бабетта, вконец расстроенная звонком, — придется нанимать другого. Девушку же ты не возьмешь, конечно… а парни все такие. — Она знала, о чем говорила.

К примеру, Горацио — на вид он безупречен, но каждая поездка с ним на симпозиум превращалась для нее в сущий ад. Еще за три месяца ей приходилось успокаивать его насчет темы доклада: он правильно выбрал, это очень интересно. Она читала черновик, вносила поправки, немного, иначе он опять сомневался и комплексовал, но правила обязательно, чтобы показать ему, что он ей не безразличен. Только карандашом, НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ КРАСНЫМ, легкие карандашные пометки через страницу, и непременно оставлять большие куски нетронутыми, отдавая должное блестящей работе. Потом он давал ей перепечатку на сверку, потому что сам он не печатал, и ему нужно было посмотреть на свой текст свежим глазом. Перепечатывал он за счет кафедры, мобилизуя всех секретарш. Три дня они сбивали свои длинные алые ногти ради душки Горацио.

О поездке лучше и не говорить; он нервничал, непрестанно жевал резинку, защищающую от кариеса, — о своих великолепных зубах Горацио очень заботился. Она занималась только им, хотя планировала набросать свой собственный доклад в самолете. Но самолет приземлялся, а у нее так ничего и не было сделано — всю дорогу она говорила с Горацио о Горацио, о докладе Горацио, о карьере Горацио. Он твердил, мол, все будет из рук вон плохо, он это чувствует! Между прочим, своими успехами он был обязан ей одной. Умой она руки, он просто перестал бы существовать.

У нее была только сумка, но приходилось ждать чемодана Горацио, ждать долго. Он объяснял ей, что не выносит мятой одежды; она воспринимала это как упрек, чувствуя себя неопрятной; слава Богу, норка скрывала жеваную блузку и юбку пузырем. Горацио цеплялся за ее локоть и гладил рукав: меха он обожал.

В отеле он врывался без стука в ее комнату, где она безуспешно пыталась связать две мысли так, чтобы получилось что-то внятное — записать их на бумаге времени уже не было. В его тексте, оказывается, сбита нумерация страниц. НАДО что-что делать! Она выступала на том же круглом столе — room[15] 208, — на который записала и его, так что у нее оставался всего час на научную работу, которая оправдала бы двухчасовой перелет, отмену ее лекций и номер в отеле за двести долларов — цена для участников конгресса. Понятно было, что это нереально. Ничего страшного, уверяла она, а он обижался: вы меня не слушаете! — Да нет же, слушаю! — Вот видите, как мне отвечаете! Она извинялась: устала от перелета. О своем докладе, едва намеченном, не говорила ни слова.

Он выступал с блеском, был неотразим, и к тому же так элегантен! С него не сводили глаз. К концу заседания он получил два предложения работы, причем от лучших университетов. Когда пришла ее очередь, она почувствовала себя жалкой в своей мятой блузке. Норку пришлось снять: в лифте одна участница конгресса язвительно спросила ее, зачем она поддерживает истребление диких животных.

В остальном, то есть в главном, она выехала на старых наработках, которыми уже успели попользоваться все, кто ее слушал. Они хихикали. Горацио же был возмущен, он находил, что она выступала скверно, особенно на фоне его блестящего доклада. Она закончила анекдотом и добилась редких натужных смешков. Но лицо Горацио осталось каменным — непрошибаемо строгий судья, ни грамма милосердия.

Потом она чувствовала себя выброшенной на берег медузой среди бархата, позолоты и прочей мишуры шикарного отеля. Зачем только она сюда приехала, одно расстройство. Уехать бы или хоть выйти поужинать, увидеть что-нибудь другое. Горацио знал, куда можно пойти. Но он не мог ее сопровождать, он показывал город Шекспировскому Гению, который подошел поздравить его после выступления и пригласил в Лондон. Горацио не собирался лететь с ней домой и на прощание посоветовал, для ее же пользы, не разгуливать по этому городу в норковом манто.

Правда! Все правда… Глория, взвизгивая от смеха, поставила на стол пустую чашку. Бабилу тоже бы откалывал такие номера, не будь он полным ничтожеством. Представляете, наплел Великому Оракулу, она ткнула пальцем в фотографию, что он — художественный руководитель университетского театра и собирается поставить одну из его пьес. Он катал его в своем «кадиллаке» и вешал ему лапшу на уши. Великий Оракул заработал морскую болезнь. Вдруг Бабилу останавливает машину в уединенном месте, заклинивает дверцы и обстреливает старика в упор фотоаппаратом со вспышкой, так что бедняга практически ослеп. Жаловался потом, что ему обожгли сетчатку. Еще много месяцев он появлялся на людях только в темных очках и с белой тросточкой. А Мидлвэй у него с тех пор в черном списке, этот университет, видите ли, прервал труд его жизни и лишил его Нобелевской премии. Вот аферист-то Бабилу, ну, аферист…

Гомосексуализм не был для Авроры житейским делом и темой для грубых и сальных шуток. Глубокая тайная рана болела в ней с тех пор, как однажды ночью в Восточном Берлине — какой великолепный зоологический сад она там осмотрела! — французский дипломат, провожавший ее в гостиницу, упомянул ее мужа, с которым она давным-давно рассталась. Они беседовали о том, кто чего достиг, и разговор случайно зашел о нем: в Индонезии он ЗАДЕЛАЛСЯ ГОЛУБЫМ, — рассказывал дипломат, — путался с местными, того и гляди, хорошенький подарочек привезет во Францию! Затем повернулся к ней: законную-то свою он бросил!

А законная-то — она. Была зима, темная ночь, и хорошо, что темно и что еще не сняли железный занавес. Она оставила эти откровения на совести дипломата, который по пути предложил ей подняться к нему в номер, выпить по последней…

Она была не такая, как Глория и Бабетта. Ни Бабилу, ни Горацио не вызывали у нее улыбки. Они леденили ей сердце, как и многие другие, которые не любили ее, отвергали или вообще ненавидели. Они бередили старые раны, нанесенные мужем, когда, предваряя свой окончательный уход, он вернул ей все письма, которые она ему писала. Порванными. Когда Аврора вскрыла пухлый конверт, они рассыпались дождем конфетти.

Горацио вернулся из Англии быстрее, чем ожидала Бабетта. Решив, что он для нее потерян, она взяла на еще не остывшее после него место девушку, которую он терпеть не мог. Она не хотела больше привязываться: работа есть работа, и точка!

Горацио не понравилось в Лондоне, а о романе с Шекспировским Гением, через неполных три месяца закончившемся пшиком, Бабетта не стала его спрашивать. Без единого слова он вернулся на нижнюю ступеньку служебной лестницы, к ассистентам, но не прошло и года, как вновь водворился в кабинет Бабетты, мрачный, красивый и всем недовольный, необходимый Бабетте для духовной жизни так же, как Летчик был необходим ей для жизни личной.

С ним она могла поговорить о том, что ее по-настоящему интересовало, — рано утром, за чашечкой кофе, который они пили вдвоем, без посторонних. Кафедра работала как часы. Они вместе подводили итоги года по европейской литературе и культуре: четверо студентов еще занимались Шекспиром, пятнадцать — «феминин стадиз», двадцать два — лексикой провансальской кухни. Порядок! — отметила Бабетта, хорошо, что Шекспира не забывают. Они говорили о Горацио — само собой, — но и об их любимом Шекспире тоже и, цитируя его на безупречном английском, театрально подчеркивали мелодичную плавность.

Когда с ней случилась беда, у нее оставался Горацио. Он помог ей — так укрывают одеялом больного — набросить на плечи норковое манто, когда они собирались в Мидлвэй. В аэропорту бегал за глазными каплями для нее. Спускаясь по трапу, держал ее за руку — и вот вчера вечером он ушел с Бабилу. Ладно, Бабетта еще могла понять, что Шекспировский Гений с его открытым лицом, крашеными волосами и красными уголками глаз, обожженных светом софитов, привлек Горацио — что греха таить, она и сама не осталась равнодушной, — но видеть, как Горацио крутит любовь с жалким альфонсом, интеллектуально на десять голов его ниже и даже не красивым, — это было выше ее сил. Сдурел он, что ли? Ее как будто второй раз бросили: сначала Летчик, теперь вот Горацио, кто следующий? Да что это с вами, мужчины?

Чтобы отметить окончание симпозиума, Бабилу повез их в Блю-бар[16] на Западном шоссе; в этом похожем на конюшню заведении ошивались исполинского роста негры и рыжий верзила у бильярда. Кому, как не великанам, было собираться здесь, чтобы выпить посошок на дорожку, — они так походили на здоровенные грузовики, ожидавшие их на огромной стоянке. Глория защелкала пальцами в такт знакомой музыке, и Бабилу увлек ее на крошечную танцплощадку. Они дергались и извивались, он — маленький и юркий, как кузнечик, она — грузная и неповоротливая. Бабетта тоже вышла, вклинилась между ними, танцевала то с ней, то с ним, вертела задом в брачной пляске, привлекая кузнечика, но тот предпочел скакать без нее. Лола Доль просто стояла на площадке, было видно, что она изо всех сил пытается не упасть. Горацио заключил актрису в объятия и прильнул щекой к ее лицу.

— Иди к нам! — кричали они Авроре, но та молча отнекивалась, мотая головой: не умею танцевать.

— А кто тут умеет? — крикнула Глория. — Бери пример с нас, мы импровизируем!

Аврора нехотя встала. Одеревеневшее тело не повиновалось ей. Куда ни кинь — все клин: надо было танцевать, чтобы не выделяться, но, не умея двигаться, она тем более обращала на себя внимание. Аврора дергала головой, не попадая в ритм музыки, до того громкой, что она ее не слышала. Один из парней у стойки решил, что она хочет танцевать, но стесняется, и потащил ее на площадку. Она стала упираться. Он так стиснул ей пальцы, что они посинели.

Нет, она не пойдет за компанию с этими тетками трясти своими телесами, она не хочет, как они, чувствовать колыхание своих щек, живота, грудей, она не пойдет. Парень коленом раздвинул ей ноги, чтобы заставить ее сделать па. Она пошатнулась и чуть не упала. Надо же так утратить человеческий облик! За неимением минимума языка, быть вынужденной молча бороться за каждую пядь! Она изо всех сил вцепилась в деревянную столешницу, а он, не обращая внимания на побелевшие суставы пальцев, все тянул ее на себя.

Аврора однажды видела, как девушку изнасиловали еще проще — в токийском дансинге, прямо на площадке, среди пар, танцевавших пасодобль. Парень, с которым она была, швырнул ее на пол. Два такта, три движения — и дело было сделано. Распростертая на паркете в своей пышной тюлевой юбке, девушка подергивалась, как издыхающая муха. Теперь он точно меня ударит, думала Аврора, приседая, чтобы увернуться от колен своего противника, влепит такую затрещину, что у меня голова кругом пойдет. Она отчаянно закричала: Нет, нет, нет!

Компания возвращалась, и парень отпустил ее, вернее отпихнул. Женщины были красные, потные, тяжело отдувались. Они заметили, как Аврора бледна: выпей! Ей протянули бутылку пива. Аврора поднесла горлышко к губам, зная, что не сможет сделать больше одного глотка, что от горьковатого пива ее затошнит, а пена потечет по подбородку. Может, лучше виски? — спросила Лола.

Аврора запрокинула голову и выпила пиво до дна. И тут же попросила еще бутылку. Вот и Аврора РАЗОШЛАСЬ! — заявила Бабетта с ехидным удовлетворением: та, которую считали особенной, на поверку оказалась из того же теста. Аврора пила, а женщины хлопали в ладоши. Они говорили, что им приятно смотреть, как она веселится. Веселится? Да она умирала. Я тону, подумалось ей, и алкогольные пары чуть приглушили музыку.

Они уселись вчетвером в тесном деревянном стойле; все посетители смотрели на них. Рыжий делал непристойные жесты бильярдным кием. Чего вылупился? — взвизгнула Глория на чудовищном местном наречии: более тягучего и вульгарного выговора невозможно было себе представить. Аврора подумала, что в лучшем случае они обменяются любезностями типа «рваная кошелка» и «мудила», а в худшем дойдут до «черномазой» и «белого самца». И последствия будут непредсказуемы.

— Посмотрите-ка, что я вижу! — вдруг воскликнула Глория, отвлекшись от перепалки с бильярдистом. — Посмотрите только, чем занимается наша молодежь!

Все обернулись. Бабилу сжимал в объятиях прекрасного, неприступного Горацио. Ничего, кроме друг друга, не видя, забыв о присутствии женщин, они танцевали в медленном ритме, и этот танец, нежный и томный, был любовной прелюдией, исполненной страсти.

— Никогда бы не поверила! — вырвалось у Бабетты. Подбородок ее дрожал.

Глория торжествовала: Горацио-то оказался того же пошиба, что и Бабилу.

— Но он гораздо лучше Бабилу, — вступилась Бабетта.

— Оно и видно, — усмехнулась Глория, и все посмотрели на Горацио, который сжал в своих узких ладонях мордашку Бабилу и запрокинул ему голову в долгом-долгом поцелуе.

— Знаете, что я думаю? — заявила Бабетта, взяв себя в руки. — Не для того мы с вами достигли тех высот, которых достигли, не для того прожили жизни, которые прожили, не для того вынесли тяготы, которые вынесли, чтобы сидеть в канзасской дыре и смотреть, как сношаются два пидора. Мне от этой танцплощадки муторно, — добавила она, — кажется, будто я сижу у огромной песочницы, а в ней играют все дети, которых я не хотела иметь, и я должна присматривать за ними до скончания века. Кошмар!

Они поднялись, чтобы уйти. Но выходка Глории им даром не прошла. Рыжий верзила не выпускал их. Он загородил дверь и чего-то требовал — Лола Доль стыдливо перевела это Авроре словом «поцелуй». Реакция Глории была мгновенной и бурной, как и следовало ожидать, она выкрикнула что-то угрожающее. Лола прыснула со смеху, а Бабетта быстро-быстро затараторила, словно спешила выплеснуть наружу поток бранных слов, потому что у нее до сих пор не было случая их употребить и ей хотелось проверить, насколько они еще действенны. Глория ринулась на бильярдиста с кулаками.

Ну вот, дошло до драки, подумала Аврора и втянула голову в плечи. Бабилу! — кричала Глория в глубину бара. Горацио! — верещала Бабетта, убедившаяся, что ругательства сохранили в этом Мидлвэйском баре весь свой изначальный заряд.

Но Бабилу и Горацио их не слышали. Они танцевали с закрытыми глазами и терлись друг о друга ширинками. Элвис-Пелвис[17], бормотала про себя Аврора, ей это казалось непристойностью, и словцо привязалось, заполонило весь ее мозг, Элвис-Пелвис.

Бабилу, Горацио! — орала Лола, широко разевая рот. Теперь они все четверо звали их, умоляли вмешаться, а Глория тем временем вырывалась из лап дальнобойщика с силой, взыгравшей от ненависти, которая в эту минуту распространялась и на Америку, и на мужчин, и на белых, и… и на этих педиков в углу. Помощь подоспела из-за стойки: бармен и еще два посетителя, которых зрелище перестало забавлять; им пришлось, в свою очередь, облапить здоровяка, чтобы тот выпустил Глорию. Женщины дали тягу, но в дверях им еще досталось крепких словечек от спасителей — так, для порядка. Лизуньи хреновы! И для порядка же они, заведя мотор с полоборота, делали непристойные жесты, кто рукой, кто пальцами.

— Этот паршивец Бабилу интересовался, как мы добрались, — сказала Глория, ни к кому в отдельности не обращаясь.

— Я же, — прорычала Бабетта, — не спрашиваю его, как он потрахался!

Чпок! — приветствовала Бабетта телефонный щелчок, когда Глория положила трубку. — Кого-нибудь захватить на машине в аэропорт?

Аврора и забыла, что отъезд уже близко, ей казалось, будто эта долгая весна, которая только пробуждалась, у нее еще впереди. Даже подумалось: а хочет ли она уезжать? Везде, куда ее только ни заносило, ею овладевала навязчивая идея: хотелось остаться. Хотелось и в Нью-Дели, в международном общежитии для ученых, где можно было в любое время дня и ночи выпить крепчайшего черного чаю, который она подслащивала желе из роз. Окно ее комнаты выходило в городской сад, где щебетали стайки зеленых попугаев. Аврора влюбилась в Индию, потому что, когда они ехали из аэропорта, черный бык разлегся прямо на асфальте, а большой верблюд с поклажей, царственно неся голову, перешел дорогу неспешным и величавым шагом. Она сидела в траве на Виктория-авеню и смотрела на дрессированных обезьян с пластмассовым пистолетиком и парчовым лоскутом: механически, как марионетки, они разыгрывали «Спящую красавицу».

Как и здесь, она оказалась среди женщин — это были европейки и американки, журналистки, чиновницы от культуры, все в общем-то неустроенные, отправившиеся за тридевять земель от несчастных любовей. Они делились друг с другом одиночеством, из которого любой ценой хотели вырваться, силясь убедить себя, что еще достаточно молоды, еще могут встретить любовь, начать новую жизнь. Они ловили последний шанс, обездоленные, неприспособленные, готовые хоть сейчас насладиться обретенной свободой и не знающие, что с ней делать. Куда же подевались мужчины? — недоумевали они.

Чем-то Аврору притягивали эти женщины, которые, сделав карьеры на зависть другим, отрекались от всего, чего добились собственными силами, и сами завидовали своим товаркам, тем, кого раньше презирали, когда они бросали учебу, чтобы выйти замуж. Теперь эти деловые женщины представляли себе, как те восседают в центре большого стола, в окружении многочисленной семьи, но не знали, что и их постигло разочарование, и им тоже кажется, будто упущено что-то важное и жизнь не удалась. Ах, дети, иметь детей, говорили женщины. Ребенок — последний оплот против одиночества.

Однажды вечером Аврору подвозила коммерческая советница; она вела машину так же лихо, как в Париже, и вдруг резко затормозила, едва не врезавшись, как им сперва показалось, в грузовик без фар. Аврора увидела вырисовывающиеся в темноте квадратные ноги огромного слона и поняла, чего ей хочется: попасть в нутро этого города, взойти, человеком среди прочих тварей, на этот гигантский Ноев ковчег, где люди, которых и так чересчур много, цепляются за оконные рамы, за пожарные лестницы, карабкаются на крыши и отвоевывают их у обезьян.

Мидлвэй был другой, более обжитой и уютный, во всей своей розовой пышности, но этот маленький американский Оксфорд мог бы в определенном роде стать для Авроры Ноевым ковчегом, на котором ей так хотелось плыть. Вчера в Зоопарке она поймала себя на том, что завидует обитателям клеток, называемых здесь жизненными пространствами. Они были большие, просторные, огороженные толстыми стеклами, а не по старинке решетками, как в Европе. Дали бы ей местечко, она с радостью затесалась бы среди шимпанзе и орангутанов. С детства у нее был такой пунктик: придя куда бы то ни было, она тут же мысленно искала место для себя, а встречаясь с людьми, надеялась, что они примут ее в свою семью. Тетя Мими раскусила эти маленькие хитрости. Усмотрела в них сметливый ум, с которым племянница в жизни не пропадет, но на деле-то что он ей дал — люди все понимают буквально, и она кочевала из детской в детскую: здесь вам хорошо будет писать. Да кто и когда писал в детской? Нет, скажите, хоть одно произведение оттуда вышло?

Дом Авроры так и не отстроили. Всю жизнь она искала место, где — были б только силы — поставила бы его сама, чтобы писать, — тут же добавляла она, точно поручительство давала.

Приближаясь к незнакомым краям, к новым берегам, когда самолет шел на снижение, она высматривала полоску земли — ей бы занять самый краешек, чтобы не испортить пейзажа; или островок в архипелаге, самый маленький из всех, голый камень, где никто никогда не высаживается; или большие полуразвалившиеся фермы на Баскском побережье: побеги ежевики проросли сквозь крышу, по фасаду змеятся трещины; или домик, где жил когда-то сторож, в самом дальнем уголке парка: настоящая сторожка, одна узкая дверь, она же окно, и крошечный садик.

Как раз перед отъездом в Мидлвэй Аврора предложила одним друзьям продать ей флигелек, которым они все равно не пользовались: это был сарайчик с земляным полом для хранения садового инвентаря, зато в изумительном парке и с чудесной увитой зеленью терраской — летом она могла бы служить рабочим кабинетом. От Авроры не укрылось, как друзья замялись при мысли, что, начав с этого домика-крошечки, она, чего доброго, со временем захочет расширить свои владения. В свете этого испытания им стало ясно, что их дружеские чувства к Авроре не идут дальше удовольствия раза три в год приглашать ее к обеду. Но видеть ее у себя весной, летом, осенью, а может быть, и зимой, если она поставит дровяную печку — эти доходяги-писатели на самом деле ого-го как выносливы! — было решительно выше их сил: полноте, Аврора, вам больше подойдет дворец! А ей подошла бы и клетка, скорей бы только, клетка для обезьян или любая другая в Зоопарке Мидлвэя.

В Париже Аврора жила в жуткой дыре, хотя Врач, спутник, к которому она случайно прибилась, высокопарно именовал это студией. Маленькая однокомнатная квартирка — все, что осталось ей от мужа. Дом стоял так близко к Сене, что отсыревшее ковровое покрытие отставало от пола, краска на стенах пузырилась, а боль простреливала плечо, локоть и запястье, когда она сидела над своими листками, да и листки коробились, словно она вправду поливала их потом и слезами. Но переезжать оттуда она не хотела, и Врач уже не возражал, считаясь с ее правом на свободу, — маленькая уступка так называемой жизни артиста.

Там не было ничего лишнего, голые лампочки, белые стены; стол, стул, матрас и ванна разместились на кусочке паласа. МОНАШЕСКАЯ КЕЛЬЯ, сказала Глория, когда нагрянула к ней; она вообще цеплялась за общие места и штампы, смаковала их со вкусом иностранки, которая выучила язык, как проглотила, залпом, и поэтому хочет, чтобы действительность, хоть ты тресни, совпадала со словами. Будь здесь абажур, она бы, наверно, сказала БОНБОНЬЕРКА, думала Аврора, а если бы на окне стоял горшок с цветком, уж точно упомянула бы МИМИ ПЕНСОН[18].

Глория ухитрилась проникнуть туда, куда никому не было доступа: Аврора не приглашала знакомых домой, а когда звонили в дверь, выбегала навстречу, крича с верхней площадки: «Я сейчас спущусь!» — и останавливала на лестнице даже самых настырных. Она могла, когда не бывала в отъезде, часами лежать на матрасе, рассматривая разводы на потолке; или в ванной, ожидая, пока пар от горячей воды рассеется и осядет капельками, которые будут стекать вниз по облупленным стенам; еще она часто стояла у окна, глядя на стену напротив, всего в двух метрах, причудливо украшенную десятилетиями копившимся голубиным пометом: узоры, разъеденные в камне нечистотами выглядели жутко, а грязно-белые натеки, сползали, задерживаясь в любой неровности и вздымались на этом шатком основании мягкими трубами.

Когда они покупали жилье вместе с бывшим мужем, у них был выбор между квартирой в том же доме на первом этаже, окнами во двор напротив кухни бистро, фирменным блюдом которого был хрустящий картофель — повар, здоровенный парень, жарил его прямо на полу, — и этой, на третьем, напротив глухой стены выселенного дома — продавец, не жалея красок, расписывал, каким он будет в самом скором времени, после реставрации, как заиграет солнце на белых стенах. И они купили эту темную дыру, польстившись на солнце, которое так и не засияло на глухой стене, покрывшейся вдобавок язвами. Но она не жалела о первом этаже, потому что фирменное блюдо бистро пользовалось все большим спросом и по утрам двор служил складом для картошки. А по вечерам через край водосточного люка выплескивалось вонючее масло.

Каждый раз, когда выводились птенцы, Аврора, не считаясь с мнением Лейлы — та из принципа была на стороне голубей, — ломала голову, придумывая, как бы выжить новых соседей. У нее вошло в привычку заговаривать об этом за столом у Врача, чтобы выслушать советы, которые могли оказаться ей полезны. Тема никого не оставляла равнодушным. Один юрист, например, спец по налогообложению, в свое время конструировал водяные бомбы и закладывал их на скат крыши, под которым гнездились голуби. Выпускник Национальной школы управления в детстве любил поймать голубя, вставить ему под хвост зажженную петарду и выпустить в стаю, где он взрывался среди своих собратьев. А одна журналистка вспомнила, как ее первый муж, молодой адвокат, возвращаясь домой с работы, непременно проходил через городской сад, сворачивал шеи парочке голубей и приносил их к обеду. Ей было противно, но все равно приходилось ощипывать их и готовить. Присутствующий за столом токсиколог поведал им, что потребление голубятины в течение месяца отравляет кровь верней всякого мышьяка, и можно спровадить, скажем, опостылевшего супруга к праотцам, не оставляя следов. Журналистка взгрустнула — наверно, об упущенной возможности.

Рассказ о петардах запал Авроре в душу как откровение: помимо жестокости, какая маниакально расчетливая скрупулезность! Это ж какое мужество надо иметь, чтобы так мучить живое существо, засовывать ему в зад петарду, за которой еще надо не полениться сходить в магазин, где их продают. Как-то Аврора принесла с бала студентов-медиков золотистую картонную трубку и разноцветные шарики. Врач, глядя, как она набивает ими карманы, сказал: ну как ребенок! А ведь у нее в руках было грозное оружие. Дома она кинулась к окну и дунула что было сил. Голуби приподняли головки и посмотрели на нее с удивлением и легкой досадой — точно так же Врач на балу смотрел на интерна, швырнувшего в него горсть конфетти!

Голуби не испугались бы даже револьвера или охотничьего ружья: слишком узкое пространство, отделявшее их от Аврориной квартирки служило им защитой, и они это знали. Более того — года два или три назад они решили оккупировать и окно, к которому она прислонялась правым плечом, когда писала. Тщетно она угрожала им — поглощенные своим неумолчным воркованием, пернатые не двигались с места. Не реагировали и на взмах руки, которым она пыталась их спугнуть, а у нее теперь этот жест стал чем-то вроде тика: поднять руку с ручкой и, прежде чем обмакнуть перо в чернильницу, постучать им по стеклу. Согнать их можно было только открыв окно, да и то они не сразу изображали испуг, дожидались, пока она действительно встанет и начнет воевать со шпингалетом.

Они знали за ней такие привычки, о которых она и сама не подозревала. Им было известно, что она уедет и на несколько дней оставит подоконник в их распоряжении, раньше, чем она сама об этом узнавала. Тогда они хорохорились, с торжествующим видом прохаживались за стеклом, раздуваясь пуще обычного. Если за ней не приезжали вовремя — выказывали нетерпение, яростно царапали растрескавшиеся желобки в стене напротив. Когда раздавался звонок, означавший, что ей наконец-то пора, и она кидалась к двери, чтобы не дать подняться пришедшему, кто бы он ни был, голуби вспархивали; она не успевала еще выбежать на лестничную площадку, а они уже садились на окно. Аврора стояла в дверях, не зная, на что решиться: то ли вернуться и согнать пернатых, то ли остановить непрошенного гостя, который уже одолевал крутой подъем. Я сейчас спущусь! — кричала она. И уходила. А голуби знай себе спаривались.

Они подсматривали за ней, когда она принимала ванну, — а Аврора это делала по два-три раза в день, когда неважно себя чувствовала, отчего палас отклеился окончательно. Просыпаясь по утрам, она встречала взгляды их красных глаз. Голуби знали, что она не встанет с постели, не вылезет из ванны, чтобы прогнать их: сил нет, лень, устала; они презирали ее за это. Аврора закрывала глаза, чтобы не видеть их, а иногда и затыкала пальцами уши, чтобы смолкло воркование. Она надеялась на суровую зиму, чтобы они вымерзли, на знойное лето, чтобы передохли от жары и сухости. А их становилось все больше и больше.

Не советую вам шутить с этим, говорил ей Врач, вы ведь уже перенесли орнитоз. Он подозревал, зная ее ставшую притчей во языцех любовь к животным, что с нее станется оберегать гнезда, помогать вылупляться птенцам, подкармливать сироток, и не верил ей, когда она говорила, что ненавидит их, что от них небо грязное. Почему вы не хотите переехать ко мне? — предлагал Врач, владелец большой квартиры на солнечной стороне. Вы могли бы устроить себе кабинет в детской.

Она лежала в больнице, в его отделении тропических болезней. Тогда она и увидела его впервые; он предположил у нее пситтакоз по той простой причине, что она только что приехала из Бразилии. Врач вошел к ней в палату, окруженный свитой студентов; длинный белый, узкий в бедрах халат делал его выше и тоньше, очки держались на кончике носа; все почтительно обращались к нему: месье. Вас не клевал недавно попугай? Вы не ночевали в комнате, где стояла клетка с волнистыми попугайчиками? На следующий день он опять пришел с двумя медсестрами и сказал, что она относится к компетенции отделения пневмологии, так как экзотический пситтакоз на поверку оказался орнитозом, а разносчиками — парижские голуби: вы живете на улице Сены! Потом он заходил еще: орнитоз орнитозом, но на фоне общей ослабленности жизнью в тропиках, — вы ведь много путешествуете, правда? — он на законном основании продолжал наблюдать ее.

Болела она этой странной, хоть и парижской болезнью долго и тяжело. Он не уходил вечером домой, не зайдя к ней попрощаться; он носил костюмы в клеточку, она слышала, как звякают ключи в его карманах. Ее книг он не читал — не успел, зато принес ей свою, «Больной, хинин и лихорадка»; эта медицинская новелла выделяла среди прочих его кандидатуру в Академию. Однажды он присел на край кровати и по тому, как поспешно Аврора согнула колени, понял, что она на пути к выздоровлению. Он взял ее за руку, чтобы сосчитать пульс, и сказал: не знаю, позволю ли я вам уйти.

Ну вот, начинается, подумала Аврора. Романы никогда не прельщали ее, и она чувствовала себя в возрасте и положении госпожи де Лафайет, жалевшей своих друзей, когда те ступали на опасную стезю страсти. Но эта любовь имела то преимущество, что любовью она не была. Врач уже отдал дань страстям: у него за плечами — брак, двое взрослых детей и связь со знаменитой актрисой. Аврора была всего лишь эрзацем актрисы: более серьезный роман, не столь блестящий, но достаточно лестный для самолюбия.

Он знакомил ее со своими коллегами: вы знаете Аврору Амер? Они не знали. Он возмущался: нет, вы представляете — они вас НЕ ЗНАЮТ! Эти слова действовали на нее всегда одинаково: становилось стыдно, что ее имя никому ничего не говорит; в самом деле, стоит ли добиваться подобия популярности, когда твое лицо мелькает на страницах газет, как лица воров и убийц, чтобы в итоге убедиться, что слава эта мимолетна, а ты все равно — ничто? Вот вам лишнее доказательство, добавлял Врач, бескультурья медицинской братии.

Это тянулось уже давно. Они подумывали о том, чтобы оформить свои отношения, хотя поколение, разучившееся читать и писать, разучилось и жениться. Он-то держал в голове Медицинскую Академию, которая находилась недалеко от ее дома, так что он вспоминал о ней всякий раз, думая об Авроре, или, скорее, наоборот, вспоминал об Авроре, думая об Академии, и случалось это все чаще и чаще. Не хэппи-энд, конечно, но в общем-то неплохо было покончить с одиночеством. Уж лучше доживать свой век почтенной супругой академика, чем голубиной наседкой, выжившей из ума старой ведьмой: в самом деле, нашлось бы не менее десятка человек, которые могли подтвердить, что она сумасшедшая, что они своими глазами видели, как она размахивает руками у окна и ругается с глухой стеной. А голуби ждали, когда ее уведут в смирительной рубашке, чтобы забраться в квартиру через разбитую форточку, вить гнезда на письменном столе и гадить на рукописи.

Половина девятого — пора было объявиться. Лола Доль слышала гомон и суету внизу, до нее доносились обрывки разговора. Они, наверно, собрались в кухне, обсуждают вчерашние события или подводят итоги симпозиума. Никуда не денешься, придется встретиться со всеми сразу, вытерпеть ненавистное приподнятое настроение, неизбежное, когда больше трех женщин собираются вместе: если их двое, они изливают друг другу душу и им невесело, если трое — подбадривают друг друга, а если четверо — налетают втроем на четвертую и топят ее в болоте хандры. Это как у животных, вернее даже у птиц. Посадить в клетку двух неразлучников — ничего, живут, запустить к ним еще пару — поднимут гвалт, а уж вшестером и вовсе заклюют друг друга до смерти.

Эти женские симпозиумы, на которых собирались одни женщины, говорили только о женщинах, читали от лица женщин тексты, написанные женщинами, были ее кошмаром. Ни одного мужчины на горизонте. Вообще ни одного стоящего мужчины, ни единого, которого бы не разорвали в клочки, не лишили мужского достоинства, не предали лютой казни. Она не могла понять, почему же и молодые женщины попадают в эти сети и принимаются изливать яд на сильную половину человечества. Они обличали мужчин, которых не было в залах заседаний, как и в их жизни. Все равно что археологи ненавидели бы предмет своих поисков и, откопав черепок или кусочек кости, предавали их огню. А самое занятное во всем этом было то, что в помощниках у них ходили молодые мужчины: занимались организацией их симпозиумов, записывали их выступления и нянчились с их компьютерами, аккуратно укладывая плашмя на заднее сиденье машины.

Глория одолжила ей на время пребывания своего Бабилу. Он катал ее в малиновом «Кадиллаке» и под шумок водил по разным местам, где можно было выпить. И все так церемонно — стул придвигал с легким поклоном, говорил по-французски, — что пить при нем не казалось чем-то постыдным, что надо делать тайком, не приходилось, как бывало, прикладываться к бутылке, спрятанной в коричневый мешочек, или сливать содержимое всех пузырьков из мини-бара в стакан для зубной щетки. Он проверял, охлажден ли коктейль, достаточно ли в нем льда, подложена ли под бокал салфеточка, и сам заказывал, прежде чем ей хотелось попросить еще, — потому что ей всегда было мало, всегда требовалось ПОВТОРИТЬ. И Бабилу повторял, он протягивал ей бокал так, будто это совершенно естественно — пить по три виски подряд, по три двойных скотча залпом. К своей порции он не притрагивался — отдавал ей перед уходом, когда, чтобы удержаться на ногах, она цеплялась за его локоть.

В первый же день по приезде он спросил ее: вы ничего не замечаете? Она видела перед собой юнца как юнца, лет двадцати пяти, в темном костюме. Нет, вы посмотрите, настаивал он, я ведь сделал прическу в вашу честь. И действительно, она обратила внимание, что его светлые волосы, длинные и воздушно-легкие, зачесаны назад и стянуты на затылке черной бархатной лентой; он походил на певца, загримированного для роли лакея и оставшегося после спектакля в сценическом образе. Всю неделю он ходил, держа голову неестественно прямо, будто она была насажена на кол, чтобы, не дай Бог, не нарушить укладку, и забавно было смотреть, как мелькает эта голова приговоренного среди всклокоченных шевелюр конгрессисток, которые давно никого не прельщали с помощью подобных ухищрений.

О Глории он наговорил ей кучу гадостей, отвел душу, выплеснул всю накипевшую ненависть: она, мол, держит его в ежовых рукавицах, терроризирует, эксплуатирует. Практически вся организация симпозиума на нем, а его имя даже не упоминается и ни гроша он за это не получает. Он открытым текстом предложил Лоле свои услуги. Не говорить же ему, на какой мели ей надо было оказаться, чтобы докатиться до Мидлвэя. Она прикинула, во что может обойтись Бабилу: машина, отель, дорогие рестораны, ночные клубы, отдых в горах и парикмахер. Решительно, Бабилу из Мидлвэя был ей не по карману. Когда принесли счет, он попросил у нее кредитную карточку и широким жестом засунул ее в музыкальную шкатулку, пряча сумму.

Так, скорее под душ, смыть этот терпкий, тошнотворный пот — она вдохнула его и, еще не открыв глаза, поняла, в каком плачевном состоянии находится. Сесть на край кровати, подождать, пока комната перестанет ходить ходуном, добежать до ванной и проблеваться. Сполоснуть за собой, выветрить запах страха, стыда и подорванного здоровья, но он такой стойкий, еще сильнее становится, настоящий сигнал бедствия, кажется, он расползется по всему дому, вытечет на улицу, заполнит весь квартал, накроет Америку.

Она поискала глазами свое отражение в зеркале и не нашла его. Так всегда бывало с зеркалами, она то возникала в них, то исчезала, не зная, чем объясняется это странное явление, о котором Лола никому не говорила, в глубине души сознавая, что ничего хорошего оно не предвещает. Впервые это случилось пять лет назад в аэропорту: она встала, чтобы посмотреться в большое зеркало на стене, проверить, в порядке ли макияж, и уперлась взглядом в пустоту — все, что стекло должно было отразить, оно поглотило, и ее в том числе.

Накраситься все-таки нужно. Она размазала ладонью тональный крем по всему лицу, карандашом нарисовала глаза и брови. Взявшись за тюбик с губной помадой, не смогла найти рот и мазнула наугад, надеясь, что, когда она вновь возникнет, эти нарисованные по памяти изогнутые линии окажутся на губах, а не где-нибудь еще, на лбу, например, или на ухе. Я как пересохшая река в пустыне, подумалось ей, не угадаешь, где ее русло, но после первого дождя берега расцветают олеандрами и белым ладанником. Где же мои олеандры? — вслух спросила она и, закрывая помаду, вполголоса замурлыкала песенку, которую пела давным-давно: «Когда хлынет дождь».

Аврора ждала за дверью и слушала совершавшийся в ванной туалет во всех подробностях: душ хлестал на полную мощность, потом, после долгой тишины — слова, которые произносит женщина перед зеркалом, когда ищет засунутую куда-то тушь или пудру, возглас, ругательство, несколько раз повторенное: черт, черт, черт, а теперь вот эта знакомая песенка — мы все ее пели, вспомнила она, — связанная у нее с первой порой замужества. Дверь распахнулась. От неожиданности Лола Доль застыла на пороге.

— Простите, — пробормотала Аврора, — простите, — повторила она, прижав руку к губам при виде намалеванного сикось-накось лица Лолы: черные круги на щеке, две красных полосы на другой, словно она нарочно нанесла устрашающую боевую раскраску.

— Извините, можно вас на минутку, — сказала Аврора и подтолкнула Лолу обратно в ванную; та попятилась, а когда они обе вошли, Аврора прислонила ее к стене, поддерживая. — Вам нельзя так идти. — Она не знала, смотрит ли Лола на нее черными кругами, криво нарисованными на щеке, или своими настоящими голубыми глазами, взгляд которых ничего не выражал. Авроре вспомнились животные, которых природа наделила такими ложными глазами повыше настоящих, чтобы ввести в заблуждение врага: пусть выклюет-выцарапает те, а не другие. И если от страха зажмуриваются глаза, противнику невдомек, ему кажется, будто его гипнотизируют взглядом, а то и бросают вызов.

— Не смотри на меня, — взмолилась Лола и вдруг обмякла в ее руках и сползла по стене на пол, а Аврора осела вместе с ней и оказалась сверху. Войди кто-нибудь в эту минуту, увидел бы над свалкой тел единственное истинное лицо Лолы Доль, Аврорино лицо — белое, тонкое, с огромными голубыми глазами под нитевидными дугами светлых бровей. — Мне страшно, — прошелестела Лола едва слышным голоском. — Я знаю, — отозвалась Аврора, поглаживая ее по спине, — знаю. — Это потому что никто меня не любит, — сказала Лола. — Неправда, — возразила Аврора, — как это мы вас не любим, когда мы вас просто обожаем, и я, и Глория, и Бабетта, и все девушки, что были на симпозиуме тоже обожают вас. — Но мужчины не любят меня больше, — покачала головой Лола. И, понизив голос, добавила: я теперь — непаханная земля. Аврора промолчала, и, решив, что она не поняла, Лола произнесла громче: я не-траханная! Никто меня не трахает больше!

— Вы сейчас умоетесь, — ответила на это Аврора, подняла ее и прислонила к раковине. Лола взяла полотенце и принялась тереть свое лицо, как конюх — бока лошади пучком сена, крепко, грубо, размазывая и смешивая все краски, и столько было в этом жесте безграничного отчаяния, что Авроре вспомнилось, как в Сомали женщины умывались песком и золой, словно чистили закопченное дно кастрюли, надраивая олово до зеркального блеска.

— У меня кружится голова, — пожаловалась Лола, — и я не вижу себя в зеркале.

— Я помогу вам, — сказала Аврора. Когда она поднесла ватку с очищающим молочком к лицу Лолы, рука ее дрожала. Она дотронулась до нее впервые, она водила ваткой так нежно и бережно, как только могла, по красным пятнам, по отекам, по лопнувшим сосудам, окрасившим в лиловый оттенок чересчур тонкую кожу. Аврора думала о медсестрах, которые прикасаются к тяжелым ожогам только после того, как дан наркоз, и в ней рождалась потребность быть полезной всем на свете страдальцам. Закрывать им глаза, смывать кровь, зашивать раны, утюжить саваны, скатывать бинты, ткать покров для всего людского горя, щипать корпию и резать марлю, а потом облачать мертвые тела, собирать вместе туловище, ноги, руки, голову, все упаковывать в чистенькие мешочки для полной готовности к погребению или сожжению и зашивать непременно белой ниткой, крошечными стежками.

— Испохабили мое лицо, — сказала Лола Доль, глядя на нее в упор. — У тебя вот не такое. Тебе его подправили? Нет же! А ведь мне всегда казалось, что лица должны разрушаться у писателей, а не у актеров. Мы только носим на себе ОТПЕЧАТОК ПРОЖИТОГО, но все равно остаемся красивыми. По идее тебе, если пишешь такое, полагается быть хуже меня — ты же должна быть ИЗМОЧАЛЕННОЙ.

Слово заставило Аврору вздрогнуть — оно попало в точку, оно как будто вертелось у нее на языке, именно его она искала всю жизнь, а Лола преподнесла его ей как горькую и непреложную истину. И непонятно было, то ли ей радоваться, что слово найдено, то ли горевать, что она наконец узнала его.

Надломленная, измотанная, растерзанная, опустошенная, сокрушенная, выпотрошенная — Аврора затруднилась бы выбрать одно из этих слов, чтобы определить состояние, в которое повергло ее писательство. Она вызывала немедленную реакцию отторжения у писателей, обживших радость творчества, которым ближе были слова: наслаждение, полет, счастье, отрада, и сочувствие у некоторых других, утверждавших, что скорбь, изливаемая на бумагу есть лишь отражение горестной жизни. Писательство — тоже лекарство, когда живешь с болью внутри; оно хотя бы дает ей выход — в книги.

Аврора была сверхчувствительна к боли. Малейший порез, укол, отодранный пластырь, капля йода на царапину — и она уже плакала. Наученная опытом, очень скоро стала принимать меры, обманом заполучала таблетки, которые ей не прописывали, потому что впадала в панику всякий раз, когда врач, приближаясь с зондом или эндоскопом, предупреждал, что надо потерпеть, будет немножко НЕПРИЯТНО.

Она вообще перестала ходить к врачам, обходясь коробкой из-под туфель, битком набитой болеутоляющими препаратами на все случаи, но оставалась, по сути, бессильна против боли, которая подстерегала ее мигренями и не поддавалась никаким лекарствам, а уж новейшим чудодейственным снадобьям — меньше всего. Эта ноющая боль не отпускала ее, стреляла в виске, ввинчивалась в глаза, билась под черепом до тошноты. Лежа в темноте с мокрым полотенцем на лбу, с которого капало на подушку, она была во власти страдания, и оно исключало весь остальной мир, требуя, чтобы только ему всецело принадлежало ее тело и тем более голова. Когда не было больше сил терпеть, она принимала все, что было в коробке, все запрещенное ей, все опасное.

Мигрень, подобно манере письма, у кого-то вызывала отторжение, у кого-то понимание: одни никогда в жизни не испытывали головной боли, другим она была знакома, но они полагали, что это чисто психосоматическое и что приступы, которые приходится переносить время от времени, являются, в сущности, разрешением душевного кризиса, куда более мучительного.

— Но вы даже не осмотрели меня, — сказала она как-то невропатологу, который слушал ее, сидя за столом. — Разве вы не хотите выяснить, что у меня там, в голове?

— У вас типичные мигрени, — ответил он, — и осматривать нечего. — Лекарства — успокоительные, болеутоляющие, нет нужды их вам перечислять. И вы знаете не хуже меня, что ни одно не помогает по-настоящему. Не пейте спиртного, не курите, ложитесь пораньше. Избегайте эмоций.

Извольте: будучи писателем, избегать эмоций. Она садилась за работу, только наглотавшись успокоительных, и принимала их снова, чтобы вырваться из своей книги, не думать о ней больше, освободиться от гнета писательства, от навязчивого мотива этой книги, которая все пишется и пишется в голове без конца и заслоняет, и заглушает все остальное. Ее жизнь, такая неприметная, такая мимолетная, была все же полна эмоций, да еще каких бурных. Как боль, как мигрени, они были отголоском одной изначальной эмоции, одной, но такой сильной, что просто писать — то есть выталкивать ее из себя в отчаянной борьбе, о которой понятия не имеет читатель, — этого мало, чтобы сладить с нею.

Аврора никогда не была особенно знаменитой, но и не прозябала в безвестности, так что ей не приходилось сталкиваться с крайностями, которые губят писателей, растворяя их в серой массе неудачников, или — но это случается куда реже — изматывая в тщетной погоне за ускользнувшей славой. Наверно, лишь однажды, когда у нее из-под носа ушла литературная премия, она ощутила этот всплеск эмоций, подобный порыву ветра над неопытным мореплавателем, не знающим, в какую сторону повернуть свой парус. Парус Авроры опустился в кабинете ветеринара на бульваре Распай, где пытались вылечить щенка — это Лейла подарила ей почти что вторую Вертушку, в утешение.

Три дня прошли в попытках его спасти; щенку надо было менять повязки, ее просили держать его, а он выл. Три дня, шесть раз прижималась она губами к черненькой мордочке, глотая его плач. Говорила ему ласковые слова, обещала, что будет любить его и что он будет жить… пока не прозвучал приговор. Щенок неизлечим. Она потеряла сознание. Ей дали кусочек сахара с капелькой мяты — самое необходимое в кабинете ветеринара. Пока она, ни жива, ни мертва, машинально сосала сахар, ветеринар призывал ее посмотреть на вещи здраво: вы ведь еще не успели привязаться!

Да как же не привязаться, когда дышишь изо рта в рот, когда язычок благодарно лижет лицо, пробиваясь сквозь страх, как не привязаться через все это страдание, которое она приняла в себя, когда оно распирало ей грудь и его приходилось выплескивать наружу в потоках слез? Но сомнение уже закралось в душу, и она спрашивала себя, неужели за свою тайную боль ей надо было заплатить такой ценой — своими руками положить это круглое, это чудесное, это безгрешное тельце на жертвенный алтарь кровожадных богов, которые все равно повелели ей страдать, так страдать, что не выразить словами, а только взвыть вместе со щенком. И теперь, когда щенок умер, Аврора ощущала, как поднимается в ней скорбная ярость и призывает смерть, и эту ярость она загоняла в глубь себя и переплавляла в физическую боль, потому что хотя бы знала, как эта боль называется, и могла успокоить ее пилюлями.

Она прилагала все силы, чтобы сохранить на лице улыбку — лучший щит, от которого эмоции окружающих так и отскакивали. Прослыла беспечной, и это ее устраивало. Так что успокоительных она принимала много, слишком много. Ведь жизнь и есть сплошная череда эмоций, а она, желая все их отринуть, понизила свой порог чувствительности. Обычный телефонный звонок, звук чьего-нибудь голоса, проскользнувшая в этом голосе неуловимая нотка, в которой ей слышалось не совсем то, что говорили, — все это выбивало ее из колеи. Она сняла с двери карточку со своим именем, и на почте не знали, что она проживает по указанному адресу. Только очень небольшому количеству людей было известно, что звонить следует в квартиру, где значится имя мужа, хотя она давно встречалась с ним разве что случайно.

Путешествия — вот что действовало на нее успокаивающе. Она улетала в незнакомые страны, пересекала их из конца в конец, бессловесная и глухая, и они показывали ей сквозь стекло картины то диких красот, то нищеты в чистом виде, сменявшие друг друга, словно кадры в кинофильме. Ей легче было бродить по рынку в Манаусе, о котором рассказывают ужасы, чем выйти на улицу Сены в своем тихом и безопасном квартале. Да… и в Мидлвэе, штат Канзас, ей тоже было легче жить, чем в Париже. Она чувствовала себя счастливее в Мидлвэе, чем в Париже. И сейчас она даже задумалась, не остаться ли ей, тем более, что этого хочет Глория, не согласиться ли на предложение Хранителя Зоопарка принять участие в программе «Язык для шимпанзе». Ну да, ей будет лучше с бессловесными шимпанзе в мидлвэйском Зоопарке, чем со всеми этими людьми, чьи интонации голосов ей так хорошо знакомы.

И глядя на Лолу Доль — та заканчивала одеваться, — Аврора понимала, что алкоголики, на которых по-прежнему, даже больше чем на наркоманов, смотрят как на отбросы эпохи, — такие же люди, как она, только они нашли другое лекарство, лучше, проще и доступнее, имеющееся в продаже во всех супермаркетах, против той же самой боли, с которой она боролась, принимая все подряд анальгетики и чувствуя себя потом опустошенной и отупевшей.

— Глория говорила тебе, — спросила Лола, — что я лечусь криком? Как только почувствуешь напряжение, надо крикнуть, дать ему выход, пока не поздно. — Она повернулась к Авроре, чтобы показать ей, как это делается. Несколько раз вдохнула, широко открыла рот и вытолкнула свой крик прямо Авроре в лицо. Авроре вспомнились изображения инкубов, разинутые рты, отлитые из воска крики — и только.

— А как ты все-таки узнала? — спросила Глория.

— Я ничего не знала, я НУТРОМ ПОЧУВСТВОВАЛА. Вообще-то это моя гадалка подсказала, — ответила Бабетта. — Она посоветовала мне остерегаться женщины в зеленом.

Бабетта подумала в первую очередь о Свити, впрочем, о ней она думала всякий раз, когда речь шла о женщине, желающей ей зла, так что гадалка давно закрепила за Свити даму пик. Она постоянно появлялась в раскладе Бабетты, и выходило, что дама в черном, будучи средоточием зла, как бы снимала вину со всего женского пола. Открытая вражда одной женщины давала ей редкую возможность верить в дружбу всех остальных.

Но на сей раз гадалка не имела в виду Свити. Зеленый цвет лег на бубновую даму, а Бабетта знала, что Свити никогда в жизни не надела бы зеленого. Порывшись в памяти и мысленно перебрав гардеробы всех знакомых женщин, Бабетта забыла об этом до того приема, когда ей бросилось в глаза платье из яблочно-зеленого шелка на смазливой блондиночке, которая с равным успехом могла быть и распорядительницей приема, и дипломницей факультета антропологии. В общем, никто и звать никак — только что в зеленом. Бабетта заговорила с ней.

Звать-никак явно смешалась в присутствии самой Бабетты Коэн, заведующей кафедрой европейской литературы, влиятельного члена совета шекспировских исследований, председателя редакционной коллегии университетских изданий, интеллектуального эталона и женщины С БОЛЬШОЙ БУКВЫ. Бабетте было знакомо это смущение, в которое она одним своим авторитетом повергала молодых женщин, будучи для них, как она сама полагала, воплощенным идеалом; она попыталась сделать беседу непринужденной. Крошка мечтала стать стюардессой; что ж, естественное стремление девочки, если она не вышла ростом для танцовщицы или фотомодели — первый щелчок по носу при наличии мало-мальски хорошенькой мордашки.

А! Надо же! — заахала Бабетта, обрадовавшись за эту Звать-никак, что удалось найти почву для знакомства, на которой та не будет ощущать разделяющую их дистанцию, у меня муж пилот. Звать-никак смутилась еще сильней, личико над зеленым платьем стало красным. Она, оказывается, знала Летчика. Вот и чудесно, кивнула Бабетта, приходите к нам как-нибудь поужинать, и отошла от этой красно-зеленой гаммы, недоумевая, с какой стати она так цацкалась с глупенькой пустышкой. Нет уж, больше она никогда не станет лезть из кожи ради людей, которых одно ее присутствие до такой степени впечатляет. Пустая трата времени!

Мать позвонила ей из Бордо, чтобы поздравить с днем рождения: ты многовато на себя взваливаешь, дорогая, смотри… Звук пропал, возник опять, голос говорил с присвистом: тебе уже сорок семь лет, в таком возрасте вредно перетруждаться… В трубке опять затрещало, и голос матери исчез.

Бабетта положила трубку и осталась ждать у телефона: перезвонит. Она была в бикини, прибежала на звонок из сада, где выпалывала сорную траву. Усталости она не чувствовала, наоборот, было радостно на душе: такая чудесная, на диво теплая весна, сад будет — загляденье. Все кусты шиповника, которые никак не хотели цвести вот уже несколько лет, заалели пышными, частыми гроздьями, глициния, благоухая, ниспадала волнами по фасаду, кошка кралась за огромной малиновкой. Ко дню рождения, о котором она, кстати сказать, забыла, а мать ей напомнила на свой невеселый манер, сад подарил ей настоящий праздник цветения. Двадцать лет нужно, думалось ей, чтобы дом укоренился, чтобы сад разросся, чтобы деревья вымахали выше крыши, двадцать лет нужно, чтобы из незнакомого места сделать свои пенаты, свой уголок земли, свою родину, двадцать лет нужно, чтобы где-то почувствовать себя здешней и чтобы не хотелось больше никуда уезжать.

Но сейчас, когда мать ей это сказала, она и вправду почувствовала себя немного усталой. Она присела на краешек кресла: жди теперь, когда вновь раздастся звонок и мать станет говорить ей, что она многовато на себя взваливает — многовато занятий, многовато работы, многовато дипломов, многовато приемов, многовато поездок, многовато публикаций. Семейке Коэн всегда всего многовато! Хватит, в сердцах сказала себе Бабетта, знать вас больше не хочу с вашими тесными рамками, с вашей слепой покорностью, с вашей боязнью делать дело и страхом, не дай Бог, преуспеть. Она не прошла еще и половины пути, она проживет сто лет, и впереди у нее лучшие годы, как у садовника, который возделал и засеял пустыню и теперь может идти себе от дерева к дереву, пожиная плоды!

Летчик вошел, почти вбежал в дом, он пришел за какими-то забытыми документами и направлялся прямиком к письменному столу, не замечая ее. До нее вдруг дошло, какая она белесая, с покрасневшими от солнца плечами и ляжками, а этот купальник уже не удлиняет ноги модными сейчас высокими вырезами по бокам, а как бы рассекает ее по горизонтали, врезаясь в пышные бедра. Но такая уж она была: привязывалась к вещам, которые носила, вот и к этому позеленевшему от времени купальнику, только потому, что много лет назад на Гаваях королевой выступала в нем перед Летчиком, рабом ее божественных форм.

Она была вся намазана кремом и, чтобы не запачкать глубокое кресло, в котором сидела, широко расставила ноги. Ей бы выпрямиться, подобрать живот, закинуть ногу на ногу, это вышло бы у нее совершенно естественно, будь она одна или в какой-нибудь одежде, но раздетая она стеснялась это сделать, боясь показаться Летчику смешной или бесстыжей. Вот сейчас он пройдет через комнату, надо же, как глупо, что он увидит ее такой, она выглядела бы куда симпатичнее одетой и уж не в пример привлекательнее голой; и жалкий же вид, в самом деле — ноги раздвинуты, живот выпирает над трусиками, грудь вываливается из лифчика без косточек, вся неприбранная, да еще будто столбняк напал.

Он не ожидал увидеть ее, пригорюнившуюся у телефона, а она посмотрела на него до того несчастными глазами, это было что-то новенькое, столько печали во взгляде, столько отрешенности, она сидела, такая подавленная, что он понял: знает, все уже знает, и пора, никуда не денешься, самому сказать ей, если он не трус. Бабетта, начал он, держись, я должен кое-что тебе… Он на днях прошел медкомиссию, и она предположила худшее. У него рак, она его потеряет. Любимый мой, любимый, — закричала она, я так тебя люблю! — и бросилась, вся липкая от крема, ему на шею, но его руки не обняли ее, а оттолкнули.

Известие о том, что он уходит к Звать-никак — она даже не могла припомнить ее лица, — принесло ей облегчение. Судьбе не было угодно исполнить ее желание целиком, но хотя бы частично оно осуществилось: Летчик будет здоров и счастлив, как она и молила. Со мной, следовало ей добавить, здоров и счастлив СО МНОЙ, — но этого судьба не услышала. Она долго плакала. Умоляла. Ну почему ты хочешь на ней жениться? Потому что она такая молоденькая, ответил Летчик, а ты — ты такая сильная.

Гадалка все сказала верно: бубновая дама была в зеленом, а сверху ее покрывала дама пик. Роман Летчика со Звать-никак протекал под покровительством Свити. Она добилась своего, неприемлемый брак, ставший ее постоянной пыткой, распался, и ее исстрадавшееся сердце наконец успокоилось подле юной блондиночки, такой свеженькой, как две капли воды похожей на девушку, которой она сама была когда-то, и годами не намного старше внучки, которая могла бы у нее быть, если бы Летчик не изувечил себя на всю жизнь.

Глории все было ясно: Летчик просто мерзавец, он всегда изменял жене — только слепая могла ничего не замечать, — но Бабетта заспорила: виновата во всем свекровь, ее постоянная подрывная работа, ее незатухающая обида. Они чуть было не поссорились, но согласились на том, что главная виновница — девушка и вообще все беды от этих молодых да ранних, которые на старте хотят обойти таких женщин, как они обе, и не сомневаются в своей победе. Еще корпят над последней главой диссертации, а уже претендуют на все посты, мельтешат на всех конгрессах, ищут скандальчика, чтобы их заметили. Они берут нахрапом, лезут везде в наглую. По трупам пройдут, ничего святого, только одно в голове — карьера.

Но они же, подхватила Бабетта, когда влюбляются, воют на луну, скулят, рычат по-звериному. Все обязательства летят к чертям, а наши теории горят на кострах шабаша.

Да, видала она, как такие, радикально настроенные, буквально повисали на мужчинах, не вполне готовых к столь бурным проявлениям любви и ничего не требовавших от девушек, которые сами рвались все отдать. А если вдруг случайно им доводилось познать то, что не зовется больше радостями материнства, ходили гоголем, демонстрируя отвисший живот, замотанный красными поясами или запакованный в какие-то кошмарные комбинезоны, и объясняли нам, что только им известен секрет настоящего счастья, а мы с нашим феминизмом сели в глубоченную лужу!

— Это правда, — сказала Глория с несвойственной ей горечью, — и это несправедливо. У них же ничего нет, ничего, кроме молодости и женственности, а у нас-то тоже все это было, но нам досталось другое время, пропасть запретов и препон, которые трудно представить себе теперь, а попробуй только мы о них напомнить, сразу прослывем ретроградками.

— Свинство, — подтвердила Бабетта, — да еще мужчины теперь с ними в одной команде!

— Ну, мы-то сами не допускали их в свою, — возразила Глория, — мы обошлись без них, и прекрасно. А что до этих паршивок, скажу тебе, уж если мне такие попадаются, я им спуску не даю. У меня длинные руки. Америка, может, и большая, но не настолько, чтобы я не устроила веселенькую жизнь сопливым нахалкам!

— Хватит, — простонала Бабетта, — ты рассуждаешь совсем как старые грымзы в наше время. Помнишь, как они нам житья не давали, как мы боялись их на экзаменах, как они нас ненавидели только за то, что мы были молодыми и хорошенькими?

— Ну и что? — фыркнула Глория. — Я и есть старая грымза. — И она постучала по коробке, чтобы разбудить зверька: — Эй ты, там, шевелись-ка!

Бабетта встала и пошла к раковине поставить чашку. Она-то ведь не хотела становиться старой грымзой. Она была преподавателем взыскательным и располагающим к себе, чтобы достучаться до слушателей, говорила с расстановкой, серьезно: студенты ведь пугаются юмора как скрытого интеллектуального давления. Ее французский стал замедленным, будто чужой язык, она выделяла каждое слово и произносила, отчетливо выговаривая каждую букву, чтоб быть уверенной, что ее поймут. Она разучилась быстро и с блеском парировать удары в спорах, а ведь раньше владела этим искусством как заправский дуэлянт. Французский язык для ее ума стал тюрьмой.

Но она восхищалась мужеством и энергией молодых женщин, которые вели, по всем фронтам и без передышки, самую настоящую битву за то, что требуется сегодня женщине для жизни. Ей казалось, что она сумела подстраховаться лучше, чем они с их желанием объять необъятное, повсюду успеть, все заполучить. А от молоденьких девушек она просто млела. Башня неприступная, крылья голубки, грудь горлицы, — для каждой готова была слагать песнь песней.

Свет бил в окно, и она сощурилась. Проморгалась за стеклами очков и постояла немного, глядя на женщин и детишек у бассейна.

— Что это такое? — спросила она.

— Что? — не поняла Глория.

— Все эти негры.

— Это Пасха, — бросила Глория с легкой обидой в голосе.

— Извини, ты же знаешь, я ничего не смыслю в религии.

— Ах да! Это баптисты, если тебе нужны подробности, они будут креститься.

— Как их много, — пробормотала Бабетта, вдруг о чем-то задумавшись. Самое удивительное, что Глория, чернокожая — самую малость, но все-таки чернокожая, — такая ярая ревнительница внедрения африканской литературы в самое сердце Америки, наотрез отказывалась считаться с тем, что живет в деревянной халупе в самом что ни на есть негритянском квартале Мидлвэя, даже не в обуржуазившейся его части, а на окраине, где сады, позабыв о зеленевшей в них когда-то траве, превратились в свалки, загроможденные кучами шин и старыми проржавевшими машинами, которые использовали как курятники.

— Чего много? — переспросила Глория неожиданно резко.

— Много баптистов, — отозвалась Бабетта. Они понимали друг друга.

Бабетта обернулась. Все здесь ей не нравилось. Все было какое-то самодельное, на ржавых гвоздях и фанере. Паркет из мелких дощечек придавал кухне вид этакого псевдо-швейцарского шале. Шкафы Глории были битком набиты уцененными стаканами и разномастными тарелками, в холодильник она запихивала все остатки. Мороженое с полугодовым слоем инея!

Глория лепила повсюду самоклейки, срочные помечала красным. Все были красные. А на стенах висели фотографии писателей, черно-белые, пожелтевшие от пара — еще бы, если она до сих пор вовсю пользовалась старенькой кастрюлькой, и эта реактивная штука, закипая, волчком крутилась на конфорке.

Все говорило Бабетте не столько о безденежье, сколько о недостатке вкуса, как у всех, кто не рос среди красивых вещей. Ее отрочество прошло без музыки, без искусства, без картин и не знало иных горизонтов, кроме экрана телевизора, на котором стояла вазочка из аркского хрусталя с искусственными гвоздиками. Ее не растрогал свинарник Глории, наоборот, возмутил до озверения: это как ее серые волосы, которые топорщатся на висках, а ей и горя мало; неужели трудно покрасить, черт возьми! Самая младшая здесь, а посмотреть на нее — кто не знает, подумает, что она им всем мать. Вот ведь она, Бабетта, не позволила себе опуститься, почему же другие так не могут? Она запахнула широкие полы своего манто, поглаживая мех окольцованной рукой, и машинально отметила, что потускневший бриллиант надо бы почистить.

Глория на краешке стола лихорадочно перебирала свои бумаги; разложила их, снова собрала в стопку, прилепила сверху самоклейку. Вот, пожалуйста, опять Бабетта показала свой расизм во всей красе: как она повторяет слово «негры», как говорит: «это негритянский квартал», «это магазин для негров» — не констатирует, нет, скорее провоцирует, а то и брезгует.

Вообще-то она набралась этого у Летчика — он ведь воевал во Вьетнаме. Бабетта была за войну, за солдат, за бомбардировки. В то время как все стоящие люди в этой стране выступали против боевых действий, она летала к своему ненаглядному на Гаваи, когда он получал увольнение. Возвращалась загорелая, счастливая, отдохнувшая и говорила им: что же я, по-вашему должна желать, чтобы его отправили на тот свет?

Нет, смерти Летчику никто не желал. Но то, что Бабетту этот нахал бросил, как они все и предсказывали, их только порадовало. Горе Бабетты — ладно, допустим, глубокое, допустим, искреннее, — трогало Глорию куда меньше, чем, например, горе дочки Битых Баб, которая два раза в неделю приходила пылесосить и жаловалась на своем скудном языке белых южанок, не учившихся в школе. Бабетта была ей неинтересна, даже неприятна в своих тряпках, которые давно ей не по возрасту; она щеголяла внешними приметами богатства и при этом носила — Глория сама видела — потерявшие форму бюстгальтеры и застиранные до розоватого цвета колготки. Бедность пристала к ней как вторая кожа, думала Глория, бежевая, линялая кожа, толстая кожа, скрепленная английскими булавками, чтобы держались бретельки.

— А как же твой дом, ты в нем останешься? — спросила она, зная, что ранит подругу в самое сердце.

— В том-то и дело, — ответила Бабетта, не замечая подвоха, — что сама не знаю.

Больной вопрос: лишиться Летчика — это был удар, но лишиться своего дома, того самого, который они построили когда-то в лучшем районе Миссинга, который она сама обставила, не говоря уже о саде, который растила двадцать лет — кто в наши дни может похвастать двадцатилетним садом? — было смерти подобно. Такой она вдруг оказалась обездоленной, такой одинокой — отрезанный ломоть от клана Коэнов, от Алжира, от Франции, а теперь отторгнутая и добропорядочной Америкой, казалось принявшей ее как родную; и Глория даже не стала говорить ей, что Звать-никак отлично сумеет ухаживать за двадцатилетним садом. Больше ей делать будет нечего!

Глория направилась к окну, Бабетта отошла к коробке с крысой. Словно исполняя фигуру танца, они встретились посередине кухни и обе сделали движение в сторону, чтобы разойтись. В эту минуту они друг друга ненавидели. Глория остановилась у окна; облокотившись о раковину, вытянув шею, она смотрела на женщин в шляпках с цветами и красивых платьях с вышивкой, на девочек в органди и мальчиков в костюмчиках-тройках. А подростки нарядились в новенькие бейсбольные формы — чикагские буйволы на спинах широких свитеров и черные каскетки козырьками назад.

Это мой народ, говорила себе Глория, мой счастливый и гордый народ, он нашел свои зеленые пастбища, и библейская строка[19], которую она пела в детстве, не понимая, обрела смысл здесь, перед ковром искусственного газона: зеленые пастбища Америки. Они изгнанники, как я, думала Глория, как Лола, как Аврора, как Бабетта, как все американцы в Америке, которым остается уповать лишь на одного Бога — доллар.

Она родилась на острове в Карибском море — остров без единого дерева, море без единой рыбы, небо без единой капли дождя. И Глории вспомнилась бабушка, нищенка из Порт-Банана, которая кормилась с иных пастбищ, небесных. Вспомнилась большая, костлявая бабушкина рука, слишком большая для ее усохшего тела. Эта рука, всегда протянутая, вынуждала подавать милостыню, когда Глории так хотелось только подарки ей дарить. Но бабушку не радовали свертки с бантами, она вздыхала при виде вещей, прикидывала, сколько они стоят, и сетовала, что заплачено так дорого. Может быть, чеки? Их она тоже не хотела: придется идти в банк, еще ограбят по дороге. Нет, она просила только долларов, из рук в руки. Ее ладонь была длиной с доллары, словно футляр для долларов, и Глория потрясенно смотрела, как она прячет зеленые банкноты, заворачивая их в край покрывала, и снова протягивает пустую ладонь.

Ей было невыносимо это напористое уничижение, бабушкина манера обращаться с ней как с чужой, вымогать деньги с изможденным и несчастным видом, который она всю жизнь отрабатывала на бесчисленных благотворительных комитетах, оказывавших ей помощь. А когда Глория выходила на улицы Порт-Банана, ее окружали женщины и дети; признав по одежде АМЕРИКАНКУ, они тоже клянчили с тем же хмурым, скорбным и страдальческим видом. И тогда Глория приняла решение больше туда не возвращаться. Кристел не знала нищенку из Порт-Банана.

Научиться читать в Порт-Банане, будучи невесть от кого рожденной внучкой старой нищенки, не имевшей других источников существования, было равносильно подвигу. Добраться от Порт-Банана до томатного кампуса было равносильно чуду, даже с учительским дипломом в кармане. Искать место в американском университете до принятия законов против дискриминации было равносильно героизму. Сколько раз она почти добивалась своего, сколько раз ей вежливо отказывали: ее фамилия вводила всех в заблуждение. Вам позвонят, миссис Паттер, — и фамилию произносили так, будто она ее у кого-то украла и должна вернуть владельцу. Но потом небо над ней прояснилось. Ее диссертация была посвящена Великому Оракулу, и свет заступника, человека, провозгласившего, что будущее — за женщиной, чернокожей и американской, озарил путь Глории. Механик уехал в свой родной город, где для него нашлось место в университетской видеотеке. Тогда как раз началась компьютеризация, и он показал, на что способен, так что Глории повезло вдвойне: с покровительством Великого Оракула и с успехом мужа. Ее тоже пригласили на работу.

Глория любила рассказывать свою одиссею. Она купила подержанную машину, взяла пару уроков, только чтобы знать, как трогать с места и как тормозить. Погрузила коробки с книгами, два плетеных кресла, литографию со стены — и вперед. Положив развернутую карту Соединенных Штатов рядом с собой на сиденье, она покатила, уткнувшись в руль, нескончаемой дорогой, не сворачивая, к центру Америки.

Она останавливалась у обшарпанных мотелей, ржавые вывески которых дребезжали на ветру. Толстухи в дверях глядели на нее сверху вниз: комнат нет. Она парковалась несколькими километрами дальше на обочине, чтобы хоть немного поспать, и боялась, что люди из мотеля придут убивать ее.

На бензозаправках она спрашивала дорогу у парней в синих комбинезонах; те в ответ лениво качали головами, давая понять, что не знают. Им явно не нравилось, что приходится ее обслуживать, и они не спешили. Бензин уже выливался из бака, стекал по кузову, а они молча пялились на нее. Она раздражала их, вот что, раздражала эта женщина, совсем одна со своей нагруженной машиной, и бензин растекался по земле, как выплеснувшееся через край негодование, готовое взорваться, едва лишь кто-то откроет рот. Они наконец убирали шланг, она торопилась расплатиться наличными, не могло быть и речи о том, чтобы подать кредитную карточку или чек с удостоверением личности, где было на фотографии ее лицо в более черном варианте.

Так она и проделала весь путь, дрожа, как заяц, мучимая страхами: вдруг не хватит бензина, придется проголосовать громыхающим грузовикам, хозяевам шоссе, привлечь к себе внимание одного из водителей, создать затор своим видом, от которого они звереют, и, с канистрой в руках, стать беспомощной жертвой этих людей, этой страны.

На стоянке у супермаркета она избавилась от всего скарба, чтобы разгрузить машину. Купила себе светлый парик. Еще запаслась тремя канистрами, сама наполнила их бензином и дальше ехала без остановок, боясь только одного что заживо изжарится в нейлоновом парике, если машину вдруг занесет, и та опрокинется.

Она думала, что все уже видела, все изведала. В самом деле, досталось ей всякого: и учеба по вечерам под уличными фонарями, и бесконечная дорога под детскими босыми ногами, и сиротский приют сестер-монахинь, таких суровых в своем милосердии. И Нью-Йорк, в один прекрасный день, в надежде найти отца, но кто же знал, что Нью-Йорк для черных — это Бронкс? Она узнала, что такое красная полоса для нерезидентов, пережила унизительные допросы жирных полицейских, которые интересовались, раздвигая ей ноги, нет ли венерических болезней. Она прошла и через церемонию присвоения американского гражданства, пела американский гимн, прижимая руку к сердцу, со слезами на глазах. Но по-настоящему узнала Америку на том нескончаемом шоссе, на пути к большой равнине.

Она въехала в Мидлвэй, отыскала указатель университета и привела себя в порядок в туалете факультета зарубежной литературы. Выбросила парик, кое-как разгладила платье, которое заказала по каталогу «Миледи» — что-то ниспадающее мягкими складками, делавшее ее мало-мальски похожей на даму. Сунула ноги в лодочки и отправилась на прием к декану. Десять минут спустя он уже знакомил ее с факультетом, но, пожимая руки будущим коллегам, она думала только о том, как бы избавиться от оставшегося в канистрах бензина, чтобы не устроить в городе пожар. Ни на миг ей не пришло в голову, что Механик мог бы ей помочь. После долгого пути ее так и не покинуло чувство полнейшего одиночества, а когда они наконец встретились, муж не узнал ее. Он расстался с Анджелой Дэвис, а встретил Барбару Хендрикс. Такой, с туго стянутыми волосами, он ее побаивался.

Следуя указаниям своей консультантши по имиджу, Глория стала носить узкие костюмы, похожие на те доспехи, что напяливают на взмыленных суперженщин в рекламе дезодорантов. С материей она мухлевала: синтетическая фланель, шерстяная шотландка по пять долларов. Ну не могла она ассигновать много денег на одежду, которую надевала только для маскировки.

Ее выросшие в бедности ноги протестовали против обуви богатых, созданной для ножек, никогда не ходивших босиком по земле, по камням, по грязи, никогда не болевших от скверных туфель, никогда не принимавших формы картонной «Баты», которую носят в приюте по воскресеньям, каждую неделю меняя местами — раз на левую ногу, раз на правую, — чтобы не снашивать все время с одной стороны. Ее ступни раздались в ширину, и она время от времени делала им уступку на полразмера. Вечером она растирала опухшие пальцы, и освобожденные ноги напоминали об американских колодках острой и неотвязной болью.

Дома она обуви не носила и в любую погоду босиком ходила за газетой в конец аллеи. Подошвы чувствовали что-то полузабытое из детства, и она пританцовывала на ходу. Каждое утро Пастор смотрел, как она виляет бедрами, словно вновь став девчонкой из Порт-Банана, которую шлепали, чтобы подобрала зад. А на обратном пути, листая «Мидлвэй Тудэй»[20], она расходилась еще пуще, ножка влево — ножка вправо, и бросала Пастору через плечо: — я делаю зарядку, ваше преподобие!

— Я понимаю, миссис Паттер, — отвечал Пастор. — В здоровом теле здоровый дух, это прекрасно как молитва.

Да, она полюбила этот квартал, отвоеванный, дом за домом, у города белых. Так было заведено в те годы: когда вселялся негр, белый сосед съезжал, продав свой дом другому негру, что влекло за собой, как в игре в домино, переезд следующего белого. Тот спешил продать дом, боясь, что за него уже ничего не дадут, если вдруг не останется больше негров-покупателей. Дом был деревянный, совсем простой, с верандой и гамаком для теплых летних ночей, с лужайкой и иудиным деревом. Здесь они зачали и вырастили Кристел. Здесь жизнь, которая больше не была у них общей, сосредоточилась вокруг маленькой девочки; это был подарок небес — и ее удивительная красота, и бойкость, выделявшая Кристел среди ровесников, которых она превосходила во всем, что бы ни делала. Родители ревностно следили за ее развитием, учили и наставляли; отец занимался воспитанием наравне с матерью, а затем, поскольку у него было больше времени, и вовсе оттеснил ее.

В любительском видеофильме, который Механик снял в праздник матерей, двенадцатилетняя Кристел на вопрос: на кого ты хочешь быть похожей? — ответила: на Мэрилин Монро; а на вопрос: на кого ты не хочешь быть похожей? — НА МОЮ МАТЬ! Повернув свое хорошенькое личико к камере и глядя прямо в объектив, она объясняла, что не хочет быть такой женщиной, которая жертвует своей личной жизнью ради общественной, работает до двух часов ночи, в выходные запирается у себя в кабинете, наверстывая упущенное, едет в отпуск, только если приходится сопровождать в Европу группу студентов, по утрам заставляет их заниматься, после обеда водит на экскурсии, а тем временем Кристел и ее отец — они ездили вместе — должны сами себя занимать: возьми книгу и почитай!

Кристел заявила перед камерой, что хочет много детей, мужа и дом, в котором всегда уютно!

Они очень смеялись все втроем, когда смотрели кассету, стараниями Механика обильно сдобренную шуточками, белочками-зайчиками, которые бегали друг за другом, играя в догонялки. Он ускорял темп, чтобы показать, до чего Глория у них НЕУГОМОННАЯ. Закончилось все разлетающимися розовыми сердечками. JUST KIDDING![21] — гнусавила Кристел, перенявшая у бабушки с дедушкой канзасский выговор. — JUST KILLING! IT’S A JOKE![22] Сердечки слетелись вновь и сложились в слова: I LOVE MUM[23], SPLATCH!!!

Но Глории стало не до смеха, когда однажды вечером она обнаружила, что праздничное платье для Кристел, платье к ее первому балу, уже куплено, — а она-то радовалась, предвкушая, как посвятит полдня дочери. С каким удовольствием она бы перебирала шелка — понежнее или поярче? — искала туфельки под цвет.

Может быть, даже подарила бы ей нитку натурального жемчуга. Ей хотелось насладиться ролью счастливой матери очаровательной девочки-подростка, чтобы все увидели, чтобы все восхитились, прежде чем она выпустит дочку в свет и будет, изнывая от беспокойства, в полночь ждать ее домой: пиво, травка, скорость, поцелуй, а все шелковое платье!

Оно было уже тут, разложенное на диване, его купили с ПА, заранее, за неделю до бала. Зачем же? — спросила Глория. Ответом был поток упреков из хорошенького ротика, который между двумя глотками кока-колы объяснил ей, что у всех девочек платья уже есть, а она боялась, что не останется того фасона, который ей хотелось, и Па специально ушел с работы, Па повел ее в универмаг, Па помог ей выбрать.

— Но я же говорила, что хочу купить тебе платье сама, что мне это будет приятно!

— Ах, тебе будет приятно, конечно, всегда главное, чтобы тебе было приятно! — Девчонка перешла в наступление: — А я, обо мне ты хоть немного думаешь? — и она разрыдалась. А отец, чтобы утешить дочку, обещал, что отвезет ее к бабушке и та сама оденет ее к торжественному событию. Оставь, говорил он Глории, кривя губы: мол, ничего страшного не произошло и лучше не настраивать Кристел против себя. Оставь.

Глория так и не увидела свою дочь в бальном платье; она утешалась, говоря себе, что вся эта дребедень — прошлый век и ей вообще не стоило встревать, потому что на ее взгляд этот маскарад просто смешон. Теперь Кристел больше жила у дедушки с бабушкой, чем дома. На этом настоял Механик, чтобы ребенку не готовить самому обед, а часто и ужин. Целыми днями она ждала родителей, сидя перед телевизором с телефонной трубкой у уха: они с лучшей подружкой не просто разговаривали, а включали одну и ту же передачу и обсуждали ее по телефону, как если бы сидели рядом.

Глории пришлось согласиться: нельзя обрекать дочь на такое одиночество при живых родителях. А потом и он стал ужинать у отца с матерью, ему хотелось садиться вместе с Кристел за настоящий стол, без бумаг, без самоклеек, без крысы. Пожар и наводнение послужили ему предлогом, чтобы перевезти туда свои компьютеры. Встречались они в университете. Последний раз Глория видела мужа два дня назад: она парковалась на стоянке, а он как раз выезжал. Он ее не заметил, а ей показалось, что он изменился, как-то постарел. Она вдруг ощутила прилив нежности и решила, что позвонит ему, как только доберется до своего кабинета. Но не успела открыть дверь, ее так одолели со всех сторон, что она не знала, за что хвататься. Вспомнив вечером, что так и не позвонила, Глория поклялась себе сделать это с утра, как только встанет.

Глория набрала номер родителей мужа и, пока трубка заливалась гудками, посмотрела на часы: четверть десятого, они наверняка уже ушли в церковь. Но Кристел проснулась.

— Ну? — отозвалась она.

— Это ты, моя милая, зайка моя сладкая, красавица моя, бутончик мой апельсиновый, — замурлыкала Глория.

— Погоди, я позову папу, — перебила ее Кристел. Ждать снова пришлось долго, Глория уже начала терять терпение.

— Вы там что, спали? — спросила она Механика, услышала в ответ, что они действительно вчера поздно легли, и начался удручающе банальный диалог: как прошел симпозиум, как они погуляли потом женской компанией. Она говорила и чувствовала спиной недобрый взгляд Бабетты, оценившей, надо думать, все убожество этого недоразумения, которое Глория упорно именовала: муж, ребенок, семья. Глория вся съежилась над телефоном, никак не получалось вернуть немного их близости, хотя бы сказать Механику, что она по нему скучает, и тут вошла Лола Доль, такая, несмотря ни на что, красивая, что сердце Глории устремилось к ней. Ей захотелось бросить трубку, оборвав на полуслове Механика, который теперь все тем же тоном постороннего рассказывал, как вчера они с Кристел смотрели вестерн, хрустя поп-корном: вот здорово было! Скажи маме.

Лола Доль окинула взглядом кухню. Ей вспомнилась другая — в доме, где прошло ее детство. Она любила запахи дерева и горячего кофе. Это было почти блаженство, она даже потянулась и зевнула. На севере долгая зима длит детство, окутывает его снежным коконом, укрывает большим белым одеялом и запечатлевает счастье мерцающими письменами на оконных стеклах. А для Лолы зима была еще и красным чревом театра «Густав-Доль», тесной, как цыганская кибитка, уборной ее матери, куда актрисы труппы приходили, закутанные до бровей, в шарфах, в теплых шапках, и постепенно раздевались, согреваясь чаем.

Среди вороха одежек они говорили о любви. Слова, точно морские волны, накатывали на нескончаемый песчаный берег смеха, а порой вздымались и пенились гневом. Женщины любили поболтать, как прачки у пруда. На языке у них вертелись извечные мерзости, их излияния питались с незапамятных времен незатухающей распрей. Хлопала дверь, актрисы умолкали, и слышался голос отца, проверявшего, все ли в порядке на сцене: отец разговаривал сам с собой в пустом театре. Голос отца проговаривал тексты, заливался тирадами.

А лето означало катер и острова, охапки цветов, одинокое деревце на ветру. С приходом солнца она видела мать утренней — молодой, нагой, белокурой, а отца с книгой в саду, спиной к ним, чтобы их не слышать. Лола читала наизусть отрывки из пьес, которые они играли зимой — она запоминала их, сама того не сознавая. Они спрашивали, кого бы она хотела сыграть на сцене: королеву в роскошном наряде, но не произносящую ни слова, или нищенку в лохмотьях, которой в пьесе принадлежит центральная роль. Я выбираю королеву, отвечала Лола.

Она впервые переспала с мужчиной в тринадцать лет — а ему было тридцать семь. Лола запомнила возраст любовника, потому что ее отец, которому тогда уже перевалило за пятьдесят, именно тридцать семь считал для женщин началом увядания, а для мужчин — лучшей порой. Сравнения отца, если перевести их на французский, были из области виноделия: выдержка, крепость, букет. Если так, то она отведала коллекционную марку. Тогда был день такой же, как сегодня, теплый и полный трепета новой жизни. Казалось, было слышно, как распускаются листочки, как лопаются почки под их напором, как раскрываются цветы до самой сердцевины, до влажного пестика, и шмели вязли в них, отяжелев от пыльцы, а тучи мошек окружали широкими шелестящими венцами или идеально ровными золотистыми нимбами головы гуляющих.

Это была первая в году морская прогулка: родители со всей труппой устроили пикник на острове. На самом же деле пикник был западнёй, которую расставили актрисы, чтобы свести мамину дублершу с тридцатисемилетним холостяком. На счету этой вечно неудовлетворенной женщины было много романов и столько же разочарований. Лола не любила ее: мало того, что она завладевала вниманием матери, так еще и ее, Лолу, заставляли делать для нее такие вещи, что с души воротило. Приходилось, например, натирать ей спину, ляжки и икры кремом для загара, а еще — надевать ее старые купальники, потому что этой женщине доставляло какое-то извращенное удовольствие видеть свои вещи на большой красивой девочке и убеждаться, что ее собственное тело еще сохранило подростковые формы.

По разработанному заранее сценарию события должны были развиваться следующим образом: подготовив почву, Дублерша будто бы обидится или рассердится и, покинув компанию, убежит в глубь острова, а все пойдут ее искать, но устроят так, чтобы именно Холостяк первым нашел ее, утешил и, после того как они вместе побывают на седьмом небе, привел к шести часам на катер. Но вышло иначе: Дублерша на самом деле потерялась; а Холостяк, свернул не в ту сторону и вышел на берег; там, продолжая поиски в бухточках среди скал и на маленьких пляжах, он наткнулся на Лолу, не посвященную в тонкости великого сексуального заговора, — она собирала майский мох, который почему-то цветет только в июне.

Они пошли вдвоем по тропинке между скал. Ему было неудобно идти в узком купальном трико до пояса — точь-в-точь как у Берта Ланкастера, — и он взял ее за руку. Ветер развевал ее распущенные волосы, они касались его щеки, порой окутывали все лицо, и он говорил ей, что они мягкие и хорошо пахнут. У кромки воды он поцеловал ее. Ей вздумалось подбить его искупаться, и она стянула свитер. Холостяк изменился в лице, она решила, что от восхищения: вода ведь была очень холодная, — и это прибавило ей смелости. Теперь-то она непременно нырнет, пусть даже выйдет вся синяя.

Но он не пустил ее в воду, удержал, крепко прижав к себе, а она стала брыкаться, несильно, для виду, и, брыкаясь, всем телом почувствовала его тело, его грудь, руки, живот, шею и подбородок, его ноги, губы, бедра, член, спину и ягодицы. Он был тяжелый, сильный; когда Лола кончала, ей показалось, будто она медленно падает в глубокую, уходящую куда-то в недра земли пещеру, а наслаждение длилось, увлекая ее, как обвал, все дальше и дальше, но она знала, что он не отпустит ее и выведет на поверхность и поэтому можно заглянуть в эти глубины до самого дна.

Только потом он спросил, сколько ей лет. Двенадцать с половиной. Лола скостила полгода, чтобы он оценил, какая она развитая. Он сказал, что это неправда, что ей не может быть двенадцать с половиной, и в общем-то был прав. — Ладно, сдаюсь, ответила она, я тебя надула, мне тринадцать. — Неправда, взмолился он, надеясь, что она накинет еще пол года, потом еще полгода и в конце концов окажется совершеннолетней. Пятнадцать, ну пожалуйста, хотя бы четырнадцать, и он оттирал ладонью кровь, стекавшую по ее ноге.

Так они торговались, уже не в ладу, почти враги, она уперлась на своих тринадцати — и ни в какую, он домогался шестнадцати, и тут появилась Дублерша. Разъяренная — сколько можно ждать! — она сама искала того, кто должен был найти ее, бегала за тем, кому полагалось бегать за ней. Она спустила на них собак, поняв, что случай проморгала и не успеет даже поцеловаться с Холостяком. Ступай вперед, приказала она Лоле злобно-властным тоном женщины на грани срыва, скажи, что мы сейчас придем. Лола ушла, медленно, нехотя, ей не нравилось, что они остаются вдвоем, так свежо еще было в ней сказочное ощущение, что мурашки бегали по пояснице, по спине, между плеч. Все время хотелось запрокинуть голову, чтобы волосы пощекотали ягодицы и ляжки.

На обратном пути Лола совсем раскисла, чувствовала себя шерстяным шарфом после стирки. Никаких сил переставлять ноги, никаких сил открыть глаза, и только наслаждение без конца разливалось теплыми волнами между ног, когда она их сдвигала или когда груди терлись о свитер. На катере отец закутал ее в одеяло, крепко обнял и держал так всю дорогу. Посмотрите-ка на нее, говорил он, котенок да и только. А сколько ей лет? — спросил холостяк; решительно, это становилось у него навязчивой идеей. Двенадцать, — ответила Лолина мать, у нее были свои соображения, она таким образом молодилась, — совсем еще ребенок.

Поначалу он не хотел ее больше видеть, думал вообще уехать на край света: он был театральным продюсером, устраивал гастроли. Это, пожалуй, помогло бы ему бежать от Лолы, не будь он, увы, тесно связан миром театра с родителями девочки и еще теснее — с Дублершей, которая на нем прямо-таки помешалась. Так что и Лола могла найти его везде, где бы он ни был. Она осаждала его, не давая ни минуты покоя. Караулила возле его дома, звонила по телефону, подстерегала после спектаклей. Однажды даже ухитрилась остаться с ним на всю ночь в запертом пустом театре.

В один прекрасный день Лола добилась своего, потом снова была отвергнута, из-за возраста, но не отступалась, пока не получила наконец право каждый день вкушать в объятиях побежденного, принадлежавшего теперь ей, наслаждение; привычное, оно не стало острее, чем в первый раз, но было лучше, потому что она ждала его, твердо знала, что оно наступит, без страха ступала в зазеркалье и летела на дно пещеры. В пятнадцать лет, с согласия родителей — они хотели сделать из нее балерину, но ее слишком быстрый рост, хроническая атония и нежелание трудиться заставили их отказаться от этой затеи, — он пригласил ее сняться в кино в роли восемнадцатилетней девушки.

С тех пор как ей по фильму стало восемнадцать, совесть больше его не мучила, когда он брал ее. Теперь она получала наслаждение в таких дозах, что для нее уже был обычным слегка ошалелый вид, создавший у зрителей, видевших ее на экране, общее мнение: глупенькая, конечно, но у ее тела есть свой, особый разум. Лола вспоминала успех, который пришел почти сразу, и понимала: люди чувствовали и вкушали через нее наслаждение, которого сами себе не позволяли.

Она часто думала: как много людей занимаются сексом и как мало — по-настоящему это любят. Как туристы, осматривая самые недоступные места, любуются ими издали, толком не видя. Порхают вокруг, разглагольствуют, а хоть кто-нибудь взойдет на ледник, спустится в пропасть, заберется на вершину? Единицы, оповестив мир о своем подвиге, спешат водрузить флаг и вернуться назад, да и то с кислородным баллоном. Если бы люди действительно знали, что такое наслаждение, у них бы — как у нее, как у Холостяка — не оставалось бы времени ни на что другое. Она была близка со многими деятелями, достигшими социальных или интеллектуальных высот, — все они расписывались в полной сексуальной несостоятельности. Ведь если мужчина готов трахаться где попало или ходит к шлюхам через день — это еще не значит, что он сексуален. Искать покорителей вершин надо было среди людей иной породы, тех, кому плевать на все, потому что они знают: любовь — единственное стоящее занятие и, если отдаваться ему всецело, этого достаточно, чтобы заполнить жизнь.

— Ванная свободна? — спросила Бабетта.

— Аврора, кажется, еще там, — ответила Лола. Разматывая нить своих мыслей, она думала теперь о том, что напрасно люди считают, будто мужчины или женщины, которых манит красота, получают от любви больше удовольствия, чем остальные: красивая женщина, красивый мужчина — это еще не залог успеха для двоих. Наоборот! Не забывай, что была такая жена булочника из П., — говорил ей когда-то Режиссер, француз: уродина уродиной, бледная, толстая, с поросячьими глазками, а привораживала и с ума сводила всех мужчин в округе, которые хоть раз поимели с ней дело. Слава о ней дошла аж до Сената! Так что вы все, красави-цы-красотки, продолжал он, наполняя ее рюмку, можете отдыхать!

— Если она не поторопится, — нетерпеливо бросила Бабетта, — я опоздаю.

— Еще только половина десятого, — заметила Глория, — Горацио поклялся, что будет в одиннадцать.

— Да, но тут такая пробка у церкви, он не проедет.

— Хочешь, я позвоню ему, чтобы он подъехал пораньше?

— Аврора же от этого не выйдет из ванной!

Интересно, а Глория, Бабетта — они похожи на жену булочника из П.? — вдруг подумалось Лоле. Дылда в необъятных мехах и коротышка в рваной ночной сорочке тоже могли скрывать свои козыри. Но тут она вспомнила их одержимую властность и железный стиль руководства, вспомнила, как они деятельны по мелочам, агрессивны в унынии и — самый верный знак — как ходят за ними хвостом секретаришки-жиголо, злобные, точно гарпии, и пошлые, точно грошовые шлюшки. Они не знают, что это такое, сказала она себе, и никогда не знали. Ах да, была еще Аврора, наверху, в ванной. Ну, эта уж точно девственница!

Под душем и в раковине было еще мокро, оконное стекло запотело. От наполнявшего ванную теплого и влажного воздуха сжималось горло. Положив ладони на край раковины, Аврора с закрытыми глазами вдыхала сладковатые, душистые пары — в любом другом месте она немедленно бы выветрила их, открыла бы окно, протерла стекла, сполоснула раковину, но здесь дышала ими, медленно, глубоко.

Она вдыхала запах Лолы, все глубже и глубже, частыми вздохами, как в любви, как в том блаженном, самом полном слиянии, когда она засыпала ребенком, уткнувшись в шею матери. Она вдыхала Лолу, отыскивая в теплом и влажном воздухе, в терпком и удушливом запахе нежный и почему-то горьковатый аромат ее тела. Потом она разделась. Словно в парной, от душистой влажности заблестела ее кожа, взмокли волосы, тело покрылось приятной испариной.

Она протерла кусочек зеркала над раковиной, и ее лицо выплыло на свет. Ей вспомнилось зеркало в позолоченной раме, стоявшее в дортуаре для старших, перед которым пансионерки выпускного класса по очереди завершали свой туалет, вспомнилось охватившее ее волнение, когда обворожительное лицо Лолы Доль возникло перед ней вместо ее собственного. Она перевоплотилась. Она вырвалась из своей зыбкой, почти призрачной жизни, посвященной ее бесчисленным ушедшим близким и небожителям, которых молитвы в монастыре Сен-Сюльпис ежечасно, по графику бессмертия, извлекали из глубин забвения.

Какой тяжкий труд — говорить святым, что они еще живут, говорить родителям, что они не умерли, как будто не думать о тех, кого больше нет, значит потерять их навсегда. Искать повсюду мамино лицо, высматривать малейшую черточку, которая пробудила бы память, забывая о главном, о своем собственном лице, а ведь оно уж точно больше, чем любое другое, напоминало мамино и почти наверняка подсказало бы ей цвет глаз, форму носа и еще множество деталей, которые она не могла припомнить.

Она столько лет проходила мимо зеркал, сама не зная, что существует, зеркала не отражали ее, и вдруг, в то утро, она увидела себя в облике девушки, задававшей тон целой эпохе. Украдкой отвела волосы назад и пригладила: интересно, короткая стрижка Лолы так же пошла бы ей?

И вот теперь, в уголке мидлвэйского зеркала, она пыталась рассмотреть лицо, которым так мало интересовалась в последние годы, забытое лицо. Но видела застывшую маску, цвета на ней, особенно цвет глаз и волос, поблекли, черты как-то стерлись в неизменном овале, похожем на головы человечков с детских рисунков: какое угодно лицо, в том числе и лицо Лолы Доль, может быть заключено в нем. Я — кто угодно, подумала Аврора, может быть, и моя мама. И вдруг вспомнила, что мама умерла совсем молодой.

Стекло снова затуманилось, и она смотрела, как мало-помалу стиралось в зеркале ее лицо. Между тем утром, когда оно явилось ей в Сен-Сюльписе, и сегодняшним, когда оно исчезло в Мидлвэе, прошло тридцать лет, целых тридцать лет разлуки с собой. Особенно ее удивляло, что с самого начала этому ее лицу женщины, как правило, завидовали, а с годами зависть даже усилилась, да еще как, хотя самой ей казалось, что вместе с молодостью она теряет привлекательность. Но на самом деле внешностью в последнюю очередь объяснялась антипатия, которую она вызывала в людях. Воспитание, полученное в Сен-Сюльписе, со всеми его строгостями, играло свою роль, и потом, она была писательницей, а эта деятельность во Франции и тем более здесь, в Мидлвэе, объединяла всех завистников, стирая грань между полами. Она была благодарна Глории за то, что та ее так полюбила.

Аврора никогда никому не жаловалась на жизнь, беспросветную по той простой причине, что она росла сиротой. Всех ее родных — за исключением тети Мими — убили в войну, а родителей, единственных уцелевших из двух полностью уничтоженных семей, все равно настигла страшная судьба: они тоже погибли в огне. Тетя Мими, уверенная, что и она не заживется на этом свете, создавала вокруг себя пустоту. Не могло быть и речи о том, чтобы купить книгу: зачем? Куда мы ее поставим? То же самое относилось к пластинкам и к одежде, а вот к кино тетя была более снисходительна: этот продукт потреблялся на месте и оставлял след только в голове Авроры, когда та пересказывала ей фильмы на свой лад, опуская любовь и оставляя только войну. Дело в том, что тетя Мими, поставив крест на прошлом — история ей в этом помогла, — безвозвратно отняв у Авроры все, вплоть до фотографий ее родителей, готовилась уйти в небытие будущего.

Она завещала кремировать ее и развеять прах, а Аврору научила, что ей надо делать, когда найдет ее мертвой: искать убежища в Сен-Сюльписе. Сен-Сюльпис, последний оплот против смерти для тех, кого она оставляла. Укрывшись когда-то от войны у монахинь Сен-Сюльписа, старушка верила, что это богоугодное заведение спасет и ее внучатую племянницу от потрясений, которые повлечет ее неминуемая кончина. У тебя не осталось ничего и никого на свете, ты ничья, ты никто.

Такое отношение к жизни проявлялось даже в питании — она почти не покупала продуктов, боясь как бы не осталось чего-нибудь: хотела в свой смертный час оставить холодильник и буфет пустыми, как и ящики комода, шкафы, книжные полки, семейные альбомы. Хорошо еще, в Сен-Сюльписе кормили на убой, иначе Аврора влачила бы полуголодное существование: у тети Мими был диабет, она так следила за своим сахаром, что не позволяла даже попробовать сладкого и взвешивала порции хлеба.

В сущности, одно было хорошо в ее детстве, хотя вряд ли кто захотел бы с ней поменяться: Авроре все приходилось выдумывать — друзей и приятелей, фразы из книг, музыку с пластинок, кадры фильмов и даже вкус пирожных. Действительность ей не нравилась, и она не писала с натуры. Из реальной жизни брала только первую ноту, а партитура ей была не нужна. Занимаясь писательством, она в один прекрасный момент поймала себя на том, что ей труднее иметь дело с людьми из плоти и крови, полными противоречий и эмоций, чем со своими героями, чью логику, пусть даже сложную, ей постичь было проще. Каждый день она бралась за перо, чтобы стереть грань между правдой и ложью, памятью и вымыслом, — это была ее единственная и лучшая в мире творческая мастерская; она жила в романе, и там было возможно все, разумеется, с поправкой на несовершенства и недостатки ее личности и — особенно — телесной оболочки: сочинять жизнь труд тяжкий, она себя растрачивала. Чтобы осуществить ее грандиозные замыслы, сила нужна была немеренная. Аврора вспоминала Библию, впервые прочитанную в Сен-Сюльписе: еще ребенком она оценила труд Бога, и ей было так понятно, почему на седьмой день Он отдыхал.

Если Сен-Сюилис — хоть убей, хотелось произносить именно так[24] — восполнял диету тети Мими огромными порциями незамысловатой пищи, то по части книг благочестивое заведение также отличалось щедростью. Книги были заперты в стенном шкафчике, дверца которого — отнюдь не случайно — сливалась со стеной, оклеенная теми же обоями. Только отрывками она могла утолить свой голод; в выпускном классе это были фрагменты, заключенные в толстую хрестоматию каноника Дегранжа, а на протяжении всех лет учебы — литературные произведения в кратком изложении Кастекса и Сюрера.

Она читала все, что попадалось под руку, вещи, недоступные пониманию в двенадцать-тринадцать лет: от жизни пчел до истории аббатства Пор-Руаяль. Жизнь пчел, жизнь аббатис, такие похожие и увлекательные, как роман. Она читала одержимо и дотошно, так, наверно, читают военнопленные, смакуя каждую запятую, а ночью, зажмурившись, мысленно перечитывают страницу, когда тоска по родине становится особенно острой. Она никогда не читала ради удовольствия или для того, чтобы узнать что-то новое, — она просто читала. Читала, чтобы читать, сосредоточившись на литературных отрывках, как на молитвах, которые ей в то время полагалось учить наизусть, — и те, и другие вознаграждали ее незнакомыми словами, и слова взрывались образами, столь же феерическими, сколь и нелепыми. Словарь, полученный в подарок к первому причастию — Аврора принимала причастие одна, она отстала от сверстников, и пробел в воспитании новообращенной католички был восполнен под Рождество на всенощной, этот словарь показался ей книгой книг. Ей еще дали для разговенья чашку шоколада, но приторно-горьковатый вкус напитка не доставил ей такого удовольствия; потому-то она и не полюбила лакомства так, как, благодаря словарю — слова.

Только в последнем классе — быть может, это лицо Лолы Доль позволило ей преступить запрет — она решилась зайти в книжный магазин и купить «Маленькую инфанту из Кастилии»[25]. Была ли эта книга новинкой? Девушка за прилавком решила за нее: так продавщицы модных лавок лучше вас знают, какое платье вам к лицу, и вы его купите, никуда не денетесь, даже если оно еще не успело вам понравиться. Монтерлан, великий стилист, в этой книге злоупотреблял оборотами «как будто» и «как если бы», которые преподаватель литературы в Сен-Сюльписе вычеркивал в домашних работах Авроры, — в дальнейшем она, без комплексов, хоть и не без угрызений совести, так же щедро рассыпала их в своих романах. После «Инфанты из Кастилии» она по собственной инициативе взялась за «Девушек»[26] — название выглядело невинно, но эта книга укрепила в ней распространенное и почти общепринятое в ее кругу убеждение: что мужчины женщин не любят, что всячески дают им понять, каким бы образом те ни пытались навязать себя.

Чтение — занятие небезопасное, — слышала она не раз. Эти книги — первые, запоздалые — стали для нее событием и так глубоко запали в душу, что теперь, оглядываясь на свое прошлое, Аврора понимала: именно они во многом послужили причиной ее брака с Чиновником и безропотного терпения, с которым она сносила его измывательства.

Порой Аврора недоумевала, как ей удалось уцелеть и не кануть в братскую могилу прошлого, устройству которой посвятила свою жизнь тетя Мими. Почему она завещала Авроре в день, когда ее не станет, укрыться и жить в стенах Сен-Сюльписа, а не выпить содержимое какой-нибудь склянки, лечь на свою кровать, лежать смирно и ждать смерти, которая не замедлит прийти и за ней? Аврора так привыкла подчиняться, так мало имела вкуса к жизни и прошла такую школу подготовки к тому свету, что вряд ли воспротивилась бы тетиной воле, захоти та покончить с ней раз и навсегда. Но вместо этого тетя Мими выдала ее замуж.

Подвернулся молодой человек, который, успешно пройдя конкурс в Министерстве иностранных дел, хотел избежать отправки в Алжир. Аврора в простоте душевной понятия не имела о браках по расчету и принимала ухаживания парня, мнившего себя Марлоном Брандо. Он был без ума от Лолы Доль, от ее причуд, от ее миткалевых брючек и полосатых футболок. Он покупал книги, которые Аврора читала, подставив ветру развевающиеся волосы, на пляже в Нормандии, и напевал в меру нескромные песенки, прославившие Лолу Доль еще и как певицу. Интересную они составили пару: каждый видел в другом своего кумира. Как ангелы-хранители, актеры наставляли их в любви. Они любили друг в друге кино.

Июньским днем на Аустерлицском вокзале Аврора сошла с поезда с чемоданом, пожалуй, слишком большим для такой встречи ненадолго. У него была маленькая открытая машина, чемодан они запихнули в нее не без труда. Он обрушил на ее голову шум, многословие, музыку, выставки и безапелляционные суждения, сопровождая все, что говорил ей и показывал, неизменной присказкой: молодой девушке это должно нравиться, не так ли?.. Вроде бы обязывал ее, а скорее выверял, пункт за пунктом, такой весь из себя блистательный, раскованный, самоуверенный, свою программу обольщения юной провинциалки. Он добил ее, пригласив в бассейн Делиньи. Она специально пошла в магазин дамского белья и купила жуткий купальник в полоску, который будто бы что-то там зрительно увеличивал, что-то уменьшал — так она и ходила перетянутой колбаской, везде жало, а раздутая, точно воздушный шар, грудь никак не хотела сохнуть.

Поняв, что подсек рыбку и ей уже не сорваться с крючка, молодой человек принялся путем сложных маневров утверждать свое превосходство. Он не замедлил раскрыть Авроре глаза на ее непоправимую ущербность. Что ни возьми — ум, тело, окружение, учебу — все оказалось из рук вон плохо; у нее от этого был всегда слегка виноватый вид и хмуро-сосредоточенное выражение, которое не шло к ее лицу, скрадывая его красоту. Он находил, что она глупа, и был этим доволен. Находил, что она недурна собой, но не спал с ней, тем самым давая понять, что настоящей привлекательности она лишена.

Ей помнилась та пора ее жизни, когда она поднималась с супружеского ложа, несчастная, понурая, с заплаканными глазами. От трех лет их брака у нее не осталось ни одного светлого воспоминания. Ни одной поездки, ни одного обеда, которые не кончились бы плачевно, если не для обоих, то для нее одной. Во всем была ее вина. Она его раздражала — и все тут.

Он расстался с ней, получив назначение куда-то на Дальний Восток. Кажется, впервые, когда собранные чемоданы уже стояли в прихожей, а такси ожидало у двери, он ее приласкал. Обнял и погладил по голове. Как собаку, подумалось ей, как собаку! И оттого, что он гладил ее, как гладят животное, не человека, ей почему-то полегчало. Он ведь может быть добрым, думала она, нежным, ласковым. Еще возможны счастливые дни вдвоем с ним и счастливые ночи подле него, и в ней шевельнулась надежда, что он все-таки вернется. Будь я собакой, возражала она себе и краешком глаза, пока его рука скользила взад-вперед по ее волосам, косилась на комнату, из которой они вышли, на разбросанные бумаги и раскрытые книги, на все доказательства того, что она никакая не собака, — и вздохнула.

В то время отовсюду, с афиш, со страниц газет и журналов смотрела Лола Доль. Она стала законодательницей моды и олицетворением современной красоты. И Аврора, увидев ее как-то на экране, расплакалась о своей жизни, которая была разбита, не успев начаться, о своем одиночестве и непреодолимом страхе перед мужчинами. Глядя на Лолу, красивую, сильную, которой было все к лицу, она понимала, как много ей не хватает. А ведь они были очень похожи. Выходя из кинотеатра, Аврора решила, что никогда больше не пойдет ее смотреть. И сдержала слово. А потом — жизнь есть жизнь — имя Лолы мало-помалу исчезло с экранов, а имя Авроры, наоборот, стало появляться, конечно, в сравнении с актрисой, скромно, но регулярно, в документальных фильмах.

Она была женщиной, нежной и верной, это мужчина, с которым не вышло совета да любви, заставил ее жить вприпрыжку на одной ноге.

Много лет не могла она разделаться с этой историей, изо всех сил стараясь быть независимой женщиной, потому что он хотел, чтобы она стала такой. Она много работала, моталась на съемки документальных фильмов о животных по всему свету, бывала в разных странах и не видела между ними разницы. Там у нее не было телефона, дверного звонка, почтового ящика. А она изнывала в ожидании звонка, письма, трезвона за дверью. Чиновник никогда не звонил ей, писал редко, раз в год, было даже время — раз в два года, короткое письмецо. Он просил прислать фотографии. Аврора носила его письма с собой в сумочке и лукавила с теми, кто фотографировал ее в те годы. Из-за объектива она смотрела на своего бывшего мужа, улыбаясь счастливой улыбкой Лолы Доль. Однажды, купив у букинистов на набережной старый номер «Синемонда», она вырезала фотографию восходящей звезды, мечты дальнобойщиков, и послала ему с наилучшими пожеланиями. Он ответил ей в письме: почему ты такая злая?

Лола подошла к стене, на которой были развешаны фотографии. Это Великий Оракул, — подсказала Бабетта, думая, что Лола его не узнает. Но портрет Великого Оракула красовался во всех университетах, где побывала Лола. Вирджиния Вульф[27] и Великий Оракул — странная пара, как бы говорившая, что здесь живут в мире литературы и держат планку высоко. Но в кухне у Глории Великий Оракул соседствовал с ней, Лолой, и это свою фотографию она не могла узнать. Не то кадр из какого-то фильма, не то снимок, только она не помнила, что за фотограф ее снимал.

Только приблизительно — по жестким чертам, по сжатым губам — она могла сказать, когда это было. Лет десять назад, может быть, побольше, во всяком случае, в то время она уже ушла в театр — значит, все пятнадцать лет назад, когда она играла в «Кукольном доме»[28]. Кино отвернулось от нее, но свой провал она представила в ином свете: ей-де самой хочется более высокого искусства. Играть предстояло на норвежском языке, в родном театре.

Благодаря этой истории ее агенту удалось пробить несколько статеек в прессе, не на первых полосах, но все-таки, и даже — это уж он вымолил — фотографию, ту самую, что висела на стене: чтобы все увидели перемену в ней, ее новую, посвященную служению подлинному искусству, жизнь. Она была готова отслужить торжественную ибсеновскую мессу, которой ее родители каждый год открывали сезон. Их ждала благодарная публика — контингент посвященных, знавших партитуру наизусть, чьи аплодисменты предваряли лучшие сцены и возобновлялись после них.

Партнером Лолы был отец; он старел в роли мужа, но от спектакля к спектаклю так незаметно, что зрителям актер, вжившийся в образ, нравился все больше. Мать, которую заменила Лола, все так привыкли видеть в этой роли, что она стала ИХ Норой. На Лолу косились: слава звезды мирового класса отлучила ее от того, что стало культом для ее страны и ее семьи. Лолу сравнивали с матерью, и сравнение было не в ее пользу. Для актрисы, которая уступила ей роль скрепя сердце, недоумевающее молчание публики на первых представлениях было бальзамом на раны и помогло смириться со вторжением в ее владения — именно так она воспринимала происходящее.

Семья не принимала больше Лолу в свое лоно, и театр не стал для нее домом. Осуждающие взгляды родителей с одной стороны, враждебно настроенная публика с другой — ей некуда было деваться, и она выходила на сцену, как на заклание. Вечер за вечером она забывала текст, путалась в роли, тщетно надеясь на ободряющий взгляд, на спасительную соломинку брошенной реплики, которая заполнила бы повисшую паузу, когда никак не вспоминалось слово на языке, ставшем ей чужим. А им было все равно — пусть мандражирует, запинается, заикается, сбивается, бьется раненой голубкой в предсмертных содроганиях. Театр взирал на агонию кино.

Настал вечер, когда роль вернулась к матери, даже без репетиций. Лола, пьяная в лоскуты в той самой уборной-кибитке, слышала овацию зала. Больше о том, чтобы выйти на сцену, не могло быть и речи. Нервную депрессию ей и симулировать не пришлось. Она была раздавлена, думала — никогда больше не поднимется. Ее прятали от всех. Волнение, вызванное ее приездом, улеглось. Вода сомкнулась над ней, не осталось даже ряби там, где она пошла ко дну, и гладкая стальная поверхность не пропускала ни света, ни звуков; толща льда давила и мешала дышать, толща отчаяния и стыда. Она улетела в Нью-Йорк; никто даже не потрудился проводить ее к самолету, а мать и подавно, она ведь была так занята в театре.

— Помню, — сказала Лола Бабетте, — я была в Нью-Йорке, шел снег.

— Но это не ты на фотографии, — огорошила ее Бабетта, — это Аврора.

— Аврора? — промямлила Лола, ничего не понимая, и стены кухни дрогнули, ей показалось, что все сейчас рассыпется, рухнет… — А я, где же я? — Она поискала себя на другой стене, не нашла, и ей стало страшно, как тогда в аэропорту, когда она посмотрелась в зеркало и не увидела своего отражения. Дожили, подумалось ей, в зеркалах меня нет, на стенах нет, на экранах нет. Убила я фотографа!

— Ты здесь, — ответила ей Глория, выдвигая ящик кухонного стола, набитый всевозможным бумажным хламом.

— А раньше я была там, — показала Лола на стену.

— Угу, — кивнула Глория, — но теперь у меня писатели с писателями, а актеры…

— Писатели, ну конечно, — пробормотала Лола, растерянно озираясь; надо было срочно найти в этой кухне что-нибудь выпить, что-ни-будь покрепче.

Нет, это надо же, думала Бабетта. Она выразительно посмотрела на Глорию, призывая ее в свидетели. Но та, не поднимая глаз, нарочито старательно рылась в своем бардаке, все надеясь жестом фокусника извлечь из него фотографию Лолы Доль: вот, смотри, ты ЗДЕСЬ! Она ведь никогда ничего не выбрасывала, неужели ухитрилась отправить ее в мусорное ведро? Мало ли, порвала и выкинула. — Знаешь, — ляпнула она, оправдываясь, — может, в пожар или в потоп, я сделала, что могла.

Только о себе и думает, только себя и видит, убедилась Бабетта. Она же говорила Глории о чудовищной самовлюбленности актрисы. Знаешь, Лола — это нечто. Ну, довольно обо мне, давайте теперь о вас. Что вы думаете обо мне? Глория возражала, мол, ты преувеличиваешь, а Бабетта в ответ доказала ей как дважды два, что Лола держится так просто в силу привычки всегда и везде быть в центре внимания: обуздать навязчивый интерес к своей особе она могла только не замечая его. Вот она и живет так, будто вокруг никого нет. Всю жизнь делала вид, будто ей невдомек, как на нее смотрят, как ей улыбаются, но никогда не оставалась одна. Ей все еще мерещатся толпы поклонников. Уж поверьте, на протяжении всего симпозиума она не сомневалась, что все собрались исключительно для того, чтобы посмотреть на нее, а ведь на самом деле кому она нужна, издержка совместной благотворительности Глории Паттер и иже с ней, добрых душ, готовых платить бешеные деньги за ничем не замечательные выступления экс-звезды, за ее монотонные чтения, за ее хриплый и безличный голос.

Волна мстительной злобы захлестнула Бабетту, как бывало всякий раз, когда ей казалось, что ее водят за нос. Почему-то всегда, хотела она того или нет, ей выпадала эта миссия — открывать всем глаза на правду. Во всем университете никто лучше нее не умел вывести на чистую воду ловкачей-кандидатов с их путанными отговорками, подтасованными тестами, липовыми послужными списками, завышенными оценками, ЗАИМСТВОВАННЫМИ статьями. Ей необходимо было докопаться до правды — если не она, то кто? В запальчивости она рушила все карточные домики, припирала виновных к стенке, добивалась чистосердечных признаний. Да за кого они меня принимают?

Как же ей хотелось показать этой звезде, кто она есть на самом деле: ноль без палочки, красоту свою загубила, талант — да и был ли он у нее вообще? — пропила; и уж коли на то пошло, приложить заодно и Аврору, ХАНЖУ несчастную, всю из себя такую, будто не по земле ходит, с ее повадками богатенькой дамочки и французским акцентом. Это только с виду ей все до лампочки, а сама — как все писатели, они ведь горло перегрызут, только затронь их книги. Конечно, они свободны от всего, укоренившись на каждой странице, между черных значков, которыми помечена их территория.

Актера надо смотреть на экране, а писателя надо читать. От общения с живым писателем Бабетте всегда было не по себе. Ей вспомнился совет Шекспировского Гения: писателям лучше быть мертвыми. В самом деле, лучше, думала она, а еще лучше, если бы их творчество отделить от них самих, пусть остается навсегда безымянным. Прижизненный культ, устроенный Глорией, никому не нужен и вообще отвратителен. Тут ей удалось наконец поймать взгляд Глории: эй, Глория! Очнись!

Лола, успевшая отыскать в шкафчике ром, предназначенный для тортов, потягивала его с апельсиновым соком и рассматривала фотографию Авроры. Как же она могла ошибиться? И вдруг до Лолы дошло, что Аврора на нее похожа.

— Это ТВОЯ фотография, — сказала она вошедшей Авроре. — Твоя фотография. — Словно возвращала скрепя сердце нечаянно взятую чужую вещь.

Проходя через холл издательства, где каждый год вывешивались лица писателей, авторов выходящих книг, Аврора ощущала непонятную, но мучительную неловкость. Их висело чудовищно много, но это еще полбеды, — они выглядели такими же близнецами, как их книги под стандартными обложками. На фотографиях они не были собой. Можно запросто перепутать негативы: все одного формата, сняты под одним углом, одна и та же символическая поза — рука под подбородком. Снимки нарочно печатались темными, чтобы четче вырисовывались черты, и казалось, будто чернила, которыми они марают бумагу, проступают, как пот, на их лишенных выражения лицах. Слава Богу, что никого из них не разыскивали, как тех, с фотографий в фас и в профиль, вывешенных на дверях аэропорта в Сантареме, перед которыми как-то остановилась Аврора. Ей подумалось, что она при всем желании не смогла бы никого опознать: все на одно лицо!

Мрачные мысли навевал этот мраморный холл. Посетители понижали голос, точно в колумбарии, и, чтобы отвлечься, читали подписи под лицами. Авроре приходили на ум фотографии почивших в бозе, которые любящие родственники помещают на надгробьях, в овальных фарфоровых медальонах, не боящихся дождей и снегов: юный солдат, почтенный пятидесятилетний господин, молодая женщина в очках. Умерший продолжал стареть, становясь допотопным или смешным на пути в бессмертие, — а ведь снимок по идее должен был именно обессмертить. Вечность? Авроре думалось, что кресты, расставленные в шахматном порядке на простирающихся до горизонта военных кладбищах, или простые камни на еврейских могилах куда больше располагают к мыслям о ней. Прах и пепел. Тетя Мими была права, и Аврора любила смотреть на огонь в камине.

Она снималась для своей первой писательской фотографии под беспощадным светом снежного дня, превратившим ее в статую. Ее запечатлели для потомков застывшей, как тела альпинистов, сорвавшихся в пропасть, которые ледник может возвратить через несколько веков, и окажется, что ни времени, ни памяти не удалось стереть и уничтожить их черты. Замороженная, мертвая Аврора в недрах ледника издательского дома.

Стоя за аппаратом, Фотограф объяснял ей, как трудно снимать писателей: их расплывчатые лица теряются, пустые глаза ускользают. Их не поймать, говорил он, нет, они не прячутся, просто рассеваются, а потом, на снимке, если не усилить резкость, остается какое-то привидение, призрачные очертания, вот вы и видите в газетах белые пятна с черными дырами там, где должны быть глаза и нос.

Авроре очень хотелось остаться на снимке, и она цеплялась за привычный образ, чтобы не исчезнуть. Стиснула зубы и смотрела прямо в объектив.

Самое смешное, рассказывал Фотограф, это когда бабенки изображают из себя кинозвезд. Они похожи на женщин, которые слишком поздно узнали любовь и, обнаружив, как много в жизни потеряно, пускаются во все тяжкие. Они хотят быть красивыми и, когда на них наводишь объектив, просто из кожи вон лезут. Аврора почувствовала, что выходит из образа, лезть вон из кожи ей совсем не хотелось. Волосы рассыпают по плечам, губки надувают — они демонстрируют свой пол, а на свои книги им глубоко плевать. А то еще платье распахнут, лифчик расстегнут, резинку трусиков оттянут. Выставляются на фотографии, как шлюхи на панели. Смотреть противно, — говорил он. На самых бесстыжих снимках они больше всего себе нравятся. Надо видеть, как они любуются собой. Аврора окончательно вышла из образа, но это не имело значения: фотограф снимал снег. Она была лишь поводом для прихотливой игры света, в которую случайно попали, светом и тенью, ее лицо, ее неподвижные глаза и неулыбающиеся губы.

Она воззвала к третейскому суду, чтобы доказать ему, что ее нельзя сбрасывать со счетов, чтобы напомнить, что она существует, чтобы он наконец увидел ее: попросила Чиновника, как раз бывшего проездом в Париже, прийти и помочь ей выбрать снимки. Он неприлично опаздывал, она не знала, что придумать, как успокоить Фотографа, который уже терял терпение; явившись наконец, он принялся перебирать листки с молниеносной быстротой. И приговаривал: эта не годится — губы; эта не годится — глаза; эта не годится — подбородок; эта не годится — улыбка. Авроре было неудобно перед Фотографом: мало того, что его заставили ждать, так еще и раскритиковали в пух и прах снимки, которыми он раз в кои-то веки остался доволен, потому что они не походили на другие. Когда же выбрали наконец, за неимением лучшего, ту самую фотографию, что висела на стене у Глории, Чиновник сразу ушел, не попрощавшись и громко хлопнув дверью. Она стала извиняться за его поведение.

Но ведь это не меня, не мои фотографии, а ВАС критиковал тут этот парень.

Аврора смотрела на Фотографа, опустив руки, широко раскрыв глаза, потрясенная откровением своего несчастья, и вправду сейчас похожая на воплощение безмолвной скорби с его снимков. Впервые за все эти годы она поняла: мало того, что Чиновник ее не любит и никогда не любил — он ненавидит ее, ненавидит каждую черточку ее лица, каждую пору ее кожи, каждую ресничку ее глаз. Это мой муж, — только и ответила она.

— О! Извините, — пробормотал Фотограф, а потом сказал, что, если она не против, можно еще поснимать. Она бросилась в его объятия.

Он стал ее любовником на диванчике в студии, среди ламп и проводов, змеившихся по полу в пыли, пропитанной запахом пленки, в лихорадочной спешке, перечеркнувшей все, что она читала о любовной игре и обольщении, в отчаянном порыве. Сеансы съемки вобрали в себя ухаживание и узнавание. Еще бы, если он так долго изучал ее в своем объективе, — казалось, все об Авроре от природы заложено в Фотографе. Ей не было нужды объяснять ему, что с этим мужем она так и не знает ничего о любви, хуже того — она скована, стреножена, напряжена, лишена желаний и незнакома с собственным телом. Это же надо было случиться землетрясению, чтобы она, порвав все сдерживавшие ее путы — стыд, боязнь сделать что-то не так, страх перед своим неведением, — смогла кинуться в незнакомые объятия.

— Ты уж там осторожнее, — сказал он, провожая ее до дверей. — Пожалуйста, осторожнее.

Выйдя на улицу, она ничего вокруг не узнала и задержалась у витрины, чтобы прийти в себя. Она не видела, что там, за стеклом, перед глазами маячил, как наваждение, ее отраженный силуэт, заслоняя витрину и прилавок в глубине магазина. Она вдруг стала непроницаемой, словно в кошмарном сне, ее тело, материализовавшись, заняло все пространство. Но минутное помрачение прошло, и она жадно и благодарно уставилась на возникшие в витрине бархатные сумочки и шелковые шарфики. Она спрашивала себя, почему Фотограф призывал ее к осторожности — было ли то удивительное наитие, или он говорил это всем, кто к нему приходил, предупреждая о перекрестке возле стоянки такси на углу: «Берегись автомобиля», «Переходить только при зеленом сигнале светофора», «На середине улицы остановитесь и посмотрите направо».

У них не было ничего общего. В своем прикиде киношного солдата, в защитной штормовке, обвешанный мотками пленки, с фотоаппаратом вместо автомата наперевес, он совсем не походил на того мужчину, с которым она занималась любовью. Аврора чувствовала, что и она ему не нравится. Валяясь на кровати, он жаловался на холодную зиму, на унылую жизнь. Ему бы в Бейрут, а его посылают снимать писателей, полузвезд, которых фотография должна извлечь из безвестности. Ему грезились танки, лица плачущих детей, а тут изволь тратить время на баб, которые, припудрившись и проверив, в порядке ли твердые от лака прически, с такой же бесцеремонностью усаживались перед его объективом, как в кабине автомата!

Ей подумалось, что Чиновник, наверно, был в очередной раз прав, когда сказал, что фотографии отвратительны. Перебирая снимки, она находила себя некрасивой, хмурой и потерянной; прелести в ней было не больше, чем в бабочке, заживо наколотой на булавку, а боли — как у кошки под шлемом с электродами, как у собаки с фосфоресцирующими от страха глазами. Это называлось писательской фотографией, и она видела, как далеко ей до фотографии актрисы, и понимала, почему женщинам хочется выглядеть королевами, хоть на бумаге, хоть на час, скорее актрисами, нежели писательницами.

— Прекрасная фотография, — заметила Бабетта.

— Хороший был фотограф, — отозвалась Аврора.

Его задавили на том самом перекрестке, где он просил ее быть осторожной. Он уже давно умер, когда она об этом узнала. Она пожалела, что не спросила его о писателях-мужчинах: интересно, они напяливают на себя образ так же лихо, как женщины? Ей помнился перекресток, да плечо, на которое он положил руку, чтобы развернуть ее к себе и впиться в губы поцелуем. И этот умерший мужчина занимал меньше места, чем живой муж где-то далеко. Она привыкла терять.

— Прекрасная писательская фотография, — добавила Бабетта, обращаясь к Авроре, под напряженным взглядом Лолы. — Она на тебя не похожа, но похожа на твои книги, — и вопросительно посмотрела на нее: — правда?

Авроре пришел на ум недавний званый обед в Париже у одного медицинского светила — она сопровождала туда Врача в пору его академической кампании. Она вспомнила, как хозяйка дома, ревностно следившая за соблюдением протокола, посматривала на стенные часы в ожидании последних гостей, как потом хозяин долго, тщательно и с трудом открывал шампанское. После этого разговор мало-помалу возобновился, и все прошли к столу; каждая перемена блюд вновь на время прерывала беседу, темой которой были собаки.

Аврора сочла возможным вставить слово и поделилась с собеседниками опытом, рассказав о Лейле и Вертушке — близкой подруге и ее таксе, оговорилась, правда, что это не совсем такса, и определила ее как помесь артуазского бассета и дикой бретонской собаки. Гости несколько растерялись: в этом кругу больше привыкли к лабрадорам. Последовали рассуждения о метисах, с завидным единодушием признанных самыми способными и самыми умными представителями собачьего племени. Врач, как ему и полагалось, внес оживление — спутал собак с детьми и усилил эффект намеренной оговорки: я вообще не люблю детей! — притворно смутившись, отчего все очень развеселились и каждый в эту минуту решил про себя, что обед удался на славу.

Так что Аврора, расслабившись, оказалась не готова к залпам хозяина дома — за кофе, на диванчике, где они сидели вдвоем под портретом генерального адвоката во весь рост: ваш последний роман просто ужасен!

Она уже давным-давно бросила защищать свои книги, ее не хватало ни на яростный протест, как бывало в начале, ни на шутливую отповедь. Он нашел роман УЖАСНЫМ — на здоровье, сама она находила его ЧУДОВИЩНЫМ.

— Я не совсем понимаю, — ответила она Бабетте, — что ты имеешь в виду, когда говоришь ПОХОЖА. Я вообще-то сама не знаю, на что похожа эта фотография.

— Ты на ней суровая, — сказала Бабетта.

— Да, — согласилась Аврора, — суровая и ПЕЧАЛЬНАЯ.

— Слава Богу, — вставила Глория, — ты НЕ ТАКАЯ.

Аврора смотрела на фотографию Великого Оракула рядом со своей. Вот о нем никто бы не стал задумываться, какой он — суровый или печальный. Это был Великий Оракул, и все, единственная фотография, которую он разрешал публиковать, — ее же он посылал своим диссертанткам для вдохновения, она же была помещена в энциклопедии XX века Лагарда и Мишара. Одна фотография одного писателя. Одно-единственное лицо бросает вызов веку, одни-единственные глаза созерцают эпоху. А сам он, никому больше не показывается, стареет в каком-то университете в Оклахоме — человек, который предрек смерть французской литературы и пришествие франкофонии. Свое бессмертие он обеспечил.

— Но ты ведь такая, разве нет? — гнула свое Бабетта. — Не верю я, что можно отделить писателя от его творчества, содержание от формы; писатель, не переживший того, о чем он пишет — это сказки.

— Я не литературовед, — ответила Аврора, уклоняясь от дискуссии, назревавшей, как семейная сцена, которой ей хотелось избежать, с самого начала симпозиума, уже потому, что она в нем участвовала.

— Ох! Послушай, — не унималась Бабетта, — хоть нам-то не морочь голову! «Что нас толкает убивать? А что толкает нас писать, а что толкает нас кричать?» Это же твой выбор — писать о том, что ты описываешь, или описывать то, о чем ты пишешь. Например, смерть зверушки.

— Она не выбирает, — возразила Глория, — это приходит само.

— Она выбирает слова, чтобы это выразить, разве не так?

— Да, — кивнула Аврора.

— Жестокая сцена, — заметила Лола, вспомнив свое вчерашнее выступление: до чего же было трудно сдержать текст, лишить его нерва, сгладить ровным, монотонным чтением, вобрав все эмоции в голос.

— Да, — повторила Аврора… И пришло воспоминание, но далекое, приглушенное, едва ощутимое, словно зарубцевавшийся шрам, о том, как больно было маленькой девочке, когда ей приказали убить зверька. Она сама была виновата и знала, что приговор справедлив, что не из жестокости ей велели его прикончить, а чтобы прекратить его невыносимые мучения, виновницей которых была она одна. Но все в ней протестовало при мысли, что нужно убить, и чем дольше она ЛОМАЛАСЬ, тем сильней он мучился, а все возмущались и уговаривали ее прекратить это наконец.

Все, мадам, ЭТО НАДО ПРЕКРАТИТЬ, сказал ей ветеринар, когда она прижималась губами к черному ротику щенка, надеясь всосать его мучение, проглотить его боль. А тогда, над зверьком, которого надо было убить, что мог сделать ребенок? Только высоко подпрыгивать, подпрыгивать, подпрыгивать, прижав локти к бокам, крепко стиснув руки, чтобы получилось повыше: ПЕРЕСТАНЬ ТОПАТЬ! А она вовсе не топала, просто хотела убежать, а некуда, взрослые, присутствовавшие при той сцене, окружали ее кольцом, не давали проходу, и она подпрыгивала, чтобы вырваться вверх, на крышу, в небо.

Потом ей вдруг бросилась в глаза мамина юбка, брешь среди мужских ног, и она кинулась на нее, вцепилась так, что едва не порвала, стала бить по ней, лупить, молотить кулаками, но ее оттащили обратно на середину арены, к зверьку, которому она каблуком раздавила головку, и он все бился в предсмертных конвульсиях. Ну же, еще разок, подбодрила ее мама. ОНА ПОЧТИ МЕРТВА.

— Что — да? — спросила ее Бабетта.

Она опять хотела вырваться, но Бабетта, Глория и Лола, уставившись на нее, ждали ответа. Отводя глаза, она взглянула на коробку: зверек в ней больше не шуршал. ОНА ПОЧТИ МЕРТВА, — сказала Аврора.

Глория пощелкала по пластмассовой стенке, пытаясь разбудить крысу, но та не шевелилась, и она огляделась в поисках чего-нибудь, чтобы отодвинуть солому. Взяла со стола ложку и приподняла солому ручкой. Крыса лежала как-то нехорошо, будто поломанная. Эй! Подъем! — скомандовала Глория и тронула крысу ложкой. Та не реагировала, и тогда она, больше не церемонясь, ткнула ее, надавила ручкой на брюшко. Потом перевернула ложку, подцепила крысу и приподняла: ах, Господи ты Боже мой! Умерла!

Три голоса подхватили хором: УМЕРЛА! Все бросились к коробке, но, когда они уже готовы были вслед за Глорией констатировать смерть крысы, та вздрогнула и дернула лапкой. Тут они завизжали: НЕ УМЕРЛА! НЕ УМЕРЛА! — истерично, взахлеб, говорят, с женщинами такое бывает при виде мыши под ногами. От неожиданности Глория отдернула руку с ложкой, и крыса опрокинулась на солому, продолжая судорожно подергиваться, — Аврора узнала эти движения и похолодела.

Судьба настигла ее и здесь, в самом что ни на есть безопасном месте — в кухне на женских посиделках, точнехонько в центре Америки, в государстве, испокон веков слывущем мирным, весенним утром, в городке мечты, в праздник Пасхи. Написанное всегда рано или поздно сбывается. Вот смерть крысы — она ведь могла бы ее придумать? Но если ее написать, все воплотится в действительность, даже в тех самых словах, которые она бы выбрала, чтобы сказать это, и вызванная ею к жизни действительность пересилит все остальное.

— «Игра слов, игра смерти», — процитировала Бабетта.

— Это Лерис? — спросила Глория.

— Нет, Лави, пишется как слышится, — ответила Бабетта.

А напротив, у бассейна, Пастор читал своим прихожанам: «И взглянувши видят, что камень отвален… И вышедши побежали от гроба; их объял трепет и ужас…»[29] Маленькая девочка, которая надела свое самое красивое платьице из желтого органди и все утро дрожала от страха: вдруг будет холодно и она не сможет выйти в этом платье с короткими рукавчиками; девочка, которая уверяла, что ей ОЧЕНЬ жарко, чтобы не заставили надеть поверх желтой красоты старое зимнее пальтишко; девочка, которая поднялась ни свет ни заря, чтобы скорее надеть праздничное платье, отказалась завтракать, чтобы не испачкать его, и кружилась, проверяя, широко ли раздувается юбка; девочка, которая успела поссориться с братьями в машине, пока ехали в церковь; эта девочка вдруг проснулась от слов Пастора и подумала про себя: почему же они боятся, ведь ХРИСТОС ВОСКРЕС! И подхватила чистым и радостным голоском вслед за всей паствой: Христос воскрес, Христос воскрес! Но она-то верила в это, верила со всей силой своей радости.

Мидлвэй, штат Канзас, был преподнесен Авроре красиво упакованным свертком в шелковых бумажках, розовых, голубых, золотистых, и она разворачивала их одну за другой, чтобы обнаружить внутри страшный подарок — свое неизгладимое воспоминание. Этот трупик кочевал из книги в книгу и настиг ее здесь, как предвестник смерти. Вот он и нашел меня, подумала она.

— «Сестры в круг! Бурлит вода. Яд и нечисть — все туда!» — вдруг продекламировала Бабетта и, обращаясь к публике, к трем несчастным бабам вокруг стола, с победоносным видом просветила-припечатала сборище недоучек: — «Макбет», акт четвертый, сцена первая.

— «Пламя, прядай, клокочи! Зелье прей! Котел урчи!»[30] — отозвалась Лола на чистейшем английском, который смягчил хриплость ее голоса, или, вернее, лег на нее естественнее, чем французский.

Бабетта удивилась: как, она знает пьесу?

— Я ее играла, — ответила Лола.

— Леди Макбет, неужели? — переспросила Бабетта так, будто не могла в это поверить.

— Можно подумать, для меня есть другая роль в этой пьесе, — и воспоминание о пяти представлениях в Лондоне и о критике, из-за которой спектакль пришлось снять, подступило горечью. Почему, ну почему ей давали неподходящие роли, и зачем она принимала эти дурацкие пари? От черной дыры зала у нее кружилась голова. Ей захотелось проверить свою память, и она пыталась вспомнить, что же бросали ведьмы в котел.

— Хвост змеи, кожу ящерицы, лягушачий палец, совиный глаз, — взахлеб перечислила Бабетта.

— Собачий клык, — добавила Лола, — волчий зуб.

— Обезьянью лапу, — решилась и Аврора.

— Не хотите впридачу крысу? — со смехом перебила их Глория. — А то забирайте мою, дарю!

Бабетта пошла в подвал за своими туалетными принадлежностями. Лестница, простая деревянная стремянка, шаталась под ее ногами. Внизу зияла черная дыра. Она шарила, пытаясь нащупать выключатель единственной лампочки, как вдруг Глория за ее спиной саданула по нему на ходу. Висевшая на проводе голая лампочка засияла так ослепительно, что Бабетта сощурилась и заслонила глаза рукой. Глория нетерпеливо подтолкнула ее, едва не свалив с лестницы, направилась к стиральной машине и открыла дверцу. Выкрученное белье все скукожилось. Глория с силой встряхивала его, расправляя, перед тем как повесить. Бабетта смотрела на груду мокрых рубашек Механика. Такой весь из себя борец за права женщин, а свое белье дает стирать жене: мол, ей это нравится!

— Я стираю, но не глажу, вот если возьмешься гладить — тогда, считай, попалась, — объясняла Глория, закидывая рубашки на натянутый провод.

Какое БЕЗОБРАЗИЕ, возмущалась про себя Бабетта. Она думала о своей сушильной машине, вспоминала, как бережно всегда обращалась у себя дома с вещами, и в ней поднималась злость на Глорию — неряха, все наспех, швырком, абы как, во всем такая, за что ни возьмется, и тут, конечно, вспомнился плагиат: ха-ха! Хороша же будет ее книга, сварганенная компьютером и переведенная в текстовом редакторе! С вырванными заживо кусками и незарастающими рубцами. Разбой, грабеж и полная противоположность ее представлению о том, как создается роман: замысел вынашивается, зреет, переносится на бумагу неспешно, вдумчиво, написанное без конца перечитывается и правится. Да уж, книга будет апокалиптическая, вроде этого подвала с мокрым бельем, пылью, поломанными игрушками, старой мебелью и прочим хламом…

— …и что же, твой дайджест, твой ремейк, твой компакт, в общем, эту твою ШТУКУ, — спросила она, — ты собираешься опубликовать?

— Конечно, кивнула Глория.

— И как потом будешь выкручиваться, это же подделка?

— Никакая не подделка, — ответила Глория, — а ПЕРЕВОД.

— Ну, ты даешь! — присвистнула Бабетта.

— Аврора Амер по-американски, — сказала Глория, — будет Глория Паттер.

Бабетта улыбнулась. Ей не приходило в голову сопоставить имена; впрочем, наложение Амер на Паттер все равно не дало ничего значимого. Она решила, что Глория шутит. Но та подошла к ней вплотную и посмотрела с такой осязаемой ненавистью, что Бабетта ощутила физический страх.

— Послушай, — прошипела Глория, — если бы тебе позарез нужны были деньги и ты нашла бы кучу долларов на тротуаре, что бы ты сделала?

— Взяла бы их, — ответила Бабетта.

— А если бы тебе срочно требовалась машина и ты увидела бы пустую, открытую, с ключом в замке зажигания?

— Взяла бы, — повторила Бабетта.

— Ну вот! А мне нужна книга, и я ее беру.

Бабетта уже пожалела, что ляпнула насчет долларов и машины. Ведь она, при ее-то честности, вернула бы деньги владельцу, а машину пригнала бы назад с полным баком бензина. Она не понимала, как Глория, знакомая с литературными нравами, могла хоть на секунду подумать, что роман — это всего лишь листки бумаги, никому не принадлежащие, и что любая книга только и ждет плагиатора, как пустая машина с ключом в замке зажигания.

А в данном конкретном случае Глория, очевидно просто плохо себе представляла реакцию Авроры Амер. Бабетта не раз убеждалась, что у людей, с виду ко всему равнодушных, собственнический инстинкт сосредоточен на чем-то одном, и уж тут они держатся руками и зубами. Если в один прекрасный день запахнет скандалом, Аврора Амер не из тех, кто подает в суд и улаживает дела через посредников-законников, нет — она потребует назад каждое слово, каждую запятую, придет за ними сама и получит свое, даже если для этого придется выпустить кишки лучшей подруге.

Бабетта почувствовала это на симпозиуме, когда Лола читала про смерть зверька. Она тогда посмотрела на писательницу, ожидая поймать на ее лице проблеск радости или тень волнения. Но то, что она увидела, ее даже испугало. Недотрога-то наша вся подобралась, карауля каждое слово, уставилась на рот актрисы блестящими от непролитых слез глазами, а губы ее шевелились, как будто она повторяла текст, забирала его себе, едва прочитанный, или, хуже того, считала слова, чтобы актриса ни одного не проглотила. К концу чтения Аврора Амер была похожа не на довольного успехом писателя, а на ювелира, с облегчением закрывающего лавку, где заперты в сейфе его сокровища.

— Это не одно и то же, — сказала Бабетта.

— Что не одно и то же?

— Ты хочешь книгу, тебе нужна книга — это совсем не то, что острая нужда в чем-то вещественном. Это уже не кража, это, с позволения сказать, насилие, уж ты-то знаешь, ты занималась проблемой депрессии у изнасилованных женщин.

— А я, по-твоему, кто? Я не изнасилована, не обобрана, не уничтожена? Что мне оставили, кроме права называться американкой, этого ничего не значащего ярлыка, который только ты одна рада носить? Я хочу книгу о моем происхождении, хочу книгу о моем детстве, хочу книгу, которая расскажет, кто я есть и откуда.

Здесь, в этом подполе, Глория была способна на все. Никаких границ, никаких рамок, законов и правил для нее больше не существовало. Она вышла из берегов, охмелев от собственной силы, неуязвимая, как разбушевавшаяся стихия, которой бесполезно противиться, все пригибающая, все сметающая, все отбрасывающая. Бабетта вообще-то не любила метафор, связывающих женщин с их природой и Природой с большой буквы, она находила, что это вчерашний день — низводить женщину до сейсмического явления, отказывая ей тем самым в рациональном мышлении. Но Глория невольно ассоциировалась с торнадо, ураганом, бурей. Она была волной, рождающейся от лунного притяжения в океане, цунами, что поворачивает вспять реки, смывает берега и уносит все на своем пути. Бабетте всегда хотелось хоть в чем-то, хоть внешне остаться женщиной — это была как бы защита от эксцессов. Она собирала свои вещи, чтобы скорей одеться, точно сбрую, с помощью которой надеялась сдержать обуздать эту неистовую стихию, вслед за Глорией грозившую и ей: она ведь тоже была женщиной сильной, способной одним взмахом руки смести все существующие нормы и правила. Впрочем, Глория вряд ли ей бы это позволила. В дуэте, который они составили, Бабетта всегда была вторым голосом и держалась на заднем плане.

Глории-то легче: нагнись и собирай материальные выгоды и моральные преимущества, которые давал ей статус чернокожей женщины, известной своими демократическими и антиколониальными убеждениями. Ей достаточно появиться — и этим все сказано. Кто решился бы выступить против? Это давало ей в интеллектуальном плане значительное пространство для маневра, она могла рассматривать такие идеи, употреблять такие слова — опровергая их, разумеется, — которые были бы обшиканы, прозвучи они при прочих равных условиях в устах любой другой.

Бабетта помнила, как Глория выручила одну участницу симпозиума из Европы, которая пренебрегла общепринятыми предосторожностями, забыв прежде всего заявить о своей благонадежности и откреститься от каких-либо уклонов. Она долго и опасно заигрывала с понятием ЖЕНСКОЙ ПЕРВОБЫТНОСТИ, затронувшем участниц в их феминистических чувствах. Договорить ей не дали: послышался свист. И тогда к растерявшейся докладчице подошла Глория и обратилась к аудитории: я, Глория Паттер, заявляю, что как женщина я первобытна, а также признаю первобытность моей расы. Я первобытна вдвойне: как женщина и как африканка. И будучи абсолютно первобытной, я стою у истоков мира и жизни. Гром аплодисментов. Но докладчица все же убрала слово «первобытный», когда готовила свою речь к печати.

Из-за Алжира, который она, между прочим, вряд ли нашла бы на африканском континенте, считая, что он ближе к черному центру, чем к белому побережью, и скорее на юге, чем на севере, Глория поставила Бабетту в нелегкое положение. Не давая ей возможности высказать то, что лежало на сердце, она заставляла ее следовать проторенными путями и повторять за ней, подголоском, заповеди своего антирасистского феминизма. Вынужденная молчать о главном, Бабетта задыхалась, тем более, что на другом полюсе ее жизни, в кругу Летчика, ее толкали на прямо противоположный путь, убедительно доказывая, что Глория и tutti quanti[31] чересчур много о себе мнят — ЖОПЫ они все, по изысканному выражению Летчика.

Бабетта не понимала, почему у свекрови всегда чувствует себя единомышленницей Глории и ее чумовых подруг:…В ДЫРЕ ЗУДИТ, вот и бесятся, — комментировал Летчик, любивший пространно высказаться на тему недотраханных интеллектуалок, — и почему в окружении Глории не может махнуть рукой на печальную участь французского Алжира, который был, жил и ничего для нее не сделал. И главное — почему она все еще пытается что-то втолковать Глории, которая так ничего и не поняла и слушать ее не желает.

— Я иду в ванную, — объявила Глория.

— Сначала я, — возразила Бабетта, — я и так уже опаздываю.

Сколько раз, как сегодня утром, перед неотвратимо надвигающимся отъездом, случались у них такие стычки над умывальником в ванной комнате, где они обе теперь красились, стоя бок о бок. Глория старалась подобраться поближе к зеркалу, потому что была меньше ростом, Бабетта пыталась отстранить ее, потому что плохо видела, они толкались плечами, сближаясь вплотную и бранясь с отражением в зеркале. Ненавижу ее — но кого? Ту, что рядом, обдает теплом своего тела, или или ту, что в зеркале выплевывает мерзости, некрасиво кривя губы, или свое второе я, которое выясняет со мной отношения и непонятно почему считает себя несчастнее? Кончалось это всегда бурным приливом слез к глазам Бабетты, и ей приходилось краситься заново.

— В Алжире было движение сопротивления, — изрекла Глория с высоты своей убежденности.

— Я была еще подростком, — напомнила Бабетта.

— Ну и что, были же шестнадцатилетние партизанки.

— Террористки, как же, — хмыкнула Бабетта, сдаваясь: хочет Глория видеть в ней нетерпимую расистку — пусть, наверно, от этой роли ей уж не избавиться. — Возили чемоданы с взрывчаткой, играли в игрушки с бомбами.

Ну как, спрашивается, не быть в обиде на весь свет за свою разбитую юность, за списанное в расход детство, от которого не осталось ни лоскутка, ни игрушки, ни книжки, что напоминали бы о нем. Ничего. Ноль. В несчастных взвешенных и перевешенных двадцати килограммах личного багажа, полагающихся каждому репатрианту — как же она ненавидела это слово! — не было ни грамма ей на память, зато в последний момент зачем-то решили взять кускусницу[32]. И выбор пал на ее багаж. Как она ни протестовала, отец привязал посудину к ее чемодану. В одночасье лишившись всего, она в последний раз не спеша обошла свою комнату, стараясь запечатлеть ее в памяти, запомнить руками; закрывала ставни и трогала трещинки, соскребала кусочки серой краски, загоняя их под ногти, как можно глубже, чтобы врезались, чтобы унести с собой ноющую боль, одной болью больше — ничего, зато эта боль сохранила запах смоковницы, росшей вплотную к ставням, и олеандров из сада.

Если, уезжая, они и питали иллюзию, что обретут родину, то прозрели уже в Марселе.

Море было то же самое и небо то же самое, но страна — чужая и навсегда чужой осталась. В нагромождении домов и домишек сквозило что-то тесное и обветшалое, что-то замшелое и горькое, что-то неприветливое и отталкивающее, и все это отражалось в отношении людей, для которых они были незваными гостями, попрошайками, зачумленными. Они принадлежали к другому миру.

Она обнаружила, что они не французы; надо же — попроситься в страну, знакомую им до сих пор только по лубочным картинкам, и эта сине-бело-красная страна была совсем непохожа на ту, в которую они приехали. Слишком поздно она поняла, что их и арабов разделяли высокими, как их гордыня, стенами картины истории, которой на самом деле не было. Им бы — думала она теперь — объединиться вокруг географической реальности, куда более очевидной, зримой, осязаемой, которую она воспринимала как свою всеми пятью чувствами: достаточно было раскрыть глаза, раздуть ноздри, ощутить песчаный ветер, который сушит кожу, или, наоборот, сырой холод средиземноморской зимы, долгий, цепенящий, когда леденеют ноги по утрам на зелено-белой кафельной плитке кухонного пола.

Тем памятным летом шестьдесят второго года они на собственной шкуре узнавали Францию от Марселя до Авиньона, затем от Авиньона до Пор-де-Бука, куда их занесло по ошибке. Из Пор-де-Бука пришлось ехать назад и дальше до Тулузы. Из Тулузы добрались до Бордо; им казалось, что от океана повеет свободой, но их встретило дыхание большого города, плавящийся асфальт, опущенные металлические шторы, надменные портье в гостиницах. Они выбрали «Ориенталь» не только из-за близости к вокзалу, но и за его обшарпанный вид, обещавший дешевизну. Нищета сама себе служила вывеской. Было бы чисто… — говорила бабушка. Чисто не было, и женщины сразу взялись за уборку, пока мужчины вышли в город купить газету. Бабетта помнила, как переворачивали матрасы, как осматривали простыни и застирывали сомнительные места, как подметали пол, сгребали пыль двумя картонками, а газета служила совком…

Бабетта первая поняла: если они так и будут держаться тесной стайкой, четверо женщин и трое мужчин, семь душ, и всем семерым надо где-то жить, всем семерым чем-то кормиться, — им не выкрутиться. Приехала бы она одна — уж нашла бы себе место в поезде. Для шестнадцатилетней девушки с разбросанными по плечам волосами, тонкой талией и большой грудью всегда найдется сидячее местечко. Ночью какой-нибудь попутчик предложил бы ей прилечь, пока он выкурит сигарету в коридоре; он обернулся бы раз-другой, рассматривая ее через плечо. А она бы наблюдала за ним сквозь ресницы. Но в какую бы дверь она ни сунулась, семейство, потное, растерянное, ошалевшее, поспешало за ней по пятам всем кагалом и пыталось первым делом пристроить чемоданы, которые вообще-то надо было оставить в конце коридора, но их так и таскали с собой в этом кавардаке, боясь, что украдут.

Ей бы потеряться — будто бы, — бросить их в Марселе, сесть в парижский поезд, и Бог с ним, с морским ветром. Зажать нос, как перед прыжком в воду, и нырнуть, зажмурившись, в эту враждебную Францию, так непохожую на страну, из которой они приехали. Настоящая чужбина не оставила бы в ней такой горечи, как эта земля — что-то вроде дальней родственницы, не помнившей ни родства, ни тех, с кем порваны семейные связи. Но в их семье мать оберегала бабушку, бабушка тревожилась о сестренке — вы не видели, где малышка? — а она, Бабетта, взяла на себя заботу о семейной кускуснице. Ей помнилось, как это было стыдно, все равно что выставить на всеобщее обозрение клизму, и оба брата один за другим отказались нести пузатую громадину. Бабетта привязала ее за плечами на манер рюкзака, чтобы руки были свободны для чемоданов, своего и бабушкиного, который они с матерью несли по очереди.

Бабетта все думала, что репатриация не далась бы им так тяжело, если бы не кускусница, если бы не это отчаянное желание матери верить в то, что когда-нибудь она вновь создаст вокруг нее семейный очаг. Хоть убейте, она ее возьмет — глаза сумасшедшие, полные непоколебимой решимости настоять на своем: я покидаю Алжир, но с моей кускусницей ни за что не расстанусь! Бабетта отважно взвалила ее на спину, чтобы избежать ссоры, назревавшей между родителями, бабушкиных слез и пререканий братьев. Она крепко привязала ее за лопатками, потому что любила мать: в каком-то смысле она как бы и ее несла на себе.

В Пор-де-Буке, когда контролер объяснял им, откровенно насмехаясь, что они сели не в тот поезд и что теперь ехать им придется вдвое дольше и стоить это будет вдвое дороже, Бабеттино видение мира резко изменилось. Впервые ей открылось, что не всегда сила и компетентность — преимущества мужчин, а бестолковость — удел женщин. Она видела, как отец в сопровождении обоих братьев справлялся о поездах на перроне марсельского вокзала, как, ничего не выяснив в этой сутолоке, долго расспрашивал пассажиров, уезжавших в том же направлении, обзавелся друзьями, приободрился. В поезде он рассказал, что этот маршрут посоветовал ему один пассажир, приезжий из Мостаганема[33] — и это было принято как истина в последней инстанции при одном упоминании Мостаганема. Бабетта сходила посмотреть алюминиевую карту, висевшую в конце вагона, и обнаружила, что Пор-де-Бук находится в тупике, в стороне от магистрали Марсель-Бордо. Но тогда слову и мнению отца она еще верила больше, чем географической карте.

Спора нет, папаша Коэн был первым силачом на своей улице и признанным главой семьи, но путешественником оказался никудышным и увлек домашних, беспрекословно ему повиновавшихся, в бессмысленные скитания, в которых эта поездка была лишь первым приключением. Он все делал не так, но самоуверенности не терял и повсюду таскал с собой сыновей, убивая этим сразу двух зайцев: для окружающих они прибавляли весу его хлопотам, для него — оправдывали неудачи.

Сомнение закралось в сердца женщин. Зная свое место, они об этом не говорили, да если бы и могли, дела бы не поправили: слишком они боялись уязвить гордость отца, разрушить пьедестал, на который сами же его возвели. Когда он терпел неудачу, они утешали его и сетовали на судьбу. Уж такое наше счастье, вздыхали они. Раньше отталкивали, растопырив пальцы, сжав губы, это проклятое злосчастье, а теперь впустили его в дом и свили ему уютное гнездышко. И что бы ни случалось в лоне семьи — все оно, злосчастье. Бабетта так и видела, как оно жиреет, разлегшись на пуховой подушке, точно старый вонючий кот. Вечером каждый находил, чем его накормить — кто отказом от места, кто плохой оценкой, кто разбитым мопедом, кто головной болью. Напичканное до отвала, обожравшееся злосчастье срыгивало, но уж долю отца его заставляли проглотить силой.

Все это Глория знала, Бабетта не раз ей рассказывала с яростной горечью, но она всегда напоминала Бабетте, что изгнание было шансом для них обеих и что теперь, достигнув таких высот, они с лихвой вознаграждены за детство или юность «в скитаниях». Если бы тебе сказали, когда ты приехала в Бордо, что через тридцать лет ты будешь заведовать отделом международных связей Миссинг Эйч Юниверсити, разве ты не подписалась бы двумя руками «за»?

Да! О да, она бы подписалась!

Глория приводила еще один аргумент — лично для Бабетты, добившейся успеха в жизни — в пользу независимости Алжира: останься Бабетта в своей дыре, разве могла бы она надеяться поступить в университет? Папаша Коэн ни за что не отпустил бы дочь одну в столицу. В лучшем случае ее засунули бы в какой-нибудь пансион, она получила бы диплом учительницы, а дальше? Семья нашла бы ей мужа из круга знакомых, Коэна номер два, помоложе отца, но уже со всеми его тиранскими замашками.

Бабетта не могла не признать, что в этом Глория права. Независимость Алжира укротила мужчин, дважды поверженных — на родине и в семье, и тем самым освободила их дочерей, по крайней мере, тех, что сумели воспользоваться моментом. Отцам и братьям оставалась роль строгих блюстителей невинности — только в этом они еще угнетали женскую половину своих семей.

— Знаю я, где ты шляешься, когда уходишь из дома! — выплюнул ей в лицо младший брат за несколько месяцев до их отъезда во Францию.

— Где это я, по-твоему, шляюсь? — ощетинилась она, недоумевая: откуда у мальчишки такой тон? — Я хожу в лицей, занимаюсь.

— Занимаешься ты, как же! — грязно ухмыльнулся брат.

Во Франции же досталось сестренке: на ней, потерявшей голову от красот и изобилия большого города, вечно попадавшейся на вранье, когда ее не оказывалось там, куда она будто бы шла, постоянно приходившей с опозданием, наспех стиравшей в коридоре остатки косметики и уносившей в хозяйственной сумке туфли матери, чтобы в магазине выглядеть взрослой дамой, поставили клеймо опозоренной девушки. Шлюха! Братья выкрикивали это ей в лицо, хлестали по щекам, несильно, но больно, таскали за волосы, грозили выкинуть в окно. Бабетта знала, как мужчины бьют женщин: сначала по голове, потому что они выше, а те втягивают голову в плечи, потом по ребрам, по животу, который остается открытым, пока руки заслоняют лицо: погоди, нос тебе расквашу, в таком виде по улицам не пошляешься!

Злосчастье точило когти и урчало от удовольствия. На протяжении долгих месяцев — до самой ее смерти — братья всю свою энергию употребляли на слежку за сестренкой. Вместо того, чтобы искать работу, они шпионили за ней на улице, а то гоняли, как борзые зайца. Деваться ей было некуда, и она приводила их к своей норе — в «Монопри», где покупала тушь для ресниц, или в кино, где смотрела фильм про любовь, когда ей полагалось быть в лицее.

Известная всем близорукость Бабетты, резко усилившаяся с тех пор, как она поступила в университет — так, что даже опасались за ее зрение, — ограждала ее от чересчур пристального внимания братьев, убежденных, что очки у нее на носу — самое верное средство от любви. Сексуальная травля, которой подвергалась сестренка, на Бабетту не распространялась, ей доставалось зубоскальство в адрес подслеповатых интеллектуалок.

Не связывайся, говорила мать, которая только и делала что потакала слабостям мужчин, отыскивала им извинения, скрывала их промахи, выслушивала их оправдания, а если таковых не находилось, будила злосчастье. Не связывайся, ты же хорошая девочка, добрая, ты у меня умница. И тут же охала, глядя на нее: Господи, радость моя, куда ж ты растешь? Как мы найдем тебе мужа под пару? Ей во что бы то ни стало хотелось, чтобы дочь выглядела хрупкой: «Хрупкое создание, имя твое — Женщина». Многовато дипломов, многовато степеней, дорогая, многовато груди, многовато бедер. Не выходи в одном платье, надень комбинацию, застегни кофточку.

Ни в чем абсолютно на нее не походя и сознавая это, Бабетта все же обожала мать. Недаром единственная из всех детей безропотно несла позорную громоздкую кускусницу. Она пришла из другого мира, из другой эпохи — там напевали песни Тино Росси и любили танцевать. На тех балах женщины нежно обнимались, даря друг другу столько ласки, сколько от мужчин им не увидеть за всю жизнь. Танцевать нравится, мужчин боязно. Прогулка парочкой под ручку и… взгляд, завезенный три столетия назад из Испании — из-под ресниц, поверх веера, скользящий, быстрый — на мужчину, между грудью и ремнем, в область желудка, на верхнюю пуговицу жилета, на цепочку часов. Не выше, из страха показаться дерзкой, но и не ниже — стыдливость не позволяет. Зато дома дети приучены смотреть прямо в глаза. Глаза у нее были темные, лихорадочно блестящие, взыскующие правды: скажи мне в глаза. В этом она вся. Проявить себя вот так, сразу, и тут же стушеваться. Жить с людьми и вещами в состоянии вечной вендетты. Быть совершенно, всецело одной или так же всецело другой. Без перехода от смеха к слезам, от ласки к брани. Любить, ненавидеть.

Она стала всего бояться. Не решалась выйти из дома. Смотрела на мир сквозь стекло — по утрам в кухонное окно, по вечерам в экран телевизора. Гладила мужские рубашки, а за покупками посылала сестренку. Она не умела выбирать на глаз, спросить стеснялась, боялась, что ей недодадут сдачу, пересчитывала деньги только дома и всякий раз убеждалась, даже если это было не так, что ее облапошили. Обокрали меня, говорила она со слезами на глазах и плакала еще пуще, когда Бабетта, взявшись пересчитать сама, находила затерявшуюся монетку. Когда не стало сестренки, а потом умерла и бабушка, ей пришлось ездить в автобусе одной. Она выходила загодя и подолгу ждала, в косынке, завязанной под подбородком, с зажатым в руке кошельком, повторяя про себя номер калитки, номер участка, номер могилы, записанные шариковой ручкой на ладони.

— Я сознаю, до какой степени я еврейка, — сказала Бабетта, глядя на Глорию, — никакая не француженка и даже не черноногая[34]. Еврейка, самая настоящая еврейка.

— Тогда ты понимаешь, почему я чувствую себя африканкой, — ответила Глория неожиданно миролюбиво.

После того как Глория с Бабеттой поднялись в ванную, Лола Доль так и сидела неподвижно на табурете, спрятав лицо в ладони, точно не хотела видеть умиравшую в коробке крысу. Руки у нее были морщинистые, кожа увядшая, и Аврора вдруг поняла, что эта женщина, которой лет ненамного больше, чем ей, — уже старуха.

Когда-то тетя Мими подчеркивала свой преклонный возраст прической в стиле императрицы и горжеткой из фиолетового бархата, но с тех пор никто, насколько могла заметить Аврора, старостью не щеголял, а все знакомые женщины взяли привычку откладывать ее на следующее десятилетие: стареть было не принято. Пенсия, как нечто неприличное, заставала шестидесятилетних бодрячков на середине жизненного пути в расцвете физических и духовных сил. Никто не жаловался на старость. Говорили о щадящем режиме, о пониженном тонусе, о необходимости отдыха, в крайнем случае о хронической болезни и боролись с дальнозоркостью, разумеется, ранней, с помощью глазной гимнастики. Нигде, куда ни глянь, старости места не было. Наоборот, Авроре казалось — наверно, оттого, что она менялась сама, — будто мир вокруг молодеет, и как было не порадоваться за людей, когда они держатся такими молодцами!

За время ее дружбы с Лейлой только на Вертушке заметно сказывались годы, которые, как говорят, у собак умножаются на четыре. Она очень растолстела и семенила рядом с хозяйкой, волоча по земле огромное брюхо, упакованное в красную попонку. Глаза синеватыми шариками выпирали из орбит.

— До чего же я к ней привязалась, — говорила Лейла, слизывая сливки с «капуччино», чтобы добраться до кофе. — Если б я ее теперь покупала, мне за эти деньги пришлось бы десяток клиентов обслужить, не меньше.

Аврора не совсем понимала, что она имеет в виду: собака ли с годами выросла в цене или сама Лейла стала ниже котироваться в своей профессии.

— Я уезжаю в Америку, — сообщила она, — в Мидлвэй.

— Я видела сериал про него, — вспомнила Лейла. — «Девушки из Мидлвэя» или что-то в этом роде…

Лейла перенесла на собаку свой страх перед старостью. Ее беспокоила расплывающаяся фигура Вертушки, пожелтевшие зубы и особенно седеющая мордочка — белой она стала очень быстро. Лейла покрасила собаке мордочку, и шерсть вокруг пасти была такой огненно-рыжей, что казалось, Вертушка изрыгает пламя. Чтобы притушить этот слишком яркий мазок, хозяйка выкрасила и клок шерсти между ушами: ну просто красавица моя девочка! Она объясняла Авроре, что Вертушка — создание уникальное, благодаря смешанной крови: ведь породистую собаку всегда можно заменить точно такой же, а вот сочетание, из которого получилась Вертушка, воспроизвести невозможно.

Берегла она свою собаку так, будто старение сводилось для нее в конечном счете лишь к износу. Уже давно, чтобы не перетруждать позвоночник Вертушки, она носила ее по лестницам на руках. Как только заговорили о свободных антирадикалах, Вертушка раньше всех получила их. Радуясь каждому новому способу эффективной борьбы с дряхлением организма, Лейла пичкала ее всеми витаминами, какие только есть на свете; узнав, что Аврора едет в Америку, она дала ей поручение: привезти запас мелатонина, который очистит клетки ее собаки от беспощадно проникающего времени.

Сама же Лейла старела спокойно, мирилась с отвисшей грудью, выпирающим животом и будто в противовес донельзя истончившимися лодыжками. Тут, знаешь, одно из двух: или пузо отрастает, а ноги как спички, или ходишь на двух тумбах, а спереди ничего. Как бы то ни было, «их» это еще устраивало. Не исключено, что Лейла про себя радовалась деградации своего тела, это была ее месть мужчинам, которые всю жизнь лапали его, мяли и колотили. Она уж заставит их заплатить сполна — пусть в один прекрасный день, как в кошмарных снах, проснутся, обнимая труп. До этого еще не дошло, и пока она возбуждала их, выпячивая живот и доверительно сообщая, что там, внутри, фиброма величиной с грейпфрут! В общем, только смерть Вертушки, весьма вероятная, грозила нарушить это шаткое равновесие.

— Даю тебе слово, что когда ее не станет, — пообещала как-то Аврора, — я подарю тебе другую.

— Другой такой не будет.

Лейла, со слезами на глазах, качала головой.

Лола выпрямилась, глубоко вдохнула, точно вынырнувший из-под воды пловец, встала и подошла к окну: нехорошо мне. Все сегодня с утра не слава Богу, что-то со мной неладное. Аврора предложила ей чашку кофе. Лола отказалась, желудок у нее крутило от рома. Аврора слышала ее дыхание. Вдох, еще вдох, все глубже и глубже, она никак не могла продышаться, и ей было страшно. Она стояла у окна, и Аврора видела на просвет ее длинные руки, снующие по стеклу. Она пыталась выбраться.

— Все еще заперто, — сказала Аврора.

— Когда у меня была работа, я плевать на нее хотела, — заговорила Лола, глядя в окно, — когда я снималась, мне эти съемки были поперек горла, а когда я начала понимать, когда начала любить, когда до меня дошло, что сыграть роль — это не только подставить свое лицо под свет и прочесть слова, крупно написанные на белом листке, или пройти от одной меловой черты до другой, когда мне захотелось жить в этом, вылезти из своей шкуры, стать другой, иг-рать, одним словом, — ничего больше нет.

— …Ты обратила внимание, — она забарабанила пальцами по стеклу, — нет больше ролей для женщин в кино. Одни парни с пушками, куклы из комиксов, педики в платьях… Как бы я играла сейчас! — обернулась она к Авроре. — Мне бы только хорошую роль! Напиши для меня героиню.

Признаться, Аврора давно украла у нее лицо для персонажей своих романов. Как минимум в двух историях Лола воплотилась в эгоистичной красавице, молодой и недоброй матери ее маленьких героинь. В уста Лолы она вложила слова: ЭТО НАДО ПРЕКРАТИТЬ, ПЕРЕСТАНЬ ТОПАТЬ, ОНА ПОЧТИ МЕРТВА. Вчера, когда Лола читала про смерть зверушки, Аврора не отрываясь смотрела на ее рот, будто ждала, что в нем возродится мамин рот. Слова слетали с состарившихся губ, бледные, обесцвеченные, и рот, который она так любила, размывался в ярком свете. Мамино лицо так и не возникло.

Сейчас, против света, напряженная, как струна, с заломленными руками, Лола была очень хороша. Авроре вспомнилась хозяйка кабачка, которую она знавала в далеком краю, где-то в излучине Амазонки. Эту роль она хоть сегодня отдала бы Лоле. Она описала ей этакую Аву Гарднер из тропиков — красивый измятый рот под слоем помады, увядшие веки над пронзительным взглядом перуанки… Она была старая, алкоголичка и наркоманка, лгунья и интриганка, кривляка и злюка, но все сходили по ней с ума. Она сидела в шортах на балконе, вся напоказ, и хлопала комаров на ляжках, которые никогда не были красивыми. Мужчины, проходя мимо ее лавочки, задирали головы и сверкали глазами. Она была единственным объектом желания на пять километров в округе… Знала это и…

— Не надо мне старухи, алкоголички и наркоманки, — раздраженно перебила ее Лола, — такую муть мне предлагают каждый день. Нет, мне бы настоящую героиню…

Как маленькие девочки, которые в игре непременно хотят быть феями или принцессами, чтобы пощеголять в красивых платьях. Как те звездочки-однодневки, которые страшатся выйти за рамки какого-то усредненного образа и шарахаются от всего, что может его нарушить. Чтобы такая согласилась на роль, надо было напичкать синопсис цветистыми эпитетами, добавить после каждой отрицательной характеристики что-нибудь вроде: ОЧЕНЬ ХОРОША, ОЧЕНЬ ЭЛЕГАНТНА, ПОЛНА ОЧАРОВАНИЯ, ШИКАРНА, СНОГСШИБАТЕЛЬНА, НЕСРАВНЕННА. Авроре бы рассказать о перуанской Аве Гарднер, изменив все эпитеты, и тогда Лола услышала бы то, что хотела — сказку о вожделении и любви. Как же заставить ее понять, ее и читателя, тоже падкого до красивостей, что безобразным не передать безобразного, а прекрасным не выразить прекрасного, что можно иначе, самым неожиданным путем достичь красоты, не говоря о ней? История Авы Гарднер из Кабальо-Коча лежала у Авроры на сердце, и она вдруг пожалела о том, что, рассказав ее, раскрыла душу.

Лола гнула свою линию, она доказывала, что еще можно быть красивой, когда тебе пятьдесят и даже больше. Это «больше» было гениальным ходом. К своему возрасту ей легче было подбираться постепенно. Она не могла принять как данность то, что видела Аврора и знала публика. Я ведь такая не потому, что старая, продолжала Лола, все дело в том, что я несчастна. От непролитых слез опухает лицо. Столько соленой воды скопилось вокруг глаз, что в носу щипет, когда она стекает туда.

Мне бы только немножко счастья, хоть маленькую радость, одну-единственную, если бы мне нашли хорошую роль, все это бы высохло, правда. Помню, раньше, когда я пускалась в загулы, пила, вытворяла, что хотела, достаточно было за пару недель до съемок закрутить гайки — посидеть на диете, заняться гимнастикой, и — она щелкнула пальцами — я снова была как ясное солнышко!

Аврора думала обо всех сыгранных ею ролях, о бесконечной череде женщин, говоривших ее голосом, о судьбах, воплотившихся в ней, о ее лице, которое принадлежало теперь историческим персонажам и героиням романов. Роли не наложили на нее отпечатка, как не запечатлеваются кинокадры на белом полотне экрана. Пусть они жили в сердце публики, Лола отвечала за зрительские эмоции не больше, чем девственно-чистый экран, по которому проплывали ее изображения. Но столько лиц родилось от ее лица, одно за другим они заимствовали у нее то ямочку, то родинку, и в конце концов обобрали ее дочиста. Не кради мое лицо, — просили Аврору женщины, которых она хотела сфотографировать в Африке. Не кради мою душу! Она даже перестала брать с собой в экспедиции фотоаппарат. Вот и лицо Лолы украли. Оно осталось, незабываемое, в сердцах, но она — потеряла его. Со всеми великими актрисами это случается, и вернуть им лицо может, как Лоле, только болезнь — тогда говорят, что она наложила отпечаток. Болезнь была на ее лице, трагически очевидная, без всяких попыток скрыть ее с помощью женских ухищрений.

Аврора думала теперь о писателях: им, как и актерам, не следует слишком много отдавать своим героям, иначе мало что останется в итоге от них самих. Она вспоминала, как безмерно устает от писания, какой вымотанной чувствует себя, когда книга наконец завершена. Невозможно столько всего создать и выжить, говорила она себе и уже знала, что ей никуда не деться от Авы Гарднер с Амазонки, что на повороте очередного романа, как на излучине реки ей суждено набрести на шлюху из Кабальо-Коча. Они уже встретились, надолго и всерьез. Лола была права: это работа не для актрисы, а для писателя. Но в голове Авроры слово «работа» сменилось другим словом: «роль». Она сказала себе: эта роль для меня.

…Кино разлюбило женщин. Лола снова заладила свое:

— Хотела бы я знать, где теперь все мои ровесницы — те, что не замужем за послами ЮНИСЕФ?

— В театре, наверно, — ответила Аврора.

— Ох! Театр, опять театр! — простонала Лола.

Мать в этом возрасте была гораздо красивее ее. Выше ростом, чем в молодости, жестче, резче. Она сбросила телеса и стала идеалом. Такой и останется теперь до самой смерти. Даже ослепнув, она с точностью до сантиметра будет помнить ширину подмостков. Даже парализованная сможет одним жестом вдохнуть в образ жизнь. Она будет постепенно врастать в сцену. Волны занавеса, накатывая одна за другой, в конце концов накроют ее всю, но останется лицо, точеной каменной маской с отверстием рта, из которого будет звучать голос суфлера.

Забрав у дочери роль Норы, мать сказала только, что зря она делала из нее жертву. Лола силилась припомнить слова, внезапно раскрывшие ей характер матери: «Эта женщина живет как ей хочется в мире мужчин, а мужчинам и невдомек». Теперь она спрашивала себя, не простирался ли тот совет много дальше театральной игры, не была ли это жизненная философия женщины в расцвете красоты и таланта, чья жизнь загнана в рамки порядка и долга браком с задумчивым и немногословным мужчиной намного старше ее, который знать ничего не хотел, кроме театра, жизнь вел размеренную, видел только двор да сад, да публику, перед которой он пластался каждый вечер. Свою молодую жену он держал как цирковую лошадь на корде, заставляя ее бегать по одному и тому же кругу в плюмаже из одних и тех же слов, а ведь ей наверняка хотелось убежать на просторы кино.

Кино — это было несерьезно. То есть, наверно, серьезно для режиссера, для продюсеров, для оператора, но не для актеров, во всяком случае, не для Лолы. Она не чувствовала, что занимается настоящим делом, скорее это походило на возвращение в детство — которого у нее не было, — когда рассказывают друг другу истории и распределяют между собой роли.

В девяти случаях из десяти все так и оставалось в проекте, постепенно остывавшем. Не хватало энтузиазма, и чаще всего замысел оказывался мертворожденным. Когда же она наконец приступала к съемкам, десять дней был праздник, а потом она начинала смертельно скучать. И заводила любовника, чтобы скоротать время. Не обходилось без сцен, но все возвращалось в колею, потому что контракт есть контракт и деньги, вбуханные в эти истории были, разумеется, важнее, чем чувства, вся эта мешанина любовей и измен. Она уезжала на уик-энд в Швейцарию, делала аборт и возвращалась с пересохшим от жара ртом, кровоточа, переснимать очередную сцену.

Тогда она снималась в фильмах Француза. Она его давно разлюбила. Изменяла ему постоянно, где только могла, в том числе и на съемках, с актерами, с ассистентами, с электриками. Она изменяла ему у него под носом, напоказ, прямо под черным зрачком камеры, изменяла на глазах, которые ничего не видели, по крайней мере, так ей казалось, пока он не поместил на афишу фильма тень парочки — ее со случайным любовником — на белом полотнище, за которым они прятались. На тысячах стен красовались тени их сплетенных тел — вытянутые, огромные. Вот так он пригвоздил ее к позорному столбу, а потом сделал все, чтобы она исчезла с экранов.

Строго говоря, актрисой Лола никогда не была. Она просто воплотила эстетический идеал, рожденный в воображении Француза. Он ее создал. Чтобы сыграть, ей достаточно было, стоя лицом к лицу, улавливать его мечты и отражать его эмоции. В «Белле» лицо Лолы Доль светилось отраженным светом, то есть, оно было, как заявил Француз в своих мемуарах, абсолютной пустотой: никогда голова, если в ней что-то происходит, не улавливает света, никогда лицо, если оно что-то собой представляет, не отражает ничего, кроме самого себя.

Пустота — наверно, это и был ее талант. Я кричал ей: не делай ничего, главное, ничего не делай, ни о чем не думай, ни на что не смотри! Вот так, твоя скула в три четверти оборота — все, что нужно! Только в этом и состояла ее работа: собраться в мыльный пузырь, сконцентрироваться в каплю росы.

Снимаясь в «Чтице» она чувствовала себя хрустальной пробкой — и только. Для каждого дубля Француз брал новый текст, чтобы, читая его впервые, она не понимала смысла, чтобы ни на одном слове ничего не дрогнуло в ее лице. Если увидят, что ты понимаешь, станут вслушиваться в то, что ты читаешь, а надо, чтобы смотрели на твое лицо и видели на лице в первую очередь веки. Тогда хоть несколько зрителей да вспомнят — очень смутно — «Святую Анну» Рафаэля, а остальные, не знающие Рафаэля, прикоснутся к чистой красоте, подобно тем, что, открывая Рафаэля, думали, будто видят лишь святую Анну! Ты не понимаешь — ну и что, мне нужно, чтобы зрители открыли на экране Рафаэля, пусть они ощутят абсолютную красоту, а не слушают посредственного писателя, которому самому неловко за свой текст!

Когда я снималась у других режиссеров, они сами не знали, чего хотят, и требовали, чтобы я была чтицей и Беллой одновременно, потому что каждый надеялся стать хоть немного Французом, когда я начала делать все сама — вот это была катастрофа. А я плевать хотела, вздохнула она. Я прожигала жизнь и карьеру заодно.

Однажды — было солнце, лето и шампанское — она заявила, что больше всего на свете любит смеяться. А несколько лет спустя, в период черной хандры, искаженное эхо докатилось до нее из газет: «Лола Доль любит позубоскалить». Она не понимала, что значит это слово. Она видела свои морщины, видела, как веки вспухают слезами и слезы стекают по морщинам. Я зубоскалю, говорила она себе, я больше всего на свете это люблю.

Авроре вспомнились признания Мартины Кароль[35] на закате ее карьеры. Она давала искренние ответы на самые каверзные вопросы, с трогательной готовностью каялась, говоря, что заблуждалась, что была никудышной актрисой, что напрасно слушалась советов и теперь начнет новую жизнь. Фотография — черно-белая — подчеркивала оплывшие черты, слишком яркую косметику и отяжелевшие груди. А печаль в угольно-черных глазах крашеной блондинки говорила о том, до какой степени конченным человеком она себя чувствует. Ей замолчать бы на секунду, и пусть бы камера взяла крупным планом эти глаза, опровергавшие все планы на будущее, — тогда все увидели бы ее такой, какой ей предстояло закончить свои дни в ванной, с пеной, шампанским и барбитуратами. О! И пронзительная тоска во взгляде Мэрилин на краю бассейна. Детское горе, такое безутешное, в темных глазах, лицо на ладони, как белый голубь, уже нездешнее лицо. Моментальный снимок? Нет, момент взлета. Эти фотографии появились уже после ее смерти и открыли все, что она не могла больше таить. У Лолы был такой же взгляд.

— Я не хотела говорить при тех двоих, но я сейчас даже не знаю куда ехать, никто меня не ждет, планов никаких. У меня нет ни мужа, ни детей, ни работы, ни денег, ни дома, ни даже своей страны. Я самый одинокий человек на свете. — Она отстучала дробью по стеклу: самый одинокий человек на свете..

— Оставайся, — сказала Аврора и вдруг заметила, что говорит ей «ты», а раньше никак не получалось. — Я, может быть, тоже останусь, — добавила она, — если Зоопарк меня пригласит.

— А у тебя кто-то есть?

— Не знаю, можно ли сказать о нем «кто-то».

Сначала он ей не понравился. Такой внушительный за своим письменным столом, он дал ей понять, что она помешала, и заставил выслушать длинную нравоучительную речь, отработанную на школьниках, которым предстояло посетить обезьянник. Он выдумал резиновую дверь, на которой были изображены фигуры гориллы, орангутана и шимпанзе. Таким образом входящий человек запечатлевал свой силуэт среди прочих человекообразных: поменьше гориллы, довольно похожий на орангутана, а если это был ребенок — как раз по мерке шимпанзе. Мы так мало от них отличаемся, сказал Хранитель Зоопарка. И с вызовом посмотрел ей в глаза: мы одной породы.

Решетки он упразднил. Обезьяны — у каждой было имя, родословная и биография — жили за стеклом, и никто не имел права трогать их, кроме приставленных к ним служителей. Аврора подумала, что обезьяний удел очень изменился со времен ее детства, с той поры, когда мама принесла ей Лапочку, чью мать, пойманную охотниками, убили в деревне. Какая-то женщина выкармливала ее грудью. Потом Аврора видела, как женщины и новорожденных поросят держали у груди, не давали им погибнуть, чтобы откормить и съесть. Сколько световых лет отделяло их от Хранителя Зоопарка, но ведь его бы не шокировала женщина, человеческая самка, дающая грудь обезьяне, скорее возмутило бы, что нужда заставляет эту женщину съесть вскормленного ею детеныша. Аврорина мама спасла Лапочку, выменяв ее на то, чем была и она: килограмм мяса.

А в тот день она даже увидеть их не могла: у обезьян был учет, и пускали к ним только научных сотрудников. Он показал ей лежавшие на столе личные дела обезьян, потом нехотя позвонил справиться, нельзя ли в перерыве увидеть Мейбл — это маленькая девочка, мы получили ее из Атланты, из тамошнего зоопарка. Аврора сказала: что вы, я не хотела мешать; почему собственно она думала, что здесь может повториться то чудо, которое произошло с ней в детстве, когда она впервые взяла Лапочку на руки? Воспоминание о Лапочке пережило все остальные. Даже мама забылась на его фоне. И в этом кабинете оно вдруг стало до того живым, что она не хотела видеть ни Мейбл, ни других шимпанзе, чтобы сохранить это утраченное и вновь обретенное ощущение надутого животика под черной шерстью, узких, длиннющих ручек, крошечной маски, похожей на лепесток розы: Лапочка была бесподобна.

Хранитель понял, что она вот-вот уйдет, и ему стало неловко. Если бы Аврора осталась на несколько недель, он включил бы ее как писателя в программу «Язык для шимпанзе». Но ей завтра уезжать. Вы связаны обязательствами? — спросил он. Нет, ответила она. Так в чем же дело? — он встал, взял шляпу. Шляпа у него была полотняная, бежевая, вместо ленты — хвост леопарда. Ну как, спрашивается, принимать всерьез человека, который украшает шляпу леопардовым хвостом и расхаживает по своему Зоопарку этаким ряженым Индианой Джонсом? Я сам вам все покажу, сказал он, придержав перед ней дверь.

— Гого-дель-соль, солнечное горлышко, — определила она, остановившись перед клеткой, где сновали обезьяны попроще, которых выставляли на обозрение публики без табличек.

— Как, вы это знаете! — восхитился он. Да, она знала это, и еще баба-де-моса, салив-де-де-муазелъ, слова, вкусные, как конфетки, кисло-сладкие, как фрукты. — А эти? — спросил он, показав на маленьких, не выше тридцати сантиметров обезьянок с рыжими кисточками на ушах. — Кажется, золоторукие уистити? — Нет, — возразил он, это мармозетки, — он произнес слово на французский манер. Аврора не знала такого названия обезьян, ей всегда казалось, что это устаревшее слово обозначало в просторечии малышей.

— Игрункообразные, — уточнил Хранитель и рассказал ей, что в его Зоопарке впервые изучена система их размножения. Малыш появляется на свет, только если за ним стоят целых три поколения мармозеток: маленькая мать, молодая бабушка и опытная прабабушка. И если в этой цепи не хватает хоть одного звена — не будет малыша. Юной самке не справиться с материнством без помощи своей матери, а за той, в свою очередь, должна присматривать ее мать. Три поколения самок и не меньше сообща решают трудную задачу продолжения рода. Три поколения бдят, чтобы родилось и выжило пятисантиметровое существо, покрытое рыжеватым пушком.

На его взгляд, женщинам стоило бы у них поучиться. Он извинился за свой нерадушный прием, но, плюс к тому, что ее рекомендовала кафедра «феминин стадиз», его уже достали приезжающие со всех концов Америки бабы, которые, стосковавшись по материнству, желали под предлогом научных изысканий подержать на руках новорожденного детеныша шимпанзе или гориллы. Их не смущали ни стерильные одежды, в которые приходилось влезать, ни ожидание родов целую ночь напролет. Он выстраивал их в ряд перед клеткой роженицы и заставлял записывать наблюдения по минутам. Когда самка, наконец разрешившись от бремени, вылизывала малыша, эти женщины, вряд ли способные представить себе рождение собственных детей, рыдали от полноты чувств.

В трудных случаях он даже позволял понянчить малышей, и двуногие, все в тех же стерильных халатах, бахилах, масках и шапочках, ходили на четвереньках с обезьяньими детенышами на спине. Они брали на себя роль, от которой отказывалась мать. Он называл это сеансами реадаптации к дикой природе. Когда малыши подрастали, он просил женщин повисеть на кольцах и шинах: учил прыгать по ветвям.

Куда вращается земля? — спрашивала себя Аврора. Солдаты раньше воевали, теперь борются за мир, полицейские сажали в тюрьму, теперь борются с преступностью, а здесь смотрители Зоопарка стали хранителями. Она вспоминала свои первые съемки — все об отловах; двадцать лет спустя ее камера потребовалась, чтобы выпускать животных на волю. Да, теперь зоопарки заселяют опустевшие леса.

— Баба-де-моса, — сказал Хранитель, глядя на нее с нежностью.

Он взял ее под руку. Я покажу вам лечебницу. Они сели в его открытый «рейндж-ровер», чтобы добраться до строения, стоявшего отдельно в самом конце Зоопарка. Он отворил дверь; едва они вошли, их встретил многоголосый плач, сменившийся воплем упования, когда больные узнали Хранителя. Все от пола до потолка полнилось любовными трелями, нетерпеливо-нежными призывами, сладкими всхлипами. Хранитель просовывал руку между прутьями решеток, гладил чье-то брюхо, чью-то голову. Все звери звали его, каждый просил до него дотронуться.

У Зоопарка было два лица, две стороны: дневная, где звери заслонялись равнодушием от человеческих глаз, и ночная, где они разговаривали. Здесь, в сумраке лечебницы они высказывали свою потребность, и это был не только голод, тоска по воле или тяга к спариванию, нет, это было сильнее, насущнее: они нуждались в любви, которой если нет — не выжить. У него дар, подумала Аврора, чудесный дар от природы, и звери это знают. Она видела явление бога. Крики зверей были полны любви, и ей стало лучше в коконе, сплетенном из нахлынувшего влечения к этому человеку и любви этих бессловесных.

— Вы подходили когда-нибудь близко к носорогу?

— Нет, — покачала она головой и почувствовала, что именно этого ей в жизни остро не хватало.

— Тогда идемте, — сказал он, и они снова покатили в «рэйндж-ровере» к великолепному гроту, где помещались крупные травоядные.

Зоопарк оказался больше, чем думала Аврора, и ехать пришлось довольно долго. Проезжая мимо озера, где грелись на берегу крокодилы и черепахи среди стаи амазонских белых цапель, он рассказал, что, когда умерла его мать, он кремировал ее и развеял прах здесь. Иногда он приходит сюда молиться, потому что солнце садится вон там: он показал пальцем в сторону Арканзаса, за прерию, поросшую бизоньей травой.

Они вошли в огромный блокгауз через потайной ход. Дверь за ними закрылась, и они окунулись в изумительный запах мочи: крепкий насыщенный дух сгущался и, казалось, дробился, нос улавливал отдельные нотки множества разных ароматов. Она узнала преобладающее в нем сено с примесью серного запаха капусты и репы — это была основная пища, но животные хранят на коже, в чреве и другие, едва уловимые запахи: веяло корой тропических деревьев, густым духом чащи, соком кактусов, капельками смолы на колючках. И Аврора тихонько вдыхала запах семени, сладкий, фиалковый.

Профиль носорога на стене был великолепен. Не двигайтесь, сказал Хранитель и щелкнул языком. Словно от земного толчка покатился на нее самый большой валун с горы. Тень отделилась от мрака и скользнула прямо ей под ноги. Он был рядом, и она, смирившись с участью тех девушек в белых одеяниях, которых бросали в подземелья лабиринта на съедение рогатому чудовищу, почувствовала себя вязанкой хвороста, охапкой зеленых листьев.

Когда ее рука коснулась его, кажется, где-то у плеча, она поняла, что погладить его не сможет. Не сумеет одним-единственным движением охватить сразу его форму, его поверхность, его тепло. Ее рука на его коже была слепа, как если бы ей надо было представить себе гору, взяв только один камешек. Она дотронулась до него — и его не стало.

Ее пальцы двигались наугад, рука витала ветерком. Аврора узнавала простор саванны, заждавшейся дождя, когда рытвины покрываются трещинами, когда у деревьев остаются только колючки да кора, когда черные камни раскатываются по песку. И вздымающиеся к небу красные термитники видела она, и нехоженные уголки чащи, и морды белых быков, лижущих соль, и ее пылающая ладонь сжалась в кулачок, вцепившись в мамину юбку.

Хранитель придержал ее за локоть и подтолкнул руку ко рту носорога. Ладонь Авроры ощутила морду, вытянутую хоботком; прикосновение больших губ, мягких, упругих и подвижных, было ласковым. Дыхание у нее перехватило, колени дрожали; ни жива ни мертва стояла она между телом мужчины и головой носорога, щекотно дышавшего ей в ладонь. Ноги подкосились, и она почти повисла на руках Хранителя. Он обнял ее. Носорог слился со стеной пещеры, с турами и мамонтами.

Они вышли; солнце садилось, и бескрайнее небо Канзаса стало розовым, как над саванной в час, когда все стихает и большие животные идут на водопой. Где-то затрубил слон, и детство вернулось к ней как новенькое. Арканзас. Она повторяла это слово, такое странное и знакомое, как арка радуги в ночном небе. Зоопарк был закрыт, они шли между пустых загонов, и только высокие индейские травы колыхались от ветра. Хотите остаться? — спросил он. Ее тело прижалось к его телу, губы к его губам, и она почувствовала себя пойманным зверем. Что ж, доживать свои дни в каком-нибудь сумрачном гроте и ждать там его прихода, изнывая и скуля от нетерпения, — перспектива показалась ей заманчивой. Не о такой ли несбыточной возможности она мечтала всю жизнь?

Вошла Бабетта. Накрашенная, причесанная, с дорожной сумкой в руке. Это была совсем другая женщина, уверенная в себе, энергичная, она всем видом показывала: дел у меня тьма-тьмущая, время расписано, извольте считаться с моим графиком.

— Ну что, девочки? — Она взглянула на часы. — Четверть двенадцатого, Горацио вот-вот приедет. Всем до свидания. Мне было приятно провести эти несколько дней с вами. — Глядя то на Аврору, то на Лолу, она старалась улыбаться как можно веселее. Отъезд ее заметно взбодрил. — Будете у нас в Миссинг Эйч Юниверсити, вспомните Бабетту Коэн… — Люди иногда говорят друг другу «до свидания», прекрасно зная, что прощаются навсегда.

Отвоевание позиций было успешно начато. Зазеленели под тенями ее неопределенно-устричного цвета глаза, несколько прядей она заколола на макушке, чтобы придать пышности, а остальные волосы были рассыпаны по плечам. Она порылась в сумочке, достала пудреницу, проверила, хорошо ли легли краски, мазнула румянами.

— Какая ты высокая, — сказала Аврора опасливым тоном Красной Шапочки, обнаружившей в бабушкиной кровати волка.

— Да, — приняла Бабетта комплимент. — На каблуках метр восемьдесят два.

Как это, должно быть, ужасно — иметь преподавателем Бабетту Коэн. Слышать в коридорах тяжелый стук ее каблуков, оставлявших ямки в полу, вздрагивать от хлопка двери, такого резкого, что взлетают ее рыжие волосы, а когда она стоит на кафедре — выдерживать зеленоватый взгляд ее размытых за огромными стеклами в золотой оправе глаз. Она никогда не садилась, разве что опиралась ладонями о стол, раскинув руки во всю его ширину. Она говорила о женщинах, о том, какое несчастье для них, что их историю делали мужчины. Этим ведь и объяснялся успех кафедры «феминин стадиз», куда стремились молодые американочки. Среди свободы и всеобщего счастья была горькая женская доля. Они хотели, чтобы не забывалось горе, отдавали дань памяти кабале.

Бабетта вспоминала мать и сестренку — последние жертвы, погубленные миром прошлого. Она хотела, чтобы девушки — все девушки, а заодно и юноши Миссинг Эйч узнали, как дорого она заплатила, чтобы провозгласить с этой кафедры в американском университете равноправие мужчин и женщин. В свое время, перед отъездом в Соединенные Штаты она ходила на консультацию в центр контроля над рождаемостью. Врач, который ей попался, прописывал диафрагмы, и, хотя она была еще несовершеннолетней, заказал для нее в Швейцарии эту панацею. Однако заставил посещать групповые занятия, на которых супружеские пары свидетельствовали, насколько изменилась к лучшему их сексуальная жизнь благодаря контрацепции. Само это слово было под запретом, и Бабетта ровно ничего не знала о сексе.

То была бунтарская пора, когда о контрацепции говорили за кофе после званого обеда. Для пущей убедительности молодая жена, с одобрения молодого мужа, приносила из ванной свою диафрагму. Ее передавали из рук в руки, удивлялись, какая она маленькая. Супруги, смеясь, показывали, как надо держать ее двумя пальцами, чтобы ввести. Бабетте запомнилось, что эта штука так и норовила выскочить, особенно когда была скользкой от спермицида: ведь ко всему прочему приходилось каждый раз мазать ее пастой, а вымыв, обязательно посыпать тальком.

Гости не стеснялись задавать самые откровенные вопросы, интересуясь ощущениями мужчины и женщины. Они открывали целый мир наслаждений, о существовании которого Бабетта и не подозревала: она-то обратилась за тем, что считала всего лишь защитой от мужчин. Когда она пришла за своей диафрагмой, врач вручил ей синюю бархатную коробочку — точь-в-точь футляр для браслета, — как-то невязавшуюся в ее представлении с кремами и тальками, необходимыми для использования содержимого. Еще врач дал ей два больших тюбика пасты, которую надо было наносить ДО ТОГО.

В томатном общежитии Бабетта положила футляр на полочку над умывальником и еще долго не решалась ни с кем сойтись. Она все равно боялась: а вдруг резина от времени стала ненадежной, вдруг у пасты истек срок годности? Боялась, как, наверно, боялась когда-то ее мать, а еще раньше ее бабушка, как боялись все ее предшественницы, которых грозили убить за потерю невинности. Этот мучительный страх передавался из поколения в поколение, этот страх унаследовала и она и увезла его вместе с диафрагмой, пастой и тальком аж в Америку. Она лежала, съежившись, на кровати в ожидании месячных — все та же опозоренная девушка, братья побьют камнями, если узнают.

Превыше всего на свете Бабетта ставила респектабельность. Рыжий отлив волос, бриллиант, норка, высокие каблуки, открытая машина, кредитные карточки и даже двадцатилетний сад нужны были ей не сами по себе, а как гарантии престижа. Все почетные звания, на которые университет так щедр, если за них не надо приплачивать, были ее путем к престижу. Ее честолюбие стало притчей во языцех, ее считали бессердечной, заносчивой, властной, а она лишь поддерживала свой престиж и напоминала о нем окружающим, чтобы, не дай Бог, не забыли. Уход Летчика сильно его поколебал, и вовсе не любовь мужчины готовилась она отвоевать, а свой престиж, в сравнении с которым любовь гроша ломаного не стоила.

— Я еще хотела извиниться, — сказала она. — Я вообще-то не люблю так выворачивать душу, но с кем еще поделиться, как не с такой же женщиной, с такими же женщинами, ведь мы можем сказать друг другу — откровенность за откровенность, — что тяжкая ноша у нас с вами одна.

Все, что накипело у нее на душе, выложила она на канзасской кухне.

А накипи много на душе у стареющей женщины, пока ее не облегчит забвение. На ней накипает вся ее жизнь, а в жизни, какой бы счастливой она ни была, хватает разочарований, наслаиваются и другие жизни, которые женщина носит в себе: матери, сестры, особенно если ее нет в живых, подруги…

— И всех остальных женщин, — добавила Аврора из солидарности. Она думала о своей Аве Гарднер из Кабальо-Коча, которая была немножко Лейлой, немножко Лолой и во многом Глорией, но в сущности ею самой.

— Меня только этому и учили: прятать подальше свое женское начало, — сказала Бабетта, — а уж если показывать его, то пристойным, чтобы нравилось, а не отталкивало, чистеньким, опрятным, надушенным, дезодорированным, скромным и изящным. Даже на симпозиумах это самое женское приходится затушевывать: они не желают об этом говорить, собственное тело их смущает.

— Зрелый возраст, — продолжала Бабетта, — это когда женское начало, как с цепи сорвавшись, отовсюду лезет наружу, разбухает, выпирает животом, грудями, бедрами, это когда женское начало восстает, выплескивается через край. И женщинам стыдно, как в пору полового созревания, когда все вдруг начинает отрастать. Только теперь они не растут — раздаются. Они жалуются, что все стало мало, удивляются, неужто они могли носить такие тесные одежки, а это просто их тела, как ни сужала их мода, набирают свой естественный вес.

Аврора искала смысл в слове зрелый: вызрел, дозрел, перезрел. Зрелый — это же хорошо, это законченность, это совершенство. Я не такая, как они, мне еще рано, говорила себе Аврора. Я хочу быть зеленой, твердой, кислой, чтобы скулы сводило, избавьте меня от такой зрелости. Хочу остаться вне подозрений, быть засушенным цветком, так и не распустившимся бутоном. Маленькая девочка в ней отказывалась расти и слушать все эти женские откровения в гинекее[36].

Надень нижнюю юбку, застегни кофточку! В самую жару тем летом шестьдесят второго мать следила, чтобы у Бабетты не было видно ни намека на грудь, ни плеч. Никаких сарафанов на бретельках, ничего такого, что привлекло бы внимание к ее фигуре, вроде черного лифчика под белой блузкой, или к тонюсенькой талии, перетянувшей ее пополам, или к резинке трусиков. Прикройся! Это же общество в шесть часов вечера пичкало сестренку успокоительными, чтобы ей никуда не хотелось, а на ночь снотворными, не то, чего доброго, сбежит.

Бабетте нравилось жить в Соединенных Штатах, под защитой той самой политкорректности, над которой снисходительно подтрунивают светлые европейские умы. Она не упускала случая подать жалобу при малейшем намеке на дискриминацию женщин. Не могла бывать в странах, где оскорбляют только по половому признаку и поносят только женское начало, где женщины под вечной угрозой надругательства прячут лица, ходят торопливо, не глядя по сторонам, укрываются, не поднимая головы, в бесполой старости, а там, в свою очередь раззадоренные, как мухи свежей кровью, следят за дочками, изобличают внучек, бьют служанок. Здесь, под сенью пальм, на искусственно-идеальных лужайках, мир принадлежал женщинам и старикам. Еще и поэтому она чувствовала себя американкой.

— Только при наличии долларов, — вмешалась Глория.

Она была в выходном платье, которое надевала, когда обедала в белом квартале, у родителей Механика. Будет окорок с ананасом, а Кристел, дождавшись орехового торта, вскочит из-за стола и прилипнет к телевизору; уставясь в пустоту, поджав ноги, будет уплетать свое сладкое-пересладкое, как будто не ради нее собралась, готовая выслушать, что ее душеньке угодно, вся семья. Придется как-то поддерживать разговор, заполнять повисшую паузу. Глорию спросят, что она поделывает. Она ответит: устала, с университетом управляться все трудней. Скажет, как говорит из года в год, что следующего симпозиума не осилит.

Для свекра и свекрови Глория была кто угодно, только не работающая женщина. Женщина — да, усталая, вымотанная, заезженная, больная — когда как. О своем самочувствии она рассказывала такие вещи, что эти простые люди пугались. Описывала свои хвори вдохновенно — просто не тело у нее, а развалина. Механик, не дожидаясь конца устрашающей картины, уходил к дочке на диван. Хотел о чем-то с ней поговорить, но только переключал каналы. Череда жутковатых картин на экране приковывала взгляд Кристел. А Глория занимала свекра со свекровью широтой и многообразием своих недомоганий.

— Я во время климакса, — вставляла свекровь, — принимала корень женьшеня, он мне очень помогал.

— Да нет у меня никакого климакса! — вырывался у Глории яростный протест. Надо же, она-то распинается, объясняя, что работы у нее по всем Соединенным Штатам Америки — на десятерых мужчин, что дел прибавляется день ото дня, что весь франкоговорящий мир обращается к ней для решения вопросов франкоязычной литературы, что она создала телеканал по литературе Африки, что стояла у истоков «феминин стадиз», — а свекровь сводит все к климактерическим расстройствам.

— Потом становится гораздо лучше, — продолжала старушка, — вот увидите, немного прибавите в весе, зато не будет больше приливов. Вот у меня каждую ночь подушка промокала насквозь… — Свекор кивал, подтверждая. Представлять себе эту блеклую кожу в восковых капельках было тошно. И уж совсем не хотелось думать о бесполой заботе супруга, менявшего промоченные женой простыни.

Тут Глории ничего не останется, как отодвинуть стул, оставить на тарелке недоеденный торт и сказать, что ей пора: надо еще поработать над романом.

— Роман, и это при всем том, что вы делаете! — воскликнет свекор.

— А! Да, папуля, роман, так, для развлечения!

— О любви? — спросит свекровь.

— Конечно, мамуля, в самую точку попали!

— А название уже есть?

— Он будет называться «Крысомор». Знаете, папуля, это такой порошочек, с помощью которого женщины избавляются от своих муженьков! — Зачем она это брякнула? У книги ведь есть название, она прекрасно знала, что только оно ей и принадлежит.

Среди белесых лиц просияет темная мордашка Кристел — полированный кусочек ценного дерева. Ответ на Бабеттин вопрос, какого цвета Кристел, был для Глории само собой разумеющимся: да, Бабетта, я смею сказать, что Кристел черная!

Красавица моя, моя черная жемчужинка, мой кусочек Африки, моя газель, не будь мне врагом, дорогая, доченька моя по крови, сестричка по цвету кожи. Я проторила тебе путь, я покорила для тебя страну — так царствуй же, принцесса моя. Склониться к ней, вдохнуть возле ушка едва уловимый запах детства. Прижать губы к ее щечке, зарыться ими глубоко-глубоко, ткнуться в твердую косточку скулы. Захватить губами чуточку ее чудесной кожи, подержать так, сжатым ртом, закрыть глаза и вкушать, вкушать..

Она обернется к Механику, чтобы рассказать ему о неприятностях с Бабилу, который распускает про нее чудовищные сплетни.

— Тебе давно надо было его выставить, — скажет Механик, как всегда, горой за нее.

— Что вы все прицепились к Бабилу? — взвизгнет Кристел. Для нее ведь он SO CUTE! И с неожиданно трагическими нотками: это мой единственный друг!

Только в машине Глория вспомнит, как рассеянно дочь подставила ей щеку. А Механик даже не проводил ее. Они могли бы поцеловаться в дверях; поцелуй сказал бы ей, что он ее по-прежнему любит.

Глория наклонилась к коробке посмотреть, жива ли еще крыса. Когда она тронула ее пальцем, тельце вздрогнуло, но совсем чуть-чуть, почти незаметно. Она ткнула ногтем — никакой реакции. Тогда она отмотала бумаги от рулона. Не обращая внимания на взгляды трех женщин, устремившиеся на нее, подхватила крысу бумагой. Когда та оказалась у нее в руке, сжала кулак. Аврора смотрела на побелевшие суставы ее пальцев. Она ослабила хватку, снова сжала, и Аврора услышала, как хрустнули косточки. Бурое пятно проступило на бумаге. Shlatch!

— Вот это я понимаю ПЕРЕВОД! — бросила Глории Бабетта. — Браво! От вымысла к действительности. — Она обернулась к Авроре: — Вымысел переводится в действительность, действительность переводится в вымысел. — И окликнула Лолу, которая крутила ручку, пытаясь открыть окно: — Это получше кино, а?

— Раскудахтались! — отмахнулась Глория. — Кому-то надо было это сделать! Не хватало только, чтобы Кристел увидела, как загибается ее крыса. Или вы хотели, чтобы я ее попросила убить свою живность? Она же подыхала в этой коробке с самого утра. Каждая из вас могла бы что-то сделать, позвать ветеринара, выбросить ее в сад, спустить в сортир. Каждая могла сделать то, что сделала я, — отрезала она. — Но вы и пальцем не шевельнули, пили себе кофеек, трепались, пока живая тварь умирала у вас под носом. Кто-то должен делать грязную работу за других. Вам без касты неприкасаемых не обойтись: у вас есть мясники, уборщицы, живодеры, ветеринары, получайте до кучи крысоубийцу!

— Ты могла бы усыпить ее эфиром, — перебила Бабетта.

— А у тебя есть эфир? Что ж ты им не воспользовалась? — Глория так и держала крысу в бумажном кульке, на котором расплывалось пятно. Другой рукой она порылась в ящике стола, извлекла золотой шнурок, шелковую ленточку, кусок глянцевой бумаги. — Смотри-ка, — крикнула она Лоле, — я нашла твою фотографию. — Держа в одной руке крысу, она помахала фотографией Лолы в другой. Положила на стол. Взяла обувную коробку и вытряхнула содержимое.

Не надо, билось в голове у Лолы, не надо класть мою фотографию в обувную коробку вместе с крысой. Не надо меня хоронить!

Глория села за стол, положила трупик крысы в коробку, обернула сверху блестящей бумагой, обмотала золотым шнурком, перевязала ленточкой, тщательно соорудила большой пышный бант и расправила концы.

— Это что, подарочная упаковка? — спросила Бабетта.

Глория пожала плечами:

— Это гроб, я сегодня отнесу его Кристел, и мы устроим настоящие похороны.

— Положи туда цветы, которые нам раздали для бутоньерок, — посоветовала Бабетта. — А Аврора пусть напишет надгробную речь: Аврора, Ор-о-ра, Оррора[37].

— А вот это Лерис, — определила Глория.

— Точно, — кивнула Бабетта и посмотрела на часы: — Половина двенадцатого, а Горацио еще нет!

— Надо окно открыть, — сказала Аврора, — а то Лоле сейчас станет плохо.

Глория что-то нажала на пульте дистанционного управления, и дом испустил долгий вздох. Окна приоткрылись, дверь повернулась вокруг своей оси, сетки от комаров со скрипом поползли вверх. Кондиционер выключился. В наступившей тишине все услышали голос Пастора, читавший о явлении ангела света: «Вид его был как молния, и одежда его бела как снег»[38].

Высунувшись в окно, Лола смотрела на прихожан, заполонивших всю улицу. Похоже было на толпу статистов, когда они разбредаются после съемки. Христос воскрес, говорили люди друг другу и целовались.

Бабетта ударилась в панику. Горацио не приедет. Он тоже решил ее бросить. При полном параде, с тяжелой дорожной сумкой, она чувствовала себя такой же потерянной, как тридцать лет назад в Марсельском порту, когда открывала с кускусницей в руках незнакомую призрачную Францию. Надо было ей самой утром подойти к телефону, а не заставлять Горацио выслушивать колкости Глории. Он ведь такой ранимый, такой, в сущности, беззащитный и, конечно, ужасно обиделся. Если он не вернется, она никогда себе этого не простит. До нее вдруг дошло, что теперь он — единственный человек, который что-то значит в ее жизни.

Аврора открыла дверь. Теплый воздух окутал ее, и она поняла, до чего замерзла в доме. Она застыла на пороге, глядя на растекающуюся толпу и впитывая ее радость. Маленькая девочка в платьице из желтого органди прыгала на одной ножке по краю газона. И распевала: Христиана воскресла, Христиана воскресла! Аврора смотрела на девочку, и ей вдруг что-то вспомнилось, нет, не вспомнилось даже, а почудилось, что это уже было когда-то. Она пыталась удержать образ, но он ускользал. Чтобы добраться до него, надо было сломать какую-то преграду. Желтая девочка, подсказывала ей память, желтая, как солнце, желтая, как золотая дароносица, желтая-прежелтая.

От автомобильного гудка она очнулась и увидела, как у края тротуара припарковался «рейндж-ровер». За рулем сидел Хранитель в шляпе с леопардовым хвостом. А на руках у него, прильнув к груди, примостилась маленькая шимпанзе.

— Мейбл! — крикнул он ей, показывая пальцем. — Я привез вам Мейбл!

Аврора побежала к нему, но бег был как во сне, вязкий, медленный, невесомый, она почти воспарила… Она была маленькой девочкой, это было в Африке, утром, и она бежала к Лапочке. Пелена вдруг разорвалась, и Аврора увидела мамино лицо.

Примечания

1

Гобернатор — начальник тюрем в колониях.

2

Расхожее американское выражение, примерно соответствующее русскому «Прелесть!». (Здесь и далее примеч. пер.)

3

«Feminine studies» — женские курсы (англ.).

4

Horror — ужас (англ.).

5

Черная сила (англ.).

6

Африканка (англ.).

7

Basement — подвальный этаж (англ.).

8

Диплом, дающий право преподавания в средних и высших учебных заведениях.

9

Город на юго-западе Франции, центр исторической области Беарн.

10

Мир и любовь (англ.).

11

Женская уборная (англ.).

12

Такой особенной (англ.).

13

Сеть дешевых супермаркетов во Франции.

14

Удачного дня (англ.).

15

Комната (англ.).

16

Blue-Bar — Голубой бар (англ.).

17

Прозвище, которое Элвис Пресли получил за характерное движение тазом во время своих выступлений.

18

Парижская гризетка, героиня одноименной новеллы Альфреда де Мюссе.

19

«И нашли пастбища тучные и хорошие и землю обширную, спокойную и безопасную, потому что до них жило там только немного Хамитян.» — 1 Пар. 4. 40.

20

«Middleway Today» — «Мидлвэй сегодня» (англ.).

21

Просто ребячество! (англ.).

22

Просто убийственно! Это — шутка! (англ.).

23

Я люблю маму (англ.).

24

Оговорка со смыслом: слово «сюплис» (supplice) по-французски означает «пытка».

25

Книга французского писателя Анри де Монтерлана (1895–1972), написанная в 1929 г.

26

Четыре части эпопеи Анри де Монтерлана, объединенные названием «Девушки» («Девушки», «Щадите женщин», «Демон добра», «Прокаженные») публиковались с 1936 по 1939 г.

27

Вульф Вирджиния (1882–1941) — английская писательница.

28

Пьеса норвежского драматурга Генрика Ибсена (1828–1906).

29

Мр.16. 4.

30

Перевод Ю.Корнеева.

31

Все прочие (лат.).

32

Специальная посуда для приготовления кускуса — национального блюда стран Магриба.

33

Порт в Алжире.

34

Так пренебрежительно называли во Франции репатриантов — французов, уехавших из Алжира после провозглашения независимости.

35

Французская киноактриса (1922–1967).

36

Женская половина дома в Древней Греции.

37

Бабетта цитирует подходящую к случаю игру слов: Aurora — Аврора, Or-aux-rats — золото крыс, Ноггога — ужасная, — из романа «Аврора» французского сюрреалиста Мишеля Лериса (1901–1990).

38

Мф. 28. 3.

Content

Констан Поль Откровенность за откровенность

Констан Поль. Откровенность за откровенность

От редакции

Роман «Откровенность за откровенность»

Примечания