Илья Митрофанов

ЦЫГАНСКОЕ СЧАСТЬЕ

Есть определенная закономерность в том, как входят в литературу одаренные люди: не предваренные ничьими рекомендациями, звонками, не подкрепленные должностью, званиями, знакомствами, они приносят или присылают рукопись по почте, далеко не уверенные, что она не утонет в общем потоке.

Вот так и Илья Митрофанов принес свою повесть "Цыганское счастье", ее зарегистрировали, и он ушел ждать. Поверьте, это не самое легкое время, в такие моменты писатель мысленно прочитывает свою рукопись чужими глазами.

Я не буду предварять повесть "Цыганское счастье" никакими рекомендациями. Пусть и к читателю она придет так же, как пришла к нам. У Митрофанова есть несколько напечатанных рассказов, есть книга, а за свои сорок с небольшим он перепробовал множество профессий- и столяра, и винодела, и сварщика, и рыбака. Но именно этой повестью в литературу входит новый писатель, новое имя. Запомните его. Григорий БАКЛАНОВ

О чем загрустил, молодой-красивый? Дай мне руку свою! Дай в глаза твои гляну! Ты - простой человек. Ты - рабочий. У тебя пальцы крепкие, смуглые. А есть белые. Мягкие есть. А удавят тебя и на мертвого плюнут. Я знаю. Я людей разных видела. Люди правды не любят. Правды боятся. Друг с дружкой целуются, а сердцами враждуют. Только скрывают вражду. Не признаются. А я вижу. Я все вижу. Я уже долго на свете живу. А не помню рождения своего. Дня не помню. Не знаю, в каком году родилась. Знаю, что мать моя хохлушкой была. В Липавне жила. Но не видела я свою мать. Ни разу не видела. Она родила меня и подбросила к нам на порог - так мне мачеха говорила. Отец посмотрел на меня и сказал: "Пусть живет". И стала я жить у отца в Карагмете. Там у отца дом был и кузня была. Кузнеца Тому Бужора все знали. Он отец мой был. Он красивый был. Гордый был. Я любила отца. У него свои дети были - Дюла, Бабали, Тереза, Лянка, Патрина. Я всем им чужая была. Я после всех ела, что оставалось. Братья и сестры со мной не играли. Я в кузне сидела. С самого малолетства сидела. Глаза закрою и, как в игольное ушко, вижу окошко закопченное и горн жаркий. Там жил огонь. Помню, как он ворчал по утрам, когда отец раздувал мехи, помню, как выбирался на волю синими змейками. Помню, как пахло углями и железом, и цвет помню железа - вишневый и красный-красный, как кровь…

Мне хорошо в кузне было. Отец вставал рано, стакан вина выпивал и работать шел, как на праздник.

Люди с утра отца ждали. Все знали кузнеца Тому Бужора. Все, кто жил по Дунаю, ехали к нам - русские и хохлы, молдаване и бол-, тары - все. Дорога к нам, в Карагмет, шла по степи, по траве вдоль Дуная, и каждый к нам заворачивал, каждый отца уважал.

Я видела, как глаза у людей легким светом горели, видела, что каждому было приятно с отцом поздороваться. И он улыбался людям. Он от груди хорошей матери вырос. Он работу свою любил. По ковачи о гад мелало, анда кодя сы во бахтало Такой и он был. Лицо в саже, волосы черные ремешком перевязаны. Работал - с огнем разговаривал. Колеса железом обтягивал, лошадей ковал, сапы, ботала делал, грабли, кольца железные на ворота. Люди проезжие садились в кружок возле кузни, на отца глядели, и у каждого сердце радовалось. Магарыч ему ставили, деньги давали, а он не жадный был. Он не деньги любил, а работать на людях любил. Я смотрела, как он работает. Я жалела, что парнем не родилась на свет. Я бы ему помогала. Я бы горн по утрам разжигала, мехи качала. Я хотела, чтоб он хоть разочек на руки меня взял или ласковое слово сказал. Но слова лишние он не любил говорить. Только оглянется иной раз: рубашка мокрая на спине, глаза ясным жаром горят. "Мэй, Сабина! - крикнет - Вина!.." Я со всех ног в хату бегу. Полный глечик вина принесу. Он выпьет, вытрется рукавом, трубку набьет и сядет с людьми возле кузни. Радость была для меня, когда он доверял мне трубку свою раскурить. Чуяло мое сердце - любил он меня. Только гордость его не позволяла меня приласкать. А я старалась. Я во всем старалась ему услужить. Раз, помню, проснулся он утром. Зима была, холодно было, ветер колючий со снегом был. А он с вечера выпил - люди его угостили,- проснулся, кричит: "Мэй! Тайкэ!1 Хочу холодной воды с Дуная…" Братья и сестры мои не хотели идти. А я побежала. Холодно было. Лед под ногами трещал. Я по льду босиком, как по углям горячим бежала. К Дунаю бежала. Воды отцу принесла, Попил он. Удивился: "Мэй! Наша кровь! - говорит.- На кожух - грейся…" И улыбнулся. Мне улыбнулся. А я замерзла, я сильно замерзла, а счастливой была. И не надо мне было счастья другого. Только чтоб так и дальше жилось. Чтоб всю жизнь так жилось.

Но счастье, как солнечный лучик, его не поймаешь, в ладанку не зашьешь.

Не долго работал в кузне отец. Когда листья желтые на акации стали, пришли к нам во двор гажё2. Двое их было. "Где хозяин? - спросили.- Где кузнец, Тома Бужор?" А отец в тот день не работал. Он по праздникам не работал. Большой праздник был. Баро форо3 была в Ахиллее. Отец вернулся из Ахиллеи и спал. Гажё его разбудили и говорят:

"Мы - Советская власть. Будешь для колхоза работать".

Отец стал работать. Бороны ему ломаные привезли, косы, вилы и грабли - все, что отняли у людей. И лошадей к нему привели ковать.

Железа во дворе стало больше, а людей меньше. Никто теперь не сидел у кузни. Никто магарыч не ставил отцу. Лошади стали ничьи. Бороны тоже ничьи. Сердце у людей за них не болело.

Отцу не понравилась такая работа. Он любил, чтобы все видели, как он стучит молотком и с железом горячим шепотом разговаривает. Ему скучно стало. День поработает, два на ярмарке. Еще один гажё во двор к нам пришел. Бирэво К Маленький, кривоногий, ложка души в нем. А злой как огонь. Бумагу отцу показал.

"Медленно ты работаешь, Тома Бужор! - закричал.- Малая производительность от тебя!" Отец слушал, ножиком прутик строгал. Потом голову поднял: "Мандар ханцы,- сказал,- катар о дел майбут!"4

Ночью кузню поджег. До утра кузня горела. А к обеду гажё приехали на железной машине. Военные гажё приехали. Схватили отца. Только он никого не боялся. Он сказал:

"Дайте мне одеться, люди добрые…" Рубаху надел белую, красный пояс надел, сапоги надел. Гажё под руки его взяли, но отец оттолкнул их.

"Я не пьяный! - сказал.-Я сам выйду…"

Вышел во двор, песню запел. Нашу песню запел. "Анде'к свынто" запел. Голосом звонким, веселым голосом, с радостью в сердце запел. Ногой притопнул, пыль поднял сапогами. Соседи собрались, глядели. Гажё глядели. А отец притопывал сапогами, белым соколом ходил вокруг них. Отец никого не боялся. Он пел нашу песню: Анде'к свынто дес куркэхко! Эта Пэтро бияндиля! Во чи барёл cap барёлпе! Сар кэ анда ле васт тинзолпе… 8

Я стояла во дворе. Я не понимала: почему он поет? Я не знала, куда его повезут. Только когда увидела, как гажё к машине железной его подтолкнули, крикнула:

"Тйтэ! Тйтэ!"

Отец оглянулся. На соседей глянул, на солнце вольное глянул.

"Люди! Помните дядю Тому! - крикнул.- Живите, как соль с хлебом!"

Вот что сказал. Последними были эти слова, Не видела я его больше. Никогда с того дня больше не видела.

Жизнь моя стала плохая. От мачехи стала плохая. Отец был, она боялась отца и мое сердце не мучила. Отца увезли - стала мучить. Плохо мне стало от мачехи. Гана мачеху звали. Красивая тоже была. Но сердцем не стоила и двух луковиц. Злая сердцем была. А зло в человеке, что уголь горячий. Ты в себе его носишь, а он твою душу со- жгет. С другим цыганом начала жить. Он к нам пришел. Ничего с собой не имел. Ни накрыться, ни подстелиться. Один кнут имел. Васо звали его. Днями лежал на кровати. Мух кнутом бил. Меня бил, братьев, сестер, мачеху бил. Протянет кнутом и смеется. С первого дня как пришел, сказал нам:

"Идите шукайте гроши. Чтоб вечером десять сталинов в хате было от каждого…"

Сталины на земле не валяются. Пока один рваный достанешь, сто раз душа умрет и воскреснет.

Я на базар ходила. Базар в Карагмете меньше ладойи. Два продавца, один покупатель. Спрятаться негде. Дыню, яблоко, брынзы кусок схвачу и до хаты бегом.

Ловили меня. Били. Я больше женщин-торговок боялась. Женщины сильней били, чем мужики. Волосы рвали. Терпела. Надо было что-нибудь домой принести. Там Васо с кнутом сидел. Братья и сестры мои- Дюла, Бабали, Тереза, Лянка - были старше меня. Они в Тучков ездили, в Аккерман и в Одессу. Они Сталины привозили. Неделю побудут, а больше чем десять от каждого Васо везли. А я не умела. В хату зайдут. Васо сидит, семечки лущит. И Гана с ним вместе. Вижу, за кнут взялся.

"Ну,- спрашивает,- где твои Сталины?"

"Найкэ!5 Не бей меня, найкэ. Не было мне удачи. Не бей!" - Прошу…

А Васо посмеивался:

"Что ты у меня просишь? Ты у гажей проси…" - И выгонял за порог.

Ночь во дворе. Куда мне пойти? В кузнице ночевала. Был там один закуток. Не обгорелый почти. Одеяло нашла дырявое, закутаюсь и дрожу до утра. Никто меня в хату не звал. А была охота - шла в Ахиллею. Может, удачу найду. Семь километров до Ахиллеи. Вечер, ночь, иду, ни о чем не думаю. В окнах свет горит. Там тепло. Там гажё живут. Сталины пересчитывают. А может, гуляют. Жалко было себя. Люди мимо идут. Все нарядные. В кино идут и на танцы. И я себе думаю. Вот вырасту, богатого встречу. За всю свою неудачу с Васо рассчитаюсь.

Осенью, помню, вот так же шла.

Человек мне навстречу. Военный. Я военных очень боялась. С того дня боялась, когда они к нам во двор на железной машине приехали. Много стало военных в нашем крае. Как вороны слетелись со всего света. Все начальники, всюду их власть. И этот тоже. В черной шинели. Фуражка со звездочкой. На ноги мои посмотрел.

"Девочка! - спрашивает.- Тебе не холодно босиком? Ты ведь простудишься…"

Никто у меня никогда не спрашивал: холодно мне или нет. Наоборот - смеялись. Или гадости вслед говорили. Люди такие. Злей собак люди. Собака укусит. А человек живьем съест.

А этот - нет. Не смеялся. У этого душа была схожа с голосом. Глядит на меня. Лицом пожилой, И усатый. Чудные усы. Только под носом, а на губе волос не рос. За руку меня взял. Рука теплая.

"Тебя как зовут?"

"Сабина".

"Сабина, Сабина…- И снова на ноги мои посмотрел.- Не-ет! Так не годится. Идем-ка ко мне. Придумаем что-нибудь…"

"Не пойду!" - говорю ему.

Не хотела и вправду идти. Я ученой уже была. Один тоже к себе позвал. Хлеба дал. А потом начал ко мне приставать. Мне было противно. Старый старик был, губы слюнявые. Лицо ему расцарапала, убежала. А у этого что на душе? Еще раз глянула на него. Нет, думаю, этот не будет ко мне приставать. Почуяла, что не будет.

Пошла за ним, как собачка. А думка была - убежать. Боялась. А он и не чувствовал, что я боюсь. Идет, расспрашивает меня, где я живу, кто мои мать и отец. Остановился, глянул в глаза мои.

"Странно… Ты на цыганку не очень похожа…"

Я и сама знаю, что не очень. А только что ж теперь делать?

'"Долго еще идти?" - спрашиваю.

"Вот, рядышком…"

У Дуная он жил. Там у берега военные катера стояли и электростанция. А чуть подальше домик под черепицей. В калитку вошли. Он улыбнулся.

"Что? Оробела? -И крикнул в коридор: - Нина! А у нас гости…"

Вышла Нина, жена его. На лицо не старая, только бледная очень. Будто солнца всю жизнь не видала. В платок шерстяной куталась.

"Ниночка! - военный сказал.- У нас нет ничего на ноги? Озябла девчонка…"

"Что ты так поздно, Витя? - спросила жена и на меня посмотрела, будто ждала, что я приду. Улыбнулась. Грустно так улыбнулась: - Ну? Проходи…"

Мне легко стало на сердце. Когда люди тебе улыбаются - жить легче. Принесли мне ботинки, носки синие. Померила я. Большие были ботинки.

"Ничего, зато теперь не озябнешь…" - сказала хозяйка. В комнату меня привела. Лампа настольная на столе стояла. Тепло было.

"Спасибо вам,- говорю.- Спасибо, люди вы добрые…" И руку дяде Вите поцеловала. Он обиделся. Руку отдернул.

"Ну-ну. Это не надо…"

Мне тоже неловко стало. Мне сказать им хотелось что-то, ласковое что-то хотелось сказать. А что? Не знаю.

"Хотите я вам погадаю?"

Переглянулись.

"Ну что ж, попробуй…" - Дядя Витя руку мне протянул.

Чудно мне стало. Лицом пожилой, а рука не рабочая, подушечки на ладони мягкие, ногти круглые. Детская рука была у него.

"Душа у вас добрая,- говорю.- Много горя вы видели в жизни. Много сердце ваше перетерпело. Много людей разных видели, юродов видели. И здесь на новом месте живете. Раньше вы в большом городе жили. В большом доме жили. Сынок у вас был. Но жил совсем мало…"

Договорить не успела. Жена за сердце схватилась.

"Господи…" - И села рядышком.

Дядя Витя заволновался:

"Ниночка, Ниночка, успокойся…"

"Я не волнуюсь, Витя.- И на меня взглянула.- Удивительно… В таком возрасте…"

"Да, удивительно,- кивнул дядя Витя и на ладонь свою глянул: - Неужели все в этих линиях? Как ты сумела все угадать?"

"Да вот,- говорю.- Вот, видите? Здесь бугорок, а здесь черточка с крестиком. Это детская смерть. Это горе большое…"

А самой жалко их стало. Неловко мне перед ними стало. Потом сколько другим людям гадала - неловкости уже не было. А перед этими было неловко. Взрослые вы люди, подумала, а умом - дети малые. Легко обмануть вас. Разве в линии на руке дело? Глаза нужно иметь. Я только в комнату к ним вошла - все увидала. Жизнь человека в предметах: прошлая, настоящая, будущая - вся, без,остатка. Нужно только глядеть хорошо. Скромно у них было в комнате: стол, стулья и шкаф с книгами у стены. Лампа настольная шкаф освещала. И фотографию за стеклом. На фотографии Нина - жена дяди Вити, с мальчиком, а позади дом с этажами. Старая фотография, с обломанным краем, видно, ее в кармане носили. Голоса детского в комнате не было слышно, детских вещей я тоже не увидала. Как тут не догадаться? Хотелось сказать им, как догадалась. Но не сказала. Душу людям нельзя открывать до конца. Если откроешь - не будут тебя уважать люди. "По линиям,-говорю,- догадалась…" Жена дяди Вити на меня посмотрела: "Все правильно, девочка…" - И головой покачала. Папиросу закурила. Потом уже рассказала, что жили они раньше в большом-большом городе. Немцы этот город со всех сторон окружили. И стали людей морить голодом. А тетя Нина на войне была, врачом там работала. В городе ее мать осталась и сын Славик. Там они и умерли. А когда война кончилась, дядю Витю направили к нам, на Дунай, в Ахиллею моряками командовать. Я об этом позже узнала. А в тот вечер мне стало неловко, что они загрустили.

"Давайте я вам на будущее погадаю!" - им говорю.

"Нет, нет, не надо.- Тетя Нина погладила мои волосы, улыбнулась мужу: - Хороши мы с тобой, Витя! К нам гостья пришла, а мы даже чаем ее не напоили…"

На стол собрала. Чего там не было на столе! Чего и в мыслях не было. Печенье было, шоколад был, рыбка копченая в баночке. ЯГ такой еды никогда не видела. Тетя Нина мне чаю налила, сахару три куска положила, печенье поближе подвинула.

"Ешь! - сказала.- Ешь, не стесняйся…"

Я начала есть. Я голодной была. А они рядышком сели и глядят, как я ем.

Тетя Нина спросила:

"А тебе сколько лет, Сабина?"

Я и сама точно не знала, сколько. Я свою жизнь мерила так. Когда гажё военные в наш край пришли и отца моего забрали, мне было лет пять, наверное. А сейчас?

"Сейчас, может быть, десять…" - говорю им.

Тетя Нина переглянулась с дядей Витей, на меня внимательно посмотрела и пальцы начала загибать.

"В сорок четвертом, значит, тебе было пять лет… Сейчас пятидесятый… Да, сходится! Почти сходится…"

"А в школу ты ходишь?" - спросил дядя Витя,

"Нет, не хожу…"

"И читать не умеешь?"

"Нет. Я Сталины считать умею…"

"Сталины? - переспросили. И переглянулись:-А что такое "Сталины"?"

Чудные люди. Бог мой, чудные.

"Сталины - это деньги советские. Раньше были румынские леи, А теперь - Сталины…"

Тетя Нина от папиросы закашлялась, на дверь оглянулась.

"Господи,- прошептала.- Не говори так. Не надо так говорить…"

Очень она испугалась. Дядя Витя ее успокоил.

"Ничего,- сказал.- Она больше не будет так говорить…" И меня по голове погладил.

"Приходи к нам, Сабина,- сказал.- Приходи… Научим тебя читать…"

Стала я к ним ходить. Сладкое это было время. Самое сладкое в моей жизни. Сладко и вспомнить. Приду вечерком, а у них тепло, тихо. Тетя Нина мне мыло дала. Я голову вымыла. У меня воши были. И одежду дала. Кофту и юбку суконную. Я причесалась. Она говорит:

"Сабина! Ты очень красивая девочка".

Я не знала, что ей ответить. Мне уже говорили, что я красивая. На улице говорили, на базаре, но с гадостью говорили. А чтоб так, от души и сердца,- так не было. Я это запомнила. Но о себе я не думала, что я красивая. Я этого еще не понимала тогда. Мне только было прййтнб, что я тете Нине нравлюсь. Она на меня во все глаза глядела. Не знала, как услужить. Только приду, а у нее на столе чай горячий. Чай они всегда пили. Такая у советских привычка. У нас за стол без стакана вина не сядут, а у них - без чая. Белую скатерть на стол расстелит, угощает меня. Много разной еды у них было. Дядя Витя домой приносил. Хлеб приносил белый, банки с тушенкой, галеты - печенье такое, как камень твердое, а по вкусу, как дрожжи сухие. Шоколад тоже носил.

Хорошо они жили. Тетя Нина нигде не работала. У нее здоровье слабое было. Даст мне поесть, а сама сядет рядышком, папиросы курит и кашляет. Тепло, холодно - в платок куталась. И чай с папиросами пила.

"Ты ешь, ешь, Сабина,- меня уговаривала.- Поешь, и начнем заниматься…"

Читать меня научила. Книга у них была. "Славика книга"- так тетя Нина ее называла. Толстая, с картинками. Про Робинзона и Пятницу. Как они оба на острове жили. По этой книге я и училась. Всю я ее прочитала. Подписи под картинками до сих пор помню. На одной человек в лодке с ружьем нарисован, а в воде голова. Снизу написано: "ЕСЛИ ТЫ ПРИБЛИЗИШЬСЯ К ШЛЮПКЕ, Я ПУЩУ ТЕБЕ ПУЛЮ В ЛОБ". На другой картинке двое на корабле стоят. Взрослый и мальчик. И подпись внизу: "НУ ЧТО, ДРУЖОК! ПРОШЛИ ТВОИ РЕБЯЧЕСКИЕ СТРАХИ?" И еще, еще одна мне запомнилась. Робинзон за столом сидит. На голове качула 6 молдавская, сам в куртке овечьей мехом наверх. На плече попугай сидит, а рядом собака и кошка. И подпись внизу: "ДАЖЕ САМЫЙ СЕРЬЕЗНЫЙ ЧЕЛОВЕК УЛЫБНЕТСЯ, УВИДЕВ МЕНЯ В КРУГУ МОЕГО СЕМЕЙСТВА".

Много было таких картинок и подписей много. А эти я до сих пор помню. Я быстро азбуку схватывала. Тетя Нина говорила, что у меня память хорошая зрительная. Я и сама это знала. С детства, как на базар ходить стала, память была. Попробуй забудь, что вчера у этой тетки кусок брынзы с прилавка взяла, она тебе быстро напомнит, когда за волосы схватит.

Дядя Витя домой вечером придет. И с порога:

"Ну, как успехи?"

Я и начну по складам читать. Он был очень доволен. Усы свои двумя пальцами гладил:

"Тебе надо учиться, Сабина. Хочешь в школу?"

У нас в роду никто не учился. Братья и сестры мои уже переросли для ученья. А мне хотелось учиться. Я видела, как ахиллейские дети утром в школу шли. Девочки с цветами и в белых фартуках. Мне тоже хотелось носить белый фартук.

"Ну, хочешь в школу, Сабина?" - еще раз спросил дядя Витя.

"Хочу,- ответила я.- Только Васо не пустит…" • "Ничего. Я с ним потолкую…"

Думала, в шутку сказал. Не верила, что он к нам в Карагмет за семь километров придет. Не знала, что у него есть машина. Приехал. Через три ночи приехал. А лучше б не приезжал.

Я дома была. С мачехой из Тараклии вернулась. Нас там в милицию забрали, все Сталины отняли, сутки держали, потом отпустили. Мы пустые пришли. Васо был злой. Очень злой. Мачехе руки связал. Во двор за веревку вывел. Сам посредине стал, а ее со связанными руками по кругу, как лошадь, начал кнутом гонять. Долго гонял. Она упала. Васо все платье кнутом ей порвал. Уморился. Мачеха в хату еле вползла. Я на кровати сидела. Ждала, пока отдохнет Васо и меня бить начнет. Боялась глаза на него поднять.

Мачеха пить попросила. Я встать хотела. Услышала, как машина подъехала. Васо кнут под подушку спрятал, вышел во двор. Я не знала, что это дядя Витя приехал. Не знала, о чем они говорили с Васо. Только услышала, как хлопнула дверь. Васо в хату вошел. Кнут из- под подушки достал. И на моей шее петлей затянул.

"Учиться хочешь? - крикнул.- На! На!"

Ногами бил. Я голову спрятала, чтоб по лицу не попал. Вижу, он отошел от меня. Устал. Вина выпил. До вечера пил. Вечером мачехе крикнул:

"Ложись на кровать!" - Он любил так. Побьет ее до крови, а потом с ней ложился.

Мачеха не могла встать. Васо ее сильно побил. Еще раз ударил. На меня поглядел. Глаза красные. Зверь. Хуже зверя. Поднял меня на руки, на кровать бросил. Юбку порвал, кофту порвал. Лег на меня.~

Я утопиться хотела. Васо связал мои руки и ноги. Не выпускал из хаты. Три дня я в хате сидела. Думала, ум потеряю. Душа мое тело оставила. Сердце мое как камень стало. Хотела ножом себе вены порезать. Убить Васо хотела. Он ко мне подошел, руки мне развязал. Я в лицо его плюнула. "Убью,- говорю.- Все равно убью!" Он кнут схватил. Замахнулся, но не ударил. Сел за стол, вина выпил. Ничего не сказал мне. Молчал. Больше меня с той ночи не трогал. И бить перестал. А мне все равно сделалось. Я как каменная сделалась. Сердцем, душой - каменная. Ни о чем не думала. Как во сне жила. Только зло у меня осталось на дядю Витю. Зачем он приехал к нам? Зачем я к ним ходила? Не буду ходить. Никогда я к ним не пойду…

Осенью ярмарки начались. Мы с мачехой в Аккерман поехали. Я не люблю ярмарки. На ярмарках нервы железные надо иметь. Людей много. У каждого глаза сбоку.

Мы делали так. Мачеха на судьбу гадала. А я рядом стояла. Мачеха лучше меня людей чуяла. Я ошибалась. А она - никогда. Стоит, никого к себе не зовет. Глазом кинет. И как на нитке подтянет гусыню, что пожирней. Много таких. С виду - модная, глаза крашеные - ни в Бога, ни в черта не верит. А приглядеться - овца нестриженая. Мачеха ее за руку возьмет. И пошла сладким голосом про любовь ворожить. Гусыни всегда про любовь слушать любили. У самой восемь складок на животе, два подбородка. А нагадай ей горячего, молодого и чтобы в доме казенном работал, и чтобы дачу имел и машину имел. Дуры! Дуры! И Сталины ваши дурные, не жалко забрать. И самих вас не жалко. Стоят, рот намазанный свой раззявят. Смыть штукатурку - кто на вас глянет? Какой молодой, горячий?

Стою себе сбоку. Кошелек увидала - хвать и в сторонку. Мачехе отдавала. Себе ни копейки не брала. Мачеха видела, как Васо со мной в ту ночь лежал. Еще больше меня ненавидеть стала. Ревновала ко мне. В жухлое место меня посылала - в уборные на вокзале. Я ходила. Я шапки снимала, сумочки резала. Не попалась ни разу. Ничего не боялась. Перестала бояться. Мне после той ночи - все равно стало. Как будто что умерло у меня, не родившись. Холодная стала. Всех насквозь видеть стала. Человека любого - насквозь. Я про себя знаю и про любого скажу: у каждого в жизни есть свой запас удачи. Сперва ты на этом запасе живешь, как по Дунаю плывешь. Запас кончится - опыт приходит. А опыт - разбитая голова.

Мачехе очень хотелось, чтобы я попалась, чтобы меня убили.

Радовалась, когда я ей Сталины приносила; и злилась. Я это заметила.

"Что ты мне зла желаешь? - ей говорю.- Тебя саму скоро зло ссушит. Ты всю жизнь меня ненавидела. Ты сдохнешь, я на твою могилу плюну…" А она мне в ответ: "Зачем говоришь так? Я тебе свою душу отдала…"

"Ты? Душу? Я в кузне ночами спала… Я голодная днями ходила… Я знаю, что я не твоя дочь, но я в этом не виновата. Я с тобой под одной крышей жила, а доброго слова от тебя не слыхала. Злая твоя душа! На том свете покоя тебе не будет…"

"Ты что? Ты что мне желаешь?" - она говорит. И за волосы меня схватила. Но я ее не испугалась.

"Я тебя ночью за горло схвачу…" - говорю.

Она свои руки укоротила. Как к равной ко мне относиться стала. Учила меня. Ласковая была. Но я ее в душу к себе не пускала. Я знала: волчица ягненком не станет. Злая она была. Где б мы ни были, она мне похуже давала работу. На братьев, сестер моих у ней сердце осталось. Они на вокзале паслись. У моряков тряпки скупали. Носки моряки привозили из Австрии. В клеточку, красную, синюю, желтую. Долго не рвались. Носки, перец, иголки для примусов сестры и братья в Одессе толкали. А меня на свалку всегда посылали, когда ярмарок не было. У Васо хабарь знакомый был. Он кости брал, тряпки брал. Он иголки за них давал, нитки давал, карты давал…

Я любила на свалку ходить. В Ахиллее большая свалка за городом. Там я душой отдыхала. Там я одна была. Никто там меня не трогал. На свалку любой-каждый иди. Только не каждый ходит. Люди брезгуют. Люди думают - там зараза. А заразы на свалке не больше, чем в душе человека. От людей свалки пошли. От их жизни, богатой и бедной.

Много там было добра. Тряпки, кости. Я их в отдельный мешок клала. Раз даже кофточку шерстяную нашла и куклу нашла. У меня никогда куклы не было. Я ее спрятала у себя в закутке, за кузней. Игралась. У меня уже грудь росла, а я хотела в куклы играть. Хорошая была кукла. Гипсовая голова, только затылок отколот. Я ей платок надела на голову, и стало не видно. Думала, еще что-то найду. Много всего было на свалке. Но новые вещи встречались редко - чаще старые: постолы рваные, качулы, сопревшие кожи овечьи, кукуруза гнилая, кости обглоданные, может быть, лошадиные, а может, коровьи, старые башмаки, туфли на каблуках, только не парные, а по одной, будто их одноногие носили, и тряпья много детского было, но рваное. А однажды я череп нашла без носа и без ушей, кожа к костям присохла, а волосы целые. Черные волосы. Я испугалась, убежать хотела, но мне очень пластинки понравились. Куча пластинок с черепом рядом лежала. С виду квадратные, как фотокарточки, только черные. На одной люди сидят. На другой буквы печатные. Я читала и тоже запомнила. Не наши слова. Не цыганские. Не русские. И не молдавские. Но я запомнила. ! ЙИКСТЕВОС - ИНЗИЖ ЗАРБО - было написано. ! АДУРТ ЫПМЕТ ТУТСАР ! МОДОРАН МИКСТЕВОС С ЕТСЕМВ

Что означали эти слова? Для чего их писали на этих пластинках? Я так и не знаю. Хабарь пластинки не брал. Ничего за них не давал. Ни иголки, ни нитки. Лучше пуговицу было найти или копыто на гребешок. Гребешки очень в цене были - воши чесать. Но копыта редко я находила. Только старые вещи, тряпье - выкрасить и выбросить.

7. "Знамя" № 1.

Весны ждала. Весной люди много выбрасывали. Каждый хотел весной жизнь свою с нового начать. Думала - ничего до весны не найду. Но была у меня удача. Рина 7 нашла. Пятнадцать рина. В горшочке разбитом лежали. Я Васо их отнесла. Он увидел - глаза загорелись. "Бах- тяса! Бахтяса!"8 - закричал. И по хате забегал. Рина забрал. Мне Сталины дал. Вина выпил. Мачехе дал вина. "Анда тиро састи- мос!"8 - кричал. Танцевать стал. Веселый стал.

Я Сталины посчитала. Десять больших бумажек. Много. Платье себе в Ахиллее купила. Лифчик купила. Все шелковое. Я шелковое люблю. Голову вымыла. Причесалась. Хорошо мне стало. Пошла в Ахиллею. Кино смотрела. Мороженое себе купила. А вечером к дяде Вите пошла.

Я и раньше пойти к ним хотела. А мой стыд не пускал. Я пыкыли- мос9 себя считала. От Васо я пыкылимос стала. Не могла к ним пойти. Боялась, что они почуют, что я пыкылимос. Я злилась на них. А почему злилась? Они добрые были люди. И дядя Витя, и тетя Нина. У них тепло, хорошо в доме было. Зачем я на них злилась за свое горе? Зачем так душа Богом дана - на доброе зло держать? Пойду к ним. Надо пойти. У меня платье новое. Розы на черном. И туфли себе я купила, и карпетки белые. Они меня не узнают. Я уже взрослая стала. Тетя Нина обрадуется. "Какая ты,- скажет,- Сабина, красивая!" Голос ее вспомнила. И как на крыльях душа поднялась. Гостинцев купила. Тете Нине папирос. Она "Беломор" курила. Дяде Вите два платка носовых. Иду по улице. Люди на меня оборачиваются. Я уже знала, что красивая. Только не думала о себе. Я об одном думала. Вот сейчас я приду. Вот переулок, а вот сейчас электростанция будет. И причал с флагом. И катера военные на Дунае.

Катеров на Дунае не было. И моряков не было.

Я к домику подошла. Навстречу курица. Волосы рыжие на железках, руки в тесте.

"Ты зачем калитку открыла? - мне крикнула.- Что там в кульке у тебя?"

Мне стало обидно.

"Не морщь губы! - ей отвечаю.- Красивой не будешь! Где дядя Втггя?"

"Какой дядя Витя?"

"Военный, тут жил…"

"Нету их! Уехали! - раскричалась.- И чтоб сто лет не было! Две комнаты на двоих занимали…"

"А куда уехали?" - спрашиваю.

"Не знаю и знать не желаю…"

Муж курицы на крыльцо вышел. Худой, лысый. Глядит на меня, лыбится.

"Что ты уставился на нее? - закричала хозяйка. И мне: - А ты иди, иди подобру-поздорову…" Калитку за мной закрыла и гадость вдогонку сказала. Я камень с земли подняла, хотела в нее запустить, чтоб голова ее железная пополам раскололась. Но связываться не захотелось. Не было у меня настроения связываться. Ночь на душе моей сделалась. Ругала себя. Почему я к дяде Вите не пришла раньше? Куда они уехали? Где они сейчас живут? Они добрые были. Очень добрые. Добрых людей сосчитать - пальцев на одной руке хватит. А я к ним не приходила. Тетя Нина меня кормила. Я Славика книгу читала. Я помню картинки и подписи помню. Я способная. Мне надо было учиться. А теперь - поздно. Прошло мое время. Теперь я взрослая стала. Так я считала.

Но по думке моей жизнь не сошлась. Прижимать нас стали. Раньше, как отца моего гажё забрали, нас только раз в год трогали. Милиция приходила, вели нас в Ахиллею. Бумажки давали. В доме культуры ящик красный стоял. Мы эти бумажки в ящик бросали. И нас отпускали. А теперь сильно прижали. Летом пришли опять. Переписали нас всех в тетрадку - Васо, мачеху, братьев моих и сестер. Они с нами не жили. Они уже были сами по своей воле. Бабали женился, с Терезой и Лянкой в Одессе паслись. Все равно всех переписали, Девушка русская переписывала. А с ней гажё был. В шляпе и галстуке. Важный такой.

"Чтоб первого сентября,- наказал,- как штык были в школе!"

Васо с начальником ласковый был. Умел языком из комара жеребца сделать. Поклонился начальнику:

"Мэй! Мэй! Мэй! Бирэво! Зачем цыгану школа? Цыгану воля надо".

Осерчал начальник. Девушка русская за ворота вышла, а он остался, за рубаху Васо схватил. Крепко схватил - здоровья много имел.

"Ты! Хомут безлошадный! - тихо сказал,- если будешь болтать, я тебе волю устрою… С небом в клеточку!"

Пошла я учиться. Бабали, Тереза, Лянка, Дюла, Патрина - все отбрехались. Они и без школы в золоте были. Приедут вечером к нам, в Карагмет, барана привезут, вина магазинного, костер за кузней большой разведут, всю ночь песни поют, про свою вольную жизнь хвастаются, золотом своим хвастаются. И надо мной смеются: "Ты, Сабина, большим бирэво станешь! Ты за гажё замуж пойдешь… Патив ту- кэ, Сабина! Сыяс, Сабина!" 10 И я с ними пила. А свое думала. Я думала, что я не такая, как они. Я думала, золото - это не главное.

Я стала учиться. Мне стыдно было в первые дни в школе. На меня мужчины смотрели, когда я по улице шла, а меня в первый класс посадили. Я сказала, что умею читать. Мне дали книгу. Только не Славика книгу, что я читала у тети Нины,- другую. Картинки детские и подписи детские: МАША ЕЛА КАШУ. МАМА МЫЛА МАШУ. Я прочитала и меня в пятый класс посадили. Сначала было интересно. Потом скучно стало. Так скучно - слов найти не могу. Сижу на уроке, в окно гляжу. Сижу, думаю. Зачем я сижу здесь? Читать я.умею. Где "Хлеб" написано - знаю. Где "Мясо" - учую по запаху. И арифметики мне не надо. Я Сталины и так посчитаю. Они большие Сталины были. Без дробей делились. Зачем люди учатся? Что можно узнать из книг? "Родную речь" мне дали. Я ее всю прочитала. Это не наша речь - это книжная речь. Ее учителя выдумали. Я учителей терпеть не могла. По географии Наталья Степановна нас учила. Одеколоном мазалась, ногти лаком красила. Все на меня глазами косила. Волосы мои один раз потрогала на перемене. "Чистый каштан,- говорит.- Ты их подкрашиваешь, Сабина?" - "Ага! - отвечаю.- Как на свет родилась - подкрашивать стала…" Гляжу - она губы надула: "Ты много себе позволяешь…" А что я себе позволила? Нечего мне больше делать - волосы красить. Я ей правду сказала - я такая родилась. Села за парту, а Наталья Степановна указку взяла и пошла по карте реки, моря показывать. Меня к доске вызвала. "Покажи нам, Бу- жор,- говорит,- столицу нашей Родины…"

Я стала искать, а найти не могла. Дунай нашла, а столицу найти не могу.

"Ты не там ищешь, Бужор! - Наталья Степановна говорит.- Надо выше искать…"

"Почему выше? Мы на Дунае живем. Наша столица-Ахил- лея…"

Все засмеялись. Наталья Степановна на меня в один глаз посмотрела и головой покачала:

"Не пойму. Ты - дура, Бужор? Или придуриваешься?"

Сама ты, думаю, дура лаковая. Хоть ведро одеколона на себя вылей, а молодой не станешь. Но промолчала. Она отличника к доске вызвала. Был такой у нее любимчик, Алешка Хлебников. Глист плавневой с прилизанным чубчиком. На первой парте сидел. В рот учителям заглядывал. Подошел он к доске, указку у меня выхватил и пошел тарабанить: "Столица нашей великой Родины, Союза Советских Социалистических Республик - город Москва!" - Вызубрил, подлиза слюнявый.

"Повтори, Бужор,- Наталья Степановна говорит.- А ты садись, садись, Лешенька… Ну? Повторить ты, надеюсь, сможешь?"

"Не буду я повторять,- отвечаю.- Это в "Родной речи" столица - Москва. А я в Москве не была ни разу. Для меня Ахиллея - столица!"

Весь класс - гы-гы-гы! Мне обидно стало. Всех бы убила.

"Что скалитесь? - говорю.- Кто из вас был в Москве? У кого там мать, отец, братья, сестры? Что вы "Родной речи" верите? Свою голову надо иметь! Ты,- кричу Сенчурову Мишке.- Ты на Дунае родился. И тятьку я твоего знаю. Он рыбаком в колхозе работает. А ты, молдаван васильевский? - Брынзарею Петьке кричу.- Ты в Москве был? Ты дальше виноградника никуда не ездил! Все мы на этой земле родились. Где Haiiia Ахиллея на карте? Где про нашу землю в "Родной речи" написано? Я про нашу землю сперва прочитать хочу!"

Наталья Степановна как мел белая стала. Кулаки стиснула.

"Это что ты себе позволяешь? - спрашивает.- Это же агитация против Советской власти!"

И повела меня в учительскую, к завучу.

Тоже конь с яйцами был. Его "Сухомлинским" учителя меж собой называли. А фамилия у него была Заваруха Виктор Аркадьевич. Он по черчению у нас был. Про города будущего любил рассказывать. Встанет посреди класса, глаза на лоб закатит и пошел соловьем петь:

"Дети! Вы - фаза человека новой формации! Вы все будете жить в городах будущего! Вы - наша надежда! Вы - лепестки подсолнуха! Вы тянетесь к свету знаний. Вы все равны…"

Слушаешь его и тошно становится. Как это понимать - все равны? Дети - не лепестки от подсолнуха. Из них взрослые вырастают- один вороной, второй воробьем. Каждый свою стаю ищет. Слабым будешь - заклюют. Сильным будешь - выживешь. А он - "лепестки"! Все у него равны. Мне - двойки ставил, а Лешке Хлебникову- пятерки. Тятька Лешкин на рыбзаводе начальником цеха работал. Заварухе селедку-дунайку носил. Бот тебе и "лепестки".

Словами что хочешь можно сказать. Любил говорить Заваруха. Себя самого любил. Сам был худой, как стручок от акации. Волосы из-за ушей на лысину начесывал. Цокает на каблуках по коридору, где окно, зеркало - в себя смотрелся. Меня увидит и на грудь мою глазом, как кот мартовский, жмурится. Вспоминать тошно.

Привела меня Наталья Степановна в учительскую, говорит:

"Вот, Виктор Аркадьевич! Полюбуйтесь на эту агитаторшу!"

Заваруха галстучек свой одернул, лысину спрятал под волосы и Наталье Степановне:

"Оставьте нас. Я с ней тэт на тэт поговорю".- На дверь оглянулся, впился глазами в грудь мою, аж слюни, гляжу, потекли. Начал со мной "тэт на тэт" разговаривать:

"Я тебе вот что скажу, Сабина. Ты замашки свои цыганские брось!"

Смотрю на него, лысину сквозь волосы вижу. Кожа на лысине шелушится. Он кремом ее мазал, думал, волосы гуще станут.

"А какие у меня замашки цыганские? - спрашиваю.- Я на уроке не гадаю, а вам погадать могу…"

"Ладно, ладно! Оставь эти фокусы!" - И снова на дверь оглянулся.

"Что оставь? - спрашиваю.- Что, Виктор Аркадьевич? - А сама улыбнулась и к нему ближе подсела.- Гляньте в мои глаза,- говорю.- Я вашу душу вижу. Я знаю, о чем вы думаете. Вы сладкого хотите. Правда? Вы сладкое любите…"

Он галстучек свой ослабил, задышал, как загнанный.

"Ты, ты… Как ты со мной разговариваешь?"

"Успокойся, родной, успокойся, хороший,- я отвечаю.- В глаза мне гляди. В глаза. Не стучи копытами…"

Подхватился он, как снизу подшмаленный. Губы в нитку стянул. Злой, как черт, сделался. Дай ему кнут - по глазам стеганет - город будущего сразу увидишь. "Ты! Ты! Спасибо скажи, что у меня постановление… Иначе… С глаз… Уйди с моих глаз…"

"Ухожу, мой родной. Ухожу, мой хороший…"

Выйду. Смешно мне и грустно. Люди вы люди. Как вас легко разгадать. Без географии и черчения. В кулаке он моем, этот Виктор Аркадьевич. Боится меня. Потому что я чувствую, что он хочет. Мигнуть только, разочек мигнуть…

Но не хотела я. Нет, не хотела. Не любила я их. Смеялась. Над Мензуркой тоже смеялась. Она по химии была. Ложка души в ней. Чему ты, думаю, меня научишь? А тоже учила. В класс войдет. "Берем пробирку,- говорит,- наливаем кислоты. Выливаем. Остается белый осадок…" Ой! Горе луковое, думаю. На хлеб себе этот осадок намажь, вместо масла. А то сама ты, как из пробирки, плюнуть и то жалко: чулки перекручены, кофта такая, что я на свалке лучше видала. А глянет - и в глазах кислота. Тоже к доске меня вызывала. Таблицу повесит и голосом ржавым:

"Покажи нам, Бужор, медь, серебро и золото…"

Ищу по таблице. Черта найти легче, чем золото. Оно не в таблице, а у людей на пальцах, в ушах, в сундуках.

"Не знаю я, где искать!" - говорю.

Мензурка вздохнет и на меня с обидой:

"Ты почему к занятиям не готовишься, Бужор?"

"Да зачем готовиться? - отвечаю.- Все равно это золото из таблицы в карман не положишь…"

Весь класс - гы-гы-гы! А Мензурка свое.

"Олечка! Иди покажи ей!"

Тоже была любимица у нее - Олька Елская, Фоки мясника дочка. Под партой пирожки прятала. Выйдет к доске - щеки в масле. Указку возьмет. А Мензурка ее руку - раз! - ив нужную клеточку.

"Все правильно, Олечка! Аурум - золото. Садись. Пять…"

"За что вы ей пятерку поставили? - спрашиваю.- Я все видела: вы указку ей в клетку толкнули!"

"Садись, садись, Бужор! - Мензурка мне как ни в чем не бывало.- Готовиться лучше надо…"

"Готовься сама! Может, чулки себе купишь на это золото из таблицы…"

Надулась, гляжу, как индюшка старая.

"Как ты смеешь так со мной разговаривать? Ты с учителем разговариваешь!"

"А что? Неправду сказала? Думаешь, я не знаю, почему ты пятерку Ольке поставила? Боишься, что Фока мяса тебе не оставит. И Яшке Вайсману тоже пятерки ставишь, А он без тетрадок пришел. А ставишь, ставишь! Его тятька зубы твои на ремонт взял. Открой рот! Открой! Покажи свои зубы!"

Мензурке хоть плюй в глаза - стучит пробирками, осадок сливает.

"Удивительная наглость,- сама себе шепчет.- Удивительная!"

Ну и удивляйся, думаю, на здоровье. А я пойду чистым воздухом подышу, А то от твоей кислоты голова разболелась,

Выйду во двор и к Дунаю иду. Осенью хорошо у Дуная. Осенью много печали в воздухе. Осенью душа улететь просится. Сяду под ивой у самого берега, камушки в воду бросаю. Есть захочу, на базар пойду. Много там дураков неученых обтирало прилавки: было чем поживиться. Дыню у них попрошу в долг до завтра. Сяду за церквой, ем. Вижу - идут мои сосунки-одноклассники, с сумками. Отучились, думаю. Учитесь, учитесь - дураками подохнете.

"Сабина! Дай кусок дыни!" - кричат,

"Облизнетесь!" - я им в ответ.

"Цыганка! Ворожка!"

"На куриной ножке!" - мелюзга начинала дразниться.

Догоню и, кого постарше, за волосы оттягаю, ума коленкой под зад вложу. Алешке Хлебникову под глаз фонарь подвесила. Он пожаловался. Наталья Степановна мне приказ: "Без отца в школу не приходи!" Ага! Было б сказано - забыть можно.- Спешит и падает Васо в школу идти…

"Он в командировку поехал в Чимишлию,- говорю,- шкуры овечьи у молдаваней скупать. Через полгода вернется, ваш приказ передам".

Домой приду. Неделю в школу не хожу. Сама себя на каникулы отпускала. Скучно мне было.

Одно только я любила. Когда праздники были. Это я очень любила. Новый год любила. На Новый год елка в школе была. Я никогда елки не видела. У нас ее никогда не было. А в школе была. Высокая. До потолка. И с игрушками. Сначала концерт был. Хор пел. Я в хор не ходила. Я не любила под палочку петь.

"Октябрь - наше знамя! Октябрь - наше солнце!" - пели.

Какой октябрь? Бог мой! Новый год! Елка! Эх, щявале! Кровь в мое сердце ударила! Выбежала на сцену, в ладони - хлоп! Ногой - топ!-Плечами повела. И пошла, как умела: Нани чачу, нани чачу! Со до рома ракирна-а-а! Киди ёй ман на камэла! Вавирэнца ей дживэла-а-а!11

Я хорошо спела. И мне хлопали. Все хлопали. Только грамоты не дали. Всем, кто в хоре пел,- дали. А мне - нет. Заваруха сказал, что песня моя не по программе. Ну и не надо! Я от сердца спела, а не для программы. Понравилось вам? Ну и мне радость.

Концерт кончился, танцы начались. Свет потушили в зале. Шар стеклянный под потолком крутился. Красивый шар из стекла и кусочков зеркала. И елкой пахло. Так хорошо пахло. Меня десятиклассник танцевать пригласил, Юрка Вязовский. Он меня где увидит, так и ест глазами. А мне он не нравился. Лицо прыщавое, руки потные, а глаза, как у собаки побитой. Но сам себя высоко ставил - голову вверх держал. Стихи свои читал на концерте. Я их не запомнила - длинные. Одним словом все можно было сказать: "Спасибо, партия, за Новый год". И в газету Вязовский стихи писал. В коридоре газета висела. Пришибленный он был, этот Юрка. Увидит, что нет никого, подойдет к газете и шепотом: "Поэт Юрий Вязовский. Я - поэт, Юрий Вязовский… Стихи поэта Юрия Вязовского…" И пошел шепотом свои стихи повторять. Тоже про партию: "Прошла весна, настало лето, спасибо, партия, за это…" И дальше там было: "Партия - наш рулевой! Будем мы вместе с тобой". На каждом плакате в Ахиллее такие стихи. Мозги сушить не надо - успевай переписывать…

Пригласил он меня на танец и начал на ухо шептать: "Сабина! Дивное имя, Сабина! Дитя… Дитя природы дикой…" - "Ой! Смех! Я дитя? Ты очень взрослый!" Он глаза закатил: "Это образно! Это я образно!" - И начал стихи мне свои шептать. Сперва про цыганку- молдаванку, что убирала виноград. А потом про всех цыганей, как они шумною толпою по Бессарабии кочуют.

"Ты это сам сочинил?" - спрашиваю.

"Сам,- вздохнул Юрка.- Нравится?"

"Нет, не нравится!"

"Почему?"

"Потому что неправду ты сочинил,- отвечаю.- Где ты видел, чтоб цыгане-у нас кочевали, да еще шумной толпой? Сейчас на каждого цыгана по милиционеру".

Юрка на меня поглядел, как старый на малого глядит.

"Эх, Сабина! Ничего ты не покимаешь".- А сам еще ближе ко мне прижался и пошел про траву и луга на ухо шептать.

Мне смешно стало. Горе ты луковое, думаю.

На улицу после танцев вышли, вцепился в меня, целоваться полез. Думал, со мной можно по-всякому.

Дала ему по морде. Аж самой жалко стало, так сильно ударила. Ничего, будет знать…

Но не обидно мне. Не думаю я об этом. Нет. Приятно. Все равно мне приятно про Новый год вспомнить. Игрушки на елке красивые были. И все танцевали. И лица у всех были не такие, как в будний день видишь. В будний день на гажё скучно смотреть. Гажё на нас не похожи. У гажё кровь медленней в жилах течет. Они, взять любого, как сонные мухи. Они сами в себе потерянные. Глянь на лица! На базаре, на улице - все как мешком пыльным прихлопнутые. Отчего? Что есть в этой жизни страшного? Что людям в этой жизни надо? Немножко здоровья надо. Немножко покушать надо и выйти в красивом на улицу. А что? Что еще? Ничего больше нет в жизни другого. Но гажё этого не понимают. Они и одеты красиво, и здоровье имеют, и кушать имеют что, а глянешь на них - жалко их. Они жизни не чуют. Солнца не чуют. Ветра весеннего. И только, когда праздник был, только на Новый год, когда шар из стекла крутился,- все мы были похожими. Все танцевали под одну песню. Я эту песню запомнила: "Шел парень по улице…" называлась. И еще, еще одна там была очень модная: "Ночь настала, все в доме уснули. Только кошка не спит…" Я эту песню пела. Со школы домой шла - пела и танцевала. Дорога до Карагмета одна. Я одна. Дунай ветром дышит, в камыше ветер ночует. Ветер, ветер, пою, подними меня к небу, ветер! Подними мою душу, самую близкую к сердцу душу. У меня много душ, у меня много лиц. Есть плохая я, есть хитрая, есть тебя обману и любого другого. Есть я грязная, всякая есть, самая-самая, грязная. Есть с обидой, такой обидой, что горло могу перегрызть. На людей, на торговок обида за то, что били меня, когда я хотела есть, на мачеху у меня обида за то, что не вспомнила обо мне, когда я ночью за кузней мерзла. На Васо большая, обида за то, что меня пыкылимос сделал. А только скажу, в самое сердце тебе скажу - горе тебе, если будешь обидой жить. Горе, большое горе всякому человеку, если у него главной души нет. Самая чистая должна еще быть у человека душа. Чистая как колодец в степи. И чтоб он, когда ему трудно станет, заглянул в этот колодец, напился и дальше пошел, дальше легче будет - я знаю. Знаю, есть у тебя этот колодец, и у меня есть на самом донышке сердца. Там тепло. Я сама там живу, там угольки в кузне горят, там отец мой, Тома Бужор, накрывает меня кожухом, когда я воды ему принесла из Дуная. Там вся моя прошлая жизнь. И отца моего, и отца твоего, и всех нас, всех, кто в Бессарабии родились, и давно умерли - в горе, в заботах, в холоде, в темноте, всех, всех. И я это вижу. Я там, в прошлом, люблю бывать, Я царевной себя вижу. Вижу шатер. Ночь. Дунай под луной, костры горят. Кони пасутся, люди сидят у костров, песни поют. А я старшая. Я царица. Я сижу у шатра в черном платье. Я покой стерегу. Всей вортэчйи 12 покой. И меня все слушают. Все знают, что я, Сабина Бужор, царевна над ними. Я бирэво в вортэчии. Я строгая, но справедливая. Кто что умеет делать, люди мои? Ты гадаешь? Гадай. Ты кузнец, ты огонь в кузне держи. А ты? Ты что с кнутом без лошади ходишь? Вино ходишь пьешь? Тебя плеткой надо побить. Иди - к гажё. Иди! Пусть у нас будет мир, пусть работают люди. Пусть у нас дети рождаются на вольном просторе. А я буду за всеми смотреть. У меня один глаз в темноте, второй - на солнце. Я весь мир вижу. Весь мир чую. Ветер! Солнце! Вы меня слышите?

Голову подниму - не царица я, и нет моей вортэчии. День будний. Дунай за дорогой к морю бежит. А я иду по горячей земле, и нет на мне черного платья, я в школьной форме иду. Не новая форма, носили ее - хабарь продал за два Сталина. Иду, не пою, не танцую. Все мои мысли, вся чистая я, там в далекой душе, глубоко, глубоко, в колодце степном…

Куда я иду? В школу? Из школы? Праздники кончились. Не хочу я туда идти. Не хочу я видеть учителей. Ничего я от них о жизни своей не узнаю. Не хочу я арифметику и химию слушать.

На кого я учусь? На кого я там выучусь? Веришь, веришь? Ни разу не думала - кем я стану. Наталья Степановна всем бумажки раздала. Все написали, что инженерами, химиками, летчиками и врачами станут. А я не писала.

Я им сказала: "Я хочу стать царицей над всеми!" И они надо мной смеялись. Я жалела, что так сказала. Я домой шла. Я думала. Никем я стать не хотела. Я сама уже есть. Я с рожденья самой была. Я хочу меж людями ходить. Вот школу окончу, пойду…

Не судьба мне была окончить, Нет, не судьба…

Урок физкультуры был. Я не пошла. Сказала, что формы спортивной нет. А форма была у меня. Я не хотела ее надевать. Я уже взрослой была. Учитель по физкультуре, Семен Тимофеевич, показывал мне, как "ножницами" в высоту прыгать. А сам за грудь меня щупал. Мне было противно. Он старый был, и жена у него в старших классах учительницей была. Я ему говорю: "Не надо мне ваши "ножницы"!" И не стала ходить. И в тот день не пошла.

Физкультура окончилась, Олька Елская вбежала в класс, в парту полезла. Я думала - за пирожками. У нее в парте много еды было. Смотрю, побледнела и закричала:

"Где мои сережки? Я их сняла! Я их в парту положила!"

Заплакала. И все на меня посмотрели. Яшка Вайсман, Хлебников Лешка - все как один. Я никогда в школе ничего не брала. Могла бы, а не хотела. Гляжу на Ольку Елскую. Дура ты, думаю. Кто сережки под парту прячет? У нее с камешком красным сережки были, У нее одной на весь класс. Ходила и хвасталась.

"Ты не плачь,- говорю.- Твой отец мясом торгует, он тебе еще купит. Что уставилась? Не брала я твоих сережек…"

"Нет! Ты взяла,- Олька в ответ.- Ты, ты, цыганка, воровка!"

"Я воровка? Я?" - схватила ее за волосы. Учителя помешали. Слетелись как мухи. Мензурка, Наталья Степановна, завуч, Виктор Аркадьевич Заваруха. И все на меня уставились.

Виктор Аркадьевич говорит:

"Спокойно, спокойно, товарищи! Все улики против тебя, Бужор…"

"Наплевать мне на ваши улики! - Я говорю.- Не брала я сережек…"

"А мы сейчас проведем дознание! - Заваруха в ответ.- Идем-ка в учительскую…"

"Пожалуйста! Хоть в учительскую, хоть куда. А сережек я не брала".

В учительскую меня привели. Виктор Аркадьевич с Натальей Степановной вышли за дверь. А Мензурка осталась.

"А ну, раздевайся!"-мне говорит.

Глянула я на нее - глазам и ушам своим не поверила. Ах ты, осадок в пробирке. Раздеваться перед тобой? Нет! К столбу меня привяжите за волосы. Кнутом по глазам стегайте. А раздеваться не буду. Пошла к двери. А Мензурка за мной.

"Постой, милая!"

"Лошади скажешь: постой!" - Оттолкнула ее. Она в угол, где карты висели, упала. Платье задралось. Трусы я увидела - длинные, байковые. Смешно стало. Акации во дворе расцветали, а она в байковых трусах ходит. Смех, смех…

Я к двери подбежала - на ключ была дверь закрыта. Я в окно выпрыгнула. Прибежала домой.

Через ночь и полдня отец Ольки Елской к нам пришел, Васо пожаловался. Васо из Чимишлии приехал. Магарыч с молдаванами пил. Пьяный приехал.

"Мэй, мэй, мэй! - говорит.- Сабина! Отдай гажё сережки! Я тебе сам лучше куплю!"

"Не брала я сережки! Не брала!"

Васо ударил меня кнутом. Он боялся меня. Но перед отцом Ольки Елской хотел показать, что не боится. Я злая сделалась. Кнут сломала, в лицо Васо бросила. Ушла со двора. Он меня сильно ударил. Но мне не было больно. Мне обидно было. За что они так со мной? Почему они мне не поверили? Не я одна не была на физкультуре. Портня- га Сашка не был. Курил в классе. Сипаткин Володька не был. По партам бегал. Почему им ничего не сказали? Почему одну меня в учительскую повели? Что, у меня тавро на лбу? Не брала я сережек. Бог мне свидетель…

На ахиллейском вокзале всю ночь просидела. Есть захотела. Пощипала одну гусыню. Она рядом пшено носом клевала. Сталины в платочке за пазухой у ней были. Не хотела я брать их. Я как в школу пошла, столько случаев было взять, а не брала. Я в школе другой стать хотела. Я думала, что я другая, не как мои братья и сестры. А теперь все равно стало.

Тридцать сталинов было в платочке гусыни. Я их проела. Днем ходила по улицам. Ночью на барже спала. Баржа пустая стояла на берегу. Когда дождь был, я спала на барже. Когда было сухо - там не уснешь. Крысы всю ночь бегали. Мне было страшно. Но в Караг- мет возвращаться мне не хотелось. Никого я там не боялась, ни мачехи, ни Васо. А жить не хотелось с ними. Душу под камнем держать не хотелось. Жила в Ахиллее. Ночь пересплю, утром шла на вокзал. Жизнь, сам знаешь, какая - день поешь, день голодной ходишь. Но запас удачи был у меня. В милицию не попала ни разу.

Осенью стало плохо. Осенью я на вокзал перестала ходить. Мне такая жизнь не нравилась. Для себя жить - скучно жить. Я хотела в Одессу поехать. Там мой брат, Бабали, шмутки у моряков покупал, на привозе толкал. Сталинов много имел. В Карагмет приезжал, говорил: "Послушай, Сабина! В Одессе зимой и летом навар…" Я хотела поехать в Одессу. Но только не в зиму. Летом можно в одном платье ходить. А зимой много вещей на себе носишь. Зимой человек старее, чем летом… Я до весны хотела дожить. Долго ждать было. Ой, как долго. На улицах ветер уже гулял, в лужах вода замерзала. Я по улице шла на вокзал, есть очень хотелось. Запах хлеба почуяла. Пошла на запах, один переулок, второй - вышла к пекарне. Гляжу, объявление на заборе:

ТРЕБУЮТСЯ РАБОЧИЕ.

Может, меня возьмут, думаю. Я в контору пошла. Там Два Степана сидел. Так его называли. Он штаны на ремне носил, а на брюхе подтяжки. Толстый был очень. Глаза красные, как у свиньи недорезанной, а брови, ресницы - белые. Тоже сладкое очень любил. Я только вошла, он меня всю глазами ощупал. Обрадовался:

"Кто к нам пришел? К нам булочка с маком пришла!"

"Ага! -отвечаю.- А в середке с изюмом…"

"Да? - спросил Два Степана. За руку меня взял - ладонь, как мясо сырое: - Приятно, приятно… С изюмом я очень люблю…"

"А больше ты ничего не любишь? - спрашиваю.- Я работать пришла…"

Он еще больше обрадовался:

"Какой сюрприз! Давай паспорт",

"Паспорта нет…"

"Ладно. Свидетельство о рождении принесешь. Оформим, А пока иди в ночь…- И губы свои облизал: -В виде исключения…"

Я пошла в ночь. Тяжело было. А платили мало. Сталины поменялись на Хрущевы. На две недели их не хватало. Я на вокзале могла бы за час больше взять, чем на пекарне за месяц. Но не хотелось мне на вокзал идти. Душа моя, та, что к сердцу поближе, меня не пускала. Мне до весны дожить надо было. Я нервы свои сохранить хотела. Буду работать, себе говорю. И работала.

Хлеб только запах приятный имеет. А выпекать его - руки отвалятся. Я поддоны тягала, формы тягала. Жарко было. Дотерплю до весны, думала. В Одессу поеду. Я еще молодая рвать свои жилы. Одна я там и была молодая. Все, кто работал со мной, давно уже в жизни своей, как с ярмарки, домой возвращались. Со мной в смене двое было таких. Ветеран и тетя Паша Гречиха. Я их терпеть не могла. Паша все время спала. Минута свободная, легла в закутке и мешком накрылась. А Ветеран - тот не спал, языком чесал. И все пустое. Послушаешь - снег во дворе, а у него кони траву едят. Любил языком чесать. Формы с тестом на "градус" в печку положим, он сядет на стульчик и начнет вспоминать, как он в войну пекарем воевал. Не война - ярмарка. В Венгрии он мадьярок щупал. В Румынии - вино пил ведрами. А из Австрии пальто на обезьянНем меху привез и часы золотые…

Я не слушала. Сидела в сторонке, в окно глядела. Ветеран не давал покоя.

"Что приуныла, Сабина? - спрашивал.- Ты не падай духом - падай брюхом!" - И гы-гы-гы!

Я не стерпела.

"Что скалишься, конь старый?"

Ветеран Пашу Гречиху в бок толкал.

"Слышь, Папгуня? А я еще, конь! Да-а-а! Борозды не попорчу при случае…" - И снова - гы-гы-гы!

Паша Гречиха отмахивалась:

"Сиди-и-и! Конь! Мерин ты актированный. Что под ухом гудишь? Чуешь, горелым тянет?"

"Сожрут и горелый!-посмеивался Ветеран.- Помню, в Австрии…"

Но мы не слушали. Мы с тетей Пашей "амбразуру" откроем - точно, горелым тянет.

"Ты куда смотрел? Куда?" - тетя Паша кричала.

А Ветерану было хоть бы что.

"Не горюй, Пашуня! Ночная выпечка - не калач с маком. Поставим ее раком…- И мне подмигивал.- Верно я говорю, Сабина?"

"Отстань от меня, языкатый!"

"Не обижайсь, красотуля! Жизнь на свете скука, а без слова мука. Ты погадай мне лучше. Что меня в жизни ждет?"

"Тюрьма тебя ждет!"

Ветеран уже не шутил, обижался,

"Ты не каркай, не каркай!"

"А что мне каркать? - я ему говорю.- Ты сколько масла до хаты своей унес?"

"Кто унес? Ты видала?"

"Видала. Что испугался? Не бойсь, никому не скажу…"

Кому говорить?

Я думала раньше - на пекарне только мука и дрожжи, ну соль еще. А там все, что голодному не приснится, было. Масло было, орехи грецкие, орехи маленькие, сироп спиртовый в стеклянных банках стоял, яйца, изюм, мак рассыпной, сахар - все было. И все это добро они по хатам своим тянули. Как куры при мельнице жили. И Ветеран, и Паша Гречиха, и Два Степана. Я даже не знала, что гажё могут такими быть. Я про себя думала, я о всех нас, щявале, думала. Все нас за воров считают. Пусть так считают. Мы воровали, и я воровала. Но я всегда знала, что я ворую. Меня с детства мачеха воровать научила. Я украду. Пусть поймают меня. Я отпираться не буду. А они крали - не сознавались. Они на доске висели. Ветеран, Паша Гречиха, Под стеклом висели. "Победители соревнования" - было написано на доске сверху. А снизу: "Ветераны труда". За рупь двадцать не купишь их. Собрания очень любили. Ветеран на пиджак медали цеплял. За Венгрию, где он мадьярок щупал. За Румынию, где он вино ведрами пил, и Австрию, откуда пальто и часы золотые привез. Два Степана тоже пиджак с галстуком надевал. Сидел за столом, шеей вертел. И их рядом с собой сажал. "Проголосуем, товарищи, за наш актив,- говорил, и Ветерану по имени-отчеству: - Слово имеет Семен Петрович…"

Ветеран вставал и начинал читать по бумажке чужим голосом:

"Я предлагаю, товарищи, взять повышенные обязательства! Наша продукция всегда на столе у народа! Приложим усилия, чтобы она была в лучшем виде…"

Ага! В лучшем… Знал бы народ, что у него на столе. Хоть в простом хлебе, хоть в сдобной выпечке. Мы вертуты 13 пекли, булочки тоже пекли, и никто из народа с проверкой не приходил. Только начальники иногда. Два Степана их сиропом спиртовым поил. Они в цех даже не заходили. А в цеху на стене цифры висели: сколько масла положено в тесто, сколько яиц. Я цифры запомнила. На чан двадцать килограмм масла надо было положить. А они и пять не клали.

Смена начнется, Паша Гречиха говорит Ветерану:

"Петрович! Надо процентовку закладывать…"

Ветеран масла ящик в цех принесет. Вместе с Пашей на куски проволокой это масло нарежут - кусок в чан, по два куска себе.

"Сабина! Давай формы неси!.." - кричит Ветеран. А сам на двери поглядывает. Знал по часам, когда Два Степана должен прийти.

Приходил.

"Добрый вечер, товарищи. Как у вас с процентовкой?"

"В норме, Степан Степанович! Мы пекаря фронтовые",- хвастался Ветеран. А сам уже мешком пустым свою сумку обкутал и сверху уселся.

"В норме, значит? - переспрашивал Два Степана.- Проверим.- На палец тесто возьмет, на язык попробует, губы сморщит.- Да-а, норма соблюдена…" И пошел на свой склад себе "процентовку" резать. Сумка у него была, как два чемодана. Набьет полную и несет в свой "Москвич". Багажник закроет, а до дому до хаты не ехал. Ночь, день - на пекарне пасся. Паша Гречиха его жалела.

"Вы б отдохнули, Степан Степанович…"

"Нет, Паша! - вздыхал Два Степана.- Не могу. Домой приду, лягу спать, а сердце мое тут, с вами…"

Крепкое сердце имел. С утра сиропа спиртового из банок стеклянных пил. Лицо как бурак красным станет, глаза сплющит, пыхтит меж лотков, как кот сытый. Только работать мешает. Мне в цеху жарко было. Я ночью на воздух выйду. И он сбоку.

"Что, булочка, отдыхаешь? - И на небо кивал: - Глянь! Ваше солнышко светит. Ух, ух, как глазки блестят! Сколько живу, таких поджаристых глазок не видел…- Сядет рядышком, шею, лицо платком вытирает.- Душно,- жаловался.- Как душно…"

Мне смешно и жалко было его.

"Ты б, Степан Степаныч, поменьше кушал, не будет душно".

"Язычок у тебя. Язычо-ок! - жмурился в потемках Два Степана и хлопал себя по животу ладонью, как по бочке полной.- Что? Не нравлюсь, что толстый? Эге-е-е! Ничего ты не понимаешь. Хорошего человека должно быть всегда много… А? Слышишь, ягодка? - Ко мне наклонялся - потом от него тянуло, перегаром тянуло. Дышал, несчастный, как сом из воды, а туда же:-Дай я тебя поцелую в щечку, дай, булочка ты моя…"

Тошно мне становилось. Провалился бы ты совсем, чтоб не видеть только.

Оттолкну его от себя. Чую в спину уже другой голос. Как на собрании:

"Я бы тебе не советовал так с начальством обращаться. Ты кто? Ты без паспорта. Ты даже не штатная единица. На птичьих правах. Ты-есть. Но тебя нету. Так что давай по-хорошему…- И снова ко мне лез, снова шептал замороченным голосом: - Идем до меня в кабинет… Погадаешь мне на судьбу и разлуку… Идем, моя булочка сладкая… Не ломайся… С начальством надо жить тихо-мирно… А? Правильно я говорю?" - И губы свои слюнявые к моему уху тянул.

"Уйди от меня! - кричу.- Убери свои руки…"

Вырвусь. И в цех. На глазах у Паши Гречихи и Ветерана он из себя начальника строил, меня не трогал.

Работаю, хлеб на лотки складываю. Есть не хочу. Тошно мне от запаха этого хлеба.

Выйду под утро на зорьку. Стою замученная. Жалко себя. Одна я. Одна. И под луной, и под солнцем. Вон оно, уже всходит над крышами. Вон, люди в окнах, В тепле и в покое. Свое счастье за стенами прячут. Каждый свое. Сердце сожму. Зубы стисну. Бог мой! Ветер, тучи! Быстрее бегите по небу. Дайте мне до весны дожить. До тепла, до акации майской. Я на поезд сяду, в Одессу поеду! К морю поеду! Куда глаза мои смотрят поеду…

Не уехала. Богдана встретила. Богдана полюбила. Не думала раньше, что смогу полюбить. Не знала, что есть на свете любовь. Когда меня пьяный Васо пыкылимос сделал, я мертвая душой стала. Старой старухой стала. Умом жила - сердце, как ветка надломленная, было. Все видела, все понимала, слова разные слушала про любовь, когда ко мне приставали, а только словам не верила. Я ту ночь вспоминала, я знала, что за словами дальше будет, и тошно мне было. Трудно мне было. Все мне слова про любовь говорили. Молодые и старые, холостые, женатые - всякие. Я по улице пройти не могла. Мне вслед языками чмокали. Я себя в зеркало видела. Я волосы свои видела, и глаза, и кожу трогала, но забывала свое лицо. Мне больше обиды было, чем радости. Другие девушки - русские, молдаванки, хохлушки, не лучше меня были, и на них смотрели мужчины. Но не так смотрели. Их красоту уважали, их в кино приглашали, цветы им дарили, а мне гадости говорили. Я думала, что это так потому, что я видом цыганка. Я и другие наряды носила, юбку по моде носила, и кофточка у меня была заграничная. А только они все равно гадости говорили. Что у меня в лице есть такое, что мне можно гадости говорить? Чем я хуже молдаванок, хохлушек и русских?

Люди, люди! Молодые, старые, женатые и холостые - все про меня плохое думали.

А Богдан - нет. Богдан был не такой. Он мне как солнце горячее душу согрел. Сердце мое согрел. Я снова на свет родилась. Я все плохое, все гадкое от людей позабыла.

Не приставал он ко мне - нет. Он на пекарню по делу пришел. Два Степана его позвал. Я работала в день и увидела его из окна. Со спины сначала увидела. Он высокий был. В плаще был и в шляпе. Таких шляп никто не носил. Черная, поля широкие. Два Степана руками размахивал. Говорил что-то. А Богдан молчал, слушал. Он был как чужой, совсем чужой на пекарне. Он только слушал. Потом обернулся. Меня не увидел. На окна глянул. Один только раз глянул, а сердце мое, как уголек, загорелось. Бог мой! Бог! Что это? Что есть любовь? Когда слова говорят? Когда тебя за руку берут? Цветы дарят? Нет, нет! Любовь - это один взгляд, и твое сердце в огне. Пусть, пусть мое сердце сгорит, только чтобы он всю жизнь на меня глядел.

Один, один только раз на меня он глянул, а я про себя забыла. Мне Паша Гречиха что-то кричала, а я не слышала. Холодом жарким душу мою обожгло, когда я его увидела. Лицо у него было смуглое, волосы черные и усы. Я подумала, что он наш - щявале. Нет, нет, не щявале. Он мне потом рассказал, что мать его русской была, а отец молдаванин. И глаза у него были отцовские. Не черные, а как желудь спелый. Глянет раз на тебя и, кажется, все про тебя уже знает, всю твою душу, до самого чистого донышка знает. Скольким я людям судьбу гадала, скольким угадывала. А Богдана разгадать не могла. Пробовала. И линии у него на руке помню. Самая главная - жизни, до сорока лет доходит, а дальше обрыв, дальше две тоненькие тянутся, а с линией жизни не сходятся. Я боялась ему говорить об этом. Я о прошлом его гадать пробовала, тепло от ладони чуяла, сердце его горячее чуяла, а сказать ничего не могла. Будто не ему, а себе гадала. А самой себе доли-судьбы не нагадаешь. Нет, нет, себе самому никто еще не сумел нагадать. Потому что себе самому только счастья желаешь. Так, так, тебе говорю.

Гляжу на него - кто он и что он - не знаю.

Стоят они вдвоем у забора. Высокий забор в пекарне. Плакатом обтянут. "НАША ЦЕЛЬ - КОММУНИЗМ!" - написано на плакате. А сверху колючая проволока на железяках. Зачем эту проволоку повесили? Кто через нее перелазить надумает? Не было таких дураков на пекарне. Все в проходную шли. Два Степана "Москвичом" вывозил. А Ветеран и Паша Гречиха своим ходом сумки с маслом тащили. Макуха, охранник, в будке сидел, червяк малокровный. Зиму и лето в войлочных сапогах ходил. Очки толстые на нос нацепит, высунется в окошко и Ветерану: "Что несем, Семен Петрович?" А Ветеран в ответ: "Что несем - все наше, народное…" Иногда, под настрой, и Макухе подкидывал "процентовку" в газете: "На! Поправляйся! А то нюх потеряешь…" Макуха и рад. Он, как собака, в своей будке сидел. А что за спиной его делается - не хотел видеть. Все мимо него пронести было можно. И проволоку колючую на забор вешать не надо.

Нет, висела. И плакат про коммунизм висел. Два Степана к нему подошел, потянул, палец гвоздем уколол, разозлился, дернул сильнее, под ноги бросил. На забор показал Богдану. Богдан кивнул и пошел к проходной, как чужой сам себе. А куда? Куда он пошел? Я в халате белом была. Я хотела, как есть, побежать за ним. Не успела. Выбежала- его нет. Нигде. Кляла себя, что не узнала, кто он, откуда. Где хоть живет? К Два Степана хотела спросить подойти. Не за так, пусть обнимет меня, а стерплю. Только б сказал, кто этот человек.

Я уже и решилась так сделать. Только Богдан пришел через смену в пекарню.

Рабочие фанеру к забору прибили, до самой проволоки высотой. Богдан стал на скамейку и быстро-быстро начал углем рисовать. Сперва непонятно было. Потом краской по углю обвел, и получилась картина. Комбайны едут по полю. Хлеб убирают. А с краю тетка стоит. Лицом - фотокарточка Паши Гречихи. Хлеб держит на рушнике. У самой рот до ушей. Вот, мол, люди, глядите! Все в этом хлебе по процентовке - все двадцать килограммов масла. А сверху, над картиной, слова:

"ХЛЕБ - БОГАТСТВО И БЛАГОСОСТОЯНИЕ СОВЕТСКОГО НАРОДА!"

Два Степана вокруг картины бегал. То с одного боку глянет, то с другого. По плечу Богдана хлопал: "Талант! Золотые руки!" Правду, правду сказал - золотые.

Вся смена вышла на эту картину глянуть. Грузчики Паше Гречихе кричали: "Гречка! Ставь магарыч! Ты как невеста вышла!" Гречиха отмахивалась: "Дулю вам с маком, а не магарыч 1" А самой тоже было приятно. Она молодой на картине была нарисована. Точная копия. Только хлеб на рушнике не похожим вышел. Мы на пекарне одни "кирпичи" для народа пекли. А на картине хлеб был круглый и пышный. Ясно, что с "процентовкой" такие выходят.

Всем, кто глядел, картина понравилась. Два Степана увел Богдана в красный уголок. Надо, сказал, цифры на стендах подкрасить для агитации масс…

Богдан два дня цифры красил. Я мимо него раз пять проходила, а подойти не сумела. Сказать что не знала. Бог мой! Счастье мое! Что это так? Почему это так? У меня много слов есть в душе. Есть как лед холодные. Есть как уголь горячие! Сладкие есть! Есть покрепче кнута. А тут все позабыла. Будто рот мой ниткой зашили. Что? Что я скажу? Как к нему подойти…

Подгадала, когда он вышел из проходной, и за ним. Иду, а сердце мое онемело. В спину его гляжу. Вот сейчас, вот сейчас оглянется. "Оглянись! Оглянись, мой хороший! Сладкий мой, оглянись! Оглянись, мой любимый!" - шепчу.

Нет, не оглянулся. Он по проспекту Свободы шел. Я в проулок свернула, вышла навстречу. Глянула на него.

Хочешь душу узнать человека? Погляди, когда он один сам с собой. Сам с собой человек ближе к своей душе. Много грусти узнаешь, если одинокого встретишь. И Богдан мой был одиноким. Идет, в землю глядит. Я сердцем почуяла - камень в его душе. Мне боязно стало. Вот сейчас, вот сейчас он со мной поравняется. Я на себя посмотрела. Я красивой хотела быть. Я волосы распустила, чтобы ему понравиться. Голову подняла - он к "Чайной" подошел. Там под навесом разливным торговали. Сидели за столиком двое - грелись вином. Богдана увидали, обрадовались.

"Привет, Пикассо1"

"Дай на стакан, Пикассо!"

Богдан карман вывернул - два Хрущева им дал. Я б и одного не дала. Знаю я этих стаканщиков. С утра до вечера на вино собирают. А он дал, он не жадный был. Сам тоже выпил. Но за столик не сел: "В другой раз, ребята…"

Ребята обиделись.

"Пикассо! Посиди с нами…"

"Имя его - Пикассо? Или фамилия? - думаю.- Чудная фамилия. Никогда не слыхала…"

Вижу, он по ступенькам спустился и шляпу на брови надвинул, будто в себе самом на замок закрылся. Я вышла навстречу. Сердце мое сильно стучало. Я как с обрыва прыгнула.

"Сколько время?" - спросила.

"У меня нет часов",- он ответил. Остановился. Глаза прищурил и посмотрел на меня, как будто потрогал глазами.

" Молдаванка? "

"Цыганка",- ответила я, и жарко моему лицу стало.

"Цыганка? Интересно…- сказал себе самому. А сам на меня смотрит: один глаз прищурит, потом второй.- Интересно… Подними, пожалуйста, голову… Вот так…- И улыбнулся:-Как же тебя зовут такую красивую?"

"Сабина…"

"Сабина… И имя красивое…"

Я осмелела.

"А тебя?"

"Что?" - переспросил он.

"Тебя как зовут?"

"Богдан… Сын Богдана…- И замолчал. Забыл обо мне, себя забыл. В своей душе спрятался. У себя самого спросил: - Где я мог тебя видеть? "

"Не знаю. Может, на улице?"

"Нет, нет. Не в этом дело. Не в улице дело…"

И снова задумался. Такую я ему загадала загадку - не отгадать вовек.

Идем рядом, молчим. Вечер был. Ты знаешь, какие бывают вечера в Ахиллее. В центре машины, в проулках собаки бездомные. Солнце, помню, еще светило и ветер с Дуная дул. Я была легко одета, но мне не холодно было. Только казалось, что все на нас смотрят и вот сейчас крикнет кто-нибудь вслед гадость какую.

Богдан голову поднял.

"Посмотри вон на то окно! - сказал.- Нет, не туда… "Собес" видишь?"

"Вижу…"

"Что ты видишь?"

"Решетку…"

"А за решеткой оттенок видишь?"

Я пригляделась. Правда. Оттенок. Солнце светило в окно. Пожаром окно горело. Красиво было. Я раньше внимания не обращала.

"Как это схватить?" - спросил Богдан.

"Что схватить?"

"Написать…"

"Кому написать?"

Он улыбнулся.

"Написать, значит нарисовать…"

"Ты и так хорошо рисуешь…"

"Откуда ты знаешь?"

"Я видела. Я комбайны видела! И хлеб на рушнике видела…"

Он губы сжал. Ему плохо стало, Я почуяла - плохо. Будто я его сильно обидела.

"Это халтура, Сабина, И хлеб, и комбайны…"

Я не поверила.

"Нет! Неправда твоя! Нет! Это красиво! Тетка с хлебом на Пашу Гречиху похожа. Как фотокарточка!"

Он усмехнулся.

"Вот это и плохо, когда фотокарточка…"

"Почему, почему плохо?"

Он остановился и посмотрел на меня. Очень внимательно посмотрел.

"Понимаешь, Сабина… Главное в человеке - характер. Душа… Самое трудное - это душу схватить. Вот ты, например… У тебя в лице несколько выражений. У тебя не простое лицо. Твоя душа мерцает…"

"Как мерцает?" - не поняла я.

Он улыбнулся.

"Я не могу тебе объяснить, Сабина. На тебя надо долго смотреть…"

Я осмелела:

"Ну и смотри! - И голову подняла.- Сколько хочешь смотри…"

Он взял меня за руку: током горячим по телу прожгло. Я хотела, чтоб он меня крепко-крепко обнял. А он не обнял. Он спросил:

"Хочешь посмотрим закат на Дунае?"

"Хочу…"

Мы к Дунаю пошли. Мне было чудно. Я не понимала, зачем нам смотреть закат. Я его сто раз видела в своей жизни. И на зорьке,

I I D

- восход. И зимой, и летом. Я в Измаил на ярмарку с мачехой ездила. Все я видела. Только не так, как он видел. Я жизнь видела, а он краски в Жизни. Начал мне объяснять все цвета и оттенки. Я даже не знала, что столько оттенков бывает. И на вербах оттенки, и цвет дымки на другом берегу Дуная, и как солнце в воде отражается, и много всего.

"Самое трудное,- он мне сказал,- это передать цвет воды…"

"Что тут трудного? - спрашиваю.- Вода желтая…"

Он улыбнулся, чудно улыбнулся, будто виноват передо мной.

"Нет, Сабина,- сказал.- Это только так кажется на первый взгляд. Посмотри вон туда. Видишь, грань между светом и тенью. Ближе к нам лаковый отблеск, а дальше волнистая рябь. Вот эту грань между ними передать очень трудно…".

"А зачем тебе эта грань?" - я спросила.

"Надо,- сказал.- В этом весь смысл…"

Чудно было мне его слушать. Зачем, думала я, он себе этими гранями голову забивает? Золотые руки у человека. Два Степана верно сказал. Богатым мог стать. Дом построить, машину купить. Без обмана, своими руками. Я видела в Тараклии на ярмарке художник картины свои продавал, Красивые, очень красивые. На одной розы жарким цветом горят. На второй лебеди в озере плавают. А посреди озера островок. Трава зеленая, и домик под черепицей красной. За розы художник десять хрущевых просил. За лебедей - пятнадцать.

Картин с лебедями у него было много. Может, штук десять, а может, и двадцать. Пятнадцать помножить на двадцать - кучу хрущевых в день заработать можно.

"Ты тоже такую картину,- Богдану говорю,- нарисуй!"

Он улыбнулся и волосы мои погладил.

"Лебеди - это тоже халтура, Сабина. В лучших вариантах - подражание примитивистам…"

"А кто это - примитивисты?"

"Есть такие художники,- объяснил.- Только они тоже грань чувствуют. Примитивизм - тонкое дело. Грань переступил и получатся лебеди, по пятнадцать рублей за штуку…" - За руку меня взял, ладонь мою своими ладонями обхватил, подул губами:

"Скучно тебе все это слушать?"

"Неправда твоя! Не скучно…"

"Скучно, скучно - вижу. Ну-ну! Не сердись. Расскажи о себе…" - А сам ладонь мою дыханием своим греет, сердце мое греет. Мне жарко стало. Все тело мое задрожало. Я обнять его захотела. Сильно, сильно обнять. В глаза его заглянула, и тоже мне показалось, что я его уже где-то видела. Не на улице, нет, а будто он снился мне, когда я одна была, когда я домой возвращалась со школы, когда я сама с собой была, как солнце, как ветер, Когда я к себе самой возвращалась, в чистый колодец, на самое дно души возвращалась, когда я ночь над Дунаем видела, людей у костра видела, песни их слышала, когда я сама была сильной, царевной была. У шатра сидела, и он, Богдан, со мной рядом был. Только я об этом ему не сказала. Я о последнем, близком, ему рассказала. О школе, не про сережки, а про то, что учила, ему рассказала. Я хотела, чтобы он не подумал, что я темная и забитая. Про химию рассказала, про Наталью Степановну, как она к доске меня вызывала. Он слушал. Внимательно слушал. Он умел слушать. А когда я про географию вспомнила, улыбнулся и ладонь мою крепко сжал:

"Молодец, Сабина! Все верно. Главный город у нас - Ахиллея. А река - Дун amp;й… Мы здесь рождены…- Помолчал, прищурил глаза в далекую дымку на том берегу и себе самому повторил: - Здесь рождены! А своего не знаем… И хотят, чтобы не знали…- Потом ко

8. "Знамя" № X.

мне обернулся: - Ты дрожишь… Замерзла? Хочешь ко мне пойдем?"

Спрашивает. Конечно, хочу. Куда скажет, туда и пойду. Только бы вместе с ним…

На квартире он жил по Севастопольской улице, у Эльвиры. Она вторую полсотню лет давно разменяла. А красилась, как молодая, и брови выщипывала, и губы помадой в три слоя подмазывала. Днями на картах себе гадала. Смех! На картах себе гадать - себя самого обманывать. Когда ни приду - сидит на веранде, карты "рубашками" вверх на столе разложит. "Чирвы", "бубновые" под один локоть, "дамы" в сторонку, а себе одних королей и валетов подсунет и шепчет:

"Где ж ты мой суженый? Где ж ты мой интэрэсный? А? А? Подскажи, Кунечка?"

А Кунечка рядом сидит на стуле - хвост распушил, глаза желтые жмурит - на хозяйку свою не глядит. Эльвира карты смешает, возьмет его на руки:

"Куня! Ну что ты такой пэчальный сигодня? Ты кушать хочешь? Куня мой кушать хочет. Иди, иди сюда!-посадит его на шею, сидит, трясется, подшептывает: - Куня хлбпчичко! Куня мальчичко!-И давай его целовать в морду кошачью. Поцелует, скривится: - Фу! Фу! От тебя рыбой пахнет! Ты нечистоплотный, Куня! Брысь отсюда! - Одеколоном шею помажет.- Фу! Фу! - морщится.- Какой пакостный запах у рыбы".

А сама рыбой жила. У рыбаков живца мелкого купит, насолит и у "Чайной" продает. Хрущев - штучка, два - кучка. Жила не тужила. За комнату Богдана тридцать хрущевых брала. Я бы и двух не дала. Не комната - коридор. Окошко маленькое. Стены цвелые - сыро, как в погребе. Из вещей - кровать, стол и стул1 Богдан, мой Богдан! Я б лучше тебе нашла. Цыган бездомный лучше жил. А Богдану хоть бы что. С хозяйкой вежливо поздоровался:

"У меня гости, Эльвира Леонтьевна…"

Эльвира на меня глянула, губы накрашенные поджала, всю меня с ног до головы обсмотрела, руки в бока уперла и говорит:

"Богдан! Я тебе скока раз говорила? Шоб с вокзалу тут никого не было!"

Ой! Смех! А сама ты откуда, думаю, чучело крашеное? Да таких, как ты, и на вокзал не пускают…

Но промолчала - связываться не хотелось. А Богдан, гляжу, застеснялся.

"Ничего, ничего, Эльвира Леонтьевна…- И меня под руку взял: - Проходи.. Вот сюда. Садись, будь как дома. Холодно? Ничего, мы сейчас. Мы сейчас…"

Хлеба принес, брынзы принес, вина полграфина принес.

"Ешь, Сабина. Ешь. Ты, наверное, есть хочешь…"

"Я хочу? Не хочу я. На хлеб смотреть не могу,- говорю.- Я его каждый день с маслом ем. Булочки ем…"

Неправду ему сказала. Зачем я сказала неправду? Не ела я хлеба с маслом. И булочки тоже не ела. Все они были подсчитаны. А масло Два Степана в кладовке держал, на замке.

Богдан стол к кровати подвинул, меня усадил, улыбнулся:

"Хлеб с маслом - это хорошо".

Выпили с ним. Он вино как воду пил. Не хмелел совсем, только молчаливым сделался. О своем думал, забыл обо мне. Потом вскинул голову, будто только что меня увидал.

"Извини. Ты не скучай. Скучать не надо! Хочешь, картины тебе покажу?"

"Зачем спрашиваешь?"

Никогда, нигде я таких картин не видела. Одним цветом они нарисованы были. Я тебе этот цвет словами не могу передать. Но, может, ты и сам его видел. Вечер видел, когда солнца нет, когда н‹?чи нет, и луны нет, а тревожно на сердце…

Все картины я помню, все как одну.

На одной - Дунай нарисован. Вербы растут у воды, старые вербы, и слышно, как ветер шумит. Тучи по небу бегут. А за вербами хаты стоят, папурой 1 крытые. Темные хаты. Только в одной, крайней, желтеет окошко. Гляжу на него и чую - в той хате горе большое. Хочется крикнуть, побежать туда хочется, позвать человека. А людей нет. Ни души нет…

Сердце мое онемело. Сижу и молчу.

Богдан другую картину мне показал. Женщина молодая на ней нарисована. На прысьбе2 сидит, руки сложила, большие, не женские руки. Глядит на меня. И такая печаль у нее в глазах, такое горе большое, что я и смотреть на нее не смогла. Голову опустила. Потом еще раз глянула. За руку Богдана взяла.

"Богом клянусь! Это мать твоя!.."

"Да,- Богдан ответил.- Мама моя…"

Картину к стене повернул, вина выпил, руки сцепил за спиной, начал ходить по комнате, разговаривать начал. Не со мной, а с кем-то чужим за черным окном:

"Оптимизма во взгляде нет! Дай вам платок вышитый и скрипача посади рядом! А если я не могу?! Не могу я! Я запомнил ее такой. Она голодной была…"

"Богдан! Богдан! Ты что? Что с тобой?" - я спросила.

"Ничего. Ничего, извини! - Волосы мои ладонью пригладил. Сам нервный стал, пальцы трясутся.- Сейчас, сейчас… Вот! Эту смотри…"

Еще одну показал картину. Тоже вечер без солнца. Мать Богдана сидит за столиком во дворе, старая женщина рядом сидит. И чудно, чудно - столик кажется перевернутым. Мамалыги кусок на столике, луковица, соль в сольничке. А не падают, держатся, как приклеенные. Мать на меня смотрит, бабушка смотрит. Сидят, не вечеряют. Смотрят и смотрят. Я Богдана руку взяла.

"Кого они ждут? Почему столько горя в глазах? Богдан, кого они ждут?"

Он на меня посмотрел, себе самому сказал:

"Значит, верно. Ожидание я передал.- И на картину глянул: - Это поминки, Сабина. Брат мой умер… Вот, смотри…"

Еще одну показал картину.

Улица. И вечер на улице. Мать Богдана с бабушкой гробик на тачке везут. А в гробике - мальчик. Маленький, совсем маленький, ручки сложил. Тоже чудно - гробик кажется перевернутым и сейчас упадет на меня. Крикнуть мне захотелось: "Поправьте, чтоб не упал!" В глаза матери глянула, бабушке в глаза глянула. А они сквозь душу мою глядят. Они ничего не видят: их горе слепыми сделало. Они идут вдоль плетня камышового. А на плетне змеюкой длинной плакат за угол заворачивает. И белыми буквами на плакате написано: "…ВУЕТ СОВЕТСКАЯ БЕССАРАБИЯ". Я слова прочитала, а душу мою не слова, а мальчик мертвый притягивает. Смотреть на него не могу, а смотрю. Камень сердце сдавил. "Упадет сейчас, гробик, думаю, упадет на холодную землю…"

Руками лицо закрыла. Больно мне на душе стало.

"Последняя.,." - сказал Богдан. И вытащил из-под кровати еще одну, большую, как две газеты. Я глянула. Бог мой! Да я это уже видела! Клянусь матерью, видела. Двор на картине, как наш, в Карагме- те, машина железная стоит у ворот, Хата стоит. Двери открыты. Два гажё военных выводят во двор человека. А третий гажё стоит у машины и курит. Бог мой! Так было, так уже было, когда моего отца забирали, Тому Бужора, отца моего!"

"Богдан! Ты видел, как моего отца забирали?"

"Разве у тебя одной забрали отца?" - он спросил.

Картины все под кровать спрятал, вина выпил и стал снова ходить по комнате, нервный стал, горячий стал. Снова в окно глядеть стал и кому-то там говорить начал, доказывать начал, спорить начал. Слово скажет - прислушается и, будто в ответ что-то услышит, словами горячими отвечает:

"Что? Искажение истории, говорите? А что такое история? Это моя жизнь, это жизнь моего отца, моей матери, брата. И я пишу так, как жил! - К окну подошел и кулаком в темноту погрозил: - Да! Да! Как жил! Вы мне свои глаза не вставите!"

Мне жутко сделалось. Я к нему подошла, взяла его за руку.

"Богдан… Богдан! Кому ты кричишь? Там никого нет…"

Он на меня глянул. Губы дрожат, руки дрожат. Я стакан вина ему налила. Он выпил. Утих. Погладил мои волосы.

"Да, да. Нет никого. Извини…- И лицо мое приблизил к себе: - Скажи! Сабина, скажи мне, тебе понравилась хоть одна картина? Хоть одна… Скажи…"

"Мне все понравились!" - я ответила.

Неправду ответила. Не так ответила. Я не поняла - нравятся они мне или нет. Я думала раньше, что картина - это когда красиво. Когда цветы, солнце. А то, что он рисовал,- там красоты не было. Там жизнь была. А я эту жизнь и сама повидала. Я хотела радость увидеть, солнце увидеть.

Но я так ему не сказала. Я не хотела его обижать.

"Понравились! - я повторила.- Очень понравились…";

"Правда?"

"Правда! Правда!"

Он как ребенок стал малый. Обнял меня, сильно обнял. Душа моя, как птица, взмахнула крыльями и к сердцу его полетела, Прижалась к нему. Мне тепло стало. Мне больно стало и сладко. "Крепче меня обними,- шепчу.- Задуши меня! Сердце мое возьми! Люби меня! Люби меня сильно! Не будь таким грустным. Служить тебе буду! Ты счастье мое…"

Стала жить у него. Эльвира первые дни на меня косилась. Я ей двадцать хрущевых дала. Подавись, думаю. Купи на них колбасы своему Куне "хлопчичку" и целуйся с ним. А нам не мешай. Сердце нам не морочь.

Я женой Богдана стала. Я родней жены ему стала. В тюрьму попаду, умру, в землю сырую меня закопают - не пожалею. Самые чистые ночи я с Богданом прожила. Как он меня обнимал! Как целовал! Как сладко мне было с ним! Я ночи ждала. Я просила Бога: "Те авел а менгэ кадя рят пе састимасте!" 14 Пусть у нас так и будет! Пусть всю жизнь нашу так и будет! Всю жизнь… А что эта жизнь? Одна ночь с любимым. Ты знаешь, ты это сам знаешь…

Ночью мне жарко было. Ночью Богдан меня обнимал, и я как лоза с его телом сплеталась. От него пахло мужчиной. Он в первые ночи не пил много, он крепкий был, жаркий был, а волосы мягкие, и седых было много. Он любил меня. Он мою грудь целовал, он говорил, что у меня кожа шелковая. Он нежным был с моим телом. Даже там, где мужчины бывают грубые. А он нежным был. Он умел ласкать. Мы всю ночь друг друга любили. Засыпали - во сне любили. Мне спать не хотелось. Совсем не хотелось. Я не думала, я никогда не знала, что это так сладко - любить. Я рождалась в те ночи и умирала. И он был веселым, он легкий душой б!ыл. И нам хорошо было вместе. И тихо в комнате было. Луна в окошко глядела. Я свою голову на грудь ему положу и слушаю, как его сердце стучит. Иногда он с кровати вставал и, если было у нас вино, выпивал. Я много людей пьющих видала. Один полстакана выпьет - три дня ум свой найти не может, второй от пива за нож хватается. А Богдан мой - нет, вино Богдана поначалу не портило. Оно его душу грело. Глаза блестят в темноте, на меня глянет, ладонью щеку погладит: "Сабина,- шепчет.- Сабина!" - "Что, мой любимый?" - "Ничего…" И глядит на меня. Свет от луны в глазах его, теплый свет. "Ты знаешь,- мне говорит.- Сколько всего в моей жизни было…"

И начинал про себя рассказывать. Про детство свое рассказывал. Я не могу тебе передать, как он умел рассказывать… У меня слов таких нет… Он в красках рассказывал. У него все дни, все его прошлое в цвете было. Самый его любимый был цвет - солнца по вечерам, в детстве, когда он жил с матерью, братом, бабушкой и отцом в Рени. Это от Ахиллеи выше по Дунаю. Он про отца любил вспоминать. Он говорил: "Я на всю жизнь запомнил запах лозы…" Отец его мастер был, он эту лозу собирал у Дуная. Он плел из них кресла, корзины, стулья. Он никому никогда плохого не сделал. Он радость людям делал. А гажё военные сказали отцу: "Советская власть не нуждается в твоих стульях. Ты - единоличник. Мы тебя научим коллективному труду!" - И забрали его, утром забрали. Богдан остался один с братом, матерью, бабушкой. Мать его с братом в Засуху умерли. А бабушка его воспитала. Он, как и я, нужду-горе знал. Он в пятнадцать лет работать пошел. Он на малярных работах работал, на стройке работал каменщиком, грузчиком тоже работал. Он с детства картины свои рисовал. Он всем картины свои показывал. Все говорили, что линии у него не такие как надо. Все, кому он показывал, хотели, чтоб линии были круглые, чтоб в хатах свет горел электрический и чтобы люди смеялись и пели. А Богдан так не умел рисовать. Он картины свои собрал и поехал в столицу по карте, в Москву, где на художников учатся. Он большим бирэво картины свои показывал. Он три раза ездил показывать. Бирэво тоже сказали, что линии нужно круглые. И учиться его не взяли.

Я слушала. Мне обидно стало. Я сказала Богдану:

"Ты не верь бирэво! Они нашу жизнь не знают. Твои картины хорошие". Он на меня посмотрел и ответил:

"Что толку что хорошие? Кому это надо? Это никому не надо…"

"Зачем ты так говоришь? Мне надо! Ты для меня рисуй!"

Он мою руку погладил: "Ты знаешь, Сабина, так, как я писал, я уже не могу писать. А то, что сейчас пишу - это халтура".

Я не поверила его словам. Я не понимала, почему он халтурой картины свои называл. Никто в Ахиллее не говорил, что это халтура. Никто! Все на его картины смотрели. Они везде в Ахиллее висели. На площади и на улицах. Возле горсовета большая картина висела. Большая как стена - на столбах. Хохлы на ней нарисованы были в шапках бараньих, молдаване с виноградом в корзинах, рыбаки - с рыбой. А между ними - черный, курчавый, с глазами, как яйца вареные. И все за руку держатся. Всем весело. Хохлам, молдаванам и черному.

С одной стороны картины молдаване с хохлами хлеб убирают комбайнами. А с другой - хлеб этот черному дарят и на ракету его ведут. И краски красивые на картине были, и солнце там было. Я на пекарню шла, смотрела - мне радостно было. Это Богдан нарисовал. Мой Богдан! Он, он! Только он так красиво рисует. Не халтура его картины. Нет, не халтура. За халтуру Хрущевы не платят. А ему по две пачки хрущевых платили. Бирэво в горсовете платили. Бирэво за халтуру платить не будут. Они цену Хрущевым знали. Они работу Богдану каждый праздник давали. Богдан газету домой приносил. Там было красным подчеркнуто, какие слова писать на плакатах. Он на кровать сядет, глядит на эту газету, посмеивается: "Да-а-а! Сплошное да здравствует…"

А вечером из мастерской приходил, руки от краски белые. Выпьет вина, голову опустит, сам себя спрашивает: "До чего ты дошел?"

Мне его жалко было. Сердце мое терзалось. Я его утешала:

"Ббгдан, ты Богдан! Возьми мою душу - не грусти, не печалься, любимый. Что мне сделать, чтоб ты не грустил? Что сказать тебе? Как сказать? Я не понимаю твоей печали. Сердцем клянусь - не понимаю. Зачем горевать? От чего? Ты здоров! Я люблю тебя! Что еще в жизни надо? И Хрущевы у нас есть".

Много хрущевых он получал. Мне на пекарне столько за год не иметь. А не жадный был. Для него деньги - бумага. Он мне часики подарил. Мы шли по улице. Он говорит: "Сабина! Хочешь часики?" Дорогие купил - шестьдесят хрущевых отдал. Я поцеловала его. А он сказал: "А сейчас пойдем на базар…"

Он любил на базар ходить. Он радовался:

"Сабина! Смотри, какой оттенок у помидоров!" А я уже разбиралась в его оттенках: "Это торговки,- ему говорю,- помидоры водой смочили для вида…" А он: "Все равно - красиво…" И не смотрел на цену. Возьмет три кило. А торговка под низ мятых подложит…

Я с ними ругалась:

"Вы что делаете? Кошелки вы рваные? Зачем обманываете? Счас как влеплю помидором в глаз - запомнишь меня!"

А Ббгдан спорить с торговками не любил: "Оставь их, Сабина! Хочешь брынзы? Брынза и помидоры - пища богов!"

Вкусно - правда. Только он сам и крошки не ел. Ему главное Хрущевы было потратить.

С базара идем мимо церкви. А там убогий с рукой сидел. Богдан ему - н amp; двадцать хрущевых!

"Богдан,- я говорю.- Ты ему зарплату дневную отдал…"

"Не жалей, Сабина…"

"Я не жалею. Я знаю - ему больше одного Хрущева никто не дает!"

А он улыбался:

"Ничего. Я ему за все грехи свои отдал авансом…"

"Ой! Простая твоя душа! Какие у тебя грехи? У младенца больше грехов…" А он поглядит на меня, губы сожмет. "Нет…- тихо скажет.- У меня тоже хватает". И замолчит. Сам для себя чужой станет. Весь мир для него чужой. Идет и под ноги смотрит. У ресторана сетку с помидорами мне отдавал. "Сабина. Я посижу часик. Ты домой иди…"

Не часик! Весь вечер сидел в ресторане. Всегда, всвгда, когда у него появлялись Хрущевы, он в ресторане сидел.

Ресторан… Один вход - два прохода. Название только красивое- "Голубой Дунай". Заходи в ночь-полночь - пару хрущевых красной морде в мундире дай и сиди до закрытия.

Богдана там все знали. Он только плащ свой снимал в гардеробе, а баян, гитара и барабан, микрофон друг у друга рвали:

"Сегодня у нас в гостях знаменитый пейзажист, портретист и маринист! Поприветствуем дорогого гостя! Все! Все! Поприветствуем!"

Барабан начинал стучать, гитара - бренчать, баян - кнопки перебирать. И получалось - "Семь сорок",

Стаканщики руки вверх тянули:

"Пикассо! Пикассо пришел!"

"Пикассо сегодня в наваре!"

"Садись к нам, Пикассо!"

"Пикассо, дай на стакан!"

Давал. Музыкантам давал. Стаканщикам давал.

Не на стакан, не на два ^-коньяком дорогим поил, Простой, простой он, как хлеб с солью, был. Не стоили они коньяка дорогого. Богом клянусь - не стоили. Хотелось ему сказать. Хотелось домой увести. Но не любил он, когда я туда заходила. "Тебе здесь не место!" - так говорил.

Эх, сердце, душа! Знал бы ты, какие места я видала, какую я жизнь видала, какую гадость видала…

Но не спорила с ним. С мужчиной не надо спорить.

Ждала его. Как собака ждала. Хотелось его увести. Охотников много сидело с ним рядом - в карманы заглядывали. А когда на порог выходил - ни одного не было, чтобы домой проводить. Раз одна прицепилась накрашенная, я ей лицо расцарапала. Она - босоножки в руки и убежала - передумала провожать. Я и сама его провожу.

Он не пьяный был. Не скажешь по виду, что пьяный. Весь хмель на душе у него был, душу давил, чудным делал. Ему много нельзя было пить. Пить человеку можно, когда он веселый, а когда камень на сердце - вино еще хуже сделает. Чудной, чудной он был пьяным. Со мной не хотел идти. Увидит меня, губы сожмет, воротник на плаще поднимет. "Не иди за мной! - говорил.- Я хочу быть один…" - "Как скажешь, душа моя!"

Я отставала. Он шел по улицам. Он шел и смотрел на свои плакаты и на картины смотрел. Он камнем в картину свою запустил, в ту, что висела у горсовета. Милиция на машине подъехала. Один к нему подошел, крикнул второму: "Пикассо гуляет!" И не забрали его, уехали. А он побежал. Он не мог на одном месте сидеть. Он город из края в край оббегал. Он к Дунаю бежал. Сам с собой разговаривал: "Бабушка! - кричал сам себе.- Бабушка ты меня слышишь? Ночь! Здесь черная ночь! Я не боюсь! Я никого не боюсь!" - И оглядывался. И возвращался на площадь, и снова к Дунаю бежал.

У меня очень ноги болели: я всюду за ним ходила, пока хмель его душу мучил.

Потом он слабел. Он садился в сквере у клумбы. Сидел сам с собой и оглядывался. Я уже знала, если он сел - можно к нему подойти. "Богдан!-я говорила.- Пойдем…" Он смотрел на меня. Долго смотрел. Он как ребенок мать обнимает, меня обнимал. Он говорил: "Сабина! Прости меня…" "За что ты прощения у меня просишь? Ты сам по себе! Ты человек вольный,- я отвечала.- Хочешь - сиди здесь, хочешь - пойдем домой…"

Он слушался. Он меня как ребенок слушался. Обнимет меня. Остановимся в переулке. Волосы мои погладит. "Цыганка ты, молдаванка! - вздохнет.- Никому я в этом мире не нужен…"

Мне не нравились эти его слова.

"Почему ты так говоришь? Не говори так. Не думай так. Ты мне нужен. Я тебе нужна. Ты мой родной. Ты единственный мой. Ты хороший, ты очень хороший. Я тебе ничего не скажу. Ты как хочешь живи. Только послушай меня. Прошу тебя, сердце мое. Не будь ты простым. Не будь. Не показывай свою душу чужим. Ты вино пьешь, а они твою душу пьют. Не пей с ними. Ты со мной выпей. Я станцую тебе. Я спою. Ты со мной грустным не будешь. А с ними не пей! Не давай им Хрущевы. Вон, тому, что за дверью стоял, морде красной в мундире, зачем десять штук отдал? Он тебе кто? Брат? Кум? Сват?! Он хабарь паскудный…"

Богдан молчал, слушал. В губы меня целовал:

"Не жалей,- говорил,- Сабина! Какая работа, такие и деньги…"

Домой придем, а Эльвира не спит. На кухне сидит со своим Куней "хлопчичко", короли с вальтами тасует, "интэрэсную" масть дожидается, старая кляча. Увидит, что мы пришли, губы подкрасит, куда там - царица какая.

"Богдан! - кричит.- Я женчина тэрпеливая! Но мое тэрпение имеет границы. Я прошу дать мине за квартыру…"

Богдан карманы свои выворачивал - ветер в карманах. Умолять ее начинал, упрашивал:

"Эльвира Леонтьевна, подождите, пожалуйста… Если хотите, я вас изобразить могу в виде русалки на фоне дунайских верб?"

"Не надо мине никаких русалок! -выламывалась Эльвира.- Мине гроши надо!"

"Эльвира Леонтьевна! У меня временное финансовое затруднение",- упрашивал Богдан. Так упрашивал - травой стелился. Гордость свою мужскую терял. Зачем, зачем он ей волю давал? Она хвост поднимала, курица дохлая. Она кричала:

"Мине не интэрэсуют ваши затруднения. Я знаю, откуда затруднения! - И на меня пальцем показывала.- Вы б с этой своей фифой поменьше шлэндали. Я вас уверяю, она вас голым оставит! Она сюда мне цыгань приведет!"

Меня эти слова как кнутом по лицу стегали.

"Чтоб язык у тебя отсох, чучело крашеное! -я отвечала.- Что тебе цыгане плохого сделали? Что? Что?"

Пугалась она. Куню своего в охапку, дверь на цепочку и тявкала, как собака:

"Воровка! Воровка! Цыганское отродье!"

"Что я у тебя украла? Что? Скажи еще слово - глаза твои выцарапаю…"

А она из-за двери.

"Я честная женщина1 Я это так не оставлю. Меня всюду знают! Я милицию позову…"

Дверью - хлоп. И закрылась на сто замков. Зови, думаю, милицию. Она к тебе и без вызова сама скоро приедет, спекулянтка ты старая.

Богдана раздену, уложу на кровать. А сама сижу, голос Эльвирин слушаю. Такая у меня злость на нее была. Дрожала вся. Ах, ты чучело! За такую комнату тридцать хрущевых брать. Холодно, простыни, наволочки сырые. И я еще - воровка. Что я у нее украла? Стерва поганая. Облить бы тебя керосином, чтоб ты сгорела со своим Куней…

Голос Эльвирин утихнет - мне легче. Я Богдана одеялом накрою. Он как ребенок малый всегда засыпал. А потом начинал ворочаться, душа его мучилась, камень хотела скорее сбросить, кричал во сне, бабушку звал, мать свою звал. Просыпался.

За руку меня брал, Рука мокрая - лицо жаром горит.

"Сабина! Сабиночка! Достань! Прошу тебя очень,.. Достань…"

Его слово - закон. Шла доставать. Ночь-полночь. Бежала по улице. Где окно горит - там всегда было. Приносила. Он выпивал. Озноб его тело бил. Пальто накидывал. Ходить начинал по комнате. От окна к двери. От окна - к двери. Сам с собой разговаривал. Шепотом разговаривал. Потом картины свои доставал, ставил рядком у стены. Лампу на пол ставил. Керосиновая была у нас лампа. Эльвира свет электрический нам отрезала. Нагорает, сказала, много.

Лампа у нас горела. Богдан стоял на коленях. Картины свои рассматривал. Ту, на которой мать его с бабушкой за столом сидят, долго рассматривал. Я на кровати лежала. Он думал, я сплю и не слышу, а я слышала все. Он шептал: "Мама, прости меня! Прости меня, мама… Это никому не надо… Ничего не было… И тебя не было… Меня не было…- Утихал. Тень от его спины ложилась на потолок. Черная тень. Он руками голову сильно сжимал, засыпал, сидя. И вдруг, как кнутом подстегнутый, вскакивал.- Нет!-кричал.- Неправда! Было. Все было. Это моя судьба. Я - есть! И земля моя есть. Меня не будет, а земля моя будет… Я должен работать. Должен, должен…" - И снова по комнате начинал ходить. Снова кому-то там, за окном говорил: "Врете! Если земля моя есть, значит, и я не умру. Ничего-о-о! Держись, Богдан. Надо держаться…"

Лампу ставил на стол. Лист белой бумаги брал и начинал рисовать. Карандаш у него был толстый, из угля. Быстро, быстро он рисовал. Нервный был. Рвал бумагу, чистый лист брал, в окно кричал: "Врете! Я есть! Есть я…"

Я засыпала, не хотела его тревожить. Он ко мне подошел. Глаза его желудевые черными были.

"Сабина! Ты спишь? Встань, Сабина… Сядь вот здесь, у окна… Сними все… Вот так… Так, сиди…"

Я сидела. Мне холодно было. Из окна дуло. Мне неловко было, что он меня голую видит. Когда я с ним вместе лежала - это одно. А так сидеть было неловко. Но я ничего не сказала. Пусть рисует. Ему легче станет. С души его камень тяжелый свалится.

Быстро он рисовал. Только не нравилось мне. Не похожей я получалась. У меня тело совсем другое, а он худой меня рисовал. И плечи худые, и лицо и глаза - не мои. Будто я очень голодная. Ему тоже не нравилось. Он портрет мой порвал. И одетой меня рисовать начал. Я в кофте сидела. А он в куртке молдавской меня нарисовал, и в платке, и розы в руках я держала, И снова я себя не узнала. Лицо как у куклы вышло. И я, и не я. Он и этот портрет порвал. Слабым сделался. На кровать упал. Я потушила лампу. Рядом легла. Он вниз головой лежал. "Не могу,- шептал сам себе.- Не могу…" Лицо ко мне повернул - глаза мокрые. Я ладонью почуяла - мокрые.

Сердце мое заболело. Я ласкать его стала. Я его волосы гладила. Я его целовала. Я ему говорила: "Богдан! Родной мой! Не плачь! Лучше меня побей! Лучше мне сделай больно, пусть я заплачу, только себя держи…"

Жалела его. А в душе у меня, как черная кошка дорогу перебежала. Горько мне было слабость его видеть. Мужчина не должен плакать. Последнее дело, когда мужчина плачет. Да было бы из-за чего, из-за картинки.

"Богдан, мой Богдан! Ложись спать, а завтра еще раз меня нарисуешь…"

Он.на спину лег, тихо сказал:

"Ничего у меня не получится. Я сам виноват…"

"Богдан! Богдан! Не терзай ты себя! Ни в чем ты не виноват". А он усмехнулся, грустно так усмехнулся:

"Виноват, Сабина… Перед собой виноват…- Сел на кровати, одеялом накрылся, долго сидел так, потом говорит:- Ты знаешь, что такое настоящий художник? Это когда до конца идешь…- Голову опустил, лицо руками закрыл.- Дурак… Дурак… Надо было на стройке работать… К черту эту халтуру… Я виноват. Надо было идти до конца! До конца! А теперь ничего уже не получится…"

"Получится! Богдан! Получится,- я его успокаивала.- Ты знаешь, у меня тоже в жизни так было. Знаешь, такие дни были - жить не хотелось. У всех такие дни бывают. У каждого человека, у гажё, у нас, щявале… Нужно глаза закрыть и уснуть. Уснуть и забыть. А завтра день будет. Ты усни. Слышишь? День будет, тепло будет. Вишни цвести будут. Акации будут цвести. Мы уедем с тобой. Хочешь? В Одессу уедем. А хочешь, в Крым… Там всегда лето…"

"Нет, Сабина,- ответил Богдан.- Я уже в этой жизни наездился. Для меня что Крым, что Сибирь - декорация. Я здесь хочу умереть…"

"Зачем ты о смерти заговорил? Богдан! Живому о смерти нельзя говорить…"

Но он не слушал меня, он свои мысли думал, свое сам себе доказывал.

"Не надо,- шептал.- Не надо мне было ездить… Черт с ним, с этим конкурсом. Знатоки-и! Ну и что, что самоучка? Все великие были самоучки. Все равно к себе придешь. У меня своя манера. Да! Перевернутая перспектива, Я так видел. Видел! - И ко мне обернулся.- Вот рука. Не моя рука, Сабина… Я уже так не могу писать. Ты понимаешь, я раяыде писал и не думал, когда писал. А сейчас - думаю. Я уже знаю, как надо и как не надо писать… А это гроб для художника. Ты меня слышишь, Сабина? Что ты молчишь? Что ты так на меня смотришь? Почему ты так на меня смотришь?"

"Я не смотрю. Я слушаю. Я тебя слушаю, Богдан…"

"Нет. Ты на меня странно смотришь. Ты мне не веришь?"

"Верю, родной мой! Я всем словам твоим верю…"

Он успокаивался. Волосы мои гладил:

"Да, да… Я понимаю… Чистая ты душа… Холодно… У нас холодно… Иди принеси. Одну. А? - Бутылку давал мне пустую. Точно сказал он - рука не его. Пальцы дрожали.- Иди,- умолял.- Я прошу…"

Шла. Бежала. Утро скоро, мне на смену идти. Бежала. Если не принесу - сам пойдет. Я не хотела, чтобы его видели на улице. Он художник. Все увидят - художник пьяный, Картины его в Ахиллее висят, а он пьяный. И бирэво увидят. Не будут ему Хрущевы платить. Я бежала.

Он радовался, когда я вино приносила. Я только молила Бога, чтобы он не пил много. Он от стакана не сразу память терял, он первым стаканом душу спасал. Он ласковый становился- "Цыганка ты моя, молдаванка! Спасительница моя! Я ведь тебе ни о чем не рассказывал. Хочешь, о Бессарабии расскажу?"

И начинал мне рассказывать о нашем крае. Он умный был. Он очень много книжек читал. Все учителя в школе, все как один, и ногтя на его мизинце не стоили.

Зачем я училась? Что я узнала? Что столица у нас Москва? Что река у нас Волга? Нет, нет, Богдан мне о Дунае рассказывал. Он о земле нашей рассказывал. Какая она древняя, наша земля, какой она раньше вольной была и как ее турки грабили. И о людях рассказывал. К нам всякие люди бежали. Русские и хохлы, болгары и липоване, казаки беглые, всякие. И про румынов рассказывал, как они нашу землю украли, как людей мучили, как на своем языке русских, хохлов и болгар разговаривать заставляли насильно…

Много рассказывал. Долго рассказывал. Глаза теплым светом горели. Душа в его теле рождалась. Обнимал меня, крепко меня обнимал и шептал:

"Ты понимаешь, Сабина, все написать невозможно. Жизни моей не хватит. Но главное я написал. Я то, что сам пережил, успел написать… Вот смотри…- И снова картины свои начинал показывать. Сперва ту, где мать его с бабушкой за столом сидят,- Это голод, Сабина.., Смерть брата. Я назвал ее "Поминки"… А эта чуть раньше написана… Сорок четвертый год, освобождение… Я назвал ее "Осеннее утро".~~ И снова показал мне ту картину, где гажё военные его отца забирают.- Вот смотри! - зашептал.- Возле машины стоит человек в кожаном пальто. Он курит,.. Это власть. Стена, Лица его ты не видишь. Я сделал три варианта, а лицо не получалось. Решил так оставить. Спину оставил. Лицо у власти не имеет значения. Он для меня не главный в картине. Вот, вот этот главный. Рядом стоит. Это сосед наш, пьяница, Митря… Никогда не работал. Пустая душа. Вот он, в кожухе рваном, шепчет на ухо человеку в пальто. Видишь? Вытянул губы,.. Вот с кем осталась Советская власть… С шептунами осталась. Шептуны всегда будут. Они всех продадут. Они при любой власти будут, пустые души, Вот они, самые страшные. Я на этого Митрю смотреть не могу. Он и сейчас ходит за мной. Видишь, смотрит в окно? Видишь, Сабина?"

Я за руку его крепко схватила. Я закричала:

"Богдан! Там нет никого!,."

Он покачал головой, допил вино. Подмигнул мне:

"Я вижу. Я все вижу, Сабина…"

Я легла в постель. Мне стало страшно. А он не лег со мной. Он ходил. Он всю ночь мог ходить по комнате.

Утром мне жалко было глядеть на него. Сидел на кровати, в пальто на голом теле. Вещей у него было мало. Он о вещах не думал. Небритый сидел, глаза красные. Окоченел душой.

Тень за окном мелькнула. Он вздрогнул. Голову поднял. Гость пришел к нему. Из мастерской. Тоже художник. Рыжий, вертлявый, руки и ноги как на резинках пришиты. Забегал по комнате. Рука об руку трет - рот до ушей:

"Пикассо! Праздники на носу!"

Богдан сидит: не видит, не слышит.

Вертлявый к нему наклонился:

"Ты что, Пикассо? Ты в штопоре, Пикассо? Бурмакин новые кисти привез. Белила привез. Живем, Пикассо!"

"Не пойду никуда",- Богдан ответил.

"Да ты что, Пикассо? - удивился вертлявый.- Ты посмотри на улицу, Пикассо! Утро красит нежным цветом, Пикассо!"

"Красьте его без меня…" - тихо сказал Богдан.

"Тэ-э-эк! - почесал голову вертлявый.- Штопор глухой…" Дернулся к двери, пропал, как не было.

Богдан лег на кровать-уснул. Я на работу пошла. Вернулась - нет его. Оббежала весь город. Нигде найти не могла. Вернулась обратно. Сидит у окна. На рамку материю натянул. Чистая была материя, из мешковины. Глядел на нее. Линию провел углем - вытер. Всю ночь просидел, ничего не нарисовал. Я к нему подошла.

"Богдан! Ложись…"

"Нет. Я должен историю нашу писать. Я продолжать должен…"

"Завтра напишешь. Сейчас уже ночь. Ты устал. У тебя глаза красные…"

"Ничего, ничего. Принеси вина…"

Принесла. Он сидит, как сидел. Две линии на картине.

"Что же ты ничего не рисуешь?" - спросила.

"Надо в цвете,-сказал.- Краски нужны. Кисти…"

"Ты поешь, Богдан. Я брынзы купила. Пища богов, ты сам говорил..,"

Не притронулся к брынзе, свое повторял:

"Краски нужны. Хорошие краски…"

Я в Измаил на "ракете" поехала. Красок ему купила, олифы купила. Он мешковину олифой помазал. "Надо грунт сделать,- сказал.- Хороший грунт надо сделать". Лицом очень схудал. Руки дрожат, вина просил принести.

Я несла.

К весне хуже стало. Хрущевы кончились у меня. Я в пекарне мало хрущевых имела. Тридцать в аванс, пятьдесят в получку. Эльвире давала за комнату, еду покупала, Краски покупала. Они дорого стоили. Вино тоже стоило. Он много стал пить. Он уже мне не рассказывал про Бессарабию. Он молчаливый стал. Он говорил: "Когда я работаю, Митря за мной не следит…" И садился к столу. Голую меня рисовал. Грудь отдельно, голову отдельно. Глаза отдельно. "Надо по мысли идти,- шептал сам себе.- Мысль рождает образ.,," И много других слов говорил, Я не понимала. Мне его жалко было. Я не могла смотреть, как он себя мучает. Я не знала раньше, что художники так себя мучают. Я хотела, чтобы он "халтуру" свою рисовал, Там мне было понятно все. Там краски красивые были, там молдаване, хохлы и черные улыбались, там солнце светило. Но "халтуру" ему уже рисовать не давали. Вертлявый пришел и сказал: "Я твои кисти возьму, Пикассо! Ты - вольная птица!"

Богдан ему ничего не ответил. Он днями сидел, рисовал. Вечером на кровать ложился, пальцем в окно показывал: "Видишь? Стоит… Хитрец! Он думает, я его не узнаю… Эй! Митря! Митря Чокой! Заходи…- И наказывал мне: - Принеси нам вина, Сабина…"

"У меня нету хрущевых, Богдан!"

"Врешь!"

"Богом клянусь! Пусть мне между пальцами их положат! Если я вру…"

"Найди, где хочешь!"

"Найду, мой родной… И выпить найду и покушать. Тебе надо покушать. Ты худой, ты очень худой стал…"

На пекарне масла взяла. Первый раз взяла. Сошкребки взяла. Ветеран с Пашей Гречихой "процентовку" делали, желтое сверху ножом счищали, Сошкребки делили между собой. Я подглядела, где Ветеран свою долю спрятал,- взяла. Под лифчик себе заховала. И хлеба буханку взяла. "Кирпич" был помятый. Но ничего, Богдан поест. У меня получка не скоро. Он должен поесть. Ему сила надо. Он мужчина. Ему историю рисовать надо.

Я понесла сошкребки и хлеб через проходную. Никогда ничего не боялась. С мачехой гусынь щипали, и не боялась. А в этот раз мое сердце было неспокойным.

Когда боишься - всегда погоришь.

Макуха меня попутал. Из будки вышел, в руку вцепился. Зубы железные выставил. Стоит и за пазуху мою смотрит, четырехглазый червяк. Как заметил, что я сошкребки с хлебом несла? Два Степана на "Москвиче" с полным багажником выезжал - не замечал. Ветеран и Паша Гречиха с полньши сумками мимо будки шли - тоже не видел. А меня подцепил. Потащил в будку. Двери на ключ закрыл, акт начал писать. Мне все равно стало. Сошкребки растаяли - платье к телу прилипло. В окно глянула. Все, кто работал в первую смену, как вороны слетелись.

Два Степана первый пришел. Глазки свои поросячьи сплющил.

"Доигралась, булочка?.. Я это ожида-а-ал! - И Макухе: - Давай- ка сюда вещественное доказательство. Та-ак! Буханка хлеба… Что еще?"

Я сошкребки ему в морду бросила,

"На, подавись!"

Думала - ударит сейчас. Нет. Чтобы ударить, нужно мужчиной быть. Сошкребки с лица платком вытер, понюхал.

"Та-а-ак! Отметь, Олег Николаевич,- Макухе сказал:-Масло вологодское. Высшего сорта. Полкило,..- И мне акт протянул: - Подпиши!"

"Я неграмотная…" - говорю.

"Хорошо…"

На второй день я на работу пришла. Он актив собрал в Красном уголке. За стол сел. Ветеран рядом и Паша Гречиха. Людей собрали.

Судить меня стали товарищеским судом.

Чудно глядеть на них было. Я с мачехой, Ганой, гусынь на вокзале щипала. Мачеха учила меня, как простой прикинуться, как лицо и голос менять. Вспомнила я, как она учила меня, глядела за стол, где актив сидел, думала: "Гана ты Гана! Далеко тебе и всем нам щявале до них, активистов, Вот кому на вокзал идти. Вот кто любого словами обкрутит и без веревки удушит…"

Чудно, чудно было. Я их всех знаю, они матом ругались, хихикали, как черви мучные ползали, под себя гребли. А за стол сели - другие стали.

Два Степана первый голос подал:

"Ну что ж, разберемся, товарищи, в этом вопиющем происшествии!"- И на Пашу Гречиху глянул как хозяин на собаку свою глядит. Та - рада стараться, залаяла чужим голосом. Двух слов связать не умела. Ходила, мешком прибитая. Не поймешь: или спит наяву, или во сне живет. А тут - нате, проснулась.

"Я скажу вам, товарищи,- начала тарабанить.- Чуяло мое сердце, что она нечистая на руку. И вот вам, пожалуйста, результат!" Буханку хлеба взяла со стола, всем показала. И на меня такими глазами глянула, будто я ее мать родную во сне удушила.

Сижу на первом ряду. Думаю. Бог мой! Кто меня судит?

Два Степана мигнул Ветерану: давай и ты пару раз гавкни.

Ветеран воды выпил, встал:

"Да, товарищи! Вот оно, так сказать, подрастающее поколение… Мы за них, так сказать, под пулями были, жизни своей не жалели. Чтоб они, значит, могли хлеб на столе иметь… А получается, что они этот хлеб у трудового народа из рота вытягивают…"

Тут я уже не стерпела.

"А ты?! - Ветерану крикнула.- Ты о народе думал, когда "процентовку" до своей хаты тягал? А ты? - на Два Степана глянула.- Сколько масла, муки "Москвичом" своим вывез? А меня за буханку помятую судите? Ворюги вы! Ворюги вы первые!"

Керосином в огонь слова мои были. Закричали они, глаза удивленные сделали. Макуха, сторож, со стула вскочил, начал брехать. Я его голоса никогда не слыхала. Сидел и сидел в своей будке. А тут, как пчела его укусила:

"Товарищи! Я двадцать лет состою в охране! У меня десять грамот за добросовестный труд! гЯ никогда не видел, чтобы в нашем коллективе хоть кто-нибудь крошку народного добра вынес!"

"Ой! Не смеши ты меня! - я крикнула.- Не видел он! Очки себе новые выпиши, дышло ходячее! Кто тебя "процентовкой" снабжает? Не ветеран производства?"

Ветеран кулаком по столу стукнул.

"Я этого не потерплю! Я воевал! Я награды имею!"

"Слыхала я про твои награды! И про войну твою слыхала! Ты под пулями не бывал. Ты у солдат хлеб воровал!" - крикнула я. А потом думаю: зачем я кричу? К окну повернулась, гляжу на небо в решетке.

Два Степана услышала голос. Встал он. Лицом обиженный - хоть сама заплачь на него глядя.

"Да, товарищи! - вздохнул.- Случай в нашем коллективе беспрецедентный… Вы знаете, я даже сегодня ночью уснуть не мог…"

"Ешь меньше на ночь, Степан!" - я выкрикнула.

Актив на меня зашикал. Два Степана головой покачал, повторил жалобно:

"Дач1, уснуть не мог. Думал. Как же так получилось, что рабочая, Бужор, попыталась опорочить наш коллектив? - И палец свой толстый вверх поднял: - Коллектив! Награжденный! Переходящим! Красным знаменем! За производственные показатели. А? Как же так получилось?"

Все, как мыши притихли. Ветеран оглянулся - на месте ли знамя. Точно - на месте. Стоит в углу. Из красного бархата. На знамя бархат нашли, А в магазинах простого ситца не купишь, платье пошить.

Два Степана платочком лицо свое вытер - глянул в зал.

"Такой наглости, товарищи, такого, я не боюсь этого слова, цинизма и наплевательского отношения к здоровому ядру нашего предприятия, я в своей жизни не видел…- Галстук на жирной шее ослабил, на меня глянул.- Я, товарищи, честно скажу. Я хорошо знаю рабочую Бужор. Я помню тот день, когда она вступила в наш коллектив. Я протянул ей руку! Прояви себя, Бужор! Ты молодая! А молодым, как в песне поется, везде у нас дорога…"

"Да заглохни ты!-не утерпела я.-Слушать тошно, Дорога… Что ты мне предлагал, когда я в ночную работала? Что? Душа твоя вывернутая. Скажи!"

Не покраснел даже. Крови для совести у человека с рождения не было, чтобы краснеть.

"Ну, вот видите? - руками развел.- Видите, дорогие товарищи? О чем можно тут говорить?"

"Не о чем говорить!" - подбрехнул Ветеран.

"Не о чем1" - Паша Гречиха тявкнула.

"Тихо, товарищи!- Два Степана поднял руку.- Возмущение ваше, товарищи, мне очень понятно.- И снова на меня глянул.- А ведь мы, Бужор, хотели тебя на поруки взять. А после таких твоих слов, после такой клеветы, я думаю, и, надеюсь, актив меня тоже поддержит, в нашем здоровом коллективе тебе не место!"

А где тебе место? - хотела я спросить у него.- Где? Кабан старый в галстуке…

Не спросила. Что у глухих спрашивать?

Вышла я из пекарни. Иду по улице. Ни о чем не думаю. Все я и так раньше знала.

Мачеха учила меня: гажё - стая ворон. Одному можно гадать. Двое к тебе подойдут - не связывайся. Заклюют.

Связалась. Что теперь делать? Ученая буду. Ничего. Не пропаду. Не могу я пропасть. Будьте вы прокляты. А меня Бог простит. Бог меня видит - не обидит. Не пропаду. Мне Богдана жалко. Как он там, Богдан мой? Что он сейчас один делает? Я перед ним виновата. Я ему хлеба не. принесла. Масла не принесла. Он мужчина. Его кормить надо, Что я скажу? Что я ему скажу?

Пришла. Он лежит на кровати. Я на картину глянула. Вся в клетку картина. Красные клетки, синие, желтые. Он меня увидал, поднял голову, усмехнулся:

"Ну, как? Настоящий кубизм!"

Я ничего не поняла. Я не знаю, что такое "кубизм". Я много слов его языка до сих пор не знаю.

Долго он на клетки глядел. Чужой совсем стал. Мне стало жалко его. Мне хотелось, чтобы все было, как раньше. Я хотела лежать с ним. Я хотела, чтоб он мне рассказывал о своей жизни. Я голос его слушать любила.

Но он молчаливый стал.

Я к нему подошла, Я его обняла, Он оттолкнул мою руку. Я его в шею поцеловала, он отвернулся. Слабый он стал от вина. Он меня раньше долго любить мог. А вино и картины всю его силу мужскую выпили. Но мне это не надо было. Ничего мне не надо этого. Богом тебе клянусь - не надо. Только бы сердце его ко мне не усохло.

"Богдан! - я говорю.- Ты не смотри на клетки. Посмотри на меня…"

Он на картину кивнул.

"Что, не нравится?"

"Нравится. Все что ты делаешь - нравится! - И сама на картину глянула: - Красиво. Очень, Только…"

Он подхватился с кровати,

"Что? Что только?"

"Не знаю… Ты сказал, что историю нарисуешь. История - это земля, трава и люди… А клетки… Клетки - это арифметика…"

Я пожалела, что так сказала. Он засмеялся, Нехорошо засмеялся, потом схватил меня за руку, крепко схватил.

"Ты? Ты меня будешь учить? Ты? Меня?"

"Бог с тобой! Сердце мое! Кровь моя! Не хочу я тебя учить! Я хочу, чтоб тебе было радостно жить. А ты не рад. Твое сердце в тоске и печали. Ты не любишь меня? Ты меня больше не любишь? Обними меня… Обними меня крепко…"

"Отстань!"-он сказал. И к картине своей подошел. Тюбик краски выдавил и пальцем клетки замазывать начал. Потом на меня глянул.

"Раздевайся!"

Думала, он меня рисовать голую будет. А он мою грудь начал краской мазать. Правую - синей. Левую - красной. Отошел в угол, смеяться начал. Потом заплакал. Долго плакал. В окно поглядел и в угол забился.

Я не могла его в постель уложить. Я уснула. Он ночью ко мне подошел. Близко, близко ко мне наклонился. Я услышала, как он дышит. Я открыла глаза. Он разглядывал мое тело, лицо мое - всю меня долго разглядывал. Потом зашептал:

"Я, кажется, понял… Ты с ним сговорилась…"

Мне стало страшно. Я на постель села.

"С кем? С кем сговорилась, Богдан? Бог с тобой…"

Он отошел от меня, пригрозил пальцем:

"Меня не обманешь. Не-е-ет! Ты Митрю ко мне привела. Ты! Ты! Он не знал, где я живу,м Ты его привела… Вот он, вот он в окно подглядывает".

"Богдан! Родной мой! Там никого нет! Я никого не приводила! Я не знаю Митрю! Убей меня - не знаю. Убей! Убей! Богом тебе клянусь, я тебе зла не желаю…"

Он оставил меня. Задумался. Забыл, о чем говорил. Утром ушел. Я пошла за ним. Он шел и оглядывался. Сам с собой разговаривал.

Стаканщики у "Чайной" сидели.

"Эй, Пикассо! - один крикнул.- Иди, вмажем…"

"Не надо,- второй ответил.- Он уже свое вмазал…"

Богдан имя свое услыхал, побежал от них. Оглядывался. Голову в плечи прятал.,

Вечером вернулся домой. С Эльвирой уже не разговаривал. Дверь закрыл. Замка в двери не было. Он ножку от стула в ручку просунул.

"Никого не пущу,- сказал: - Вы меня так не возьмете!"

Я вина ему принесла. У меня сорок хрущевых остались последних. Он вино выпил. Но пьяным не стал. Сидел и молчал.

Эльвира в дверь постучалась.

"Мое тэрпение,- закричала,- имеет граныцы! Плати за квартыру и забырай свои бэбэхы! Гэть отсуда!"

Богдан ее не слушал. Я вышла. Дала ей тридцать хрущевых. Последних. Больше у нас с Богданом ничего не осталось. Ни одного не осталось Хрущева. Сколько их надо для счастья? Скажи! Скажи мне! Думаешь, много? Я много хрущевых в руках держала, пачками их держала. Десять, двадцать пять - куча! Большую кучу держала. Только всегда знала - это бумага. Она не даст тебе счастья! Она судьбы твоей не изменит. Она обманет тебя. Она глаза тебе медом замажет. Тебе покажется, что ты сильный. Красивый. Что тебя любят. Что ты все можешь. А это обман, обман. Самый старый обман на свете. Сталины и Хрущевы слепыми людей делают! Они душу сушат! Кровь выпивают, несчастными делают, больными и старыми делают. А для счастья не много надо. Богом клянусь - не много. Сколько я Сталиных и хрущевых имела, памяти в голове не хватит, а счастливой была, когда двадцать копеек нашла. Мачеха Гана с Васо жила, я голодной была. Двадцать копеек нашла на базаре. Купила себе пирожков с горохом. Четыре штуки купила. За кузней сховалась и съела. И рада была. И запомнила эти двадцать копеек. На всю свою жизнь запомнила. Но тогда я одна была. Мне одной много не надо. А сейчас у меня Богдан есть. Богдана надо кормить. Поесть что-нибудь надо достать, хоть крошечку хлеба достать…

Я на вокзал пошла. Тепло на вокзале было. Безродным воздухом пахло. Люди проезжие на скамейках сидели. Найти одного надо, думаю. Гусыню найду, думаю, Нагадаю ей молодого, с машиной и дачей. Сидели гусыни, много гусынь сидело, но не могла я гадать. Чтобы гадать - легкое сердце надо иметь. Когда на сердце легко - горе, чужую судьбу, как свою видишь, легче на сердце примешь - удача будет.

Нет, не могла я гадать. Не легко мне на сердце было. Нет радости в сердце, нет и охоты. В туалет зашла, глянула на себя в зеркало. Эх, щявале, щявале! Ты это? Ты на меня глядишь? Сабиной тебя зовут? Нет, нет, это не ты, Сабина. Это печаль твоя, это забота твоя на тебя глядит. Ты заботу свою понимаешь. И на лице у тебя забота. Никто на лицо не посмотрит. Худая ты стала, как камышинка под ветром. Круги черные под глазами. От ночей круги, от бессонных ночей, от мучения Богдана. От тоски его, от печали. К кому я с таким лицом подойду? Не будет удачи мне. Нет, нет. Зачем я так говорю? Зачем себе ворожу? Будет, будет удача. Я не одна. Богдан сидит, меня ждет. Богдану надо поесть и вина выпить. Надо себя держать, Сабина. Ты не горюй, Сабина. Будет еще в нашей жизни тепло, весна будет. Ты еще молодая, твои волосы пышные, на лице ни морщйнки, глаза твои жаром горят. Приди, приди мне, удача, сердцу своему наказала.

В зал вошла. Кинула глазом. Людей, как волос на голове. Пригляделась. Учила меня Гана, мачеха. Не спеши, говорила. Хитрой будь, как лиса. Тихой будь, как овечка. А гажё всегда найдутся. Сами тебе Хрущевы свои отдадут. Только ты не спеши. Слушай сердцем, глаза закрой, сразу почуешь слабые души. Вот, вот они! У одних билет в голове, другие дурью маются. Тихо, тихо стой. Что ты чувствуешь? Глаза по лицу, как ветки, стегают, пропусти, пропусти мимо. Казенных людей пропусти, на лица смотри, на местных смотри. Местные, как вороны - богачи, три Хрущева в кармане. Этих не трогай. Тихо, тихо стой. Вот, вот этот. Чуешь, как сердцу жарко? Этот, этот к тебе с удачей. Рядом совсем стоит. Не гляди на него. Тихо, тихо стой. Кто он? Кто? Горячо сердцу. Не казенный, не местный. Борода с рюкзаком. Ветер гулящий. Знаю. Я бородатых знаю. На край земли едут зубы свои терять, с железными возвращаются. И этот такой. Глядит на меня. Улыбнулся. Бог мой! Верно - железа во рту полно. А что в кармане? Что у тебя, милый, в кармане? Теплый ты, вижу, стену плечом подпираешь и глядишь, глядишь на меня. На! На! Хорошо меня разгляди. Я платок распущу. Вот моя грудь. Видишь, видишь? И я вижу, глаза твои жидкие вижу. Подходи, подходи…

Подошел. Губы скривил.

"А ты апще ничего-о-о!" - сказал.

"И ты мужчина красивый,- я отвечаю.- Ты от матери вырос красивой. Ты в молоке в детстве купался…"

"Нищак! Я торчу! - сказал борода. И ко мне наклонился:- А скажи мне, чего я желаю?"

"Скажу, молодой! Скажу, красивый. Тебе сладкого хочется…"

"Я торчу! - Борода качнулся, псиной собачьей дохнул на меня: - Торчу! Но! Сладкое - это потом. Ты секешь? Я без булды грю… Корешок мой, Санька Патлач. Патлача Саньку знаешь? На трубопроводе- первый ас… Он сказал, то есть Санька сказал, кореш мой, Санька… Вася! - сказал.- Вырвесся на юга! Первым делом арбуза моченого спробуй. Водяра под арбуз - нищак…"

Эх, дурак ты, Вася, дурак, думаю. И кореш твой тоже дурак. А сама к нему ближе, ближе. В глаза его обсосанные гляжу.

"У тебя вкус хороший, Вася! - шепчу.- Ты мужчина. И вкус твой мужской. Правду тебе говорю…"

Вася икнул: - "Верю! В точку бьешь, девочка…"

Бабушка твоя тебе девочка, думаю,

"В сердце, в сердце я бью твое! - И под руку его крепко взяла.- Вином угостишь? Я тебе арбуз моченый достану. Из-под земли тебе арбуз достану".

"Вином? - удивился Вася.- Абижа-а-аешь! Я апще вина в рот не беру. Я водяру употребляю. Хлебаешь водяру?"

"С тобой, мой хороший, я керосин хлебать буду,.."

"Керосин, не-е! Керосин не кондиция. А водяра - нищак! Водяру мы щас… Нет проблем".- Таксисту мигнул. Не торговался. Хрущевы вытащил из кармана, из левого, видела я, из левого, не потайного, из пачки, ленточкой перевязанной. У таксиста глаза заблестели.

"Может,- Васе сказал и кивнул на меня,- тебе с дамой сэрца достопримечательности Аххылэи показать? С вэтэрком.."

"Езжай, езжай!-говорю.- Катальщик. Нам некуда ехать…"

"Свободен, шеф!-икнул Вася.- Дама права: нам некуда ехать!- И затянул голосом тошным:

9. чЗыамя" JSIb 1.

Нам некуда больше спеши-и-ить! Нам некого больше люби-и-ть[Ямщик, не гони лошаде-е-ей!

А? Нищак? Подпевай. Первым голосом можешь? Я сам, без булды грю, бас-гитара. Ансамбль "Тюменские зори" слыхала?"

"Слыхала, родной мой, слыхала… Каждый вечер по радио слушаю". "Нищак! Я грю, в ансамбле, лабал… Дай мне гитару… Сбацаю. А? Тебя как зовут?"

"Любовь… Любовь я…" 15

"Нищак! Где пить будем?"

Вася, ты Вася! Было б что пить. А где - найти можно… В скверик его повела. Он к горлышку присосался. А пачка хрущевых из его кармана уже на груди моей грелась.

"Пала, таксист!-сказал Вася и поглядел на бутылку:-Ну, пала!.. Это не водяра… Компот это!"

"Ты не кричи, не кричи, мой хороший! Ты арбуз моченый хотел… Хотел арбуз моченый?" "Арбуз - нищак! Я торчу! - икнул Вася.- Тащи! На закусь тащи". "Сейчас. Я сейчас. Жди меня. Я сейчас…"

Ветром горячим меня понесло. Жди! Жди арбуз, Вася! Принесу, Вася! Кана барёиа лехкэ пе палма бал! '.

Бежала проулками. Пачка хрущевых горячим углем мою грудь обжигала. За углом, у Дуная, у самого бережка, у вербы старой вытащила…

Бог мой! Не из того кармана взяла. По одному хрущеву в пачке - сто штук всего…

Ничего, ничего, Сабина! Спасибо скажи и за это. Не гневай удачу. Пусть будет сто.

Выпить купила, поесть купила. За комнату Эльвире вперед дала. Месяц так жили…

Богдану хуже стало. Солнце светило, он не вставал, лежал на кровати. Ночью ходил по комнате. Все краски - желтые, синие, черные - из тюбиков на клетки выдавил. На пол бросил. Топтал ногами, плакал, смеялся. Старые картины из-под кровати достал. Поставил рядком у стены. Ту, где отца его гажё военные забирают, долго разглядывал. Лампу на пол поставил, стал на колени и зашептал:

"Отец! Ты меня слышишь? Куда тебя увезли? Скажи… Я скоро приеду к тебе… Отец! Я к тебе приеду…"

Пальто на голое тело накинул, сел на кровать.

Мне стало жутко. Я встала с постели. Обняла его.

"Богдан! - сказала.- Куда ты поехать хочешь? Ночь! Видишь, ночь на дворе… Богдан!"

"Надо ехать, Сабина,- ответил.- Надо… Все равно меня заберут… Митря - предатель…"-голосом тихим сказал, будто во сне разговаривал.

Не глядел па меня. Не могла я поймать его взгляда. Нервный стал. Пугливый стал. На окно глядел.

Ночью, под утро, схватил меня за руку.

"Сабина! Ты слышишь? Они идут. Они заберут нас… Всех заберут…"

"Богдан! Ты что говоришь? Не бойся. Пока ты жив, мой любимый, не бойся! Никто тебя не заберет! Я всем горло перегрызу! Ложись рядом… Я согрею тебя… Ты усни. Ты не думай… Не жги свою душу… Ложись… Давай я тебя обниму. Прижмись ко мне… Усни… Скоро весна… Солнышко будет - весело будет… Уедем в Одессу… В Крым уедем… Ты будешь историю рисовать… Я хрущевых тебе достану. Много достану…"

Он не слушал меня. Он не глядел на меня. В пол глядел. Упрямо глядел. Свое повторял:

"Нет, Сабина. Поздно. Они меня всюду найдут… Видишь? Митря смотрит в окно… Ночь… Он не спит, Митря… Ночь, черная ночь. Чистый аспид… Чистый, без примеси… Надо белила достать… Надо ночь замазать… Я знаю. Я не так делал. Я грунт слабый делал… Аспид проступает… Белила… Принеси мне белила! Мне много белила надо, Сабина! Слышишь?"

"Слышу, слышу, родной мой… Не мучай себя. Прошу тебя, сердце мое. Я достану белила… Сколько хочешь достану. Я тебе разной краски достану. Голубой, красной, зеленой… Ты успокойся… Усни. Ты худой стал, Богдан. Ты ничего не ешь… Я хлеба тебе принесу. Брынзы тебе принесу. Тебе надо покушать. Мужчина должен покушать. Я сейчас принесу. А завтра поеду за красками в Измаил… Первой "ракетой" поеду. Ты усни, усни, мой родной. Я сейчас…"

На вокзал побежала по новой. Удачу искать побежала. Только не знала, что удачи не будет. Затих легкий ветер удачи. Крылья сложил. А я не почуяла сердцем. Я о Богдане думала. Я о себе забыла. Бежала, о нем думала.

Холодная ночь была. Вода холодная падала с неба. Злая вода. А на вокзале тепло было. На вокзале всегда тепло. Найду, сейчас я найду глупого гажё! С Хрущевыми гажё найду. Спасу Богдана. Белила ему куплю, покушать куплю…

Люди сидят на вокзале. Много людей. Люди вы, люди! Сколько вас проезжающих нашу землю топчут? Сколько казенных, с холодными душами, ездят по нашей земле! Молодых, старых, умных и хитрых сердцем. И все глядят на меня. Не спеши, не спеши, Сабина. Надо хорошего гажё найти, чтоб много хрущевых имел. Не по одному, по пять- десять в пачке… Найду, найду. Что в рюкзаках ваших, люди? В чемоданах, коробках, узлах? Куда вы везете наше добро? Куда сами едете? Что ищете, люди? Счастья? Счастье нигде не найдешь, если в душе твоей солнца не будет. Люди, вы люди! Вижу я вас, сердцем вас чую. Вот ты, в костюме сидишь, с портфелем сидишь. Тонкогубый. Книгу читаешь. Что ты там прочитаешь? Нет правды в книгах. Книги бирэво хитрые пишут, химию пишут, историю пишут, чтобы детей обхитрить. И ты тоже хитрым стать хочешь. Бирэво хочешь стать. Большим бирэво. В кабинете хочешь сидеть. Муку, масло до хаты таскать. Вижу я, вижу тебя. Ты мне Хрущева не дашь. Ты удавишься за Хрущева. И гадать я тебе не хочу. У тебя судьбы нету, ты - осадок в пробирке. Портфель для тебя - мать и отец. А ты? Ты кто такой? Ты - местный, ты кожухом пахнешь бараньим. Ты на базаре был, брынзу овечью продал. Купил колбасы, рыбы копченой купил. Тебе тоже судьба не нужна. Колбаса, брынза - твоя душа. Ты копейки считаешь, а в перине твоей тысячи спрятаны. Умрешь, и дети твои эти тысячи по ветру пустят, перегрызутся. Не помянут тебя добрым словом. А скажут, что мало оставил. Врагами станут, на могилу твою не придут. Глупый, глупый ты, гажё. Гадай не гадай тебе - глупым и жалким умрешь.

Где? Где найти подходящего?

Я на перрон вышла. Дизель стоял "Ахиллея - Бульбоки". Не было и здесь никого. Холодно, мокро было. Нету тебе удачи сегодня, Сабина, себе говорю. Нет - есть! Есть удача, есть мой Бог…

Гусыня с сумкой на подножку вагона взбиралась. Пыхтела, добра много в сумке имела. Лицо белое, волосы белые. Химия - волосы. Перстни на пальцах. Один, второй с камешком. Есть, есть удача, Сабина. Есть. Надо за ней поехать. До Алуата доеду. Утром обратно вернусь. Посмотрю," пощупаю, что у нее под крылышками. Жирная. Вижу, что жирная. Чужая здесь. И я чужая. Овечка я. Я почему в Алу- ат еду? Я к матери еду. Я в Алуате живу. Отец нас бросил. К отцу ездила. Он меня выгнал. Я домой возвращаюсь. К себе в Алуат возвращаюсь.

Стой! Не спеши, гусыня. Вот, вот села на лавку. Не вижу ее. Не думаю, что она есть на свете. Свои мысли думаю. Отец мой плохой. Хлеба не дал. Голодная я. Домой еду. Спать хочу. Есть хочу. Но не прошу. Тихая я. Не умею просить.

Надо к ней ближе сесть. Нет, место занято. Дедок у окна. Газетку читает. Читай, читай, пирожок ни с чем. Ты нам мешать не будешь. Казенные спят, нет казенных. А я овечка. Я в окно гляжу. Сейчас дизель отъедет.

Гусыня платок развязала. Пуговицу расстегнула на кофте. Кофта богатая. Три складки на белой шее - отъелась. Где? На каком белом хлебе? Видела. Я таких уже видела. Они за прилавками стоят в магазинах. Они в буфетах пивом торгуют. Телом жирные, глазами трусливые. И перстни на пальцах, и цепочка на шее из золота. Магазинного, не нашего золота. На меня посмотрела. Сумку у ног толстых поставила. И сумка толстая. Замки золотые.

Старичок от газетки своей оторвался.

"Сумочку можно поставить на полку,-посоветовал, перец сушеный.- Давайте я помогу…"

Помоги, помоги, разорви свою грыжу, старый дурак.

Гусыня захлопала крыльями.

"Ой, спасибо вам! Не надо, спасибо! - И сумку ногами прижала. Есть, есть в сумке добро. Еще одну пуговицу расстегнула на кофте, платочком лицо потное вытерла.- Ах, как здесь душно! Замаялась я с этой дорогой…"

"Замаялась…" Слово не наше. На "а" говорит. "Акай", акай, а мы посмотрим, послушаем.

Была бы охота слушать. К сыну едет. Сын офицером служит. Телеграмму ей дал. Мама! Приезжай к нам на свадьбу". Езжай, езжай, душа потная. Свадьба хорошая будет у сына. Ты сумку добра подаришь снохе, и Хрущевы свои пивные подаришь. Вижу, где они у тебя. На левой груди в лифчике спрятаны. Аюбой-каждый увидит. Ты левую грудь пальцами трогаешь. Толстая пачка, чую, толстая. Левая грудь больше правой. Щекотно тебе от твоих пивных денег. Не доберусь. Не успею до Алуата добраться. Чтоб ты уснула! Спи, спи, усни! Ты поспать любишь, ты свое тело толстое любишь! Усни, усни!

Нет, не хотела гусыня спать. Колбасу из сумки достала. Не на свадьбу везла колбасу. На вокзале купила. Из дохлой собаки была колбаса. На свадьбу другую везла, в сумке две палки стояли, в пленку завернутые. Обрадуется сноха! Поцелует тебя в пухлую грудь, Там, где Хрущевы запрятаны, поцелует,

"Порезать у вас не будет чем?" - спросила.

Дедок из кармана ножик достал. Ничего себе ножик у старого таракана. Таким ножиком людей убивать в темном месте.

"Позвольте,.."

Режь, режь, тебе тоже отломится…

"Спасибо вам!-Гусыня в сумку полезла.- Яблочек не хотите? Из нашего сада яблочки…"

Ах, ах, свет небесный. Сейчас будет хвастаться. Какой у нее сад- огород. И какое она варенье варит.

"Бери яблоко, девушка..,"

Возьму, возьму. В глаза только твои гляну, на самое дно души твоей гляну. Нет у тебя души, Пустота потная.

"Спасибо вам! Спасибо от сердца! Я таких яблок не видела…"

Сто лет бы их не видать - зубы сломаешь.

"Тамбовская антоновка,- гусыня ответила.- Самые лучшие яблоки в мире…"

Ах, ах! Дура ты, дура! Самый лучший в мире - это виноград. И то один сорт - "дамский пальчик". Приедешь - сын угостит.

"Правда, правда, вкусное очень…"

"И колбаску бери. Ешь колбаску, девушка…- На дедка глянула:- А вы что? Подсаживайтесь, не стесняйтесь…"

"Спасибо. Я сыт…" - дедок ответил.

Дурак он твою вокзальную колбасу есть. Он на ту, что в сумке осталась, глаза вострил, Не обломится тебе, дед, читай газету. Ничего, что голодным уснешь, зато - умным.

У гусыни тоже газета была, не для чтения - курицу жареную заворачивать. Любит гусыня курицу. Куриные крылышки пальчиками в перстеньках пощипывать начала. Дай и мне! Дай! Жадюга тамбовская!

Не дала, отрыгнула курятиной.

"Ах, какая дорога длинная!-вздохнула.- Так далеко мой Виталик служит. Ни разу к нему не ездила.- И на меня глянула: -Доедай, доедай колбаску, девушка… Это загар у тебя? Или ты от рождения?"

Загар. Под луной загорала.

"От рождения, тетя…"

"Какой шоколадный цвет кожи… Ты красивая, девушка… - И зубы свои показала - все из пивного золота.- Была я в Сочах, загорала,- начала вспоминать.- Море мне очень понравилось. А рынок - нет. Цены -ну просто обалденные! Помидоры - десять рублей килограмм! Персики - пятнадцать. Это какую зарплату надо иметь?.."

Не обеднеешь, пивная душа. У тебя на левой груди тыща хрущевых лежит. Усни, усни поскорее…

Не хочет гусыня спать.

"А у вас тут почем?" - у меня спросила.

"Помидоры? Или персики?"

"Помидоры хотя бы…"

"Не знаю, тетя. Я на базар не хожу. У нас свои. И помидоры свои. И персики. Вишня, черешня - все свое".

"У вас свой дом?"

"У меня?"

"У родителей, я хотела сказать…"

Вольный ветер мои родители.

"Да, свой, свой, каменный, двухэтажный".

"А сейчас ты домой едешь?"

"Домой…"

"Ты работаешь или учишься?"

"Учусь, тетенька. В училище я учусь… Художницей буду…"

Дедок зашуршал газеткой и посмотрел на меня. Что смотришь? Читай, перец старый.

"Как интересно!" - обрадовалась гусыня.

"Интересно. Очень! Я с детства мечтала художницей стать…- Что я ей говорю? Зачем это ей говорю? Я не это сказать надумала.- Да, тетя, с детства… Я поступила… Очень трудно учиться. Я хотела свое рисовать. А нас "грунт" заставляют делать…"

"Грунт?" - переспросила гусыня.

"Да, "грунт". Мы на рамку мешок натягиваем. Мешок только кубинский подходит. От сахара. А потом олифой мажем, а сверху шпаклевкой. Когда высохнет, мы "кубизм" рисуем…"

"Чего, чего?" - переспросил дедок.

"Кубизм" дурак старый не знает.

"Это клетки. Красные, желтые, синие. На "кубизм" очень много краски идет. Мы краску сами покупаем: "аквамарин", "сурик", "белило". Нам не дают белило… Мешки дают. А краски на свои покупаем…"

"Да, да,- кивнула гусыня, будто что понимает.- В наших учебных заведениях всюду так. У моей сестры мальчик во второй класс ходит. Одни расходы. А говорят: бесплатное обучение…"

"Жизнь дешевле не будет,- пообещал голодный дедок и зашуршал газетой.-Вот пожалуйста… У нас кукуруза - царица полей. А в Японии, пишут, уже воздухом торговать начали…"

Гусыня о цене на японский воздух не стала спрашивать.

Зевнула. Бог мой! Зевнула. Вагон дернулся, покатил. Стучите, колеса, стучите. Спи, не проснись, спи, спи. Дедок нас оставит. Усы прокуренные. Выйдет, выйдет сейчас, не утерпит, подышит дымком, в окно поглядит, о воздухе из Японии помечтает. А ты спи, спи, усни, гусыня моя. Пусть тебя ангелы заберут на небо. Вот так, так, ладошку свою под щеку положи. Ты летишь, ты на небе уже. Там твое счастье, там сноха тебе двойню уже родила. Ты к ней и без сумки доедешь. Не обеднеешь - я знаю, знаю. Такие, как ты, на белой скатерти хлеб белый с маслом едят, на хрущевых спят. Хрущевы худых не любят, Хрущевы толстых любят. Спи, спи, моя гусочка. Вот и дедок спичками загремел. Иди, иди, покури натощак, читатель задроченый. Иди, не гляди на меня. Я тоже сплю, я глаза закрыла, я покой гу сочки стерегу. Уходи, уходи! Стучи колесами, дизель, спи, спи, гусыня. Тебе сейчас сладкий сон снится. Ты свекровью не хочешь быть, ты еще сама молодая, ты сама еще погулять хочешь. Гуляла, гуляла в Сочах с офицером. На базар с ним ходила. Офицер тебе персики покупал, по пятнадцать рублей за кило, помидоры тебе покупал. Ты о таком женихе всю свою жизнь мечтала. Он тебе по ночам снился, когда ты уснуть не могла на перине. На! На! Посмотри на него! Вот он пришел к тебе, твой офицер. Обними его, поцелуй, сапоги сними офицерские. И он тебя поцелует, в правую грудь поцелует, левой у тебя нет и не было никогда. Спи, спи. Вот так, вот он, твой узелок - платочек вышитый. Отпусти, отпусти его. Поцелуй офицера, и ноги, ноги ослабь, ты мешаешь ему. Ему сумка твоя не нужна. Вот так, так, сумка вам не нужна. Ты с офицером лежишь, на мягкой перине лежишь. Он целует тебя. Как он сладко тебя целует-усы у него мягче крыла воробьиного. Тебе хорошо, тебе хорошо с ним. Не буду, не буду на вас смотреть, мешать вам не буду. Все, все, прощай, теща тамбовская! Я ухожу, мне надо уйти. Вот дома алуатские побежали. Дедок уже покурил, сейчас вернется; он в тот тамбур пошел, мне с ним видаться не надо; я в этот пойду. Все, все - меня нет, ухожу. Скорее стучите, колеса: сейчас Алу- ат будет, я пересяду на ахиллейский, меня Ббгдан мой ждет. Прощай, прощай! Сейчас выйду. Ночь меня спрячет, ночь спасет. Как медленно поезд идет, очень медленно. И дверь не открыть. Нет, воздухом двери закрыты. А если попробовать? Нет, нет, крепко закрыты.

"Может, помочь тебе?" - кнутом стеганул по спине чужой голос.

Прощай, воля, Сабина, прощай удача…

Двое стояли в шинелях. Один брюхатый с усами кошачьими, второй горбоносый, облизывал красные губы.

"Помочь, спрашиваю?" - еще раз спросил.

Все. Все. Не успею. Сейчас дверь откроется. Воздух шумит. Угадал, черт казенный, рукой двер^ от меня заслонил,

"Не спеши, не спеши! Дай на тебя посмотреть…- И подмигнул усатому,-Петь! А овечка каракулевая…"

Петя поправил ремень на шинели.

"Сумка - тоже, ниче… - И ко мне подошел:-Где ты ее взяла?"

"Моя! Моя эта сумка! Моя, люди добрые…"

"Мы - добрые. Эт-то то-о-очно! - сказал горбоносый и подтолкнул меня обратно в вагон, дохнул в щеку вином кислым: -Так! У кого ты сумку взяла?"

"Моя это сумка. Моя…"

Бог мой, хоть бы гусыня сейчас не проснулась.

Нет-Бог меня больше не слышал. Криком гусыня кричала, хлопала крыльями.

"Милиция! Обокрали! - кричала.- Меня обокрали!.."

Усатый на лавку сел.

"Успокойтесь, гражданка. Ваша сумка?"

Гусыня в ручки вцепилась, глаза вскинула:

"А деньги? Деньги! Сыну! Мой сын офицер! Товарищ сержант! Деньги… Мои… кровные… Моим трудом заработанные! Она! Она! Воровка! Украла! - И вцепилась мне в волосы. Я не могла увернуться, лицо ее поганое расцарапать: держал меня за руку горбоносый.- Воровка! Воровка! - кричала гусыня.-Мои кровные… Деньги! Мои!"

Дедок коленки поджал, ладошки потер друг о дружку, зацокал зубами:

"Я сразу… Я сразу, товарищ сержант… Я ее раскусил сразу, художницу эту. "Кубизм" эту… Зна-а-аем мы ваш "кубизм"! Жизни от вас нима, ворюги! "Кубизм" зна-а-аем…"

"Что ты знаешь, душа газетная? Заглохни, огарок хренов! Ты ее _ сам обокрал!"

"Я? - язык прищемил дедок.- Я? Товарищ… Товарищ сержант. Я сорок лет…"

"Разберемся!" -поднял руку усатый.

"Эт-то точно!" - кивнул горбоносый, и глаза его скользкие полезли щупать меня, голодным зверем полезли за пазуху. Нет, не хочу. Не дамся меня ощупывать. Подавись ты своими Хрущевыми.

"На! -бросила я платочек гусыне,- возьми свои трудовые!"

Горбатым станет трудовой человек, чтобы столько иметь. Много в платочке было хрущевых: коричневые, зеленые, красные были…

"Два, три, четыре, восемь,- считала гусыня и голову вскинула:- Товарищ сержант! Сто рублей не хватает…"

"Куб - бизм!" - лязгнул зубами дедок. Еще что-то сказал. Не услышала я, вырвалась, схватила гусыню за горло.

"Сто? Ах, ты, гнида поганая! Гнида! Гнида! Чтоб ты сдохла!"

Горбоносый меня оттащил, я вырывалась, кричала:

"Брешет она! Брешет, паскуда! Я ей все отдала! Все! Все! Паскуда! Гнида! Гнида!.."

"Та-а-ак! Разберемсь, разберемсь.,." - Усатый начал писать, лоб свой наморщил, будто думать умеет.

"Что пишешь? Что пишешь? - я закричала.- Начальник! Я все отдала! Все! Что пишешь? Не пиши! Ты неправильно пишешь! Ты карандаш не в ту руку взял…"

"Поговори, поговори у меня,- огрызнулся усатый и на дедка глянул: - Свидетель! Как ваша фамилия?"

"Я свидетель? Я? - оглянулся в окно дедок.- Нет! Я в свидетели не пойду. На словах- скажу, а в свидетели, не-е-т…"

"Постой, постой, дед! - горбоносый вмешался.- Ты видел, как дело было?"

"Я б и вас не видал, када б вы не пришли".

"Отказываетесь, значит, от показаний?" - спросил горбоносый, но без обиды.

"Категорически! - замахал руками дедок.-На словах -пожалуйста. В свидетели - категорически!" - И в угол забился, газетку раскрыл, про японский воздух начал читать…

Усатый бумагу спрятал и на гусыню взглянул:

"Значит, так… Вам, как пострадавшей, придется выйти… Сейчас остановка будет. Пятнадцатое отделение. Напишете, сколько у вас денег пропало…"

"Ой! Ой! - захлопала крыльями теща.тамбовская.- Бог с ними, со ста рублями… Товарищ сержант… Бог с ними. Пусть подавится… Мне к сыну надо… Мне на свадьбу… Сын женится… Вот телеграмма".

"Ладно, дело ваше.,.- отмахнулся усатый и за руку меня взял: - Двигай1"

В тамбур вышли. Толкнули меня к двери. Закурили, шепотом разговаривать начали. Дизель шел, не было остановки.

Ночь на мою душу упала, темная ночь. Куда я еду? Куда? Мне к Богдану надо. Богдан меня дожидается. Он один. Ему одному долго нельзя быть. Бог мой…

Поглядела на них, в глаза поглядела:

"Отпустите! Молодые! Красивые! Удачи вам пожелаю! Счастья, здоровья! Большими бирэво стать пожелаю! Отпустите! Я все ей отдала. Сумку и деньги отдала… Я сто рублей не взяла… У нее совести нет…"

"А когда денег много, совесть не надо,- горбоносый мне улыбнулся, сладко так улыбнулся. И усатому подмигнул: - А? Вишенка, Петь…"

Усатый зевнул:

"Смотри, может червивая".

"Проверим…"

Дизель остановился.

Горбоносый толкнул меня к двери. Крикнул усатому: - "Ахил- лейским вернусь…"

И потянул меня за собой в темень ночную.

"Идем, идем,- зашептал.- Дознание проведем… Не боись… Что дрожишь? Не дрожи, моя вишенка…- Обнял меня, псиной от него пахло, вином пахло. Я увернуться хотела, я убежать хотела. Где мы? Что это за станция? Сроду тут не была. Темень, черная темень вокруг. Огонек далеко-далеко на небе горит.

"Стой! Куда ты меня ведешь? Подожди…"

Не ответил, тянул меня за руку.

"Отпусти. Я прошу… На сто лет тебе счастья желаю. Отпусти… Я отдала… Я все отдала…"

"Все? - спросил горбоносый.- Нет, все ты не отдала… Кое-что у тебя еще есть…"

"Пусти. Ну?.."

Не отпустил. Я споткнулась, упала.

"Больно… Пусти… Не убегу я… Пусти…/.

"Кто тебя знает? У тебя ножки хорошие… Быстрые ножки…- И дернул за руку: - Вставай! Не рыпайся. Протокол у меня… Факт с поличным… Секешь, вишенка?" - И дальше меня потянул. Я голову в небо подняла. С неба иголки колючие падают. Бог! Бог! Защити меня! Спрячь меня!

Глянула на него.

"Постой! Я прошу… Куда ты меня ведешь? Постой, молодой-красивый…"

"Щас, щас,- отозвался,- есть тут одно местечко… Комфорта не обещаю… Но лучше чем кэпэзэ… Щас согреемся… Расскажешь свою биографию… Не спеша, подробно расскажешь…"

Голос у него хриплым был, пальцы железные крепко меня держали, глазами собачьими в темень глядел, все видел, не споткнулся ни разу, знал, куда мы идем. Знал, знал…

Акация в темноте живой тенью качнулась, забелела стена, окна без стекол, черные окна.

"Все! Вот и отель наш. Прошу!" - толкнул меня в душную темень; соломой гнилой запахло, кизяком запахло. Фонариком посветил и повалил меня на гнилую солому. Псиной, кислятиной от него несло. Я дышать не могла, Я голову вывернула, крышу худую увидела, небо увидела, чистое было небо, ветер гнал тучи и луна светила, луна на меня глядела. Два Степана сказал: "Ваше солнце…" Нет, это не наше солнце. Нет, в этом свете нашего солнца. Это нас не согреет. Никто не согреет. Никто не спасет. Правду Богдан сказал: "Никто не спасет". Богдан, мой Богдан! Что со мной делают? Что делают?!

"Пусти! Собака! Пусти…- руками что силы было хотела его оттолкнуть.- Пусти! Что ты делаешь? Душа псиная… Пусти… Веди меня к власти своей! В тюрьму веди…"

"Зачем в тюрьму? - прохрипел горбоносый.- Такую вишенку в тюрьму? Не-е-ет…" - И губами своими слюнявыми к груди моей присосался, кофту порвал, железными лапами в тело вцепился.

"Пусти! Слышишь? Заразная я… Болею я… Пусти-и!"

"Испугала! Кого испугать захотела? Костаки не испугаешь… Не-е-ет! Костаки свое возьме-е-ет! Стой, стой-не рыпайся..," Шинель свою псиную расстегнул, придавил мне коленом живот.

"Больно! Мне больно, слышишь? Пусти! Я сама…"

"Так бы сразу…" - Отвалился, запыхался.

Отдохни, отдохни, думаю. Я сниму, я все с себя сейчас сниму.

Небо глядело в окно, чистое небо. Луна глядела. Спаси меня, ночь, спаси, луна. Рванулась я, что было силы рванулась, к небу рванулась. Вот оно близко, вот луна близко. Еще один шаг!

Нет, не смогла вырваться. Схватил меня за ногу.

"Сама, говоришь? Я-я-ясно!" - И упал на меня, как зверь дикий упал, как коршун упал, рот мой ладонью вонючей закрыл, вошел в меня, всей своей силой собачьей вошел, стонал, шею мою кусал, грудь кусал. Господи, сколько ты можешь так мучить?

"Оставь меня. Больно! Оставь!"

"Щас! Щас! Давай! Мой размер, мой! Давай!" - хрипел, потом меня повернул, в шею зубами вцепился. Я зубы стиснула. Огнем меня всю прожгло!

"Что ты! Больно! Больно! Собака! Что делаешь?"

Васо пьяный такого со мной не делал…

"Зверь, гад! Пусти меня, гад. Больно. Мне больно".

Не отпускал. Гадости говорил. Матом ругался.

"Повтори, что сказал…- шептал.- Повтори, что сказал… Так слаще… Слаще так… Так… Так… Так…"

Ослаб. Отпустил меня. Огнем мое тело горело. Хотела встать. Не могла. Охоты вставать не было.

Он закурил. Мне тошно стало. Умереть хотела. Жить не хотела, "Не хочу. Не хочу",- сердце стучало. Богдан! Что со мной сделали! Что со мной сделали, Богдан? Как я теперь в глаза твои гляну? Умереть. Хочу умереть. Жить не хочу.

Голову подняла. Лицо его увидала собачье. Губы слюнявые красные от папиросы.

"Что ты там шепчешь, вишенка? - спросил.- Чертей на меня посылаешь? Давай! Давай! Я в чертей не верю…" •

Фонарик искать свой начал, спичками чиркал, а я лежала, у меня не было сил слова сказать.

Свет по соломе прошел.

"Ух ты!-голос его услыхала.- Ахиллейский через тринадцать минут…",- Зашуршал соломой, псиной собачьей дохнул на меня: - Да-а-а! Такой я еще не пробовал… Адресочек оставишь?"

"Уйди! Уходи! - крикнула и в лицо его плюнула.- На, собака! На!"

Сейчас он ударит. Должен ударить, подумала. Нет, не ударил, зашептал, сладким шепотом зашептал:

"Еще! Еще раз плюнь… Ну, еще раз, вишенка!"

Я голос его не узнала. Я не могла понять, почему он просит, чтобы я плюнула?

Не было у меня силы и плюнуть. Я солому гнилую в рот себе затолкнула, чтоб он не слышал, что плачу.

"Чтоб ты сдох,- сумела сказать.- Сдох!! Сдох1 Сдох!"

Голова моя кругом пошла.

Он сел рядом со мной, потушил фонарик.

"Сдох…- повторил.- Нет, Костаки не сдохнет. Костаки жить долго будет. Сколько власть будет, столько и Костаки будет. Костаки всех вас иметь будет. Какая понравится - всех…"

"Сдохнешь! Сдохнешь! - я прошептала.- Грех твой собачий отсохнет!"

"Грех? - Спичку зажег, закурил, папиросу вонючую, дымом дохнул на меня.- Грех… Никто еще на мой грех не жаловался…- Наклонился ко мне, зашептал:-Дурочка ты… Ну повезли б мы тебя в отделение… Ну сдали б по протоколу… Ну? Дальше что? Цопала бы в зону… Ты знаешь, что это - зона? Там бы тебя вся охрана имела. Там бы ты не меня одного - взвод пропустила…- И рядом прилег.- Эх ты-ы-ы! Воровать не умеешь. Сумку не надо было брать. За километр видать: не твоя сумка…"

Я не ответила. Сил не было отвечать. Все мое тело горело огнем. Холодно было. Господи! Хоть бы ушел он, думаю. Кровь из меня шла. Он все порвал. Господи! Уйди! Пусть уйдет. Ничего не хочу. Я ничего не хочу.

Зашуршала солома. Он встал.

"У тебя деньги есть?" - спросил тихо, как хлеба просят.

Я не ответила. Не могла ответить.

"Слышишь? Деньги есть у тебя? В пять двадцать четыре ахиллейский пойдет…"

Я голову подняла.

"Уйди! Богом прошу! Не надо мне твои деньги поганые…"

"Ух ты-ы! - усмехнулся.- Какие мы гордые! А у той, у кого взяла, что, не поганые были?"

"Уйди! Уйди… Видеть тебя не могу…"

Ему хоть бы что.

"Не могу-у! А может, ты у нее все-таки сто рубчиков отстегнула, а?"

"Да! Да! Отстегнула! Отстегнула…"

"Брешешь! А вот тут ты, вишенка, бре-е-шешь! Костаки глаза имеет, Костаки ты не обманешь. Не отстегнула ты. А надо, надо было отстегнуть. Тетка - стерва хорошая. Я б ее засади-и-ил… Только скажу тебе: таких не посадишь…- И руку мне протянул:-На! Возьми рубель. На! Билет купишь…"

"Убери! Не возьму! Убей - не возьму… Гад!"

Наклонился ко мне. В лицо его глянула. Не узнала. Другое лицо у него было. Глазами побитой собаки глядел:

"Знаю…- тихо сказал.- Я гад. Знаю… Вставай. Проведу… Не бойся…"

"Уйди1 Уйди от меня. Ради Бога! Прошу! Уйди…"

"Дело твое…"

Зашуршал соломой. Пропал в темноте. Голос его услышала за стеной.

"Прости, если можешь…" - крикнул.

"Чтоб ты сдох! Чтоб глаза твои черви съели! Чтоб змея твою кровь выпила!" - крикнула я. А злости в душе на него уже не было. Я его поняла, я душу его поганую поняла. Такие, как он, смерти своей, как праздника, ждут. Много греха у него. Я - не последний.

Шаги стихли. Я Тоже хотела встать. Но не могла. Тело огнем горело. Солома была сырой, как сырая земля. Я дрожала. Хотела заплакать, а сил плакать не было. Ничего во мне сильного не было. Пусто было в душе, пусто на сердце.

О смерти думала. Когда Васо меня пыкылимос сделал, я тоже думала, Но тогда стыдно было. А сейчас стыда не было. Сейчас вся кровь из души моей вытекла. Я уже ничего не хотела. Смерть радостью мне показалась. Пусто, как в пустой хате, в душе моей было. Лед холодный - душа. Тело горело - душа замерзала. Умру, никто меня не найдет здесь, подумала. Никто не вспомнит. Никто, никогда обо мне не вспомнит. Спи, спи, Сабина. Когда пусто, надо уснуть. Нет! Как уснуть? А Богдан? Бог мой! У меня Богдан есть! Бог мой! Бог мой! Надо идти. Надо обратно идти. Он меня ждет. Богдан, мой Богдан. Я встану. Сейчас я встану. Только согреюсь немножко. Сейчас будет тепло. Угли горят. Жаром горят. Отец мой, Тома Бужор, в белой рубахе в кузне стоит. Угли жарко горят. Я вижу лицо отца. Он улыбается. Он манит меня рукой. "Сабина! - шепчет.- Покажи людям фокус! На, на, Сабина! - И достает уголек щипцами из горна. Красный, горячий уголек.- На! Проглоти, Сабина… Ты что, боишься, Сабина?" - "Нет, татэ… Нет! Я ничего не боюсь… Как скажешь, так я и сделаю. Я все для тебя сделаю…"

Я проглатываю уголек. Мне становится жарко, мне очень жарко. Отец! Дай мне воды, отец. Где ты? Почему тебя нет? Куда я иду? Люди кругом. Солнце кругом. Баро форо! Все на меня глядят. Я бегу. Мне надо бежать. Я хочу напиться воды. Я к Дунаю бегу. И они за мною бегут. Гаже бегут. Казенные гаже бегут. "Воровка! Воровка! - гусыня кричит.- Деньги украла! Мои трудовые деньги…"

Бог мой, они меня догоняют. Бог мой! Не брала я ваших денег. Бог мой! Спаси меня! Спрячь меня."

Глаза открыла - жаром тело горит. Пить хочу. Очень пить хочу. Тело чужое. Пусто в душе. Пусто на сердце. Надо идти. Богдан один, он там один. Почему я лежу? Надо встать. Сейчас встану, силы найду и встану. Бог мой, дай мне силы! Воды дай! Жарко! Бог мой, мне жарко. Очень жарко. И ладошка жаркая гладит мое лицо. Лоб мой гладит. Я знаю, знаю - это дале! 16 Дале моя. Я ее никогда не видела, но знала, чистой душой своей знала - она найдет меня… Дале! Как зовут тебя, дале? Почему ты меня не вырастила? Мне жарко, дале! Не бросай меня, дале. Возьми меня в свою хату. Дай мне веник, я подмету в твоей хате. Я ходить за тобой буду, любить, тебя буду, дале моя родная. Не бросай, не бросай меня.

"Дочка! Дочка моя,- позвала дале.- Ты чего здесь лежишь, дочка моя?"

Меня жарким током ударило. Я подняла голову, открыла глаза. Нет, нет - это не дале моя! Дале моя - красивая, молодая. А эта старей старости старой. Ей и гадать не надо - вся жизнь позади. Стоит, на палочку опирается, глядит на меня:

"Дочка! Что ты лежишь здесь? Мэй, мэй, мэй! На сыром разве можно лежать?"

"Можно, бабушка…" - Я встать хотела. Голова закружилась.

"Да ты заболела! Лоб горячий… Платье… Мэй, мэй, мэй! Кто ж тебя так?"

"Ветер ночной…- я ответила и в глаза ее глянула: - Помоги встать… Мне надо идти… Меня Ббгдан ждет…"

"Господи! Да куда ж ты пойдешь? Куда ж ты такая слабая? - руку свою протянула.- Идем… Идем до меня… Идем, молока дам. Идем… Я туточки, с краю живу… С Милкой живу. Идем, идем, обопрись об меня… Ой, горечко, горечко…"

Взяла она меня под руку. Подняла. Свет в глазах моих закружился, стены, сарай, крыша худая - поплыли красным, синим, зеленым - "кубизмом" поплыли. Бог мой! Бог мой! Что с тобой сделали, Сабина? Бог мой, Сабина! Какая ты слабая стала… Кто она, эта старушка? Кто я ей? Не знаю. А голос родней родного. Ведет меня, а сама еле ногами перебирает. Сама еле ходит…

Есть, есть добрые люди на свете. Кто тебе скажет, что нет, не верь. Тот, кто сказал, сам злой на людей. Злому не верь. Злой злом живет. Не верь. Есть добрые люди. Не ищи среди богатых. Богатые неба не видят. Солнца не видят, луны не видят. Богатым Хрущевы видеть мешают. У бедных хрущевых нет. Сироты - добрые люди. Душа у них близко к сердцу. На горе чужое душа у них близкая. А достатка, богатства они не имеют.

Жила эта старушка одна в хате - халупа бывает богаче. Только и радость, что с Милкой жила. Тепло у нее было в хате. Посижу, думаю, отогреюсь, пойду. Надо идти. В Ахиллею мне надо идти. Меня Богдан ждет.

На лежанку легла день, ночь, еще один день, еще одна ночь - встать не могла. Жаром тело горело.

Старушка меня лечила. Как ее звали - не знаю. Не спросила, забыла спросить. Себя забыла. А она нет - она за мной, как за внучкой, ходила. Маслом подсолнечным тело растерла, травой поила. Горькой была трава, а жар из меня выгоняла, слабость мою выгоняла, И молоко я от Милки пила. Козу ее звали Милкой. Старушка с ней, как с человеком живым разговаривала, гладила ее, щеткой по шерсти чесала. "Ешь, ешь, Милка, соломку совхозную,- приговаривала.- Не нравится, да? По глазам вижу - не нравится. А ты потерпи, потерпи, кормилица. До травки с тобой доживем, до травки зеленой… Ешь, ешь, молочка дай… Кружечку молочка доченьке дай. Захворала доченька. Видишь, Милка?"

Милка глядит на меня. Глаза человечьи, все понимает. А старушка ладошкой лоб мой горячий гладит.

"Дал мне Бог радость,- шепчет.- Я теперь не одна. Теперь у меня две живые души. Как сухая лоза живу. Руки, глянь на мои руки. Бей черепицей - не отобьешь. Не мои руки. Всю жизнь работала. На хозяев работала, в совхозе работала. А сичас сама с собой хозяйную…"

"Какое хозяйство? Где у тебя хозяйство, бабушка? Два казана и лампа на керосине. Приблуди кто ночью - голодным уйдет",- шепчу ей в ответ. А может, кажется, что шепчу. Может, я сплю? Нет, не сплю, слышу, гляжу на нее, думаю. Вот она, жизнь, у нее какая. Хуже, чем у нас, щявале. Мы нигде не работали, ни в совхозах, ни на хозяина, но хлеб белый и нам попадался. А ты? Что ты в жизни имела?

Мне жалко, мне ее очень жалко стало…

"Зачем ты жила, бабушка? - я спросила.- Зачем ты на свет родилась?"

Она ко мне наклонилась, ладошкой мой лоб погладила:

"А зачем люди живут? Зачем лоза растет? Значит, так надо. Надо, доченька. Из лозы виноград родит. Вишня растет - тоже родит. Не будет родить - умирает. И я родила. У меня пять детей было - умерли с голоду. Братья, сестры были - все умерли. Я одна под Богом живу. Бог человеку не. все с полной чаши дает. Одному богатство дает, а здоровья забудет дать. А мне богатства не дал, зато на земле долго держит…"

Вечером лампу зажгла, мамалыги сварила, дала поесть мне, из ложечки кормила. Рядышком села.

"Зажилась я, доченька, на земле. Меня Бог не берет. Братья и сестры, дети мои, по ночам ко мне ходят. Зажилась я. Правду тебе говорю. Богу молюсь: "Прибери ты меня… Что ты меня оставил одну? Может, забыл, что я есть у тебя? Забыл, забыл..,- И ладошкой, сухой, как дощечка, погладила мои волосы.- Живи у меня. Чуешь? Живи, дочка. Умру, хату тебе оставлю…"

"Нет, нет. Не хочу. Не хочу,- шепчу ей в ответ. А, может, кажется, что шепчу.- Это не жизнь… Лучше по людям ходить. Нет, бабушка. Не смогу я так жить…"

"Ну, гляди…" - И молиться начала, долго она вечерами молилась. У нее Бог в углу нарисованный был, черный, глаза тоже черные. Я не могла на него глядеть, отворачивалась, а он на меня глядел. Зачем, зачем ты молишься ему, бабушка? Не слышит тебя твой Бог. Нет, не слышит. Он бедным не помогает. Он богатых хранит, хитрых хранит, злым помогает. Не морочь свою душу, бабушка. Не верь, не услышит тебя твой Бог. И меня не услышал. Я знаю, Я одно хорошо знаю, когда удачи нет, и Бог не поможет. Бог мой - удача. Когда есть удача - и Бог рядом. Он хитрый. Он знает: когда есть удача, его все зовут. Он праздники любит чужие, когда и вино на столе, и мясо, и хлеб, а к голодному он не идет. С голодным и бедным он не поделится. Не молись, не молись, бабушка, не поможет Бог. Ты уже старая. Очень старая. И я буду такая. Нет, нет, не хочу старой быть. Не хочу одной быть, Нет, нет, я живу, я еще молодая, у меня Богдан есть. Он меня ждет. Что я лежу? Может, он меня ищет? У него хлеба нет, брынзы нет, красок нет. Ему историю рисовать надо. Всех нас нарисовать надо. И старушку эту, и горбоносого зверя собачьего. И детство мое, и школу, и всех учителей, и эту хату, и Милку. Она молока мне дала. Соломы гнилой поела, а дала молока. Богдан! Я тебе все расскажу. А ты нарисуй, нарисуй все. Слышишь?

Не слышал Богдан. Не было Богдана. Лицо старое, старое, как кора на акации, склонялось ко мне, ладошка гладила мою голову, холодной водой смачивала, пить мне давала. Я спрашивала у нее, какой день? Сколько я здесь живу? А она считать не умела, она годами меряла время…

Бог мой! Бог мой! Пошли мне удачу! Утром встала, мне легче стало. "Пойду я, бабушка. Спасибо..,"

"Ты Богу спасибо скажи,- ответила.- Перекрестись. Умеешь креститься?"

"Умею. Только меня не крестили…"

"Это ничё,- сказала она.- Ты в душе Бога имей. Бог с тобой.,."

Как ее звали? Не знаю. Заехать хотела к ней. Заплатить ей хотела. Не заплатила, не заехала. Сейчас о ней думаю. А в тот час не думала. О Богдане думала. Тяжело было на сердце, что пустая к нему иду, больно идти было. Ничего, буду богатой. Буду здоровой. Мне Богдана надо увидеть.

Не увидела. Во двор вошла - ставня на окне закрыта. Богдан днем ставню не закрывал. Под окном сирень росла. Он говорил: "Я напишу картину: "Ахиллейская сирень" или "Вид из окна".

Не было вида.

Сердце мое забилось. Я на веранду пошла. Эльвира рыбу солила стаканщикам у "Чайной" на продажу. С Куней своим разговаривала:

"Куня, хлопчичко! Куня, мальчичко! Это соленая рыбка. Тебе соленого есть нельзя. Ты себе печень испортишь…"

Меня увидала, руки от соли стряхнула, брови свои выщипанные подняла:

"Что явилась, невеста? А твоего жениха нет. В санатории твой жених! На казенных харчах. Я ему говорила, я знала, что так получится. Зна-а-ала!.."

"В каком санатории? Что языком мелешь?"

"Ой, ой! В каком? В том самом. Где алкоголики отдыхают… Допился! До белой горячки допился! А я говорила. Я ему всегда говорила!"

"Закрой рот свой, чучело крашеное!"

Не стала я с ней разговаривать. В комнату побежала. Поцеловала замок.

"Стой!-закричала Эльвира.- Там тебе нечего делать! На свои бебехи! На, забери и уматуй!" - кинула мне узелок, кофту мою, платье кинула.

"Босоножки где мои? - я спросила.- Где мои босоножки, душа твоя рыбья!"

Не вспомнила я в ту минуту про свои босоножки. Я хотела в комнате Богдана посидеть. Не могу объяснить почему, но хотела. Очень хотела.

Не пустила Эльвира. Закричала:

"Не видала я твоих босоножек. Ничего не знаю, Давай, давай мотай у свой табор. Нечего тут тебе делать! Богдан за месяц мне тридцать рублей не отдал. Он тарелку разбил от сервиза. Китайский сервиз! Я в милицию счас пойду…"

"Сдохла бы ты со своим китайским сервизом! - я ей ответила.- А тридцать рублей пусть тебе в гроб между пальцами Куня положит!"

Выбежала на улицу. Солнце в небе светило! Землей пахло! Черепица на крышах паром дышала. Тепло. Тепло к нам пришло, Сабина. Поздно пришло. Опоздала ты! Бог мой! Опоздала! В Одессу с Богданом собиралась ехать. В Крым ехать. Там море, там гажё богатые в санаториях отдыхают. А у нас тут - ни Крыма, ни моря, у нас тут один санаторий - в Кислицах. Для бедных, потерянных, со всего нашего края - болгаров и русских, хохлов, молдаваней, от вина потерянных, от рождения, от жизни поганой. И Богдан мой там! И Богдан в Кислицах…

Я побежала по улице.

Тетка мимо меня шла, мальчика за руку вела. Посторонилась, крикнула вслед: "О! Гляньте! Уже чтось украла. Средь бела дня украла…"

Я украла? Что она? Что она так говорит? Узелок мой… Платье и кофта мои… Люди, вы люди! Зла не хватит с вами ругаться. Мои, мои это вещи, платье и кофта мои. И рубашка Богдана. Байковая в полоску, рукава в краске. Я стирала ее, а краску не отстирала. Богдан, мой Богдан… Что ж ты меня не дождался? Я, я виновата. Одна я виновата. Не надо мне было сумку брать у гусыни… Гад, гад горбоносый… Сволочь собачья правду сказал. Сумка меня попутала… Богдан, Богдан! Я виновата. Зачем ты уехал, Богдан? Как я без тебя буду? Родной мой, сердце мое. Мне тяжело с тобой было. А без тебя я - как ветка отрезанная. Без тебя я слепая, глухая. Ты - свет мой, ты голос мой. Ты - глаза мои. Подожди меня, Богдан. Я приеду к тебе. Час на автобусе до Кислиц. Один час…

Может, ты был в наших Кислицах. Может, видел и знаешь: за посадкой акациевой "санаторий" стоит. Ворота большие и будка с окошком, как на пекарне, Макухи собачья будка. Только там не Макуха сидел - курица старая с бородавкой под носом, кофту на свадьбу себе вязала, а может, на смерть.

Я постучалась в окошко.

"Пусти меня, тетенька…"

"Не приемный день сёдня",- тетка ответила. И головы не подняла. Очень гордая, что в будке собачьей сидит. Сказать бы ей, что ее гордость стоит. Да что злить? И так злей собаки.

"Пусти, дорогая начальница! Пусти! Добрая ты душа. Муж у меня тут лежит…"

Вязать перестала. Глаза свои замороженные на меня подняла. Приятно стало, что доброй душой ее назвала. Все, все люди любят, когда их по шерсти гладят. Волки душой, лисицы, змеи ползучие. С рождения кровь друг у дружки пьют. А добрым быть каждый хочет.

"Муж, значит? - спросила.- Что-то ты рано замуж пошла".

"Такая судьба моя, тетенька! Ночка темная нас повенчала. Пусти! - повторила я снова.- Богом прошу. Муж у меня там. Мой муле…"

"Муж! Объелся груш…" - проворчала. И на меня в один глаз глянула, вроде кофту свою недовязанную на меня примерить надумала.

"Лежит тут один цыган, в буйном,- сказала.- Тока он в мужья для тебя староватый…"

"Тетенька! Мой муж не цыган. Мой муж - художник…"

Засмеялась, в нитку глаза сплющились.

"Художник?! У нас, милая, тут все художники! - И снова на меня поглядела с прикидкой.- Ишь! Художник! Художник тебе сережки купил?! Золотые, небось, сережки., А?"

"Золотые, тетенька, золотые!"

"Вижу, вижу, что не медные… И где вы тока золото достаете?"

"Где достаем? Из таблицы, тетенька…"

"Это какой таблицы?"

"В школу иди - там узнаешь!.." - крикнула я. Ах ты, курица толстобрюхая, думаю, сережки ей мои приглянулись. Облизнешься - и вдоль забора махнула. Не могут быть, думаю, посетители дураками, чтобы за вход через будку собачью золото свое отдавать. Нет, не могут. И не ошиблась. Дырка была в заборе - машиной въезжай. И тропка утоптана.

Я пролезла. Пошла по тропинке. Чисто было вокруг. Тихо было. А на сердце нехорошо стало. Тревожно на сердце стало. Сквозняком потянуло по сердцу, будто в чужую хату я забралась. Сейчас, вот сейчас меня схватят.

На дорожку асфальтовую вышла. Клумбы увидела, черную землю увидела. Люди в халатах байковых тюльпаны садили. Один садил, двое смотрели.

"Где Богдан лежит?" - я у них спросила.

Один обернулся: лицо худое, глаза стеклянные. К дереву подбежал, ветку нагнул, почки сцарапал и мне: "На! На!"

Я оттолкнула руку.

Он сам эти почки в рот свой набил. Зубы зеленые. Начал жевать, жадно жевать. Второй из-за дерева выскочил: глаза блестят, слюна течет по губам, на меня уставился..

Мне страшно стало. Я побежала. Оглянулась.

Тетка в белом халате шла по асфальту, несла под халатом что-то, рукой бок придерживала.

"Тетечка! Родненькая…- крикнула я.- Где Богдан лежит? Муж мой, Богдан…"

Поглядела она на меня. Боком стояла, подправляла под халатом сверток, чтоб не упал.

"Тебя кто сюда пропустил? - строго спросила.- Седня день какой, знаешь?"

"Я издалека приехала, тетечка! Я из Тамбова приехала…"

"Из Тамбова она приехала! - головой покачала тетка.- И где вас только черти не носят… А кто он, твой Богдан? - спросила.- В каком блоке?"

"Не знаю. Не знаю, тетечка!"

"Не знает она! -обиделась тетка. - С чем он лежит, Богдан твой? По пьянке или припудренный?"

Я растерялась.

"Нет, нет! Он не припудренный… Я не знаю… Не знаю я…"

"Вон! Белый домик видишь? Иди туда… Дежурный врач скажет".- Тетка рукой махнула, а сама к воротам пошла.

Рядом был белый домик. Маленький, чистенький, как игрушка на елке. Пошла я к нему. Мне страшно было идти. Люди из окон с решетками на меня глядели: старые, молодые, с глазами дикими. Бог мой! Мне страшно. Я не могла глаза эти видеть. Кожу с меня эти глаза сдирали. Больно, больно мне стало…

Я дверь открыла в домике - картину увидела. На стене картина висела. Большая картина. Не Богдан ее рисовал. Нет, нет, не стал бы он ее рисовать. Знаю, знаю. Он сказал бы, что это - халтура. Богдан, мой Богдан. Я сама поняла. Я теперь сама поняла, что это халтура. Это неправда. Это не жизнь. Люди на этой картине смеялись и танцевали, все танцевали, со всего нашего края - хохлы и болгары, молдаване и русские. Никогда я не видела, чтоб все они так танцевали, и все за руки друг друга держали, и цыган на скрипке играл. Никогда я не видела, чтоб все веселились, как на этой картине. Бог мой! Почему они танцуют? Почему веселятся? Здесь горе; здесь люди ум потеряли, здесь у людей глаза страшные. Они не смеются и не танцуют. Это неправда. Халтура это. Я знаю, я теперь знаю, зачем эту картину повесили здесь. Бирэво из горсовета повесить заставили, Хрущевы художнику заплатили, чтоб горе закрасил - весельем, чтоб страх и болезнь людей наших радостной краской закрасил. Халтура, неправда! Я поняла, Богдан, сама поняла. Один раз моргнуть не успела, а поняла. Отвернулась от этой картины, не стала смотреть. Еще одну дверь открыла. Доктора увидала. Он в белом халате сидел за столом. Два дела делал: пилочкой ногти чистил и книгу читал. Лекарствами в комнате пахло. Тихо было, Доктор голову поднял, лицо у него было круглое, белое и руки - белые. Глаза наши встретились, и я почуяла, что он человек очень добрый. Только усталый душой, но добрый. Такому не погадаешь, такой сам тебе на сто лет вперед нагадает.

"Вы ко мне?" - он спросил.

Я оглянулась - никого сзади не было.

"Як Богдану,- я сказала.- Муж мой у вас…"

"Муж? - переспросил доктор.- Он в каком блоке?"

"Я не знаю. Ей-богу, не знаю…"

"Садитесь, прошу…"

Доктор пилочку между страницами положил и книгу закрыл. "Нравственные письма" - было на книге написано. Тетрадку открыл.

"Как фамилия вашего мужа?"

"Пикассо! Пикассо, фамилия…"

"Та-а-ак…- сказал доктор.- А ваша фамилия?"

"Бужор… Сабина Бужор…"

"Какой сегодня день? Число?" - спросил доктор.

"Не знаю. Не знаю, какой… Мне к Богдану надо…"

"Успокойтесь…- Он встал, налил мне воды из графина.- Выпейте. Вы очень возбуждены…"

"Спасибо, доктор… Я ехала, Я Богдана видеть хотела. Его Пикассо фамилия… Он художник…"

"Да, да, понимаю. Ну, а отчество вы его знаете?"

"Богдан. Сын Богдана…"

Доктор начал водить по тетради пальцем.

"Богдан сын Богдана,- зашептал.- Богдан Богданович… Сколько лет ему?"

Не знала я, что ответить. Я никогда не спрашивала, сколько ему лет.

"Ему двадцать пять лет… Нет… Ему тридцать лет…"

Доктор на меня поглядел. Я почуяла: ему жалко меня, и он хотел мне помочь. Но я дура, Дура набитая. К мужу приехала, а не знаю, сколько ему лет, фамилии его настоящей не знаю. Сейчас меня доктор выгонит.

Нет - не выгнал.

"Выпейте еще воды,- сказал он.- Успокойтесь, пожалуйста…- И снова на меня глянул. В душу самую глянул, самую дальнюю, чистую мою душу и улыбнулся: - Вы,- спросил,- наверное, не были дома, в тот день, когда его привезли?"

"Да, да, не была. Я в Измаил поехала. Он мне сказал - краски купить, белила…"

"Белила?"

"Да, да, доктор, белила. Он хотел ночь белой краской замазать…"

"Очень интересно,- сказал самому себе доктор.- Значит, у него уже тогда началось. Так, так.,.- перелистал две страницы в тетради, поднял глаза на меня: - Мунтян фамилия вашего мужа. Мунтян Богдан Богданович. Тридцать пять лет, художник-оформитель Ахиллей- ского быткомбината. Лежит в пятнадцатом блоке. Сходится?"

"Сходится, доктор, сходится. Пустите меня к нему. Очень прошу. Богом прошу…"

"Ну-ну, так уж и Богом,- доктор сказал.- Можно и без Бога.- И в окно глянул:-У нас в пятнадцатом свой Бог - Ланиста".

"Кто?"

"Нет, нет. Я так,- доктор ответил: - Идите в пятнадцатый… Постойте, вот вам записка. Ланиста - человек строгих правил…" - И написал мне бумажку.

Я вышла и прочитала:

"ФОМЕНКО! ПРОПУСТИ К БОГДАНУ МУНТЯНУ". И закорючка внизу - фамилия доктора. Но я не разобрала. Мне непривычно было к фамилии Богдана привыкать. Мунтян, Мунтян, я шептала. Непривычно. Пикассо лучше. Кто такой Пикассо? Почему его так называли? Все называли. Все, все, А я не знала, что он Мунтян. Богдан Богданович Мунтян. Ничего, пусть будет Мунтян. Все равно Богдан. Мой Богдан…

Нашла я пятнадцатый блок. Синей краской было написано на стене, что пятнадцатый. Большой блок, каменный, решетки на окнах и двери с окошком. Я постучалась - окошко открылось. Грубый голос спросил: "Хто там еще?" Я бумажку дала. Загремели запоры железные, много запоров. Бог мой! Что они прячут? Там люди больные лежат. Кто к ним полезет? Кому нужен больной человек?

Дверь открылась, вошла я.

Кашей горячей пахло, сладко пахло. Я вспомнила, что не ела. Ничего, потерплю, Я умею терпеть, Огляделась. Фоменко увидела. Он тоже в белом халате был. Голова лысая, а усы, как у цыгана, только рыжие. Глянул на меня сверху вниз:

"Ну и шо? На судьбу погадать пришла?" - спросил.

"На разлуку, Тимофей Ларионыч",- ответили сзади.

Я оглянулась. Тетку увидела, ту, что к проходной шла. Она за столом стояла, масло делила ложкой. В горячую воду ее опустит и шарик масляный кладет в тарелку. И тут по "процентовке" живут, подумала. И тут домой тянут сумками. Тянут, и как еще тянут. У тетки и у Фоменко лица блестели от масла.

"На разлуку лучше, Тимофей Ларионыч,- повторила делилыцица,- Пускай на разлуку тебе погадает…"

"Я с тобой и так не расстанусь,- пообещал тетке Фоменко и на бумажку глянул: - Пра-пус-ти, Фамэнко. А имя-отчество где? Командиры, ити вашу в двадцать. Вас много - Фамэнко - одын…"

"А хто там у белом доме седня?" - спросила делилыцица.

"Читатель,- ответил Фоменко и спрятал бумажку в карман, оглядел меня с ног до головы.- На, прикинь!" - дал мне халат: две таких как я, в этом халате поместятся. Я рукава подвернула. Делилыцица за спиной засмеялась.

"Тимофей Ларионыч! Невеста, глянь!"

"Счас женим",-сказал Фоменко и по коридору меня повел. Он впереди, я сзади шла, в затылок ему глядела. Толстый затылок был у него: три складки на масле больничном наел. Стучал сапогами как конь. Зачем ему сапоги, я подумала. Он не военный, он врач. Врачи в сапогах не ходят. Нет, нет, он не врач. Он выше врача. Он бирэво здесь, большой бирэво. Хоть бы спросил что-нибудь. Слово одно. Нет, молча шел, руки в карманах халата держал, на меня не смотрел, вроде нет меня, цокал подкованными сапогами. К двери подошел, вытащил из кармана ручку, открыл дверь, и следом за мной закрыл, а ручку в карман.

Мне жутко стало. Он и меня закроет, подумала, и не выпустит. Чует душа - не выпустит. Вот, еще одна дверь. Тоже ручкой открыл, на меня глянул, вспомнил, что я следом иду.

"А хто он тоби, Богдан?" - спросил.

"Муж мой",- ответила я.

"Муж? - переспросил Фоменко.- Эге-е-е, жинка! Не скоро ты с им у кровать ляжешь…"

"Ничего, Подожду…"

"Жди, жди. Я рази что говорю? Жди, нэ журы-ысь!" - И дверь открыл.

Гноем, гнилью цвелой в комнате пахло. Сильно пахло. Я не знала, что люди живые могут так пахнуть. Я все запахи знаю, я в жизни все повидала, я на помойках кости искала, копыта, старые вещи, и там гниль была, но не так сильно пахло - там ветер был, а здесь окна были закрыты, с решетками окна, белилами крашены. Я голову подняла. И снова картину увидела. Снова халтуру увидела. Луг нарисованный был на картине, солнце в небе светило. Молдаване, русские и хохлы на лугу плясали. Смеялись. Бог мой! Зачем они и здесь халтуру повесили? Нет здесь травы, нет здесь солнца и ветра нет. Здесь воздух тяжелый. Здесь горе живет. Горе в лицо глядит. С боков, сзади глядит.

Люди больные, ум потерявшие, на кроватях сидели, лежали, ходили взад и вперед. Молодые, старые, всякие, молдаване и русские, хохлы и болгары. И все на меня глядели. Глазами царапали, раздевали.

"Рота, подъем! - крикнул Фоменко.- Шо? Шо приуныли, орлы? Седня пятница - банный день! - И мне подмигнул: - Нэ журысь, жинка! У нас тут - во!" - Палец свой вверх поднял, подмигнул. Я на людей посмотрела. Я лицо любимого увидеть хотела.

"А Богдан где? Где Богдан мой?"

"Богдан? - усмехнулся Фоменко.- Богдан в отдельной палате! - И зашагал в конец комнаты, дверь открыл, крикнул: - Эй, пэрэ- ляканый \ принимай жену…"

Сердце мое забилось, сильно забилось. Я вошла в комнату. Решетку белую на окне увидела. Банка от помидор на окне стояла. Так и запомнила я эту банку от помидор. И две веточки в банке засохшие. Рядом с окном кровать. Богдан сидел на кровати, глядел в окно. Я не узнала его. Богдана своего не узнала. Он бородатый был. Черная борода и усы черные. Я подошла к нему. Я на кровать села.

"Богдан!-позвала тихонько.- Богдан1-И за руку его взяла. Руку поцеловала: - Богдан! Это я - Сабина… Я… Богдан…"

Он поглядел на меня, как на белую стену глядят.

"Богдан! Я пришла к тебе, Богдан! Родной мой! Счастье мое! Это я, Сабина. Ну? Посмотри на меня. Не будь чужим! Богдан, родной мой, не будь чужим…"

Он не ответил, и я заплакала. Я не могла поверить, что он меня не узнает. Не верю, не верю! Он должен меня узнать. Должен. Сейчас, вот сейчас он узнает. Сейчас улыбнется, волосы мои ладошкой погладит. "Сабина,- скажет,- Сабина, любимая…"

Нет, не сказал. Не улыбнулся. Глядел в окно. За решетку глядел. Глаза его карие не мигали. Родные глаза. Нет таких глаз у тебя. Ни у кого нет. У него грустные очень глаза. Даже когда он смеялся - вечер в глазах стоял. Тихий вечер. Когда солнце висит над крышами, когда ветер летит с Дуная, когда над всем нашим краем флуер17 играет, и я этот край вижу, людей наших вижу, тихих, покорных людей, себя чистую вижу, царицей вижу над всем нашим краем.

"Богдан! Мой Богдан! Посмотри на меня! Ты забыл Сабину свою? Богдан? Забыл? Это я, я пришла к тебе, я. Слышишь, как сердце мое стучит? Богдан, мой Богдан. Видишь, тепло к нам пришло? Скоро акации зацветут. Ты не болей, мой родной. Тебе не надо болеть. Тебе историю рисовать надо. Никто, кроме тебя, не нарисует историю нашу. Ты сам говорил - никто. Я тебе красок достану - белила достану, аквамарины и сурика. Услышь меня, Богдан. Родной мой, услышь!

Как в стену мои слова. Не слышит Богдан. Смотрит в окно.

Фоменко к нему подошел. В лицо заглянул, ладонью своей по щеке его хлопнул.

"Та-а-ак! Поставим диагноз! - сказал.- А ну-ка, в очи мени гля- ды! - И мне подмигнул:-Усё ясно! У него сичас торможение нервных клеток. Есть такие клетки в голове. Ниче-е-е! Вылечим… Фомэн- ко всех вылечит… Прыходь через месяц, дивчина!"

"Я никуда не пойду! - я сказала.- Богдан! Я буду с тобой. Слышишь, Богдан?"

"Ты шо? Руську мову нэ розумиешь? - спросил Фоменко.- Я диагноз тебе сказал: в торможении он…"

"Не пойду! Никуда не пойду!" - я ответила. Усмехнулся Фоменко, усы свои рыжие облизал, похлопал меня по плечу:

"Не-е-е! Так не пойдет дело. Это ^медицинское учреждение, а не гостиница…" - И за руку меня потянул. Бог мой! Какая рука у него была сильная, крепче клещей рука. Поднял меня с кровати. На руки поднял. Я вырваться не могла. Понес меня к двери, успокаивал, как дитя малое: - И чего, спрашивается, переживать? Така гарна дивчина! Найды соби цыгана! Живи з им, кохайся…"

"Не нужен мне цыган! Никто мне не нужен! Мне Богдан нужен… Вылечи его, доктор. Богом прошу… Я тебе денег дам! Сколько душа твоя хочет, дам…"

"Денег? - переспросил Фоменко и на ноги меня в коридоре поставил-Деньги- цэ дело хорошее… Тут надо подумать. Тут тэра- пия надо. А тэрапия - это ого-го-о! Ниче, нэ журысь. Вылечим. Раз Фомэнко сказал, значит - вылечим…"

Видела я, как он лечил. Я все видела. Я всю их жизнь, с утра и -до вечера, видела. Я каждый день почти приезжала в Кислицы. Все меня уже знали. Всем я Хрущевы возила. Была у меня удача. Хрущевы пошли. Чистые, новые. Гажё проезжих много было в Ахиллее. К теплу, к морю ехали. Я на вокзал ходила, я чемоданы брала, вещи брала, кошельки толстые. Я ничего себе не купила. Я все в Кислицы везла. Через будку собачью шла. Курице старой мохера дала, два мотка. "И как ты угадала, что мне мохер нужен? - она спросила.- Иди! Иди! Хоть живи у нас",- так сказала.

В ночь-полночь я могла прийти.

Все меня в пятнадцатом блоке знали. Делильщицы масла, их трое было, и повариха была, и уборщица - все меня знали. Смеялись сперва. "Глянь! Опять к переляканому! Как собачка…" - повариха так говорила. А уборщица, пожилая была, ей ответила: "Дай Бог, чтоб за тобой так бегали, Марья Санна…"

"За ней не побегут! - Фоменко смеялся.- Бона сама от кого хочешь убежит. А? Марь Санна?"

Он тоже ко мне привык. Я ему куртку овечью достала. Болгарскую куртку. Он ее под халат надевал. Меня всегда пропускал. Только стукну в окошко, он тут.

"А-а! Сабина! Прохо-о-одь! Диагноз у Богдана твоего той же самый. Температура нормальная, а клетки на торможении… Иды, иды, побачишь сама…" Я шла. Я никого не боялась в палате. Ни старых, ни молодых. И они меня не трогали. Они нормальные были люди. Как ты и как я, как любой каждый. Только голодные очёнь. Бог мой, какие голодные! Собака бездомная больше ела. Делильщицы масла им мало давали, хлеба мало давали. Кашей жидкой кормили. На воде кашу варили. А на стене листок в столовой висел. Про мясо было на листке написано, про виноград и помидоры,

Я что могла, то носила. Я всех их жалела. Я помидоры носила, я им отдавала. Богдан не ел помидоры. Я принесу, первые из теплицы, на кровать сяду.

"Богдан! - прошу.- Поешь…"

Он не ел. Мне обидно было. Он любил помидоры. Он брынзу любил. Я овечью брынзу ему носила. Свежую, мягкую, а он не ел. Фоменко все забирал, а меня успокаивал: "Ничо-о-ого! Вылечим…"

С утра начинал лечить. В палату входил: "Подъем, рота!-кричал.- Слушай приказ! Переходим на летнюю хворму одежды: халат и кальсоны сатиновые. Байковые всем сдать на хранение. Срок - одна минута…"

Все его слушались. Все боялись. Он всех по утрам пересчитывал. Во двор выводил на "тэрапию" - землю копать, цветы садить и деревья известкой белить.

"Раз, два! Раз, два! Рота, стой!" - кричал.

Доктор из белого домика выходил.

"Тимофей Ларионыч! Не пережимай… Здесь не казарма, Тимофей Ларионыч…"

"При чем тут казарма! - огрызался Фоменко.- Тут дисциплина должна быть. Устав и порядок!"

"С тобой не соскучишься…" - отвечал доктор и прятался в белом домике ногти пилочкой чистить и "Нравственные письма" дочитывать. В пятнадцатый блок только вечером заходил. Шел между койками, нос морщил. Лекарство больным давал, чтоб спали ночью. Фоменко над ним смеялся.

"От чита-а-атель! Лекарство им! Лекарство - химия!" - а "химию" у людей отнимал. Пьяным делался, а не шатался. Спать не давал. Кто не по уставу халат снял, свет включал. "Рота, подъем!" - кричал.

Богдана он не трогал. Богдана я откупила. Я сорок хрущевых платила Фоменко за Богдана. Фоменко сказал:

"Будешь мэни гроши давать - он у меня як Христос за пазухой будэ жыты…"

Я давала. Он Богдана не тревожил. Только посмеивался:

"Шо, голубкы? Вдвоем вам туточки хорошо? Га? Шо, Сабина, мов- чить чоловик твий? Я ж сказал - торможение…" - И уходил из палаты.

Мы оставались одни. Но не было нам хорошо. Богдан ни ночью, ни днем не спал. Все в окно смотрел. Боялся, что Митря за ним придет. Я ему говорила, что никто не придет. Он не слушал меня, он жил, как во сне, он свое повторял: "Митря придет. Сейчас Митря придет…" А раз я черешни ему принесла, он не ел, только взглянул на них и будто проснулся.

"Мои картины не должны храниться в сырой комнате…" - тихо сказал. Не мне об этом сказал, просто сказал. А я знаю, что мне. Я перед ним виновата. Потому что картин его уже нет. Я два раза была у Эльвиры, я на коленях у ней просила, Хрущевы давала. "Отдай мне картины Богдана!" - я просила. А она мне ответила: "Ты поздно приехала. Богдан мне тридцать рублей должен остался. Я его всю мазню продала! Я за нее и десятки не выручила…"

Десять хрущевых? За всю историю нашей жизни, за все мучения Богдана, за его душу больную? За страх ночной, за то, что я с ним мучилась? Десять хрущевых…

Хотела убить Эльвиру. Хотела узнать, кому она продала. А она и сама не запомнила.

Я, я виновата. Как я в глаза Богдану гляну? Он спросит меня про картины. Должен спросить.

Нет, не спрашивал. Как будто и не рисовал никогда. Сидел и смотрел в окно. А я на него смотрела. Ждала, Бога молила, чтоб ум его прояснился. Хоть на одно мигание века…

Есть Бог мой на свете. Дождалась.

Солнце в тот день светило в окно. Всех из палаты Фоменко на "тэрапию" вывел.

Мы с Богданом только остались. Он на подоконник глядел. Окно открытое было. И левая створка от ветра качалась - солнечный лучик плясал на стене. Богдан рукой этот лучик потрогал, улыбнулся, на меня посмотрел, узнал меня, тихо сказал:

"Сабина! Если б ты знала, как я устал…"

"Богдан! Родной мой! Богдан…" - Я заплакала. Я обняла его, поцеловала. Я смеялась и плакала.

Он посмотрел мне в глаза.

"Ты почему плачешь, Сабина?"

"Богдан! Любимый мой! Я не плачу! Я рада, что ты узнал меня… Богдан! Родной мой, любимый, счастье мое…"

"Сабина, Сабина,- он тихо ответил.- Моя хорошая, моя верная Сабина…" -И ладонью своей мою голову повернул, вправо и влево. Он раньше всегда так делал, он говорил: "Я хочу твою душу схватить…" Он рисовать меня будет, подумала я. Он стал здоровым!

Я тумбочку быстро открыла. Карандаши вытащила. Я три коробки ему купила: "Спартак", "Живопись" и "Искусство". Я уголек у ко- тельни нашла и тоже в тумбочку положила. Он любил угольком рисовать. Была в тумбочке и бумага. Он бумагу шершавую очень любил. Пачку бумаги ему дала.

"На, Богдан! На, рисуй, мой любимый! Рисуй, Богдан…"

Он увидел карандаши. Он увидел бумагу и закрыл лицо ладонями.

"Не надо! - прошептал чуть слышно.- Не надо! Митря смотрит. Митря не спит…"

И снова душа его потонула в потемках. И снова я виновата. Проклинала себя. Зачем? Зачем я ему карандаши показала? Зачем показала бумагу? Не надо было показывать.

Уехала я из Кислиц. Я душой своей мучилась. Я виноватой себя считаю. Через два дня и две ночи снова приехала.

Не могу без него. Хоть часик с ним посидеть хочется. Хоть одним глазком на него поглядеть. Я боюсь его одного оставлять. Боюсь, что Фоменко будет его "уставу" учить. Он там главный - Фоменко. Он - большой бирэво! Его все боятся. Доктора не боятся, а Фоменко боятся. Я доктору говорила. Я пришла к нему в белый домик.

"Ты для чего здесь сидишь? Скажи! Для чего? Фоменко людей мучает! Отбирает лекарство! Спать не дает. Прогони его!" - я сказала.

Доктор взглянул на меня, улыбнулся, как дитю малому улыбаются.

"Ну, хорошо, прогоню! - мне ответил.- Другой придет. Понимаешь?- Встал из кресла. Руки под мышки, ко мне подошел: -Ты, Сабина, хорошая девушка… Ты добрая девушка… Но ты пойми… Дело ведь не в Фоменко, дело в системе…"

"Что ты мне говоришь? Какая система? Ты сам для чего? У тебя сердце есть? У тебя руки из теста? Что ты ногти пилочкой чистишь? Что читаешь сидишь? А людей не лечишь! Богдана моего не лечишь!"

Хоть бы что доктору. Сел в свое кресло и улыбается. Доброго из себя строит. Поняла я его доброту. Видела я таких добрых. Они со всеми - "тю-тю-тю". Они "вы" всем говорят. Голоса не повысят, а сами, как солнце зимой, светить - светят, а только не греют.

Обидно мне стало, хоть плачь.

"Попей-ка лучше воды",- доктор сказал.

"Сам пей свою воду! Не буду я пить! Что? Что сидишь улыбаешься? Брось книгу читать! С умом не родился - умным не станешь. Не суши свои мозги. Иди лечи Богдана! Иди! Тебе за что деньги платят?"

Сидит, улыбается, пальцами круглыми стучит по столу.

"Ты эмоциональная девушка, Сабина. Очень эмоциональная…- Но читать перестал, книгу закрыл, глянул в окно.- Платят, говоришь? Да-а-а! Большие деньги мне платят…- И снова на меня посмотрел, как на дите малое.- Эх, Сабина, Сабина,- вздохнул.- С нашей медициной хандроза банального не вылечишь… А о Богдане я и не говорю…"

"А ты скажи! Скажи! Ты доктор! Ты лекарство ему пропиши… Я достану. Я знаю, какое надо… Ему надо лекарство, чтобы он Митрю в окне не боялся. Да! Да! Такое лекарство Богдану надо… Ты только скажи, как оно называется?"

Доктор встал. Из графина в стакан воды налил. Выпил.

"Нет, Сабина, такого лекарства у нас…-тихо сказал.-Нет и не скоро появится…"

"Ты правду мне говоришь? - я спросила. - Правду? Скажи!"

"Правду, Сабина…"

Я в Ахиллею вернулась. Пусто в душе моей было. Пусто на сердце. Я к Дунаю пошла, села на берегу, про себя забыла. Долго сидела. До вечера просидела. На вербы глядела на том берегу, на дымку над вербами и на дорожку от солнца на тихой воде. На уголек красный солнце было похоже. Не жаркий, не злой, а как в горне кузнечном в детстве моем. Я долго глядела на уголек. Он на глазах моих таял. Он грел мою душу, грел мое сердце. Я голову вскинула - удачу почуяла! Теплый ветер в лицо мне дохнул, поднял душу мою, самую чистую душу мою, и на легких крыльях понес над водой и деревьями. Мне хорошо стало! Мне радостно стало! Я весь наш край увидала! День увидала, вечер, ночь и луну, и густую траву, и костры у воды, и людей. Наших вольных людей! Смелых и добрых людей! Они дружно живут, они песни поют, а я их покой стерегу. Я царица над ними. Я в черном платье сижу у шатра…

Бог мой! Какую картину я увидала! Кто, кто ее для меня нарисует? Кто, кроме тебя, мой Богдан любимый, ее нарисует? Ты - вера моя! Ты - жизнь моя! Счастье мое! Богдан! Мой Богдан! Родной мой Богдан!

Я имя любимого повторяла, и сердце мое проснулось. Сердце мое крепко забилось, сердце спросило: что ты сидишь, Сабина? Почему ты сидишь? Кому ты поверила? Доктору ты поверила? Что он знает, тот доктор? Какую правду он знает? Он твоей правды не знает. И не узнает. Бог с ним… Пусть сидит себе в белом доме, пусть книгу свою читает. А я и сама с головой. Я знаю, что делать. Знаю, знаю! Я в Одессу сейчас поеду. К морякам в порт пойду. Моряки за границу плавают. Лекарство для Богдана привезут. Какое надо лекарство ему привезут! Самое лучшее ему привезут! Ты слышишь меня, молодой- красивый? Ты слышишь - я чую. Ты сердце имеешь, душу имеешь. Дай Бог удачи тебе! Счастья-здоровья! Долго живи! С миром в душе живи. Прощай! Я поеду. В Одессу поеду.

1 На кузнеце рубашка грязная, потому он счастливый. (Здесь и далее язык цыган кэлдэрарей-котелыциков- этнической группы, проживающей в придунайском крае.) 1 Староста, начальник. 8 В святой день воскресный! Вот родился Пэтро! Он рос не как все, А будто из рук тянулся… 3 За твое здоровье! 1 Тростник. 8 Завалинка. 1 Деньги между пальцами по цыганскому обычаю кладут покойнику. 1 Перепуганный (укр.). % Ласковое обращение к детям. 8 Человек, не цыган. 3 Большая ярмарка. 4 От меня мало, от Бога возьмите больше! 5 Почтительное обращение к мужчине, старшему по возрасту. 6 Островерхая овечья шапка, 7 Старинные серебряные монеты. 8 Счастье! Счастье! * Опоганенной. 10 Почтение тебе, Сабина! Будем здоровы, Сабина! 11 Не правда, не правда, Что говорят цыгане Будто она меня больше не любит, С другими будто живет… 12 Товарищество. 13 Калачи (мест.). 14 Пусть эта ночь будет нам на здоровье! 15 Когда у тебя волосы на ладони вырастут! 16 Дале - мать. 17 Пастушья дудка (молд.).

Content

Илья Митрофанов
ЦЫГАНСКОЕ СЧАСТЬЕ

7. "Знамя" № 1.

ТРЕБУЮТСЯ РАБОЧИЕ.

"ХЛЕБ - БОГАТСТВО И БЛАГОСОСТОЯНИЕ СОВЕТСКОГО НАРОДА!"

I I D

8. "Знамя" № X.

9. чЗыамя" JSIb 1.