Тамара Кандала

Эта сладкая голая сволочь

Посвящается J.-P. C.

Автор благодарит алфавит за любезно предоставленные буквы.

Специфику хронологии в данном романе автор считает необходимым препятствием для установления интеллектуального порога восприимчивости.

Автор убедительно просит читателя воспринимать каждое предложение как минимум двояко.

«Безрукие души,

безногие души, глухонемые души,

цепные души,

легавые души, окаянные души...»

Глава 1

«Эта сладкая голая сволочь...»

Эта сладкая голая сволочь – мой кот Адонис, с которого все и началось.

Голая, потому что порода обязывает – канадский сфинкс, иначе – безволосая кошка. Звучит не очень аппетитно. Выглядит соответственно. Но в своем уродстве Адонис неотразим. На кота он похож примерно так же, как я на своего предполагаемого прародителя – человекообразную обезьяну (я даже больше).

Живность эта досталась мне от моей наложницы в качестве прощального, очевидно, подарка. Надо заметить, что наложницей моя пассия величала себя с явным перебором.

Майя вообще отличалась претенциозностью, которую наивно путала с экстравагантностью и хрупкостью ремарковских женщин. Этим писателем она зачитывалась, изучая немецкий в Сорбонне. Тогда же Майя необдуманно вырвала сверху и снизу по два коренных зуба. Ей не давал покоя овал лица Греты Гарбо. Гарбо зубная недостача шла больше. Возможно, потому, что она о ней мало кому рассказывала.

– Je suis belle, drôle et intelligente[1], – говорила Майя почти серьезно. – Чего еще может требовать мужчина от женщины, которая не собирается становиться его женой?

Думаю, при случае, она готова была и терновый венец нацепить на свою буйную голову – с условием, что он будет от Луи Вьюттона.

Связь наша, то затухая, то вновь разгораясь, длилась почти три года, как мне казалось, доставляя удовольствие обоим. Я понимал, что за моменты неожиданного счастья ответственны исключительно органы внутренней секреции. Питательная среда таких, захлебывающихся в себе самих, состояний чаще всего неопределима. Как структура бумаги, на которой печатаются глянцевые журналы: мне всегда казалось, что бумага пропитана чем-то вроде одурманивающего экстракта. Иначе почему в них тонешь без возврата? Я и не уточнял, отчего, собственно, Майя не собирается становиться моей женой. Попробуйте сформулировать, что скрывается за фразой «и все такое...»

К тому же непредсказуемость характера, по ее мнению, должна входить в набор обязательных примет «настоящей женщины». Она, например, со значительным видом могла заявить, что до вчерашнего дня любила Европу, а начиная с сегодняшнего предпочитает Азию. И ждала серьезной реакции на свое заявление. Так что ее нежелание выходить за меня замуж сегодня, завтра способно было превратиться в главный аргумент обвинения в контексте моего «чудовищного эгоизма и нежелания обременять себя чем-либо».

В один прекрасный день, который пришелся на мой день рождения, Майя явилась при полном параде. То есть одетая с нарочито роскошной небрежностью, с распущенной львиной русой гривой, в невообразимых туфлях на головокружительных каблуках, благодаря которым становилась почти на голову выше меня (что, не сомневаюсь, обдумывалось заранее). Я был уверен, что этим туфелькам суждено дожить только до первой починки, потому что чинить их моя гламурная пташка сочтет непростительным плебейством. Она их выбросит. Не допустит до греха. Одна знаменитая штучка на вечеринке так размахалась длинными ножками, что все увидели наклеечку на подметке ее сапожек. Стало быть обувка сейчас из ремонта. Папарацци увеличил бирку и залепил ею мордашку красотки в паре таблоидов.

Майя водрузила на мой обеденный стол огромную дырчатую коробку, всю в бантах.

– Это подарок, – сказала она. И, выдержав паузу, прибавила: – Чтобы ты не чувствовал себя одиноко.

– Спасибо, – вежливо отозвался я. И подумал, что как умная женщина, а Майя безапелляционно себя относила к умным, она давно должна была бы понять: одиночество – привилегия, которой я дорожу больше всего на свете. Это главная составляющая моего эгоизма. Казалось бы, одиночество должно устраивать всех в моем скудном окружении, так как ничего от них не требует. Однако было очевидно, что Майя ждет совершенно иной реакции. И не трудно было догадаться какой. А я ведь не грубое животное и не могу не дать женщине того, чего она ждет...

– Я не одинок, пока в моей жизни есть ты, – произнес я нужные слова. Наверняка Майя читала их миллион раз там и сям и потому выучила наизусть. Я не сделал в тексте ни одной ошибки, слава богу.

– Знаю, знаю... И говоришь ты это положа руку на свой самый главный орган. Я имею в виду сердце... Так вот, это – замена. С ним тебе легче будет играть в кошки-мышки, – в глубинах ее хорошо поставленного контральто обнаружились истерические нотки.

В этот момент из коробки раздался пронзительный звук, похожий на вой охрипшей пожарной сирены.

– Что это?! – спросил я с неподдельным ужасом.

– Посмотри! Ты в жизни не видел ничего подобного, – сказала Майя, развязывая банты и вскрывая изысканную упаковку.

Из коробки вылез маленький сморщенный уродец, абсолютно лысый, серо-бурого цвета с невероятного размера локаторами вместо ушей, мордой химеры и длинным крысиным хвостом. В жизни не видел ничего подобного.

Сначала я решил, что это неизвестная мне доселе обезьянка редкого вида или отродье древней птицы, из птеродактилей. Но существо опять издало пронзительный звук, в котором угадывалось мяуканье.

– Это священное создание. Ему поклонялись в Древнем Египте, – потом я узнал, что Майя говорила неправду, породу вывели не так уже давно. – ОНО изменит твою жизнь.

Майя явно наслаждалась произведенным эффектом.

– Ну и что я буду с «этим» делать??!! Тебе известно, что животных нельзя дарить без согласия будущих хозяев? А вдруг у меня аллергия? – отбрыкивался я.

– Вы будете жить вместе! Это лучший партнер, на какого ты можешь рассчитывать. Аллергии на него не бывает – он голый. И, по-моему, кот очень похож на тебя, – добавила Майя злорадно.

Теперь истерические нотки дополнились ироническими – женщину, обладающую всеми мыслимыми достоинствами, не оценили.

Резкость звука микшировалась слабо проступающей нежностью. Как в несложном букете модных духов.

– Хочешь сказать, что ты меня бросаешь?! – спросил я, пытаясь внести трагизм и в свою интонацию.

– Ты угадал, – сказала она и не к месту расхохоталась; весело, заливисто, почти визгливо. – И на этот раз даже не пытайся склонять меня к «последнему прощай» с шампанским и койкой.

В ответ я вздохнул.

На самом деле все было ясно нам обоим уже по крайней мере последние три-четыре месяца. Все это время она бросала и бросала меня. А я старался соблюдать нейтралитет. Похоже, это и бесило ее больше всего. Однажды она поняла, что поссориться со мной по-настоящему нет никакой возможности – я сразу начинал играть в поддавки. Вызвать ревность, прибегнув к излюбленному средству уязвленной неизвестно чем (вернее, известно только ей самой) женщины, тоже не удавалось – я с самого начала декларировал полную свободу в отношениях и желал этого абсолютно искренне. А сказать прямо, что она хочет за меня замуж, Майе не позволяла ложная гордость. У меня было ощущение, что ей почему-то все время казалось, будто я веду сложную игру, держа фигу в кармане и нож за пазухой одновременно. Ничего подобного. Я, может, даже женился бы, если бы понял, что Майя хочет этого по другим, более серьезным, чем уязвленное самолюбие, причинам.

В конце концов терять мне особенно нечего. Пришло время устаканиться и получить статус среднестатистического буржуа. Ни в какие страсти-мордасти я больше играть не собирался (наигрался на всю оставшуюся жизнь) и хотел только будничного мещанского покоя. И не менять своих привычек, ведь привычка – единственное спасение от разрушительного времени и в итоге – от смерти.

Но про покой в Майиных спецжурналах ничего не писали.

Да и что такое есть эта самая любовь сильнее смерти, чье божественное происхождение воспевается поэтами мира?

Сегодня ученые точно установили, что происходит в мозгу человека в случае так называемой любви с первого взгляда. Почему любовь дарит крылья и лишает аппетита? Почему мы идеализируем партнера, несмотря на видимые всем остальным его недостатки? Это всего лишь вопрос интерактивности молекул в мозгу. Все начинается со столкновения феромонов – биологических веществ. Невидимых, но ужасно активных. Выделяясь во внешнюю среду одними особями, феромоны влияют на поведение других особей. Именно они отвечают за непреодолимое влечение, охватывающее человека. Они же немедленно будят другие молекулы. Те, в свою очередь, берут на себя роль проверяющих – проверяют индивидуумы на совместимость. Феромоны включают нервные клетки мозга, связанные с гипоталамусом. Взаимодействие всего этого и провоцирует симптомы, присущие состоянию влюбленности. Всего-то.

Как-то я даже попытался устроить с Майей легкий спарринг на тему брака. Она высокомерно и одновременно уязвленно заявила, что «бракосочетание – это замена потребности любви ее обязанностью». Наверняка где-то вычитала. Словом, в голове у нее была та еще каша.

– Ну а детей-то ты хочешь? – бестактно допытывался я. Бестактно, потому что никогда, ни словом ни делом не предлагал себя в качестве возможного родителя.

– Глядя на окружающих, я предпочитаю жалеть о том, что у меня нет детей, а не о том, что они у меня есть.

Ну что ж, по крайней мере, в сказанном имелась своя логика.

Теперь вот Майя решила поставить точку. Котом.

Я не посмел отказаться.

– И будь с ним нежен, ему всего четыре месяца, его только что оторвали от матери.

– Ты предлагаешь дать ему грудь? – сыронизировал я.

– Грудь ты умеешь только брать! – достойно ответила она.

– Но я не умею обращаться ни с какой живно– стью... – захныкал я. – Почему ты навязываешь мне роль, к которой я не готов?

– Научишься! – сказала она твердо. – Должна же у тебя в жизни быть хоть какая-то ответственность... Про эту породу все найдешь в Интернете, вместе с практическими советами. Тебе необходимо будет чем-то занять руки и голову в мое отсутствие. К тому же научишься хоть о ком-то заботиться. Это может пригодиться тебе в дальнейшем, – добавила она с нажимом.

Связи случайные – результаты печальные. А ничего хорошего я и не ждал – нечего пытаться в любовных отношениях совершать наполеоновские поступки с психологией ефрейтора...

Так я оказался владельцем странной живой штуки, по бумагам (серьезная родословная) значившейся Адонисом. Но когда он в первый раз повернулся в профиль и застыл с видом поэта, собирающегося прочесть свой последний шедевр, я понял, что никакой он не Адонис, а Давид С., мой лучший друг детства, с горбоносым независимым профилем, тонкой морщинистой (в будущем) шеей и неизбывной печалью в глазах, ничем, впрочем, кроме национальности, не обоснованной. И Адонис стал Додиком. (Я, кстати, знавал еще одного Додика, он не был ни поэтом, ни даже евреем.)

Больше же всего кот был похож на инопланетянина, того самого, прячущегося в игрушках, из известного всем детям мира фильма Спилберга. Нелепое трогательное горячее тельце, все в складочку, голова маленькой химеры с огромными, на две трети морды, глазами-лампочками, меняющими цвет в зависимости от освещения с изумрудно-зеленого на бледно-нефритовый и включающимися и выключающимися с переменой настроения. Над всем этим торчали немыслимо огромные уши летучей мыши, а передвигалась инопланетная бодяга на длинных кривоватых лапах, заканчивающихся еще более длинными музыкальными пальцами. Все это принципиально не сочеталось в одном обличье, однако предъявляло себя в моем новом знакомце.

К тому же, в отличие от нормальных котов, знаменитых независимостью и гуляющих сами по себе, Адонис оказался абсолютной липучкой, нуждающейся в постоянном контакте с человеком.

Примерно к концу первой недели эта сладкая, обнаженная перед всем честным миром сволочь стала полным хозяином меня, дома и положения. Во-первых, из уродца он прямо на глазах (вполне возможно, только моих) превратился в невероятного красавца, оправдывая свое официальное имя. Во-вторых, я просто не мог от него оторваться – это был чистейший наркотик. Его на ощупь кашемировое с шелком, горячее (как сообщалось в Интернете, сорокадвухградусное) тельце под руками, глаза-блюдца, наблюдающие за тобой отовсюду, и даже несколько специфический, отдающий болотом, запах кожи стали неотъемлемой частью меня самого. Требователен он был как женщина, но в отличие от последней был натурально ласков и безобиден, а также лишен всяческого лукавства. К тому же он ничего не имел против полной от меня зависимости, наоборот, вовсю пользовался ею в своих интересах – бегал за мной хвостиком. А как только я оказывался в неподвижном положении, кот немедленно вскарабкивался на колени, плечо, голову, всегда умудряясь находить малейшую щель, полоску не защищенной одеждой кожи, чтобы дать работу шершавому, как наждак, языку, сопровождая это урчанием маленького трактора и перебором лап.

Особенно Додику приглянулась моя проступающая лысина, он работал над ней с таким вдохновением, что это можно было снимать для рекламы нового средства для восстановления волос. Часть ночи он спал под одеялом у меня под боком, и я не понимал, как он там не задыхается и не боится, что я его раздавлю. Потом выбирался частично на поверхность, оставляя тело укрытым, а голову клал на подушку в точности как человек и спал так до утра, лицом к лицу со мной, посапывая и покряхтывая мне в нос.

Утром тварь будила меня лизанием пяток и легким покусыванием пальцев ног. Все это приводило меня в восторг и вызывало умиление вместе с неизвестно откуда взявшейся острой нежностью.

Я, как и многие великие и не очень до меня, влюбился. В кота.

Например, у папаши Хэма, когда он жил на Кубе, их было 57 штук. На одной из его лучших фотографий, за несколько месяцев до самоубийства, – он с женой Мэри, недопитой (на тот момент) бутылкой красного вина и своим любимцем котом Мальчуганом (Big Boy). Хэм уставился на кота невозвратно-меланхолическим взглядом. В этом взгляде читается: «Чего стоит писатель – как бы он ни был гениален, известен, богат, нобелирован и демократизирован – в сравнении с природной (а значит, абсолютной) независимостью, аристократической грацией и полнейшей отвязностью дворового кота!»

Что видят его вертикальные зрачки? Ответы на вопросы, которыми задаются философы мира: что? кем? откуда? зачем?

Кот – олицетворение метафизического покоя. Неподвижность сфинкса и неотвратимость запущенной пращи. Безразличие и божественная небрежность при максимальной заинтересованности. Обольститель – пленительный, навязчивый, требовательный. Ежеминутно меняющийся. Исполненный неги, ласки. И внимания. Влюбленно заглядывающий в глаза хозяина...

Кот как модель существования – моя мечта.

Самое главное, я ничуть не сопротивлялся и позволил приблудному существу практически взять меня в плен.

Получилось, что приручил не я его, а он меня. Даже в самом невероятном сне я не мог представить, до какой степени окажусь от него в зависимости и как он странным образом перевернет мою жизнь.

Словом, Пришелец был послан мне вовсе не Майей (она только орудие), а небом, чтобы сыграть роковую роль в моей не желающей угомониться судьбе.

Так я, старый черствый циник, попал в ловушку, невольно подстроенную близкой женщиной.

А сама женщина прекратила со мной всяческие контакты и не брала трубку, когда на ее телефонах высвечивался мой номер. Я решил не настаивать.

Ребрендинг невозможен. Даже если бы я нанял пару-тройку первоклассных рекламщиков-пиарщиков-дизайнерщиков.

Глава 2

«Я женщина с дурными намерениями...»

Я женщина с дурными намерениями. Негодяйка. Мой теперешний дружок называет меня «нежное чудовище». Он себе льстит. Нежной я с ним только притворяюсь, а чудовищность – моя сущность.

Но не суди меня строго, Господи, я всего лишь создана по твоему образу и подобию. Но в отличие от тебя, бесплотного, вечного и благостного, – из соединения спермы, плоти и невыносимой краткости бытия.

На жизнь я смотрю каждый день по-разному – сегодня как на последний день перед атомной войной, завтра как на день открытых дверей в сумасшедшем доме. Людей я презираю. Они глупы и безобразны. И все время болтают, вроде моих монахинь. Ну и чушь они несут! Хорошо, что я взяла за правило не прислушиваться – только прислушаешься, случайно, сразу хочется их всех убить. Жаль, что нет закона, запрещающего открывать рот, когда нечего сказать. Не идет же человек в туалет просто так, без позывов. Почему же он позволяет себе сотрясать воздух без всякого повода?

Достойных среди человеков практически нет, а единицы поумнее занимаются не тем, чем надо.

Жить скучно. Умирать еще скучнее. Надо чем-то себя занять.

Я задумала убийство. Убийство уродца, своего уродства не сознающего. С предварительной охотой, с последующим приручением, с проведением его сначала по всем кругам рая, а потом с низвержением в ад. По сути, жалкого несчастного существа – ведь только такое может жить себе как ни в чем не бывало, не осознавая своей жалкости и норовя к тому же лизнуть руку собственного палача.

А может, убийство такого же чудовища, как я. Чем не мотив? Не сосуществовать же двум таким чудовищам. А это значит: или я, или оно. Но так как я пока умирать не готова, должно умереть оно.

Однако, если я убью его своими руками, мне придется расплачиваться. Я имею в виду не «моральную расплату» (подобную ерунду можно писать только в кавычках), а конкретную, то есть уголовную – тюрьму. В тюрьме я не выживу. И не потому, что я слабое тепличное растение, слишком высоко организованное для тюремных условий, неприятного соседства, плохого питания и низкой гигиены (уверена, что и там смогу приспособиться), а исключительно по причине НЕсвободы. Я ни дня не смогу больше прожить в несвободе. Кто-то будет указывать, что мне делать, а чего нет, что хорошо, а что плохо, когда есть, а когда спать... И кто-то будет долдонить о непреложности раскаяния... Через все это я уже прошла у убогих сестер-монахинь, воспитывавших меня и тщетно пытавшихся привить любовь к Богу и человеку. Гены оказались сильнее.

Монашки нашли меня, накачанную черт знает чем, крепко привязанную за ногу, на пороге обители, с багажом в виде рюкзака, в котором лежали свидетельство о рождении, письмо мне от мамочки, а также паспорт, давно просроченный, с надписью красными чернилами «ОТЕЦ» поперек главной страницы. Придурочные пингвиницы пожалели «несчастное дитя».

Все годы, что я провела у них, эти убогие, ставшие Христовыми невестами потому, что ни на что лучшее не способны, пытались привить мне чувство вины неизвестно за что. То есть они-то знали за что – за все несправедливости, происходящие в мире, за все детские слезы, неразделенные любови, за всех брошенных, преданных, умственно отсталых, за всех калек, бедных и недужных.

Но я-то тут при чем! Ведь меня тоже бросили, наверняка не от большой любви. И если я не возьму судьбу в собственные руки, то закончу в лагере обделенных, как сестрички Божьи, похожие на костяшки черно-белого домино, в которое никто не хочет играть. А я, сколько себя помню, хотела быть в лагере победителей. Не зря же природа сдала мне на руки столько козырей – внешность, мозги и характер.

В Божьей обители я, как говорили монашки, любопытная, словно дьявол, беспрестанно задавала вопросы, на которые они не могли ответить.

«Если Бог действительно всесильный, а я нахожусь в его обители, значит, среди избранных, почему же он мне не подаст какого-нибудь знака?» – спрашивала я. Монашки уверяли, что знак был, но я из-за неверия не смогла его увидеть. Для меня же это было, как если бы никто мне ничего вовсе не подавал – того, чего не вижу и не чувствую, нет. По природе я была скорее натуралистом, чем одуванчиком.

А я все допытывалась, теперь у самого Бога: «Если избранная не я, то кто же?!»

Не дождавшись ответа и от Бога, я решила строить свою жизнь сама, подручными средствами, а именно своим телом и головой. Что касается тела, то у меня была пара ног, которыми я могла бы убить льва, не то что мужичонку. А что касается головы, то основным ее инструментом был длинный гибкий язык, захватывающий все, включая чужие души, волю и портмоне.

Что будет после, никто не знает, а эту жизнь я проживу на всю катушку. И вообще, не знаю, есть ли Бог, но для его репутации было бы лучше, если бы его не было.

Господь казался мне похожим на мамочку – сотворил, вытолкнул в говенный мир и бросил. Выкручивайся, как хочешь, – что я, что человечество. Но мамочка-то, видно, не очень соображала – ни когда зачинала, ни когда бросала. А Боженька?

И я решила, что мои отношения с ним будут основываться на принципе – ты мне, я тебе.

Мне было полных десять лет, когда я попала к монашкам. Я успела вкусить свободы. Настоящей, полной свободы от всех и всего. И как ни старались воспитательницы, самое большее, чего смогли добиться, – лицемерие стало моей второй натурой. Я научилась правильно говорить и писать, а неправильно думать и делать умела от рождения. Я научилась притворяться так, что мне могла бы позавидовать любая актриса, любой шпион. Нацепив постную физиономию на ангельское личико, будучи хорошей ученицей и послушной девочкой (при моем дьявольском любопытстве), я нацелилась на побег, а не на благодарность или сочувствие.

Сбежала я в день получения паспорта, все-таки оставив полную благодарности записку: «Спасибо за кров и еду».

Не собираюсь зависеть от кого бы то ни было. И подчиняться. Чтобы подчиняться, нужно научиться быть рабом. А мне этого не дано, хотя знаю, что рабу живется гораздо проще и комфортнее, чем свободному человеку (не только в тюрьме).

Мерси, дорогие монашки-извращенки! В мои мозги влезть вам так и не удалось.

О, мои мозги! О, моя каша, которую я проворачиваю и помешиваю огромной ложкой! Я варю блюдо, неведомое и прекрасное. «Молот ведьм» отдыхает, там я не нашла ничего похожего. Жалкие крысиные хвосты, когти черных петухов и пр. и пр. Моя каша круче. Ни в одном компьютере не поместится игрушка, в которую я играю. Черт! Черт! Черт! Нищая старуха, которую на время приютили мои добродетельницы, орала им прямо в лицо: «Не ебите мне мозги! Дайте выпить!»

Они не дали ей ни капельки. Они выебли ей мозги. И она подохла.

Вот что я думаю: мои мозги останутся девственными до моего последнего вздоха. Там варится каша. И только я знаю, каково это, варить кашу из собственных мозгов. И пошли вы все на хрен. Мягко говоря.

Благодарю тебя, Господи, за то, что я умею говорить мягко!

Итак, задуманное следует совершить по-умному, может быть, чужими руками. А это гораздо сложнее. Сложность заключается в том, что будущий сообщник (или сообщница) не должен догадаться, что все задумала и устроила я, а его (ее) использую как инструмент. Мой подельник(ца) должен сам прийти к мысли, что совершить дело – необходимо и что оставить жертве жизнь – преступление большее, чем убийство. Стало быть, надо придумать романтическую легенду с вкраплениями ужаса, это впечатляет сильнее.

Правда, чужие руки тоже опасны – попадаешь в зависимость от сообщника, а значит, оказываешься перед необходимостью убрать его. Выходит, самое лучшее – действовать руками жертвы, доведя ее до того, чтобы она просто не могла жить дальше. А уж в этом я искусница...

У меня очень развито воображение – такое напридумываю...

Люблю, например, чувствовать себя роковой женщиной, джеймс-бондовской подружкой, способной на все... Даже иногда диалоги репетирую, сама с собой, перед зеркалом...

– Съешьте яблочко, – говорит мне какой-нибудь тип, намеченный к уничтожению.

А я ему:

– Из всех сортов яблок я больше всего люблю глазные... Ха-ха-ха...

По-моему, неплохо. У меня таких реплик целый воз и маленькая тележка...

Ведущие идиотских ток-шоу могли бы у меня поучиться. А то сведут вместе дураков и не знают, как заткнуть им рот в нужных местах.

И еще я умею гадать и предсказывать судьбу. Но не по линиям руки, как все эти хиромантки-самозванки, а как настоящий АНАЛитик – по складкам, кольцам и лучам вокруг анального отверстия. И здесь мне нет равных. Только покажите...»

Так...

Посмотрим, что я набредил...

Перечитал написанное. Начало ничего себе. Теперь нужен примерный план и название позаманчивей...

Может быть, «Негодяйка»? Или «Исповедь дрянной девчонки»? То и другое уже где-то было... Может, просто – «Женщина с дурными намерениями»? Звучит двусмысленно, в меру игриво и вполне продажно.

Надо посоветоваться с издателем – у него нюх на продажное. И, кстати, неплохо бы потребовать аванс. Не потому, что жить не на что, а для порядка. После барыша от продажи моей последней книжки – «Заплечных дел мастер» – издатель должен быть готов на все. Жаль, что общаться с ним я могу только через литературного агента. Он единственный в курсе, что я никакая не Пола Линкс, а совсем даже наоборот, Пол, или, на французский манер, Поль, то есть мужчина, а не «таинственная незнакомка», за которую выдает меня мой проныра-агент, придумавший маленькую, банальную, но действенную мистификацию. Впрочем, сути дела это не меняет – пусть издатель платит.

Ненаглядный уродец, спавший у меня на коленях, проснулся, потянулся, упершись передними лапами в мою грудь, и, жалобно мяукнув, лизнул мой подбородок.

Работать сразу расхотелось. За окнами мелкий дождь царапал ногтями стекло. Я распахнул двери террасы, потянулся, подражая коту, и вдохнул влажный, наполненный запахами бензина и зацветающей черешни парижский воздух. С моего последнего этажа открывался открыточный вид на любимый, тихий и буржуазный Шестнадцатый округ, утопающий в ярко-розовых и снежно-белых кронах деревьев – в этом году черешня и яблоня цвели одновременно. Я взглянул на часы – они показывали без четверти шесть. Можно было приготовить себе первый (и самый долгожданный) дринк.

Я спустился из скворечника-кабинета вниз, в гостиную, и открыл бар. Плеснув себе в стакан разумную дозу «Чиваса», направился в кухню за льдом. Дверь за собой надо было закрывать очень быстро, чтобы не дать Додику проскочить вслед, – на кухне, в пределах его досягаемости, мариновались в оливковом масле и соке зеленого лимона заготовленные мною к ужину «кокиль Сен-Жак», по-нашему морские гребешки, купленные утром на рынке.

Но, к своему несчастью, кот оказался ловчее. Я услышал страшный рев и понял, что дверь не захлопнулась, наткнувшись на мягкое препятствие. Додик так орал, что я решил, будто разрезал его дверью пополам. Выронив стакан с виски, я схватил животину. Кот повис у меня на руках тряпочкой. Я попытался его реанимировать. Кот смотрел на меня жалобными глазами и, как рыба, выброшенная на берег, открывал и закрывал рот не в состоянии извлечь из своих, видимо, раздавленных внутренностей даже жалкое «мяу».

Меня охватила паника – никогда не имел дела с ранеными животными и понятия не имел, как в таких случаях поступают.

Я уложил подранка на диван и бросился к компьютеру, в Интернет, чтобы узнать адрес ближайшей ветеринарной клиники. Она оказалась в квартале от меня, на улице Грез, № 13 (символичный адрес, не правда ли?).

Засунув за пазуху кота, я кинулся навстречу судьбе.

Глава 3

«Когда я, пыхтя как паровоз...»

Когда я, пыхтя как паровоз, с бездыханным зверем примчался по адресу, молодая женщина закрывала ключом дверь ветеринарного кабинета. Я бросился к ней, страдальчески воздев одну руку (другой держал кота, прикрытого курткой) в небо.

– Пожалуйста!!! – взмолился я. – Животное умирает...

Она окинула меня быстрым взглядом, потом двумя пальцами оттянула край моей куртки и взглянула на кота. По-прежнему не произнося ни слова, повернула ключ, который все еще торчал в замке, в обратную сторону и толкнула дверь.

– Заходите, – сказала она, пропуская меня вперед.

Мы прошли через приемную, обклеенную фотографиями представителей фауны, и оказались в самом кабинете. В центре возвышался цинковый стол (заставивший подумать о морге), а в углу, у окна, стоял еще один, письменный, на котором высился компьютер и лежали несколько толстых медицинских справочников.

– Давайте сюда ваше животное, – произнесла женщина, скидывая плащ. – Сюда, – указала она на «стол из морга».

Я вытащил Додика и водрузил на цинковую поверхность, быстро поведав при этом «историю болезни».

Похоже было, однако, что кот вполне оклемался и теперь принялся с интересом оглядываться.

Доктор ощупала его быстрыми движениями длинных нервных пальцев, потом взяла в руки, крепко прижала к груди и с чувством поцеловала в физиономию. Дважды. Я опешил (а зацелованный дома кот воспринял это как должное).

– Вы проделываете это со всеми пациентами? – поинтересовался я.

– Только с теми, кто позволяет, – ответила женщина с милой улыбкой.

Я остро пожалел, что пациент не я.

– Надо же! – заметил я. – Со мной такого не случалось ни в одном медицинском кабинете. Хотя в некоторых я бы с удовольствием позволил...

На этот раз лицо доктора осталось бесстрастным, только чуть приподнялась левая бровь.

– А на хозяев это не распространяется? – продолжал я лезть на рожон, заинтригованный ее невозмутимостью.

– Только если они готовы разделить со своими питомцами и все остальное. Кастрацию, например. – Теперь улыбка была еще милее. – Присядьте пока вон туда, за стол. У вас есть его паспорт с вакцинациями?

– Есть. Но я забыл дома. Спешил.

– Ну хорошо... Как нас зовут и сколько нам лет?

– Поль, – сказал я и игриво улыбнулся. – А вопрос о возрасте, прошу прощения, не совсем уместен.

Она посмотрела на меня, нахмурив брови, как смотрят на расшалившихся детей, страдающих умственной отсталостью и потому заслуживающих снисхождения, что бы они ни делали и ни говорили.

– Меня интересует возраст животного, – сказала она официальным тоном. – И его имя.

– Адонис. Через две недели девять месяцев. Боюсь, что отдавил ему дверью внутренности, – отрапортовал я, притворно смутившись.

– Не волнуйтесь, кошки в отличие от людей очень выносливые. Но я тщательно осмотрю его.

Пока она осматривала Додика, я не мог отказать себе в удовольствии и осматривал осматривающую. Ничего. Обручального кольца нет. На вид лет двадцать пять, но, судя по тому что она владелец кабинета, должно быть не меньше тридцати с хвостиком. Тип роковой брюнетки, но с милой улыбкой. Короткая стрижка. Породистое лицо с тяжелыми веками, прикрывающими то ли желто-рапсовые, то ли медово-ореховые чуть раскосые глаза. Тонкий нос с горбинкой и большой рот с припухшими, как у ребенка после плача, губами. Длинные ноги, узкие бедра и при этом очень аппетитная попка, обтянутая джинсами, – рука так к ней и тянулась. Но я взял свою руку в руки и вздохнул.

– Ну как? – спросила она, застав меня врасплох.

– Что «как»?

– Довольны результатом осмотра? – в голосе была издевка.

– Вполне! – ответил я в тон. – А вы?

– Кот в полном порядке. Все органы на месте и работают как часы. Живот немного раздут и изо рта попахивает. Как у него стул?

– В каком смысле? – сбился я с романтического настроения.

– В прямом. Сколько раз в день и как он ходит в туалет?

– Два-три раза в день, а иногда и ночью. И каждый раз это смахивает на химическую атаку. Консистенция подтаявшего шоколада – очень неудобно для уборки, – отчитался я.

– Думаю, у него глисты, – заключила доктор. – Я дам лекарство – одну таблетку сейчас, вторую через две недели. Смотрите, как надо давать.

Она легким нажатием пальцев раскрыла коту пасть (как в детстве мы открывали нежные цветки львиного зева) и мизинцем ловко сунула таблетку глубоко в глотку. Кот крякнул и проглотил. Я, поперхнувшись, закашлялся.

– Вы слишком впечатлительны, – сказала она, похлопывая меня по спине. – Кстати, о глистах. В Южной Америке в некоторых провинциях дети поголовно заражены глистами. Провели лечение – и через пару месяцев резко выросли диатезы, бронхиальные астмы и прочие заболевания, связанные с реакцией на внешние раздражители типа пыльцы и еды. Оказалось, что глисты нормализуют детский организм. Глисты не дураки, они хотят жить в здоровом теле. Поэтому удалять их надо как можно раньше. Чтобы они не стали естественной частью организма, который впоследствии будет от них зависеть. Представляете, если бы ваше здоровье зависело от глистов?

Я представил. Такая перспектива мне не понравилась.

– И пора подумать о кастрации, – продолжала вредная дама.

– Ни за что! – сказал я, порадовавшись на этот раз, что клиентом был все-таки не я.

– Начнет метить – будет поздно. Да и удрать может, почуяв кошку. Вы на каком этаже живете?

– На седьмом и восьмом, – честно ответил я.

– Значит, может разбиться, прыгнув на призыв.

– Но как же я лишу его радостей жизни? Это жестоко.

– Обещаю, что он об этом ничего не узнает. Останется в счастливом неведении. – И она взглянула на меня из-под тяжелых век, как из глубины веков, раскосыми глазами заплаканной пифии.

У меня словно подкосились ноги – какая-то очень опасная, обжигающая мысль пронеслась в голове, вернее, хвост мысли (даже не мысли, а впечатления), за который мне так и не удалось ухватиться. Единственное, что я понял, – хвост был из прошлого. И это мне не понравилось. Настолько не понравилось, что вспотели ладони.

Пришлось сесть и перевести дыхание. Такого со мной не случалось давно. Приступы беспричинной клаустрофобии, казалось, остались в прошлом, в другой жизни. Но известно, что у памяти тоже бывают галлюцинации. А особо чувствительные натуры чувствуют иногда свой астральный хвост как реальность, данную им в ощущениях.

– Осмотр закончен, – сказала доктор, подсаживая карабкавшегося на ее высокую грудь кота повыше, на плечо.

– Сколько я вам должен? – спросил я, поднимаясь на все еще слабые ноги.

Она назвала сумму. Я расплатился.

– Отдавайте кота, – сказал я.

Доктор сняла его с плеча и, поцеловав напоследок, теперь в розовый живот, поставила на стол.

– Дивный экземпляр, – констатировала она. – Настоящий красавец!

Приятно было услышать такое о любимом уродце. Да еще от профессионала.

– Спасибо, – растрогался я.

– Это я о коте, – на всякий случай уточнила она.

Изобразив на лице смесь легкой грусти и горькой иронии, я взял с вешалки ее плащ.

– Разрешите вам помочь?

Доктор оказалась почти одного со мной роста, и, пока она продевала руки в рукава, у меня была возможность рассмотреть ее затылок, переходящий в нежную шею с ямочкой, и вдохнуть резковатый, мужской аромат духов с пачулями.

На улицу (Грез, №13) мы вышли вместе. Дождь кончился. Обрызганный небесной росой город, свежевыбритый и надушенный одеколоном «Вечерний Париж», манил в свои сети.

Задача минимум была затащить ее «на стаканчик». Задача максимум еще не сложилась.

Я посмотрел на табличку на дверях.

Она гласила:

Dr. L. PERRIN

&

Dr. N.CADIER

Ну, черт, никогда не поймешь у французов, где мужчина, где женщина, по крайней мере – по написанию имен.

– Доктор Кадье... – сказал я наудачу чуть вопросительным тоном.

– Нина Кадье, – ответила она и протянула руку.

– Поль Линкс, к вашим услугам, – представился я.

Мы официально пожали друг другу руки. Даже в начинающихся парижских сумерках я видел, как прыгают чертики в ее стрекозьих глазах.

И я решился.

– Мы с Адонисом собираемся отпраздновать его чудесное воскресение из раздавленных. Не желаете ли присоединиться? Вы ведь имеете к этому непосредственное отношение, и он может обидеться, если вы...

– С удовольствием, – откликнулась она просто, не дав мне закончить витиеватое предложение.

«Можно подумать, что она только этого и ждала», – удивился я про себя.

– Только... только давайте пройдемся, а то я весь день взаперти.

Мы пошли в сторону площади Трокадеро. Додик устроился у меня за пазухой и, высунув нару– жу черепашью голову, взирал на мир лунными гла-зами.

– Не сочтите за навязчивость... – начал я.

– Не сочту.

– Ваш очаровательный акцент какого будет происхождения?

– Думаю, того же, что и ваш... – ответила она с улыбкой из преисподней.

– А именно? – настаивал я, понимая, что разоблачен.

– А именно славянского, точнее – русского, а еще точнее – московского, – перешла она на русский.

– Надо же... А вы, значит, так сразу и распознали? Ну и ухо! Обычно его принимают за скандинавский, – ответил я, тоже на родном.

– Нас выдает не акцент, а интонации – от них никуда не деться. Да и ухо у меня действительно чувствительное.

Я чуть не ляпнул, что наверняка не только ухо... Но удержался от откровенных пошлостей.

– К тому же французы себя так не ведут, – продолжала она. – Им не придет в голову приглашать на аперитив лечащего врача, да еще после первого приема...

– Но пациентом все же был не я. Поэтому официальное лицо вы только для Адониса, а для меня просто лицо... необыкновенно притягательное при этом.

Она посмотрела на меня несколько удивленно. Я понял, что переборщил.

– Выкрутиться у вас получилось очень по-французски, – констатировала она.

В кафе с тем же названием, что и площадь, мы заняли уютный столик в углу, у застекленной витрины. Она попросила бокал белого вина, я потребовал так и не выпитую вовремя дозу виски. Кот вылез из-за пазухи и по столу перебрался на колени к Нине, выбрав более приятное общество.

Мы просидели с полчаса, болтая о том о сем, пробуя друг друга на ощупь – визуально.

Приступ клаустрофобии не повторялся, а огненные хвосты оставляли только мелькающие сигареты прохожих за окном.

Я предложил Нине очередной бокал вина, но она, поблагодарив, отказалась. Сказала, что ей пора. Хотя невооруженным глазом было видно, что спешить Нине некуда. Видимо, внутренние часы, следящие за волнами ее жизни, дали отмашку: на первый раз хватит. Я не настаивал.

Мы вышли на площадь, искусно подсвеченную огнями, и я отчетливо увидел, как конь под маршалом Фошем одобрительно закивал мне головой в ритме военного марша.

Я раскланялся и, не воспользовавшись французским обычаем целоваться налево и направо, даже с малознакомыми людьми, махнул на прощание котовской лапой и отправился восвояси.

Поцелуи

Не могу удержаться, чтобы не сделать остановку среди течения букв и не поделиться выразительным пассажем о поцелуях.

«Мы живем в саду поцелуев. С кем только мы не целуемся! Пройдет еще немного времени, и мы будем целоваться с сантехниками, открывая им дверь нашей квартиры, чтобы они починили нам унитаз, или с инспекторами дорожной милиции, после того как они тормознут нас жезлом: сначала поцелуемся троекратно, а потом достанем документы.

<...> Ученые говорят, что помимо людей в животном царстве по-настоящему умеют целоваться только шимпанзе. Конечно, голуби тоже целуются, но это скорее похоже на эскимосский поцелуй, когда эскимосы трутся носами. У шимпанзе между тем есть не только мягкие губы, но и чувство вины. Самки бросаются целовать своих партнеров после того, как они им изменили с более молодым самцом: поцелуем замаливают свои грехи.

Если людской поцелуй родился по тем же предательским причинам, то главным поцелуем на века стал поцелуй Иуды. Однако Христос позволил этот поцелуй, прекрасно осознавая его значение. Он не оттолкнул мерзавца – смирился со своей участью. С тех пор наши грехи распространялись со страшной скоростью: поцелуй превратился в универсальную отмычку.

Мы целуемся, чтобы заразить мир своим «я», чтобы мир нас принял в свои объятья и защитил, сохранил нашу цельность. Мы целуемся, излучая надежду на свою будущую власть над миром, мы благословляем своим поцелуем слабых, усмиряем сильных, задабриваем тех, кто нам необходим, мы хотим поцелуем открыть для себя кредит доверия. Мы целуем в ожидании любви и продолжения своего рода. Мы используем поцелуй как звонкую монету благодарности за то, что нам сделали, и особенно за то, что нам еще должны сделать. Мы поцелуем вскрываем женщин, как консервные банки, а они поцелуем вскрывают нас: поцелуй в рот возбуждает самые древние инстинкты человеческой матрицы.

<...> Но в поцелуе до сих пор сохраняется его сакральная двусмысленность. Проститутка никогда не станет целоваться с клиентом. Она знает не головой, не чувством брезгливости, а всем своим существом, что такой поцелуй истощит ее жизненные соки: целовать – не трахаться. Поцелуй весомее секса.

Мы целуем мир, чтобы дать и взять. Мы целуем детей, чтобы они проводили нас в последний путь прощальным поцелуем: круг жизни закрыт.

<...> А вот на Востоке с поцелуями всегда было туго. Японский словарь определяет поцелуй, как встречу губ, которую практикуют люди на Западе, когда они здороваются и расстаются. Восток не прошел через школу Христа: он сохранил дистанцию по отношению к чужому человеку. А кто не чужой?»

Виктор Еврофеев

Ой, какие мы умные! Да сказано же каким-то идиотом: «Умри, но не давай поцелуя без любви!» Прямо так и выписывали на порнографических открытках начала прошлого века. Люди свое дело знали. И тело. А то взяли моду возводить поцелуй в инфернально-возвышенный ранг. Философы хреновы.

А что, моя Женщина с дурными намерениями вполне могла бы рассуждать подобным образом. Надо приберечь для нее.

Глава 4

«Нина вернулась домой взволнованная...»

Нина вернулась домой взволнованная. Бросила сумку. Вытащила размораживаться кусок рыбы, из постоянных запасов. Достала из холодильника початую пару дней назад бутылку любимого белого вина, налила в высокий бокал на тонкой ножке. Включила радио, всегда настроенное на канал джазовой музыки, и забралась с ногами в кресло.

Она не могла взять в толк, почему ни с того ни с сего поперлась с незнакомцем, да еще пациентом (вернее, хозяином пациента) в бар. Ей, на самом деле нелюдимой, дикарке, как называл ее бывший муж, это было совершенно несвойственно. Весь последний год ей было так хорошо одной, так свободно...

– «Свобода, бля, свобода, бля, свобода...», – процитировала она вслух дружка Мишу. Можно быть свободной как птица в воздухе, а можно – как муха в полете. Чувствуете разницу? Она чувствовала, что ее случай – второй.

...Что в пятницу вечером с этой свободой делать?!.. впереди еще выходные... субботу можно, положим, посвятить спорту – клуб, бассейн, сауна, в воскресенье с другом Мишей сходить в кино, потом в пиццерию (каждый платит за себя)... опять примется рассказывать что-нибудь заковыристое...

...в прошлый раз говорил про дырки... что-то вроде, что... в физике полупроводников есть такое понятие – «дырка»... ничего не поняла... только поняла, что с одной стороны – избыток, а с другой – дефицит, причем электронный, электронный дефицит и есть дырки... у дырки самой по себе нет ни массы, ни энергии... дырка и дырка... потом про следующего нашего правителя... дырка посреди отрицательно заряженных кремлевских сикофантов и приспешников... на отрицательном фоне и дырка – положительное явление... на безрыбье и рак – рыба, на бесптичье и жопа – соловей... потом про разум, вернее про его полное отсутствие у представителей... не знаю уж, кого Миша назовет теперь... все заранее известно и надоело хуже горькой редьки...

...дырка... ужасное слово... неприличное... дырка... редька... ужасные слова... я думаю по-русски...

...в понедельник опять на работу, к любимым братцам-кроликам... и опять...

...а Поль вполне ничего себе, вместе с голым сфинксенком... не из пугливых, не из болтливых, ненавязчив и забавен... «к вашим услугам»... знал бы он, какого рода услуги мне требуются после почти года воздержания, так не расшаркивался бы... было бы смешно на полном серьезе попросить его в качестве услуги разделить с ней ложе... а он скажет: ложе?.. с удовольствием... надеюсь, оно не прокрустово?.. наверняка сострил бы что-нибудь этакое... а она ответила бы, что ложе вполне царское и долгое воздержание может превратить его в первое брачное...

...на каком языке он думает?.. язык... неприличное слово... все слова – неприличные... потому что люди под одеждой голые... и не той наготой, которую выставляют напоказ на пляже, а той, последней, что в морге.

Нина отхлебнула вина. Вздохнула, встала и направилась на кухню. По дороге зацепилась взглядом за отражение в зеркале – щеки запали, от этого скулы выперли, как у Чингисхана на картинке в учебнике истории, взгляд усталый и равнодушный. Да, подумала она, жить с таким лицом, конечно, можно, но на улицу лучше не выходить. И хорошо бы в кабинет пускать животных без хозяев.

Совсем распустилась со своей свободой. Ест кое-как, никакой косметики, ничем себя не радует – это отдает депрессией, славянской потребностью боли, «которую никак не утолить». А на днях застукала себя за тем, что, перед тем как выбросить забытый в холодильнике трехдневный картофельный салат, покрошила в него также забытую увядшую зелень. Надо изо всех сил постараться доставлять себе пусть маленькие, но каждодневные радости.

Сегодня день был неудачным – две эвтаназии. Старая-престарая собака никак не могла умереть, а хозяйка, не менее старая, все не решалась на усыпление и пыталась взвалить решение на Нину. Пришлось все взять на себя и объяснить, что следующая стадия будет совсем невыносимой – и для собаки, и для хозяйки.

Потом настала очередь попугая, свалившегося с плеча хозяйки в кипящий суп. Молодая женщина рыдала так, что Нина не знала, к кому первому броситься.

Хотя кабинет у Нины был не первый год, а до этого она работала ассистентом ветеринара, она так и не смогла привыкнуть к эвтаназии. Люк, ветеринар с десятилетним стажем, уверял, что это дело времени – душа черствеет, привыкнешь ко всему.

На кухне, пока готовила незамысловатый ужин, Нина продолжала думать о новом знакомом.

...интеллигентный... наверняка отпрыск белой эмиграции, с прадедушкой таксистом-аристократом... глаз живой и заинтересованный, манеры приятные, ненавязчивые... сексапильный... на вид...

Но что-то смущало. А еще больше смущало то, что она не могла понять, что смущает.

...может быть, глаза, густо-серые, с поволокой?.. они больше подошли бы мордашке романтической девицы, а не странно асимметричному лицу, одна половина которого улыбается, а другая остается равнодушно-холодной... и какой-то чудной шрам на веселой половине, прямо над губой... шрам, видимо, ее и вздергивает в кривой улыбке... тоже мне, человек, который смеется...

...что-то сказочно-дикое, животное... а я специалист по животным... по животам... живот.... неприличное слово...

...именно так... он – всего лишь животное... то ли фавн, то ли древний охотник в набедренной повязке с дубиной в руке... при этом одет дорого, явно умеет носить такую одежду, джентльмен...

...не похож ни на одного из бывших соотечественников... о себе ничего не рассказывает... обо мне ничего не спрашивает... француз незамедлительно выспросил бы все – в первую очередь социальное положение, потом подробности биографии...

...глубоко женат, но не прочь поразвлечься на стороне или не женат и не хочет, главное – никаких обязательств... лучше бы последнее... я ведь тоже хочу только попользоваться и без обязательств... можем оказаться полезны друг другу...

...ну да ладно... посмотрим, как будут развиваться события... или не будут... или будут... или... мне терять нечего...

...ура!!! вот зачем нужна свобода!..

Еще Нина подумала, что слишком много выпила. Но настроение, неизвестно почему, вдруг улучшилось. Она почувствовала пузырьки возбуждения, забродившие в крови.

Глава 5

(черно-белая)

Начало 1980-х. Москва. Метро.

Серая толпа вываливается из вагонов и рассыпается по проходам.

Мальчик лет двенадцати поднимается по эскалатору станции «Смоленская». Впереди него – тетка с ожерельем из туалетной бумаги и тяжело груженными сумками. Она поставила их на лениво движущуюся лестницу, загородив проход. Сзади громко, но беззлобно матерятся двое подвыпивших работяг в грязных дешевых куртках.

А мальчик мечтает: вот сейчас эскалатор привезет его наверх, и он выйдет из метро в волшебный город, полный огней, музыки, веселья и красивых беззаботных людей. И отец будет ждать его верхом на коне в серебряной сбруе, протянет ему руку и поможет взлететь на холку, усадит впереди себя. И они поскачут вместе, не важно куда, просто так, в неведомое. И отец будет, как когда-то, еще до своей болезни, ласково дуть ему в макушку и весело поддразнивать...

Мальчик выходит на Садовое кольцо. Вечер. Холодная московская осень. Ветер гонит по тротуару полусгнившие листья. На остановке троллейбуса серые тени кутаются, пытаясь защититься от ветра. На земле валяется детская грязная перчатка.

Мальчик заворачивает за угол дома (Жолтовского, с башенкой), в котором находится метро и, обойдя его, входит в подъезд с противоположного торца. Подъезд с высокими сводами и лепниной слабо освещен одной лампочкой в круглом матово-белом плафоне. Два других плафона разбиты, из них торчат провода. Мальчик вызывает лифт. Ждет долго. Потом едет на последний, восьмой этаж. Идет по длинному коридору в самый конец и нажимает кнопку звонка последней квартиры.

Ему открывает дверь мужчина лет пятидесяти. Это его отец. Одет он странно – военный китель со следами наградных колодок и тренировочные штаны. Босиком. В глазах отблеск то ли муки, то ли безумия. А может быть, того и другого. Взгляд затравленный. При этом гладко выбрит и наодеколонен.

– Почему один? Где сестра?

– Осталась у Пироговых...

– Как?! Я велел вернуться вместе!

– У них завтра с пироговской Светкой с утра репетиция. Они звонили. Но у нас телефон все время занят. Наверно, трубка плохо лежит.

Взгляд мальчика застывает на телефонном аппарате, стоящем тут же, в прихожей, – трубка снята и аккуратно положена рядом. Он вопросительно смотрит на отца.

– Ну что ж, видно, не судьба Нюшке, – говорит тот с лунатической улыбкой.

Мальчик раздевается, вешает куртку на почему-то пустую вешалку и проходит в комнату. Отец идет следом.

– А где мама? – спрашивает мальчик, ощущая смутное беспокойство и озираясь по сторонам.

– Она там, в спальне... Отдыхает. – Теперь отец улыбается не как лунатик, а как заговорщик.

Мальчик смотрит на отца с испугом. Тот делает непроизвольное движение головой в сторону спальни, словно подталкивая сына.

– Там... – говорит он, старательно отводя глаза. – Там... Иди к ней...

Мальчик двигается неуверенно. Отец следует за ним. Мальчик толкает неплотно прикрытую дверь и в ужасе застывает на пороге.

На кровати ничком, раскинув руки, в луже крови лежит мать. В ее голове – дырка.

Отец медленно поднимает руку, которую все время держал за спиной, – в ней пистолет. Упирает дуло в затылок сыну.

Стреляет. Мальчик падает лицом вниз.

Потустороннее лицо Крымова, подносящего пистолет к виску. Звук выстрела.

Квартира Крымовых. Посреди гостиной девочка лет десяти широко открытыми, немигающими глазами следит за тем, как санитары выносят из спальни носилки. Одни. Вторые. Третьи. На последних из-под простыни свесилась нога в синей кроссовке «Адидас». Мама купила сыну в знаменитом спекулянтском логове – туалете возле ресторана «Арагви». На полразмера меньше. Какие были.

Девочку обнимает и прижимает к себе пожилая женщина с тщательно причесанными волосами, стянутыми на затылке в узел. Ее аккуратный пикейно-белый воротничок на синем платье не очень соответствует происходящему. Глаза, как и у девочки, сухие и блестящие. Руки, большие, еще сильные, хотя и в старческой гречке, судорожно сжимают детские плечи.

В комнате суетятся люди в штатском. За столом сидит Пирогов и что-то записывает в блокноте. Это высокий, чуть располневший человек в очках и с явной военной выправкой.

Он поднимается и подходит к женщине с девочкой. Молча обнимает их обеих.

– Переезжайте сюда, – говорит он женщине. – Мы оформим вам опекунство и прописку. А ты, Нюша, приходи к нам, когда хочешь. Можешь считать нас своей семьей. А Светку – сестрой.

Бабушка переехала из Наро-Фоминска в квартиру на Смоленской. Нюшу во избежание пересудов перевели в другую школу, в тот же класс, где училась Света Пирогова. Они и раньше дружили, а с этого момента стали неразлучными. Маленькая пухленькая Светка с вечно смеющимися, в ямочках, щеками была полной противоположностью вдумчивой, замкнутой Нюше-нескладуше. Но эта разность им нисколько не мешала.

Нюшина бабушка по матери, Софья Михайловна, которую девочка звала Сонечкой, была женщиной властной, с виду строгой, но с приступами неизвестно откуда накатывающего балаганного веселья и неизбывной иронией. Ирония относилась ко всему на свете и в первую очередь к себе. Сонечке было под семьдесят, но она чувствовала себя в строю (так она говорила) и даже имела молодых (относительно) ухажеров. Бывшая актриса богом забытого то ли Витебского, то ли Воронежского театра, она умудрилась сохранить жизнелюбие, которое не опиралось ни на какие объективные обстоятельства.

Она и в жизни была артисткой. Играла то роль Марецкой – члена правительства, изъясняясь в духе простой русской бабы, мужем битой, кулаками травленной; то переходила на Быстрицкую из «Тихого Дона»; а в наиболее патетические моменты привлекала Степанову или Тарасову со всем их репертуаром и Станиславским заодно.

– Никогда не могла понять, – говорила она Нюше, входя в сборный мхатовский образ, – как твой отец, потомок русской военной интеллигенции, мог сделать две вещи – жениться на еврейке и пойти работать в страшную организацию. Причем и то и другое – по зову души. Страстный был человек.

Нюша замирала, слыша эти речи. Для нее, с младых ногтей не только любившей, но и свято почитавшей родителей, они звучали вызывающе, оскорбительно и казались запретными. Что за страшная организация могла существовать в ее обожаемой Москве? И как не стыдно говорить про маму такое – «еврейка»?

– А ты как думала, – беспощадно подтверждала Сонечка, – и ты, соответственно, наполовину. Не говоря уж обо мне, стопроцентной.

Нюша смотрела на бабку с ужасом, уверенная, что та ее по обыкновению разыгрывает.

– Ну, первое еще понять можно, – пускалась бабка в рассуждения. Тут на нее находила стилистическая чересполосица. – Мать твоя была красавица, мужики на улице шею сворачивали. И влюблена в твоего отца как кошка, готова по одному мановению пальца на костер пойти. А заведение это иезуитское, где он служил, ненавидела. Отца ее, моего мужа и твоего деда, совсем молодого врача, успели таки посадить по одному из первых дел «вредителей в белых халатах». Он впечатлительный был, там на себя руки и наложил. Теперь вот и сама поплатилась. А ведь я ее предупреждала, чтобы не связывалась с этими бесами... Да она и сама все понимала.

Нюша совсем терялась: за что поплатилась? Как ее отец мог служить каким-то страшным «езуитам»?! Она знала, что он последнее время болел, часто и подолгу лежал в больнице, и они с братом даже не могли его навещать. Потом, когда отца ненадолго отпускали домой, он все больше лежал, молчал. На улицу почти не выходил, даже на работу не ездил. По ночам иногда ужасно кричал. Мама плакала. А когда Нюша спросила ее, что с папой, ответила: «Твой отец как дуб. А дубы не гнутся, они ломаются».

– Что это за организация? – спрашивала Нюша Сонечку. – А езуиты тоже евреи?

– По поводу организации – не ко мне, пожалуйста...

– А к кому?

– Спроси вон у Пирогова, Светкиного отца, – они с Димой коллегами были, – отвечала бабка почему-то издевательским тоном. – Но Пирогову слава, а отцу твоему бесчестье... Довели до ручки... А теперь... «Приходи... Мы твоя семья...» Упыри проклятые. Ну ничего, у тебя есть я, глаза-то тебе открою...

Нюша ничего в обличительных бабкиных речах не понимала. Но осадок оставался. Она про себя точно знала, что ее родители герои, что их убили враги (так ей и официально сказали). Прокрались в дом и убили, как раз в тот вечер, когда она осталась ночевать у Светки. А то сейчас бы и она геройски покоилась с ними в одной могиле. Это все брат Шурка, который вечно стеснялся перед мальчишками, что она за него цепляется. А за кого же ей цепляться? Отца и раньше, когда он был здоров, дома не бывало месяцами, мать с утра до ночи пропадала в своей больнице. К Сонечке, в Наро-Фоминск, их с братом отправляли только на каникулы. Вот и в тот вечер после Светкиного дня рождения Шурка сказал ей остаться, чтобы ему назавтра, в субботу, рано не вставать и не везти ее в Дом пионеров на репетицию.

Ну ничего, когда она вырастет, найдет бандитов, убийц своей семьи... И тогда...

С годами детский наркоз стал отходить. Нюша, думая о случившемся, ощущала ноющую боль в области диафрагмы и пульсацию сердца в горле. Между ней и Сонечкой установилось молчаливое соглашение – на ЭТУ тему не говорить. Но иногда бабка не могла сдержаться и выдавала порции обличительной ругани в адрес сказочно-страшной «конторы» и людей, «служивших дьяволу».

И еще одну вещь Нюша почувствовала точно – люди боятся чужих несчастий, считают их почти заразными, чураются пострадавших, а если и попадаются добрые души, то сочувствуют в основном издалека. Она привыкла держать дистанцию со взрослыми и с ровесниками.

Зато когда Нюша бывала у Пироговых, а бывала она у них часто (единственный дом, кроме собственного, где она бывала), разговоры о ее семье были обычным делом. Михаил Петрович явно ее жалел и рассказывал, каким замечательным человеком был отец, каким профессионалом и незаменимым другом и как ужасно несправедливо все с ним случившееся.

– Пострадал невинный, – говорил он. – А предатель разгуливает на свободе.

– Не забивай девочке голову, – замечала на это дородная, колыхающая огромным бюстом Владлена Николаевна. – Тем более что невинных в таких ситуациях не бывает.

Нюша не понимала, о чем они говорят, но вопросов не задавала. Стеснялась. Одновременно чувствовала смутную вину и боялась услышать нечто, что могло причинить ей боль. Лишить отца и матери ореола, которым она сама окружила их. Да и бабка, несмотря на обличительные речи, не советовала Нюше любопытничать.

Говорила:

– Не суй свой нос куда не надо раньше времени, а то там его и оставишь. – И гладила по голове: – Сиротинушка моя, ведь зачем-то же отвел Бог от тебя руку убийцы...

Так между бабкиными причитаниями-разоблачениями, пироговскими намеками и легендой собственного приготовления Нюша прожила почти до пятнадцати лет.

У Сонечки случился удар накануне первомайских праздников. Одну сторону парализовало, но речи при этом Сонечка не потеряла. И успела за два дня, которые подарила ей судьба до следующего удара, рассказать Нюше, что на самом деле случилось.

– Лучше уж я расскажу, чем от других услышишь. – Голос Сонечки был слаб, мысль часто прерывалась. Нюше приходилось напрягать внимание, чтобы, с одной стороны, не упустить ни слова, а с другой – попытаться отделить бред от реальности. – Отец твой сошел с ума. Вернее, его свели. В нем, конечно, много чего было намешано, но извергом он точно не был. Хоть и убил мою дочь... и внука... В полном умопомрачении был... Ты вот под счастливой звездой родилась... А то и тебя бы... Уж поживи за всех, не подведи... И поосторожней будь с людьми... Не верь никому...

– Сонечка, – просила Нюша, – не умирай, не уходи от меня... Как же я одна останусь?.. На всем белом свете... – И плакала от жалости к себе, к умирающей старухе, к расстрелянной ни за что ни про что семье и к отцу-убийце.

– Ничего, ты девка умная, сильная – в мать пошла. Выживешь. Не дай только перемолоть себя. Может статься, и выберешься из этой Богом проклятой страны. Не забудь только потом, что здесь твои могилы...

Нюша осталась одна в большой квартире на Смоленской.

Были каникулы. Она болталась из угла в угол во второй раз за ее короткую жизнь опустевшей квартиры, не находя себе места. Одевалась и уходила гулять. Прогулки заканчивались в одном месте – в зоопарке. Там проводила время до вечера, бродя от клетки к клетке, общаясь с давними знакомцами – уж им-то она могла доверять, – и, завернув по дороге в гастроном, возвращалась домой.

Примерно через неделю Пироговы пригласили ее в гости, на воскресный обед. И там Владлена Николаевна с Михаилом Петровичем сделали странное, на ее неопытный глаз, предложение, а именно переехать жить к ним.

– Тебе только пятнадцать, – увещевала Владлена. – Даже паспорта нет. Тебя отдадут в интернат. Квартира пропадет. А так мы заберем тебя в семью, ты ведь всегда была нам как родная. У тебя будет своя комната. А в вашей квартире пока поживет мой брат с семьей. Ему предложили место в Москве, а жилплощади нет. Будешь совершеннолетняя, все обратно на тебя переоформим.

– Переезжай, Нюшка, веселее будет, – поддержала жизнерадостная Светка, – а то одна совсем одичаешь.

И Нюша согласилась. В любом случае ей было неуютно и страшно оставаться в квартире, где умерла вся ее семья.

На следующий день она, собрав пожитки и оставив мебель (что было естественно, не тащить же ее к Пироговым, у них и так все заставлено), переехала в дом на Л. Толстого, прямо за метро «Парк культуры», рядом с пряничной церковкой.

Два года спустя. Квартира Пироговых.

В большой гостиной с дорогой и безвкусной обстановкой на фоне уличного шума слышны всплески девчоночьего смеха. Света и Нюша вертятся перед огромным зеркалом, примеряя бальные платья. Одна – полноватая, русая, в кудряшках, голубоглазая. Другая – тоненькая брюнетка с прямыми волосами до плеч и узкого разреза светло-карими глазами под разлетающимися бровями. Обе хороши и беззаботны. И обе светятся в ожидании праздника.

– Ты такая красивая, Светка! – с искренним восхищением говорит Нюша. – Недаром все мальчишки – твои.

– Да уж... только проку от них.... Кроме поцелуев и щупаний... А мне принц нужен. И чтобы сразу все. У меня времени ждать нету – год – и восемнадцать! – Заметив, что Нюша еще толком не одета: – Что ты возишься! Машина сейчас придет!

Слышен звук приближающихся четких шагов. Дверь в комнату открывается, входит Пирогов. Он в парадной военной форме, прекрасная выправка, на губах – подобающая случаю улыбка.

Света бросается ему на шею, осыпает поцелуями.

– Папка! Посмотри! Как я тебе?!

– Красавицы! Обе! – говорит Пирогов, пытаясь защититься от бурного натиска. Он целует обеих. Принимает торжественный вид. – Сегодня очень большой и важный день в вашей жизни, девочки! Окончание школы! Вы выходите в большую новую жизнь! Но это не только праздник. Это время задуматься о будущем.

– Пожалуйста, папа! Только не сегодня! – капризно говорит Света.

– Именно сегодня. Я уже обо всем договорился. Это, впрочем, мой долг... – Он делает продуманную паузу. – А теперь – главный сюрприз! – Девушки смотрят на него с интересом. – Вам приготовлены два места в Морисе Торезе, будете обучаться иностранным языкам. Вступительные экзамены для вас – чисто символические. Кто надо – в курсе.

– Но я терпеть не могу иностранные языки, папа! – корчит Света недовольную гримасу.

– Ты вообще терпеть не можешь учиться. Но диплом иметь должна.

– Я вам очень благодарна, дядя Миша, – тихо произносит Нюша. – Но вы же знаете, я всю жизнь мечтаю о юридическом. А с моей медалью мне достаточно сдать один экзамен в университет.

– В университет?! А сразу в ООН не хочешь? Надеюсь, ты шутишь!

– Не шучу.

– Нюша, – смягчает тон Пирогов, беря ее за плечи, – ты знаешь, твой отец был моим другом и ты для меня как дочь... Я никогда не делал разницы между тобой и Светланой. Но, поверь мне, это невозможно.

– Почему, дядя Миша?

– Ты знаешь не хуже меня – в любом престижном вузе нужна анкета. «Дело» твоего отца закрыло тебе все двери. Без меня тебя никуда не возьмут.

– Я даже толком не знаю, кем был мой отец. И вы же говорили, что его убили! Он же не виноват! И вообще, я не хочу отвечать за него!

Нюша в слезах выбегает из комнаты.

Большой Актовый зал Московской школы №1. Вечер.

Зал украшен гирляндами цветов, под потолком летают воздушные шары.

Выпускной бал в разгаре. На сцене вокально-инструментальный ансамбль исполняет «Для нас всегда открыта школы дверь» из фильма «Розыгрыш». Выпускники вальсируют, сбиваясь на вольный «медленный» танец. На столах, покрытых белыми скатертями, бутылки с «Байкалом», «Тархуном», пирожные. Около них толпится молодежь. Повсюду слышны взрывы смеха, оживленные разговоры. Некоторые парочки пробираются к выходу.

На улице, под аркой, тоже толпятся ребята – по кругу ходит бутылка красного вина.

Появляется гитара, звучит песня Высоцкого. Девочки в белом собираются группками и разлетаются вновь, как бабочки.

В укромном уголке целуются.

Раздаются звуки фейерверка. Небо расцветает яркими огнями.

Группа молодежи стоит на берегу Москвы-реки, напротив гостиницы «Украина». Начинается фейерверк на другой стороне. Ребята, держась за руки, как зачарованные смотрят в небо. На их лицах – отсветы разноцветных огней.

Одна ракета падает в воду, осветив на мгновение набережную. На лестнице, внизу, у самой воды – силуэт Нюши. Она неподвижно смотрит на темную гладь, в которой вспыхивают отражения праздника.

Но видит она совсем другое.

...Такие же отсветы фейерверка на воде. Слышатся крики «Ура!». В воздух взмывают воздушные шары – Нюше хочется отпустить свой, но жалко...

Она сидит верхом на шее у отца, рядом стоит мама, приобняв за плечи брата Шурку. Им всем так весело! Так хорошо! Огни над рекой такие яркие! Вокруг так много народу!

По другую сторону от отца молодой мужчина – он чуть ниже. Девочке сверху хорошо видны его белокурая макушка и широкие плечи. Они с отцом что-то весело обсуждают. Вот мужчина поднимает голову. Нюша видит смеющееся лицо. Мужчина уговаривает ее отпустить шарик на свободу. Она разжимает ладошку, и шарик улетает в небо. Мужчина смеется и, вытянув руку вверх, шутливо дергает ее за нос. «Ай!..» – вскрикивает она капризно-кокетливо...

Нюша очнулась от видения: фейерверк закончился, все разошлись, а она в полном одиночестве галлюцинирует наяву. И в ту же минуту Нюша поняла, что она не просто одна сейчас, сию минуту, – она вообще одна. Что у нее нет ни родной живой души, ни близкого плеча, на которое она могла бы опереться.

Всю ее уже давно затопила боль – мучительная, хуже зубной. Иногда казалось, что боль отступала. Но потом она возвращалась, являлась из воздуха, из чужих слов, из глубин ее собственного естества. И самое тягостное – боль никто не мог с ней разделить. Да Нюша и не хотела делиться ею ни с кем.

Глава 6

«Я отвалился от компьютера...»

Я отвалился от компьютера – плечи ломило, в глазах прыгали мушки – что-то сегодня заработался. Если это можно назвать работой, конечно... Очень хочется впихнуть в сюжет невпихуемое...

Моя «Женщина с дурными намерениями» обретала формы, обрастая плотью и наполняясь кровью. Мне самому становилось интересно, куда вырулит интрига. Хорошее развлечение, если уж взялся графоманить.

О, Господи! Лучше было бы уж совсем не разверзать срамных уст. Кому нужен этот бред?! Все стоящее давным-давно написано без меня. Множить опусы для домохозяек? Но кто-то должен писать и для домохозяек. Почему бы не я? Если люди готовы читать все, что угодно, я готов писать для них что угодно.

Я не носитель культуры – я ее разносчик и подносчик.

И образ жизни веду соответствующий – среднестатистический буржуа, живущий на ренту и подрабатывающий пис-с-аниной для еще больших посредственностей. Мой агент уверяет, что бабье плачет, читая мою жвачку. Тем лучше, издателям только это и нужно. Не на философов же им ориентироваться.

А мне нужен какой-никакой социальный статус, не могу же я существовать в качестве бывшего... не важно кого... Особенно здесь, во Франции, где второй вопрос (после уточнения имени): «Чем вы занимаетесь в жизни?» Попробуй скажи, что ничем, – сразу окажешься в вакууме. А так – ПИСАТЕЛЬ (правда, я предпочитаю «литератор» – более туманно и можно замести следы).

И, говоря начистоту, я не писатель, а писательница. Это совершенно развязывает руки – если пишет женщина, то любой бред воспринимается как нечто естественное. К тому же женская литература (без кавычек) сейчас намного моднее мужской (тоже без кавычек).

Я – звездатая писательница, новая Барбара Картленд, только со щетиной. Не более, но и не менее.

У меня есть приятель – француз, молчун, умеющий слушать, – редчайшее качество для представителей этой нации. В один прекрасный день я увидел его в модной литературной передаче по ящику – его представляли как интереснейшего поэта.

Купил книжку. Прочел. Не понял ни-че-го.

При встрече, сославшись на несовершенство своего французского, попросил его прояснить пару строф. Приятель не только прояснил, но и объяснил, смеясь, что стихи пишет в качестве лечебных упражнений по совету психоаналитика, так как, будучи клиническим дислексиком, нуждается в специальных экзерсисах. Его знакомый, издатель, решил для прикола опубликовать вирши.

– Дело не в твоем французском, а в идиотском снобизме «специалистов», – объяснил мне виршеплет с подкупающей откровенностью человека без литературных амбиций.

Это стало для меня потрясением.

Передо мной замаячили неограниченные возможности.

Тогда-то я и придумал беспроигрышный ход. То, что я напишу, надо объявить пародией. И не просто пародией, а пародией изысканной, для избранных. Для посвященных. Демократия в искусстве – дурновкусие. Читатель должен быть избранником. Неизбранные же пусть воспринимают все однозначно, прямолинейно, в лоб – так им, недоумкам, и надо. Им невдомек, что автор просто, как говорят теперь посвященные, стебается. А попробуй-ка покритиковать всерьез стеб и пародию – прослывешь неврубившимся. И заявлю я свой «шедевр» в жанре постмодернистского романа-трэш – тогда совсем уже будет все позволено. Exercice de style, так сказать... литературные игры. Основная задача – не грузить читателя. Идеально, чтобы главные герои многозначительно молчали, отказавшись от ненужной роскоши слов... Но тогда не получится романа, объема. А как же деньги? Их по-прежнему платят за количество слов. К сожалению. Но с самого начала я знал, что управлюсь... Зачем клясться кровью, когда можно просто слюною...

От своих дорогих (буквально) баранов (буквально) вернусь к своей же героине...

У нее появилось лицо, моделью которого послужила выразительная физиономия ветеринарши с улицы Грез. А к такому лицу легко довообразить характер.

Итак. Горда, независима, в душе авантюристка. Умна (природно) и смешлива. Привлекательна почти до неприличия, знает об этом, инстинктивно пользуется, но делать на это ставку в жизни считает ниже своего достоинства (это докторица, моя-то романная куколка только на свою внешность ставку и делает).

Следующий этап – придумать героине жизненный пробег позабористей. Посадить на хвост (в прямом и переносном смысле) какому-нибудь олигарху (русскому, японцу, американцу) и позволить позабавиться. Пусть «помогает» ему – тусуется на аукционах с такими же полушлюшками, как сама, на европейских языках (очень способна во всех отношениях) дает советы, какие картины и почем покупать (специально окончила курсы и теперь «понимает» в искусстве). Летом плавает на яхте по Средиземноморью, зимой на лыжах в Куршавеле. Между делом заводит нужные знакомства, заодно шпионит в пользу конкурентов (лучше работать на нескольких работодателей, чем на одного, особенно в ее положении). Ну и, конечно, приглядывает для себя следующего партнера, более надежного и менее уголовно уязвимого.

А как насчет трагической биографии? С тайной, с головокружительным жутким планом мести (месть – женское понятие о справедливости)... Нина – имя подходящее для героини. В этих звуках холод стали и уязвимость мягкости. В финале – встреча с потенциальной жертвой. Кошки-мышки. Соблазнить-убить. Бедняжка влюбляется, заигравшись.... Наивна, как цветок... Нина наивна...

Нет, это слишком...

И все же пора выбрать – демоническая героиня или дурища из иронического детектива.

Знаю, знаю: нужно начать писать, герои сами выведут на нужный меандр.

Наивна, как цветок... Нина наивна... не позвонить ли Ниночке... опыт старого котяры говорит, что она тоже не прочь позабавиться без последствий... похоже, ее даже в пятницу вечером никто не ждал, несмотря на важное «мне пора»... странно для такой красотки... может, слишком требовательна – все или ничего... может, стервоза... такие бывают великолепны в постели, но невыносимы в других обстоятельствах... мне-то что?.. меня интересует первая часть, который месяц в простое и на горизонте – ни-че-го... улыбка у нее хорошая... рот, хотя и большой, глупостями не сыплет... с вопросами не лезет, биографию не рассказывает... Додик ее оценил...

– Правда, Додик? – Я почесал кота за ухом, он зевнул во всю львиную пасть и захватил лапами палец – для покусывания и лизания. – Недаром же я забыл у нее твою вторую таблетку от глистов... Сегодня четверг, как раз неделя – паузу для приличия выдержал...

– Алле? Да? – голос по телефону почти неузнаваем.

У меня есть теория относительно женских «алле», по которым определяется не только характер и склонности, но и степень готовности к авантюре. В короткое восклицание женщина способна вложить массу смыслов. Возгласом из четырех букв можно соблазнить, дать надежду, отвадить. Бывают голоса поставленно-умные, искусственно-таинственные, безнадежно усталые и т. д. Но об этом как-нибудь позже.

Нинино «алле» было спокойным, доброжелательным и нейтральным. После того как я представился «папой Адониса», тон потеплел. Я даже различил улыбку, раздвинувшую ее припухшие губы. Нина без ломания согласилась на предложение «провести пятничный вечер традиционно вместе». Выяснилось к тому же, что завтра она заканчивает в три и не прочь проветриться. Это меня устраивало, мне тоже время размять ноги и проветрить мозги.

Я собирался играть в обаятельного бездельника-гедониста и выглядеть значительным и саркастичным, но, как говаривал некто, если общаешься с идиотами – будь проще. Это я о самом себе и себе же.

Колесо моей машины – двухместной спортивной BMW-фишки, которая должна была стать частью программы соблазнения ветеринарки – заклинил полицейский желтый сапог. Правда, я припарковал авто не в самом лучшем месте – на livraison[2]. Но не до такой же степени!

Планы срывались. Девушки не менее падки на классные машины, чем мы, дурачье. Для нас это красивая игрушка. Для них – признак благополучия, стабильности и определенного статуса. Что важнее. Я лишался главной приманки. Значит, придется возмещать утраченный элемент. Но чем?

Непонятно, как теперь добираться до места встречи – то есть до улицы Грез. Такси – слишком близко. Метро – бессмысленно. Пока добегу до своей станции «Passy», пока доеду до ее «Rue de la Pompe», к тому же с пересадкой, пока пробегу еще полквартала – получится дольше, чем пешком. Пешком – тоже... С утра сыпал противный дождь. Внизу – лужи, сверху валится какая-то гадость, а я в замшевых туфлях и с букетом белых роз...

Делать нечего, времени в обрез.

Как последний идиот, я запрыгал козлом через лужи, нежно прижимая букет к груди.

О романтической прогулке в такую погоду не могло быть и речи. Пришлось придумывать новую программу. Я прибег к своей коронке. Ох, а если бы она оказалась стоматологом? Собачьим стоматологом? И у меня схватило бы зуб, когда мы наконец-то... И она с гигантскими клещами, голая... Похоже, я слишком много работаю.

Возвращаюсь к своему коронному приемчику. Парижские катакомбы – вот романтика, вот тайна! Главное – дико оригинально.

Читатель, кто из вас приглашал девушку на первое свидание в столь милое местечко? И напрасно вы пренебрегали замечательной возможностью узнать о характере вашей нимфы как можно больше – под землей натура проявляется как нигде.

Я использую это милое местечко в качестве лакмусовой бумажки, лабораторной проверки на состояние ума, которая во многие разы ускоряет процесс знакомства и помогает вытащить наружу запрятанные комплексы и распознать степень готовности объекта к любовной авантюре.

В царстве мертвых, среди черепов и костей, и дурак и умный в равной степени подвержены резким колебаниям настроений. Это чревато прострацией, которую можно назвать философской. Тебе буквально показывают, чем кончается любая жизнь, что остается от человека, кем бы он ни был – вельможей или простолюдином, святым или мерзавцем, палачом или жертвой, – в голове, как в трансформаторе, переключается напряжение и человек настраивается на соответствующий лад.

Тут-то самое время посмотреть на испытуемую исподтишка, навострить уши и приготовиться к неожиданностям.

Сколько глупостей и банальностей я наслушался во время подземных экскурсий! У меня есть блокнот, который называется «Катакомбные откровения». В основном рассуждения по поводу жизни и смерти, преходящего и вечного.

«Вечность длится, наверное, очень долго, в том числе и сейчас. Но к ней все равно трудно привыкнуть».

«Не хочу, чтобы мой скелет выставили на обозрение. Вдруг в нем обнаружатся дефекты» (сказано Майей).

«Наконец поняла про себя что-то ужасно важное». – «А именно?» – поинтересовался я. И получил неожиданный ответ: «Чувствую себя как айсберг». – «Так холодны?» – «Нет. Просто самое главное у меня в нижней части, под водой. Как здесь, в катакомбах», – привела моя спутница не совсем вразумительное сравнение. Это дало повод задуматься, не приглашают ли меня обследовать подводную часть айсберга. Оказалось, речь шла всего лишь о «творческом потенциале».

Не каждый же раз попадать на хорошеньких интеллектуалок, выдающих что-то вроде: «Я часто не знаю, что делать со своим временем. Зато время точно знает, что делать с такими, как я».

Склонная к экзальтации поэтесса: «Я воспринимаю собственную жизнь исключительно как перформанс». Эта мадемуазель озадачила меня, заявив, что «у черепов разное выражение лиц». Я вгляделся. И удивился – поэтесса была права. «Как ты думаешь, можно в последние минуты жизни повлиять на посмертное выражение лица?» – спросила она чисто по-женски. «Думаю, да, – ответил я, поразмыслив. – Например, если оскалиться при последнем вздохе, или вздернуть надбровные дуги в удивлении от встречи с вечностью». Девица принялась примерять всевозможные выражения на свое кукольное личико, чем вызвала у меня истерический приступ смеха, неадекватный месту.

– Посмотри на этот милый скелетик, – продолжала хорошенькая насмешница – репрессированный половой эксцентрик, – с такой-то формой таза!

Не хочу выглядеть нетерпимым. Наоборот, я весьма снисходителен – всем даю поблажки и в первую очередь самому себе. Но я не могу поступиться эстетическими принципами. Намеренно задираю планку на почти недосягаемую высоту. Делаю это для того, чтобы мне самому не пришло в голову, будто я достиг верха. Как бы там ни было, от пошлости и безвкусицы это ограждает. К тому же я совершенно не выношу некрасивость. Уточняю – не уродство (оно бывает притягательным, особенно для писателя. Да, да, помню, литератора!), а именно некрасивость от распущенности – толстые тела, гнилые зубы, безвкусица в одежде, дурные манеры.

С юности вид грязного воротничка, обкусанные ногти, какой-нибудь «пинжак» или «я – с Ленинграда» отбивали у меня охоту ухаживать. От неумения спутниц вести себя за столом мне становилось физически плохо. Я не терпел даже высасывающий звук с целью освобождения застрявшего в зубах кусочка. Помню, как я, к ужасу гостеприимной мамы, не приглашал знакомых к столу, предпочитая голодать самому, только бы не рисковать. И теперь я зову девушку в ресторан, будто на экзамен, – эстетствующий буржуа, enculeur de mouches, говорят о таких французы (выражение, переводимое примерно как любитель мушиных задниц и означающее маниакальное пристрастие к деталям).

– С розами – в катакомбы? – только и сказала Нина. Предложение прогуляться под землю ее нимало не удивило.

Решили оставить цветы в кабинете. Коллега-сменщик Нины, рыжий месье Перрен, бледнокожий, весь в веснушках, явный сексуальный левша, ничего не имел против, заметив, что и сам не прочь получать такие розы в качестве «признательности за свою деятельность». Неугомонное воображение тут же нарисовало двусмысленную картинку. Кстати, мне абсолютно все равно, какие у человека интимные предпочтения и какой стороной кверху он предпочитает находиться в постели.

Нам повезло, мы почти сразу поймали такси и поехали на Данфер-Рошро, к месту начала экскурсии.

Что касается меня, то из всех многочисленных посещений этого места мне больше всего запомнилось первое. Именно тогда в одном из неглавных залов, стены которого сверху донизу представляли собой мозаику из черепов всех размеров, включая детские, скелетов и отдельно взятых тазобедренных костей, я увидел в углу женскую туфельку. Одну. Туфелька была изящной и на вид дорогой. Как она могла там оказаться?! Если бы речь шла о другой части туалета, бюстгальтере или трусиках например, еще можно было бы понять – какой-нибудь шутник решил устроить маленький перформанс в макабрическом стиле. Но туфелька! Не Золушка же приходила сюда на свидание. А если и Золушка... Так испугалась? Уж не принца ли?! Ускакала на одной ноге? Или запустила обувкой в свою мечту и решила не поднимать сама, а принц из-за лени не нагнулся? Почему никто не поднял до меня? Решили, что туфелька принадлежала одному из скелетов? Объяснения не находилось. Я, предварительно постреляв глазами в разные стороны и убедившись, что в зале никого, кроме меня, нет, поднял находку и положил в карман плаща. А потом поставил дома на письменный стол в качестве талисмана.

Ура! Ура! Нина ни разу не оскорбила меня – ни мои глаза, ни мой слух. Ни жестом, ни словом.

«Вечность сокращает жизнь», – элегически заметила она.

Я полностью согласился с Ниной. И предложил каждый божий день, начиная с сегодняшнего, считать первым днем оставшейся жизни. С бесцеремонностью времени нужно бороться, и только женщина может его остановить, пусть ненадолго.

Я так и не понял, что спасло Нину от моих придирчивых взглядов и вербальных провокаций. Интуиция вкупе с природной грацией или продуманная манера поведения и кошачья осторожность в общении с мужчинами.

С одной стороны, конечно «ура». А с другой, задача моя осложнялась – будет не просто довести ее до финального аккорда. И опрокинуть...

Когда мы наконец выбрались на свет, был восьмой час. Стрелки двигались к следующему пункту программы – ресторану.

– Знаешь, – сказала она (в подземелье, в непосредственной близости к вечности, мы незаметно для себя самих перешли на «ты»), – если ты не против, я бы хотела заехать домой, переодеться. А то ты вон какой шикарный, а на меня сегодня собаку вырвало.

Я был не против. Мы поехали к ней.

Нина снимала двухкомнатную квартирку в Семнадцатом округе, на бульваре Перрер, в старом доме, на последнем, пятом этаже, без лифта, зато с маленьким балкончиком, выходившим в крохотный зеленый дворик. Жилище благодаря разнокалиберной мебели и ярким тканям, скорее всего индийского происхождения, которые украшали диван, стулья, стол, абажуры, выглядело богемным, но уютным.

– Располагайся, – сказала она, – бар там. – И, включив радио, настроенное на классическую музыку, удалилась «на минуточку».

К счастью, в баре нашлась бутылка виски. Непочатая. Я свернул ей головку и, налив в стакан разумную дозу, уселся на диване. Звучала увертюра к опере «Сорока-воровка» Россини – лучшая часть этого творения. Музыка в сочетании с катакомбными впечатлениями и ополовиненной дозой алкоголя настроила меня на философско-лирическую волну. Я решил насладиться моментом.

Вообще мне это несвойственно. Я не умею наслаждаться моментом, даже самым счастливым. Мешает смещенность во времени по отношению к этому самому моменту – чисто техническая (а может, психическая) издержка мозговой деятельности.

Например, в данный момент я пребывал в следующей стадии, а именно – предвкушал всеми железами внутренней секреции ужин в любимом ресторанчике, где предусмотрительно заказал столик: ароматная запеченная ножка молодого барашка с тмином в сопровождении домашнего пюре.

Началось обильное слюноотделение.

Желая отвлечься, я принялся прикидывать, сколько все-таки понадобится времени и усилий, чтобы довести дело до заключительного аккорда – до заветного момента, когда Нина, полузакрыв глаза, сдастся под моим ненавязчиво-навязчивым натиском, – неделя, две, месяц?

Девица, судя по всему, попалась не из легких – придется завоевывать, как крепость... так даже интереснее... брать жертву нахрапом... затаиться и ждать добычу, как паук... применить все известные мне способы, чтобы она первая потеряла голову...

Размышления прервались самым неожиданным образом. В комнату вошла Нина, закутанная в белый махровый халат. Под ним она была очевидно-голая и еще влажная после душа – капельки воды скатывались на босые ступни. Я хотел отреагировать остроумным (конечно!) замечанием, но не успел.

Нина подошла, высвободила судорожно зажатый в моей руке стакан, поставила на столик и, усевшись на колени, обвила мою шею руками. Подставила рот для поцелуя...

Пока я целовал ее, она раздевала меня, не церемонясь, – пуговицы с рубашки, естественно, посыпались в разные стороны, а галстук, разумеется, едва не превратился в удавку. Даже в эти мгновения я еле удерживался от смеха: кино властно вошло в нашу жизнь, и мы властно вошли в кино. Почта... Телефон... Телеграф... Интернет-провайдеры... кабель на дне Тихого и других океанов... Как я любил в детстве «Тайну двух океанов»! Хотя бы двух. Тогда я не мог представить, как это меня касается... Нина касалась меня...

Потом мы, продвигаясь рывками и короткими перебежками, залипая по дороге на стенках, сбивая стулья-вазочки и срывая индийские тряпочки, оказались в спальне.

То, что происходило дальше, более походило на схватку обезумевших вампиров, чем на первое романтическое телесное сближение.

Так-так! Давай-давай! Это тоже можно вбить в башку Негодяйке.

Давненько мною так не пользовались. Нина умудрялась воздействовать одновременно на все органы чувств и просто органы. «Может, этому учат в ветеринарных академиях?» – подумал я, почти теряя сознание.

Нина успокоилась, только опустошив меня до последней капли, вынув из меня душу и вырвав слова, которых я не произносил давно. На самом деле я просто несколько раз проваливался в другое измерение и слова являлись именно оттуда.

Потом мы подождали, пока тела перестанут дымиться, и кинулись голыми на кухню искать съестное.

Я в мгновение ока бросил на сковороду все, что нашлось в холодильнике: яйца, помидоры, болгарский перец, зеленый лук.

– А кусочка бекона у тебя не найдется? – спросил я с надеждой.

– Мяса в этом доме не бывает!

– Мы вегетарианцы? («Ну конечно!» – этого я не сказал.)

– А ты как думал? Не могу же я их и лечить и есть!

(«Как раз лечить и есть – высший пилотаж; девочка, ты пока не тянешь» – но и этого я не сказал.)

А сказал:

– Мне с полчаса назад показалось, что я попал к людоедке...

– Одно другому не мешает, – ответила она невозмутимо.

И тут я почувствовал, что Нина не только слушала, что я ей говорил, но и читала мои мысли.

К черту мясо! Зато в холодильнике нашлась бутылка пива для меня.

Мы ели то, что было. Молча. Недоверчиво поглядывая друг на друга – действительно ли нам было так хорошо? Или показалось?

Проглотив последний кусок, молча бросились обратно в спальню.

Все заново. Более цивилизованным манером, но с не меньшим накалом.

Потом, видимо, оба провалились в небытие.

Проснулись тоже одновременно, обжегши друг друга телами. Полежали тихо, взявшись за руки.

И тут Нина задала сакраментальный вопрос:

– Что ты думаешь о смерти?

Экскурсия в катакомбы не прошла для нее даром.

Впрочем, когда философствовать по поводу вечных вопросов, если не после ночи любви!

– Чего о ней думать! Это самое очевидное, самое предсказуемое и самое неизбежное событие в жизни. Живым из жизни не уйти никому, – глубокомысленно заметил я.

– Что ты думаешь о своей смерти? – уточнила она.

В ответ я прочел кусочек стишка, выловленного недавно в Интернете:

Между телом и душой

Промежуток небольшой,

И поди там разбери –

Что снаружи, что внутри.

Если душу не вложить,

Человек не станет жить,

Но без тела и душа

Не протянет ни шиша...[3]

– Так нечестно, – запротестовала Нина. – Скажи своими словами.

– Мои мысли о смерти заканчиваются одним – я представляю себя в гробу, со смиренно сложенными на груди руками и наконец-то с умным выражением лица. И ни о чем больше не надо беспокоиться, обо всем вынуждены позаботиться другие. У них не будет другого выхода – не бросать же меня на съедение бродячим собакам, – выдал я выношенное соображение, пытаясь изобразить на лице смесь мягкой грусти и легкой иронии.

– А как насчет тех минут, которые предшествуют последней? – не унималась Нина.

– Перед смертью я боюсь держать себя не слишком учтиво – когда люди умирают, они не отвечают за собственные манеры. Надеюсь, последние минуты или часы я буду без сознания... Переменим тему? Я что, так напоминаю труп, что ты не можешь сдержаться?

– Пожалуйста! Для меня это важно, – настаивала она. – Мне хочется знать, что ТЫ об этом думаешь. Вдруг я тебя больше никогда об этом не спрошу. И... не спрашивала же я тебя об этом в катакомбах, – добавила она.

Это уже слишком. Не поменялись ли мы ролями? Кто кого пытается проверить на вшивость.

– Видишь ли... – начал я осторожно. – Был такой период в моей жизни, когда у меня оказалось достаточно времени для размышлений. Можно даже сказать, что я намеренно посвятил этому несколько лет, удалившись, насколько это возможно, от суеты. Изучал философию, религии, шаманизм, алхимию и каббалу. И все только для того, чтобы научиться жить, поняв, что ты смертен. Собственно, все перечисленное именно для того и существует, чтобы ты однажды понял. Причем, умрешь ты от атомной бомбы или от аппендицита, особого значения не имеет. Важен факт смерти как явления. И то, что ее не удалось избежать никому.

– Ну и... – Нине явно не терпелось.

– ...и ничего... Человек не может смириться с этой мыслью. И все. Будь он высоколобым философом или представителем примитивного племени из амазонских лесов. Мусульманские мистики, суффисты, например, говорят, что перед Богом ты должен вести себя так, как если бы тебе осталось жить секунду. Перед людьми – как если бы перед тобой была вечность. Дзен-буддисты предпочитают об этом не думать, а жить, словно плыть по течению, в своем потоке. Что касается меня, то мне очень хочется дожить до посмертной славы. А в данный конкретный момент я боюсь, что метафизический сквознячок может выдуть мои последние мозги.

Нина рассмеялась и потребовала вина:

– В баре должна быть заначка.

При этом Нина блаженно улыбалась и сияла глазами с видом человека, победившего в тяжелом бою и теперь справедливо торжествующего победу.

Пиррову?..

Я посмотрел на часы – пять. Нина нарушала установленный веками порядок – сначала набросилась на меня как тигрица, вместо того чтобы, как положено приличной девушке, ждать, когда ее соблазнят, не выпила ни глотка спиртного за весь вечер и бурную ночь, зато теперь, на рассвете, после выяснения отношений между жизнью и смертью, подавай ей вина.

Я высказался на эту тему.

Нина ответила, что, во-первых, она не приличная, а во-вторых, ей было не до того – руки и рот были заняты.

– И не забудь повязать галстук, когда вернешься с подносом, – крикнула она мне, голому, вслед.

У женщины обычно гораздо больше претензий к повседневности, чем к вечности. Мне достался необычный экземпляр, без паузы переходящий от одного к другому.

– По-моему, ты абсолютно безнравственна, – заключил я, подавая ей вино и ломтик козьего сыра.

– Знаешь, забота о моей нравственности провоцирует меня только на большие безобразия, – призналась Нина. – Поди-ка сюда, – поманила она меня пальцем и откинула одеяло. – Выпей со мной и вкуси...

Боже! Она была неописуемо, обжигающе хороша!!!

Я проснулся. На полу, рядом с тапочками, нашел записку, накарябанную на обороте приглашения на какой-то профессиональный семинар. Там значилось: «***** (по европейским нормам). В награду свежий круассан на кухне». Я сообразил, что меня оценили по системе отелей – в звездочках. Ключи от квартиры лежали рядом.

Домой я возвращался вприпрыжку, как подросток с первого удачного любовного свидания. Все во мне пело, то и дело пуская петуха.

Я думал о том, что моя новая возлюбленная обладает внешностью и характером, мечту о которых лелеют все мужчины – романтики, циники, профессиональные сердцееды, сентиментальные прохвосты и даже сутенеры. Естественно-ребячливая, страстно-опытная (очень хотелось думать, что этот опыт именно от природы) любовница и верный друг (это я пока только угадывал). Помножить на фонтанирующую женственность. Прибавить сумасшедшее, ничем в реальности не подкрепленное чувство, что это твоя женщина. В общем – набор, противостоять которому насколько бессмысленно, настолько и невозможно.

Острые воспоминания об этой ночи и сладостное ожидание последующих затмили мне разум.

Глава 7

«Люди непременно хотят быть счастливыми сегодня...»

Люди непременно хотят быть счастливыми сегодня, здесь и сейчас. Они убеждены, что быть счастливым сию минуту – это и означает быть счастливым всегда. Если им сказать, что эта минута (ночь, месяц...) забудется, а расплачиваться за нее придется долго, если не всю жизнь, они не поверят. И правильно сделают. У Бога потом добавки не попросишь. Нужно научиться извлекать из монотонной скукоты бесценные мгновения фейерверка чувств. Сейчас. Не завтра.

Нина хотела быть счастливой немедленно.

...плевать на то, что я практически не знаю Поля... хуже другое – я практически не знаю себя... что на меня нашло?.. набросилась на малознакомого мужчину... хорошо, что у него голова в порядке и что он был в полной боевой готовности... обошлось без пошлостей и банальностей... редкое попадание... джентльмен во всех смыслах... как будто можно быть им в каком-нибудь одном, а в остальных – жлобом...

Не то чтобы Нина постоянно думала о Поле, просто она физически ощущала сладкий комочек в солнечном сплетении, там, куда индусы поместили главную чакру.

А тут еще розы – стоят третий день и отчаянно пахнут. В перерывах между пациентами Нина тыкалась носом в цветы. Еще она вспоминала, как, целуя ее в пупок, Поль утверждал, что это его пуп земли.

Но, несмотря на приятное ощущение в солнечном сплетении, в мозгу что-то царапало.

Поль морщинистый (в меру), как его кот. По-обезьяньи привлекательное лицо (особенно правая половина, без шрама) некрасиво мужественной некрасивостью, которая нравилась Нине в мужских лицах (особенно после ее мужа, писаного красавчика). Руки тонкие, с длинными пальцами (тоже кошачьи), слишком ухоженные, как бы принадлежащие другому персонажу. От него веяло необъяснимой надежностью – Нина считала это главным в мужчине (наряду с умом и особым чувством юмора, позволяющим смеяться в самых сомнительных ситуациях).

...слишком гладко... идеальный партнер, ни малейшей промашки, ни одной неловкости... в постели – нежный барс, в беседе – изысканный балагур... ведет себя как герой романа и к тому же, судя по всему, свободен... слишком... слишком гладко...

Нина уже знала, что так не бывает.

Попугай клюнул Нину в плечо. Больно.

– Ой, извините, – всполошилась хозяйка. – Он старается привлечь ваше внимание.

– Так мне и надо, – сказала Нина. – Вы меня извините – отвлеклась на глупости. У него опухла шейка – придется залезть внутрь и посмотреть, что там. Подержите клюв или сделаем наркоз?

Попугай недоверчиво косился, не желая, видимо, ни того ни другого.

– Наркоз, – сказала хозяйка. – Он, когда злится, пускает в ход когти, а они железные.

Дама с попугаем, из глотки которого Нина извлекла маленькую золотую пуговицу, отквохтав благодарности, ушла. В приемной никого.

Можно выпить чаю. Нина заварила любимый, зеленый с мелиссой, расположилась в кресле для посетителей, задрав на стол уставшие ноги (потопчитесь целый день – животное сидя не осмотришь), и попыталась настроиться на беспечную волну.

Не без удовольствия вспомнила, как Поль прорычал ей слова, вырвавшиеся, казалось, из развороченных внутренностей, а не из зацелованного рта... и почему-то по-английски: «My love...»

Когда потом Нина попросила повторить это, Поль ответил, что у него принцип: не произносить больше одной гениальной фразы в день. «Так что придется потерпеть до следующего раза». Она обещала.

«Неосторожно с моей стороны», – подумала она сейчас. Не хватало, чтобы Поль решил, что она впала в зависимость от него – эмоциональную или сексуальную.

Не расскажешь же ему, как она проскучала несколько лет с дурацким французским мужем-коммунистом, который считал каждую копейку, смертельно завидовал тем, кто преуспел, и презирал тех, кому было хуже, чем ему. Жалкая посредственность с идеологическим крошевом в голове. Только в юности можно было так попасться – накачанные мускулы, белозубая улыбка, клише – французы лучшие любовники, ну и конечно, Париж, сказка для романтических дур...

Потом развод.

Следом тривиальный романчик с женатым человеком – художником-неудачником, уверенным в собственной гениальности, и в связи с этими обстоятельствами обладателем противоречивых комплексов. Не лишенный практичности, он женился на богатой наследнице – единственной и внешне непривлекательной дочке фермеров, к тому же владельцев сети мясных лавок. Брак был скучным, а отношения между супругами лишены какого бы то ни было, даже придуманного, романтизма. Тем не менее о разводе не могло быть и речи – имелся десятилетний наследник, и жена безропотно финансировала все художественные изыскания супруга.

Нина пожинала плоды романа с женатым человеком – одинокие выходные, праздники и отпуска. Правда, сентиментальный возлюбленный, обожавший плакать на ее плече, уверял, что страдает больше, чем она.

– Сейчас художником может стать каждый. Принцип концептуального искусства позволяет создать произведение из чего угодно. Пукнул в пробирку, законопатил и надписал: «Мой пук». Дальше все зависит от возможностей раскрутчика, – разглагольствовал он. – Может, я и лузер, зато у меня есть достоинство. Подстраиваться к ситуации на арт-рынке? Ни за что! Я гордый лузер, – завершал он не без самоиронии после второй или третьей рюмки водки. Он обожал водку, оправдывая это пристрастие мифическими русскими корнями.

Не выдержав очередных самоуничижений (тех, что паче гордости) с возлияниями, Нина бросила ему в лицо:

– Ты не гордый лузер, ты лузер с гонором. Ты не способен любить кого-то. Вся отпущенная тебе Богом любовь уходит на тебя самого.

На этом их отношения закончились.

Потом – дикое одиночество. Спасала работа. Приехав во Францию, Нина сразу поступила учиться. Ветеринар – профессия, о которой она мечтала, но которая на ее родине по непрестижности могла сравниться разве что с сельским учителем. Она же чувствовала себя хорошо только с любимым зверьем.

...и в Поле, несмотря на лоск, есть что-то животное... принюхивается, заходит с разных сторон... осторожно трогает лапой... не лыком шит... видно, прошел через многое – в глазах иногда мелькает такое... о себе ни слова... какую-то ерунду – писатель-шмисатель... пишу, говорит, под псевдонимом, читать не дам, чтобы вкус не испортить, я и сам-то свою писанину не читаю – пишу с закрытыми глазами... она ему: вы что, уже достаточно велики, чтобы позволить себе быть таким скромным?.. он: просто предпочитаю, чтобы имели дело со мной лично, а не с автором сомнительных произведений... подумаешь, не очень-то и хотелось... когда захочется, найду и прочитаю... в кота своего влюблен – сладкая голая сволочь, говорит... это он сам и есть – сладкая голая сволочь... ночью точно был...

Нина потянулась, и по телу ее пузырьками шампанского пробежала дрожь.

– Так и буду его звать, – сказала она вслух, – СГС – Сладкая Голая Сволочь.

Зазвонил мобильный. Миша. Сказал, что у него на завтра два приглашения на заключительный концерт лауреатов балетного конкурса, в театре Champs Èlysèes.

– Пойдешь?

– Пойду, – согласилась она. – Может, кое-кого прихвачу.

– У меня только два приглашения, – уточнил Миша.

– Не волнуйся, на месте разберемся.

Трубку он сдернул сразу, не дожидаясь окончания первого гудка, как будто дежурил у телефона.

– Как поживаешь? – спросила она.

– Временно, – ответил он грустно.

– Чем занимаешься?

– Ищу смысл жизни...

– И как?

– Нашелся сам, вот, ты звонишь.

На предложение пойти в театр, тем более на балет, отреагировал без энтузиазма. Сказал, что есть предложение поинтереснее. Поторговались. Сошлись на том, что будут реализовывать предложения по мере их поступления. Нинино было первым. Предложение Поля, как он определил, неприличное, но захватывающее, решили оставить на десерт.

Нина постановила устроить себе шикарный выход в свет. Подобного не случалось бог знает сколько. В гардеробе ничего подходящего – джинсы, рубашки, свитера – рабочая одежда. Она давно подумывала купить что-нибудь эдакое, женственное, мило-смешное, из серии «надел и пошел», то есть на все случаи светской жизни. Но не было ни повода, ни стимула. Сейчас появилось и то и другое.

У Нины на примете имелся магазинчик в Шатле, где продавали вещи «восходящих» дизайнеров, пока никому не известных, и, следовательно, за разумные деньги. Туда она и направилась.

Оторвалась по полной. И платье, миленькое такое, очень идучее (продавец заверил: «дико сексуальное»), и юбку смешную, полупрозрачную, на кружевной подкладке, и короткий пиджак. И инкрустированную сумочку, которая просилась в руки. Пришлось ко всему этому купить босоножки. Затем настала очередь самого важного в ее случае – нижнего белья. Без Шанталь Томас не обойтись. Наверняка теперь в банковском счете образуется дыра... Черная...

Гулять так гулять!

Нина зашла в экспериментальную парикмахерскую. Вышла оттуда, имея на голове немыслимую косую стрижку. Над ее лицом поработал визажист, определивший тип Нины как «демоническая брюнетка».

– У вас кастинг? – спросил он.

– Еще какой! – ответила Нина.

СГС заехал за ней на спортивной двухместной машине, тесноватой, но явно из шикарных.

Вышел открыть ей дверцу. Притворно ахнул, увидев, и зарокотал всякую ерунду без передышки:

– Вы уверены, барышня, что не ошиблись машиной? И кавалером? Я всего-навсего шофер, но у моего хозяина никогда не было таких красивых девушек. Наденьте темные очки, пожалуйста, чтобы не ослеплять встречные машины...

Она отвечала на все это гордым молчанием (честно говоря, была смущена).

В машине они принялись целоваться.

Не успели войти в холл театра, как к Полю на шею бросилась великолепная рыжая красавица в тонких шелках и защебетала что-то про акробатов пера, которые умудряются прятаться в этом маленьком городишке, словно в джунглях. Потом она представила своего спутника.

– Мой новый будущий муж, – сказала она, сощурившись, – поэт и чернокнижник, а главное – фантастический любовник, Клод.

Тот, ничуть не смутившись, раскланялся.

– А это Нина, – произнес Поль. Сказанное прозвучало примерно как «вот солнце, можете постоять рядом».

Зеленоглазую красавицу звали Ксения, она была похожа на блоковскую незнакомку со шлейфом из духов и туманов.

Подошел Азарий Плисецкий. Ксения и с ним расцеловалась, назвав Азарищей. Представив всех друг другу, она объявила, что праздник можно считать открытым.

– Обратите внимание на второе и третье места – мои ученики, – сказал Плисецкий и, раскланявшись, отошел к другой группе, из которой ему усиленно махали руками.

– Всех-то ты знаешь, – заметил Клод капризно.

– Плисецких, мой дорогой, весь мир знает. А для меня это часть работы. Гламурная журналистика, культюр-мультюр – то, что пользуется спросом. Даже у таких интеллектуалов, как ты, – ответила Ксения.

– А что наш юный финансист? – светски поинтересовался СГС.

– Превратился в матерого авиационного магната, – с гордостью ответила Ксения.

Позже СГС рассказал Нине, что сын «невозможной Ксении» сделал из него богатого человека.

– Я доверил ему свои небольшие сбережения, и он умудрился утроить их за два года.

– Он что, сделал это сидя с соской на горшке? – удивилась Нина. Ксения – воздушное шелковое создание, чьей уверенности в себе она, смущавшаяся в обществе, могла позавидовать, – показалась ей совсем молодой.

– Ну, ей должно быть слегка за сорок. А ее сын Арсений, вундеркинд и финансовый гений, умудрился разбогатеть в девятнадцать лет и заодно превратить в богатых людей несколько безумцев, решившихся доверить деньги несовершеннолетнему. Я один из них[4].

– Так ты к тому же богат? – с энтузиазмом воскликнула Нина.

– Скажем, хорошо обеспечен, – скромно потупила глаза Пола Линкс, акробатка пера.

– Прямо великий Гетсби, – с преувеличенным восхищением произнесла Нина.

Ксения снабдила их вытащенным из баленсиаговской сумочки приглашением на два лица. К моменту появления как всегда опоздавшего, запыхавшегося Миши у них уже были билеты с местами в одну из престижных боковых лож. Договорились встретиться в антракте.

Длинное представление обошлось без антракта. И Миша ждал их на выходе. СГС для приличия пригласил Мишу поужинать с ними. А тот с непосредственной радостью согласился.

За столом Миша не ел, а хомячил. И при этом вел умные (как считалось) разговоры.

– Многие считают, что история как броуновское движение, у которого нет законов, – предсказать ничего невозможно, остается наблюдать.

– Разве не так? – подначил его СГС.

– Хм, – Миша в приступе ироничности перестал жевать. – Плотности распределения вероятностей приращений координат броуновской частицы железно подчиняются нормальному гауссовскому закону. А эволюция каждой из координат – винеровский случайный процесс. Так что любой хаос закономерен. Это я вам говорю как математик.

– Сдаюсь, – предварительно сложив приборы на тарелку, поднял руки пересмешник Поль Линкс.

– Ученые, занимающиеся исследованием интеллектуального коэффициента, отметили, что он перестал расти у современных людей. Эффект Флинна. Это значит, что люди достигли промежуточного предела умственного развития. Следующим логическим этапом станет оглупление людей. – Миша сел на своего конька и не собирался с него слезать.

– У некоторых этот процесс уже начался, причем в острой форме, – поддержал его СГС, указывая при этом на себя.

– Быдла везде хватает, – продолжал Миша, слушая только собственный голос. – Но в нормальных странах налажен отбор в правящую элиту, туда совсем отморозки и придурковатые попадают редко. А в ненормальных странах в элиту попадают «по харизме», то есть бешеные – фидели, жириновские, чавесы... Толпа выбирает или из страха, или по приколу...

– По приколу надо бы Церетели выбрать – тот бы все СНГ скупил, родил бы обратно Советский Союз и украсил его своими медными чудовищами, – внесла лепту Нина.

– Идиотизм глобален, никакие заговоры невозможны, включая жидо-масонские, – некому будет исполнять. Единственная область, где человек проявляет все большую изобретательность, это создание средств уничтожения, – гнул свою линию Миша. – Какая же может быть при этом уверенность в завтрашнем дне?

– Никакой. Тем более что дно это двойное, – невозмутимо бросила Нина.

СГС посмотрел на нее с восхищением.

– Покупаю, – сказал он, – шикарный каламбур.

– Я еще много других знаю, – серьезно сказала Нина. – У тебя денег не хватит.

– Буду платить натурой, если возьмешь.

– Возьму! – кивнула Нина.

Миша наконец уловил электричество, разлитое в воздухе, поблагодарил и, не предложив поучаствовать в счете, откланялся.

– Он хороший парень, – поспешила оправдаться Нина. – Из диссидентов. Запущенный, конечно, но это его советская власть ухайдакала.

– Все нормально, – сказал СГС. – Не волнуйся. Твои друзья – мои друзья. Без обсуждений.

– Он знал моего отца, – неожиданно для самой себя сказала Нина.

СГС посмотрел на нее внимательно, но вопроса не задал.

– Мой отец погиб смертью храбрых, – ответила Нина на незаданный вопрос. – И, пожалуйста, ничего не спрашивай, – поежилась она.

– И не собирался. Меру знаю. А собирался я всего лишь попроситься к тебе в постель. Хотя бы в ногах полежать... Свернусь калачиком... – Он состроил жалостливо-просительную физиономию.

В этот вечер они поехали к нему.

После бурного сеанса любви он попросил ее лечь в другой комнате – гостевой.

– Эта кровать недостаточно широка для двоих, – сказал он.

Как будто для влюбленных ложе, будь это даже острие ножа, может быть узким.

Она подчинилась.

Среди ночи Нина проснулась, как от толчка в спину. Села на кровати.

В приоткрытое окно с незадернутой шторой светила полная луна.

У Нины перехватило горло и заныли зубы. К тому же она ощутила во рту странный привкус. Показалось, что это привкус крови. Она сплюнула на ладонь, чтобы убедиться. Нет, обыкновенная слюна. Тут же почувствовала дикую жажду и поняла, что именно она ее и разбудила.

– Тоже мне вампир сраный, – подумала Нина вслух. И в ту же минуту ни к селу ни к городу вспомнила, что она вегетарианка.

Немедленно вслед за этим она опять ощутила толчок в спину, гораздо более сильный. Ее снесло с кровати.

Голая, она пересекла комнату, топая босыми ногами по паркету, и вышла в дверь.

Направо от ее комнаты была ванная. «Попью там», – решила она, не идти же за минералкой вниз, на кухню.

Дверь была полуоткрыта. Нина вошла. Через маленькое окошко лунный свет создавал в холодной, как операционная, комнате спецэффекты, на зависть японскому звукосветодизайнеру. «Бешеные деньги», – подумала Нина.

Самым ярким спецэффектом было сияние, исходящее от предмета на краю раковины. Присмотревшись, Нина узнала большую старинную опасную бритву, она помнила такую со времен детства. Отец ни за что не хотел менять ее на электрическую. Мама ворчала по этому поводу, а отец отмахивался. Бритва лежала в ванной, и Нине строго-настрого запретили до нее дотрагиваться.

«Надо же, как у папы», – Нина протянула руку и осторожно взяла бритву. При этом с полки что-то упало. Нина застыла. Прислушалась. В квартире стояла зловещая тишина.

Крадучись, Нина вышла из ванной и направилась к закрытой двери спальни, откуда вчера вечером ее беспардонно попросили.

Бесшумно повернула ручку. Дверь, издав тихий скрип, отворилась.

Нина застывает на пороге с бритвой в руке.

Поль спокойно спит, уткнувшись лицом в подушку.

Нина на цыпочках подкрадывается к постели.

Крупным планом, как в кино, видит шею Поля и часть лица, правую, со шрамом, вздергивающим губу.

Застывшая Нинина рука с бритвой.

Опять шея.

Бритва приближается к шее.

Рука с силой полоснула бритвой по шее.

Черная кровь хлещет на белую простыню.

Перекошенное от ужаса лицо Нины.

Нина протягивает руку и толкает неподвижное тело. Тело перекатывается на спину.

К бесконечному ужасу, Нина видит, что это не Поль, а ее отец.

Она кричит.

Поль с силой трясет ее за плечи. Она просыпается, в одной постели с ним. Лицо Нины залито слезами. Поль склоняется над ней и покрывает поцелуями лицо, утирая, как ребенку, слезы.

«Желания, подавляемые в течение дня, проявляются в снах», – утверждал старик Фрейд. Так кого же ей хочется убить – Поля или память об отце? – пыталась понять потом Нина. А Поля-то за что?

Глава 8

(черно-белая)

Cередина 1980-х. Москва. Лестничная клетка перед дверью коммунальной квартиры

Рядом с дверью – таблички с именами жильцов. На одной из них, медной, вязью написано «С.Р. Сорочина».

Мужской палец с ухоженным ногтем осторожно жмет на звонок рядом. Потом еще раз, настойчивее.

Наконец дверь открывается, и на пороге появляется пожилая женщина с седой косой, закрученной в узел на затылке. Она в фартуке, в руках – книга. Увидев незнакомого мужчину, настораживается. Окидывает его внимательным взглядом – хорошо одетый человек лет сорока, с явно не советским выражением лица и доброжелательной улыбкой. Лайковые перчатки довершают поразительную картину.

– Серафима Романовна? – спрашивает мужчина с легким акцентом, чуть наклонив голову в поклоне.

Женщина вглядывается в него. Затем, приложив палец к губам, делает знак следовать за ней.

Проходят в комнату – большую, просторную, обставленную старинной мебелью.

– Садитесь, пожалуйста, – говорит женщина, указывая на кресло перед низким столиком. – Я сразу поняла, что вы от него... – Она показывает на фотографию, стоящую на видном месте. На фотографии – она сама, моложе лет на десять, с темными волосами без признаков седины, рядом – молодой человек, нежно обнимающий ее за плечи. Светлоглазый, светловолосый парень улыбается в объектив, показывая белые крепкие зубы. – Материнское сердце не обманывает... Подождите, я включу телевизор, а то здесь слишком много любопытных ушей...

Женщина включает телевизор – там Горбачев косноязычно трындит о гласности и перестройке.

Серафима Романовна садится в кресло напротив гостя, и они, склонив друг к другу головы, начинают тихо говорить.

– Можно узнать ваше имя? – осторожно спрашивает Серафима Романовна.

– Гарри, – секунду поколебавшись, отвечает незнакомец. – Можете звать меня Григорием – у меня русские корни...

– Чудесное имя – так звали моего мужа... Хотите чаю?

– С удовольствием.

Перчатки гость не снял.

– Извините, мои руки представляют собой не очень аппетитное зрелище, – говорит он, заметив взгляд женщины. – Подгорели при неосторожном обращении с огнем... Да, вот... Чтобы не забыть... деньги. Это вам Савва передал.

Из внутреннего кармана пиджака он достал пачку банкнот. Сорочина в ужасе отшатнулась, вытянув в протесте руку.

– Да вы не волнуйтесь, это рубли, я поменял, официально... Не очень выгодно, конечно, зато безопасно для вас... А это фотография вашего внука.

– О, Господи, – всплеснула руками женщина и впилась в фотографию глазами, потом прижала ее к груди. – Какой чудный мальчик! Как назвали? Гришей?

– Дмитрием.

– Митенька, значит. Ну, следующий будет Гришей.

– Следующая будет Сима.

Примерно через полчаса размеренной беседы мужчина встает и собирается уходить.

– Подождите, – говорит женщина. – У меня для него кое-что есть...

Она идет к книжному шкафу и, достав с полки том энциклопедии, вынимает из него чистый, белый, запечатанный конверт.

– Я храню его несколько лет. Предсмертное письмо к нему человека, вместе с которым они, кажется, работали. Я ведь только потом, после его исчезновения, узнала, на кого он работал... Это для меня было таким же шоком, как и его побег. Этот человек... он сказал мне, что они были друзьями, он принес мне это письмо сам, накануне своей ужасной смерти. И смерти его семьи. Не знаю, что там произошло на самом деле, но их нашли мертвыми в квартире. С простреленными головами. Соседка сказала, что сам хозяин всех и застрелил. А потом на себя руки наложил. Сказала, что последнее время совсем был не в себе.

– Это могло бы случиться и с вашим сыном, если бы он не сделал того, что сделал...

– Знаю. Я в любом случае за него, даже если бы весь мир был против.

– Он просил передать, что очень любит вас и... чтобы вы ему верили.

– А от меня передайте, что я только ему и верю... И что он у меня один. А вот письма. Писала ему все это время. Скорее для себя... Ведь никакой надежды на такой вот... визит не было. Передадите? Это для вас не опасно?

– Есть вещи поопаснее. – Григорий-Гарри берет письма и целует женщине руку. – Будем надеяться, – говорит он, кивая на телеэкран, – что времена меняются к лучшему и вы, чем черт не шутит, сможете когда-нибудь увидеться.

– Вряд ли, – качает головой женщина. – «Ребята», с которыми он связался, ничего не прощают. Для них нет срока давности.

Серафима Романовна провожает мужчину к выходу.

За их спинами приоткрывается одна из дверей в коридоре. Чьи-то глаза провожают обоих.

Та же лестничная площадка, перед той же дверью

Несколько человек в штатском стоят перед дверью, изучая таблички с именами жильцов. Потом один из них уверенно звонит.

Серафима Романовна открывает дверь. Она в ночной рубашке с распущенными волосами, явно со сна.

– Сорочина? Серафима Романовна? – уточняет тот, кто звонил.

– Да...

– Собирайтесь, пойдете с нами...

– Куда? В чем дело? Сейчас ночь! И у нас не тридцать седьмой год...

– Быстро, быстро, мамаша! Без разговоров!

Длинный коридор одного из зданий КГБ

Сорочина, наспех одетая, с кое-как убранными волосами, идет по коридору в сопровождении двух мужчин. Заметно, что она изо всех сил старается держать спину прямо.

Они останавливаются перед дверью, на которой висит начищенная табличка:

М.П. ПИРОГОВ

Начальник отдела

Один из сопровождающих стучит в дверь. Из-за нее доносится голос:

– Войдите...

Сопровождающий открывает дверь. Сорочина входит.

Михаил Петрович поднимается из-за большого стола. Он изображает дружескую улыбку.

– Входите, входите, Серафима Романовна... – Пирогов делает жест сопровождающим: – Вы свободны.

Сорочина нервно запахивает на себе шерстяную кофту.

– Я ничего не знаю. А если бы и знала, все равно бы вам не сказала, – говорит она с вызовом. – Мне терять нечего. А до сына моего вы, похоже, добраться не можете...

– Не сомневайтесь, доберемся... Не до таких добирались... Да вы садитесь... садитесь... – говорит Пирогов, продолжая улыбаться.

Комната С.Р. Сорочиной в коммуналке

Сквозь большое окно пробиваются первые лучи солнца. В комнате все перевернуто вверх дном. Фотография матери и сына с разбитым стеклом валяется на полу, повсюду выброшенное из шкафа белье, разбросанные книги.

Серафима Романовна беспомощно стоит посреди бедлама.

Наклоняется, чтобы поднять фотографию.

Ей становится плохо. Она прижимает руку к горлу и, всхлипнув, оседает на пол.

Глава 9

(черно-белая)

Примерно то же время. Португалия. Дорогой район Лиссабона

Яркий солнечный день. В расплавленном воздухе парят запахи моря, смешанные с дымом горящего где-то в отдалении мусора. Широкая улица, обрамленная пальмами, по обе стороны белые виллы. Из окон одной из них слышатся напевные звуки фадо.

Черный «мерседес», в котором просматриваются два мужских профиля, припаркован на стоянке. С нее видны сразу несколько ослепительно сияющих вилл с яркими мозаичными вкраплениями на фасадах.

Типы из «мерседеса» не прячутся. Наоборот, время от времени выходят покурить, как бы привлекая к себе внимание. Оба с накачанными мускулами, в рубашках с короткими рукавами и темных очках, карикатурно похожие друг на друга и на героев дешевых детективных сериалов.

В окне одного из домов поднимается штора. Появляется женщина. Она встречается взглядом с сидящим за рулем человеком. Штора медленно опускается.

Вера опускает штору. Внимательно, как бы прикидывая что-то, оглядывает комнату, в которой находится. Только необходимое – стол, стулья, большой диван, телевизор. Разбросаны детские игры – железная дорога, конструктор, машины.

Слышен звук быстрых детских шагов. В комнату вбегает мальчик лет четырех, в ковбойской шляпе, с игрушечным пистолетом. Останавливается посреди комнаты, заглядывает под стол, делая вид, что кого-то ищет.

– Ну где же папа?! – говорит он по-английски. – Хочу торт со свечами! И живую собаку!

– Папа вот-вот будет, Митенька, – успокаивает ребенка Вера, тоже по-английски. – Он помнит, что сегодня твой день рождения.

– Ты говоришь это целый день, – капризно отвечает малыш, топая ногой для подтверждения своих слов. – Жду, жду... Скоро ужин и спать... Ты обещала... – Он убегает.

Вера садится на диван, закрывает ладонями лицо.

– Господи, когда кончится этот кошмар! – произносит она.

Чувство, завладевшее ее существом, – страх. Неописуемый. Животный. До рвотных спазмов и медвежьей болезни. Страх заглушала только хорошая порция алкоголя. Железные пальцы, державшие ее за горло, размыкались. Приходили усталость и слезы. Она плакала от многолетнего одиночества, хотя у нее были муж и ребенок. Плакала от невозможности делать простейшие вещи: говорить на родном языке, даже с сыном; жить в безопасности; иметь подружек, болтать ни о чем, сидя в кафе; завести кота, который согревал бы ее (безмужнюю при живом муже) в постели. Немыслимая роскошь.

Разве этого она хотела, разве так она представляла будущее, когда решилась на этот шаг! Жить с любимым человеком в свободном мире, путешествовать, распоряжаться своей жизнью по собственному желанию – ради этого она бросила все и пошла, как слепая за поводырем, за Савелием.

Вместо этого она моталась из страны в страну, из города в город, в страхе, готовая все бросить и опять бежать неизвестно куда.

Савелий не бывал дома неделями, месяцами, в свои дела ее никогда не посвящал, как он говорил, для ее же собственной безопасности, с сыном запрещал общаться по-русски, чтобы не было потом лишних вопросов в школе. «У него еще будет время выучить родной язык», – говорил Савелий.

Да способен ли он вообще любить? Смерть матери – и та не произвела на него впечатления. Если у Савелия и были какие-то чувства, Вере он их не показывал. Разве что оттаивал при виде сына. Но Вере казалось, что и эта любовь была умозрительной, как оправдание: «Сын вырастет свободным человеком в свободной стране».

Как будто свобода вообще существует... Любить или быть любимым – уже рабство. Савелий выбрал «свободу» и попал в новое рабство. Бросил одних хоязев – нашел других. Или они его нашли. Какая разница? Чем они лучше тех, от кого он сбежал? Платят больше? Прикрывают лучше? Борются за более «правильные» идеалы? Или методы у них другие? Ну, может, руки не по локоть в крови, а по запястье.

Ей-то, Вере, плевать на это.

Она никакой свободы не выбирала – она выбрала жизнь с любимым человеком. И что? Жизнь сломана. Человек, которого она любила, оказался хорошо организованной умной машиной. Сын растет без отца. Из красивой веселой женщины она превратилась в тварь дрожащую.

Самое страшное – она ничего не в состоянии изменить. От нее ничего не зависит. Даже то, сколько она выпьет. Все происходит само собой. Само собой – до полной потери сознания.

Поздний вечер. Та же гостиная. Игрушки прибраны. В центре – стол, накрытый на троих, посредине праздничный торт с погасшими свечами, наполовину съеденный. Митя уснул в неудобной позе, сидя на стуле.

Вера подходит к окну – «мерседес» на своем месте. Она поворачивается и смотрит на упорно молчащий телефон.

Подходит к сыну и пытается взять его на руки. Мальчик открывает глаза.

– Папа пришел?

– Нет еще, мой родной. Он вот-вот будет. Иди пока поспи. Я тебя разбужу, когда он придет. – Вера ведет мальчика в другую комнату.

Митя наконец уложен. Вера возвращается в гостиную, открывает створку буфета и достает откуда-то из глубины бутылку. Наливает почти полстакана. Выпивает.

Звонит телефон. Вера хватает трубку.

– Боже мой! Это ты! Они все еще там. Со вчерашнего вечера, – говорит Вера срывающимся от волнения голосом.

– Только не волнуйся. Я все знаю. Все будет хорошо. Я приеду часа через два. Будьте готовы. Собери самое необходимое. – Голос Сорочина звучит напряженно, но уверенно.

– Я боюсь, – выдыхает в трубку Вера. Но потом берет себя в руки: – У меня все собрано, как всегда. Можешь приехать раньше?

– Не могу. Нужно все организовать. Не бойся. Вам они ничего не сделают. Им нужен я. – Голос смягчается: – И, пожалуйста...

– Что?..

– Прошу тебя, не пей... Не забудь, ты отвечаешь за сына...

«А за что отвечаешь ты?» Вера хочет закричать и не кричит.

Когда-то имя Савелий казалось ей веселым. Крамаров. Мертвые с косами – и тишина. Теперь она ненавидит это имя. Мертвые. С косами. И – тишина.

Глубокая ночь. Часы на камине в гостиной показывают три часа. Зеркало над камином отражает Веру, сидящую в кресле, она держит докуренную до фильтра сигарету; на диване спит мальчик, он в одежде и кроссовках. Рядом с диваном – чемодан и сумка.

Слышен резкий звук тормозящих шин нескольких автомобилей.

Вера вздрагивает и, отбросив потухшую сигарету, подбегает к окну.

Джип-фургон останавливается перед «мерседесом». Пятеро в форме местной армии, вооруженные автоматами, выпрыгивают из фургона и окружают «мерседес».

BMW останавливается перед входом на виллу. Из него выпрыгивает Сорочин. Вбегает в дом.

Савелий уже в гостиной. Там его ждет Вера. Одной рукой она прижимает к себе сына, в другой руке – чемодан. Сорочин целует Веру в щеку и берет сумку.

– Папа! Папа! Где моя собака? – хнычет спросонья мальчик.

– Боже мой! Я думала, ты никогда не приедешь! – шепчет Вера.

– Быстрей! Быстрей! Ничего не забыла? – торопит Сорочин.

Савелий сажает жену с сыном на заднее сиденье, а сам садится за руль. Машина срывается с места и отъезжает.

Обернувшись, Вера видит, как, застыв, словно китайские тени, пять мужских силуэтов с автоматами наперевес, окружавшие «мерседес», растворяются в предрассветной дымке Лиссабона.

Глава 10

«Нина лежала в ароматной ванне с морскими солями...»

Нина лежала в ароматной ванне с морскими солями. В руках большая кружка с зеленым чаем, а в ногах, на краю ванной, – ароматическая свеча. Дверь ванной открыта, из комнаты доносились звуки джаза. Все это называлось на ее языке «организовать себе нирванночку».

Но сейчас «нирванночки» не получалось – ее сотрясали страсти. Хотелось раздвоиться – было мало себя одной. Мало на проживание всемирного катаклизма (из стены галактики вынули гвоздь), случившегося персонально с ней.

А случилось любовное помешательство, буйное. Мало того, что чувства сотрясали ее в присутствии предмета помешательства. После свидания она несколько дней вибрировала как скрипичная струна. Смычок упрятали в футляр, а звук все еще плавал в воздухе.

Нина готова была связать себя. Она боялась, что иначе и ложку не донесет до рта, помчится к нему, к сладкой голой сволочи.

При этом нужно было работать и заниматься массой ненужных мелочей – жить. По сравнению с главным переживанием, абсолютно все становилось мелочью. Самое удивительное в этой истории было то, что Нина оказалась способной на такое сотрясение чувств.

Ниной все чаще овладевала дурная истома, парализующая волю. Все желания сводились к единственному – постоянно быть с ним, виртуозным смычком, извлекающим из ее организма (тела, души, мозга) бесконечные оргазмы впечатлений. И не важно, чем они занимались – валялись в постели, ели приготовленную им пищу (готовил всегда он, будучи гурманом и не доверяя ей важное дело), гуляли, ходили в кино или в театр (который она ненавидела) или болтали, сидя на лавочке в парке Монсо или в Булонском лесу.

Болтали обо всем на свете. В последний раз СГС спросил у Нины, почему она уехала из России. Она уточнила, что, во-первых, она уезжала из Советского Союза, хотя и при Горбачеве, а во-вторых, в-третьих и так далее, не хотела жить в стране, репутация которой последние восемьдесят лет внушала миру страх и отвращение. Не хотела жить в коммунистическом феодализме, блокадной Совдепии, где правила «контора» – свинцовый кулак, вечный и вездесущий.

Нина понимала, что впадает в публицизм. Но слишком уж болезненной была для нее тема.

– Если в истории и есть какой-нибудь смысл, так это движение народов к свободе. Я решила свой народ не ждать и рванула с первой оказией, – заявила она.

– Ты что, недовольна своим народом? Может, ты его и не любишь вовсе?! – спросил он, прищурившись.

– Своим народом... А за что его любить-то? За то, что рабски безмолствует? А если и льет слезы, так по своему палачу, когда тот сдыхает? И любую «сильную» руку с зажатым в ней молотом, предназначенным опуститься на его же голову, лобызнуть норовит? Для того, чтобы кто-то тебя полюбил, сначала нужно самому себя полюбить, а русский народ себя не любит. Народ-мазохист. А мазохистов любят только садисты. Моему народу, похоже, голова нужна для того, чтобы было куда закидывать жратву и, главное, куда вливать водку, а вовсе не для того, чтобы думать. А если и думать, так про то, на кого бы настучать, кому бы сделать подлость. Неискоренимо.

– Могу тебя заверить: это свойственно не только русскому народу.

– Возможно... но русскому – особенно. И потом... я просто не хотела, чтобы всеобщее светлое будущее строили за счет моего настоящего.

– В общем, как сказано Александром Сергеевичем Пушкиным: «Черт меня догадал родиться с душой и талантом в России!» Эх! Так ты что же, из диссидентов? – «грозно» сдвинул он брови.

– Еще чего! Буду я с ними связываться! У меня оружие помощнее – моя внешность. Вышла замуж за французика и поменяла страну... как перчатку, – ответила она, немножко рисуясь.

– И не жалеешь? – допрашивал он с пристрастием. – Там ведь теперь свобода...

– Для русского человека свобода – бремя. У них «Лубянка – forever». Ты хоть знаешь, что такое Лубянка?

– Да, слышал кое-что, – бросил он.

– Хорошо вам, вы здесь родились. За вас Францию обживали ваши отцы и деды. А мне самой приходится.

– Эмиграция – обживание безнадежности, сказал кто-то. А другой сказал, что эмиграция – не отъезд на другое место жительства, а попытка послать себя подальше. Согласен с обоими... Нечего стремиться быть женихом на всех свадьбах и покойником на всех похоронах, – добавил он загадочно и замолчал. – Значит, все-таки скучаешь? – с сочувствием спросил он после паузы.

– Как тебе сказать... Там у меня ничего не осталось... ну, кроме могил... Здесь тоже толком еще ничего... Там больная страна, здесь больная душа. Одиночество же не зависит от внешних обстоятельств...

– Не зависит... А может, проблемы с человеческой коммуникабельностью у тебя из-за профессиональной фауны?

– Может... Только ненавижу, когда говорят: «Будь проще, и люди к тебе потянутся».

– И я ненавижу... Боюсь, что наше с тобой будущее находится в сложном положении!

«Что он имел в виду?» – гадала теперь Нина. Что у них есть будущее или, наоборот, его нет и быть не может?

Она-то упивалась каждой минутой, проведенной с ним, впитывала в себя все, как губка, наслаждалась его телом, голосом, глупостями, которые он ей про нее же говорил. Он обожал говорить изысканные глупости, вроде того, что у нее «слышащие глаза» и «зрячие уши». Что она выпадает из всех его систем координат, лишает его здравого смысла, оставляя просто смысл. Что его карта бита, причем им самим. Уверял, что она русалка, которой должно быть больно ходить по земле, и упорно искал хвост. Сравнивал ее глаза с глазами азиатской рабыни, а про ее интеллект говорил, что она могла бы померяться им с любым премьер-министром. Обычно ей делали комплименты, которые подразумевали, что она хорошенькая бабенка и поэтому забавно, что она вообще умеет разговаривать. СГС же ее уверял, что она красивый человек. «Посмотри на себя, – говорил он, – у тебя все божественно рационально, все части тела приспособлены для чего-нибудь необходимого человечеству. Даже локти – они такие острые, что ими можно метро рыть. Или личные пещерки.

Она в ответ заверила, что он, как и его котяра, отличный образец мужской особи, по крайней мере, с точки зрения ветеринара. Он сказал, что человек рожден быть испытателем боли, а она превратила его в испытателя радости.

Нина точно знала, как выглядит ее мужчина.

Любовная эйфория? Пусть! Любовь слепа? Ну уж нет!

Нина прекрасно видела его достоинства. Неординарен во всех проявлениях... Ей казалось, что он ничего не боится, что за ним можно укрыться, как за скалой.

Нина давно понимала, что в мире все уже со всеми было. Но с ней это происходило впервые. Она чувствовала себя микрокосмом, несущим в себе рождение, восхождение, развитие и... переход в нечто другое. Галактикой, где все всегда существовало, существует и будет существовать.

Бабушка говорила, что любви научиться невозможно. Это как талант, как музыкальный слух – или есть, или нет. Как группа крови, и захочешь – не изменишь.

«В женщине, как в хорошей книге, должна быть красота и интрига, – повторяла она Нине. – Безлюбовный – и сам мертвый, и убивает своим прикосновением других». Нина долго думала, что она именно такая.

Теперь из «безлюбовной» она превратилась в любвеобильную. И чтобы не потерять ни крупинки из поглотивших ее ощущений или хотя бы голову, ей нужно было раздвоиться. Чтобы одна чувствовала, а другая наблюдала и запоминала. А потом они бы обменивались впечатлениями. Так еще можно было надеяться понять, что с ней случилось за три месяца, перевернувшие жизнь. Была скромной ветеринаркой, стала буйной ненасытной вакханкой. Переродившаяся Диана-охотница.

Правда, охотиться долго не приходилось – добыча сама ждала ее за каждым поворотом в полной боевой готовности сдаться и предлагала все новые невозможные возможности, возбуждая воображение и обучая вещам, о которых она не имела понятия. Или на которые никогда не осмелилась бы. А она хотела еще и еще.

Все, происходившее с ними, превращалось в событие, одно, тягучее и сладостное.

С ним она может позволить себе все. В его присутствии она по-особому чувствовала свое тело, не боялась показать себя ни сильной, ни слабой. Ее воображение (и сексуальное) обитало в иных пределах. На космических качелях его раскачивали ангелы и демоны – вместе.

Джазовый канал сошел с ума. До Нины донесся «Танец с саблями» Хачатуряна в немыслимой аранжировке – ритмичной, искрящейся, напряженной. Звук взвился до оглушительных децибелов.

Нина выскочила из ванной и пустилась в пляс, разбрасывая вокруг капли. Она кружилась на месте, скакала, размахивая воображаемой саблей, сражалась ею с бурлящим светом, заливающим комнату, давая выход скопившейся за годы энергии. Влажная кожа вибрировала, она сама становилась безудержной музыкой и в этот момент была способна завоевать весь мир, все сердца. Ей же нужно было всего одно сердце, то, что только и ждало завоевателя.

Неистовый танец прервал телефонный звонок. Конечно, это был он – ее Сладкая Голая Сволочь. Кто же еще!

– Чем занимаешься? – голос хрипловатый.

– Танцую голая, в твою честь, – ответила она, почувствовав наготу как озарение. Как вызов. Как свершившуюся свободу.

– Так и знал... Что-нибудь в подобном роде... – Он перешел на шепот. – Выключи музыку и подойди к зеркалу, большому, в коридоре...

Она исполнила.

– Прижмись к нему и закрой широко глаза... это я тебя целую... тоже голый... и обнимаю... всю... чувствуешь... прижмись ко мне... сильнее... обхвати коленями... а теперь садись на меня верхом... медленно... вот так... я держу тебя за бедра...

Больше она ничего не слышала. Тряхнуло так, будто она вставила мокрые пальцы в электрическую розетку.

Трубка упала.

Но он, тем не менее услышал утробный рык перешедший в немыслимо высокую ноту...

Телефон, не выдержав напряжения, разъединился.

А что нам говорит по этому поводу всемирная сеть, обиталище пауков, пристанище расширенного до неприличия сознания?

Сублимация. Контроль над нашими душами

Эти технологии хранятся в секрете, они известны немногим и тайно используются рекламными гигантами, занимающимися в том числе и ведением дорогостоящих президентских избирательных кампаний. <...> Цель их всегда одна – воздействуя на неосознанное восприятие, заставить людей испытать непреодолимую и неосознанную потребность поступать так, как диктуют остающиеся в тени кукловоды. Речь идет о сублимации – страшном инструменте контроля над душами людей через радио, телевидение, прессу и рекламу. Чужие грязные пальцы проникли в душу впервые в 1957 году, именно тогда был поставлен первый эксперимент по сублимическому восприятию. Во время обычного показа фильма на экран было спроецировано специальное послание «Вы хотите пить». Оно появлялось и исчезало так быстро, что никто ничего не заметил, фраза была показана около тысячи раз, почти все посетители кинотеатра отправились в буфет утолять жажду. Сообщение появлялось на экране на слишком короткое для осознанного восприятия время. Но подсознание полностью его воспринимало. Сегодня техника сублимации стала во много раз изощреннее и эффективнее. Что же такое сублимация и как она действует? SBL означает неосознанное восприятие подсознанием чужих команд, влияющих на мотивацию поведения через секс, страх смерти, голод и жажду. Человеческий мозг имеет две основные системы, контролирующие прием информации: сознание и подсознание. Эти две функции мозга действуют независимо друг от друга и очень часто в противоположном направлении. Подсознание при этом играет главную роль. Сознание может спать, но подсознание – никогда. Сознание не имеет доступа в подсознание, но подсознание знает все, что происходит в сознании. Именно подсознание бодрствует во время сеанса гипноза, когда спит сознание. Информацию, идущую в мозг, подсознание воспринимает на уровне образов, а сознание осмысливает эти образы и «оставляет за кадром» все то, что не удалось осознать, или то, что в данный момент для сознания не являлось достойным внимания. У подсознания есть и еще одна отличительная черта: оно не может отличить правду от лжи, поскольку оперирует только образами, полученными напрямую от органов чувств. Именно это позволяет гипнотизеру заставить погруженного в гипнотический сон человека поверить всему тому, что ему внушают. Методика сублимации тоже его использует, причем гипнотизируемый не знает, что подвергается внушению, а само внушение происходит в бодрствующем состоянии. Главным отличием SBL является то, что во всех SBL-воздействиях главными составными являются секс или страх перед смертью – в виде изображений порнографических сцен или разлагающихся трупов. Сублимация использует инстинкты и потому эффективна. SBL не использует 25-й кадр, это журналистский миф, SBL использует более высокую частоту, а добавление новых кадров ничего не даст – эти кадры будут замечены и «разоблачены».

Порнография на службе у рекламных гигантов всегда была главным инструментом в одурманивании быдлa. Обычным образом снимается рекламный ролик, на него накладывается другой фильм, снятый при минимальном освещении. Получившийся образ оказывается слишком неясным для осознания. Однако подсознание видит и впитывает его. Cодержаниe скрытого фильма состоит из отборных порнографических сцен самого шокирующего характера, перемежающихся с командами-установками...

Подобныe исследования осуществляются силами рекламной корпорации, и все их открытия становятся коммерческой и, добавим, криминальной тайной фирмы, позволяющей извлекать доходы в миллионы долларов. <...> Eсть более изощренные методики, суть которых в комплексном и поэтапном создании командного канала к подсознанию людей. Этот канал в дальнейшем используется для глубокого постоянного зомбирования...

<...> В одном из предыдущих номеров мы рассказали о том, как КГБ в начале 90-х годов проводил в прессе пропагандистскую кампанию, цель которой заключалась в дискредитации исследований последствий выхлопа биологического оружия, произошедшего в Свердловске в 1979 году. КГБ организовал в центральной прессе публикацию статей ряда «независимых» экспертов, которые, рядясь в борцов с засильем спецслужб, доказывали тем не менее, что ничего особенно страшного в Свердловске не произошло. Таким же образом, думается, поступили бы заинтересованные структуры (не только спецслужбы, но и мафия, олигархи, рекламные гиганты) и в том случае, если бы общество было обеспокоено конкретными фактами сублимационного воздействия...

Любой секрет просачиваeтся, всплываeт на поверхность. Рано или поздно мы все-таки узнаем о том, кто и как у нас использует сублимацию – в том числе в избирательных кампаниях...

Артем Деникин

Мое подсознание – моя крепость. Давно уже не крепость. Незыблема только крепость водки, крепость текилы. Крепость виски.

Интересно, если постоянно пребывать в состоянии алкогольного опьянения, кто-нибудь сможет влезть в подсознание? Я хочу забыть все, чему меня учили. Или не учили. Но для этого я слишком мало пью.

А вот если заполнить подсознание сексом собственного производства, чтобы там не сталось места для «чужого»...

Жаль, слишком мудрено для моей Женщины с дурными намерениями.

Глава 11

«Я был бы полным идиотом, если бы ждал от мира...»

Я был бы полным идиотом, если бы ждал от мира, что он оправдает меня на том основании, что я могу внятно объяснить свои поступки. Тем более что объяснить их я не могу. Даже самому себе. Я знаю только то, что я ничего не знаю... Или как-то так. Особенно ценно, что Сократ сказал это перед смертью, то есть тогда, когда оправдываться не имело смысла. В моем же случае я надеюсь прожить еще какое-то время. Тем не менее оправдываться не собираюсь. И не потому, что уверен в своей правоте, а потому, что понял – однозначных ответов не бывает. Я каждое утро затрудняюсь ответить себе на вопрос «чай или кофе?». Не говоря о бокале холодного шампанского на брудершафт прямо в постели. Что уж говорить о выборе более серьезном – жизненного пути, бога, удобной тебе истины, страны проживания, рожна, наконец. Не от недостатка воли или ума, не от беспринципности или конформизма (хотя, может, все перечисленное и имеется), а от абсолютной невозможности моего разума оценить однозначно, что хорошо, а что плохо, что добро, а что зло.

Для меня сам акт принятия решения неправомерен. Так как все решения сопровождают тени других, НЕ принятых решений – нерешений. Выбрал одну возможность, потерял остальные. Как выбрать, кого из нескольких дорогих тебе людей спасать?

С напитками проще. Начать можно с шампанского, продолжить чаем, а запить все это кофе. С решениями, перекрывающими дорогу другим решениям, гораздо сложнее. Сознание того, что другие решения-нерешения способны были круто развернуть, насытить жизнь иным содержанием, дать невообразимые шансы, для меня невыносимо.

Музиль говорит о людях с «чувством возможности», в отличие от людей с «чувством реальности». Он говорит, что возможное включает в себя не только мечтания слабонервных людей, но и не проснувшиеся намерения Бога.

Так и вижу ветреную набережную Темзы, Москвы-реки или променад Марселя Пруста в Нормандии, продуваемые всеми ветрами, и фигурки людей, спешащих по своим делам, с их великими/ничтожными судьбами и такими же мыслями. И никто не остановится, чтобы вглядеться во встречное лицо, не говорю – в судьбу, которая незаметно проскакивает мимо.

Какое же надо сделать усилие случаю, чтобы привлечь внимание, заставить пусть не остановиться, но просто задержать взгляд!

Если бы было возможно прокрутить постфактум, как кинопленку, нереализованные возможности, другие линии жизни, все не случившееся только потому, что ты в порыве или осознанно выбрал ТО, а не ЭТО! Божественное (или сатанинское) развлечение. (Я всю жизнь слышу мерзкий, явно сатанинский смех неслучившейся судьбы.)

Хотел бы я прокручивать в голове чудом проявленную пленку за минуту до принятия решения, чтобы осознанно выбрать именно эту улицу, а не соседнюю, ответить на встречный взгляд, а не опустить глаза, завернуть за ближайший угол, а не за следующий, чтобы столкнуться с поджидающей меня судьбой.

Неумолимая жестокость случайности. Или ее бесконечное милосердие.

Может, и «литературную» деятельность я выбрал только потому, что она дает иллюзию проживания других жизней.

Я не стремлюсь к славе. К деньгам – да. Человек, испорченный деньгами, гораздо безобиднее человека, испорченного их отсутствием.

Послания человечеству у меня никакого нет. А если бы даже и было, никто бы не послушал. Населению нужны футбольные идолы и эстрадные звезды, а не пророки. А вот развлечь читателя – моя прямая обязанность. «У литературы, как и у театра, нет никакой другой миссии, кроме развлечения публики. Развлекать и доставлять удовольствие...» – так говорил сам великий Шиллер. Поэтому, да здравствует сюжет, а не всякие там бла...бла...бла... по разным поводам. И как бы ни хотелось пишущему блеснуть спиралью парадокса, читатель с бо2льшим удовольствием заглатывает сентенциозный овал.

Я и какая-нибудь дурочка-сочинительница кулинарных опусов похожи как два пирожка из печки-моменталки. Мы пишем на краешке обеденного стола, в кафе или дома, а не едим на краю письменного, у себя в кабинете. А уж накалякать несколько томов о полудебильной девчонке с дурными намерениями вообще ничего не стоит.

На самом-то деле в глубине души я и вправду считаю, что демократия в сфере чтения – дурной вкус. Самое большое рабство – это равенство, сказал философ. В массовой литературе, как и в массовом искусстве, одна посредственность привлекает другую. А поскольку толпа состоит на 100% из посредственностей (личности в толпу не ходят, в лучшем случае ею манипулируют), автор может рассчитывать на прижизненный успех, в том числе и материальный.

Искусство должно быть понятно только тем, кому оно адресовано.

А вчера мне попалась следующая информация:

На дрозофилах доказано, что умным быть невыгодно

Обладание умом не всегда полезно в эволюционном процессе, утверждают швейцарские исследователи. Если бы интеллект был всегда полезной вещью, ему бы всегда отдавалось предпочтение в ходе естественного отбора. Но это не так – и среди людей и среди животных есть гении и дураки. Для эволюционных биологов такое разнообразие интеллектов означает, что теоретически существует некая «стоимость» обладания развитым умом. Теперь исследователям впервые удалось показать на дрозофилах, что интеллект не всегда окупается.

Когда Фредерик Мери и его коллеги из Университета Фрибура поместили быстро обучающихся личинок дрозофилы и их более тупых сородичей в условия ограниченных запасов пищи, лучше чувствовали себя последние.

Несмотря на то что обычные мухи медленнее учились и быстрее утрачивали навыки, у них было существенное преимущество для выживания – они быстрее ели, не тратя, как предположили исследователи, энергию на создание и перестройку соединений между нейронами в мозге. Такие затраты энергии у «умных» мух означали, что им оставалось меньше сил на добычу пропитания.

Я – обычный человек. Хуже меня нет. Но и лучше нет.

Во мне столько же дерьма, сколько и милосердия.

Я очень образован и чудовищно невежествен.

Мое величие сравнимо только с моим ничтожеством.

Мудрость – с тупостью.

Любовь – с ненавистью.

Вера – с безверием.

Если бы меня спросили, до того как выбросить скользким комочком в мир, кем я хочу быть, я бы ответил – шутом. Но при дворе Бога. Чтобы подтрунивать и над Создателем. Задавать Ему каверзные вопросы, ставить перед необходимостью выбирать там, где выбор невозможен, где грань между добром и злом размыта, а между великим и низменным ее вовсе нет.

Раз Бог сотворил меня по своему образу и подобию, я отвечаю Ему тем же.

И вообще, отношения между людьми куда кошмарнее, чем ухищрения сверхъестественных чудовищ из адских глубин.

Кто прав? Кто виноват?

Кто прав, тот и виноват.

Мой идеал – корейский арт-хаус.

«...Интересно, почему взрослые мужчины ведут себя как недоумки. На самом деле их нельзя выпускать из дома без шор, как лошадь, которая вынуждена проделать часть пути по автотрассе. Иначе у них, во-первых, разовьется косоглазие, а во-вторых, их счет в банке может растаять незаметно для них самих – и все из-за детородного отростка, вечно болтающегося между ног. Вакуум в голове мужчины должен быть заполнен немедленно, иначе туда вселится в лучшем случае пронырливая идиотка, а в худшем – особа вроде меня, умная и с дурными намерениями.

Конечно, мы все жалкие ничтожества, терзаемые одиночеством и страхом, мучимые любовью и ненавистью. Но абсолютное несчастье мужчины, грозящее ему гибелью, состоит в том, что он думает о себе как о единственном в своем роде, уникальном экземпляре, заслуживающем изучения, понимания, сострадания и, конечно, восхищения.

Вот тут-то его и надо брать. Играй на нем! Только знай, когда на какую клавишу нажимать, легато или стаккато, и периодически меняй ключ с минорного на мажорный.

Через какое-то время мужчинка начинает следить за движением сиятельного перста, пускает слюни и повизгивает в экстазе. Готов мчаться в ту сторону, куда указывает перст. Собаку выдрессировать сложнее.

Как говаривали мои монашки-недоноски: «Сделай усилие, и усилие тебя вознаградит». Чего мне стоило научиться увиливать от их духовных вивисекций, они же спали и видели, как бы меня задрючить до смерти! Я отбилась от них, я выскочила, перемазанная их манной кашей, их манной небесной, их манией любви к Господу! Можно подумать, я не поняла на раз, что они любят своего Боженьку, как любят мужика. На ИХ любви к Богу я училась, как можно любить себя. Я Господь Бог. Я пригрела в своем мозгу Дьявола и он поддерживает там огонь, как в аду. Чтобы я не забыла, зачем я здесь мудохаюсь.

Да насрать я хотела на все Божьи правила! А самому Ему свечку поставить вовсе не в церкви, а в качестве слабительного... Хорошо, что я живу не во времена святой инквизиции – сожгли бы на костре за такие речи. И не в мусульманской общине – набили бы рот землей и четвертовали. В «свободной» Европе такое можно кричать на всех углах – никто не остановится. Тогда зачем кричать?

И людей верующих надо побаиваться, ибо у них есть боги, которые им все прощают. Это ведь так удобно, когда за тебя кто-то отвечает.

А мужики? Бог тоже мужик, а я вот влезла в него, прямо внутрь, в кишки, и ничего. Только воняет.

Впрочем, от мужчин нет большого вреда – в этом их маленькая польза.

Мы, женщины, функционируем гораздо сложнее и интереснее. Даже веселее. Хотя бы потому, что можем поставить все с ног на голову, и не по одному разу. В этом я настоящая артистка.

Главное – успеть поступиться принципами, иначе они могут перезреть и превратиться в смирительную рубаху. Как с девственностью – то ли святая наивность, то ли нет желающих. А девственность без охотников до нее – словно бездомная собака, ее и жалеют, и пинают. Я-то потеряла свою при помощи пылесоса, когда мне поручали убираться в монашеских кельях: снимала щетку, приставляла трубку шланга к своему бесценному влагалищу-вместилищу и включала засос на полную силу – то-то было радости. И монашки хвалили мое усердие – я без конца вызывалась пылесосить их каморки.

И вот что я вам скажу: соблюдать принципы, законы, Божьи или человеческие, – только портить себе удовольствие.

Моя нехитрая хитрость, мой щит: несчастная сирота, брошенная матерью, которая не нашла ничего лучшего, чем привязать дитя за ногу к ограде обители слабоумных монашек и оставить на память потрепанный паспортишко какого-то кретина. И этим щитом я прикрываю самые уязвимые места – от трепещущего сердечка до нежного розового бутончика. Надо отметить, что последний интересует всех гораздо больше первого.

Я – свое собственное творение. Поэтому могу быть такой, какой захочу. Научилась, например, выделять из себя субстанцию, которой никто не может противостоять, – она заставляет жертву соблазняться во второй, и в третий, и в десятый раз. Пока объект не втюрится до умопомрачения – так, что не сможет жить в разлуке.

Но окружающим идиотам этого не понять – они во всем ищут промысел Божий. За это и заслуживают наказания.

Планчик я разработала неслабый.

Этот кретин даже не поменял фамилии, в Интернете о нем – куча всего. Найти и выследить его – детская забава.

Бело-синяя виллочка на берегу океана отлично просматривалась с того места, где я нашла пристанище. Его маршруты – адвокатская контора, которую он держит на пару с партнером, психоаналитик, спортивный клуб, рыбный ресторан, антикварные развалы и книжные магазины. Не слежка – сплошное удовольствие. А уж прогулки с собакой каждый день, в одно и то же время (хоть часы сверяй), – самое подходящее для случайных знакомств.

В глаза ударяло, как старый хрен одинок. Значит, моя задача предельно упрощалась.

Я выбрала вариант, который должен был напомнить ему кое-что из прошлого. А именно кроткую невинную девушку, жертву грабителей в ближайшем парке, потерявшую на какое-то время память (правда, мамаша чаще теряла память от коктейля из наркотиков, чем от чего-то другого).

Так я оказалась в его доме.

Мы, человеческие существа, – визуальные ребусы. Если подольше и попристрастней понаблюдать за объектом, можно понять, на чем его проще всего подловить. Мой оказался падок на жалость. Сам сноб-одиночка, он жалел еще более одиноких.

Это для меня. Прикинуться брошенной, несчастной, никому не нужной сиротой, ищущей родственную душу? – тут и напрягаться особенно не пришлось.

Поняв, что идти мне некуда (я отказалась дать адрес пансиона, из которого якобы сбежала, так как со мной там плохо обращались), он с радостью поселил меня у себя, отведя целый этаж. Дальше – дело техники.

Моя полнейшая наивность давала ему возможность долгого и трудного завоевания. Я была крепостью, брать которую следовало не с помощью силы, а с помощью хорошо спланированной осады. Зато когда я пала завоевателю в руки, мало ему не показалось. Ведь чем дороже платишь за любовные услуги, тем больше это похоже на любовь.

Через какое-то время он по уши влюбился и мечтал о моей дымящейся мохнатке будто голодный о куске хлеба. Но вел себя при этом по-джентльменски. Осыпал подарками, причем заставлял брать их силой – «ведь мне ничего не нужно, кроме него самого». Он же все время приговаривал, что может дать мне так мало, тогда как от меня хочет взять все, все, все...

Да на, пожалуйста, бери! Не жалко, тем более что это все, все, все умещается у меня между ног и еще немножко в мстительном сердечке.

Скоро с ним и разговаривать будет не обязательно – выть, лаять и кусаться вполне достаточно. Со свирепой ласковостью.

Мужик – распущенный совокупленец и за это должен поплатиться.

А что, трахать мою мамочку, которой не было и семнадцати, подло воспользовавшись ее опьянением, и потом бросить на произвол судьбы плод насилия, по-вашему, это должно оставаться безнаказанным?! Ну уж нет! Я, сколько себя помню, живу предвкушением мести.

Сначала я устроила ему сладкую сказочку про милую девочку, от природы сентиментальную и чувственную, с маленьким вулканчиком, беспрестанно извергающим огненную лаву на радость вяловатому пестику. А потом превращу эту короткую рассказку в долгий мучительный кошмар.

Первый этап будет заключаться в том, что он узнает, что налаживает собственную доченьку. С его теперешними принципами!.. С верой в Боженьку!.. И с регулярными посещениями психоаналитика... Ха-ха-ха... Да стоит ему только увидеть мое дымящееся отверстие, как все его принципы улетучиваются... «Хочешь запустить лапку в улей, Папашенька? Не бойся, пчел там нет, только мед. А может, хочешь язычком – полакомиться? Я не против...» – вела я свою музыкальную линию. То, что я звала его Папашкой, раззадоривало еще больше.

Монахини-пингвиницы говорили, что «мы – мечта Бога о нас». Неужели Бог настолько грязный мечтатель?! А по-моему, он просто лох и лузер – надо же ТАК облажаться со своим главным творением!

Больше всего меня умиляют килограмм триста серебра – столовые приборы, блюда, подносы, чайники и прочая дурь, которую мой идиот называет «фамильным серебром». Я сразу узнала одну ложку – я ее видела сто раз, нет, миллион раз, это ею я помешиваю свою кашу, это ею я ворочаю свои мозги. Это – МОЯ ложка, это МОЕ фамильное серебро, ублюдок!..

Старый козел! Его пример другим наука, но, Боже мой, какая скука...»

Меня нес могучий поток чужого сознания. И совершенно не в ту сторону, куда было намечено. Пушкина приплел... Нет бы написать: «Мой возлюбленный смертоносней афганского героина и опасней колумбийского кокаина». Проклятая политкорректность не позволяет. Ну что ж. Я точно – не русский. Русский плюет на политкорректность. Я уже не могу. Да и внимание колумбийских наркобаронов мне ни к чему. Так оно и Пушкину ни к чему...

Интересно, какие комплексы я изживаю, выплескивая бред на бумагу? Куда вынесет меня моя подкорка на волнах распущенного воображения? И как это связано с реальностью?

Не мучает ли меня совесть из-за разницы в возрасте с Ниной? 21 год. Очко. И очко не в мою пользу.

Вербальный сноб... Оральный сноб... Короче, оракул.

Как бы написать такое, чего еще никто не писал? Достойно. Сдержанно. Мудро. Новыми словами, еще никем не использованными. Найти ее – главную ИДЕЮ – простую и великую одновременно. Стать литературным Мессией.

Невозможно.

Написано уже ВСЕ. И по многу раз. С разной степенью таланта. Все возможные сюжеты изъезжены вдоль и поперек – в стихах и прозе. Все вершины покорены. Все слова использованы. Остается только написать роман, как нельзя писать романов. Вообще. Никаких. Особенно хороших – за них особая ответственность, они претендуют. То же относится и к другим «творцам» – поэтам художникам, артистам. Представляете сколько освободится рабочих рук и умных голов – печь хлеб, двигать науку, создавать полезные вещи.

А искусства достаточно в природе – надо только научиться его видеть и понимать. Да и все наследие, уже созданное человеческой культурой, еще осваивать и осваивать. Особенно массам. А «избранные» как-нибудь разберутся между собой. В крайнем случае, пусть творчествуют друг для друга, если уж им так неймется. В качестве психотерапии, не претендуя на мессианство. Поэты читают свои стихи перед зеркалом, писатели свои романы – в клозете, художники развешивают свои шедевры на стенах своих жилищ, а артисты прикидываются перед своими родственниками.

А то, куда не плюнь (даже против ветра), обязательно попадешь в какую-нибудь корчащуюся творческую личность.

Если бы можно было заставить, умолить, убедить все творческие натуры заткнуться хотя бы на некоторое время – дать накопиться чему-то новому. Ведь новое может родиться только в тишине и осмыслении. В гвалте и суете услышать ничего невозможно. И тем более – передать услышаное. Ведь искусство имеет смысл, только если оно высокое, великое, всечеловеческое. Другого не надо. Другое не имеет смысла. Искусством должно стать умение не производить «искусства».

Настоящее искусство это то, что ежесекундно покидает реальность, – мы можем быть только его свидетелями.

А Нина, между прочим, откопав мою книжку, заявила, что ей нравится, как я пишу. Я попросил уточнить.

– Ты грустный, – сказала она. – И писанина у тебя грустная. Несмотря на сюжетный разгул. Ты себя зашифровываешь, но так просто, что расшифровать может даже ребенок. Не говоря обо мне, умеющей считывать сигналы высокоразвитых человекообразных обезьян.

Я оценил сравнение.

Господи, последние годы я слишком привык жить между собой и собой. Относиться к жизни как японец к свитку. Рассматривать ее течение, как они читают свитки, – видна только развернутая часть, прошлое уже в рулоне, а будущее еще в рулоне. Я слишком привык к необременительным связям, к сердечному комфорту и здравому эгоизму.

Отношения с Ниной выбили меня из колеи. Некоторое время назад я был уверен, что самой сильной моей привязанностью останется Адонис-Додик, отвечающий всем требованиям идеального партнера. И немного необременительного секса на стороне...

Вместо этого я вляпался в сентиментальную историю, последствия которой непредсказуемы. Буря и натиск. А мне совсем не улыбалась роль романтического героя-любовника отвязанной славянской души с оригинальным умом и раскосыми глазами.

С другой стороны, было в ней нечто такое, что притягивало меня магнитом. Не секс (хотя лучшей любовницы припомнить не могу), а что-то другое, что-то, мерцающее в ее ауре и заставляющее меня терять самоконтроль. Вечная женственность на марше.

Порой я чувствовал, как от нее исходит глубокая грусть.

Казалось, она борется со смятением чувств.

Казалось, тяжелое воспоминание не дает ей покоя, страшный секрет давит на нее камнем.

Но какие в наше время у молодых женщин могут быть секреты! И я старался не думать об этом.

Нина была страстной и пристрастной. Слушать она умела с таким видом, как если бы заучивала наизусть все глупости, которыми я ее потчевал. А какому мужчине такое не лестно?

Она умудрялась извлекать из меня то, что я считал глубоко запрятанным, если не потерянным навсегда. Мне, как «старому козлу» из моего опуса, хотелось отдать ей все, все, все... А ей, похоже, «ничего от меня, кроме меня самого», не нужно.

Не может же автор попасться на удочку, которую он вручил в руки своей дрянной героине. Это было бы совсем смешно. Особенно для такого зубра, как я, с заскорузлой душой и хорошо темперированными мозгами.

Мне интересно с ней, женщиной, разговаривать. Подобного давно не случалось. Впрочем, давно мне не случалось с интересом разговаривать и с мужчиной. И это вовсе не проявление высокомерия могучего ума. Всего лишь – отсутствие любопытства. Здесь я согласен с моей негодяйской девчонкой – как только открывается чей-то рот, оттуда в 99% случаев сыплются глупости и очевидности. Моя же Ниндзя умудряется даже в постели поведать мне массу интересного.

Я рассказал, как котяра почти каждый день с упорством идиота пытается войти в зеркало, висящее над обеденным столом, как пробует протаранить его головой, отодвинуть лапой свое изображение, как возмущенно мяукает и оборачивается ко мне, призывая на помощь.

Нина заметила, что уровень сознания у животных проверяют, показывая в зеркале их самих. И только крупная человекообразная обезьяна узнает себя.

– Не просто видит напротив другую обезьяну, а сознает, что это ее собственное изображение, – уточнила она.

– Интересно, она сама рассказала ученым? – поинтересовался я.

– Практически. Ей ставят метку на лбу белой краской, и она, глядя в зеркало, пытается стереть метку не отражению, а самой себе, на собственном лбу.

– Потрясающе. Большинство людей на протяжении жизни пытается стереть отметку на зеркале.

Она расхохоталась. На шутки реагирует с радостной готовностью, это хороший признак. Между нами явно действовала развитая волновая связь.

И слово чувствует – после нежнейшего поцелуя, на которые она мастерица, заявила, что я «сбыча всех ее мечт».

– Какой наглый стул, – сказала она о приобретенном накануне предмете модного дизайнера. – На нем можно сидеть только голой.

Все-таки длинные ноги не обязательно признак идиотизма.

А как она, полуголая, танцевала вчера у меня на террасе.

А как летала по всей квартире, подхватив на руки Додика, – только метлы не хватало!

А как ужинать уселась в нижнем белье! Потом оказалось, что это не нижнее белье, а платье-комбинация – мода у них такая. Нижнего белья, как выяснилось впоследствии, на ней был самый минимум – несколько пенных кружавчиков там и тут, оттенявших натуральную смуглость кожи. Хорошо, что терраса выходит на открытое пространство, – никакого vis-a-vis. Недаром это было основным условием при выборе квартиры (правда, из других соображений).

А как загорелись у нее глаза, когда я предложил свозить ее куда-нибудь на длинный уик-энд!

Я предложил Лондон, вернее Оксфорд (были свои резоны). Собирался устроить сюрприз – остановиться в отеле-тюрьме, то есть в настоящей бывшей тюрьме, которую добрый знакомый из прошлой жизни превратил в шикарный отель. Обычный номер состоит из трех камер. Две камеры – сама комната, еще одна – ванная. Чуть получше – из четырех. А похуже – из двух. Обстановка выдержана вполне в духе. Кровати, прикрученные к полу, железный стол без острых углов, на одной ноге, тоже прикрученной, и холодная плитка под ногами. В дверях решетчатое окно, правда, закрывающееся изнутри номера, а не снаружи. От клиентуры нет отбоя. Особенно от сомнительной. Платят бешеные деньги. Ностальгия что ли замучила? Или, наоборот, предвкушают. Приятель в свое время предлагал мне партнерство, но я, дурак, отказался. Сказал, что если продолжать в том же духе, то можно и кладбище превратить в детскую площадку.

Несмотря на то, что я, как мог, описал Нине прелести веселенького местечка, предложение у нее энтузиазма не вызвало. Она сказала, что еще не готова для таких экспериментов и что я не должен забывать, откуда она приехала. Она предпочла бы более адекватное место для влюбленных – например, Венецию.

– Все влюбленные ездят в Венецию, – добавила она с невинным видом.

– Ты что, хочешь сказать, что мы влюбленные? – нарочито удивился я.

– А что, нет? – надулась она, выпятив губу.

И я не мог не согласиться на Венецию.

Нина бросилась мне на шею.

Интересно, что больше радовало ее в этой истории – перспектива увидеть город-грезу всех девочек или романтическое путешествие с возлюбленным?

– Les deux, mon capitaine[5], – ответила она, прочтя в глазах мой вопрос. – Ты мне так же интересен по вертикали, как по горизонтали. Я раньше думала, что секс – это только то, чем занимаются мужчина и женщина в постели...

– Любящие мужчина и женщина. И вместо «постели» – слово «везде». Особенно здесь... – я постучал себе пальцем по лбу.

– Зато теперь я знаю совершенно точно, что мы с тобой интеллигентные люди, – вдруг заявила она.

– Интересно, откуда у тебя такая уверенность?

– Мне попался романчик польского автора, где вся история происходит в Интернете, насколько банальный, настолько же и пошлый, там все друг у друга все сосут, особенно почему-то пальцы ног, и герои все время благодарят друг друга «за то, что ты есть». Я наткнулась на гениальную фразу. Автор утверждает, что «каждая интеллигентная женщина должна мастурбировать». То, что интеллигентный мужчина, к которым этот графоман себя однозначно относит, должен делать то же самое, само собой разумеется. Теперь я знаю точное понятие и четкий критерий интеллигентности, которой даже академик Лихачев затруднялся дать определение.

– Это гениально, – согласился я. – Теперь моим первым вопросом при знакомстве с дамой будет: «Простите, вы мастурбируете?» – чтобы сразу было понятно, с кем имеешь дело. А то «что делать?» да «кто виноват?»... Тем более, что сейчас у интеллигенции вопрос «сколько?» гораздо актуальнее.

– Боже упаси! «Я не интеллигент, у меня про-фессия есть», – говорил Гумилев. И я с ним солидарна.

– Должен признаться, я тебя недооценивал...

– Ты еще не знаешь, какие бездны откроешь, – пообещала она заговорщицки.

– В бездны лучше не заглядывать...

Она только рассмеялась.

Я рылся в Интернете. Обожаю выкапывать разные статейки. Чтобы использовать потом в своих опусах. Как Достоевский.

Например, пьеса, принесшая мне самый большой успех, – «Розалия, или Шизофрения» – написана под впечатлением репортажа о задержании «Доктора Смерть», сразу после «победного завершения» Иракской войны, которая длится по сей день. Речь в нем о женщине, ученом-микробиологе, которая руководила в Ираке всеми исследованиями, связанными с разработкой нового химического оружия.

«Ее зовут „Черная Королева“ и еще „Доктор Смерть“. В секретных отчетах западных разведслужб ее называют „самой опасной женщиной в мире“. Она возглавляет производство биологического оружия массового поражения в стране, у власти в которой стоит далеко не самый демократичный правитель и его пресмыкающаяся клика. Произведенных под ее непосредственным руководством бактерий достаточно для того, чтобы уничтожить все человечество. Она является автором целой серии кошмарных изобретений. Среди них – микроорганизмы, вызывающие рак печени, гангрену, отшелушивание кожных покровов и кровотечения в легких и органах зрения; вирусы, вызывающие тяжелые отравления, сильное повышение температуры и волдыри, что приносит медленную и мучительную смерть. Не говоря о тысячах литрах бактерий, отравляющих воду и пищевые продукты, бактерий сибирской язвы – и это далеко не полный список. Теперь на очереди газы, вызывающие смертельное удушье. Следующие исследования готовятся в области генной инженерии. И во главе всего этого стоит с виду хрупкая женщина, всесильная покровительница бактерий – убийца в облике ученого».

Я наплел потом такого на этом фоне... Драматолог хренов...

И для «Женщины с дурными намерениями» идейку я нарыл именно там. «...Известный швейцарский адвокат женился на своей дочери... свадьба закончилась перестрелкой...»

Сегодня день был неудачный – придется совершать мозговые усилия самому.

Глава 12

(черно-белая)

Москва. Вторая половина 1980-х. Большая аудитория института имени Мориса Тореза

В многоярусной аудитории десятка два студентов слушают лекцию. Среди них Нюша и Светлана, сидящие рядом. Профессор, лет пятидесяти, с близорукими глазами под квадратными стеклами очков, с указкой в руке стоит перед доской, исписанной французскими глаголами.

Дверь аудитории резко открывается. Входят два человека, оба в темных костюмах, чем-то похожие друг на друга. Профессор вздрагивает и, замолчав на полуслове, скукоживается.

– Товарищ декан... Товарищ Красин... – бормочет он, стараясь расправить плечи и встать по стойке смирно.

Товарищ Красин останавливает его властным жестом. Он поднимается на кафедру, сопровождаемый деканом.

– Дорогие студенты, я хочу представить вам товарища Красина, работающего на передовой нашей Родины и наших э... нашей безопасности... – в голосе декана торжественные нотки.

Красин перебивает его тем же непреклонным жестом:

– Ну... ну... Не надо преувеличивать. – И продолжает, повернувшись к студентам: – Дорогие ребята, вы прекрасно понимаете, что во всех странах мира элита призвана стоять на страже своей страны. Вы – наша будущая элита. Родина и Партия дали вам возможность учиться в одном из лучших вузов нашей страны, стать специалистами, чтобы потом служить своими знаниями Родине...

Большинство студентов явно скучают, ожидая конца речи. Скучают и Нюша со Светой.

– Ну все, накрылось наше кино, – говорит Света шепотом, наклонившись к Нюшиному уху.

– ...вы также должны понимать, какая ответственность лежит на вас! Как вы должны быть бдительны! Особенно в свете предстоящего общения с иностранцами... И вас не должно сбивать с верного пути то, что мы живем в период нового мышления и гласности. Мы хотим сформировать из вас настоящий отряд передовой советской интеллигенции, тесно связанной со своим народом, Партией и непосредственно с органами безопасности...

Группа студентов высыпает из главных дверей здания института.

Среди них Света с Нюшей. Они отделяются от толпы и направляются к поджидающим их невдалеке двум юношам, явно постарше.

– ...а я тебе повторяю, что не собираюсь стучать, – говорит Нюша на ходу.

– Зачем такие громкие слова... – небрежно отзывается Света. – Ты видела объявление на доске: «Деканат просит всех студентов из Африки до каникул сдать свои хвосты»? Ха-ха-ха...

– Ты что, не понимаешь, из нас хотят сделать стукачей! – не обратив внимания на отвлекающий маневр, возмущается Нюша.

Света останавливается и смотрит на нее внимательно.

– Знаешь что, – говорит она, – принимая услугу, надо быть готовым за нее платить...

Нюша закусывает губу.

Гостинная в доме Пироговых

Нюша сидит в кресле с книжкой в руках и вслух повторяет французские глаголы.

Света, в кресле напротив, красит ногти и иногда повторяет за Нюшей.

В комнату входит Владлена Николаевна, в шубе, на высоких каблуках, в ушах, на шее, на пальцах – золотые украшения. За прошедшие годы она стала еще дороднее.

– Мама, ты достала билеты? – спрашивает Света капризным голосом, дуя на ногти.

– Конечно. Как всегда, – отвечает Пирогова.

Она снимает шубу, подходит к зеркалу, поправляет высокую прическу.

– Мамка, ты гений! Подумать только, столько раз спектакль был запрещен, и вдруг премьера на всю Москву!

– Твой отец говорит, что в этом и состоит тонкая политика... Только режиссер собрался выступить в роли мученика режима, как ему раз! И все разрешают. Теперь он не мученик, а любимчик того же режима.

– Плевать мне на вашу политику! Как ты умудрилась билеты достать?

– Да в театре один мой постоянный пациент работает, Миша... когда мы его выпускаем, конечно. Кажется, осветителем. А ведь был известным математиком... пока в диссиденты не полез. – Она поворачивается к Нюше: – Кстати, твой отец спелся с этим еврейчиком. Они у нас в одной палате лежали, да и диагноз у них был одинаковый... Паранойя.

Взгляд Нюши становится напряженным до боли. Владлена, спохватившись, меняет тему:

– Ну ладно. Ты идешь с нами, Нюша? У меня три билета, а мой Миша в командировке.

– Спасибо, тетя Влада. У меня завтра семинар, надо готовиться.

– Смотри. Приглашу свою парикмахершу, она будет счастлива.

Нюша осталась в опустевшей квартире. Но вместо того чтобы заниматься, уперлась взглядом в потолок.

Ее внимание отвлекает скрип тихо открываемой двери. Она опускает голову и видит своего пушистого любимца, кота Ваську. Тот вышел из пироговского кабинета, обычно закрытого на ключ. Ключ, забытый, торчит в замке.

Нюша, как загипнотизированная ключом, встает и идет к двери.

Останавливается в нерешительности на пороге кабинета. Кот трется о ее ноги.

Нюша входит.

Осматривается. Конечно, она бывала здесь, но одна – никогда.

Застекленные стеллажи с книгами, торшер, кожаное кресло, кожаный диван, большой дубовый письменный стол со стопкой журналов и настольной лампой под абажуром. На вешалке – парадный китель Пирогова, почему-то не упрятанный в шкаф. На стене несколько фотографий в рамках – Пирогов с членами политбюро, с Андроповым, с женой и дочерью.

Нюша подходит к столу, трогает журналы, зажигает лампу. Потом обходит стол и садится. Осторожно пробегает пальцами по закрытым ящикам. Решившись, пробует открыть. Ей сегодня везет – Пирогов забыл запереть не только дверь кабинета, но и ящики стола. К тому же он не мог даже представить, что кто-то осмелится войти к нему и тем более рыться в его вещах.

В верхнем ящике она обнаруживает поблескивающий черной сталью пистолет. Резко закрывает ящик.

Открывает следующий. Там лежат стопкой отксеренные листы. В глаза бьет фамилия – Крымов. Вынимает пачку бумаги, хочет положить на стол. Из ничем не скрепленной стопки высыпаются фотографии.

На одной на фоне дачного пейзажа ее семья – отец, мать, брат Шура и сама Нюша на руках у матери, совсем крошка. Рядом с отцом – молодой человек, хохочущий во весь рот.

На другой фотографии – Крымов, тот же человек и молодая женщина. Женщина вполоборота с улыбкой смотрит на молодого человека, а тот нарочито серьезно глядит в объектив. Все они в строгих костюмах, позади – Эйфелева башня.

Завороженная Нюша не в силах отвести глаз.

Через минуту принимается лихорадочно рыться в досье.

– Как ты посмела?! Войти в мой кабинет! Рыться в моем столе!

Нюша поднимает глаза и видит на пороге комнаты разъяренного Пирогова.

– Ты взломала мой стол, негодяйка! – говорит он с холодным бешенством.

– Нет... – бормочет Нюша. – Я не взламывала, он был открыт.

Пирогов подскакивает к ней, грубо хватает за руку, выволакивает из-за стола, трясет за плечи и замахивается, собираясь ударить.

И тут с девушкой что-то происходит – застенчивость и неуверенность испаряются, им на смену приходит самообладание. Она неожиданно твердо перехватывает руку Пирогова, неумолимо приближающуюся к ее щеке.

– Не смейте меня трогать! – говорит она, и при этом голос ее дрожит только слегка. Выражение ее лица и тон отрезвляют Пирогова. Он опускает руку. – Я имею право знать. Это мой отец! Я не хочу больше жить среди вашей лжи и намеков. Вы должны мне рассказать... Как он решился... убить... И не только себя... При чем тут моя мама? И брат? Кто эти люди? Кроме вас, мне никто не расскажет... Вы работали вместе... Вы его друг. – Нюша с вызовом смотрит в глаза Пирогову. – Мне больше не у кого спросить. Я не могу жить с этим грузом...

Пирогов неожиданно смягчается. Берет Нюшу за плечи и ведет к дивану. Усаживает и, придвинув кресло, садится напротив.

– Тот человек, на фотографии, рядом с твоим отцом – оборотень. Иуда. Предатель. Он погубил твоего отца.

– Он кажется мне знакомым, – неуверенно говорит Нюша.

– Ты наверняка видела его в вашем доме, в детстве. Он был учеником, другом и правой рукой твоего отца. Он же его и предал...

– Так... так не бывает! Друзья не предают.

– Другом он притворялся. А Иудой оказался самым настоящим!

– Твой отец был блестящим разведчиком. К тому же очень удачливым. Ему удавалось почти все... Самая страшная его ошибка – ставка на этого человека. Он видел в нем своего преемника. Гордился им. Слушать не хотел наших предупреждений... – Он задумался. – Его же предупреждали! В том числе и я лично... Дмитрий всю последнюю сложнейшую операцию на нем построил. Отказался без него ехать. А тот взял и «ушел» прямо накануне решающего дня... И ведь следили за ним втайне от твое– го отца. Я, например, сам не знаю почему, никогда ему до конца не доверял. Уж очень уверен был в себе... И насмешлив не в меру, – Пирогов опять задумался.

– А потом... что? – прервала молчание Нюша.

– Потом?.. Отозвали твоего отца немедленно. Здесь ему все припомнили. Разжаловали – и на досрочную пенсию. А он гордый был слишком. Не смог вынести. Писал дурацкие статьи, пытался за границу их переправить. Потом запил. Пытался с собой покончить. Его спасли – и к Владе, в госпиталь, в Белые столбы, в спецотделение. Почти на год. Подлечили как следует и стали выпускать на выходные, к семье. В один из таких выходов и случился... кризис. И он... ну, в общем... ты знаешь... Бабка, наверное, рассказала.

– А вы? Вы хоть пытались ему помочь?

– Что я?! Я не мог ничего. Это не в моей компетенции. Единственное, что мне позволили, взять тебя в мою семью.

– И забрать мою квартиру... – уточнила Нюша.

– Но ты же не могла жить сразу и там и здесь. Квартира бы все равно пропала – ты тогда была несовершеннолетней, – сказал он не совсем уверенно. – Я, кстати, был против. Но мне объяснили, что по-другому невозможно. Не могло же государство позволить тебе жить одной!

– Я даже догадываюсь, кто объяснил, – сказала Нюша, хмыкнув.

– Зато ты теперь стала наша, своя, пироговская, – сказал Пирогов, желая, чтобы это прозвучало искренне.

– Нет. Я не Пирогова. Я Нина Крымова, – сказала Нина.

– Но... но мы же тебе были семьей... Ты же не можешь этого отрицать!

– Ну да, в какой-то степени – я жила в вашем доме, потому что у меня не было своего. – Нина подняла на Пирогова глаза, в которых при всем желании трудно было прочесть что-нибудь похожее на родственную близость. – Сейчас важно другое... Этот... оборотень... Что с ним стало? Его поймали?

– Нет. Пока не удалось. Ученик превзошел учителя. Оказался настоящим дьяволом по заметанию следов. Среди подлецов и предателей тоже попадаются яркие личности. Слишком хорошо знал все наши приемы. Да и западные разведки ему помогали – похоже, очень удачно себя продал. Несколько раз он уходил у нас из-под носа. А потом и вовсе пропал – залег на дно...

– А эта женщина, с ним на фотографии?

– Это была наша служащая в ЮНЕСКО. Как уж он ее соблазнил, не знаю. Такая же тварь, как и он.

Хлопает входная дверь.

– Наши пришли, – говорит Пирогов. – Из театра... Я не имел права рассказывать тебе все это. Понимаешь?

– Не бойтесь, понимаю.

Таганская площадь. Вечер

Большая афиша анонсирует вечер памяти Владимира Высоцкого. Перед входом в театр – разномастная толпа, выпрашивающая лишние билетики.

За углом, напротив служебного входа, стоит Нина. Она не сводит глаз с двустворчатых дверей артистического подъезда – туда-сюда бегают актеры театра, вынося контрамарки знакомым, подъезжает на машинах избранная публика, заходят, пользуясь служебным входом как главным, театральные знаменитости с женами и подругами.

Спектакль закончился.

Нина стоит на том же месте. Из служебного входа выходят редкие, последние, служащие театра.

Нина решается и заходит. На посту сидит пожилая женщина интеллигентного вида. Она поднимает глаза от вязания и смотрит на Нину.

– Здравствуйте. Мне нужен Миша, осветитель, – неуверенно произносит Нина.

– Вы подождите здесь, он вот-вот должен спуститься, – добродушно отзывается старушка.

В этот момент появляется мужчина неопределенного возраста – от тридцати до пятидесяти. Он небрит, небрежно, даже грязновато, одет, на голове нелепая вязаная шапочка.

– Это он, – говорит вахтерша. – Миша, тебя тут ждут.

Миша удивленно уставился на Нину.

– Меня?! – переспрашивает он.

– Здравствуйте! – говорит Нина торопливо. – Я Нина Крымова. Вы знали моего отца. Мне очень нужно с вами поговорить... пожалуйста...

Нина и Миша идут по ночной ветреной Москве. Город плохо освещен и выглядит грязно и неуютно. Миша останавливается и, прикрываясь ладонью от ветра, закуривает.

– ...несчастная замордованная страна, – продолжает он монолог, голос лишен обертонов, какой-то плоский, – рабский невежественный народ с мутированной за годы советской власти совестью, где стукачество норма, а ненависть, смешанная с завистью, – не просто черта характера, а экзистенциальное чувство. И над всем этим – «контора», Молох, пожирающий собственных детей. А подчиненные им психиатрички – идеальные пыточные для всех, кто высовывается. Отношения там не «врач – больной», а «палач – жертва». Твой отец был умственно совершенно здоров, когда его поместили к нам. Это они разрушили его мозг... Самыми страшными были инъекции амнезина – они превращали тебя в послушного придурка, вызывали тяжелейшую депрессию. Мы были подопытными кроликами, затравленными и бесправными...

Какое-то время они шли молча. Нина смотрела себе под ноги и боялась задавать слишком много вопросов.

Два встречных подростка угрожающего вида попросили у Миши прикурить. Он вынул пачку, и они, пьяно ухмыляясь, вытащили из нее сначала две сигареты, а потом, поняв, что сопротивления не будет, забрали всю пачку.

– Курить вредно, папаша, – заржали они и, натянув Мише шапчонку на глаза, удалились, довольно гогоча.

– А эта молодая веселая поросль и есть надежда страны. Мне, как последнему, извините за выражение, сраному интеллигенту, и ответить нечем...

– Ну почему же «сраному»? По крайней мере, интеллигенция понимает, что происходит в стране... – пыталась возразить Нина.

– Интеллигенция? Где вы здесь видели интеллигенцию? Она запугана и прислуживает похуже, чем рабочий класс. С изысканным энтузиазмом, так сказать. Не даром Ленин назвал их «говном нации». Интеллигент – это профессиональный симулянт ума, чести и совести. И, как правило, симулянт потомственный. Наличие диплома считается обязательным, «умный по диплому» – это помогает аргументировать несомую околесицу и добавляет весомости. Собственно, интеллигент является некоторым аналогом средневекового юродивого – симулянта святости. – Миша то и дело украдкой бросает взгляды на Нину, как бы прощупывая. – Между прочим, Пирогова тоже наверняка относит себя к интеллигенции – врач как никак. Я видел однажды, она «Анну Каренину» читала.

Опять молчание.

– Скажите, – начала Нина, – если все так, как вы говорите... зачем же вы тогда ее билетами в театр снабжаете?

– Боюсь туда возвращаться, вот и заискиваю, – опустил голову Миша. – От Пироговой там многое зависит. Она страшный человек. «Синдром правдоискательства», «реформаторский бред», «вялотекущая шизофрения» – она все это раздает в качестве диагнозов направо и налево. И позволяет в своем отделении проводить эксперименты на «больных», испытывать психотропы. Твой отец ненавидел ее. Он был сильный, мужественный человек. И именно поэтому начал сомневаться, сначала в их методах, а потом и в самом праве распоряжаться жизнями своих граждан. И позволил себе крамольную независимость. Но на то они и всевидящее око, чтобы пресекать такую крамолу на корню. Вот и перемололи его...

Глава 13

«Мы сидели с Ниной в устричном баре на Монпарнасе и на спор пожирали устриц...»

Мы сидели с Ниной в устричном баре на Монпарнасе и на спор пожирали устриц – кто больше. Заключить пари предложила хитрющая Ниночка, я же, как дурак, согласился. Спорили на исполнение желания. В своей победе я был уверен и желание приготовил, понятно, неприличное. Кто же мог предположить, что в нежном тонком теле живет троглодит-устрицеглот?!

Вечер начался вполне пристойно. Мы заказали, каждый по дюжине. Дегустация сопровождалась белым «Muscadet sur lie» и светской беседой. Речь шла о Востоке, о тамошних религиях-философиях. Словом, о тех сферах, где я запросто мог распустить хвост, продемонстрировав эрудицию.

Когда я стал распространяться о том, что у японцев культура живота значит ничуть не меньше культуры духа, сдержанная Ниндзя вдруг напустилась на них с такой страстью, что даже раскраснелась.

Я заметил, что впервые встречаю расиста-антияпонца.

Все дело в том, что они истребляют китов. Для Нины это равносильно истреблению человеческих существ.

– Они ничем не лучше дикарей, истребляющих друг друга, которые считают, что имеют на это право по только им известным признакам превосходства. Может, причина именно в «религии-философии»? Они же убивают мыслящих существ! Всаживают гарпуны, втаскивают на палубу китов, беременных китих, китят и еще живых режут и сдирают кожу. Это цивилизованный народ? Какая у него философия и традиция?!

Я еще не видел ее в таком возбуждении. Было интересно, как далеко она зайдет.

– Ты из тех, кто любит животных больше, чем людей, – подначил я Нину. – Знаем, знаем таких, это встречается не только среди ветеринарок – почти все диктаторы отличались любовью к собакам, от Понтия Пилата до Гитлера.

– Вовсе нет, – возмутилась она. – Я ничего против людей не имею. Сижу же тут, с тобой...

– И то правда... А судьба выхухолей тебя не интересует?

– Каких выхухолей? Это ты про себя?

– В какой-то степени...

– Насчет выхухолей не уверена, но на корриде, на которую меня однажды занесло, я изо всех сил болела за быка. Его никто не спрашивал, хочет ли он участвовать в развлечении. А ты любишь кого-нибудь, кроме своей сволочи? Я видела, как ты его зацеловываешь до полусмерти. Мне и сотой доли не достается... Представляешь, если бы кто-то покусился на него, даже для нужд человечества?

Я представил. Мне не понравилось.

Решил поскорее переместиться со скользкой темы на витикультурную, не забывая подливать вина.

Тем временем мы перешли ко вторым дюжинам.

Мне стало плохо на двадцать первой (несчастливое для меня число) – последняя скользкая тварь заворочалась у меня в горле так настырно, что мне пришлось позорно выскочить из-за стола и стремглав нестись в туалет.

Когда я понуро вернулся к столу, Нина, казалось, находилась еще в стадии разминки – расправившись со своей порцией, она плотоядно поглядывала на трех оставшихся сироток на моем блюде. Покончив и с ними, она заявила, что готова продолжить. Я пытался остудить ее пыл, заверив, что она и так абсолютный победитель в дурацком соревновании и что нет никакой надобности в насилии над организмом.

– Ненасилие – это один из принципов моей жизни, – сказала Нина, растянув ртище в улыбке Будды. – Просто я доставляю себе массу удовольствия за твой счет. – И заказала еще дюжину.

Доставив в общей сложности пятую дюжину за наш стол, официант многозначительно приподнял бровь – устриц относят к продуктам, содержащим большое количество афродизиака, то есть субстанции, способствующей восстановлению сексуальной силы (если бы это было так легко...). Я был уверен, что он тоже заключил пари с коллегами: осилит или нет грациозная кошечка с невинным взглядом из преисподней тридцать девятую (включая мои три) скользкую гадину в натуральном соусе.

Кошечка осилила, не моргнув глазом, – тот еще защитник морских тварей. В ее оправдание надо сказать, что устрицы точно не относятся к существам мыслящим. Зато, в отличие от человека, они безобидны – не уничтожают себе подобных.

Когда Нина заглотнула последнюю, раздались дружеские аплодисменты персонала. Нежная пожирательница устриц с королевским достоинством чуть наклонила голову, приподняв уголки губ в снисходительной улыбке.

Фирменным блюдом на десерт в меню числился éclair géant – гигантский шоколадный эклер на две персоны. Шеф-повар вынес его сам и, провозгласив madame Королевой устриц, объявил, что десерт и шампанское – за счет ресторана. Огромное блюдо с чертовым эклером, похожим на что угодно, только не на пирожное, он демонстративно поставил перед Ниной и, что было против правил, не разрезал пополам.

Так меня устыдили публично.

Шаловливой судьбе этого показалось мало. Она пустилась в пляс, выбрав для смертельного танго отличного партнера, вернее партнершу.

В зал вошла Майя.

Она была с двумя подругами, одну из которых я неплохо знал. Я сидел лицом к входной двери и увидел Майю сразу. Думаю, она меня тоже. Однако Майя предпочла безразлично скользнуть по мне взглядом. Пришедшие дамы проследовали за распорядителем к свободному столику, который оказался невдалеке от нашего. Майя, демонстративно усевшись ко мне спиной немедленно закурила сигарету, что было явным признаком раздражения (она никогда не курила до еды).

Заказав аперитив, дамы защебетали как птички. Но я был уверен, что Майя задумала какой-нибудь маневр, хотя бы для того, чтобы разглядеть мою спутницу.

И точно. Опустошив бокал шампанского, Майя встала и направилась в туалет, пройти в который было невозможно, минуя наш стол.

Подойдя вплотную, она застыла, наигранно ахнула и захлопала длинными ресницами, пытаясь изобразить крайнее удивление.

Я, естественно, встал. Мы расцеловались дважды, как принято во Франции (даже между малознакомыми людьми). Я всего лишь соблюдал правила вежливости. А Майя проявила энтузиазм, придав традиционно-невинному жесту огромную долю интимности.

Я представил женщин друг другу. Майя небрежно кивнула. Нина, приготовив было руку для пожатия, вовремя остановила движение, почувствовав подвох, и только пошевелила в воздухе пальцами в знак приветствия.

– Как ты?! – воскликнула Майя тоном, как если бы ей было известно, что я уже давно умер, а я вот он, тут, живехонький.

– Спасибо, все хорошо, – ответил я самым нейтральным тоном, на который был способен.

– Как поживает наш малыш?

Я вздрогнул. Но тут же сообразил, что речь о коте, ее прощальном подарке.

– С ним все в порядке. Малыш превратился в огромную сволочь и скрашивает мне жизнь.

– Видишь, насколько животные надежнее людей, – сказала Майя и преувеличенно тяжело вздохнула.

– Да уж... – Я не знал, что говорить.

– Можно мне как-нибудь зайти, навестить его? – Интонация естественная, словно речь шла о формальности, а не о бомбе замедленного действия.

Я молчал в замешательстве. Отказать значило оскорбить Майю при всех, чего у меня не было ни в планах, ни в характере. К тому же я знал: Майя в подобной ситуации может повести себя непредсказуемо. Устроить, например, скандал, что абсолютно вписывалось в придуманный ею для себя образ эксцентричной дикарки. В Майе всегда была чрезмерность на грани аффектации. Меня это смущало. Но, если быть честным, я не упускал возможности воспользоваться дикарством в сексуальных отношениях – в постели, изображая вакханку, Майя иногда доходила до высот бельканто. А сейчас она, по моему ощущению, готовилась к защитно-истерической реакции.

Но и приглашать ее на глазах женщины, с которой ты находишься в состоянии бурного романа, было совсем никуда.

Майя вела себя так, как если бы стул, на котором сидела Нина, был пустым. Она говорила со мной как хозяйка, как будто я – давно потерянный предмет, который неожиданно нашелся.

В голове бешено крутились шарики, стукаясь друг об друга, как бильярдные шары, разбитые неумелой рукой. Отравленный устрицами мозг растекался внутри черепа.

Неожиданно мне помогла Нина, в сторону которой я боялся даже взглянуть.

– Ну конечно, – сказала она, лучезарно улыбаясь. – Конечно, заходите. Только предупредите заранее – если нас не будет дома, мы оставим ключи консьержке. И вы сможете сделать то же, уходя.

Майя оторопела, будто у нее на глазах заговорил пустой стул. Глаза ее сверкали бешенством, брови от возмущения разлетелись за уши, а алый рот был вынужден улыбаться в ответ на ослепительно дружескую улыбку Нины.

– А... – произнесла она, вложив в междометие столько сарказма, что им можно было победить всю американскую военщину времен «холодной войны». – Похоже, она прошла испытания катакомбами...

– И не только его, – уточнила Нина.

– Приятного аппетита, – процедила Майя и уставилась на тарелку с вызывающе огромным эклером. – О! Вам есть над чем потрудиться, – сказала она с убийственным подтекстом.

Я скосил глаза и понял, что половина ресторана, включая гарсонов, наблюдала за водевильной сценкой.

Я не выдержал и расхохотался.

Нина продолжала безмятежно улыбаться.

Майя фыркнула и, развернувшись на каблуках, наконец направилась в туалет.

Ни этим вечером, ни потом Нина не спросила, кто эта женщина и что нас связывало.

Только спросила, знаю ли я, какой самый большой орган у человека. В ответ я значительно закатил глаза.

– А вот и нет. Совсем не тот, на который ты подумал. Как бы ты им ни гордился и ни подозревал в каждом эклере.

– Какой же тогда? И какой смысл этому органу быть большим?

– Кожа. Самый большой орган нашего тела – это кожа. Которая к тому же покрыта километрами кровеносных сосудов.

– Ну что ж... Тоже вполне сексуальный орган.

...просыпаюсь с ней по утрам, будто за ночь прожил жизнь, и никакого послелюбовного похмелья... чувствую себя лет на двадцать моложе, лет на сто мудрее... тело поет, душа скачет... ни одной мысли, зато чувств – как у подростка после первого приобщения... как у Адама, отведавшего яблочка... Ева моя ведет себя соответствующе – притихла, вся светится, в глазах черти прыгают, знай, мол, наших...

...держать ее в объятиях, что держать лозу виноградную, гладкую поначалу, а потом, прямо под руками, цветы дивные, неизвестно откуда взявшиеся, распускающую... цветы опьяняющие, возбуждающие, ярко-оранжево-зеленые, плавающие в мозгу и теле подобно наркотику... и наступает радость, и превращаюсь я весь в орган, испытывающий наслаждение высшее, музыкально-эротическое, божественно спазмирующее в голове и животе... и звезды извергаются... и человек мыслящий перерождается в человека чувствующего... без прошлого... контуженного... не оружием вражьим, а счастьем, данным нежданной, невозможной женщиной...

...невозможная Ниндзя моя, японочка древнерусская, казачка с еврейскими корнями... все переплелось в ней, чтобы с ума меня свести... отрешенностью и участием... чем отрешеннее смотрит, тем горячее участвует... понимает ли сама, что делает, или инстинкт за нее всю работу работает?.. работу, переходящую в «еть», в «уд», в сказания Гильгамешей каких-нибудь... Ариадна, плетущая нить в помощь Улиссу своему... женщина, спасающая меня от меня самого, отдающая себя и собой благословляющая...

...все мечтают о такой женщине, а у меня она есть...

...и опять уснул я...

...и опять проснулся...

– Ты чего это стихом заговорил, на манер древнерусский? Никак изгоя Сорочина начитался?

Я вздрогнул – имя мне не понравилось. Наверное, Сорокина, писателя модного. Его и вправду начитался накануне, с его опричниками оглашенными... вечно путает она все, Ева-девица... толкает меня в пучины огненные, беспросветные, расхристанные... погружаюсь я с удовольствием в сон живительный, отдохновенный, буль... буль... енный... енный...

...с утра, в фартучке моем на голое тело поднос на живот мне ставит – на нем кофе черный, по-турецки сваренный, сладкий-пресладкий, и хлеб поджаренный, с кусочками сыра соленого... и сама садится, скрестив ноженьки, на постель мою, на самый краешек... смотрит, смотрит на меня, как завороженная, а рука блудливо под поднос ползет – проверить, все ли на месте... а там не только на месте, но еще раза в три поболе, потолще, позабористее...

– Ой, ей-ей, – говорит, – писателишка! Поняла я теперь, чем вы пишете – не перо у вас, а бревно настоящее, даже жаль его на слова растрачивать. Ну-ка, натравим-ка его, свежевздыбленного, на мохнаточку! В пасти розовой сладковспененной доведем его до брожения. До брожения-извержения, синим пламенем сладкоогненным. И запустим его вертушкою в живот мой развороченный...

...и опять уснул я...

...и опять проснулся...

Продрал глаза окончательно. Поднос с недопитым кофе стоял на полу, Нина спала, посапывая, у меня на животе. Судя по всему, сон у меня, в его парадоксальной стадии, полностью смешался с действительностью. И разделить их не было никакой возможности. Да и надо ли?! Может, всегда так будет. Если это только сон, я готов никогда не просыпаться. Если действительность – никогда не спать.

Утром Нина вошла на кухню, где я готовил завтрак, свежая после душа, с влажными волосами, стоящими дыбом на макушке, в моей белой льняной пижаме, такой большой, что выглядела она в ней как карандаш в стакане. Андрогин во всеоружии свежемужской женственности.

Я обернулся к ней от плиты, где жарились овсяные оладьи, и подмигнул. Она подошла ко мне сзади, обняла за талию и поцеловала в затылок.

– Мужчина у плиты выглядит очень сексуально, – сказала она.

Потом села за стол, где ее ждал только что выжатый лимонный сок, разбавленный горячей водой с ложкой меда. Выпив залпом, она потянула носом воздух, принюхиваясь. Встала и вышла в гостиную.

Вернулась.

– Кота нужно немедленно кастрировать – он начал метить, – сказала она.

В этот момент наглое отродье, услышав, что о нем говорят, и почувствовав запах готовых оладий, вбежал на кухню.

– Урр-мя... – поприветствовал он нас, потягиваясь всем телом. Он задрал голову горгульи и принюхался, точно как Нина только что, и, встав на задние лапы, попытался вскарабкаться по знакомой ему пижаме вверх.

– Ну вот еще, я тебе не дерево. – Нина стряхнула кота с ноги и, нагнувшись, подхватила на руки.

Они поцеловались – она его в лоб; он ее, ласково и осторожно прикусив за нос.

Я в умилении наблюдал.

– Всю ночь бестия спит между нами, как будто на своем законном месте. Его даже наши объятия не беспокоят – он пережидает их как временное неудобство. Удивительная неделикатность, – сдвинула брови Нина.

– Это не неделикатность, это ревность. Я бы на его месте делал то же самое. Но теперь я понимаю, почему ты хочешь его кастрировать. Ни за что! Лучше уж меня! – сказал я твердо и поставил тарелку с оладьями и чайник с только что заваренным «Марко Поло»[6] на стол.

Она посмотрела на меня оценивающе, через стол.

– Ты хотя бы углы не метишь, – констатировала она.

– Могу начать в любую минуту. Из солидарности.

Нина положила себе на тарелку оладью, а сверху, горкой, полную ложку земляничного джема. Отправив сооружение в рот, с наслаждением принялась жевать, запивая чаем.

Я любовался Ниной как произведением искусства. Удивительное дело, другая на ее месте наверняка бы меня раздражала. А в ней даже в такой прозаический момент усматривалась царская отстраненность, которую я ценил в женщинах – Princesse lointaine. Как ей, Принцессе Грезе, там? В столице нашей Родины, на «Метрополе»? «Откуда вы, девушка?» «С „Метрополя“. Святая истинная правда, по Розенталю проверенная – с... Муаровая моя, из бизешных кусочков-сколочков сложенная.

– Не ешь много сладкого – растолстеешь, – сказал я на всякий случай моей принцессе.

Нина ухмыльнулась.

– Не завидуй, – сказала она, принимаясь за следующую порцию.

На самом деле я ей ужасно завидовал. Мне приходилось следить за каждым килограммом, чтобы не отрастить живот и не позволить усохнуть младшему брату. Нина же могла есть сколько угодно, на ее теле это не отражалось. Правда, и не есть она могла сутками. Прихлебывала весь день зеленую японскую бурду, называемую чаем, и была довольна.

...и необходима мне как воздух... есть организмы, для которых кислород – смертельный враг... как вода – единственный элемент, без которого не может жить ни один живой организм... а ее тягучесть и поверхностное напряжение – это просто про мою черепашку Ниндзю...

– Ты кричишь по ночам и называешь меня папой, – сказал я как бы между прочим.

– Не ври! – насторожилась она, прищурив припухшие, цвета ореха глаза.

– Не вру. Мне неприятно, что ты и во сне подчеркиваешь нашу разницу в возрасте.

– Что есть, то и подчеркиваю, – ответила она беспощадно. – А ты, между прочим, сегодня во сне древнерусской вязью разговаривал. И все уговаривал меня снять фартучек.

– Модной литературы начитался, – смутился я. – Ты же знаешь, какой я впечатлительный...

– Знаю, – согласилась она и, вздохнув, посмотрела на часы. – Мне пора. Адониса забираю. Ты не решишься. А сделать надо – я как врач говорю. Если затянуть, и кастрация не поможет. У меня сегодня операционный день, – сказала она тоном, не терпящим возражений. – Приедешь за своим ненаглядным часов в пять.

Ниндзя ушла. А я поплелся наверх, в кабинет-скворечник, к компьютеру, к своим профессиональным обязанностям.

Но, прежде чем приступить, я, как всегда, подошел к зеркалу пококетничать с самим собой – прочесть вслух «молитву самозванца».

– Перед вами графоман действующий, как подвид графомана импотентствующего, – сказал я отражению. – И тот факт, что он так себя называет, самого факта графоманства не исключает. И еще... Безумствовать надо корректно, даже на бумаге (которая, несмотря на распространенное мнение, далеко не все стерпит). Иначе безумство, в котором подразумевается наличие пассионарного благородства, превратится в бытовое хамство.

Больше всего в игре в писательство я боялся, что кому-нибудь вздумается воспринимать меня всерьез. Чем сомнительнее фокусы провинциального мага, чем примитивнее шаманские штучки самозванца, тем больше он боится разоблачения.

Но, с другой стороны, писательство – игра в Бога. Любой пишущий чувствует себя более или менее приобщенным. Отсюда такое количество графоманов. И то, что тебя печатают, а тем более что твои книги пользуются спросом, только усугубляет ситуацию.

Поэтому просьба – не обольщаться.

Я к творческой интеллигенции не отношусь – та все время рефлексирует, размышляет о жизни и смерти, чем обрекает себя, заслуженно, на сплошные несчастья. У меня же цель – как можно меньше думать и как можно больше наслаждаться жизнью. «Уныние – грех» – это по Библии. «Единственное наше спасение от горестного состояния есть развлечение, но развлечение и есть самое горестное наше состояние» – это уже по Паскалю. Так где же, спрашивается, выход? «Выход – в отсутствии такового», – это уже я.

Важно, как говорят французы, assumer[7] самого себя. И конечно, верить, что однажды напишешь настоящую книгу, в которой каждая фраза будет иметь смысл, подсмысл и не-смысл, не противореча при этом ничему и доказывая нечто, в принципе недоказуемое. Сюжет этой книги не будет только слугой смысла, подсмысла и не-смысла. Он сам по себе явится шедевром. А книга целиком превратит читателя в персонажа и создателя произведения. Это творение докажет окололитературной шелупони, что СТИЛЬ существует. Разумеется, все это напишется изящно, иронично и трагично одновременно. И заставит мир содрогнуться. Не важно, от ужаса, восхищения или икоты.

И я, перефразируя классика, смогу с полным основанием сказать «верьте мне», а не «веруйте в меня».

А пока...

«...Хорошо бы люди старели только перед смертью... А еще лучше после. Чтобы болезни и дряхление не вылезали на поверхность, пока человек дышит. Чтобы у каждого в загашнике хранилась волшебная картинка, как в книжке, которую я прочитала тайком от монахинь, про красавчика с черной душой, за грехи которого расплачивался его портрет. Желательно, чтобы за красивых и умных расплачивались глупые и уроды. Тогда планета была бы заселена совершенными созданиями и мои бедные глаза не видели бы столько убожества. Я бы играла в более совершенные игры и с более достойными партнерами.

И моя восхитительная головка не разрывалась бы на части. Блин. Блин. Блин. Леди так не выражаются, милочка. Ты же не хочешь всю оставшуюся жизнь чистить серебро на господских кухнях? Ну и терпи. Господь терпел – и нам велел. Монашки иногда говорили дельные вещи, черт бы их подрал. Драл. Драл. Драл.

Мы сидели в шикарном ресторане на берегу Женевского озера и ели какую-то рыбу из Красной книги, запивая холодным белым вином. Папашка любил водить меня в шикарные места.

Весь день до этого я шлялась по самым дорогим магазинам самого дорогого города Европы. Огромные пакеты со шмотками и обувью были отправлены в отель. Кроме пакетика, самого для меня дорогого, – там лежал купленный в антикварной лавке маленький пистолет, дамская штучка с инкрустированной рукояткой. Я присмотрела его давно, а сегодня выпросила в качестве сексуальной игрушки. К нему прилагались два миленьких патрончика.

Старый придурок весь день таскался за мной из бутика в бутик, держа свою золотую «Visa» в зубах. И чем больше я тратила, тем лучше у него становилось настроение. Видно, воображал, как я буду за все это с ним расплачиваться.

Когда дуры-бабы думают, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок, они метят слишком высоко. Правда, среди совокупленцев попадаются не только примитивные, но и снобы, вроде моего – книжки читают. Запаришься с такими. Приходится соответствовать. По крайней мере, на стадии жениховства изображать из себя не только сексуальную штучку, придаток к своей влажной улиточке, но еще и милую, ненавязчивую интеллектуалку. Книжки для этого читать не обязательно – достаточно покопаться в Интернете. Я всегда смотрю там на букву «К» – культура.

Накануне вычитала что один философ французский, де-ко-нструктивист (забыла, как зовут, что-то на «Д»), пришел к выводу, что «культура возникает на пути человечества от инцеста к онанизму». В подробности вдаваться не стала, но запомнила и взяла на заметку – мне в тему.

Выдала эту информацию своему толстопузику. Он ахнул от удивления. Оказывается, читал доходягу-интеллектуала – Жак Деррида зовут.

– Модный левак, утверждает, что первобытное райское состояние людей – это инцест, средством от которого стала мастурбация, – объяснил он. – Тебя-то как занесло в философские дебри?

– Так, книга под руку попалась... И вообще, ты меня недооцениваешь! – я обиженно надула губки.

Он чуть не расплакался от умиления.

– А ты что предпочитаешь? Инцест? Или мастурбацию? – поинтересовалась я игриво.

– Ни то, и ни другое, пока у меня есть ты, – он поцеловал мне руку, как особе из королевского дома.

Знал бы несчастный, что со мной он занимается и тем и другим.

Я в ответ ласково ущипнула его за щеку.

– Как там мой родничок? Свеж ли? Не хочет ли чего еще? – приговаривал мой распалявшийся сучок.

– Свеж... свеж... Сочится в ожидании... Хочешь в норку? – А сама подумала – есть норки, а есть отверстия, ведущие в ад.

Я огляделась – ресторан был полон жирных уродов (наверняка эрегируют, наблюдая за мной) и разнокалиберных разукрашенных теток. Они жрали и пили как перед концом света. Мой еще был не худший. Или я к нему попривыкла. По крайней мере, он больше глазел на меня, чем ел. Да и было на что посмотреть... Я была одета в короткую юбку, под ней, между прочим, стринги. Из-под юбки струились длинные ноги, не нуждавшиеся в каблуках. Сверху – полупрозрачная футболка от Армани. А под ней, между прочим, играли нежные грудки с вызывающе торчащими сосками. Завешена же эта соблазнительная картинка была ожерельем из жемчуга вперемежку с хрусталем, которое мы только что прикупили у Тиффани. Я сначала очень скромненько попросила купить только бриллиантовый крестик, на память о моих незабвенных монашках и годах, проведенных в монастыре, под присмотром моего главного жениха – Иисуса. Но он сказал, что это чудовищная пошлость и богохульство для верующего покупать крест – символ страдания, распятия и искупления, – усыпанный бриллиантами. Крест должен быть таким же простым, как и вера в Спасителя, – медным, деревянным, каким угодно, но только не драгоценным. А почему же тогда попы украшают свои толстые животы тяжеленными золотыми крестами? И чем выше сан, тем больше на нем бриллиантов?!

Мы остановились на ожерелье, которое примирило меня с отсутствием креста на шее.

И теперь бычьи рожи поворачивались в мою сторону, желая рассмотреть, что целомудренно прячется под водопадом жемчуга и хрусталя. А я развлекалась тем, что откровенно облизываясь, пожирала глазами Папашку и без остановки гладила его блудливую ручонку, разыгрывая на ней эротическую гамму. Он таял на глазах. И если бы сейчас я захотела получить третий глаз, он, не раздумывая, отдал бы свой. Только на кой он мне нужен, его выцветший бледно-голубой глаз? У меня в планах кое-что поинтереснее. А третий глаз у меня и так есть – между ног, между прочим. И между прочим, самый зоркий и самый острый. Прямо десница Божья.

Вообще-то, давно пора двигаться к заключительному аккорду. Побаловала его, и хватит. Он совсем готов. Самое время для экзекуции – влюблен, как студентик, одержим идеей меня осчастливить.

Только бы не проснулась жалость, все-таки родная кровь. Я не раз вглядывалась в его лицо, особенно когда он спал, пыталась найти сходство с собой. Никаких явных родственных черт. Разве что большой рот. Говорят, это свидетельствует о щедрости души. Но мой рот был отверзшимися вратами рая. Папашка же – просто губошлеп. Я находила его туповатым, особенно для его профессии. Адвокаты в моем представлении – ушлые типы. Мой же доверчив, сущий ребенок. Радовался малейшему вниманию с моей стороны и был щедр, как новорусский олигарх. Да, характер у него явно не в меня. Вернее, мой характер – не в него. Я воительница, соблазнительница, вершительница судеб. Это от мамочки. Я хорошо помню, как она колошматила меня за малейшее непослушание. И привязывала за ногу к кровати таким хитрым узлом, что его никакой матрос не развязал бы, – знала мою склонность к побегам. Правда, она не забывала оставить еду и питье, а также ночной горшок в пределах досягаемости. А сама шлялась в попытке устроить свою жизнь. Или добыть дурь. А когда я чуть подросла, ко всему перечисленному ассортименту она перед уходом включала телек, оставляя пульт в мое распоряжение, – то-то я насмотрелась недозволенного. Вот это и есть настоящая свобода. Так что нечего удивляться, что, когда я попала к монашенкам, про жизнь я уже знала практически все. Телевизор, господа, – неисчерпаемый источник знаний и самый лучший воспитатель на свете! Был, пока я Интернет не освоила.

А трахаться мне с ним, честно говоря, нравилось – нежный такой, ласковый, все тело мое изучил как топографическую карту, занимался им часами, знал, где таятся островки счастья, крошечные взлетные посадки для старта атомных боеголовок в космос. Я тоже ему не уступала, играла на нем как на послушном инструменте – пьяно, крещендо, декрещендо, пьяниссимо и полная какофония на духовых (особенно я любила дуть в его отлично настроенный саксофончик, нажимая сразу на все кнопочки и не давая передышки ни на секундочку). Недаром монахини заметили мои выдающиеся музыкальные способности. Я всегда, всегда была готова приласкать его и погладить. В районе финансирования. Такое нежное межреберье, под внутренним карманом пиджака. И нашептывала при этом, что его замечательный многоярусный орган-орга2н – только аппендикс бесконечного космоса его души... Ну, или что-то в этом роде.

Баловал он меня нещадно, ничего не жалел, возил в самые красивые места, селил в самых шикарных отелях, в ювелирных магазинах деньги оставлял немереные.

Трудно было не оценить его щедрость. Ко мне так никто никогда не относился. Все только «дай... дай...» и никакого уважения. А главное, не учит меня ничему, не заставляет быть хорошей девочкой, примерной ученицей, морально устойчивой... что там у них еще ценится...

Слова какие говорит, облизывает всю... Ромео престарелый (хотя объективно не так уж он и стар – чуть за полтинник). Еще немножко, и можно будет поверить, что жизнь за меня отдаст.

Вот и пусть отдает!

Но, чего душой кривить, иногда он мог так растрогать мое гренадиновое сердечко, что я готова была поверить в его сюсюканья. Мне даже казалось иногда, что мы с ним две потерянные души и два соучастника преступления, но он свое уже совершил, а я только собираюсь...

– Я очень одинок, – говорил он. – Наверное, так же, как ты...

Чтобы разозлиться на него по-настоящему, приходилось распалять воображение, представляя, как он насиловал мою бедную беззащитную мамочку. Она наверняка в бессознательном состоянии после очередной дозы, а он пользует ее во все дырочки. Сейчас и со мной, с дочуркой родной, проделывает то же.

– Одинок... – смеялась я в ответ. – Как звонок между ног...

И он радовался, что я радуюсь.

А я бесилась от его простоты. Хотелось сделать ему побольнее.

Однажды, забавляясь, я придушила его, чуть-чуть, чулком. Прочла в Интернете на букву «И» («извращения») о сексуальной асфиксии как искусственной стимуляции, доводящей до оргазма. Поняла, что и это может быть способом лишения жизни. Особенно для похотливых кровосмешенцев. Стоит только немного форсировать и потуже затянуть...

Секс – самое сильное оружие в руках женщины и главный инструмент для достижения целей. Высоких и низменных. Он одинаково годен для любви и для убийства. Преступления на половой почве с трудом поддаются расследованию. Ведь если два свободных человека с обоюдного согласия занимаются сексом и один из них неумышленно причинил другому смерть, то обвинить его в худшем случае можно только в страстной неосторожности.

С Папашкой номер не прошел – его гвоздик, вместо того чтобы вздыбиться от возбуждения, понурился, а сам хозяин захрипел в приступе астмы. Мне же и пришлось откачивать.

Удовольствия мало, а страху натерпелся. Потом пришлось объясняться. Сказала, что узнала о таком способе из Интернета, в разделе на «У», утехи сексуальные. Мол, захотелось доставить ему высшее наслаждение. Он объяснение скушал, но попросил к искусственным методам не прибегать – ему более чем достаточно того, чем наделила меня природа.

До чего же живуча во мне память о клинической смерти, которая произошла при рождении и о которой любила рассказывать мамочка! Душа хранит светлые воспоминания о счастливом событии, и поэтому мне доставляет наслаждение знание о близкой смерти жертвы?

Натура моя настолько сложна, что трудно разобраться в собственных ощущениях.

Прежде чем приступить к финальному броску, предстояло проделать еще один трюк. Он должен на мне жениться и составить завещание в мою пользу. Думаю, сделать это будет не сложно – детей у него нет, есть престарелая мамаша-аристократка, с которой он в контрах, тоже, похоже, не бедная? – живет в замке, в Италии, на берегу озера. Почему в контрах, не говорит. Жаль. Можно было бы попытаться приручить и бабульку, развести на «бедную сиротку», которая любит ее сына как отца и саму ее будет любить от всего своего нежного сердечка. А потом выстрелить: сын собственной дочке и, соответственно, ее родной внучке вдувает... хи-хи-хи... Пусть порадуется старая ведьма, может, тоже кондрашка хватит...

Я облизнулась от предвкушения.

– Вкусно? – с умилением спросил козел.

– Очень. А будет еще вкуснее, – ответила хитрая козочка. – Ты мой хищник, а я твоя прихихищница...

Козел чуть не заблеял и, пустив слюну, стал на глазах превращаться в жеребца. Вернее, в старого мерина...

Пришлось поелозить по нему этой ночью. Он хлюпал подо мной как болото...»

Глава 14

(черно-белая)

Середина 1980-х. Мальта. Валетта

Вера стоит на балконе своей квартиры, с высоты которого открывается захватывающий дух вид на подернутый поволокой город, на желто-красные крыши домов, покрытые редкой зеленью холмы и порт, о создании которого позаботилась природа. Городок выглядит пустынно в это время года – отдыхающих мало, а местные жители без дела по улицам не шляются.

В руках у Веры большая кружка, из которой струится дымок свежесваренного кофе. Она одета в пижаму и мужской бесформенный халат. Вид у нее усталый, вокруг глаз черные круги.

После недолгого колебания Вера возвращается на кухню и выливает в раковину кофе с молоком. Затем вынимает из кухонного шкафчика большую железную банку, на которой написано «мука», а из нее – бутылку виски, наполовину опустошенную. Не сполоснув кружку, наливает порцию напитка. Рука еле заметно дрожит. Быстро выпивает. Поколебавшись секунду, собирается налить еще. В этот момент на пороге кухни появляется Митя. Он заметно подрос.

– Мама! Опять! Ты же обещала!.. – он строго, подражая отцу, сдвигает брови.

– Все в порядке, мой мальчик, – говорит Вера виновато, пряча бутылку. – Завтрак готов. Скоро автобус в школу. – Она целует его в макушку. Потом берет коробку с кукурузными хлопьями, высыпает в тарелку и заливает молоком.

Вечер. В темноте гостиной, слабо освещенной луной, еле различим силуэт Веры, спящей на диване в неудобной позе, со свесившейся рукой. Рядом, на полу пустая бутылка из-под виски.

Слышен звук открываемой двери.

В комнату входит Сорочин. Зажигает свет.

Вера просыпается, поднимает голову, с трудом садится.

– Савва... это ты...

– А если бы это был не я? – говорит он. – Ты же знаешь, случиться может что угодно. И застать тебя, вечно пьяную, им ничего не стоит. Ты погубишь нас всех.

Вера сидит в виноватой позе, опустив голову.

– Ты же мне клялась! – говорит Савелий устало. – Ребенком!

– Я и себе клялась... – Вера поднимает на него глаза, полные слез и страха. – Это ты... ты нас губишь... Это из-за тебя мы рискуем жизнью. – Слезы беспомощно льются у нее из глаз. Она их не вытирает. – Ты тоже обещал остановиться... перестать работать сразу на все разведки мира... Нельзя одновременно быть генералом на всех свадьбах и покойником на всех похоронах. Хватит! Мне страшно. Я боюсь всего... телефонных звонков, соседей, машин на улице. Я все время одна. У меня нет дома. Я не могу больше метаться из страны в страну. Просыпаясь, я не знаю, в какой точке мира нахожусь... А тебя никогда нет рядом! Никогда!

Савелий подходит к Вере, садится рядом, пытается обнять. Но она резко высвобождается. Демонстративно берет бутылку с пола и опрокидывает в себя оставшиеся несколько капель алкоголя.

– Я не могу вот так все бросить. Нужно подготовить отход. У меня есть обязательства перед людьми.

– У тебя перед всеми есть обязательства, кроме меня. – Вера вытерла наконец слезы и высморкалась в не очень чистый платок, который достала из кармана халата.

– Послушай, Вера! Я делаю то, что должен делать. Ты знала, на что шла.

– Господи! Я так любила тебя, Сорочин! – говорит Вера пьяно. – А теперь... теперь...

– Тебе надо лечиться. Пройдешь курс в клинике. Я уже договорился. Митю я отдам на это время в закрытый пансион. Он будет в безопасности.

– Нет... Ты не сделаешь этого, Савва, – жалобно говорит Вера. – Только не это. Митя – все, что у меня осталось. Я тебе его не отдам.

– Это временно, Вера. Пока ты не вылечишься.

Вера, протрезвев, прищурившись, смотрит Савелию в глаза.

– Ты победитель, Сорочин, да? Тебе ведь все равно, кого побеждать – врага, женщину, самого себя, – лишь бы чувствовать себя победителем. Но в один прекрасный день ты останешься одиноким волком, победившим всех.

Неделю спустя. Та же квартира. Тот же балкон

Вера, привлеченная шумом резко остановившейся машины, выходит на балкон и смотрит вниз. У подъезда незнакомый ей большой «форд». Из машины выходит Сорочин с мужчиной в шляпе, перчатках и с саквояжем. Вере показалось, что она видела его однажды. Не могла припомнить, при каких обстоятельствах. Вид его, во всяком случае, ей не понравился – зловещий зкзекутор. Савелий поднимает голову, видит Веру и приветливо машет ей рукой.

Мужчины входят в подъезд.

Вера быстро идет к входной двери и закрывает ее на все внутренние замки и засовы. Потом, собрав силы, придвигает к двери большой обеденный стол. Ставит на него стул. На стул – телевизор.

Раздается звонок. Вера прислоняется спиной к дверному косяку, закрыв лицо руками. Звонок звонит долго, требовательно. В то же время дверь пытаются открыть ключом.

– Вера! Открой! Пожалуйста, не глупи! Мы же договорились! – Голос Сорочина звучит ласково, но настойчиво.

Вера не двигается.

В коридор выходит Митя. Смотрит удивленно на забаррикадированную дверь, на мать.

Вера хватает его на руки, прижимает к себе.

– Я тебя им не отдам, – бормочет она. – Я тебя никому не отдам...

Не выпуская ребенка из рук, выходит на балкон. Отсюда ей слышен звук выламываемой двери. Вера, по-прежнему прижимая к себе Митю, неловко пытается перелезть через перила балкона. Под ним узкий карниз. Мальчик, упершись кулаками в грудь матери, хочет высвободиться. Она, сделав неверное движение, машинально хватается рукой за перила. Митя, с силой оттолкнувшись от матери, падает в пустоту. Вера провожает глазами, наполненными неземным ужасом, летящее вниз тело сына.

В это же мгновение она слышит, как валится баррикада у двери.

– Вера! Митя! – кричит Савва.

Савелий вбегает на кухню. Бросается на балкон. Видит жену, стоящую на карнизе по ту сторону перил, ее руки с побелевшими костяшками пальцев, обхвативших железо. В глазах – торжество сумасшествия. Он делает шаг к жене.

Вера, глядя на мужа, расцепляет руки и летит вниз, к сыну.

Глава 15

(черно-белая)

Конец 1980-х. Москва

Нине становилось все больнее. Боль была сложносо– ставной – от предательства, от обиды, от жалости, от возмущения. Волокна боли свились внутри ее в клубок. НЕПОНИМАНИЕ – вот что не давало этому клубку распутаться. Непонимание того, как ТАКОЕ было возможно сделать. Даже в затмении разума. Убить женщину и ребенка. Свою женщину и своего ребенка. Самоубийство само по себе тоже страшно, но все-таки ты распоряжаешься собственной жизнью – тебе страшнее, больнее и невыносимей было жить, чем не жить. В конце концов это твое право, не перед Богом, в которого в ее семье никто не верил, так перед собой. Распорядиться чужими жизнями, как раньше распорядились твоей, доведя до безумия... для этого все-таки нужно было быть продуктом и составляющей частью системы, которую он, по словам Миши, ненавидел.

Он и ее собирался убить. Был готов. Помешала случайность. Сонечка говорила: «Судьба». И Нюша обязана прожить жизнь так, чтобы не подвести. Чтобы исполнить миссию. Только неизвестно, в чем она состоит.

Нина задавалась бесконечными вопросами и не находила ответов.

Однажды, проплакав всю ночь, прежде чем забыться коротким, но глубоким сном, Нина проснулась с омытой душой и поняла: она должна прожить СВОЮ жизнь, несмотря ни на что. И именно в этом ее миссия. У ящерицы взамен оторванного отрастает новый хвост. Новый хвост, новая жизнь. Нина решила, что способна быть ящерицей.

С пятнадцати лет, со дня смерти Сонечки, Нина жила с чувством одиночества, которое обычно приходит в старости. Теперь она волевым усилием должна была превратить одиночество в достоинство – надо воспринимать его как полную свободу. Она не связана никакими чувствами, никакими страхами за близких, которых у нее больше не было, никакими обязательствами ни перед кем. Вольная птица. Хочешь – лети.

Нина захотела улететь из бездарной страны. Про страну долдонили, что это РОДИНА. За словом «Родина» Нине виделись не березы и печальные пейзажи – все это можно было найти и в других местах. Ее Родина состояла из людей, которые использовали и предали ее отца, которым не было дела до нее самой. Родину населяло большинство, которое всегда было «за», что бы с ним ни делали, как бы его ни употребляли, – сначала из страха, потом – кто по привычке, кто для того, чтобы к этому большинству принадлежать. Нина принадлежать не желала. Она ненавидела большинство.

С внешностью Нине повезло – ее даже взяли в манекенщицы, когда она решила подрабатывать. Грех было не воспользоваться.

И Нина воспользовалась первым же приличным случаем. Случай действительно выглядел привлекательно.

Патрик – француз, приехал в Москву на стажировку, старше Нины на три года, хорош собой, улыбчив, беззаботен и влюблен. Он неплохо говорил по-русски (изучал в Сорбонне) и гордился своими родителями-коммунистами, близкими друзьями Жоржа Марше.

Cтоловая в доме Пироговых

Вся семья сидит за воскресным обедом – Михаил Петрович Пирогов, Владлена Николаевна, Светлана и Нина. Прислуживает домработница Вера. Она ставит на середину стола супницу с дымящимся борщом и выходит.

Владлена разливает суп по тарелкам.

– Что это за история с иностранцем, с которым ты шляешься? – спрашивает Пирогов, не отрывая глаз от тарелки.

– Я не шляюсь... – отвечает Нина после короткого замешательства. – Это мой жених. И сейчас у нас перестройка, если вы забыли...

– Что?! – Владлена застывает с половником в руке.

– Подожди, Влада, – Пирогов поднимает на Нину тяжелый взгляд. – Про перестройку – это не твое дело... Ты не забыла, в чьем доме живешь? Где учишься? По чьей рекомендации?

– Я бы с удовольствием жила в своем доме, если бы он у меня остался, – отвечает Нина. – Но там живут ваши родственники.

– Я тебе говорила... змею пригрели, – лицо Владлены становится красным от напряжения. – Мы тебя все эти годы поим, кормим, содержим!

– Я отдаю вам пенсию, которая мне положена за отца. И я сама подрабатываю. А что касается личной жизни, так я совершеннолетняя, могу ею распоряжаться сама. – Нина изо всех сил старается оставаться спокойной.

– Да она нас презирает! – говорит Света вызывающе, понимая, что ее предательство всплыло на поверхность. – Со мной почти не разговаривает. Что-то из себя строит... Подумаешь, французика себе нашла! Конечно... за границей даже нищим валютой подают... Ха-ха...

Нина не удостаивает ее ответом. Она по-прежнему смотрит на Пирогова.

– Я всегда чувствовала, что эта неблагодарная что-нибудь выкинет! Такая же сумасшедшая, как ее отец. – Владлена шипит от злости.

– Не трогайте моего отца! Он получил от вас сполна. – Нина переводит взгляд на Владлену.

– Что? Что ты хочешь сказать, дрянь?! – повышает голос хозяйка дома, не считая нужным сдерживаться. – Я была его лечащим врачом!

– Не врачом – убийцей. Лечащим убийцей.

– Убийцей??!! Это он убийца! Это он убил твою мать и брата, а не я! Шизофреник! Кретин! И ты такая же...

– Прекрати! – Пирогов с силой ударяет ладонью по столу, как бы затыкая фонтан ненужных признаний жены.

Лицо Владлены перекошено ненавистью.

– Я больше не потерплю ее в своем доме! Пусть убирается куда хочет!

Пирогов не успевает ничего сказать.

Нина встает из-за стола и идет к двери.

– Света права, я вас презираю. Всех. Вместе с вашей страной, – говорит она тихо и яростно, прежде чем выйти из столовой.

Дипломатический дом на проспекте Вернадского в Москве. Кухня. Утро

Нина в мужской рубашке на голое тело варит кофе. Пока он варится на малюсеньком огне, Нина подходит к окну, открывает его и выглядывает наружу – типичный дипдом, с оградой, пустым двором и милицейской будкой.

Входит Патрик. Он после душа, с завязанным на талии полотенцем, подчеркивающим красивый торс и накачанные мускулы.

Он нежно обнимает Нину. Они целуются затяжным поцелуем молодых влюбленных.

На плите убегает кофе.

Они смеются. Снова целуются.

Спальня в этой же квартире. Ночь

Два прекрасных голых тела, только что расцепившиеся, раскинулись на постели.

Патрик кладет руку Нине на плечо.

– Я тебя люблю! – говорит он нежным шепотом.

– А я даже любить боюсь тебя в этом доме, всюду уши.

– Ты правда веришь в эти кэгэбэшные штучки?

– Я прожила жизнь с этими людьми. И я знаю, на что они способны.

Патрик притягивает ее к себе. Крепко прижимает.

– Теперь ты можешь ничего не бояться. Я с тобой, – произносит он несколько патетически.

Подъезд московского дома, где живет Патрик. День

У лифта милиционер в форме разговаривает с человеком в сером костюме.

В этот момент в подъезд заходит Нина. В руках у нее сумка с продуктами. Она подходит к лифту.

Человек в сером, незаметно кивнув милиционеру, направляется к выходу.

Нина вызывает лифт.

– Гражданка! Вы куда? – милиционер встает между Ниной и лифтом.

– Но... вы же меня прекрасно знаете. Я почти месяц живу здесь с мужем.

– Ничего не знаю...

Человек в сером возвращается.

– Предъявите документы. Это дипломатический дом, а вы советская гражданка. – Милиционер настроен решительно.

Нина достает из сумочки паспорт и протягивает ему.

– Вы зарегистрированы? – Милиционер едва заглядывает в паспорт. – Что-то не вижу штампа.

– Нет еще... Мы собираемся.

– Знаем мы таких жен. – Милиционер переходит на «ты»: – Ты мне тут сказки не рассказывай. Вас тут, таких, знаешь сколько?.. Потом сами мужья жалуются – то пропало что-то, то еще хуже, болезнь какую подцепил...

Нина бледнеет от унижения.

– Не смейте так со мной разговаривать, – говорит она сквозь зубы. – Патрик... месье Кадье уже оставил вам официальное заявление о том, что я прихожусь ему невестой. А вместе с заявлением коробку продуктов из «Березки» по вашему списку...

– Ничего не знаю, – перебивает ее милиционер. – Никто мне ничего не оставлял. Пройдем в отделение. Там разберутся.

– Никуда я с вами не пойду! Я здесь живу.

– Еще как пойдешь! – грубо вступает в разговор человек в сером, до сих пор стоявший молча в отдалении.

Нина пытается открыть лифт.

Милиционер хватает ее за одну руку, человек в сером за другую.

– Сопротивление властям – я свидетель, – говорит человек в сером.

Они заламывают Нине руки назад, прижимают лицом к решетке лифта.

– За сопротивление властям мы тебе такое пришьем... – говорит милиционер.

– Шлюха! – добавляет «свидетель» в сером.

Он вынимает наручники и надевает Нине на запястья.

У районного отделения милиции. Ночь

Нина с Патриком выходят из дверей серого грязного здания. Лицо Нины опухло от слез. Патрик обнимает ее за плечи, гладит по лицу.

– Больше не могу, – говорит Нина. – Они обращались со мной хуже, чем с собакой. Увези меня. Я здесь все ненавижу.

Загс. Кабинет заведующей

Большой стол, над которым висят портреты Ленина и Горбачева. За столом сидит полная блондинка с замысловатой прической, коровьими глазами, ресницы толсто накрашены тушью, рот – в темно-коричневой помаде, размашисто и жирно обведен еще более темным карандашом. Глядя в ручное зеркало, она сосредоточенно выдергивает пинцетом волоски на подбородке.

Закончив, кладет зеркало и пинцет в ящик стола и кричит:

– Следующий.

Входят Нина и Патрик. В замешательстве останавливаются посреди кабинета.

– Здравствуйте... – говорят они хором.

– Мы хотим пожениться, – говорит Нина.

Патрик кивает в подтверждение.

– Да, – добавляет он, – и очень скорее...

Заведующая оглядывает их внимательно. Делает приглашающий жест садиться. Они садятся, неловко сложив руки на коленях. Как в кабинете у врача.

– Жених, как я понимаю, иностранец, – вопросительно-утвердительно констатирует тетка.

Патрик опять кивает.

– Из какого лагеря?

Патрик, не понимая, смотрит на Нину.

– Ты из какого лагеря? – переспрашивает она Патрика, явно забавляясь.

– Но... я никогда не был ни в каком лагере, – говорит он озадаченно.

– Из социалистического или капиталистического? – уточняет тетка, поджав и без того тонкие губы.

– Я француз...

– Значит, из кап, – тетка смотрит на него с осуждением.

– Это что-то меняет? – пытается понять Патрик.

– В принципе ничего. Только процедура немного сложнее. – Порывшись в столе, тетка кладет перед ними бумагу. – Вот список документов и справок, которые вы должны предоставить. Все это на двух языках и заверенное в консульстве.

Нина и Патрик просматривают бумагу.

– Но здесь работы на полгода! – восклицает Нина.

– Ну, для тех, кто любит друг друга, это не время... – говорит заведующая, иронично улыбаясь. – И потом еще три месяца испытательный срок. – Теперь настала ее очередь забавляться.

– Вы шутите? – с надеждой говорит Патрик.

– Нет. Чувства надо проверить. Съездите пока к себе во Францию... Красивая, говорят, страна... – произносит она мечтательно. – У нас сотрудница была недавно в турпоездке, такие кофточки привезла...

Большая аудитория института имени мориса тореза

Профессор за кафедрой объясняет трудности французского перевода. Человек двадцать студентов внимательно слушают. Среди них Нина.

Открывается дверь. Всовывается голова секретарши. Профессор умолкает, смотрит на дверь.

– Крымову – в деканат, – говорит голова.

Дверь закрывается.

Нина встает, собирает тетради в сумку и идет к выходу при полном молчании аудитории, сопровождаемая взглядами студентов.

У самого выхода она поворачивается.

– До свидания, профессор, – говорит она, – ...и спасибо.

Деканат института

Декан сидит за столом под портретами Ленина и Горбачева. Напротив него – два кожаных кресла. В одном из них сидит, развалившись, Красин и курит.

Нина стоит посреди кабинета.

– ...но это моя частная жизнь, – говорит она, продолжая разговор, – мое личное дело. Насколько я знаю, Конституцией не запрещено выходить замуж за иностранцев.

– А ты тут не умничай, Крымова, – говорит декан.

– Ты очень ошибаешься, – вступает в разговор Красин. – Когда ты поступала в этот институт по рекомендации твоего приемного отца...

– У меня никогда не было приемного отца...

– ...но рекомендацией его ты тем не менее воспользовалась. – Нина хотела ответить, но передумала. – Так вот, ты прекрасно понимала, куда поступаешь. А теперь мы тебе не позволим подрывать репутацию института. Ты живешь в коллективе.

– Что же это за репутация, которую так легко подорвать... – усмехнулась Нина, отлично понимая, к чему идет дело и кто все это затеял. Терять ей было явно нечего.

– А ты не язви, – говорит Красин с недоброй улыбкой. – Тебе придется выбирать: или...

– А я уже выбрала. Я выхожу замуж.

– Тем хуже для тебя! С институтом и комсомолом тебе придется расстаться.

– Тем хуже для комсомола, – говорит Нина и поворачивается, собираясь выйти.

Молчавший до этого декан встает из-за стола.

– Подохнешь там под забором, – говорит он вслед Нине.

– Лучше подохнуть под забором с рекламой кока-колы, чем под забором с вашими лозунгами, – отвечает Нина, повернувшись вполоборота, и выходит из кабинета, аккуратно закрыв за собой дверь.

Из окна коридора видна стена с киношными афишами. Взгляд Нины выхватывает название: «Интердевочка». «Пусть думают, что хотят», – произносит она про себя.

Тот же ЗАГС. Те же участники

Заведующая просматривает бумаги, собранные Ниной и Патриком. Те напряженно ждут.

– Эта бумага не полная... Здесь не хватает штампа... Где вторая подпись? Не годится, – выносит вердикт тетка с «халой» на голове и сверкающей чешской бижутерией на груди.

– Но это невероятно. Третий раз, – возмущается Патрик.

Нина под столом накрывает его руку своей и делает знак глазами выйти из комнаты.

– Я пойду покурю, – говорит Патрик, доставая из кармана сигареты.

Нина открывает сумку, вынимает из нее красиво завернутый пакет, кладет на стол перед заведующей.

– Это вам. Маленький сувенир. Из Парижа.

– Ну что вы... Не стоит, – говорит заведующая, привычно пряча пакет в стол и заметно смягчаясь. – Поймите, у меня инструкция.

– Общая? Или касающаяся именно нас? – уточняет Нина.

– И то и другое, – вздохнув, отвечает чинов– ница.

Нина выходит из кабинета. Патрик, затушив сигарету, бросается к ней.

– Взяла?

– Взяла. Но это безнадежно. Они не дадут нам зарегистрироваться. А если ты уедешь, тебе больше не дадут въездной визы.

– Ну это мы еще посмотрим, – говорит Патрик и врывается в кабинет.

Он подскакивает к заведующей с грозным видом, наклоняется и шипит в самое ухо, тыча при этом пальцем в потолок:

– Передайте туда, своим боссам, что я устрою скандальную пресс-конференцию для иностранных журналистов... Я подниму все организации по защите прав человека... И я не шучу... Я подключу к этому самого Жоржа Марше!

Дворец бракосочетания

Большой зал уставлен безвкусными напольными вазами из керамики. На полу огромный красный ковер, под потолком массивная хрустальная люстра под чешское стекло, с висюльками.

Магнитофон играет марш Мендельсона.

За столом все та же заведующая, в ярком костюме – с широкой лентой поперек огромной груди.

Перед ней, на ковре, Нина с Патриком. Вид у них скорее измученный, чем счастливый.

Гостей нет. Только двое свидетелей – Миша и какая-то француженка. И еще француз-фотограф, снимающий происходящее.

Церемония выглядит заупокойно.

– Объявляю вас мужем и женой, – произносит официальные заключительные слова тетка – в ее голосе слышна скорее тоска, чем торжественность.

Нина с Патриком формально обмениваются поцелуями.

Аэропорт Шереметьево. Таможня

Нина с тревогой смотрит на таможенника, недоверчиво изучающего ее новенький французский паспорт.

Двое других таможенников за соседней стойкой выворачивают багаж Патрика. Он заметно нервничает – к чему еще придерутся?

Из провожающих – Миша, который неуверенно топчется за Нининой спиной.

Один из таможенников открывает Нинину сумочку и бесцеремонно вываливает все на стойку. Замечает две катушки фотопленки.

– Это ваше?

– Да, – отвечает Нина.

– Что это?

– Это наши свадебные фотографии.

– Фотопленки к перевозу запрещены, – говорит таможенник, откладывая их в сторону.

– Вы не имеете права, – взрывается Патрик, у которого нервы явно на пределе.

– А вы, мисье, – говорит старший таможенник с издевкой, – не вмешивайтесь в наши законы.

– Оставь... – говорит Нина, устало беря Патрика за руку. – Пусть подавятся. Это в последний раз.

Глава 16

«Сволочь, хоть и кастрированная, носилась по квартире как оглашенная...»

Сволочь, хоть и кастрированная, носилась по квартире как оглашенная – у Додика был час бешенства. Случалось это раз-два в сутки, в зависимости от меню, – надо было израсходовать энергию. Делал он это с большим энтузиазмом. Время от времени высоко подпрыгивал, ловя невидимую моему глазу мушку, и мчался дальше, буксуя на скользких паркетных поворотах. Его прыжкам, с пола – на стол, со стола – на буфет, с буфета – на книжный шкаф и оттуда, через полкомнаты – на диван, мог позавидовать шимпанзе. При этом кот умудрялся ничего не разбивать.

Зато однажды так напугал приходящую ко мне убирать женщину, что это чуть не закончилось трагически.

Моя femme de mènage[8] – мадам Карвальо – родом из Португалии (в Париже много португальцев работают в этом качестве), женщина лет пятидесяти с небольшим, вся в бантиках, с бабочками в волосах, чистюля и кристальной честности человек (что немаловажно, безразличная к моей профессиональной и личной жизни), приходила дважды в неделю. Я ласково звал ее «камарад Карвалиха», она, польщенная, охотно отзывалась на это имя.

Как-то сволочь, видимо принимая себя за хищника, обосновался в засаде на старинном дубовом буфете. На беду, ничего не подозревающая добродушная Карвалиха проходила мимо. Она, как всегда, напевала что-то, казавшееся ей мелодичным.

Кот, издав дикий вопль, сиганул Карвалихе на голову, приняв одну из ее декоративных бабочек за живую. Бедная женщина от неожиданности и ужаса плюхнулась неимоверного размера задом на пол и, извините за физиологическую подробность, наделала в штаны.

Я, привлеченный шумом, вошел в комнату и застал следующую картину – сраженная Карвалиха, сидящая на полу и не решающаяся встать, и сам террорист, с любопытством обнюхивающий ее со всех сторон. Я хотел было помочь даме, но она протестующе замахала руками, умоляя меня взглядом уйти.

Потом пришлось устроить сволочи показательную порку, а пострадавшей возместить моральный ущерб материальным подношением.

После этого, как ни странно, добрая женщина подружилась с Адонисом, хотя и отказывалась верить, что «это» относится к породе кошачьих. Карвалиха ласково называла его тварюгой и приносила цацки, забавляясь с которыми кот отвлекался от террористической деятельности. Теперь, приходя в квартиру, Карвалиха на всякий случай снимает все украшения.

Чтобы скоротать время в ожидании неизвестно чего, я скакал с телеканала на телеканал (считается, что это проявление мужского синдрома: стремления к управлению жизнью).

Задержался, увидев боговдохновенную заставку – на подходах к храму Гроба Господня. Сделал звук погромче. Приготовился внимать.

Внимаю.

«На Вербное воскресенье в Иерусалиме собрались десятки тысяч православных христиан со всего мира...

В храме Гроба Господня в Иерусалиме произошла драка между православными христианами армянской и греческой церквей. Стычка возникла из-за желания верующих провести больше времени у могилы Христа.

По словам очевидцев, армянский священник начал драку с греческим священником, решив, что тот должен уступить свое место у Гроба Господня. Завязалась потасовка, в которой приняли участие находившиеся в храме верующие. Греческого священника вытолкали из храма.

В драку вмешались израильские полицейские. Верующие набросились на них с вербными ветками. В результате были задержаны двое армян. Чтобы добиться их освобождения, толпа направилась от храма к полицейскому участку, где прошла акция протеста».

Да успокойтесь уже! Не новость, а, поди ж ты, не отпускает сознание прогрессивной общественности. Все обсуждают: как это было возможно? А все возможно! Чего обсуждать-то?

О-о-о! Это привет мне от моей сквернавки, негодяйки. Не иначе.

Хочешь поговорить об этом?

Давай.

Итак.

Боже, что с твоим подобием? Твое ли оно?

А вдруг Твое?

Надо сказать, на редкость несимпатичное. И это – самое совершенное из созданий Божьих.

Я знаю наверняка вот что:

– бедные завистливы;

– богатые наглы и спесивы;

– верующие презирают неверующих и норовят надавать им хоругвями по шеям; и наоборот, причем тем же способом;

– верующие в Аллаха ненавидят верующих в Христа, и наоборот;

– верующие в одного Бога никак не могут разобраться между собой – кто верует сильнее и кто более достоин быть посредником между НИМ и теми, кто под НИМ.

И так до бесконечности.

До дурной бесконечности.

И масса поводов для уничтожения друг друга самыми варварскими способами. Религиозный мир – это мафия, не поделившая Господа.

Китов они жалеют! Меня пожалейте. Или хотя бы себя. Не говоря про друг друга.

Остается уйти в отшельники или запить. Второе намного проще и приятнее.

Кстати о сквернавке. История маленькой негодяйки буксовала как кот на поворотах и, несмотря на то что было написано две трети, отказывалась развиваться. А все потому, что я не мог определиться с финалом. Вариантов просматривалось несколько – один банальнее другого. Хеппи-энд так же банален, как убийство в конце. Безнаказанное убийство банально так же, как заслуженное наказание с последующим раскаянием героини. Ну и т. д.

Я попробовал сосредоточиться на собственной ситуации, а именно – выйти из нее и снова войти, как если бы это был не я, а кто-нибудь другой. Обычно это помогало.

Завтра мы с маленькой Ниндзей отбывали в Венецию. Поездка откладывалась трижды в силу разных обстоятельств. То Нина не могла – задолжала слишком много дежурств напарнику, то Карвалиха, согласившаяся приходить кормить и поить Додика, неожиданно уехала в Португалию на свадьбу сына, то в Венеции случилось наводнение.

Но проблема была не только в обстоятельствах. Что-то неладное происходило во мне самом. Ситуация выходила из-под контроля. А я просто не был готов к этому.

Нина, я это понимал, ждала от поездки многого. Может быть, слишком многого.

Все это время мы играли в игру – «мы оба играем в игру». И, как и положено в подобной игре, оба партнера знали правила назубок. То время, которое мы проводили вместе (а вместе мы проводили все больше и больше времени), мы с ней впивались, вгрызались, внедрялись друг в друга всеми мыслимыми способами. И не только физически. Что больше всего и беспокоило. Она умудрялась вызывать у меня щемящие чувства, рационально не обоснованные. Например, как красивая независимая женщина, умная, смешная (в самом изысканном смысле слова) и желанная, может вызывать острое чувство жалости, обезоруживающее тебя априори? Знаю, знаю... Хочешь быть сильным, прикинься слабым. Что за неприятности были у нее в детстве, о которых она отказывается говорить (я не очень и спрашиваю, надеясь на взаимную открытость)? Но у кого не было детских бед, казавшихся катастрофами?

Я страдал все школьные годы – маленький, щупленький, болезненный и, в чем был уверен, абсолютно серенький. А хотелось быть разом Ильей Муромцем, Вознесенским и Подвигом разведчика. Может, она тоже была гадким утенком (длинная, худющая, безгрудая, с острыми коленями и уязвленным от несоответствия советским канонам красоты самолюбием).

Меня (с гипертрофированной придирчивостью к деталям) в Нине ничего не раздражало. Редкие же несовершенства, которые я в ней находил, вызывали умиление. Я поначалу пытался бороться с ее непритязательностью в еде – Нине, кроме мяса, было все равно, что есть. А пристрастие к пачулям... Она добавляла их во все, даже в самые дорогие духи, которые я дарил... А, по ее определению, «географический идиотизм» и ненависть к цифрам... Нина путала тысячи с миллионами, километры с деньгами, а в исторических датах ошибалась на столетия.

Но, повторяю, меня все это в ней умиляло, как умиляются родители, глядя на собственных несовершенных детей.

Я обожал наблюдать за ней, особенно исподтишка. Нина пребывала в полной гармонии с телом – оно явно не доставляло ей неприятностей. Более того, Нина пользовалась им, как совершенной машиной или как оболочкой, подаренной Богом, естественной и потому не нуждающейся в особом уходе или внимании.

В бессонницу (а я всегда очень плохо сплю) я подолгу рассматривал Нину спящей. Ее любимая поза – на спине, она чуть склоняет голову в мою сторону, руки закинуты вверх, Нина будто заранее сдавалась мне на милость. При этом выражение лица у нее было ангельски безмятежным, словно у спящего ребенка, а на губах застыла полуулыбка тихого экстаза. И этот экстаз передавался мне. Но мой был буйным.

Гений и тут прав – «красота в глазах смотрящего».

Почему я ей безоговорочно верю? Что-что, а уж это мне не свойственно. Я и во сне недоверчив. Только мне кажется, что Нина не соврет. Хотя умом я понимаю, что, дожив до взрослости, она не могла избежать ситуаций, когда не соврать во много раз хуже и безнравственней, чем соврать. Даже святому. А уж женщине...

Доводы разума смиренно падали к ногам моего неразумного чувства. И я отдавал себе в этом отчет, не зная, что делать.

Нина – соблазн и искушение в собственном соку.

Все признаки болезни налицо – я влюблен. Феромоны в надорванном организме явно разбушевались и делали меня неадекватным.

«Самое время выпить», – подумал я и, встав с дивана, направился знакомой дорогой к бару.

Выпив, я подобрел к человечеству и к себе. Меня потянуло на сентиментальность. Стал сочинять себе надпись на надгробном камне.

...Здесь покоится... баламутствующий идальго. Верующий в ничто. Ждущий всего. Опасающийся большинства. Не доверяющий меньшинству...

...хватит самокопаний... пора подвести черту... почему бы не запрограммировать себя на счастье... нейтралитету – нет!..

...не ехать же за счастьем в какую-нибудь глубокую мировую дыру?.. вот оно, рядом, вернее, сейчас – на улице Грез, 13... дежурит... чтобы завтра отправится со мной в свадебное путешествие... по-моему, она именно так и воспринимает нашу поездку... почему бы и нет?.. все зависит от меня... на этом этапе... разве я не посвятил столько лет жизни, чтобы научиться не загадывать вперед и жить сегодняшним днем...

Как только появляются проблески счастья, жирный черный крест, который я поставил на прошлом, начинает шевелиться, корежиться под сердцем, будто нерожденный ребенок.

...дурила, думал, что расплатился... с самим собой, конечно... больше не с кем... никого в живых не осталось... даже страны той не существует... зато есть Нина... такая живая, такая конкретная, так ждущая счастья... может, я одним махом сделаю счастливыми двоих?.. Чего я, собственно, боюсь?.. никто в мое прошлое не лезет... и не обязательно вываливать на стол кишки откровений и обматывать ими партнера... у всех свои скелеты в шкафу... правда, скелеты скелетам рознь, на моих и десять шкафов не хватит... дай им волю, они забьют собой все – набьются в квартиру, не побрезгуют и отхожими местами, а потом полезут с косой... придется от них прятаться, в шкаф... и всю жизнь там просидеть... а они будут веселиться, заняв мое жизненное пространство...

Пришел Кошачий Потрох, забрался ко мне на колени. Выдавая переливчатые рулады, стал тереться мордой о мою трехдневную щетину. Он обожал это занятие. Видимо, принимал меня за щетку.

...лучше бы женился на Майе или какой-нибудь мари-катрин... француженкам, как правило, нет дела до души – у них другие приоритеты... поэтому они не такие ранимые...

...Чингисханчик мой чувствительный, трепетный... притворяется независимым... сам на меня смотрит... не-е-е, француженки так не умеют... живой локатор со смеющимися глазами и плачущей душой... с чего это я про ее душу?.. с чего бы это ей плакать?.. о своей душе подумай...

Чем больше я пил, тем сильнее разыгрывалось воображение. Дай ему волю, затащит в омут! В сто омутов.

Мне уже казалось, что душа Нины плачет из-за меня. Вспомнилась первая реакция моего организма на Нину – холодный пот и мокрые ладони, светящимся хвостом сигареты исчезающий след воспоминаний, тянущийся из подкорки. Или из космоса.

Может, это ностальгия по будущему? Может, я ее видел в другой жизни? Но этого просто быть НЕ... Слишком велика разница в возрасте. Если только Нина – не мой внебрачный ребенок...

На этой оптимистической ноте пьяные фантазии рефлексирующего стареющего козла соединились с его же литературными фантазиями. И я решил остановиться.

– Все! – сказал я себе вслух, для убедительности. – Хорош пить! В душ! И спать!

Тут я вспомнил, что Карвалиха просила меня постирать белье перед отъездом, чтобы было что гладить в мое отсутствие.

Я поплелся на нетвердых ногах в спальню, снял постельное белье, вернулся с ним на кухню и засунул в стиральную машину. Потом положил туда стиральные кубики и нажал кнопку.

На душ не было сил.

Кое-как постелил чистое белье и, стянув одежду, рухнул.

Снился старый кошмар – паук размером с маленького ребенка, сидящий у меня на груди и тянущий железные щупальца к моему горлу.

Пауком был я. Сам сидел у себя на груди и сам же пытался себя задушить.

Я проснулся с криком и в холодном поту.

Прислушался. Попытался еще раз просмотреть кошмар. Только так можно было от него избавиться, проанализировав наяву. Но он, как всегда, ускользнул с грацией ужалившей змеи.

В квартире было тихо. Мирно жужжала стиральная машина. Я протянул руку в поиске горячего замшевого тельца, пристраивающегося обычно в самых неподходящих местах. Пошарив под одеялом, рука ничего не нашла. Странное ощущение, как не найти части собственного тела – ступни, или еще чего, поважнее.

– Сволочь! – позвал я. – Додик! Иди сюда... – Нет мне ответа. – Котяра! Иди ко мне, киса.. ксс... кс... с... – Ни звука, ни шевеления.

Что-то взорвалось в моей голове...

Стиральная машина...

Серая тень, увиденная пьяным боковым зрением, проскользнувшая... куда? Ну конечно, туда, в машину, которую я оставил открытой, пока лазил в шкафчик за мыльными кубиками... захлопнул крышку, не глядя, включил машину... с котом внутри... Он в долю секунды забирался во все открытые дверцы...

Несчастное маленькое существо, захлебнувшееся и крутившееся теперь в адском барабане... беспомощное, так и не понявшее, что произошло.

Какая страшная и мучительная смерть, принятая от любимого хозяина с алкогольным синдромом.

– Додик!!. Котейка... Пожалуйста!!! Только не это!! – взвыл я в последней надежде.

Три прыжка, и я на кухне.

Лихорадочно считаю – машина ставится на ход автоматически в полночь, сейчас (я посмотрел на светящиеся в гостиной часы) 0 часов 20 минут.

...значит, прошло двадцать минут с тех пор, как она работает... пока прибудет вода, растворятся кубики, начнет крутиться барабан... может, он еще не захлебнулся, сумел вытащить голову на поверхность?.. может, еще успею?..

Я нажимал сразу на все кнопки, бился руками и ногами – машина остановилась, урчание прекратилось, но открываться отказывалась. Верхнюю крышку, через которую загружалось белье, заклинило, видимо, сработали какие-то предохранители.

Я понимал, что уже слишком поздно – ни один организм не выживет столько времени в безвоздушном пенящемся водном аду. Тем более такой крохотный.

Все напрасно.

Я стоял, всхлипывая, перед банальным кухонным агрегатом, превратившимся с моей помощью в страшное орудие смерти.

У меня не хватало мужества разбить машину к чертовой матери и достать бездыханное тельце.

Обрывки мыслей, как блохи, скакали в голове: выбросить машину на помойку, не открывая... это шанс считать, что кота в стиралке нет, что он сбежал, проскользнул в открытую дверь... его кто-нибудь подберет... и даже если не вернет (не откликнувшись на объявления, которые я повсюду расклею), будет хорошо обращаться с ним, ведь не полюбить его невозможно... продолжение кошмара, я сейчас, вот именно сейчас проснусь...

Я ударил себя по мокрой щеке и понял, что не сплю. И должен дойти до конца.

«Господи! Кто бы ты ни был, если случилось чудо и он жив, я больше никогда в жизни не напьюсь», – обреченно поклялся я себе, а не Господу.

Я вытащил штепсель из розетки и с помощью кухонного ножа вскрыл крышку. Открыл барабан – он был полон воды и мыльной пены. Я запустил туда руки по самые плечи и стал просеивать содержимое – руки не наткнулись ни на что, похожее на искомое. Я не знал, как спустить воду, и стал выбрасывать мокрое белье на пол.

Машина опустела – кота не было, ни мертвого, ни живого. Я все еще не мог поверить. Пошарил в баке с водой – опять ничего. ГОСПОДИ! Неужели на этот раз пронесло?!

Я сел на пол, на мокрое белье. На меня напал истерический смех, сопровождаемый нервной икотой.

Куда же подевалась серая тень, скользнувшая в воздухе где-то справа? Я мысленно проследил весь свой путь от последнего стакана виски до постели. Шкаф в спальне. Я открывал его, чтобы вытащить чистое белье.

В те же три прыжка подскочил к шкафу и распахнул дверцы – сволочь спала, свернувшись клубком на моем кашемировом свитере.

– Ур..р.. мя..я, – приветствовал он меня сквозь сон и снова зажмурился.

Я схватил его на руки и стал тискать и зацеловывать, изрыгая при этом нецензурную брань.

Почему-то в эту секунду я подумал, что сделаю Нине официальное предложение переехать ко мне. С вещами. И сделаю это в самолете, на обратном пути. Если она согласится, сразу привезу сюда. Вещи перевезем позже.

Глава 17

«Шлах... шлах... шлах... – раздались пощечины. Это были пощечины судьбы...»

Шлах... шлах... шлах... – раздались пощечины. Это были пощечины судьбы. Жизни.

Жизнь полна асимметричных угроз. Ждешь ее ударов с одной стороны, а они приходят с другой.

Как она боялась, что эта поездка не состоится. Нина с ней связывала столько надежд... В реальности все оказалось даже чудеснее, чем в мечтах.

Венеция – сказка. Как и положено любой сказке, в ней были принц и принцесса. И прожили они четыре дня по законам сказки, по крайней мере она.

Ее желания исполнялись, словно по мановению волшебной палочки. Более того, они предугадывались. Разумеется, принцем.

Принцессе было с принцем спокойно и радостно. Солнце высвечивало ажурные извивы дворцов, каналы отражали каменные кружева в своих водах, гондольеры пели, базары и маленькие рестораны расточали аппетитные запахи. И все это волшебство, разлитое в пространстве, появилось ради того, чтобы создать достойный фон и соответствующие декорации для двоих.

Словом, место соответствовало им, а они месту.

Говорить не хотелось. Было страшно спугнуть ощущение совершенного счастья. Зыбкого и понятного, сложного и однозначного.

Говорить не хотелось. Хотелось счастливо молчать об одном и том же.

Сердце Нины набухло, вот-вот взорвется. Выстукивает – об-ре-че-ны. Друг на друга.

Это ощущение было ясно настолько, насколько может быть очевидно ощущение голода или жажды.

А как ей хотелось удивить его, затмить женщин, которых он знал раньше и к которым она его бешено ревновала. Ей казалось, что он был (в прошлом, конечно) синей бородой.

Чего бы она ни отдала, чтобы его удивить, заслужить его короткий характерный смешок, чтобы увидеть, как в ответ на ее выходку он нарочито хмурит брови. Скажи он, что какая-то из его пассий покончила жизнь самоубийством, бросившись в воду, она немедленно сделала бы то же самое. Только бы утонуть лучше той, предыдущей. И к черту малиновые подушки вместе с объятиями под сладкое итальянское мурлыкание гондольера!

В тот момент она и вообразить не могла, как удивит его в самом ближайшем будущем.

Он придуривался изо всех сил. Изображал птицу, летящую к ней – припасть к груди. Изображал ее, Нину, эту прилетевшую птицу ощипывающую, а потом опять себя, пытающегося спастись, пусть в полуобщипанном виде. «Зато живой, – говорил он. – Никому в таком виде больше не нужный, но живой».

И не представлял, что близок к придуманной им же аллегории.

Она думала: «Лети куда хочешь. Ты свободен. Но и я свободна за тобой увязаться. Не смогу полететь – поползу».

Ему говорила:

– Не хочу больше свободы. Возьми меня в рабство. Только в главные рабыни. Я весь гарем разгоню, буду тебе одна во всех лицах.

Он соглашался, соглашался...

Потом вдруг:

– Когда я стану старым и немощным, а ты все еще будешь молода и прекрасна – ведь ты всегда будешь молода и прекрасна, – ты застесняешься меня, начнешь уходить одна из дома, и, возвращаясь, нести всякий вздор. Чтобы меня не обижать. А я, в инвалидном кресле, буду слушать тебя и благодарить Бога уже за то, что столько лет каждый день видел твое лицо... Ты ведь не лишишь меня этого? Не бросишь меня? – И преувеличенно заискивающе заглядывал ей в глаза.

– Брошу, брошу... – счастливо смеялась она. – Уже бросаю.

Она еще никогда в жизни не чувствовала себя настолько женщиной. Он, казалось, давал ей неограниченную власть над ним. И при этом она была от него полностью эмоционально зависима. Но такая зависимость ее не тревожила, а придавала силы.

И она обещала себе, что расскажет ему все, все, все... То, чего не рассказывала никому. Про свою детскую апокалипсическую катастрофу, которая чуть не сломала ей жизнь. Про тяжесть тупой чугунной тоски, которая накрывала ее черным ужасом в самые непредсказуемые моменты жизни.

Благодаря ему она получила уверенность, что оказалась вне зоны досягаемости воплей своей души, которые отравляли ей существование все эти долгие годы и о которых она никому никогда не смела рассказать, изображая благополучную независимую женщину. Она сбросила наконец ношу, которая тянула ее ко дну. Эта гиря осталась в сверкающих водах венецианских каналов. А вместе с ней – прежняя Нина, которая мешала жить сегодняшней Нине.

Нина купалась в мечтах, как гимназистка в период полового созревания. Она отдавала себе в этом отчет, но решительно не хотела мешать мечтаниям.

Предстояла последняя ночь. Она уже сейчас поеживалась от страсти.

Ночью, в постели, все чувства обострялись до немыслимой степени. У нее было ощущение, что он – ее собственные руки. Говорят, что стыдно возбуждаться от прикосновения собственных рук, однако все это делают.

Каждую ночь происходило состязание между многорукими, многогубыми существами с многокамерными сердцами – одному сердцу этого не выдержать. Абсолютное, тотальное совпадение двух чувственностей. Каждый чувствовал сначала за другого, а потом за себя. Мистическое слияние. Достойное бессмертных богов, а не несчастных двуногих закомплексованных.

И он все время, все время пытался ей что-то сказать. И смотрел, вынимая душу. И предлагал свою.

Когда она призналась ему в любви, он сказал, что ее любовь в подметки не годится его чувству к ней:

– Между моей любовью к тебе и твоей ко мне такая же разница, как между любовью к котам и к пирожкам с кошатиной.

Тем непонятнее происшедшее в самолете на обратном пути.

Он почти предложил ей переехать к нему.

И она почти согласилась.

Тогда он, как настоящий волшебник, у которого в запасе сюрпризы на все случаи жизни, вытащил из кармана пиджака коробочку, на которой червонно золотились магические буквы CD, и протянул ее ей на ладони.

– Кто-то из великих сказал, что любви не существует, существуют только ее доказательства, – сказал он деланно торжественно. – Я считаю, что я еще величее, так как могу тебе предоставить доказательства существующей любви. – И, выдохнув с облегчением, как если бы удалось произнести непроизносимое, вложил коробочку ей в руки.

Там оказалось дивной красоты кольцо с огромным аметистом в форме сердца, обсыпанным бриллиантовой крошкой. Она видела похожие в витринах шикарных ювелирных магазинов на Вандомской площади, но ей и в голову не пришло бы туда зайти.

Нина надела кольцо на безымянный палец правой руки – оно оказалось впору. От избытка чувств она не могла говорить.

– Ну вот и хорошо, – затараторил он нарочито нейтрально, чтобы снять напряженность. – Из аэропорта поедем ко мне. Вещи перевезем позже. Вот Додик обрадуется! Ты же ничего не имеешь против – быть на втором месте, после него? – Он был очень доволен собой и попросил стюардессу принести шампанское. – После некоторых событий в моей жизни я пью только шампанское. Это не алкоголь, это пузырчатый лимонад, символ праздника, – зачем-то оправдывался он. В Венеции он не притронулся к любимому виски – пил только вино.

Нина сказала, что ничего не знает ни про какого Додика. Выяснилось, что Додиком он зовет кота.

– Уменьшительное от Адониса, – уточнил он.

– У тебя что, кот еврей? – поинтересовалась Нина.

– Стопроцентный, – заверил он. – Ты разве не заметила неизбывную тоску в глазах и страшную музыкальность? Он обожает Бетховена и русские частушки. Ты не находишь, что он как две капли воды похож на Эйнштейна и Иегуди Менухина?

– Скорее на Джоконду... Смешно, – сказала Нина. – Моя мама дома иногда называла отца Додиком. Как она говорила, за его чисто еврейское занудство.

СГС подпрыгнул в кресле, будто ужаленный.

– А как на самом деле звали твоего отца? – спросил он странным тоном. Это был первый вопрос о ее близких.

– Дмитрием, – сказала Нина. – Дмитрий Ильич Крымов. – Впервые за долгие годы Нина произнесла имя отца вслух.

С ее любимым что-то случилось. Он схватил ее мертвой хваткой за запястье, опрокинув свой бокал с шампанским, и уставился на нее так, словно увидел перед собой привидение. Он даже потряс головой, чтобы развеять наваждение.

– Ты хочешь сказать, что ты... Крымова? – Все краски сошли с его лица, щеки и лоб стали серыми, а шрам над губой побелел до голубизны.

Он откинулся в кресле, но продолжал сжимать ее руку.

Нина осторожно высвободила руку.

– Что с тобой? – спросила она с тревогой.

– Ничего особенного! Мне срочно нужны памперсы, – рассмеялся он дурацким нервным смехом, которого она никогда не слышала.

«Новая игра», – подумала Нина. Он был охоч до всяких игр. И никогда не предупреждал заранее.

– И ты, может, знаешь, кто я? – спросил он, подтверждая ее подозрение.

– Конечно, знаю, – сказала Нина игриво. – Ты СГС.

Здесь произошло совсем уж непонятное – он закрыл лицо руками, плечи затряслись. Что-то новенькое. Она не знала, как реагировать.

Наконец он отнял руки от лица – оно было влажным. То ли от смеха, то ли от слез. И из серого превратилось в алебастровое.

– Интересно, нет ли здесь стоп-крана? – спросил он, вертя головой. – Глупость какая... Извини, – сказал он, вставая. – Мне срочно надо выйти.

Из туалетной кабины он вернулся, только когда объявили: самолет начал снижение, всех просят занять свои места. Он уселся на свое место и слепо уставился в журнал, вытащенный из кармана впереди стоящего кресла.

– Все в порядке? – спросила Нина после затянувшейся паузы.

– Ну, в общем... Как сказать... – странно ответил он и опять замолчал.

Нина решила не приставать – все выяснится по дороге домой. В новый дом. В новую жизнь.

Но дальше произошло самое страшное – он назвал таксисту ее адрес вместо своего.

Когда они подъехали к дому, помог выгрузить сумку и холодно попрощался на пороге подъезда. Сел в такси и уехал.

В такие игры не играют.

Нина позвонила ему через пару часов – домашний и мобильный телефоны стояли на автоответчиках. Послания она не оставила, потому что не знала, что сказать.

Она ждала его звонка день, три, неделю.

Потом поняла, что он не позвонит НИКОГДА.

Ей было так плохо, что она была не в состоянии ни размышлять, ни анализировать. Чувствовала себя как побитая собака. Которую сначала подобрали, отогрели, отпоили-откормили, наигрались вдоволь, а потом разлюбили и вышвырнули за ненадобностью. Это ужасное ощущение заполнило ее целиком, несмотря на все доводы рассудка.

А рассудок, который, несмотря ни на что, еще ютился на задворках сознания, говорил, что это неправда. Что он не похож на человека, способного пнуть любящего пса. Что случилось нечто ужасное, заставившее очарованного принца действовать как хладнокровного убийцу. Но от невозможности понять, что именно случилось, она растравляла воображение, представляя невесть что.

Она видела его последнюю вежливую улыбку, чужое, холодное выражение глаз и удаляющуюся спину – он не повернулся, прежде чем сесть в такси.

Все валилось из рук. А нужно еще было работать, лечить братьев меньших, которым не объяснишь, что ей сейчас хуже, чем им, – у них, по крайней мере, есть заботливые хозяева.

И тут же она говорила себе, что не имеет права уподобиться несчастным брошенкам.

Она не из их числа.

Она сама распоряжается своей жизнью.

И не позволит!..

Никому не позволит...

Ни-и-и-и...

Тут мысли захлебывались в слезах. В слезах внутренних. Когда-то, наплакавшись на жизнь вперед, она запретила себе плакать живыми слезами. До сих пор ей удавалось.

Она брела, как говорится в романах, не разбирая дороги (хорошо, что в Париже все дороги, по которым бредут, отличного качества, в крайнем случае можно поскользнуться на собачьем дерьме).

Вдруг поняла, что говорит с кем-то. Оглянулась, вокруг никого.

Но она явно слышала голос.

Голос Сонечки. Очень недовольный и без намека на сочувствие.

– С ума сошла? Перестань себя жалеть. Посмотри на себя в зеркало – таких не бросают. Пораскинь лучше мозгами, если сумеешь до них добраться – должна быть причина. Найди ее.

– Хорошо тебе рассуждать свысока... Тебе оттуда хорошо видно, вот и подскажи, какая причина. Что я сделала не так?

– Отодвинь эмоции. Покопайся в фактах.

– Третий? Женщина... Была же у него до меня Майя. Он же бабник. Даже на письменном столе женская туфелька красуется.

– «Вот мысль, которой весь я предан! Итог всего, что ум скопил», – продекламировала Сонечка из «Фауста». Цитаты оттуда у нее имелись на все случаи жизни. – Дура ты! Зациклилась... Над столом твоего папеньки висел портрет Эйнштейна с высунутым языком – это не значит, что он с ним спал! Опять эмоции. Зачем он тогда затеял поездку? Предложил тебе переехать к нему?

– Может, я его задела? Обидела? Ранила?

– А может, он испугался?

– Испугался?

Сонечка не отвечала. Зато на Нину оборачивались прохожие. И она поняла, что говорит в полный голос.

Еще она поняла, что ноги сами принесли ее к его дому.

Она подняла голову – ставни в квартире наглухо закрыты. Это означало – он уехал.

«А как же кот? Додик?» – подумала она.

Додик.

Какая-то тяжелая мысль заворочалась в ее бедной голове. Настолько тяжелая и горячая, что вызвала такую же боль в затылке. Невыносимую, разлившуюся жидким пламенем. Все завертелось перед глазами. Сейчас, как перезрелая девица, лишится чувств. Под его окнами, на виду у всех грохнется в обморок.

Неимоверным усилием воли она заставила себя добраться до ближайшей скамейки и рухнула кулем.

В горячечном вихре мыслей и чувств она уловила – ее организм неистово сопротивлялся страшной догадке, всплывающей из подсознания. Подкорка пытается исторгнуть ее страшной болью и внезапной рвотой.

Мучительные спазмы сотрясали тело, выворачивали наизнанку.

Она выблевывала свое прошлое.

Благо, что темнело, улицы были пустынны – вся Франция в это время сидит за столом. Только Сонечка глядела на нее из своего высока, на этот раз одобрительно кивая седой головой.

Догадка была настолько чудовищной, что мозг отказывался не только ее осмыслить, но и сформулировать.

В голове ослепительными вспышками чередовались и громоздились друг на друга образы – вот на нее, сидящую на плечах отца, снизу вверх устремлен смеющийся взгляд молодого мужчины, его протянутая к ее лицу рука, дернувшая ее за нос. Короткий, такой знакомый теперь смешок, мешающийся с раскатами смеха отца. Потом, намного позже, лицо с фотографии из стола Пирогова. Лицо было не то, которое она знала, зато глаза те же – светлые, насмешливые и отважные. И комментарии Пирогова – оборотень, предавший своего друга и учителя и погубивший ее семью. Иуда. Нет, не Иуда, а человек, сумевший обмануть систему, его породившую. Этот образ вполне накладывался на образ и суть сладкой голой сволочи, заворожившей ее...

Что стоило ему, профессионалу, меняющему маски, обмануть такую дуру, как она. Тщательно выстроенная стратегия СГС по увиливанию от вопросов о его прошлом. Категорическое нежелание обсуждать политические события вообще и происходившее в России в частности. Его странная, иногда неадекватная реакция на самые невинные замечания. Отсутствие друзей. Подчеркнутое нежелание общаться с русскими, странное для человека с русскими корнями. И главное, реакция на имя отца.

Конечно, он, друг дома, наверняка знал домашнее имя отца – Додик, – которым первой начала называть его Сонечка.

Она говорила:

– Совсем ты у нас объевреился. – И добавляла: – В нынешних условиях неплохо иметь в доме хотя бы одного полноценного русского.

Отец отвечал на это, что он гой-ашкенази.

«Нет, не может быть, – тут же говорила себе Нина, – это издержки воображения. Болезненные фантазии. Мозг создает фантомы. Каков мозг, таковы фантомы. На самом деле этот несчастный беглец только в моем мозгу и существует. Прошло бог знает сколько лет. Люди в этой профессии, тем более безумцы, вступившие в борьбу с системой, столько не живут. Если они умудрились сломать, доведя до сумасшествия, моего отца, который готов был служить им до последнего, то уж этого предателя наверняка давно достали. Самолюбие мешает мне признать поражение. Я – пошло брошенная женщина и, защищаясь, не желая признавать очевидное, горожу мистически-шпионские страсти. Просто он испугался – я нечаянно поставила его перед выбором. А он из тех, кто ненавидит, когда решают за него. Предложить предложил, но в ту же секунду и испугался. Это с мужчинами бывает. Да и зачем ему обременять себя обязательствами, он же понял, что я готова существовать рядом с ним в любом качестве и в любом контексте. Я и сама ненавижу страсти-мордасти, близкие к помешательству. Считала, что защищена от этой бабской напасти. А такой осторожный тип, как он, тем более. Сбежал. Не то что меня, кота бросил. Или взял с собой? В отличие от меня? Кот для него не опасен, у него нет прошлого».

Неожиданно вспомнила сон, приснившийся в первую ночь, проведенную в его квартире. Сон странный, яркий и смутный.

Она, крадущаяся с бритвой в его спальню, полоснувшее горло лезвие, черная кровь на белой постели.

Тело врага с лицом отца, которому она только что перерезала горло. Значит, уже в тот момент были подкорковые ассоциации. Подсознание бежит впереди сознания, лезет поперед батьки в пекло.

Все эти огрызки воспоминаний, четких и размытых картинок, невыносимых мыслей взрывались в ее голове зловещим фейерверком. Пришлось напрячь силы, мобилизовать защитные реакции организма, включающиеся в минуты смертельной опасности, чтобы не сойти с ума здесь, сейчас, сидя на пожухлой траве под деревом, куда она отползла, выблевав внутренности.

Пошатываясь, она встала на нетвердые ноги и, прислонившись к дереву, попыталась глубоко подышать. Первая мысль была чисто практическая – она, в ее состоянии, категорически была не готова остаться наедине с собой. Куда угодно, только не домой.

Особого выбора у нее не было. Она достала из сумки телефон и набрала номер Миши. Он оказался дома. Удивившись ее настойчивости и предупредив, что у него не убрано, сказал, что ждет.

Нина с трудом примостилась за столиком на крохотной кухне, загроможденной к тому же коробками, газетами и журналами. В раковину свалена грязная посуда. Миша, неухоженный, как и все вокруг, вытащил из морозильника бутылку водки и поставил ее, мгновенно запотевшую, на стол.

– Вот! – сказал он. – Энзэ, то есть неприкосновенный запас! Со слезой. Сейчас нарежу сыра с колбаской.

– Не надо, – взмолилась Нина. Ее затошнило от одной мысли о еде. – Я водку не пью и колбасу не ем. Поджарь лучше хлеба, я солью посыплю...

– Водку тебе предлагаю не пить, а выпить в качестве лекарства, – сказал Миша, наливая рюмки. – Тебя вон всю колотит. Давай, залпом.

Нину действительно била мелкая дрожь, она даже постукивала зубами.

Поднеся рюмку ко рту и зажмурившись, она опрокинула прозрачную ледяную жидкость в себя.

– Фу, – сказала она, поставив рюмку на стол. – Какая гадость.

– Ничего, – сказал Миша, подсунув ей маринованный огурчик. – Зато сейчас получшает.

И правда, по всему телу разлилось приятное тепло и дрожь прекратилась.

– Сейчас хлебушка поджарим... Хочешь, кашку сварю, гречневую, я в польском магазине гречку купил. Настоящую. Не их сраный «саразан»[9]. – Миша суетился, кружась по кухоньке и хватаясь сразу за все. Во всех его повадках была болезненная нервозность.

– Мне нужно тебе кое-что рассказать. Успокойся и сядь, пожалуйста.

– Я сейчас вернусь, – шепнул Миша и выскочил из кухни.

В его отсутствие Нина, с трудом раскопав в глубинах шкафа чистую чашку, налила себе чаю и стала пить, обжигаясь.

На кухню Миша вернулся другим человеком – вид у него был расслабленный и удовлетворенный, движения из суетливых и неуверенных превратились в плавные и точные, а на губах заиграла почти нежная улыбка.

Он уселся напротив Нины и сложил руки на груди.

– Рассказывай, – сказал он. – Только спокойно и по порядку.

Нина вывалила ему все про бурный роман, длившийся почти шесть месяцев. Про поездку в Венецию. И про случившееся в самолете.

– Значит, началось все с Додика? – уточнил Миша и меланхолически задумался, закатив глаза к потолку. – А ведь я тоже твоего отца звал Додиком. Он не хотел, чтобы его звали по имени-отчеству, так мне и представился – Додик, говорит, во всех смыслах слова... Приговаривал – «метис был антисемит, а семит – антиметис...». Я тогда не понял, что он имел в виду.

– А потом понял?

– Потом понял. Додик для него был олицетворением еврейского му... чудака, шлимазла, которого поимели все. Он сказал мне как-то: чтобы избавиться от дурного закона, подчинившего себе твою жизнь, надо довести его до абсурда. В смысле, закон. Или жизнь. И отныне он – настоящий додик. И в ответ на унижения, которым его здесь подвергают, он собирается снимать штаны и показывать всем додикову голую задницу, чтобы продемонстрировать, где он их всех имеет. И выполнял он это свое решение при любом удобном и неудобном случае. Однажды санитарка не нашла ничего лучшего, как напомнить ему, что он член партии. «Анус не может быть членом» – было ей ответом. Он не преминул пару раз проделать это показательное выступление с самой Пироговой. Та пригрозила лоботомией. Но для начала распорядилась добавлять что-то в уколы, которые ему делали насильно, с помощью трех здоровенных санитаров. Один садился на ноги, второй на голову и держал за руки, пока третий колол. Таблетки пить он оказывался, а когда ему вливали лекарство в рот, вызывал рвоту. После этих уколов он спал сутками или слонялся как зомби по коридорам, разговаривая сам с собой.

– А он... отец... упоминал о том, другом, оставшемся?

В Нине все напряглось в ожидании ответа, сердце подпрыгнуло сначала в горло, а потом рухнуло вниз, в живот, и затрепыхалось там, как рыба в сачке. Она вцепилась в край стола, костяшки пальцев побелели.

– Впрямую никогда. – Миша вытащил из пачки «Житан» крепчайшую сигарету без фильтра и закурил. – Но иногда его пробирало на полуфантастические-полуреальные рассказы. В этих историях он всегда действовал с супер-напарником. И у них все получалось. А потом ему пытались доказать, что напарник – двурушник и ему верить нельзя. Он не верил тем, кто это говорил. А потом они оба оказались в ловушке. Напарник предлагал выход. Он отказался. Твою мать очень любил и вас, детей. Но и напарника не сдал. За это ему и мстили. Но рассказы его всегда были так запутаны, что отличить правду от вымысла было невозможно. И никогда никаких конкретных деталей, имен или мест, где побывал...

Миша замолчал.

Нина сидела мертвенно-бледная, забыв о чае и глядя в пустоту бессмысленным взглядом.

– Ты говоришь, этот твой кадр стоп-кран в самолете искал? – недобро усмехнулся Миша.

– Искал, – безучастно подтвердила Нина.

– А как, говоришь, ты его назвала, когда он спросил, знаешь ли ты, кто он?

– СГС.

– Ну и что это значит?

– Ну, тебе не понять... – смутилась Нина. – Я его про себя так называла...

– Расшифровывается же это как-нибудь? – настаивал Миша.

– Сладкая Голая Сволочь. Он своего кота так зовет.

– А почему «голая»?

– Кот у него лысый, безволосый, порода такая – сфинкс.

– Хм... Но сам-то он не лысый. Что, все время голый перед тобой ходил? Эксгибиционист?

– Да отстань ты... При чем тут?.. Надо же было как-то мне его обозначать.. для внутреннего пользования. СГС и СГС... Не понимаю, что его в этих буквах так потрясло?

– СГС... СГС... – протяжно повторил Миша. – Сорочин. Савелий. Если отчество его было на Г... Григорьевич или Георгиевич, получаются его инициалы – Савелий Григорьевич Сорочин. СГС. Было отчего взвиться, когда тебя так разоблачили...

Нина сглотнула слюну.

Ну конечно же, и Пирогов называл тогда фамилию – Сорочин (она подумала в тот момент о Сорочинской ярмарке). И имя Савелий, не раз произнесенное голосом отца, всплыло в памяти.

Сомнений не оставалось. Все сходилось. Это он – оборотень. Предатель. Объект для уничтожения. А не страстный любовник, заливавший в нее сладостный любовный яд.

Конечно, она, как и любая другая романтическая дурочка, сознательно, а чаще бессознательно, мечтала о встрече с таинственным незнакомцем, который в один прекрасный день окажется зачарованным принцем, ждущим, что она его расколдует. Но чтобы этот принц, уже расколдованный, ударился оземь и превратился в трехглавого дракона-убийцу!.. Такой расплаты за воплощение сказки Нина не представляла!

И что теперь? Мстить? Рубить головы, на месте которых тут же вырастут новые?

Нина слишком хорошо понимала – она не мстительница. И вообще не солдат. Еще знать, за что воевать... Она сбежала из своей страны, чтобы не тратить жизнь на борьбу. Пусть «всего лишь» с унижениями. Такую борьбу многие считали не опасной, хотя и бесконечной. Не война за нормальное человеческое счастье, а изматывающая борьба за достойное существование. Оно на бывшей родине не зависело ни от личных качеств, ни от профессиональных способностей, ни от происхождения, ни от смены формаций – и при социализме, и при капитализме. Приспособиться к начальству и обстоятельствам. Вот что надо уметь.

А может, и он от этого бежал? СГС? И другие? Часто лучшие.

Но от ее поступка не зависели ничьи жизни. Она никого не предавала.

Может, она из жертв, которые влюбляются в своих палачей? Существует такой феномен. Даже фильм был про это, «Ночной портье».

– Видишь, как слепа страсть, – перекрыл ее мысли Миша. – Что еще раз доказывает: животное в нас гораздо сильнее разумного. Вся гебня на уши встала, чтобы его достать. Но он оказался им не по зубам. А ты достала без усилий и совсем другим местом. Но и от тебя он ушел. Выскользнул из рук. Вернее, проскользнул между ног.

Миша разошелся. Чем дольше Нина молчала, тем больше его несло. Сейчас он бил ее за то, что она не видела в нем мужчину, а только «подружку». Чем он хуже ее Джеймса Бонда? Ей, похоже, и в голову не приходило, что он все эти годы мечтал о ней. Когда бывал с женщинами, в основном с проститутками, представлял ее, маленькую и взрослую Ниночку, чтобы полноценно завершить акт. Он прожил непростую жизнь. Сидит сейчас, между прочим, почти в своей, хоть и HLMовской[10], квартире в Париже, а не на какой-нибудь убогой московской кухне, и может себе позволить...

Что позволить, Миша в точности не знал, но ощущение позволенности кардинально отличало его от российских лохов, которые, кроме бесплодных дискуссий, позволить себе не могли ничего. К тому же он примерно одного возраста с СГС. И вполне еще ничего...

– А ты откуда знаешь его имя?! – очнулась Нина, не слышавшая и половины из сказанного. – Ты же сам сказал, что отец о деталях не говорил... тем более об именах...

Миша молчал.

Пауза затянулась.

– Ну?.. – настаивала Нина. – Откуда тебе известно имя? Не во сне же ты его расшифровал.

– А ты никогда не задавалась вопросом, каким образом я очутился во Франции? На какие средства живу? Какого черта болтаюсь среди русских? – Миша налил полную рюмку водки и опрокинул в себя содержимое. – А вот этого делать не следовало, – сказал он, ставя рюмку со стуком на стол.

– Чего?

– Пить. После колес.

– Каких колес?

– На которые меня подсадили в психушке. И без которых я не мог обходиться. Ты знаешь, что такое зависимость? И сколько она стоит?

Нина отрицательно покачала головой.

– Ты хочешь сказать?... Ты же их так ненавидел... Не мог же ты им прислуживать после того, что они с тобой сделали!

– А я их и сейчас ненавижу. И прислуживал я не им, а своей зависимости. А они ее использовали. За этим там и подсаживают на наркотики, один из верных способов управлять людьми на свободе. Чтобы иметь очередную порцию колес, я готов был душу заложить дьяволу. А заложил всего-навсего конторе.

– Ты служил им?!

– Служил... служил... Заладила... А Сорочин твой не служил? Только я, к твоему сведению, вольнонаемный, а он профессионал. Человек, Ниночка, самый жестокий, невменяемый и непредсказуемый из всех тварей. И без колес. А советский человек – к тому же раб. Для раба естественно лобызать руку врага, если он не в состоянии ее отрубить. Я-то хоть ненавидел и презирал своих мучителей...

– То есть относился к своим благодетелям брезгливо-агрессивно-заискиваающе. И служил. Как злая бездомная собака, которую подобрали и приютили не менее злые новые хозяева, чтобы использовать в своих целях. Неплохое оправдание...

– Вот именно. Люди – пародия на человечество. Участники траги-буффа, переходящего в траги-фарс. Как в плохом театре. И тем не менее твои ветеринарные сравнения вряд ли годятся для человека.

– Ты даже не представляешь, насколько годятся! И, как правило, в пользу животного мира. Что с именем? Откуда оно у тебя?

– Меня им снабдили перед отъездом, так же, как и дюжиной других...

– Может, и я была в списке?

– Была, не была... Ты относишься к женщинам, у которых душа нацеплена на нос, как у других очки. Стоит щелкнуть по стеклу – и душа пойдет трещинами. Тебе защитник нужен.

– Уж не ты ли?

– Почему нет... Мы с тобой теперь относимся к европейцам – должны вместе держаться.

Нина не верила своим ушам. Ее одолел нервный смех – еще не пройденная реакция на все происшедшее. Смех перешел в болезненную икоту. Миша буквально влил ей в горло рюмку водки. Опять началась рвота.

Когда Нина вернулась из ванны на кухню, посуда была вымыта, на плите попыхивал в турке свежесваренный кофе. Нина, не спрашивая разрешения, открыла холодильник и вытащила нераспечатанную бутылку минеральной воды. Отвернув крышку, опустошила ее на одном дыхании почти до дна.

– Какой же ты сложный человек, Миша, – сказала Нина со всей иронией, на которую в тот момент оказалась способной. – Меня, похоже, любишь, защиту предлагаешь, однако готов на меня доносить. Их ненавидишь и презираешь, однако служишь им... Ну и что же? – спросила она, переведя дыхание. – Служишь все за те же колеса? Или вошел во вкус?

– Кому я сейчас нужен... – улыбнулся Миша в ответ глумливо и невесело. – Контора сейчас бабло пилит, у них там своя свара идет за место поближе к солнцу. А «солнце» само из конторских. Им не до стукачат, вроде меня. Выбросили, как старый тапок...

– Хочешь, чтобы я тебя пожалела? – спросила Нина. – Или добавила тебе информации о Сорочине, которую ты бы мог выгодно продать?

– Им и на сорочиных теперь плевать, если те ни на власть, ни на бабки не претендуют. Он для них теперь просто whistleblower – это в Штатах и Англии для таких, как твой Сорочин, придуман термин – в вольном переводе «свистун» – от британского полисмена, который свистит, когда видит преступление. Whistleblower – это бывший или действующий сотрудник спецслужб, который решил предать гласности преступные факты деятельности своей конторы, – вдохновенно просвещал Нину Миша. – А твой... твоя сволочь голая и секретодержателем не является, все секреты и без него повылазили. Они теперь весь мир держат за газовые яйца. Им наплевать, что мир о них думает. – Миша встал с места и, облокотившись на стол, принял позу оратора. – У них там теперь су-ве-ренная демократия... А разница между суверенной и просто демократией такая же, как между просто стулом и электрическим стулом! Охолуевшая нация!..

«Мудак, – подумала Нина. Сейчас тон и поза Миши раздражали, а не вызывали сочувствие. – Старайся, производи впечатление... Ты и о борще будешь говорить с такой же важностью!»

– И народ русский весь по-прежнему лежит под конторой, теперь уже по собственной воле, а не от страха. Да еще и подмахивает ей устами своей интеллигенции, как старая проститутка постоянному клиенту, профессионально постанывая от удовольствия. – Миша показал, как это происходит, в лицах. Правда, стоны в его интерпретации больше походили на предсмертные, чем на оргазмические. – Коленопреклоненный раб и бредит при этом о мировом господстве. Стадо. А стадо, как известно, легко преобразуется в стаю. Нация, состоящая из рабов, это как пуля из дерьма... – Миша говорил все с большим вдохновением, глаза его вращались в орбитах, с риском вот-вот выскочить. – А страна... вся страна – сплошной эстрадный конкурс всего на свете, по пошлости исполнения и по никчемности содержания...

– И такие, как ты, в качестве конферансье, – перебила Нина его страстный и самозабвенный монолог.

– А я... что я... конечно, оправдывающийся всегда смешон и жалок. Особенно если он пытается быть гордым... И особенно перед женщиной, к ногам которой готов бросить все... – Миша, казалось, достиг апогея чувств.

Он в бессилии рухнул на стул. Стул заскрипел и издал неприличный звук.

– Это не я, – испуганно мяукнул Миша и вскочил. Монолог был испорчен.

Это было забавно. Но Нине было не до смеха:

– Ты не смешон, ты просто жалок. Есть в ветеринарии понятие – кобель по сучьему типу. Это про тебя.

Она говорила с трудом, язык не подчинялся. Все плыло пред глазами. В попытке отфокусировать взор она тряхнула головой и увидела перед собой потное, возбужденное лицо Миши с открывающимся и закрывающимся ртом, как у резиновой маски, натянутой на руку злого клоуна.

– Тебе всегда хотелось сделать что-то героическое и при этом не пострадать. Вечная мечта труса.

Она отлепилась от стены, к которой прислонялась, чтобы удержать равновесие, и на ощупь двинулась к двери.

– Куда ты? Ночь на улице... – попытался задержать ее Миша.

Но она молча стряхнула с себя его руки и вышла вон.

Глава 18

«Во французской кухне есть такое блюдо – l’ortolan...»

Во французской кухне есть такое блюдо – l’ortolan, слывущее верхом гурманства. От начала до конца (от выбора продукта, его приготовления и до способа поедания) это действо, это извращенное пиршество желудка представляет собой нечто варварски-порочное. Что, видимо, и придает блюду особую прелесть в глазах поедающего.

Как-то я напал на передачу, посвященную нюансам этого обряда.

Веселого птаху-самца (l’ortolan переводится с французского как «садовая овсянка») с изумительным окрасом и заливистым голосом показали на природе, беспечно поющим и целующимся с партнершей в садовых зарослях. Потом – в клетке, светлой и просторной, где он продолжал петь на радость поймавшим его будущим пожирателям. Затем клетку поменяли на маленькую и темную. И принялись откармливать невинную птичку, как уток и гусей для приготовления фуа-гра. То есть запихивать еду в клюв, пока садовая овсянка не заплывет жиром и не начнет умирать от разбухания печени, которая станет непомерно большой. Важно подстеречь момент и не дать бедной птичке умереть от обжорства, умереть жертва должна от удушья, вызванного сжатием нежной шейки двумя пальцами руки. Желательно во время пения, чтобы она пребывала в хорошем настроении? – это улучшает вкус плоти. Из тех же соображений душить хорошо бы не до конца, а только до потери сознания. Потом птицу ощипывают пинцетом, целиком, не оторвав голову, укладывают в форму, и, посыпав специями и солью, ставят в горячую духовку. Время готовки – минут двадцать.

Самое интересное – поедание. Для этого выдается огромная белая салфетка. Но не для того, чтобы вытирать ею руки или положить ее на колени. Салфеткой следует накрыть голову, чтобы пожирать птичку в интимной обстановке, сохранив максимум аромата и никого не смущая неэстетичным зрелищем.

В кулинарной передаче хозяйка заведения согласилась не прятаться, а показать всем, КАК едят птичку.

Ее положено взять руками, повернуть гузкой ко рту, поместить туда откормленную попку и, помогая языком, начать высасывать сок, перемешанный с растаявшим мясом и жиром.

Тетка с черными сальными волосами держала птичку пальцами-сосисками и пришлепывала верхней губой с усиками. Она сосала птичкину жопку с энтузиазмом, причмокивая и постанывая от удовольствия, прикрывая в экстазе блестящие глазки. Следить за этим непотребным спектаклем – все равно, что подглядывать за извращенцем, занимающимся скотоложеством. Но и оторваться невозможно.

Высосав все, тетка приступила к пожиранию более плотной субстанции, а именно нежных косточек. Для этого она взяла птичку за голову и заглотила обжаренный каркасик. В руках оставался крошечный птичий череп с полуоткрытыми запечеными глазками. Содержимое полагалось жевать тщательно, запивая красным вином.

Пришла очередь головы. Как из попки, из головы через дырочку тетка высосала сперва жидкие и полужидкие составляющие, а потом с хрустом разгрызла черепушку. И это было самым-пресамым гурманским заключительным аккордом.

Как по мне – слишком сильное впечатление. Образ пожираемой птички отпечатался в моем мозгу как клеймо. Я дня три не мог есть, только пил, причем воду. Почти на год стал вегетарианцем. Пока натура не взяла свое.

Как говорили в дни моей молодости: «Шли годы, смеркалось». Да чего уж там, смерклось.

Клеймо горело огнем.

Я с необычайной ясностью понял, что эта птичка – я сам.

Это меня жрали, это моя задница и голова хрустели на зубах мерзкой пожирательницы птиц.

Даже засомневался, видел ту передачу кто-нибудь еще? Или это был сигнал мне, персонально? Демонстрация моего ничтожества.

Мне показали, как можно меня поиметь.

Я не в силах был определить, символом чего была жуткая усатая тетка – бывшей родины? Просто жизни? Чувства, от которого я бежал все эти годы и которое застало меня врасплох.

Чувство называлось «любовь». Мне и мысленно трудно было произнести это слово.

Но сейчас необходимо разобраться, что же произошло. Для этого надо все и всех назвать своими именами. В том числе Нину. Нюшу. Так звал ее Дмитрий.

Здесь начиналась чертовня. Нюша погибла со всей своей семьей. По крайней мере, мне сообщили, что погибла вся семья из четырех человек – двое взрослых и двое детей. Что это было? Дезинформация? Вложенная в человека, который донес эти сведения до меня. Его дезинформировали сознательно? Невозможно – ему о случившемся рассказала моя мать. Дезинформировали ее? Просто ошибка?

Как бы там ни было, неточную информацию внедрили в меня как данность. И она размыла границы моей осторожности. Для меня из семьи Крымовых не осталось никого.

Опять вспомнил первую, на подсознательном уровне, реакцию на Нину – влажные ладони, ватные ноги, зыбкий след-хвост воспоминания, потухшего вместе с сигаретой прохожего. Но сознание промолчало. Место, где должна была содержаться нужная информация, оказалось пустым.

«Ветер в головах тираннозавров облегчал им движение, – всплыло в голове начало какой-то дурацкой статьи в Интернете. – В головах тираннозавров были воздушные полости, которые значительно превышали по объему мозг этих рептилий и помогали им общаться, избавляться от избыточного тепла и облегчали движения...» – ну точно про меня.

И я расслабился.

А расслабляться нам, даже бывшим, не полагается. Можно нарваться. Что и произошло.

В голове кружилась адская карусель, и я метался из угла в угол своих поврежденных таким поворотом дела мозгов, пытаясь прорваться через мутную заводь оборонно-параноидального воображения.

Удавалось не очень.

А по квартире бродила тень Нины и пыталась что-то объяснить. Или не объяснить, а обвинить.

Немедленно уехать. Слишком много горячих воспоминаний. Первая заповедь, которую полагается соблюдать в экстремальной ситуации, – максимальная удаленность от событий, в том числе и территориальная. К тому же горячка мыслей лечится только активным действием.

Немедленно уехать из Парижа. Туда, куда не ступала Нинина нога и где воспоминания о ней не будут жечь.

Бежать.

Забиться в нору и переждать.

Подобное приходилось делать неоднократно. В последний раз я поклялся, что он будет действительно последним. Правда, теперешняя ситуация качественно отличалась от предыдущей. Бежал я не от врагов. Кому я нужен? Престарелый Джеймс Бонд, находящийся вне обоймы столько лет, что на карте страны, откуда я родом, успели произойти геополитические изменения. Кому я способен угрожать? Меня же, по официальным данным, давно нет на свете. Врагам не до меня. Бегу я от самого себя.

Вопросом, куда бежать, я не задавался, у меня, как и у каждого «настоящего» мужчины, имелось надежное местечко, где мне всегда рады и, самое главное, где обойдется без вопросов. Мы, как опытные шулеры, понимали друг друга с полувзгляда. Друзей подбирают к своим привычкам, а не наоборот.

Главная проблема: что делать с котом?! Взять с собой? Не перенесет сорока дней карантина для животных, положенного при въезде в Англию. Единственные руки, которым я мог бы доверить его, – руки Нины. Но... теперь эти руки, которые обвивали меня с неземной страстью и которые я до сих пор чувствовал на каждом квадратном сантиметре своего тела, во что бы то ни стало нужно было с себя стряхнуть. Оставалась верная Карвалиха. За отдельное вознаграждение эта женщина могла бы справиться даже со львом.

Котяра, уловив ход моих мыслей и поняв, что его собираются бросить, заполз мне на грудь и, уткнувшись в ухо, принялся жалобно наурчивать недовольство.

Я заверил его, что это ненадолго и что, как только определюсь со своей жизнью, немедленно заберу его.

В два дня я все организовал, пристроил кота со всеми его причиндалами, собрал вещи и закрыл квартиру, поставив на сигнализацию и отдав запасные ключи Карвалихе.

Это из электронной записной книжки, в которую я заношу полезную для писательства информацию. Шедевр, который может стать сюжетом следующего романа.

Голубой людоед стал зеленым

Каннибал Армин Майвес, осужденный за убийство, расчленение и поедание 43-летнего Бернда Юргена Брандеса, возглавил в тюрьме отделение Партии «зеленых» и объявил себя вегетарианцем. О Майвесе мир узнал, когда полиция арестовала этого 45-летнего жителя Роттенбурга по подозрению в каннибализме.

Выйти на след людоеда помог австрийский студент, обнаруживший в Интернете очередное объявление Майвеса о поиске жертвы. Именно так, через объявление на трех гомосексуальных чатах, посвященных теме каннибализма, Майвес нашел добровольца, оказавшегося сорокатрехлетним программистом компании Siemens. По заявлению самого каннибала, среди 400 человек, откликнувшихся на пост маньяка, Брандес оказался самым настойчивым. Через две недели общения по Интернету добровольная жертва приехала из Берлина в дом Майвеса в Роттенбурге.

Акт каннибализма начался с того, что Майвес с разрешения гостя отрезал ему гениталии, после чего поджарил их с чесноком и съел вместе с Брандесом. После этого он еще на протяжении 10 часов умолял людоеда отрезать ему еще что-нибудь и в итоге убить. Гостеприимный хозяин зарезал его восемнадцатисантиметровым кухонным ножом. После убийства Майвес поцеловал тело, попросил прощения, а затем расчленил и хранил его части в морозильной камере, снабдив их надписями «вырезка», «филе» и «стейк». В морозилке он также оставил череп своего аппетитного друга.

В общей сложности каннибал съел около 20 килограммов человечины.

Во время судебного разбирательства Майвес пытался заверить судей, что совершил это ради удовлетворения своих сексуальных потребностей. Кроме того, защитники людоеда пытались доказать, что убийство, совершенное с согласия жертвы, преступлением не считается. В итоге Майвес был признан виновным в непредумышленном убийстве и осужден на восемь с половиной лет лишения свободы. Однако Верховный суд, по требованию прокуроров пересмотревший дело, счел этот приговор слишком мягким. Во Франкфурт– ском суде было решено возобновить дело. В ходе повторного разбирательства суд обратил внимание на другие аспекты этого инцидента, которые не учитывались ранее. Суд отметил, что не только жертва, но и людоед участвовал в акте каннибализма ради получения сексуального удовлетворения, так что говорить о «доброте» и «убийстве из милосердия» неуместно. Кроме того, убив Брандеса, маньяк еще долгое время «нарушал покой умершего», что также является преступлением. В итоге Майвес был приговорен к пожизненному заключению, а три месяца назад переведен в тюрьму усиленного режима в городе Кассель.

Именно там, по информации Daily Mirror, любитель гениталий с чесноком организовал ячейку Партии «зеленых» и стал ее лидером; по словам заключенных, он поклялся никогда не есть мяса и отныне придерживается строго вегетарианских блюд.

Представитель «зеленых» Герхард Кехлер, работающий с осужденными, так прокомментировал ситуацию: «Ячейка его уважает, поэтому его и выбрали лидером. Ведь Армин в своем уме. К тому же он может хорошо писать и читать». Ячейка, состоящая из убийц, педофилов и наркодилеров, каждую неделю, по четвергам, собирается в специально отведенной для собраний камере и обсуждает проблемы налогообложения и охраны окружающей среды. По словам Герхарда Кехлера, наиболее актуальные вопросы этих диспутов периодически попадают даже на обсуждение в региональный парламент.

– Чехов? Антон Павлович? По-прежнему утверждаете, что птицы – не люди?

Глава 19

«Теперь, сидя в вагоне первого класса поезда „Евростар“ и потягивая холодное пиво...»

Теперь, сидя в вагоне первого класса поез– да «Евростар» и потягивая холодное пиво, я крючьями рвал зажившее было сердце.

Чтой-то тошно мне,

Ктой-то был на мне:

И сарафан – не так,

И в руке пятак.

А с радиоволн доносится раздумчивое:

– Прости, небесное созданье, что я нарушил твой покой...

А я с достоинством, тихо так отвечаю:

– Сучары вы, дорогие товарищи...

Сначала я решил прощупать самый примитивный вариант.

Предположим, информация о гибели всех членов семьи была целенаправленной дезинформацией. Девочка осталась жива случайно, или ее спасли в последний момент, чтобы использовать позже. В начале восьмидесятых они думали, что у них впереди много времени, и десять, двадцать лет были вполне обозримыми сроками.

Где она росла без родителей? Вряд ли в детдоме. У нее манеры и воспитание из «хорошей детской». После детдома такое нагнать невозможно. Материально, похоже, она тоже не была ущемлена, это бы сказалось в нюансах. Тот факт, что она никогда не упоминала о детстве, о родителях, говорит о глубокой травме (нормальной после страшных событий) или о том, что ей запретили рассказывать что-либо. Приютом могла оказаться семья одного из работников конторы или их родственников, что практикуется часто. Ее воспитали в соответствующей обстановке и с соответствующей установкой – поиск, нахождение и уничтожение врага. Врага своей страны, предателя, приговоренного на родине к смертной казни. К тому же виновника гибели всей ее семьи. Наверняка всю историю ей преподнесли именно так. За годы до отъезда из нее можно было сформировать кого угодно, в том числе и совершенного робота, настроенного на единственную программу. Европа знает, что террористов-смертников «профессионалы от Корана» готовят за гораздо меньшие сроки. А что касается методов родной конторы, то, когда они захотят, способны действовать по всем правилам великих учителей. Что там Макаренко с Сухомлинским, что Песталоцци... Папочка не будет относиться к вам так, как профессиональный наставник. Сам через это прошел. А девочку, травмированную апокалипсическими событиями в собственной семье, ничего не стоит привести к мысли, что она – будущая героиня, Жанна д’Арк, спасительница отечества. Более того, благородная мстительница, которой надлежит покарать презренного перебежчика, ответственного за ужасы, случившиеся с ее любимыми. Кто бы не купился на столь высокую цель? Я сам в ее возрасте именно на подобную туфту и поймался.

Анализ событий был бы безукоризнен, если бы не одно «но». Речь шла не о ком-то, а о Нине. Женщине, которую я не только любил, но и изучил. И которая, похоже, любила меня.

Логика летела к чертовой матери. Что бы ни вякал внутри меня профессионал, сердце, кишки восставали против.

Не могла девочка, пусть и очень взрослая, от прикосновения которой расцвел такой высохший сучок, как я, и холодная расчетливая профессионалка существовать в одном лице. Хотя, надо признаться, в истории разведок были примеры.

Мои мозги, бодрствующие и во сне, разве могли они затмиться до такой степени? Превратившиеся во вторую натуру навыки могли меня подвести настолько? Если навыки можно пропить, то рефлексы не деваются никуда. Бывших сенбернаров не бывает. Наступи босой ногой на колючку – рефлекс сработает раньше головы.

И разоблачила она меня как-то спонтанно, слишком весело, почти игриво. Слишком невзначай. С детской доверчивостью во взгляде, прижавшись своим лбом к моему. Самая совершенная машина, самая гениальная актриса не способна настолько чисто и эмоционально точно сработать. Для Маты Хари она слишком порывиста – бросалась обнимать, так до удушья; сердилась, так скрыть этого не могла никакими силами. За страну своего месторождения испытывала скорее стыд, чем другие чувства. А уж контора, где мы с ее отцом служили, для нее явно была средоточием абсолютного зла. Вряд ли нашлись бы условия или даже угрозы, которые заставили бы ее на них работать. После того, что они сделали с ее отцом, а он, в свою очередь, с семьей. Да и уезжала она в горбачевскую оттепель, их тогда прижали, они на откровенно наглые провокации уже не решались...

И вышел я на нее сам.

Я мысленно, в который раз за несколько дней, перепроверил все звенья, все мельчайшие подробности нашего знакомства. Никакой зацепки. Не кота же, в самом деле, подозревать в соучастии.

Но откуда она могла узнать мое настоящее имя?! Как смогла идентифицировать? Я за эти годы стал другим человеком, сам себя в зеркале не мог соединить с молодым идиотом с промытыми мозгами, сеющим смерть и страдания, но зато с верой в идеалы (какая разница, западные или восточные), в цивилизацию. И внешне у меня не осталось ничего общего с тем типом. В одном из столкновений с бандитами в штатском мне сломали нос и порезали ножом щеку. Они выследили меня, когда еще были живы Вера с Митей, из-за Вериной же неосторожности. Я сделал пластическую операцию в дорогущей клинике. Попросил не восстанавливать черты лица полностью. Меня не узнал собственный сын.

Савелий Григорьевич Сорочин перестал существовать двадцать с лишним лет назад, когда понял, что его подставили как пешку, что им готовы пожертвовать как отработанным материалом, что им манипулировали. О себе прежнем он вспоминал в третьем лице – часть психотренинга, которому он посвятил много лет.

И вдруг невзначай его достает со дна такого глубочайшего колодца девочка-простушка.

Может, ей недавно кто-нибудь раскрыл глаза на него? Когда долго держишь глаза распахнутыми, в них что-то да попадет.

Кто мог узнать Савелия Сорочина в сегодняшнем Поле Линксе?

И как давно Нина знает? С начала знакомства? Или со стадии развившегося романа? До Венеции?

Не может быть. Никакая Анна Маньяни не смогла бы сыграть такого безоблачного счастья. Такой легкости отношений. Такой открытой влюбленности.

Пазл не складывался – затерялся малюсенький ключевой фрагмент. Прояснить ситуацию мог только один человек – Нина.

Придется с ней объясниться. И лучше сейчас.

Она как раз вошла в вагон. Пробежав быстрым взглядом по немногочисленным пассажирам, увидела меня и, не удивившись, подошла.

Села напротив. Сказала:

– Я тебя слушаю.

Устроилась поудобнее: сбросила туфли и, поджав под себя ноги, свернулась калачиком в любимой позе, обхватив тонкими руками плечи. Глаза из-под припухших больше чем обычно век глядели испытующе. Было понятно, что она, несмотря на кажущуюся расслабленность, напряжена. Кошка перед прыжком.

– Каяться публично так же подло, как совершать преступления, – сказал я, уставившись ей в глаза. – Покаяться можно только перед собой и только однажды. Зато навсегда. Так что будем считать мой рассказ не покаянием, а необходимой информацией для неожиданно обнаружившегося участника событий.

Нина согласно кивнула. Она ни на мгновение не отвела от меня ореховых, в желтую крапинку глаз, подсвеченных преломленными окном лучами солнца. Нина улыбалась мне, казалось, безмятежной улыбкой Мадонны Литты.

Я начал рассказ.

– Ты должна понимать, что рассказ этот не про меня, а про совершенно другого человека, опасного безумца, которого я умертвил и, привязав тяжелый груз, утопил в глубоких водах. И был уверен, что труп не всплывет. А он всплыл в самый неподходящий момент. Правда, это не труп, а обглоданный рыбами до белых костей скелет. О нем и пойдет речь.

Скелет был когда-то живым маленьким мальчиком, смышленым, но с массой комплексов. Во-первых, безотцовщина. С отцом его дело обстояло далеко не однозначно, так что в детали углубляться не будем. Интеллигентная мама изо всех сил пыталась изобразить для сына полноценную семью. Но у нее не очень получалось.

Мальчишка был, конечно, сильно начитанным. Мама-учительница говорила с ним по-английски с детства. Но рос он хилым, болезненным и пугливым. Его обижали все кому не лень, во дворе и в школе. А он, как и все сморчки в его годы, мечтал о геройстве и подвигах.

И в один прекрасный день после особенно унизительных пинков он решил, что кулаки и боевой дух гораздо важнее отметок в школе, и пошел записываться в школу бокса. Его туда не взяли. Слишком хилый. С тем же результатом обошел еще пару спортивных секций. Повезло в недавно открытой школе восточных единоборств, за отсутствием других желающих.

Заниматься он стал со всей страстью ущербного подростка, проводя в зале все свободное время. О чудо, не прошло и двух лет, как из неловкого дворового щенка он превратился в самоуверенного, скалящегося волчонка. Запуганно-девичий взгляд исчез, уступив место нагло-мужскому. Это совпало с половым созреванием – прыщи прошли благодаря нехитрому регулярному вмешательству блудливых ручонок, наросла мышечная масса, в том числе и в голове, заняв место «интеллигентских штучек», которыми пыталась напичкать его мама. Теперь он мог защитить не только себя, но и девчонок, буквально липших к нему.

Ощущение собственной силы на фоне слабости окружающих вскружило голову. Это вам не сопли жевать.

Дальше – классическая схема. В секцию наведались профессиональные дяди – спецпропагандоны, чтобы отобрать по известным им признакам будущих бойцов невидимого фронта.

Мальчонка, к сожалению, им подошел. Закачав в мышечную ткань его головы нужную дозу отравляющего вещества и посулив поступление в престижный вуз, которого иначе не видать как собственных ушей, они взяли дурачка тепленьким.

...Кто знает, родись я на пару-тройку лет позже, будь я посерее и поскромнее, окажись в нужный момент в нужном месте, глядишь, и меня занесло бы на верхушку власти в собственной стране. Сейчас бы писал не книжонки, а указы...

Не будем отвлекаться.

После института и спецшколы КГБ он пришел в органы во всеоружии, натасканный на врагов, как овчарка на лагерных. И главное, со слепой верой в голове, что должно быть только так, и никак иначе. А у слепой веры очень злые глаза и загребущие руки. Когда есть вера, позволено все – даже чтобы другие за эту твою веру умирали.

И тут ему опять «повезло» – попал под начало Крымову, в ГРУ.

У Крымова уже была блестящая карьера и слава аса. Новичок ему приглянулся. Скоро Крымов взял его на операцию. Потом еще на одну и еще... В одной упряжке – ведущий и ведомый.

Первое боевое крещение, в пределах соцлагеря, прошло блестяще, их обоих повысили в звании.

Крымов стал готовить его к следующему этапу, к «большой рыбалке».

А как они гуляли! На родине и в дружественном зарубежье – все соцстраны были в их распоряжении. Космонавты, дипломатические отпрыски, дети партийных бонз, гэбэшная элита, люди искусства, собранные в официальную культурную прослойку, – без удержу, все дозволено.

Именно тогда Савелий и прокололся – завел роман с Верой, дочерью полковника из соседнего подразделения. Они познакомились в институте, она училась на два курса ниже. Роман был бурным, она забеременела, сделала аборт. Ее разъяренный отец пригрозил сломать шею зарвавшемуся балбесу. Дочь же была отослана в длительную командировку в Париж, в ЮНЕСКО, ответственным секретарем культурного отдела. Главное было сделать ее недосягаемой для Сорочина. Да и местечко сладкое.

...Кто мог предположить, что судьба-насмешница распорядится по-своему. Нанюхавшись «гнилого Запада» и оказавшись в день Х неподалеку от обожаемого соблазнителя, она, забыв о долге, наплевав на карьеру отца и вообще с радостью положив на свою родину, присоединится к предателю. Но это случится через год.

Савелию сделали втык за шашни внутри коллектива и пригрозили санкциями. Крымов заступился за подопечного, напомнив о грешках самих судей. Дело спустили на тормозах.

К «большой рыбалке» они готовились больше года. За это время их отношения из профессиональных превратились в родственные. А это непростительная ошибка при их работе. Но они были живыми людьми, молодыми, полными сил мужчинами. С огромными привилегиями – атрибутами принадлежности к тайной власти.

Когда они оказались в стране проведения операции, им понадобилось время, чтобы адаптироваться и начать действия по вербовке клиента, очень важного для обороноспособности СССР.

Разработка шла успешно, рыба клюнула на наживку.

Но вдруг в самый ответственный момент рыба забултыхалась и готова была сорваться с крючка.

Они заходили с разных сторон, но улов уходил из-под носа.

Этого бы им не простили.

Поступил приказ – уничтожить объект.

...Да, да, Ниночка, а как ты думала... Мы с твоим отцом были частью системы, я бы даже сказал, активной частью, уверенной в своей правоте. А самодовольная уверенность в своей правоте приводит к цинизму, к жестокости, которая становится нормой. Для нас это была работа. Как для других работа – писать музыку или точить детали. И то, что мы искренне верили в свое дело, только усугубляло ситуацию. Во-первых, слово «искренне» ничего не объясняет в подлых поступках. А во-вторых, если ты действовал осознанно цинично, то потом так же цинично мог отречься от того, что делал. Искренний же мудак – мудак безнадежный.

Блаженный Августин сказал: «Непонимание – не извинение. Непонимающие пойдут в ад».

Нам приказали уничтожить объект. Но как? Его охраняли двадцать четыре часа в сутки.

Самому объекту объяснили, что его окружают не только друзья. Он стал пугливым как лань.

На этих страхах мы и решили сыграть. В спецшколе учили, что правду можно выдумать и навязать врагу или партнеру как истинную, но по каким-то причинам ему неизвестную. Особенно это касается своей правды, которая есть у всех. И самый надежный помощник при этом – блеф.

Объекту в ходе вербовки дали понять, что существует кассета с компроматом на него. Чистый блеф, но, понимая, что практически у всех в шкафу имеется парочка скелетов и почти каждый, особенно из таких высоколобых, к которым принадлежал наш разрабатываемый, мучается этой самой своей правдой, мы не сильно рисковали. Он же, не будучи профессионалом и страшась полностью открыться своему дружественному окружению, заглотил наживку.

Он согласился встретиться. В последний раз и на своих условиях: я должен приехать один, объект же – в сопровождении охраны, которой я разрешу обыскать себя.

Встречу назначили в центре города, в моей машине, и времени мне давалось десять минут – на прослушивание пленки. Охрана оставалась снаружи, так как он не хотел посвящать в компромат никого.

После обсуждения условий наше начальство дало добро. Приказали соглашаться на все. Мое дело – заманить его в машину и продержать в течение хотя бы десяти минут. Об остальном должны были позаботиться другие агенты по выходе объекта из машины – мало ли случайных прохожих на улице, с зонтиками или иными полезными предметами...

Встреча должна была состояться через три дня.

Мы с твоим отцом ликовали – наша часть задания выполнена блестяще. Остальное – за другими специалистами. Плюнув на предосторожности (нас не должны были видеть вместе), мы крепко это отметили. Домой я вернулся часа в два ночи.

Там меня ждали. Гости, не дав зайти в квартиру, корректно, но настойчиво предложили проехаться с ними. Пришлось принять приглашение.

В эту ночь я попал к сотрудникам спецслужбы страны пребывания. Не будем уточнять как – у них были свои приемы и свои агенты. Они вышли на меня, чтобы спасти мне жизнь. Не за просто так, конечно.

Сначала я не хотел верить тому, что мне рассказали, несмотря на наличие подозрительных деталей операции, в которые меня ткнули носом. Тогда они показали фильм, предварительно предоставив весомые доказательства того, что он не фальшивка. Это была видеозапись, зафиксировавшая процесс минирования моей машины моими же коллегами. Мы с объектом должны были взлететь на воздух.

У меня за эти два раза по десять минут просмотра (я посмотрел запись дважды), как, говорят, случается перед смертью, вся жизнь пробежала перед глазами. Причем просматривал я обе эти пленки (одну реальную, другую, хоть и мысленную, но от этого не менее яркую), держа оголенные электрические провода в зубах. По крайней мере, у меня было такое ощущение.

Меня обуяла яростная ненависть – от живота веером. Я чуть не задохнулся.

Переведя дыхание и неимоверным усилием воли заставив себя выплюнуть эти провода, я понял банальную вещь (банальную для организации, на которую работал, – за время службы я сталкивался с подобным, но, как все смертные, когда речь идет о смерти, считал, что со мной такого не произойдет) – я пешка в большой игре, меня подставили. Слили-с.

Я почувствовал то, что наверняка чувствовал великий и несчастный утопист Зорге. Ему не только не верят на родине-уродине, той самой, ради которой он жил и работал, подвергая себя смертельной опасности, но и записали в список врагов народа.

В общем, как говорится в народной кэгэбэшной поговорке: даже если вы точно знаете, что у вас мания преследования, это вовсе не значит, что за вами никто не гонится.

Я в ловушке.

Известно – когда нет выбора, как правило, принимается самое правильное решение. Потому что оно единственное. В моем случае решением было – бежать. Исчезнуть. Раствориться в природе. Чтобы сохранить шкуру, оболочку. Потом ее можно будет наполнить любым содержимым. Я в тот момент так думал.

Знает ли Крымов о том, что меня решили убрать вместе с объектом?

На пленке я узнал несколько лиц, но твоего отца там не было. Новые друзья, приводя неопровержимые доказательства моего размена, упомянули знакомые имена, но и среди них не было имени Крымова. И все же... Я не верил теперь никому. Операцией руководил Крымов. Более того, он был ведущим, а я – ведомым. Если они вышли на меня, как могли ничего не знать о Крымове? Насколько Крымов в курсе? Не сотрудничает ли он с новыми друзьями? Или эти друзья только для меня новые? Возможно, он таким образом старается предупредить меня, не рискуя собственной головой напрямую? А если не сотрудничает?.. А если знал о планах руководства и не предупредил?.. Значит, сдал меня... А если не знал?.. Если все было решено за его спиной?.. Значит, подставляют и его самого...

Спрашивать новых друзей я не стал, это равнялось бы доносу.

Решил поговорить с твоим отцом. В моем положении это было, пожалуй, чрезмерным риском.

Я знал, что он должен вернуться в Москву на следующий день после завершения контакта. У меня имелся в кармане билет на ту же дату. Но совсем в другой конец мира. Еще для одного маленького дельца. Сейчас это был билет покойника. Четко представил себе свое пустое кресло в самолете.

У меня в распоряжении оставались кусок ночи (было пять утра, когда я вернулся домой), целый день и следующая ночь.

Для начала я принял контрастный душ, выпил крепчайшего кофе и практически съел полпачки сигарет, пытаясь думать. Прежде чем отправиться к твоему отцу, я должен был понять для себя, что намерен делать в том или ином случае.

Предположим, я пойму, что он знал... Тогда... Я, честно говоря, не представлял, что тогда. Посмотреть ему в глаза, как в классическом триллере положительный герой при встрече с отрицательным? Вызвать на дуэль, как принято между двумя благородными соперниками? Или застрелить, как принято в нашей профессии, на нашем рабочем месте?

Нина, которая до этого, не дрогнув ни единым мускулом, завороженно слушала мой рассказ, прерывисто вздохнула, переменила позу и закусила губу. Представила, что в последнем случае остались бы в живых ее мать и брат? Увидела, как в магическом кристалле, человеческую натуру без прикрас, готовую поверить любому навету, предать, лишить жизни ближнего?

Я продолжал.

Страшнее всего – я не знал, поднимется ли у меня рука в самом худшем случае, то есть в случае сознательного предательства Крымова. Предательства учителя по отношению к ученику, отца к сыну, друга к другу.

Я размышлял над этим. Стало быть, контора не окончательно выбила из меня человеческое. И у меня есть шанс оживить свое достоинство, свою душу, наконец. Но для этого нужно как минимум выжить.

А если Крымов не знал? Значит, узнает от меня. Значит, я поставлю его тем самым перед выбором – если наверху поймут, что он узнал о моем готовившемся побеге и не предупредил их (а там очень быстро поймут, что именно так и случилось), значит, он сам становится предателем – не для меня, для них. А такое органы не прощают. На нем тоже поставят крест, профессионально и скорее всего физически. И значит, ему тоже нельзя возвращаться.

Крымову, в отличие от меня, было что терять – в Москве оставалась семья – жена и двое детей. Для него ситуация становилась безвыходной. Он должен выбирать между собой и своей семьей, а так как вы были для него всем, это значило выбирать между собой и собой.

Перед этим выбором должен был поставить его я.

И опять...

А если знал? Знал и пошел на это? У него может не дрогнуть рука исполнить приговор, что в этой ситуации абсолютно логичное решение.

А вдруг контора обрекла нас обоих? Элементарный расчет – что выгоднее? Что перевешивало именно в этом контексте – жизнь своих двух, не худших, сотрудников или успех операции. Этого не знал никто. И я.

Может быть, разумнее всего бежать, не предупреждая никого? Пусть потом сами разбираются. Но как с этим жить?

Я стоял, наверное, перед самым главным решением в жизни. И никто не мог решить за меня.

Я рискнул.

Вызвал Крымова условным сигналом (как Юстас – Алекса), который означал высочайшую степень важности и конфиденциальности.

Встреча произошла в задрипанной забегаловке одного из самых криминально неблагополучных районов города. Из тех, в которые не суют нос блюстители порядка.

Пропускаю гимн местечкам, служащим для нас (для всех спецслужб мира) оазисом и микросредой нелегальной деятельности. Нет ничего легче, чем изобразить агрессивного забулдыгу, озабоченного очередной дозой. Тем более что порой это точно отвечает состоянию души. Кем бы ты ни был.

Когда я шел на это, как я понимал, последнее свидание с твоим отцом, поднялся сильный ветер, который за несколько минут причесал город против шерсти, заставив ощетиниться пожухлой листвой, обрывками грязной бумаги, летающей по воздуху, зонтами и вздувшейся одеждой редких прохожих.

Мы сели за столик в самом дальнем углу грязного, с заплеванным окурками полом, полупритона и заказали по кружке пива.

Я заметно нервничал. Он это видел. И я понимал, что он видит. В его поведении я не заметил ничего необычного. Он ждал.

Я рассказал все, начиная с появления ночных гостей. Рассказал о видеозаписи. О своих сомнениях. О своих выводах. И наконец, о своем решении.

За время рассказа он прервал меня только раз, чтобы уточнить степень уверенности в подлинности фильма. Я предоставил ему неопровержимые, в том числе и технические, доказательства того, что запись подлинная. Он кивнул, зная, что именно эта область была моей специализацией.

Я замолчал. Какое-то время Дмитрий сидел, не поднимая глаз от кружки. Потом медленно поднял голову и посмотрел мне в глаза. И я понял – он не знал. И еще я понял, что за несколько минут у него в голове, как и в моей несколько часов назад, пронеслись все возможные для него последствия. Думаю, он пришел к тому же выводу, что и я, – для него все варианты хуже. У него не было выбора, вернее, был выбор между просто плохим и плохим во всех отношениях.

– То-то они поменяли мне дату вылета на сутки раньше предусмотренной. Обо всем случившемся я узнал бы уже в Москве. Постфактум. И преподнести мне это они могли бы под любым соусом. – Он скривил рот в усмешке. – Похоже, родная контора решила наставить мне рога.

Теперь мы оба молчали. Молчали долго. Официант в грязно-пятнистом фартуке принес еще по кружке. И мы, не сговариваясь, приподняли их над столом и чокнулись, разбросав клочковатую пену.

Каждый из нас слишком хорошо представлял, что происходит в голове другого и как мы в этот момент друг от друга зависим.

– Уверен, что сможешь уйти до завтрашнего утра? – прервал он молчание. – Что тебя не пасет третья сторона?

Я вообще не был ни в чем уверен, кроме того, что он дает мне добро. И это самое важное.

Вместо ответа я кивнул.

– А ты? – спросил я, впервые сказав «ты».

– Что «я»? У меня выбора нет. – Он внимательно рассматривал свои руки, как бы рассчитывая увидеть на них знак судьбы. Но ничего не найдя, разочарованно усмехнулся и щелкнул пальцами. – И ты это прекрасно знаешь... Но все равно спасибо, что пришел. – На этих словах он встал и, крепко пожав мне руку, двинулся к выходу.

– Будем надеяться, что они не посмеют тебя тронуть, – сказал я ему вслед. Но он этого не услышал.

В ту ночь мы разлетелись по разным концам света.

Через день ко мне из Парижа прилетела Вера.

Нина молчала как каменная.

– Ну, Ниночка, – сказал я. – Теперь твоя очередь.

Молчание было мне ответом.

– На самом деле меня интересует только один вопрос, вернее, два: «как?» и «когда?».

Нина наклонилась ко мне с улыбкой Чеширского кота и, почти прикоснувшись своим лбом к моему, как в последний раз, в самолете...

– Ваш билет, пожалуйста, – произнесла она противным мужским голосом.

Я поднял голову – надо мной нависла тяжелая фигура контролера с раздутым, как подушка, лицом, на котором играла кривая профессиональная улыбка.

– Месье?..

Нина в ту же минуту растаяла в воздухе.

Убедившись, что мой билет в порядке, госслужащий удалился.

Я попытался вернуть Нину. У меня есть еще много чего рассказать.

Безуспешно. Она, видимо, решила, что главное уже знает.

Я был другого мнения – для меня главное случилось потом.

И я, несмотря на индифферентность Нины, решил продолжить.

«О сверхвозможностях мозга известно давно. Это прежде всего врожденные свойства мозга, определяющие наличие в обществе тех, кто способен находить максимум правильных решений в условиях дефицита выведенной в сознание информации. Люди такого рода оцениваются как обладатели талантов и даже гении. Ярким примером сверхвозможностей мозга являются не только творения гениев, а и так называемый скоростной счет, почти мгновенное видение событий целой жизни в экстремальных ситуациях и многое другое. В жизни не только гения, но и обычного человека временами возникают состояния озарения, и иногда в результате этих озарений в копилку знаний человечества ложится много ценного».

Это выписка из медицинского учебника, которая осталась в конспекте со студенческих времен. Не могу говорить о копилке знаний человечества, но мою личную копилку все изложенное действительно пополнило.

Возникло ощущение вседозволенности – я вошел в раж. Продаваться, сказал я себе, так продаваться легко и дорого.

В тот момент казалось, что мне помогают сверхъестественные силы (хотя выше ангела-хранителя я в мистических сферах не забираюсь).

Дурному вдохновению не было предела. Я разыгрывал партию за партией. Случались проблески гениальной интуиции (именно интуиции, а не ума), мне удавалось на несколько шагов предвосхищать действия противников, пользоваться слабостью соперников и обаять потенциальных партнеров. В моем мозгу происходили вспышки, как на солнце, и сила исходившей радиации подчиняла себе земные события. В какие-то моменты чувство реальности пропадало. Чудилось – так будет всегда. Оптимизм мой доходил до того, что даже в крестах на кладбище я готов был видеть плюсы.

В последующие несколько лет я работал в той или иной степени сразу на несколько крупных разведок, стараясь извлечь как можно больше пользы для себя.

Но жизнь хитра! Когда у тебя на руках все карты, она внезапно решает играть в шахматы.

Известно, что вещи не должны быть, они должны казаться. Если кажется, значит, так и есть, уверяла Эльза Триоле (тоже из наших, кстати). В иллюзиях живется гораздо проще, чем в реальности. И каждое явление стоит подозревать в вероятности более чем одного толокования.

А совесть? «Что совесть? Я сам ее делаю», – говорил черт у Карамазова.

Сначала я узнал о гибели всей семьи Крымова. Без подробностей – детали бойни и самоубийства узнал гораздо позже. Потом, почти следом, пришло известие о смерти мамы.

Но, видимо, этого было мало, чтобы понять, в какую страшную бездну я лечу. Классически – вверх пятами.

У меня оставались Вера с Митей. И я оставался у себя. Тогда. Я так думал.

И напоследок, чтобы у меня не было сомнений относительно монстра, поселившегося под моей человеческой оболочкой, судьба предоставила возможность заглянуть в глаза смерти – в глаза жены, которая, мстя мне, убила себя и моего сына у меня на глазах. И до этого довел ее я.

Какое-то время я пытался совершать телодвижения. Курица с отрубленной головой. Она носится по двору, хлопая крыльями и фонтанируя кровью из горла.

Пытался убедить себя, что смогу жить дальше... раз уж сразу не отправился за ними.

Недаром же нас учили в нашей «спецшколе», как тренировать память, чтобы научиться забывать.

«Новые исследования ученых заставляют лишний раз усомниться в „абсолютно правдивых“ показаниях каких-либо свидетелей преступлений и к тому же вообще способны серьезно пошатнуть веру в здравый смысл и психическое здоровье подавляющего большинства наших современников. Оказывается, даже для вполне вменяемого человека выбор между правдивыми свидетельскими показаниями и галлюцинациями может оказаться весьма и весьма непростым делом. Как выяснилось в ходе экспериментов, более чем в одной пятой всех случаев испытуемые не помнили, засвидетельствовали ли они фактическое положение вещей или же только вообразили нечто такое, чего на самом деле и не было...», – это абзац из «шпионского» учебника. Настало время применить это к самому себе. С большим или меньшим успехом.

Но надолго меня не хватило, лопнули жилы, на которых были подвешены ошметки души. Оставалась только одна роскошь, а именно – выбрать самому, как сдохнуть. И я решил уползти для этого подальше.

Разрубив все профессиональные узлы, я с помощью человека, в котором был уверен, организовал успешное покушение на себя. И, выдав чужой сгоревший труп за свой, благополучно исчез.

Тут же наложить на себя руки было бы очень, очень легко. Я слишком профессионально в тот момент относился к факту насильственной смерти – своей или чужой, – для начала я должен был научиться осмыслять насилие как преступление. Меня долго и тщательно учили, тренировали убивать и считать это не издержками профессии, а рабочими буднями. Героическими рабочими буднями. Недаром за физическое уничтожение врага в нашем департаменте представляли к наградам. Иногда к весьма высоким. Я никого не убил собственными руками, но был готов к этому. В моем случае достаточно было отнестись к себе как к врагу, чтобы сделать харакири – не страшась и не угрызаясь, что часто свойственно самоубийцам. Собраться, сконцентрироваться – и уничтожить врага. Без сложных построений. С построениями – так принято в рефлексирующем гражданском сообществе.

И я обязал себя научиться чувствовать. Суметь осознать, что есть смерть и что есть убийство. Отделить скверну от плевел.

Для этого решил наказывать себя, ежедневно проживая страдания близких людей, чьими смертями были усеяны дороги, по которым я ходил год за годом.

Кто-то сказал: перед лицом смерти человек должен разойтись с обществом и отказаться от корней, чтобы найти самого себя. Я и убрался на край света, в место, почти непригодное для жизни, где обитали несколько монахов-отшельников, птицы да ящерицы.

Я провел там длинных-предлинных три года. На большее не хватило ни духу, ни веры. Стать святым или хотя бы просветленным дано не всем желающим. И еще я понял, что если и есть в людях что-то бессмертное, так это смертные грехи. И что если бы Бог был столь могуществен, его дети не были бы столь слабыми. В общем, научился каламбурить на темы вечности.

Но с собой зомбированным я действительно покончил. Тот сгинул, превратился в прах... А я, как Птица-Феникс, восстал из пепла.

И на нового, вылупившегося из черного небытия индивидуума руки решил не накладывать. Не буду долго объяснять почему. Иначе придется рассказывать день за днем, о медленном поджаривании на огне, о телесных и душевных наказаниях, которым я себя сознательно подвергал, о беседах, которые вел с самим собой (других собеседников не было, все отшельники в этом месте были молчальниками), о минутах полного затмения разума, о мгновениях неожиданных просветлений, полного отчаяния и проблесков надежды. Прошу поверить на слово – решение жить вызвано не трусостью и не душевной слабостью.

Скорее наоборот. Вместо того чтобы взять на свою совесть еще одну смерть несуществующего больше ни для меня, ни для кого в мире зомбированного мутанта, я решил дать шанс новому человеку (стараюсь, чтобы это не прозвучало высокопарно и не отдавало достоевщиной). А может, просто мой мозжечок продолжал, несмотря ни на что, вырабатывать гормон серотонина, того самого, недостаток которого толкает потенциальных самоубийц к действию. Очень часто биохимический состав крови в критический момент способен перевесить комплекс моральных страданий, душевных катастроф и рациональных решений.

И потом, бесы тоже обладают силой исцеления. Откусывая, в качестве рекомпенсации, по кусочку души.

Мне предстояло начать новую жизнь.

И здесь, дорогой читатель, я возвращаюсь к вопросу выбора (см. главу 11).

В гражданском сообществе технически у меня все обстояло замечательно – об этом позаботился мой друг, тот самый Гарри-Григорий-Грэг, к которому я сейчас ехал. «Птица-Феникс без дохода – все равно, что поп без прихода», – срифмовал он, извещая меня о том, что мои сбережения, оставленные ему навсегда (навсегда, так как в тот я момент думал, что ухожу навсегда), не только целехоньки, но и удвоились благодаря удачным инвестициям. Удачной инвестицией оказался его отельный бизнес, в котором он немедленно предложил мне участвовать. Но я отказался – хотелось полной свободы, а бизнес, особенно удачный, всегда зависимость.

Гришка был человек, которому я доверял абсолютно, может, даже больше, чем самому себе (что на самом деле несложно – самому себе я доверял далеко не всегда). А ведь он был той смутной ночью среди поджидавших меня нежданных гостей, открывших мне глаза на мою роль в операции. Это он помог мне впоследствии уйти. То есть был одним из главных вербовщиков. Потом оказалось, что мы с ним больше доверяем друг другу, чем всем разведкам мира вместе взятым. Но работа есть работа – и мы с ним числились блестящей парочкой.

Ему я доверил и поручил увидеться с моей мамой в Москве. Он же помог обустроить мой сгоревший труп и убедить кого надо, что это именно мой труп.

Грэг, Гарри, Гришка, англичанин с русско-индийскими корнями, семи пядей во лбу и к тому же наш человек (что применительно к людям моей профессии звучит по меньшей мере двусмысленно). Но, как ни странно, два настоящих друга, которых я имел счастье так называть, были моими коллегами (даже без кавычек), что противоречит самому принципу нашего рода деятельности. В первом случае этот факт сыграл роль почти роковую. Во втором же по-настоящему близки мы стали, когда оба отошли от дел.

Ему не надо было ничего объяснять – мы давно, как профессиональные шулеры, изъяснялись знаками. На уровне человека перед зеркалом. И это он был тем самым владельцем отеля-тюрьмы в Оксфорде, где меня всегда ждала личная камера-комната с привинченной к полу постелью.

Так что не думай, милая Ниночка, что я выковал из себя сверхчеловека, антигероя, прошедшего моральное и нравственное очищение и превратившегося в настоящего героя. Вовсе нет. Голодание способствует скорее физическому очищению организма, а не нравственному. Тут нет ничего зазорного. Говорил же Ницше, что «катарсис» означает промывание желудка, а не какое-то «очищение страданием».

Я просто подлатал душу, подлечил голову и нашел себе, как водится, массу оправданий.

Во-первых, так просто использовать невежество в сочетании с подростковой агрессивностью и максимализмом, замешанные, как на дрожжах, на игре дурных гормонов. Чего стоит профессионалам оболванить закомплексованного подростка, умело возбудив и перевозбудив рецепторы, отвечающие за потребность в величии. Потом, конечно, специфика времени и общества, желание жить активной жизнью, а не прозябать за разговорами на кухнях (сопли жевать). Я был глиной и не задумывался, какой горшок намерен сотворить из меня Господь Бог. Не дело глины задаваться вопросами, на то она и глина. А вместо Господа у меня в тот момент была моя любимая и великая Родина. А вместо апостолов – вербовщики и дрессировщики из славных органов.

Во-вторых, я никого не убивал (по крайней мере впрямую) и не предавал. Имею в виду близких людей, а не абстрактные понятия – родина, страна. Если уж на то пошло, это они меня предали, служившего им верой и правдой. На моей совести не было ножей, воткнутых в спину друзьям.

Я потерпел крушение на всех фронтах, кроме профессионального. Но, учитывая гнусность моей профессии, в этом не было большой доблести.

И еще – я смирился с мыслью, что люди, даже если речь идет о простейших поступках, не способны выстроить иерархию причин, связно объяснить, пусть и задним числом, почему пришли к этому или к тому решению. В жизни случаются мистические совпадения, немыслимые комбинации, казалось бы, очевидных вещей. Так что брать на себя смелость говорить, будто в своей жизни ты все решаешь сам, может только последний дурак.

Вот тебе пример, моя милая девочка. Где бы мы сейчас были со своими жизнями, не вмешайся в них эта сладкая голая сволочь, носящая имя греческого бога, мой кот Адонис?! Так бы и существовали в одном городе, в двух шагах друг от друга, в отдельных, параллельных и одновременно сплетенных в тугой узел судьбах. Узел, который сейчас, хотим мы или нет, вынуждены распутывать.

Разве не чувствуешь и тут метафизического сквознячка?

...Новую жизнь я решил прожить обывателем. Без бурных страстей. Зажиточный буржуа со склонностью к писательству.

Раз и навсегда отказываюсь идти на костер во имя какой бы то ни было идеи, пусть и самой гуманной, самой справедливой на свете. На мой обывательский взгляд, ни одна идея того не стоит.

Не хочу проливать ни капли ни своей, ни чужой крови ни за какую родину-страну-веру – они того не стоят, если заставляют проливать за себя кровь.

Не хочу вообще воевать – ни нападать, ни защищать.

Не хочу ни с кем и ни с чем бороться, включая собственные недостатки.

Я не конструктивная личность. И не деструктивная.

Я – шуршащий мимо.

Хочу вести благополучный буржуазный образ жизни в благополучной буржуазной стране. Я выбираю атараксию, которую словарь определяет как «невозмутимость, состояние душевного покоя, к которому должен стремиться мудрец». Для этого и в страну приехал такую, где все главные человеческие и демократические ценности созданы до меня.

Я обыватель-пользователь. И больше ни на что не претендую.

Хочу быть здоровым эгоистом с гедонистическими склонностями и не пытаться никого ничему учить. Но и себя тоже попросил бы оставить в покое, чтобы никакие «гриппозные носы» в мою жизнь не лезли.

Моя писанина – мое развлечение, препровождение времени, а не работа и не попытка (не дай бог) наставить человечество на путь истинный. Считаю наставничество делом в лучшем случае бесполезным, а то и вредным. Меня самого тошнит от всяческих нравоучений, от кого бы они ни исходили – от святых или от одержимых дьяволом, от мудрецов или от городских сумасшедших. При том, что сам бы мог выступить от имени всех вышеупомянутых. Благо, словом владею неплохо и привычки этих приобщившихся знаю не понаслышке.

И не хочу мучиться чувством вины – оставляю эту национальную забаву русской интеллигенции. Русский путь развития души – мучиться виной не только за себя, но и «за того парня». На Востоке, например, отсутствие чувства вины – двигатель прогресса. Там любой поступок должен быть утилитарен, а не морален. Мораль всегда соотносится только с определенной культурой. Слово «стыд», к примеру, непереводимо на китайский. Там нет такого понятия. Зато очень сильно понятие «чувство долга», в прямом и в переносном смысле.

Короче, жить надо не по принципу «что хочу, то и делаю!» – это беспредел, а по принципу «чего не хочу, того не делаю» – это и есть свобода.

Я нахожусь в стадии, когда в зачет идет только то, насколько ты добр к ближайшему окружению. А любить хорошо бы научиться для начала себя. И тогда может вернуться способность любить ближнего своего, хотя бы одного. Более того, уверен, что только эгоистическое чувство любви к самому ближнему способно спасти все человечество. Можно начать даже с кота.

Любить – это вообще делать для. Это чувство, которое в первую очередь нужно тебе самому. Иначе жизнь будет скучна, как пустыня. И так же пуста.

Все это, между прочим, прекрасно уживается и с эгоизмом (здоровым), и со склонностью к гедонизму. Просто вдвоем делать это гораздо приятнее.

Я дозрел – готов признаться в любви к конкретной женщине, с которой хочу получить порцию обыкновенного обывательского счастья – семью, детей, кошек и собак, и уж точно без всяких поисков высшего назначения и смысла жизни.

А конкретная женщина заявила мне полусерьезно:

– Любишь? Сначала завоюй. А потом приручи. Получишь идеальную Душечку, буду предупреждать все твои желания... если они не расходятся с моими, конечно...

Материал, о котором мечтает каждый самец.

Но нужно было, чтобы этой женщиной из всех других, живущих на земле, оказалась девочка, к сиротству которой я был непосредственно причастен.

Что же это, как не проделки судьбы-индейки? Не даром говорят, что жизнь – это то, что случается с нами, пока мы строим планы на будущее.

Знать бы еще, в каком состоянии находится сама героиня романа. В какой степени она спровоцировала ситуацию. Вольно или невольно? Жертва она или виновница? И что намерена делать?!

Когда я очнулся от кисло-сладких грез, поезд подползал к перрону...

Я вышел на вокзале Ватерлоо и, взяв такси, отправился в Оксфорд.

Глава 20

«...Моя беда в том, что я имею слабость к рискованным экспериментам...»

Моя беда в том, что я имею слабость к рискованным экспериментам, а потом меня несет... несет... и я забываю вовремя остановиться. Ну что, жопа, допрыгалась? Какого черта я добивалась этой проклятой свадьбы?! И так все деньги он тратил на меня. Все чувства тоже. Все брошено к моим ногам. Нет, подавай мне свадьбу! Хотелось довести его до конца, до самых врат рая. И только в последний момент сдернуть с его глаз повязку, чтобы обнаружил: он в аду. Повыпендриваться захотелось – получить аристократическое имя в качестве жены, а не только дочери (хотя и незаконнорожденной). Решила устроить настоящее индийское кино (между прочим, на самом деле я считаю, что индийский киношный сюжет – самое точное воплощение любого жизненного). Допрыгалась! Брамапутра, сучий потрох...

В свидетели взяли каких-то двух его убогих коллег-адвокатов, гостей не было. Мамочка его тоже не явилась, сказав, что проходимок, желающих окрутить ее простачка, много, а она одна (я слышала, как, говоря с мамашей по телефону, он сказал, что она заблуждается по моему поводу, что внешность моя обманчива, что внутри у меня красота и нега). Прислала нам букет черных роз, лахудра. Цветы очень подошли, так как невеста была вся в черном, только рот был накрашен яркой помадой. Раздавленная вишня на белом полотне. Смотрится. Кто оценит?

Суженый мой был на седьмом небе и сиял как солнце.

В первую брачную ночку, пролив на него последнюю Ниагару страсти, я решила поставить для него пьеску под названием «Гамлет» (пришлось перечитать эту слезливую абракадабру, дабы освежить школьные воспоминания), но в порно-варианте. Гамлетом была я, а вместо тени его папашки была моя оскорбленная мамочка. Муженьку же моему я уготовила остальные роли, от Клавдия до Полония.

Первое супружеское утро началось с того, что я прочла ему заученный монолог Гамлета:

...Как все кругом меня изобличает

И вялую мою торопит месть!

Что человек, когда он занят только

Сном и едой? Животное, не больше.

Тот, кто нас создал с мыслью столь обширной,

Глядящей и вперед и вспять, вложил в нас

Не для того богоподобный разум,

Чтоб праздно плесневел он. То ли это

Забвенье скотское, иль жалкий навык

Раздумывать чрезмерно об исходе, —

Мысль, где на долю мудрости всегда

Три доли трусости, – я сам не знаю,

Зачем живу, твердя: «Так надо сделать»,

Раз есть причина, воля, мощь и средства,

Чтоб это сделать...

Он обалдел совершенно. Пялил на меня свои зенки, силясь понять, какую сексуальную игру я собираюсь затеять на этот раз. Тут-то я сюрпризик и поднесла. Жри.

– А знаешь ли ты разницу между бесконечным ужасом и ужасным концом, мой избранный?! – задала я главный вопрос.

– С тобой я готов к тому и к другому. – Так бы и выдрала у него все, что торчит сикось-накось!

– А знаешь ли ты, кем я тебе прихожусь, мой расчудесный муженек? – Шепот горячий, как шоколад, подавись, урод!

– Еще бы! – ответил он, довольный собой до визга.

– Так вот, милый мой кровосмешенец, ты вчера женился на собственной дочурке, которую имеешь честь насаживать на свой гвоздик уже почти год. – Вижу себя на огромном экране. Я безукоризненно прекрасна. Во всяком случае, в моем сценарии было именно так.

Он вылупил голубые глазенки, не зная, как реагировать на такое заявление и на всякий случай хихикнул.

– В каком смысле? – игриво спросил он, пытаясь на меня залезть. Козлище!

– В самом что ни на есть прямом, – ответила я, упершись ему в грудь рукой и глядя прямо в глаза. В глаза! В глаза смотреть! – Мы с тобой совершаем инцест, дорогой папочка.

И я выложила историю, случившуюся двадцать лет назад, – напомнила, как он подобрал и приютил у себя молоденькую бродяжку-хиппи, отходящую от специфического коктейльчика и готовую на все ради новой дозы. И как он ее потом оприходовал, пользуясь полной беззащитностью. И главное, что из этого получилось. Вернее, кто.

Тут я приняла совершенно разнузданную эротическую позу и наблюдала за его реакцией из-за своего собственного уха, вывернувшись практически наизнанку.

Самое смешное, что вместо того чтобы все отрицать, как сделал бы всякий нормальный человек, он сразу ее вспомнил. Мою бедную мамочку...

– А я думаю, на кого ты похожа, – сказал этот дебил, вместо того чтобы все отрицать.

– Как – «на кого»? На тебя, папочка! – ответила я, заканчивая акробатический этюд.

– На меня ты быть похожа не можешь никак, – сказал он, вставая с постели. – Я твою бедную больную мать никогда пальцем не тронул.

– Да что ты говоришь?! – запричитала я, хлопая себя руками по бедрам и изображая удивленную невинность. – А вот это что?!

И я, как заправский иллюзионист, вытащила из-под подушки положенный туда накануне его собственный паспорт и показала написанное рукой матери слово «ОТЕЦ» на главном развороте.

– Это мамочка оставила мне на память, чтобы я могла найти подлеца, который, воспользовавшись ее несчастным положением, снасильничал ее и обрюхатил.

– Ты ошибаешься, – сказал он голосом со дна океана, а выражение лица у него при этом было как у затопленной Атлантиды. – Никакой нормальный человек не смог бы притронуться к такому грязному, запущенному и больному существу, больше похожему на затравленную зверушку, чем на человека. Хотя бы из брезгливости, из страха заразиться какой-нибудь гадостью. А именно такое зрелище представляла собой твоя бедная мать, когда я нашел ее между мусорными баками, вынося помойку, и подобрал из жалости. Я поручил домработнице отмочить ее в ванной и обработать дезинфектантами. Потом я вызвал приятеля врача, который ее осмотрел и взял анализ крови. Через несколько дней он представил неутешительную картинку – твоя мать была больна венерической болезнью и беременна одновременно. Не говоря уж о полном отравлении ее организма наркотиками. Его совет был – немедленно устроить ее в одно из заведений, где заботятся о таких заблудших душах и предоставляют им лечение и уход. Там бы ей, естественно, сделали аборт, так как в ее состоянии рождение здорового ребенка было практически невозможным. Вместо этого я оставил ее у себя на два месяца, дал ей все, что имелось у меня в распоряжении, – кров, еду и медицинский уход по высшему разряду.

– Ой, ой, как ты меня растрогал... Щас заплачу... Так, значит, это тебя я должна благодарить за свое появление на свет... Спаситель ты мой... Родненький... Все равно получается, что ты мой папашка, пусть и символический. – Но зря я сотрясала воздух, он был как в трансе и слышать меня не мог. Или не хотел.

– Как только она достаточно оправилась физически, – продолжал он святочный рассказ, – пожиравшие ее демоны взялись за свое. В один прекрасный день, воспользовавшись моим отсутствием, она собрала все деньги, которые ей удалось найти в доме и, прихватив несколько мелких предметов, которые сочла ценными (бриллиантовые запонки, доставшиеся мне от отца, например), исчезла. Но самым непонятным было исчезновение моего паспорта, я никак не мог взять в толк, зачем он ей понадобился. Каким же оригинальным образом это теперь разъяснилось!

Навешивая мне на уши всю эту лапшу, он вышагивал голышом по спальне, украшенной им накануне белыми розами и орхидеями.

Я презрительно хрюкнула, давая ему понять, как именно отношусь к его идиотским оправданиям.

– Послушай, – сказала я ехидно, – оставь свои тошнотно-благородные бредни для кого-нибудь другого. Меня тебе провести не удастся. Я не мамочка, у меня мозги наркотиком не разжижены, я тебя, сволочь, насквозь вижу. Может, скажешь, что и меня пожалел?!

– И тебя... Сначала пожалел, а потом влюбился. Мне показалось, что в невзрачном теле живет нежная душа, нуждающаяся в любви и защите... И что ты ко мне... привязалась...

– Я тебе не собачонка, чтобы привязываться. Я роковая женщина. Мстительница.

На самом деле я в этот момент не так уж была и уверена... А вдруг он говорит правду? Но не могла же я позволить вот так, за несколько минут, дать разрушить мечту, цель и смысл своей жизни. Позволить несколькими сомнительными откровениями выдернуть платформу из-под сложнейшей конструкции, которую соорудила и которая стала высшей, оправдывающей бессмысленную жизнь, идеей, ради которой человек и рождается. По крайней мере, человек осмысленный.

– Так ты меня никогда не любила? – спросил он растерянно. – А зачем же тогда это... все... – обвел он безнадежным взглядом белоснежную комнату из сказки про Золушку.

– Как «зачем»?! Роскошь – естественная среда моего обитания. И ты как муж должен мне ее обеспечить. Я имею в виду среду. И потом, с моими данными, аристократическое имя не помешает.

И тут случилось неожиданное. Выражение лица у него сменилось с человеческого на какое-то волчье, загнанное.

– А младенчика тебе не зажарить к пиву?! – произнес он замогильно-актерским голосом.

И вдруг одним прыжком подскочил к постели, где я лежала в позе оскорбленной одалиски, и, набросившись, как бойцовая собака, вцепился мне в горло и стал душить. Хорошо, руками, а не зубами. Протез пожалел, что ли? Сначала я думала, что он шутит, но его пальцы-щупальца сжимались все сильнее на моей хрупкой лебединой шейке.

– Я... я думал ты... ангел! – хрипел он так, будто душили его, а не он. – А ты... ты ехидна, змея жалящая! Значит, ты притворялась все это время... Ты разъела мне душу... Раздавила сердце... Ты зверь, а не человек... И мать твоя... – В его голосе было отчаяние, которого я так долго добивалась. При этом из его глаз капали горячие слезы, они падали мне на лицо и катились по нему, как если бы были моими.

В моей глотке что-то забулькало, я стала задыхаться и испустила цыплячий писк. Собрав последние силы, подтянула колени к подбородку и, упершись ступнями ему в грудь, толкнула.

Он охнул и подался назад, расцепив на мгновение пальцы.

Я немедленно воспользовалась этим и вскочила. Оттолкнув его двумя руками, я, как дикая кошка, прыгнула к комоду и нажала на маленькую заветную кнопочку. Тут же выскочил тайный ящичек. А там лежало... то, что лежало.

Я схватила в руки свою миниатюрную игрушку и направила ее дуло в грудь обескураженному супружнику.

– А рассказчику хуй за щеку, – сказала я и изобразила сказанное на лице, засунув язык за щеку и оттопырив ее, как если бы показывала ему ртом фигу.

Он даже не пошевелился, не знаю уж, от удивления или от беспомощности. Только смотрел на меня детскими глазенками, не моргая и приподняв удивленно брови домиком.

Картинка еще та – безумно, очень-очень-очень красивая голая бестия со смертельной игрушкой в руках и гадкий, очень-очень-очень противный голый, размазывающий по щекам остатки слез, жалкий фавн, в которого эта игрушка целится. Я расхохоталась сатанинским смехом, настолько увиденное со стороны показалось мне смешным. Наблюдать себя со стороны – удел сильных натур. Это про меня.

Убивать его расхотелось. Да это и не входило в план – я уже говорила, что собиралась прожить свою жизнь в богатстве и комфорте, а не в тюрьме. А до нужной кондиции я его довела – жизнь его без меня не стоила и гроша.

Я спокойно положила пистолетик на крышку комода и стала неторопливо одеваться – натянула черные кружевные трусики, которые накануне вечером он спустил с меня зубами, встав на колени, на них – джинсы, потом полупрозрачную маечку на голые грудки и сунула ноги в туфельки из змеиной кожи. Подхватила сумочку. Направилась к двери. Сделала вид, что забыла оружие.

Он не пошевелился.

Пришлось добавить последнюю каплю.

– Ой, – сказала я, взявшись за ручку двери, – кажется, я забыла свое обручальное кольцо.

И вернулась забрать его с прикроватного столика – огромный, в три карата, солитер.

– Ты уходишь? – он наконец расклеил рот.

– Ухожу, – подтвердила я, обернувшись, с порога. – Ты меня больше не интересуешь. Ты занимал меня только в качестве придурка-папеньки, трахающего собственную дочку. А так... таких, как ты, знаешь, сколько... еще и побогаче. И помоложе. И с фаллосом вместо пиписьки – так что и притворяться не надо будет.

На этот раз провокация сработала.

Он, как я несколько минут назад, прыгнул кошкой, достигнув в один прыжок комода, и схватил пистолет. Крохотная игрушка утонула в его большой ладони.

– Бах... бах... – сказала я, приставив свой указательный палец к своему же виску. – Это единственное, что остается сделать, чтобы я тебя пожалела. – И, нагло улыбнувшись, облизнула остреньким язычком алые губки, чуть прикрыв при этом глазки. Надо же мне было еще разок проверить свою власть над ним.

И я поняла, что никуда эта власть не делась, – его младший брат немедленно отдал честь.

Я опять расхохоталась, на этот раз смехом русалки.

Он смутился.

Я повернулась, открыла дверь и сделала шаг в новую жизнь.

Сзади раздался выстрел.

Все люди сволочи. Есть еще дураки и уроды. Но они тоже сволочи.

Полюбуйтесь, в каком положении я оказалась, связавшись с ними. В своей так называемой новой жизни. Сижу в инвалидном кресле, с атрофированными ногами и позвоночником, из несгибаемого стержня превратившимся в трухлявый ствол. Только голова осталась в полном порядке, несмотря на все происки старой ведьмы – моей свекрови. Это она науськала нанятых медиков признать меня психически неполноценной с, как это там у них называется, маниакально-депрессивным синдромом, короче, параноиком, за свои действия не отвечающим. А я очень даже отвечаю, им самим и не снилось так отвечать, как я отвечаю. И сыночек ее приговорен к минимуму наказания как «совершивший внеправовые действия в состоянии аффекта» – всего четыре года заключения. Еще бы, самые лучшие европейские адвокаты были привлечены ею к процессу, наделавшему столько шума в прессе. В результате он в тюряге, а я – в кресле-каталке, в полной зависимости от старой деспотичной карги, мстительной и изощренной надзирательницы, получившей полную власть над несчастной инвалидкой, в муках которой повинен ее долбаный отпрыск.

Отыгрывается она на мне самым подлым и в то же время самым простым способом – отказывается слышать мои мольбы отвезти меня в туалет и запрещает прислуге ко мне приближаться, обрекая меня на унизительное обмачивание, а иногда на что и похуже. Она считает этот способ издевательства самым действенным в моем случае – унижение за унижение, как она говорит. Хотя сыночку ее это теперь вряд ли поможет – его самого лечат от приступов психопатической агрессии в швейцарской тюремной больнице. Но ему-то там особого вреда не будет, а вот мне, по прогнозам врачей, грозит прогрессивный паралич, так как в позвоночнике моем затронут самый главный нерв. И здесь мне не помогут все мои денежки, обладательницей которых я теперь являюсь. Вернее, могла бы являться, если бы не доказанная с помощью подкупленных медиков моя умственная неполноценность. В результате моя новоиспеченная belle mere[11] «великодушно» взяла на себя все заботы о своей несчастной belle fille[12]. Более того, идиотам-докторам удалось установить, что их сложносочиненный диагноз, в переводе на нормальный человеческий язык обозначающий мою умственную и психологическую неадекватность, является результатом наследственного сифилиса. Именно этим, по их оценкам, объяснялась моя беспричинная агрессивность, вызванная синдромом завышенной оценки собственной персоны, параноидальная мания поиска виновника неудач своей жизни и невзрачности внешности (в том смысле, что я дура, считающая себя светочем познаний, злобная зверушка, принимающая себя за проницательного психолога, и, наконец, уродина, уверенная в своей абсолютной неотразимости).

Теперь все вышеизложенное (а особенно последнее соображение) мне каждый божий день заново издевательски разъясняет моя новоиспеченная родственница – ведьма-свекровь. И делает это она всегда одним и тем же способом – подвозит меня, беспомощно сидящую в инвалидном кресле, но не сломленную духом, к большому старинному зеркалу и оставляет надолго одну, предоставляя возможность, как она говорит, «созерцать адскую штучку в облике корявого отродья». И удивляется, как это ее сыночек сразу не распознал во мне шизофреничку, – от меня этим, по ее словам, за версту разит. А все дело в его комплексах – всю жизнь, дурачок, считал, что его не может полюбить нормальная женщина...

При этом она каждый раз не забывает напоминать мне, что «аристократок по мужу не бывает, а бывают только выебанные мужем-аристократом плебейки...»

Ха! Как бы не так! Я отвечаю ей (мысленно, так как говорить мне сложно – язык распух) на это, что она больше похожа на пьяную педикюршу, чем на графиню.

Просто она мне завидует – несмотря на неподвижность, привлекательность моя ничуть не пострадала, и даже в таком состоянии я их все равно всех переиграю – следующая операция по изведению этого рода уже начинает зреть в моей гениальной голове. Старая каша сварена и съедена. Может быть, я объелась самую малость. Но с моей идеальной фигурой не нужно бояться пары лишних килограммчиков. К тому же ложечка, волшебная серебряная ложечка, при мне. Старуха может выебать мое кресло, но она не доберется до моих мозгов. А если ей нравится нюхать мои испражнения, то пусть.

Теперь я начну именно с нее, со старой карги. А если ДНК не подтвердит нашего родства с папочкой, заживу с ним полноценным аристократическим семейством после его выхода из тюрьмы. И никакая ведьма нам больше помешать не сможет.

На любую проблему можно смотреть по-разному – видеть в ней всего лишь проблему или суметь усмотреть в любой проблеме массу возможностей.

Недаром я посвятила его в самую суть чувственности! Все равно он теперь без меня жизни не мыслит!

А что касается того скрюченного чудовища, которое отражается в их загаженном мухами зазеркалье, с атрофированными ножками, несоразмерно большой головой с раздутыми губами, пускающими слюни, и бессмысленным взглядом, то мне нет до него никакого дела. Убила бы это чучело, если бы могла, чтобы не мешало мне наслаждаться своим совершенством...»

Я поставил жирную точку – «шедевр» был закончен. Оставалось подобрать эпиграф.

Порывшись в электронных записных книжках, я раскопал искомое достаточно быстро. Мой любимый Грошек меня не подвел. «Литераторы – это скучные, ущербные люди, которые хотят восполнить пробелы в личной жизни своими фантазиями...» – поставил я в верхнем углу первой страницы. В конце же, искренне полагая, что читать гораздо труднее, чем писать (по крайней мере, для меня), я поблагодарил будущего читателя за долготерпение, позволившее ему дочитать опус до конца.

Теперь можно было отложить эту галиматью на пару недель – отлежаться, потом пробежать свежим глазом, исправить очевидные несуразности и отправить агенту.

Глава 21

«Писанина заняла у меня почти неделю, позволяя хотя бы на время...»

Писанина заняла у меня почти неделю, позволяя хотя бы на время, проводимое за компьютером, отвлекаться от собственной ситуации. Я просто переключал мозг на соседнее реле. Единственной моей связью с прошлой жизнью была Карвалиха, которой я регулярно звонил справиться о состоянии Додика.

Сволочь первые два дня отказывалась есть и орала ночами благим матом, требуя взять его в постель, что было чуждо традициям португальских матрон. Карвалиха сопротивлялась сколько могла, но в результате Пришелец победил и женщина сдалась ему на милость. Теперь она щебетала и присюсюкивала: тварюга волшебная спит у нее на голове и, милашка, вылечила ее от мучившей несколько месяцев мигрени.

Сегодня она сообщила мне нечто неожиданное. Видела, мол, вашу чикиту и даже говорила с ней.

Страшно напрягшись, я поинтересовался, как это случилось. Оказалось, Карвалиха шла ко мне убирать квартиру, а девушка сидела в скверике, напротив подъезда, как она уточнила, очень грустная.

Общительная Карвалиха подошла поздороваться, и они перебросились парой ничего не значащих слов. Нина про меня не спросила, да Карвалиха ничего и не знала, включая место моего пребывания. Зато спросила про кота, почему я его с собой не взял. На что добрая женщина ответила, что там, куда я уехал, для животных очень долгий карантин и что у меня не было другого выхода.

Это меня потрясло. Сразу представил себе трогательный замерзший Нинин силуэт на лавке (как на плахе), среди вороха давно опавших листьев, и в сердце мое вновь впилась игла. Я ведь отдавал себе отчет в том, что я в ее глазах струсивший слабак, заслуживающий презрения. Да и в своих глазах – тоже. Отсиживаюсь тут, рассказывая самому себе сказки, нет чтобы просто посмотреть в глаза любимой женщине.

И все подозрения мои по ее поводу бессмысленны – ну не будет никакая Мата Хари сидеть под окнами своей жертвы.

Вечера я проводил у своего, можно сказать, молочного брата, так как вскормили нас грудью все-таки одни и те же структуры, хоть и по разную сторону железного занавеса.

Гарри тоже уже лет десять как ушел на покой, только в отличие от меня ему не пришлось петлять как зайцу, он сделал все очень по-умному – легализовался и официально перешел в другой статус. Теперь он был небедным человеком, владельцем модного отеля, но главной его деятельностью стало преподавание – он вел кафедру русского языка и литературы в Оксфорде. Причем занимался современной российской литературой и новоязом, которым обожал пользоваться в разговорах со мной.

У него был блокнот, куда он записывал, как он говорил, шедевральные словечки, которые выкапывал в основном на немыслимых форумах в Интернете.

– «Либерасты. Путиноиды. Педриоты. Русофилитики. Пиндосы (американцы). Кремлядь. Апокалипсец», – выдавал он мне с гордостью за богатство русского языка. – Мавзолей у них теперь – «тушкохранилище». Главное существительное – «гламур», а главное прилагательное – «пафосный». У них даже в науке самая гламурная отрасль появилась – «нанотехнологии». И в соответствии с этим один за другим пойдут нанопрезиденты.

– А наших с тобой бывших коллег называют неохристочекистами. Тоже не слабо, – добавил я на радость товарищу свою лепту. Занятно было наблюдать, как этот образованный человек, более того, человек со вкусом, радостно заглатывает подобные окказионализмы. Ему это явно нравилось не только как специалисту. – А мы с тобой просто два отмороженных чмо.

– Я тащусь от вашего Пелевина, – говорил он. – Это Достоевский новой эпохи.

– Ну уж. – Я пропустил мимо ушей гадкое «тащусь». Особенно гадким оно становится, когда его произносят заигравшиеся мужчины старшего возраста. Но иностранцу, пусть и профессору-специалисту по русскому языку, этого не объяснишь. А вот за Достоевского вступился: – Это ты загнул...

– Вовсе нет – какова эпоха на дворе, таков и достоевский. А по глубине проникновения и иносказательности еще почище будет. К тому же веселый провокатор. Плюс всеобщие тайны человеческого разума, обуянного алчностью. «Наш приятель выглядит как-то странно: давайте отрежем ему ногу?!» И отрезают. Посмотреть, не станет ли он выглядеть менее странно. А потом какой-нибудь Сорокин-новый Хармс это опишет.

– Где ты понабрался? – удивлялся я.

– У нас здесь полно таких клиентов. Они в основном, как в теплом и сравнительно безопасном подбрюшье, кучкуются в Подлондонье – боятся на родине обрезания, да такого, чтобы ничего больше не выросло. Я вчера слышал по радио, что героем всех времен и народов в России общественным голосованием выбран «эффективный менеджер» – Сталин. Это все равно, как если бы немцы выбрали Гитлера, а камбоджийцы – Пол Пота.

Да, на родине и вправду было все как всегда... Вместо людей по-прежнему толпа, которой можно вбить в мозг что угодно при помощи ржавого останкинского гвоздя. Вместо народа – телезритель. К тому же она теперь беспрестанно «вставала с колен». А с колен известно из какого положения встают... И вообще, с каждым днем становилась все более независимой – в том смысле, что от нее (кроме перекрытия нефтяного крантика) в мире абсолютно ничего не зависело. И при этом у страны постоянная патриотическая эрекция.

Здесь, что ни говори, спокойнее.

– Пока здесь, на месте, на них не найдется чашечка чаю с полониевой отдушкой, – ответил на мои мысли Гришка-пересмешник.

Женат Грэг был на очаровательной англичанке, бело-розовой, как зефир, и являлся отцом таких же пухленьких и аппетитных девочек-двойняшек, в которых души не чаял.

К истории, которую я вывалил ему в первый же день, он поначалу отнесся с большой опаской – уж слишком много показалось совпадений. Как из нескольких миллионов женщин во Франции с невероятной точностью напасть на ту единственную, на которую нападать вовсе не предполагалось.

– Вероятности всего две: или черт ворожит, или один из вас – сам черт.

Но по мере перебирания ниточек и деталей, предположений и возможностей он все больше склонялся к тому, что это – немыслимые выкрутасы судьбы, абсолютно невозможное стечение обстоятельств, роковое или счастливое, в зависимости от точки зрения.

– Открой чакру-дырку в башке, – говорил он мне, – и сделай очевидное видимым. Ты увидишь, что, как это говорилось у вас в грузинском анекдоте, понять это невозможно – это можно только запомнить. Такое иногда случается в жизни, хотя бы для того, чтобы опровергнуть все теории вероятности. У жизни своя теория смыслов.

Я же, впадая в полную паранойю, предполагал в этой ситуации месть некоего обиженного божественного существа, имеющего отношение к словесности (например, Талии, покровительницы комедии). Я напридумывал столько пошлых мелодраматических историй для своей кухаркиной писанины, что божественная Дама решила сыграть со мной злую шутку, подбросив жизни сюжетик, который из-за банальности отверг бы самый последний писака.

– Наверное, ты что-то упустил. Какую-нибудь мелочь. Случайность... – размышлял Грэг. – А она об нее споткнулась. Тебе ли не знать, как из-за ничтожнейшего пустяка рушились грандиознейшие операции. Ваш великий Пастернак сказал: «И чем случайней, тем вернее...» Но какая тебе сейчас разница? Исходить нужно из создавшейся ситуации...

– Да?! И куда исходить, интересно? – задавал я скорее риторический вопрос.

– Ты должен задать себе не риторический, а конкретный детский вопрос: любишь, не любишь? Как только ты на него ответишь, все разрешится само собой.

А мне его и задавать-то никакой нужды не было – при первой же букве Н, не говоря уже о Ни или Нин, меня захлестывала тоска и нежность, а в животе ворочалась раскаленная шаровая молния. В то же время на меня нападал паралич, сковывающий волю и движения, я не мог себя заставить сделать простейшую вещь – набрать ее номер телефона. Но ведь и она этого не делала.

– Послушай, – сказал Гриша примерно на третий день наших с ним разговоров и блужданий в окрестных парках. – Я знаю, что тебя тяготит, – ты не представляешь, как ты будешь с ней объясняться. Но, во-первых, у вас будет на это вся оставшаяся жизнь, а во-вторых... ты помнишь о письме Крымова? Оно ведь по-прежнему хранится у меня в сейфе. Вместе с копией приговора к смерти «предателя Родины С. Г. Сорочина» от n-го числа 198... года, за подписью Андропова.

– Что значит «вся оставшаяся жизнь»? А если она вообще не хочет со мной объясняться? Если она думает, что я с самого начала знал, кто она такая? И хочет, чтобы я исчез из ее жизни навсегда, видя во мне олицетворение зла, от которого она бежала, символического палача ее семьи? Хочет избавиться от меня как от напоминания главного ужаса ее жизни? Катастрофы, которая могла навсегда искалечить ее детскую психику. Просто чтобы не сойти с ума, например. Ведь есть от чего. Даже для такого подготовленного зубра, как я, это было ударом под дых, нокаутом. Что же говорить о слабой женщине? Ветеринарке, привыкшей иметь дело со слабыми зверьками. Травмированной страшным ударом девочке, оказавшейся героиней дурной античной трагедии под советским соусом. Влюбившейся в плейбоя, у которого из-под модных джинсов торчат копыта.

– Вот и покажи ей письмо, написанное ее собственным отцом своему «палачу».

Конечно, о письме я помнил. Это, вместе с письмами мамы, было все, что я сохранил. Ну, и еще копию приговора, которую любезно предоставила мне английская разведка. Сохранил, сам не зная, для чего, уползал-то я умирать. И потомства у меня не было. Неисповедимы пути человеческого тщеславия.

В письме Крымова, кстати, не было ничего особенно оправдательного в мой адрес. Там даже не было моего имени. Обращался он ко мне «сынок», прекрасно зная, что так, со всем сарказмом, на который были способны, называли меня другие наши коллеги, подразумевая нашу слишком тесную человеческую близость, в те времена, когда в наших строго иерархических структурах это считалось непрофессиональным. Письмо я, конечно, помнил наизусть. Оно очень короткое, всего страничка.

Там были следующие строки: «Живя в нашей стране, будешь или палачом, или предателем, или узником. А скорее, дураком или скотиной. Но есть и еще один выход – сойти с ума. Стать юродивым. Русскому человеку это очень свойственно...» И следом он процитировал любимого своего Гёте: «Человечество ничего так не боится, как разума. Глупости следовало бы ему бояться, понимай оно, что воистину страшно».

И это я должен был давать читать его дочери?! Использовать в качестве своего оправдания? Доказательства невиновности? Ну уж нет – это, как говорится на новоязе, западло. Не могу я предоставить меня оправдывать никому, и меньше всего – главной жертве.

С другой стороны, я прекрасно понимал, что одной из самых главных натуральных, естественных, а значит, и божественных, свойств homo sapiens, так же, впрочем, как и всего остального в природе, желавшего выжить, было и есть приспособленчество. А стало быть, и мы с Ниной в этой истории должны найти выход, обслуживающий наше будущее потомство, а следовательно, и все человечество.

Господи, у меня в этой ситуации был Гришка, почти мой двойник, в курсе всех моих жизненных перипетий, с ним можно хотя бы проговорить все это вслух. А проговоренное вслух, как известно, наполовину снимает значимость содержимого... содержания...

И мы действительно всю неделю говорили, говорили...

Я заставил его в который раз рассказать о последней встрече с матерью. И он рассказывал, подробно, с деталями, как будто это произошло вчера.

И о Вере мы говорили. И о Мите.

Гриша в тот страшный день вошел в квартиру вместе со мной, и все произошло у него на глазах. Мы хотели всего-навсего уговорить Веру поехать с нами на прием в частную клинику, которую под Лондоном держал его дядя, один из лучших наркологов в Соединенном Королевстве. Мой друг был уверен, что Вера больна. Клинически. Ведь алкоголизм – болезнь, а не порок, особенно алкоголизм женский. У людей меняется психика.

– Ты не можешь себе даже представить, что происходило у нее в голове, – говорил он, – может, она тебя и не узнала вовсе в тот момент.

– Узнала. Я видел, что узнала. И в глазах у нее была не болезнь, а мстительное торжество. «Я тебя победила», – говорил ее взгляд, когда руки отпускали балконные перила.

– Разве это не доказательство безумия? Такая победа! Никакая мать, если она психически здорова, не погубит ребенка, чтобы отомстить мужу, каким бы чудовищем он ни был в ее представлении.

В общем, Грэг разбередил мне душу, расковырял мои старые раны и обильно посыпал их солью. И все это, конечно, по моей просьбе и при моем непосредственном участии. Во мне по первому же зову проснулся бес-мазохист, как если бы я никогда его и не изгонял.

А я и напиться не мог как следует – слово дал Додику, не дай бог, и с ним что случится. Так, пригублял, для вкусовых ощущений. Как в тот последний вечер, уютно устроившись после семейного ужина перед камином и смакуя янтарную коллекционную жидкость, драгоценно переливающуюся в коньячном бокале и, конечно же, напоминающую мне цвет Нининых глаз.

Глядя на Гришку, я думал, что он достиг того, к чему я стремился, – гармонии, душевного покоя, благополучного и благообразного существования ученого в окружении почти святого семейства. И все это несмотря на наличие русской крови, а значит, и кусочка так называемой славянской души, будь она неладна.

В ответ на эти соображения он сказал, что недавно сформулировал «теорию мишени». Она гласит, что есть люди, которые умудряются прожить жизнь с мишенью – той, круглой, с разноцветными окружностями внутри, – прицепленной самой судьбой им на спину. Есть другие, которые по собственной воле привешивают эту мишень себе на грудь, вроде ордена. Таких немного. Это в основном люди рискованных профессий, каскадеры, например, или наши бывшие коллеги, разведчики. Кому еще придет в голову профессионально рисковать своей жизнью ради химер! В этом виновны специфические представления сотрудников спецслужб всех стран об окружающем их мире.

– Представления таких людей сродни религии. Они верят, что все происходящее на земле – результат деятельности спецслужб. Абсолютно все: любовь и рождение детей, землетрясения и наводнения – по их убеждению, есть результат противостояния одних спецслужб другим. Само происхождение мира не обошлось без них – должен же был кто-то следить за выполнением указов Божьих. А что касается населения... В восточной части Германии я встречал людей, бывших в юности убежденными и активными нацистами, потом – такими же активными коммунистами-антифашистами, после 1989 года они стали убежденными и активными поклонниками капитализма. И все искренне. От всей души... Вот эта искренность и поражает. Что такое человек? На что двуногое существо способно? Есть ли границы, правила... Беспредел... А в России, в лаборатории экспериментов и крайностей, спецслужбы, как и поэты, больше, чем спецслужбы, – это некий символ, властитель душ. А теперь и вовсе: «Бог, типа, есть, и все дозволено», главное подсвечниками в церквах постоять... И такая во всем истовость. Как в любви к главному хозяину, например, так и в ненависти – к чужеродцу. Никакими фактами не убедишь – сплошные эмоции. Нам, малахольным англичанам, это все-таки менее свойственно.

– Я знаю одного англичанина, малахольность которого не мешает крайнему авантюризму характера... Когда наши говорят про ваших «англичанка гадит», они имеют в виду тебя и...

– Да брось ты... – сказал он очень по-русски. – Я мишень давно снял и повесил в шкаф, вместе со всеми другими химерами, – продолжал он. – И тебе, между прочим, советую сделать то же самое. Тем более что сейчас профессионалы нашего уровня не нужны нигде – достаточно проехаться в пригородном поезде и собрать папки с забытыми там секретными документами. Уймись!

А я был уверен, что унялся намного раньше его. Более того, у меня имелись безумные амбиции остановить зло на себе. Прожить оставшуюся жизнь без крови и пакости. Многие считают, что рок России – неудача. Она так запрограммирована, это ее воплощенная цель – энтелехия. Очень хотелось бы из этой запрограммированности выскочить, в индивидуальном порядке. И если уж заиметь потомство, так морально здоровое, бесхимерное. Не хочу больше ни шишки набивать, ни правды искать.

Но человек нелогичен, в том числе и в своих решениях. Не говоря о неконтролируемых сменах настроения...

Потом, глубокой ночью (тихой Варфоломеевской ночью), я плелся в свою комнату-камеру, признаваясь себе, что это именно то, чего я заслужил. Именно. Отель-тюрьма с привинченной к полу мебелью. И одиночество. Даже не покой, как Понтий Пилат. Не тот масштаб. И Булгакова на меня нет. Так, задрипанный Поль Линкс. В переводе с английского – рысь. Оказался не рысью, а зайцем. Точнее, волком, одиноким, победившим всех. Похоже, Верино проклятье исполнилось. Хотя никого я не победил, включая и самого себя.

Судьба имеет привычку складываться, складываться в кулак... А в конце концов выходит фига...

Итог плачевный. Я представил себя древним стариком, больным, никому не нужным, бредущим по жухлым осенним листьям, съежившимся от порывов ветра, который шевелит последние волосы на голове. Зашаркав, я зашелся в старческом кашле и присел на первую попавшуюся скамейку.

На ум пришел стишок, который я выудил недавно в Интере и запомнил, – он был списан, по всей видимости, с моей будущей кончины:

Чей старичок?

Вот раздался страшный стук,

А за ним ужасный крик,

Потому что это вдруг

На асфальт упал старик.

Вот упал он и лежит,

Словно с сыром бутерброд,

А вокруг него спешит

По делам своим народ.

Я поднял его с земли,

И спросил я напрямик:

– Чей, товарищи, в пыли

Тут валяется старик?

Кто владелец старичка?

Пусть сейчас же заберет!

Он живой еще пока,

Но, того гляди, помрет.

Это все же не бычок,

Не троллейбусный билет,

Это все же старичок,

И весьма преклонных лет

Тут из тела старичка

Тихо выползла душа,

Отряхнулась не спеша

И взлетела в облака.

Прислонив его к стене,

Я побрел печально прочь.

Больше нечем было мне

Старичку тому помочь[13].

Вот он, итог... Которого, впрочем, не избежать никому. Рано или поздно – независимо от того, остался ты один или окружен семьей, – умирает каждый в полном одиночестве. Если, конечно, не посчастливится умереть во сне достаточно молодым или, что еще лучше, во время последнего блаженного коитуса...

И такая тоска взяла меня за горло... И так захотелось прижать к груди хоть кого-нибудь... Кого-нибудь, кто во мне нуждался... Хоть кота... эту единственную, живую и жизнеспособную химеру, неизвестно какими небесными силами, добрыми или злыми, мне подброшенную. Мою обожаемую, такую сладкую, такую голую сволочь... Эта Сладкая Голая Сволочь – неплохое название для романа... Мой СГС... Единственный близкий родственник – у нас даже инициалы совпадают...

Я остановился как вкопанный. Меня пронзила мысль, такая очевидная и гениальная в своей простоте, что я почувствовал себя Ньютоном под деревом. Заболело место на темечке, на которое только что грохнулось яблоко.

Ну конечно же!!! «И чем случайней, тем вернее...» Нина могла вовсе не знать моего настоящего имени... Называл же я ее Черепашкой Ниндзей, Русалочкой-людоедочкой и массой других, приличных и не очень, прозвищ... Что могло быть естественней, чем окрестить меня именем моего же кота! И кто я есть на самом деле, если не сволочь! Не знаю насчет «сладкой», но голая перед ней – очень часто. В самом что ни на есть прямом смысле слова.

Так вот, значит, в чем заключалась сакральность моего Додика-СГС! Судьба и впрямь решила поиграть со мной, как кошка с мышкой. Надо же придумать такую, как выражается Грэг, заморочку... Видно, божественной игрунье надоели батальные сцены, она решила поразвлечься в малых формах...

А Нина наверняка до сих пор не имеет представления о том, кто я такой. Не могла же она запомнить меня, будучи совсем ребенком. И знать ей это совсем не обязательно... Есть знания божественные, а есть бесовские. Та святая простота правды, которая хуже воровства... Подлыми бывают не только люди, но и обстоятельства.

Ну, может, потом когда-нибудь, в глубокой старости. Ведь мы проживем с ней до глубокой старости... Если она сможет простить придурка, сделавшего предложение и тут же сбежавшего, подло и трусливо.

Как объяснить? Ничего, я на выдумки горазд – недаром бывший шпион и настоящий писатель! Недаром учат в разведывательных школах всего мира быть изобретательными, уметь путать карты, льстить, иронизировать, говорить эзоповым языком... И вообще известно, что бывшие шпионы – самые большие вруны в мире. Это, конечно, не значит, что все сказочники – шпионы. Но зато практически все бывшие разведчики обожают рассказывать про себя сказки.

И книжки мои с самыми идиотскими сюжетами и такими же героями недаром продаются как горячие пирожки...

Господи!!! Так и подмывало повернуть и бежать обратно, к Гришке, рассказать, как просто решается ребус.

Я взглянул на часы – без четверти два ночи. Это значило, что он сам и все его зефировое семейство мирно почивает и что мне придется потерпеть со своим эпохальным открытием до завтра.

Этой ночью мне, человеку, совершенно не склонному к мистицизму, не принадлежащему ни к каким религиозным конфессиям и не стороннику никаких определенных философских течений, приснился необычный потусторонний сон.

Я – в церквушке, в темном закутке, натыкаюсь на распятие. Распятый стонет. И я понимаю, что его мучит жажда. Неизвестно откуда у меня в руках оказывается длинный шест с острым наконечником, вроде того, на какой насаживают куски мяса, чтобы просунуть в клетку тиграм. На наконечнике вместо мяса – влажная тряпица, которую я макаю в рядом стоящее ведро и, вытянув руки, пытаюсь отжать с нее капли воды в рот распятому. Он жадно кусает мокрую материю, глотает выжатую зубами воду и благодарно облизывает губы. Потом открывает глаза, встряхивает длинными темными волосами, закрывавшими лицо. Я понимаю, что это не Иисус, это вообще не мужчина – это женщина, и у нее очень знакомое лицо. Не лицо, а лик, тот самый, который я безуспешно искал всю жизнь – лик красоты, невинности и одиночества. Лик земной женщины-мадонны. Это Нина. Это она жадно пьет живительную влагу. Это Нина корчится в неимоверных страданиях. Несмотря на эпическую трагичность момента, ощущаю мощнейший плотский призыв, исходящий из всего ее существа, из трепещущего тела, едва прикрытого набедренной повязкой. И мое тело отвечает...

Потом у меня на глазах лицо страдалицы стремительно меняется, как в компьютерных программах. Из Нининого превращается в Верино. Из лика – в искаженную безумием маску смерти. Маска смотрит на меня тем последним, страшным и торжествующим взглядом. Вдруг совершенно не к месту высовывает язык, дразня, и смеется смехом маленькой девочки.

Потом то, что было лицом-маской, размывается и тает, как на кинопленке, на которую попала капля воды. Жуткая и реальная картина распятия превращается в бесформенное серое пятно.

Во всем этом было нечто страшное и жизнеутверждающее, имеющее отношение к любви и смерти, к эротике и самоубийству, к краткости жизни и бессмертию.

Удивительно, я проснулся хотя и под сильным впечатлением, но спокойным, приняв во сне некое твердое решение. Какое, я не знал, но, решив, что утро вечера мудренее, принял снотворное и снова заснул.

О Господи, сказано же: не рассказывайте свои сны – вдруг к власти придут фрейдисты! Или кто из ваших знакомых решит сыграть с вами злую шутку, на ваших же снах замешанную...

Проснулся от стука в дверь. Взглянул на часы – 11 утра. Наверное, принесли завтрак, подумал я и, не удосужившись всунуть ноги в тапочки, накинув халат на голое тело, поплелся открывать дверь.

На пороге стояла Нина.

Я застыл в дверях, как идиот. Думаю, что у меня при этом даже слегка отвалилась челюсть.

– Привет, – сказала она, улыбнувшись улыбкой из преисподней. – Проходила мимо, вот, решила зайти. – И завязала взгляд в ленту Мёбиуса.

Я, как и положено идиоту, молчал, переминаясь с ноги на ногу, босой, на холодных плитах тюремного пола, не двигаясь с места и вытаращив глаза. Потом тряхнул головой, решив, что это продолжение сна. Заплетающимся языком, с трудом отлепившимся от гортани, проартикулировал самые идиотские слова, которые в такой момент могли прийти в голову только эталонному идиоту:

– К-как ты меня нашла?

– Ой, да вас, шпионов, так легко вычислить, – выдохнула Нина, всплеснув по-бабьи руками. – А мы с Додиком соскучились...

Я очнулся от ступора и сделал шаг назад, как бы приглашая Нину войти.

Но она не вошла. Она с места бросилась мне на шею, обвив руками и ногами, как спрут, и покрывая поцелуями мою макушку, лоб и глаза. Я, сделав еще один неуверенный шаг назад, рухнул как подкошенный на узкую тюремную койку – Нина на меня. И мы, сплетясь в искрящийся любовный клубок, душа друг друга в объятиях, как два нанайских мальчика, свились в сладчайшей смертельной хватке.

Она оторвалась от меня на секунду.

– Скажи: «Я тебя люблю».

– Я уже говорил. Первый. Еще шесть месяцев назад...

– Шесть месяцев, неделю и два дня. Скажи еще!

– Я тебя люблю.

– То-то же...

От нее исходило сияние – сладкое, голубое, тайное.

И она опять на меня набросилась, как изголодавшийся хищник на невинную жертву...

Я почувствовал, как схватило в груди. Как бритвой полоснули.

Жуткая боль разлилась по всему телу.

Я потерял сознание...

Навсегда?!

Перечитал финал – он явно удался. А писать новую историю я всегда начинаю с финала. Желательно с ударного и двусмысленного.

Все это означало, что я дошел до кондиции. Можно было начинать, обещанную себе давно Главную книгу. Ту самую, от которой вздрогнет человечество... Или хотя бы икнет.

Я налил вискаря в тонкий стакан богемского хрусталя и с чувством выпил.

И немедленно ощутил в себе холерический запал златоуста. Можно приступать...

Эта сладкая голая сволочь

«Безрукие души,

безногие души, глухонемые души,

цепные души,

легавые души, окаянные души...»

Глава 1

«Эта сладкая голая сволочь...»

Эта сладкая голая сволочь – мой кот Адонис, с которого все и началось. Голая, потому что порода обязывает – канадский сфинкс, иначе – безволосая кошка. Звучит не очень аппетитно. Выглядит соответственно. Но в своем уродстве Адонис неотразим. На кота он похож примерно так же, как я на своего предполагаемого прародителя – человекообразную обезьяну (я даже больше)...

Париж, 2008 г.

Примечания

1

Я хороша собой, умна и весела (фр.).

2

Место для разгрузки товаров с машин, запрещенное для парковки. (Прим. ред.)

3

И. Иртеньев.

4

В этом эпизоде участвуют персонажи из романа Тамары Кандала «Как вам живется в Париже».

5

И то и другое, мой капитан (фр.).

6

Сорт чая.

7

Брать на себя (фр.)

8

Домработница (фр.).

9

Sarrasins – гречневая крупа (фр.)

10

Hаbitations a loyer modéré – квартиры для малоимущих (фр.)

11

Свекровь (фр.)

12

Невестка (фр.)

13

И. Иртеньев.

Content

Тамара Кандала
Эта сладкая голая сволочь

Глава 1 «Эта сладкая голая сволочь...»

Глава 2 «Я женщина с дурными намерениями...»

Глава 3 «Когда я, пыхтя как паровоз...»

Глава 4 «Нина вернулась домой взволнованная...»

Глава 5 (черно-белая)

Начало 1980-х. Москва. Метро.

Два года спустя. Квартира Пироговых.

Большой Актовый зал Московской школы №1. Вечер.

Глава 6 «Я отвалился от компьютера...»

Глава 7 «Люди непременно хотят быть счастливыми сегодня...»

Глава 8 (черно-белая)

Cередина 1980-х. Москва. Лестничная клетка перед дверью коммунальной квартиры

Та же лестничная площадка, перед той же дверью

Длинный коридор одного из зданий КГБ

Комната С.Р. Сорочиной в коммуналке

Глава 9 (черно-белая)

Примерно то же время. Португалия. Дорогой район Лиссабона

Глава 10 «Нина лежала в ароматной ванне с морскими солями...»

Глава 11 «Я был бы полным идиотом, если бы ждал от мира...»

Глава 12 (черно-белая)

Москва. Вторая половина 1980-х. Большая аудитория института имени Мориса Тореза

Гостинная в доме Пироговых

Таганская площадь. Вечер

Глава 13 «Мы сидели с Ниной в устричном баре на Монпарнасе и на спор пожирали устриц...»

Глава 14 (черно-белая)

Середина 1980-х. Мальта. Валетта

Неделю спустя. Та же квартира. Тот же балкон

Глава 15 (черно-белая)

Конец 1980-х. Москва

Cтоловая в доме Пироговых

Дипломатический дом на проспекте Вернадского в Москве. Кухня. Утро

Спальня в этой же квартире. Ночь

Подъезд московского дома, где живет Патрик. День

У районного отделения милиции. Ночь

Загс. Кабинет заведующей

Большая аудитория института имени мориса тореза

Деканат института

Тот же ЗАГС. Те же участники

Дворец бракосочетания

Аэропорт Шереметьево. Таможня

Глава 16 «Сволочь, хоть и кастрированная, носилась по квартире как оглашенная...»

Глава 17 «Шлах... шлах... шлах... – раздались пощечины. Это были пощечины судьбы...»

Глава 18 «Во французской кухне есть такое блюдо – l’ortolan...»

Глава 19 «Теперь, сидя в вагоне первого класса поезда „Евростар“ и потягивая холодное пиво...»

Глава 20 «...Моя беда в том, что я имею слабость к рискованным экспериментам...»

Глава 21 «Писанина заняла у меня почти неделю, позволяя хотя бы на время...»

Примечания