Стивен Кинг

«Нью-Йорк Таймс» с особыми скидками

(Сразу после заката — 10)

New York Times At Special Bargain Rates, 2005

Перевод — Игорь Поминов

Она была в душе, когда зазвонил телефон, и хотя дом был полон родственников, которых она слышала снизу (казалось, что они никогда не уйдут), никто из них не брал трубку. Даже автоответчик не сработал, хотя Джеймс запрограммировал его на ответ после пятого звонка.

Она подошла к прикроватному столику, обернувшись полотенцем, мокрые волосы неприятно шлепали по шее и обнаженным плечам. Она подняла трубку, сказала «алло», и он назвал ее по имени. Джеймс. Они уже тридцать лет вместе, и ей требовалось лишь одно слово. Он сказал «Анни», как никто не говорил.

В первый момент она не могла говорить и даже дышать. Он поймал ее на выдохе, и ее легкие слиплись, как листы бумаги. Когда он повторил ее имя, (необычно неуверенно), сила ушла из ее ног. Они обратились в пыль, она осела на кровать, полотенце свалилось, и мокрый зад намочил простыню. Если бы здесь не было кровати, она бы села прямо на пол.

Зубы стукнулись друг об друга, и дыхание, наконец, восстановилось.

— Джеймс? Ты где? Что случилось? — при ее нормальном голосе, это прозвучало бы, как будто сварливая мамаша отчитывает своего непослушного двенадцатилетнего отпрыска, который опять опоздал к ужину, но сейчас послышалось какое-то испуганное блеяние. Родственники шумели внизу, между прочим, они планировали его похороны. Джеймс засмеялся. Этот звук совсем выбил ее из колеи.

— Ладно, я скажу тебе — ответил он. — Я не знаю точно, где я.

В первый момент она подумала, что он опоздал на самолет в Лондоне, хотя он и звонил из Хитроу перед вылетом. Теперь же появилась другая идея: хотя Таймс и телевизионные новости сообщили, что никто не выжил, один все же спасся. Ее муж выполз из обломков горящего самолета (и из горящих квартир дома, в который врезался самолет, не забывайте, двадцать четыре или больше мертвецов лежали на земле, достаточное число, чтобы мир воспринял это как трагедию) и пересек весь Бруклин в состоянии шока.

— Джимми, ты в порядке? Ты обгорел? — догадка, которая осенила ее после вопроса, пришибла ее, как книга, упавшая на босую ногу, и она заплакала. — Ты в больнице?

— Тише, — сказал он, и его старая доброжелательность, и это старое слово, просто маленький кусочек их семейной жизни, заставили ее заплакать еще сильнее. — Милая, тише.

— Но я не понимаю!

— Со мной все в порядке — ответил он. — С большинством из нас.

— С большинством? Там кто-то еще?

— Не с пилотом, — ответил он. — Он плох. Или, может, это второй пилот. Он продолжает кричать «Мы падаем, нет питания, о боже» и еще «Это не моя ошибка, пусть не ругают меня». Это он тоже сказал.

Ее прошиб озноб.

— Кто ты на самом деле? Почему ты меня пугаешь? Я потеряла мужа, ты, жопа!

— Дорогая…

— Не называй меня так! — прозрачная сопля вылетела из ее ноздри. Он стерла ее обратной стороной ладони и отбросила в сторону, как делала в детстве. — Послушай, мистер, я сейчас наберу звездочка-шестьдесят-девять, и полиция загребет твою задницу, твою тупую, бесчувственную задницу.

Но она не могла продолжать. Это был его голос. И нечего было это отрицать. Пока телефон звонил, никто не поднял трубку внизу, автоответчик не сработал, так что звонили именно ей. И «милая, тише». Как в старой песне Чарлза Перкинса.

Он молчал, как будто давая ее осмыслить все это. Но прежде, чем она опять заговорила, послышался гудок.

— Джеймс? Джими? Ты еще там?

— Да, но я не могу долго говорить. Я пытался позвонить, когда мы падали и, полагаю, это единственная причина, по которой я смог пройти через это. Многие пытались, по вшивым мобильникам, но не повезло, — еще гудок, — только теперь телефон разрядился.

— Джимми, ты знал? — эта мысль была самой яркой, и самая ужасная ее часть могла состоять в том, что он знал, хотя бы на две бесконечные минуты. Другие же мысли рисовали обгорелые тела, оторванные головы со скалящимися зубами, даже ловких мародеров, ворующих обручальные кольца и бриллиантовые сережки, но что лишало Энни Дрисколлс сна, так это образ Джимми, смотрящего из окна на улицы, машины и коричневые жилые дома Бруклина, возвышающиеся неподалеку. Кислородные маски свисали как трупы маленьких желтых животных. Багажные полки над головой открылись, вещи из них разлетелись, чья-то бритва Норелко катилась по наклонившемуся проходу.

— Ты знаешь, где ты спустился?

— Честно говоря, нет, — сказал он. — Все поначалу выглядело нормально, до самого конца, может, последних тридцати секунд. Трудно ориентироваться во времени при таких ситуациях. Я так думаю. Ситуациях вроде этой. И скажу даже больше: я всегда думал. Как будто я побывал в дюжине разбившихся 767-х. В любом случае — продолжал он — я просто хочу сказать, что мы будем уже скоро, так что убедись, что в кровати нет парня из службы доставки.

Его абсурдное заявление от парне из службы было их общей шуткой долгие годы. Она снова начала плакать. Мобильник выдал еще пару гудков, будто ругая ее за это.

— Думаю, я умер на секунду или две, прежде чем это началось. Наверное, поэтому я смог к тебе пробиться. Но скоро здесь будет куча призраков.

Он засмеялся, будто это было смешно. Может быть, так и есть. Когда-нибудь она поймет этот юмор. Просто дай мне лет этак десять, подумала она.

А потом, тем «только-с-тобой-говорю» голосом, который она так хорошо знала:

— Почему я не поставил это ублюдка на зарядку вчера ночью? Просто забыл, и все. Просто забыл.

— Джеймс, дорогой, самолет разбился два дня назад.

Пауза. Даже милосердный гудок не заполнил ее. Потом: — Правда? Миссис Кори сказала здесь необычное время. Кто-то из нас с этим согласился, кто-то нет. Я не согласился, но, похоже, она была права.

— В червы? — спросила Энни. Ей казалось, что она плавает вне и немного выше своего полного, мокрого тела среднего возраста, но она не забыла старые привычки Джимми. Во время длинных перелетов он всегда играл в карты. В криббидж или в канасту, например, но червы он действительно любил.

— В червы, — согласился он. Телефон опять выдал гудок, будто он был записан.

— Джимми — она долго не решалась задать этот вопрос, сомневаясь, нужна ли ей эта информация, и теперь вспомнила, что на этот вопрос он ей до сих пор не ответил. — Где ты конкретно?

— Выглядит как Центральный Вокзал — ответил он. — Только больше. И шикарнее. Как будто это не настоящий вокзал, а только декорации для фильма. Понимаешь, что я имею ввиду?

— Думаю, да.

— Здесь, правда, нет поездов, мы их даже вдалеке не слышим, но здесь повсюду двери. Да, здесь и эскалатор есть, но он сломан. Весь в пыли, и некоторых ступенек нет, — он сделал паузу, а дальше заговорил уже тише, будто боясь, что его подслушают. — Люди уходят. Некоторые взбираются по эскалатору, я видел, но большинство пользуется дверями. Думаю, мне тоже нужно идти. Кстати, здесь нечего есть. Есть автомат со сладостями, но он сломан.

— Милый, ты голоден?

— Немного. Мне бы лучше немного воды. Я бы убил за бутылку холодной Дасани.

Энни виновато посмотрела на свои ноги, все еще украшенные каплями воды. Она представила, как он слизывает эти капли, и испугалась возникшего сексуального возбуждения.

— Нет, со мной все в порядке — поспешно добавил он, — по крайней мере, сейчас. Но нет смысла оставаться здесь. Только…

— Что? Что, Джимми?

— Я не знаю, через какую дверь идти.

Гудок.

— Вроде бы я знаю, через какую ушла миссис Кори. У нее мои долбанные карты.

— Ты… — она вытерла лицо полотенцем, которое взяла после душа; тогда она была свежей, а теперь вся в слезах и соплях. — Ты напуган?

— Напуган? — ответил он задумчиво. — Нет. Только немного обеспокоен. В основном из-за дверей.

— Найди дорогу домой — ответила она. Но даже если у него получится, хочет ли она снова видеть его? Хорошо, если он придет как призрак, но что если она откроет дверь дымящемуся огарку с красными глазами и остатками джинсов (он всегда путешествовал в джинсах) вплавленными в ноги? И что если миссис Кори будет с ним, держа его оплавленные карты в единственной руке?

Гудок.

— Думаю, не стоит еще раз просить тебя быть поосторожней с парнем из службы доставки, — сказал он. — Если ты его действительно хочешь, он весь твой.

Ее шокировал собственный смех.

— Но я хотел сказать, что люблю тебя.

— О, милый, я тоже тебя люблю.

— И не разрешай МакКормаку чистить дымоходы этой осенью, а то в том году он уже ломал свою гребаную шею. И не ходи в булочную по воскресеньям. Там что-то случится, и я знаю, что это будет в воскресенье, но не знаю, в какое. Время здесь действительно забавное.

Ребенок МакКормака, о котором он говорил, должен был быть сыном того парня, который следил за их домом в Вермонте, который они продали десять лет назад, и сейчас ему должно быть за двадцать. И булочная? Наверное, он говорил о Золтане.

Гудок.

— Полагаю, многие люди здесь были на земле. Это очень жестоко, ведь многие из них понятия не имеют, как они сюда попали. И пилот все еще кричит. Или второй пилот. Думаю, он здесь совсем недолго. Он бродит вокруг. Совсем сбит с толку.

Гудок теперь прозвучал ближе.

— Надо идти, Энни. Не могу здесь оставаться, да и телефон отправится спать в любую секунду, — этим самообвиняющим голосом (может, веря, что она его больше не слышала после вчерашнего; может, и не веря) пробурчал он, — Ведь так просто было бы это сделать. Я люблю тебя, возлюбленная моя.

— Подожди! Не уходи!

— Я…

— Я тоже люблю тебя! Не уходи!

Но он уже ушел. Ее ухо слышало только черную тишину.

Она сидела с мертвым телефоном около уха минуту или две, прежде чем разорвать соединение. Не-соединение. Она вновь подняла трубку и, услышав нормальный сигнал, набрала «звездочка-шестьдесят-девять». Согласно сообщению робота, последний звонок поступил в девять утра. Она знала, кто это был: ее сестра Нелл, звонила из Нью-Мексико. Нелл позвонила Энни, чтобы сказать, что самолет задержали, и раньше вечера она не прилетит. Нелл сказала, чтобы она была сильной.

Все родственники, которые жили далеко от Джеймса, слетались к Энни. Несомненно, они чувствовали что он все еще жил в этом доме, даже сейчас.

Записей о входящих звонках не было, а часы у кровати, когда она бросила на них взгляд, показывали 3:17 пополудни. Десять минут третьего, третий полдень ее вдовства.

Кто-то коротко постучал в дверь, и голос ее брата произнес:

— Энни? Энни?

— Одеваюсь! — ответила она. Ее голос звучал как будто она плакала, но, к сожалению, никому в этом доме это не казалось странным. — Оставьте меня в покое, пожалуйста!

— Ты в порядке? — спросил он через дверь. — Нам показалось, ты с кем-то разговаривала. Элли подумала, ты куда-то звонишь.

— Ладно! — ответила она, снова вытираясь полотенцем. — Сейчас спущусь.

— Давай. Не торопись. — Пауза. — Мы здесь для тебя, — потом он ушел.

— Биииип, — прошептала она, и закрыла рот руками, чтобы сдержать смех, это была очень сложная эмоция, и ее горе нашло себе выход таким образом. — Биб, бип, бип, бип. — она откинулась на кровать, смеясь, и под ее ладонями глаза наполнились слезами, которые перелились через щеки и дорожками побежали к ушам. — Бип, хренов бип, бип, бип.

Он смеялась совсем недолго, потом оделась и спустилась вниз, к родственникам, которые пришли, чтобы разделить с ней горе. Только они чувствовали не то, что она, потому что он не позвонил никому из них. Он позвонил ей. К добру, или к худу, но он позвонил ей.

Всю осень того года, пока черные остатки жилого дома, в который врезался самолет, были закрыты от остального мира желтой полицейской лентой (поскольку улики были внутри, включая надпись ХРУСТЯЩИЕ ТВАРИ ОСТАВАЙТЕСЬ ТАМ нарисованную из баллончика), Энни пристрастилась к виртуальному общению, и пока она вращалась в этом круге, она получила много сообщений. Одно пришло от Герты Фишер, городского библиотекаря из Тилтона, штат Вермонт. Когда Энни и Джеймс проводили там лето, Энни добровольно помогала библиотеке, и хотя они не особо сдружились, Герт включила Энни в свои ежеквартальные рассылки новостей. Это было не очень интересно, она тогда была еще только на середине пути от свадьбы к похоронам, но она была одной из четырех подписавшихся, и получала много новостей, от которых перехватывало дыхание. Вроде той, что Джейсон МакКормак, сын Хагги МакКормак, погиб при несчастном случае на дне труда. Он упал с крыши летнего домика, когда чистил дымоходы, и сломал шею.

— Он всего лишь хотел угодить своему отцу, которого, как ты, наверное, помнишь, хватил удар в том году — Написала Герт, прежде чем пойти посмотреть, как там дела на библиотечной газонной распродаже, которую она устраивала в конце лета, — все были так расстроены.

Герт не писала об этом в своем трехстраничном блоке горячих новостей, но Энни была почти уверена, что он упал с крыши, с коттеджа вроде их собственного. Да что там, она была совершенно уверена.

Через пять лет после смерти мужа (и смерти Джейсона МакКормака), Энни снова вышла замуж. И хотя они переехали в Бока Ратон, она часто ходила к старым соседям. Крейг, новый муж, жил на два дома, и его дела держали его в Нью-Йорке три месяца из четырех. Энни почти всегда ездила с ним, потому что ее семья жила в Бруклине и на Лонг-Айленде. Она должна была ходить к ним, как ей казалось. Она любила их с сердитой привязанностью, которая свойственна, по ее мнению, только людям в пятьдесят или шестьдесят лет. Она никогда не забудет, как они после того, как самолет Джеймса разбился, поддерживали ее. Благодаря им она выдержала.

В Нью-Йорк они всегда возвращались самолетом. Она никогда не была мнительной, но больше не ходила в семейную булочную Золтанов по воскресеньям, когда была дома, даже за их рогаликами с изюмом, которые, как она была уверена, подавали в небесном зале ожидания. Вместо этого, она ходила к Фрогерсам. Она как раз была там, покупая пончики (свежие), когда услышала взрыв. Она услышала его очень хорошо, хотя Золтан был в двенадцати кварталах отсюда. Взрыв газа. Четверо погибших, включая женщину, которая всегда закрывала рогалики Энни, которые лежали сверху пакета, говоря «не открывайте их, пока не придете домой, а то они зачерствеют».

Люди стояли на тротуарах, глядя на восток, откуда раздался взрыв и где поднимался дым, прикрывая глаза от солнца руками. Энни спешно шла между ними, не глядя. Она не хотела видеть перо дыма, поднявшееся после большого Бума; она много думала о Джеймсе, особенно когда не могла уснуть. Когда она возвращалась домой, она слышала телефонный звонок. Никто из тех, кто шел вдоль квартала к художественной выставке, которую ближайшая школа устроила прямо на тротуаре, не мог слышать этот звонящий телефон. Кроме нее, конечно. И как только она вставила ключ в замочную скважину, телефон замолчал.

Сара, ее единственная незамужняя сестра, была дома, но не было смысла спрашивать ее, почему никто не берет трубку; Сара Берник, бывшая королева дискотек, крутила на кухне «Деревенских парней», танцуя со шваброй в руке, напоминая цыпленка из рекламы. Взрыва в булочной она тоже не слышала, хотя их дом был ближе к Золтан’с чем Фрогер’с.

Энни проверила автоответчик, но в окошке ОЖИДАЮЩИЕ СООБЩЕНИЯ стоял большой красный ноль. Само по себе это ничего не значило, многие звонящие не оставляют сообщений, но…

«Звездочка-шестьдесят-девять» сообщила, что последний звонок был с номера восемь-сорок прошлой ночью. Энни набрала его, против логики надеясь, что в большой комнате, выглядящей, как теледекорации Центрального вокзала, он нашел, где зарядить телефон. Он мог думать, что разговаривал с ней только вчера. Или даже всего минуту назад. Здесь забавное время, сказал он. Она так часто мечтала об этом звонке, что как будто жила в этой мечте, но она никогда об этом не говорила. Ни Крейгу, ни даже своей маме, которой почти девяносто, и которая твердо верит в загробную жизнь.

На кухне, «Деревенские парни» твердили, что нет повода грустить. Она и не грустила. Она крепко сжимала трубку, слушая сначала один гудок, потом второй. Энни стояла в гостиной с телефоном около уха, и свободная ее рука теребила брошку над грудью, будто это могло успокоить биение сердца. А потом гудки прекратились, и записанный голос предложил ей купить «Нью-Йорк Таймс» с особыми скидками.

Content

Стивен Кинг
«Нью-Йорк Таймс» с особыми скидками
(Сразу после заката — 10)