Томас Хюрлиман

Сорок роз

Габриэлле Хюрлиман, моей сестре

Утро в доме Кацев

Распахнув ставни, Мария закрыла окно, подняла руки, взялась за гардины — тонкая, прозрачно-белая ткань с легким шорохом сомкнулась у ног. Таков был ежеутренний ритуал, повторявшийся возле каждого окна. В лиственном уборе, укрывающем всю южную стену дома, жужжало лето, но в окрестном ландшафте уже сквозила усталость, легкая осенняя расслабленность. Дымка отодвинула горы в нежную даль. Берега мягко обнимали блеклое озеро, утренняя прохлада дышала садовыми ароматами. Рыбой пахнет? Нет, ни капельки, погода будет хорошая, а стало быть, важный вопрос — что надеть? — можно считать решенным. На сегодняшний торжественный ужин она наденет платье от Пуччи.

Мария — дама стильная. Без легкого макияжа она никогда вниз не спускалась, вот и сейчас поспешила в ванную, чуть подрумянила щеки, поплевала в коробочку с тушью и тщательно накрасила ресницы. Перехватила в зеркале собственный рассеянный взгляд, шедший из глубин души и окружавший ее ореолом загадочности. Сегодня 29 августа, день ее рождения. Мария знала, что ей предстоит. Когда позвонят в дверь, она откроет, встретит посыльного с цветами и радостно всплеснет руками.

На день рождения Макс всякий раз присылал ей сорок роз.

* * *

Вещи ветшают и разрушаются медленнее, чем люди, намного медленнее. Старый роман или шелковый зонтик разве что чуточку запылится, тогда как рука, что держала эту книгу или зонтик, давным-давно истлеет. Ведь так надо полагать? Или нет? Мария поцеловала старуху экономку в седую макушку, в ответ та устремила на нее удивленный взгляд больших, всегда чуть слезящихся глаз — будто она тут совершенно чужая. Закутанная в шерстяные кофты и шали, Луиза сидела у кухонного стола и, держа в правой руке ножик, а в левой — картофелину, словно бы размышляла о том, может ли существовать логическая взаимосвязь между ножом в правой руке и картофелиной в левой. Превращая себя в предмет меблировки, Луиза продлевала свою жизнь.

— Хорошо ли спала, милая?

Никакого отклика, разумеется.

Сын Марии тоже сидел за столом. С надкусанным бутербродом в руке, неотрывно глядя в учебник математики. Мария знала, нынче у него письменная контрольная. Она тихонько кашлянула, прикрыв рот тыльной стороной руки, и деликатно произнесла:

— Будь я твоей ровесницей, наверняка бы тоже не преминула немножко посмеяться над правлением Союза инструкторов по автовождению.

Никакого отклика, разумеется.

Подобно ей самой, сын принадлежал, пожалуй, к числу сов и сквозь утренние часы пробивался с трудом: казалось, мир грез стремится удержать его в своих упругих путах. На контрольную он определенно опоздает, но, похоже, его это не волновало. Непомерное честолюбие ему не свойственно. Жить — вот что главное, иной раз говорил он.

— Помнишь, — снова начала она, — недавно я рассказывала тебе об этом функционере. Черная кожаная куртка, желтая рубашка, брюки с широкими манжетами, высокие шнурованные башмаки. Нахальный. Прямо-таки назойливый. Я, разумеется, сказала, что ты очень занят, но, к сожалению, это не помешало ему пригласить тебя на международный матч. По футболу, — уточнила она. — На столичном стадионе.

Он встал, скрестил руки на груди, прислонился к стене.

— Твой отец надеется, что ты примешь приглашение. На конгрессе, посвященном перспективам Международного союза инструкторов по вождению, ему предстоит держать торжественную речь, и это выступление для него очень важно, так он просил передать.

Руки у сына красивые, тонкие, он мог бы замечательно играть на фортепиано, а высокая фигура прямо-таки создана, чтобы прислоняться к стенам или деревьям. Хотя даже стоя он оставлял сонное впечатление — вертикальная горизонталь. Как и его отец, он был ловцом человеков, главным образом женщин, и все его любили, в том числе и старуха Луиза.

— Большинство парламентариев лоббируют, — продолжала Мария. — Дядюшка Фокс поддерживает фармацевтическую промышленность, а твой отец — Национальный союз инструкторов по автовождению. Конечно, в итоге завязываются определенные дружеские отношения, определенные зависимости. Как бы то ни было, господа из Союза приглашают тебя на международный матч. Места стоячие. По словам функционера, на стоячих местах веселее, там находишься в гуще простого народа.

Как супруга политика, Мария привыкла к сложным обстоятельствам и дипломатией владела блестяще, но здесь, в собственных четырех стенах, все чаще опасалась потерять почву под ногами. Разумеется, сын пошел в нее, по крайней мере натурой. Он воспринимал мир так же, как она, даже в своих слабостях и талантах походил на нее. Был смыслом ее существования. Она жила для него. Для него и им. Но возможно, ее любовь была чуть слишком велика. Наверно, и с Мадонной, имя которой она носила, было так же. Как она, поди, изумлялась, когда ее сын превращал воду в вино, воскрешал умерших, а в конце концов превратил себя, Бога, в смертного! Прислонясь к мойке, она наблюдала, как сын бросил усталый взгляд на часы, и вдруг сообразила, что вот только что допустила маленькую оплошность. И попыталась исправить промах:

— Знаешь, упомянув о простом народе, я ни на что не намекала, дорогой мой! Для меня не имеет никакого значения, что Падди из простой семьи.

Сын недоуменно уставился на нее, потом кивнул. Несомненно, извинения приняты. Помнит ли он, что сегодня 29 августа? Скорее всего, да, но Мария спустилась вниз не затем, чтобы получать поздравления, а только из-за приглашения на футбол.

— Может быть, — с улыбкой сказала она, — поужинаете сегодня вечером на террасе, ты и твои друзья. Надо воспользоваться последними летними деньками.

Он опять кивнул, пихнул книгу в папку, которую сунул под мышку, и ушаркал к гардеробу. Не спеша, будто времени у него сколько угодно, надел длинный, темный шелковый плащ. В этом плаще он казался еще более долговязым, чем обычно, и в круглых очках а-ля Джон Леннон, в серебристом жилете, в линялых джинсах и высоких шнурованных башмаках смахивал на эксцентричного английского помещика. Шелковый плащ наверняка извлечен из домашних запасов. Либо найден в ателье, либо внизу, в подвалах, где в вечном плену коротала свои дни целая армия портновских манекенов.

— Завтра к полудню я вернусь! — крикнула Мария ему вдогонку, и тотчас послышалось дребезжание закрывшейся входной двери. Музыка дома! В верхнюю половину двери был вставлен гербовый витраж — светло-красное церковное стекло, просвечивающее на утреннем солнце, а на нем ножницы с разведенными концами, знак цеха портных.

Невольно она поспешила за сыном. Если надумаешь присоединиться к нам, будем очень рады! — хотелось ей крикнуть вдогонку, но было уже слишком поздно. Вообще-то она все время опаздывала, во всем.

Мария стояла у двери.

Сын направлялся к гаражу.

Что-то вроде приватной мифологии. Ее семья, в незапамятные времена переселившаяся сюда с востока, сама присвоила себе этот герб. Лезвия ножниц напоминали расставленные ноги, а овальные головки с отвращением смотрели в разные стороны. Или наоборот? Собирались поцеловаться? Ребенком она думала, что красный цвет символизирует утреннее небо над Галицией, а сейчас, когда она ждала посыльного с цветами, стекло сияло как розетка в церкви монастыря Посещения Елисаветы Девой Марией. Так было всегда. Однозначный ответ здесь не получишь, ножницы есть ножницы… ножницы… ножницы…

Придумал герб ее дед, Шелковый Кац. Большинству посетителей он нравился, хотя они обыкновенно связывали его с Максом Майером, политиком, который снискал известность тем, что потребовал обрезать косицы, то бишь покончить с пережитками. О том, что предки Марии, Кацы, некогда играли первую скрипку в пошивочной отрасли, никто теперь знать не знает, и ничего удивительного тут нет: слово «мода» — синоним преходящности. Что нынче en mode,[1] завтра уже passé.[2]

Мария сунула в тостер два ломтика хлеба, отошла к окну и стала смотреть, как сын выводит из гаража свой мопед. Снова ей бросились в глаза его длинные руки, и она почему-то подумала, что в ласках им, наверно, свойственна некоторая неловкость. В этом отношении Падди ему весьма под стать. Падди — маленькая, крепкая, самоуверенная, общительная, и по всем предметам одна из лучших, в первую очередь по математике. Ее мешковатые свитеры скрывали небрежную чувственность, и, когда она, стуча деревянными сабо, вместе с приятелями сына входила в дом, Мария всякий раз невольно прятала улыбку. Сабо! Прямо как в пору чумных эпидемий, когда зараженные должны были трещоткой предупреждать о своем приближении, чтобы здоровые успели уйти подальше. Ворота гаража с лязгом захлопнулись, мальчик нажал педаль стартера и покатил прочь, только полы плаща флагом реяли за спиной.

— Луиза, — сказала Мария, — в девять позвонит посыльный с цветами. С букетом из сорока роз. Помнишь, чтó это означает?

— Да.

— В самом деле?

Луиза кивнула, с лукавой смешинкой в глазах.

— Надо же! Ты вспомнила о моем дне рождения?

Мария прикусила губу.

— Боюсь, я совершила ошибку, — тихо призналась она, — маленькую, но все-таки. Напрасно завела разговор о приглашении на футбол. Господи, ну почему Макс, как назло, лоббирует этих инструкторов! Тут я прекрасно понимаю сына, вся эта функционерская мишпоха не вызывает у меня симпатии.

Хромированный тостер с громким щелчком выплюнул подрумяненные ломтики. Она собрала на поднос все, что нужно для завтрака, но, прежде чем выйти на террасу, приготовилась встретить посыльного. Наполнила водой хрустальную вазу, поставила ее в гостиной на толстое стекло стола. Рядом расстелила газету и положила набор инструментов, словно предстояла хирургическая операция. На церкви Святого Освальда пробило восемь, и Мария вмиг замерла в том состоянии, которое называла мое межвременье. Не шевелясь, ждала, когда часы в гостиной тоже отмерят полный час, но ожидание затягивалось, затягивалось, затягивалось, потому что стенные часы неизменно чуть отставали, и таким образом, хотя те и другие часы отсчитывали одно и то же время, возникал крохотный кусочек настоящего, межвременье. Затем раздавался хрип, дребезжание, и — бом! бом! бом! — в доме Кацев тоже сравнялось восемь утра. В гимназии началась контрольная по математике, а ее сын еще ехал на мопеде вдоль берега озера.

* * *

Господи Боже мой, как же давно она его родила! Он был исполнением всех ее желаний, величайшим счастьем ее жизни, и тем не менее, и что ни говори: она не любила вспоминать о том времени. Карьера Майера тогда находилась в застое. В национальный парламент он вступил полный огромных амбиций, однако вскоре обнаружил, что ему не дают их осуществить. Его прозвали Майером Третьим — да-да, именно так, Майер Третий! — и отправили в задние ряды, на задворки сослали. И винил он конечно же не себя, а ее. Ему-де одиноко в столице без жены и ребенка, а это якобы мешает ему произносить пламенные речи и пробиться в число лидеров фракции. Либо ты переезжаешь ко мне, требовал Макс, либо мы расходимся. Мария отказалась. Пришлось, другого выхода не было. Она родилась здесь и выросла, здесь жила ее история, и видит Бог, сколько труда положили Кацы, чтобы пустить корни на этой земле, что изначально являла собой малярийное болото. При всем уважении к майеровской карьере у Марии никогда бы не хватило духу продать свое наследство и отправить Луизу в богадельню.

Мария. С домом я не расстанусь.

Макс. Тогда я подаю на развод.

Когда разгорелась семейная война, Фокс обратился к автомобильному лобби и намекнул, что, по мнению руководства партии, у Майера большое будущее. Лобби клюнуло и предоставило в распоряжение Майера автомобиль, сперва «форд-таунус», а позднее, когда он действительно пошел в гору, шикарный «БМВ». Тем самым проблема была решена. Мария с сыном осталась в родительском доме, но изъявила готовность как можно чаще приезжать в столицу, чтобы вместе с Максом ходить на приемы, открывать выставки и устраивать обеды. С тех пор она и жила на два дома, играла две роли, сначала ездила на «форде», а теперь уже несколько лет — на «БМВ». Эти поездки туда-сюда ее не тяготили, напротив, от предков она унаследовала тягу к кочевой жизни и обычно получала удовольствие, когда, сидя за рулем, мчалась по равнине — то к мужу, то к сыну. Здесь, в доме Кацев, она целиком и полностью была матерью, а в столице, где Майер жил в гостиничных апартаментах, — его супругой.

Вот и сегодня ей предстояло поехать в столицу, и перед отъездом надо было сделать еще кой-какие дела. С минуты на минуту позвонит посыльный с цветами, потом она приготовит мальчику ужин, сводит Луизу в туалет, соберет чемоданчик, наденет дорожный костюм, наведет красоту и — Господи, уже девятый час, пора приниматься за дело! Макс, конечно, человек великодушный. Марии он без устали повторял, что они дети эпохи, а не дети своих родителей. Однако на пунктуальность его великодушие не распространялось. Тут он бушевал как фельдфебель, а самое ужасное — напирал в слове «пунктуальный» на букву «т», «пункт-т-т-туальный», т-т-т, словно безжалостные рывки часовых стрелок: т-т-т! Кошмар! Вот и сегодня ровно в шесть он будет стоять у окна в своих апартаментах, уже в смокинге, сунув правую руку в карман брюк, тень на фоне светлого вечера, и, если она опоздает на минутку-другую, с убийственной твердостью произнесет свою сакраментальную фразу: «Мария, ну наконец-то!»

Мария, ну наконец-то…

Думаешь — и задумываешься. Едешь куда-нибудь — и опаздываешь. На террасе Мария опустилась во влажное от росы плетеное кресло. Пел дрозд; воробей прыгал по подносу; небо наливалось голубизной. Она с хрустом надкусила тост, намазанный тоненьким слоем масла, и, как всегда по утрам, выпила две чашки чаю. Подошла к перилам, закурила первую сигарету. По левую руку, на восточном берегу, из дымки мало-помалу проступал городок, прогулочный пароход, из трубы которого уже тянулся дым, вот-вот отвалит от пристани.

Да, она придумала, как порадовать молодежь: устроим на террасе иллюминацию!

* * *

То, что Мария именно сегодня, в день рождения, наведалась в ателье, не имело касательства к сантиментам. Где-то здесь, в давней пошивочной мастерской, лежат лампионы, которые она хотела развесить на террасе. Положив ладонь на дверную ручку, она замерла на пороге. В лицо повеяло затхлым, слегка мучнистым запахом, будто она раскрыла древний фолиант, взгляд упал на старое кресло, стоявшее у одного из высоких окон.

«On a du style,[3] — сказала маман. — Ты знаешь, что это означает, Марихен?»

On а —

du style.

Стильный? Как зонтик от солнца?

У дальней стены — рояль. На нем все еще лежали ее ноты, две стопки, под толстым слоем пыли, и конечно же расставаться со всеми этими вещами будет больно. Но так надо. Завтра, как вернется домой, она попросит сына взять ремонт в свои руки. Коли ему охота, пусть все на улицу вынесет, обольет бензином да спалит. Помещение огромное, что угодно можно устроить, и Макс совершенно прав: у молодежи есть свой собственный вкус. Пожалуйста, пускай монтируют свои колонки, ставят стол для пинг-понга, царапают паркет деревянными сабо и жгут курительные палочки, распространяющие экзотические ароматы.

Она надела зеленый отцовский фартук, нахлобучила на голову соломенную шляпу, пахнущую несчетными, давно отгоревшими летами. Лампионы отыскались в лавке, тянувшейся вдоль стен (раньше она стояла в беседке), как и пачка свечей подходящего размера. Мария не спеша ходила туда-сюда, выносила все это на террасу, напоследок притащила стремянку. Стоп! С минуты на минуту подъедет посыльный с цветами, и ей совсем не хочется, чтобы его звонок застал ее на этой стремянке, вошедшей в семейную историю: за два года до Первой мировой войны ее дед, Шелковый Кац, до смерти убился, упав с этой лестницы.

Звонок.

Посыльный, как всегда пунктуальный!

Она поспешила к двери, радостно всплеснула руками.

— Сорок штук, — послышалось из-за букета.

Раньше букет принимала Луиза, но с годами экономка стала слишком стара для подобных поручений, слишком неповоротлива. Пока она поднимется с табурета, да прошаркает через холл к входной двери, да отопрет, да уразумеет, почему симпатичный молодой человек опять привез сорок роз, — пол-утра пройдет! В итоге посыльному пришлось бы оставить букет у входа, как возле морга, и уехать без чаевых, поскольку же Макс — фигура публичная, такая накладка с букетом могла бы вызвать неблагоприятные толки. А накануне эпохального конгресса репутация Майера должна быть абсолютно безупречной, ничем не замутненной. На этом форуме соберутся тысяча триста инструкторов по автовождению, делегации со всех концов света, даже с Тайваня, и Макс твердо решил использовать трибуну конгресса в своих интересах. Пламенной речью он рассчитывал привлечь к себе внимание не только международной инструкторской общественности, но в первую очередь собственной партии.

— Счастья вам! — сказал букет. — Поздравляю с сорокалетием!

Почему это он подчеркнул слово сорокалетие?

Она, конечно, вовсе не собиралась дезавуировать Макса и объяснять посыльному, что ее дорогой супруг опять ошибся насчет возраста. Наоборот, с удовольствием сыграла свою роль в этой комедии. Дареному коню в зубы не смотрят, и разве не славно с Максовой стороны спрятать истинный возраст жены внутри этого изумительного букета? Пусть она остается молодой, из года в год. Сорокалетней, из года в год.

— Донесете? — послышалось из цветов.

Она сунула заранее приготовленную, сложенную пополам купюру в карман халата посыльного. Потом обеими руками обхватила букет и против воли вдохнула легкий фекальный запах, каким отзывала сладость. Роза сродни Звезде Морей, Венере, и Мария вдруг поняла, отчего мореплаватели былых времен ориентировались по картушке компаса, сиречь по розе ветров. Всякое странствие к любви есть странствие в ночь. Она отвела букет чуть в сторону, проследила, как посыльный задним ходом выруливает со двора. Он был в черном галстуке, а в кузове трехколесного прицепа лежал погребальный венок с лиловыми лентами. Теперь он направляется к кладбищу, где в эту пору, когда близится осень, каждое утро кого-нибудь хоронят. Мария ободряюще кивнула посыльному, но он уже укатил, оставив за собой сизое облако выхлопных газов. Она вернулась в гостиную, аккуратно положила шуршащий букет на застланный газетой стеклянный стол. Так происходило раньше, так происходит сейчас. Правой рукой она взяла нож. А левой, в садовой перчатке, брала розу за розой, одну за другой, год за годом. Подрезала стебли, и свидетельства его любви раскрывались во всем своем сумрачно-красном, росистом великолепии. Когда сразу после шести, то бишь чуть позже назначенного срока, она войдет в гостиничные апартаменты и Макс произнесет сакраментальное «Мария, ну наконец-то!», она бросится ему на шею и поблагодарит поцелуем. Розы, милый, они просто чудо!

Мария, ну наконец-то!

Она схватила телефонную трубку и набрала единственный номер, который помнила наизусть. В последнюю секунду, когда она уже хотела опустить трубку на рычаг, до нее донесся заспанный стон.

— Перси, — радостно воскликнула она, — это я, Мария. В одиннадцать вам удобно?

— Это срочно?

— Да. Довольно-таки.

— Ладно. Тогда до скорого.

— До скорого, — прошептала она. — Спасибо, Перси.

* * *

В четверть десятого Мария стояла на стремянке, высоко над парапетом террасы, вставляла свечи в сложенные полумесяцем лампионы, а затем, превратив эти лампионы в шары, развешивала на проволоке, будто ноты некой мелодии. Обрадуется ли мальчик? Наверняка. Сегодня вечером он хозяин в доме. Может завести для своих друзей любые пластинки, включить музыку погромче и обнять Падди. Но и у нее, «новорожденной», будет прекрасный вечер. Ужин в «Гранде» на четверых — она, Макс, ее брат и Фокс.

Примерно в десять они перейдут в бар, где в заранее заказанном уголке состоится собственно праздник, и Макс, вне всякого сомнения, и сегодня придумал великолепный финальный букет. В общем-то отличный денек, верно? Утром сорок роз, вечером ужин, потом прием. Кстати говоря, все это требовало довольно большой работы. Предстоящее знаменательное событие — Международный конгресс инструкторов по автовождению — уже накрыло тенью все остальное, и функционеры конечно же станут задавать ей всякие схоластические вопросы вроде того, удобно ли в официальном приветствии назвать делегации северных стран инструкторами из Скандинавии. Господа, скажет она, ужасно мило с вашей стороны пригласить нашего сына на международный матч, но, увы, он занят… да, вы правильно догадались: любовь. Девушка. Счастливицу зовут Падди.

Прогулочный пароход без пассажиров скользнул мимо, корабль-призрак, исчезнувший в светлой дымке. Немного погодя о берег заплескались волны, и некоторое время снизу доносилось непристойное чмоканье, будто алчные языки облизывали заросшие водорослями береговые камни. Потом налетел легкий бриз, зашуршал в листве на шпалерах, разноцветные бумажные шары тихонько закачались. Еще два лампиона — и всё будет готово, терраса украшена, промах заглажен. Хорошо. Очень хорошо. Без четверти десять. Если она успеет в одиннадцать быть у Перси, Макс сможет обойтись без своего любимого «Мария, ну наконец-то!».

Она вздрогнула.

Возле стремянки стояла Адель, ее лучшая подруга, в правой руке чемоданчик с косметикой, в левой — гитара, будто байдарочное весло. Зеленая накидка Адели размерами напоминала палатку, а в патронной гильзе, кокетливо прикрепленной к охотничьей шляпе, трепетали три перышка. Адель сияла. Ей удалось незаметно для Марии прошмыгнуть через весь сад.

— Я тебя испугала, дорогая?

Мария утерла лоб тыльной стороной руки. Потом слезла со стремянки и воскликнула:

— Ну что ты, Адель! Такой приятный сюрприз!

* * *

Мария действительно искренне обрадовалась. Об Адели ничего дурного не скажешь, совершенно ничего. Адель никогда не думала о себе и, что бы ни делала, делала от любви, от заботливости, от сострадания или просто чтобы мир стал немного уютнее. Пожалуй, ее человеколюбие напоминало лавину, и не все, на кого накатывалась эта лавина, изъявляли ей ту благодарность, какой она втайне ожидала. Адель чуточку обижалась, но от своей линии не отступала, независимо от того, благодарили ее или нет. Добро делать необходимо, верно? — обычно говорила она. Опекала Адель и итальянцев-гастарбайтеров, и давних партийных лидеров. Навещала могилы и вдов, ставила на письменные столы вазочки с цветами, хвалила парламентариев за их посулы, а Майеру после каждой речи совала надушенную карточку: «Спасибо, Макс!» Рождественский вечер она проводила в сиротских приютах, Пасху — в тюрьмах, на Троицу ходила с молодежной организацией партии в походы по альпийским предгорьям, в дождь при ней была прямая флейта, в солнечную погоду — знаменитая гитара. Адель заседала во всевозможных оргкомитетах, устраивала святочные базары и приходские вечера, участвовала в семинарах и курсах, переписывалась с деятелями искусства, психоаналитиками и иезуитами и при всей своей загруженности регулярно находила время затемнить свою квартиру, натянуть простынный экран и показать компании молодых гостей веселые фильмы. В дни рождения сына, которые отмечались там, на прибрежную лужайку выплескивался смех, а иной раз и галдеж, и Мария с улыбкой спрашивала себя, осознают ли зрители домашнего кинотеатра, что единственные мужчины, суетившиеся на Аделином экране, это Стен Лорел и Оливер Харди.[4] А что такого? Всяк по-своему с ума сходит! Адель — добрая душа, и это главное. Под охотничьей накидкой, которую она теперь сняла, оказалось платье в стиле ампир, с завышенной талией, из зеленого муара, плечи голые, бюстгальтер без бретелей, волосы с помощью шиньона уложены в высокую прическу. Нижняя юбка из нейлоновой тафты, несмотря на изрядный объем бедер, придавала платью красивую колоколообразную форму, а тот, у кого возникали стилистические возражения против золотых сандалет, ремешки которых обвивали икры, как у античной гетеры, все же не мог не признать, что они производят свежее, оригинальное впечатление. Между тем обе дамы прошли в гостиную, Адель стала возле буфета, занялась настройкой гитары и, к счастью, как будто бы примирилась с невозможностью вынести тикающие стенные часы на кухню.

— Ты готова, Мария? Тогда сядь!

— Ах, извини.

— Дорогая юбилярша, — сказала Адель, — как тебе известно, я, увы, не смогу присутствовать на праздничном ужине. А потому хочу порадовать тебя песней, для которой сама сочинила музыку и слова.

— Сама сочинила?

— Да, — подтвердила Адель, стыдливо потупив взгляд. — Луизу не позовешь?

— Нет, лучше не надо.

— Старики вправе разделить с нами прекрасные минуты, разве нет?

— Ладно, я посмотрю, что можно сделать.

Мария поспешила в переднюю, придирчиво оглядела в зеркале прическу, сняла фартук, бросила его в кресло. Теперь вздохни поглубже, скомандовала она себе, сохраняй спокойствие, on a du style, noblesse oblige, положение обязывает. Она помчалась на кухню, достала из холодильника земляничный торт, налила в ведерко для льда горячей воды, окунула туда нож. Ровно в одиннадцать надо быть у Перси, иначе весь расписанный по минутам график полетит к черту.

— Где же Луиза?

— Она предпочитает оставаться на кухне.

— Тогда, по крайней мере, оставь дверь открытой, ладно? — И чтобы Луиза расслышала, о чем речь, Адель громогласно объявила: — Сюрприз по случаю дня рождения моей милой подруги, жены доктора Майера!

Мария сидела на диване, напустив на себя самый что ни на есть непринужденный вид, но правая рука волей-неволей судорожно вцепилась в шелковый подлокотник, будто ее привязали к электрическому стулу. Время-то летит, летит! И вместо того чтобы приготовить на кухне ужин, уложить в чемоданчик платье от Пуччи и поехать к Перси, Мария покорилась судьбе и даже была согласна подпевать… On a du style. Ты знаешь, что это означает, Марихен?

On а —

du style.

Стильный? Как зонтик от солнца?

На веранде покачивались лампионы, золотился свет, утро выдалось погожее, лето, чуть тронутое осенью, и внезапно Мария ощутила свой истинный возраст, зачарованный в букете дивных роз. Я старая женщина, подумала она. У меня широкий зад и слишком маленькая, но дряблая грудь. Моим глазам требуются очки, и косточки на ногах надо срочно вырезать.

Милая Мария, пела Адель, ты красивая, сильная, веселая, милая Мария, будь такой всегда, трам-та-та-там, и еще одна строфа, и еще, и еще. Если она, лапочка, любит, то любит по-настоящему и ничуть не боится довести свою щепетильность до головокружительного предела, милая Мария, продолжай всегда в том же духе, трам-та-та-там-та-там!

Когда отзвучал последний аккорд, исполнительница положила инструмент на буфет, сплела ладони перед ампирным бюстом и принялась отвешивать бесконечные поклоны в сторону дивана и откинутой портьеры.

— Прелесть, — сказала Мария. — Чудный подарок.

— Извинишь меня на минуточку?

— Да, Адель, разумеется.

Они вышли из гостиной; хозяйка поспешила на кухню сварить кофе и разрезать горячим ножом холодный торт, наблюдая в открытую дверь, как Адель, вооруженная флакончиками с тушью, кисточками и карандашами, подновляет перед гардеробным зеркалом макияж. Но что это? Почему она надевает шляпу? Почему снимает с вешалки накидку? Неужели обиделась? Ждала больше похвал, больше растроганности, больше восторгов?

Вернувшись в гостиную, Адель и садиться не стала, схватила свое «весло», затолкала в футляр и печально провозгласила:

— Мария, к сожалению, я должна тебя покинуть.

— Уже?

— Да. Теннебаум на коленях умолял меня сопровождать его на семинар.

— О чем семинар?

— О духе.

— Как интересно!

От предложенного торта Адель отказалась, кофе тоже пить не стала. Семинар состоится в горах, и только красивым женщинам, таким, как Мария, сказала Адель с печальной улыбкой, позволительно заставлять мужчин ждать.

— О, на чашечку кофе времени хватит!

— Я правда спешу.

— Конечно, я не вправе тебя задерживать. Когда мы сможем вволю поболтать?

— Семинар продлится ровно три дня.

— Мы всегда рады тебя видеть.

— Я постараюсь все устроить.

Взгляд Адели скользнул за окно, на лампионы, и Мария быстро добавила, что террасу она украсила для молодежи, нынче вечером весь дом в их распоряжении.

Адель молча смотрела на колыхание лампионов, потом вдруг сказала:

— Вчера вечером сюда приезжал черный «мерседес».

— Вполне возможно. Почему ты спрашиваешь?

— Это был «мерседес» Оскара.

— У тебя зоркий глаз, Адель.

— Я случайно была в ванной и не могла не увидеть, как Оскар вышел из машины и поспешил в дом. Очевидно, ты его ждала. Он даже в дверь не звонил. Довольно необычно, ты не находишь?

— Что Оскар приезжает к нам с визитом?

— Нет, но время. В восемь вечера Оскар обычно сидит в яхт-клубе за рюмкой спиртного.

— В самом деле?

— В городке говорят, он много лет влюблен в тебя.

— Оскар? В меня?! Господи, а я и не знала.

— Признайся, голубушка моя, — сказала Адель с лукавой усмешкой, — Оскар хотел первым поздравить тебя с днем рождения. Верно?

Мария помедлила, не желая выдать себя неподходящим ответом и опасаясь, что Адель все ж таки направится к дивану, со вздохом сядет и в ближайшие часы с места не сдвинется. Впрочем, нет, семинар ей определенно важнее, и, меж тем как Адель шепотом сообщила, что Теннебаум сделает доклад о своих переживаниях в буддистском монастыре, подруги рука об руку вышли из гостиной.

— Послушай, — с наигранным интересом спросила Мария, — Теннебаум подался в буддисты?

— Давно, — вздохнула Адель.

На кухне чемоданчик с косметикой и гитара вновь были отставлены, поскольку Адель твердо решила попрощаться с Луизой по всей форме. Пальцем приподняла ей подбородок — Луиза при этом отчаянно выпучила глаза — и принялась объяснять, как нужно обращаться с маразматиками:

— Принимай ее всерьез! Пусть она чувствует себя человеком!

Мария обещала. Адель убрала палец, и голова Луизы тотчас упала на грудь. Чтобы после деньрожденной серенады поскорее укатить, Адель на своем голубом «фольксвагене» подъехала к самому дому. На прощанье подруги поцеловались, Адель села за руль и спросила, глядя прямо вперед, на ветровое стекло:

— Сегодня тоже сорок роз?

— Понятия не имею, — слукавила Мария, будто не считала цветы.

— Не обращай внимания. Мужчины без этого не могут, верно? Чем старше они становятся, тем моложе должны быть их жены.

«Фольксваген» вырулил на дорогу, а Мария, улыбаясь, вернулась в дом.

— Уфф, — вырвалось у нее, — это мы пережили.

На Святом Освальде пробило одиннадцать, и безвременье, точно воронка, засасывало в себя все и вся, кроме букета, Мария, точно завороженная, смотрела на четыре десятка влажных от росы, гоночному красных роз. Они превратили воронку в вазу, цвели из временного провала. И были красивы, всего лишь красивы, и Мария подумала, что со стороны Адели не очень-то хорошо пытаться испортить ей праздничный букет. Динь-дон, Господи, уже одиннадцать! На одиннадцать она уговорилась с Перси.

У Перси

— Доброго здоровья, дорогая! С днем рождения! Почтальон мне шепнул, пять минут назад. Его маршрут проходит мимо заправки. Там они обычно сидят и судачат.

— Как будто мой день рождения так важен!

— Не день рождения, — вставил Перси, — а букет роз!

— Вот как, в самом деле?

— Говорят, сорок штук.

Разумеется, с Перси можно говорить начистоту, он ее поймет, в этом она нисколько не сомневается. Знакомы они не один десяток лет, с той поры, когда она ему позировала, и если сын примет предложение, которое она сделает ему, вернувшись домой, и согласится устроить из ателье место для молодежных тусовок, то, расчищая его от хлама, обнаружит огромную, запакованную в ткань картину: «Девушка у озера, когда дует фён», в натуральную величину, масло, автор — Перси.

Иногда он казался un peu blasé,[5] вероятно из-за артистической гордыни, но это не мешало ей искать его доверия и показывать ему мелкие ранки от работы в саду. Перси любил своего пуделя, а не человечество и, не в пример Адели, обитал в сумраке, где, как он полагал, держится большинство. Он был участливым другом, и лучше бы всего, наверно, откровенно изложить ему проблему с числом роз. Не будем себя обманывать, могла бы сказать она, розы лгут, и у нее есть легкое подозрение, что об этом знают все, да-да, все, от хозяина цветочного магазина и почтальона до владельца бензозаправки. Но поздравления Перси шли от сердца, и ей казалось не слишком уместным говорить именно ему о своем истинном возрасте.

— Только что ко мне заезжала Адель. Объявила, что у меня роман.

— Можно спросить, кого она подозревает?

— Оскара.

— Оскара?

— Да. Дескать, весь городок твердит, что он много лет в меня влюблен…

Мария и не заметила, как и почему Перси сменил тему, а он уже завел речь о своей матери. Его мать, сказал Перси, и видит Бог, Мария слышала эту арию не впервые, его мать умерла странным образом. Сперва она плакала, неделями плакала, только плакала да плакала. И его, единственного сына, перестала узнавать. Не понимала, где находится и почему женщины вокруг одеты в белое. Это что, сплошь невесты? — спрашивала она. И плакала, все время плакала и рыдала. Но по сравнению со следующей, последней фазой плач был еще вполне терпимым. Потому что в последние дни и ночи она смеялась. Да-да, смеялась. Ха-ха-ха. Добрый день, мама, говорил он, а в ответ слышал смех, и, когда спрашивал, как она себя чувствует, она опять смеялась. Тебе больно? Ха-ха-ха. Ты что-нибудь хочешь? Ха-ха-ха. Где твои зубы, мама? Ха-ха-ха, только ха-ха-ха, дни напролет, ночи напролет, ха-ха-ха, ха-ха-ха, и он, и сиделки были на грани умопомешательства, ха-ха-ха, ха-ха-ха. Он сидел у постели матери, а она смеялась, он плакал, а она смеялась, он хотел дать ей глоточек сахарной воды, а она смеялась, ха-ха-ха, ха-ха-ха, мать встречала смехом и сахарную воду, и боль, и жизнь, и смерть, и все на свете, ха-ха-ха, ха-ха-ха, и, когда гроб опускали в могилу, ему, Перси, чудилось, будто из-под земли доносится смех матери, ха-ха-ха, ха-ха-ха, бессмертное ха-ха-ха.

Они посмотрели друг на друга — и невольно рассмеялись.

— Где празднуете?

— В «Гранде».

— Понятно, — с улыбкой заметил Перси, — круглая дата требует соответствующего обрамления. Когда маме исполнилось восемьдесят, мы с ней совершили прогулку на пароходе. Она была в восторге. Мальчик мой, сказала она, ты только посмотри, как прекрасен мир!

Перси почти всегда умел взять правильный тон и никогда не говорил лишних слов. После того как первого его пуделя отравили, он завел другого, тоже белого, и дал ему такое же имя — Феликс. Ни скандала, ни жалоб — новый Феликс. Интересно, нынешний-то который по счету? Не важно. Пудель у Перси всегда был белый, звался Феликсом и терпеливо ждал вечера, когда они вместе ходили на прогулку, Феликс впереди, Перси за ним, неизменным маршрутом, сперва по берегу озера, потом к кладбищу, где похоронена мать.

Разговор иссяк, полуденное движение схлынуло, стало тише и жарче, и Мария мало-помалу взяла себя в руки, успокоилась. Веки отяжелели, она даже слегка задремала, и, будто дуновение ветерка, ее обвеяла благостная умиротворенность. Конечно, политические амбиции Майера еще не сбылись, однако на дистанции он держался вполне достойно, и ее помощь, ее содействие тоже нареканий не вызывали. Она, его супруга, всегда была рядом, всегда поддерживала его, как только могла. На приемах и обедах, которые они устраивали, она обхаживала аппаратчиков, с каждым годом все лучше и лучше. Благодаря известному макиавеллизму, выработанному в щекотливых ситуациях и со временем доведенному до совершенства, эта роль стала ее второй, а может быть, и первой натурой, по крайней мере в столице, и она не сомневалась, что и нынче вечером вновь сумеет это подтвердить. Поскольку Адели и Теннебаума не будет, ей придется обхаживать совсем немногочисленный аппарат. Гостей всего двое — ее брат и Фокс. Но вместе с Максом это три разных мира, и каждый, разумеется, полагает себя единственным, единственно важным, подлинным и законным. Прежде всего с Максом в этом плане есть сложности. Стоит ему заметить, что он перестал быть центром внимания, как уголки его губ сразу ползут книзу, увлекая за собой настроение, как песок из опрокинутого кузова самосвала. В таких случаях она хочешь не хочешь бралась за лопатку, и, сказать по правде, иной раз было трудновато на протяжении всего банкета следить, чтобы Майер более-менее сносно владел беседой. Впрочем, стильной даме это вполне по силам. Планеты благополучно движутся по своим орбитам, только когда в центре есть Солнце, и, как правило, ей удавалось выполнить это требование.

Перси щелкнул зажигалкой.

— Спасибо, — выдохнула она, — большое спасибо.

— Не за что, — скромно отозвался он.

Выпустив дым, оба смотрели, как струйки смешивались. Потом Перси вынул из ведерка со льдом бутылку, но Мария не позволила ему еще раз наполнить ее бокал.

— Мне пора, — сказала она. — Он не выносит, когда я опаздываю.

По дороге к машине она оглянулась, однако просторная, залитая полуденным светом площадь была пуста. Маэстро Перси и Феликс, его пудель, исчезли, словно по волшебству.

Отъезд

Почему она не пошла дальше? Что ей помешало? Косточка на стопе! Болит ведь. Она, видите ли, не из тех, кто носит античные сандалии или деревянные сабо, on a du style, больно ли, нет ли — она любила покрасоваться на шпильках и мирилась с тем, что фуршеты, где приходилось все время стоять, мало-помалу калечили ей пальцы на ногах. Une déformation professionelle.[6] Где мужчины, там принято стоять. Они стоят у алтарей, на командирских мостиках, за дирижерскими пультами, в парламентских кулуарах; стоят с удочками у озера, как ее сын, или в позах триумфатора на вершинах, как ее муж, и конечно же понятия не имеют, как нелепое стояние сказывается на женских ногах, обутых в остроносые туфли на высоких каблуках… «Автошкола» — провозглашала неоновая вывеска. «Теоретические классы».

Разумеется, это заведение было ей хорошо знакомо, пестрый сумбур дорожных знаков, деревянная модель двигателя, виниловые стулья, пластиковый стол с флажком союза — желтый руль на красном фоне, — и при всем желании она не могла объяснить, что мешало ей сесть в «БМВ» и рвануть отсюда. Вместо этого она медленно пошла к автошколе, будто витрина магнитом тянула ее к себе. Что там интересного? Что неожиданного? Может, все дело в эпохальной майеровской речи? Говорить он будет об autós. Autós по-гречески значит сам. В автомобиле, провозгласит Макс перед тысячью тремястами инструкторами по вождению, движется наша самость, наше «я» приобретает мобильность. Эту идею они развивали вместе, и Фокс уже намекнул, что ему она по душе.

Фокс, как говаривал Макс, рожден для вторых ролей. Возможно, так оно и есть, ведь для первого плана Фокс совершенно не годился. Циник не без шарма. Беспощадный в своих аналитических разборах. Большой любитель выпить, раньше предпочитал водку, после операции на кишечнике — охлажденное пиво и коньяк. Череп голый, как электрическая лампочка, — свидетельство того, что его ум способен сиять только в темноте. У него действительно были прекрасные связи с пресс-бюллетенями, с банками и с фармацевтическим лобби. Они снабжали его таблетками, которые никогда не попадали в продажу, а предположительно и препаратами для инъекций. Передний план он уступил Максу. Фокс охотно оставался в тени и оттуда дергал за ниточки, в первую очередь за такие, о которые можно было споткнуться. Иные, по слухам, уже не вставали. В семье его называли дядюшкой, и Мария отнюдь не отрицала, что они многим ему обязаны, в частности контактами с автомобильным лобби и Союзом инструкторов по автовождению.

В помещении рябило глаза от предупреждающих и запрещающих знаков, а на задней стене располагалось подобие рельефа: легковая машина в продольном разрезе, с настоящими фарами, подфарниками, поворотниками и наполовину нарисованной, наполовину вылепленной из гипса автомобилисткой. Гипсовая рука сжимала руль, дугой выступающий из стены, настоящая дамская туфелька в судорожном отчаянии давила на педаль. Господи, почему она не уехала? Что притянуло ее к этой комнате? Может быть, утреннее замечание? Неужели она так и будет мусолить свою оплошность? Она — и футбол, Господи, молчала бы лучше! Но молчать было нельзя, правда нельзя. Когда дело касалось автоинструкторов, наш важный оратор никаких шуток не понимал и, умолчи она о приглашении на международный матч, наверняка бы здорово разозлился. Если речь на конгрессе окажется успешной, у него есть все шансы подняться выше, на самый верх, в правительство.

Мария откопала в недрах сумки ключи, отошла от витрины, села в «БМВ» и рванула с места.

Она что, сбежала?

Да нет, просто уехала.

Сидела за рулем, вела машину и тотчас почувствовала себя хорошо, словно вырвалась на свободу. Автомобильные перчатки она никогда на запястье не застегивала, давняя привычка, машину она водила давно, с тех пор как сын только-только начал говорить, первым его словом было «би-би».

Би-би…

Би-би…

Движение оживленное, как обычно в это время, но она без задержек катила вперед, выехала на магистраль и сразу подстроилась в левый ряд.

Лето.

Вторая половина дня.

На запад, на запад, навстречу вечеру, когда на нее со всех сторон посыплются поздравления. С сорокалетием, Мария! Хуже всего — старуха Гранд, которая между закуской и горячим неизменно появлялась у стола, чтобы поздравить ее. Боевой корабль при полном параде. Ресницы длиннущие, как зубочистки, размалеванные веки, как сморщенные цветочные лепестки. Неужели ей сорок?! Никогда не поверю, дорогой Майер!

Да-да, мадам, это правда.

А ваш мальчик? Уже ходит в школу?

В гимназию, мадам.

В гимназию? У такой молодой мамы сын учится в гимназии?!

Она мчалась по шоссе.

Обгоняла жилые фургоны, парусные лодки, грузовики, дизельные автобусы, движение увеличивалось, вонь, грохот, а все неподходящее этот поток смывал прочь, расплющивал, размазывал по бетону, превращал кроны деревьев в пену, пронизанную солнцем, вот уже большая градирня, деревня, церковь тонут в волнах рельефа, под звуки Шуберта, Шумана, Шопена, попурри классической музыки, пшеничные поля до самого горизонта, частью уже убранные, стерня, иссушенная за лето, лимузины, кабриолеты, грузовики, бесконечная колонна, великое возвращение из отпуска, скорость 120, 130, 140 — оп-ля, что там такое?

Почему все тормозят?

Ах, ну конечно, ограничение скорости перед большой стройкой. Стройка была чуть дальше впереди, посередине первой эстакады, и уже много лет препятствовала движению, вот они, предупреждающие мигалки, красно-белое ограждение, укрытая брезентом машина, сдвинутые бетонные плиты, перекошенная палатка, куча песка, из которой торчала лопата, как стрелка часов, правда остановившихся, причем навсегда, и даже если планета однажды взлетит на воздух, эта стройка уцелеет, вне всякого сомнения. Благодарим за понимание! Доброго пути! Она поехала дальше.

Катила вперед и вперед, и как изящно, как мягко проезжие полосы стелились вверх по очередному холму, исчезая в душном предвечернем мареве…

Ателье

Звон стекла. И тотчас резко запахло эфиром, как в больнице, а в медицинских склянках на подоконнике сверкнуло утреннее солнце.

— Это ты, Марихен?

— Да, маман, — тихонько ответила она.

— Как ты меня напугала! Из-за тебя я уронила пузырек. Как мне теперь дышать? Без эфира я задыхаюсь! — Маман дышала тяжело, с шумом: — Кх-х, кх-х!

Марихен шагу ступить не смела. Но не плакала. Несколько дней назад ей исполнилось пять, и с тех пор она плакала, только когда оставалась одна. Где-то в доме зазвонил телефон.

Маман сидела у распахнутого окна. Видно только ее левую руку — белая, тонкая, она свисает с подлокотника, точно сломанное крыло. Позавчера ее перенесли из спальни сюда, в ателье. Господину Арбенцу, швеям, шляпнику и мастеру по зонтикам пора взять отпуск, объявил папá. Марихен это показалось странным. Здесь всегда стрекотали зингеровские машинки, и она просто представить себе не могла, чтобы папá и его служащие вдруг перестали работать. Но они перестали. Запах смазки от ниткомотальной машины растаял в запахе эфира; гардины сняли, и все ткани, вплоть до мельчайших обрезков, папá тоже велел из ателье убрать, чтобы ни одна пылинка не вызвала у бедняжки маман кашля, удушья и этой одышки — на слух, будто бревно пилят: кх-х! кх-х!

Маман вытряхнула на ладонь несколько капель одеколона, мазнула себя по щекам и спросила:

— Ты знаешь, кто сегодня приедет в гости?

— Мой брат.

— Да, Марихен, твой брат. Ну-ка, подай мне зеркало. Оно вон там, на подоконнике, рядом с молитвенником.

— Да, маман.

У зеркала была серебряная ручка, а форма — такой же овал, как кольца ножниц на гербе у входной двери.

— Запомни, Марихен, настоящая, дама принимает посетителей причесанная и подкрашенная. On a du style.

Шум в легких стал громче, рука упала на колени, но улыбка, вызванная зеркалом, осталась на губах маман.

— Ты знаешь, что такое on a du style?

On а —

du style.

— Стильный? Как зонтик от солнца?

Губы у маман красные, кожа фарфоровая, и она словно бы заметила что-то невероятно красивое. В бухте плескались волны, где-то в доме шумела Луиза, а в городке колокола вызванивали ангельский привет. Из-за туберкулезных бацилл Марихен не хотела подходить к креслу и не могла прогнать муху, которая сперва разгуливала по лбу маман, а потом по открытому глазу. Девочка послушно стояла поодаль, глядя, как из улыбки маман выползла крохотная ниточка, мало-помалу протянулась к подбородку, немного забежала под него, а потом на белую блузку одна за другой закапали алые капли…

* * *

Небеса запаслись миллионами снежинок и теперь щедро их рассыпали — укрыли парк, террасу, парапет, нахлобучили шапки на печные тубы, украсили изящными гребешками дуги фонарей. Весны, похоже, больше не будет, а если она все-таки придет, то ей выпадет трудная задача — извлечь из черных, промерзших ветвей маленькие, скрученные, нежно-зеленые почки. Тем не менее однажды утром снеговик начал таять, солнечные лучи иглами пронизали кроны, деревья оделись в зеленый убор, цветки дождем сыпались наземь, настало лето, и в одно июльское утро, когда все вокруг пело и сияло, из далекой Африки прилетели тетушки.

Много лет назад им явился ангел. Из горящего куста он призвал тетушек принести жизнь на алтарь веры, сделаться невестами Христовыми. Они последовали призыву и с той поры, как считала Луиза, никогда не теряли веселого расположения духа. Жили они в самой глубине буша, обращали негритянских детей к Господу, причесывали на пробор непокорные кудряшки и учили чернокожих матерей шить белые блузки. Их миссия располагалась на берегу медлительной глинисто-желтой реки, и, хотя воздух там кишел тучами насекомых, три миссионерши каждый вечер сидели на веранде, записывая при свете керосиновой лампы звуки, доносящиеся из сердца девственного леса. Одна напевала мелодию, вторая записывала ноты, третья отгоняла москитов. Они очень дорожили своими тетрадями, ведь, по их словам, там хранились напевы, которых ухо белого человека никогда не слышало.

— Ах вот как, неужели?

Тетушки фыркали от смеха:

— Наша Марихен говорит точь-в-точь как маман.

Когда колокола вызванивали ангельский привет, все три открывали какую-то книжицу, шептали молитвы, а произнося слова «Иисус» или «Спаситель», опускали веки и поднимали носы вверх, словно могли учуять запах с горних высей.

— Купаться нам нельзя, — говорили они, — это нам воспрещает (глаза долу, носы вверх) Спаситель.

— А если я упаду в воду?

Крылья чепцов оцепенели.

— Но, Марихен, — воскликнули тетушки, — у тебя же есть ангел-хранитель! Если ты подойдешь к берегу слишком близко, он тебя остановит.

Однажды вечером Марихен прошмыгнула на мостки, босиком, осторожно, на самый край… но рука ангела, нет, она ее не почувствовала. Или все-таки? Над черно-зеленой глубиной зигзагом метнулась стрекоза, внезапно ринулась вверх, прямо к ней, и оп-ля! — Марихен плюхнулась на попку. На берегу стояли тетушки, не поднимая глаз от своих книжиц.

В первые дни после приезда миссионерши говорили мало, только поглощали гигантские порции еды, целые горы картошки, так что Луиза вообще не отходила от раскаленной плиты. Однако затем они стали общительнее, откушав, скакали по лужайке на берегу, и как-то раз, летним вечером, когда закатное солнце полыхало багровым огнем, все три раскрыли объятия, чтобы прижать Марихен к сердцу. Она подбежала к одной, сунула носик под крыло чепца и прошептала в запрятанное ухо вопрос, который давно не давал ей покоя:

— Почему в ателье опять работают? Почему опять расстелили ковры и развесили шторы? Маман это не понравится, — сердито буркнула Марихен. — Она терпеть не может ткани. Они раздражают легкие.

— Маман теперь может отдохнуть.

— Но она жива.

— Конечно.

— В ателье.

— Нет! — Глаза долу, носы вверх. — У Господа на небесах!

* * *

Однажды летом, под вечер, тетушки, точно забитые откормленные гусыни, лежали на прибрежном лугу. Безмятежно похрапывали, а кончики крыльев чепцов легонько соприкасались. Папá сидел на террасе, положив ладони на подлокотники плетеного кресла; от искривленного столбика пепла его сигары к небу тянулась ниточка дыма. Луиза, измученная стряпней, уснула за кухонным столом. Кругом не шелохнет, все замерло — и тростинки, и листва. Даже птицы умолкли. Марихен села на свой любимый камень, облокотилась на колени, подперла голову ладошкой. Как доигравшая пластинка, что с хриплым шорохом продолжает крутиться на граммофоне, день не двигался с места, и Марихен, совсем одна, все сидела и сидела на камне. Сидела, размышляла, а поскольку ничего, ну совершенно ничего не происходило, ее вконец одолела скука. Ля-ля-ля, ля-ля-ля. Почему брат у нее такой ужасно старый? Это же просто бессовестно! У других есть братья и сестры, с которыми можно играть. А у нее нет. Брат приезжал сюда редко; они едва знали друг друга, и если ей хотелось выяснить, как он выглядит, то приходилось рассматривать в маменькином книжном шкафу фотографии в рамках из свиной кожи, расставленные среди классиков, точно иконы. Брат на первом причастии, с крестильной свечой; как служка-министрант с кадилом; как монастырский воспитанник в сутане. Лицо, похожее на облатку, глаза прячутся за стеклами очков, все более толстыми.

Она все сидела там, облокотясь на колено, подперев подбородок ладошкой, а листья уже опадали, на горах лежал первый снег, и туман рассеивался только к полудню. Тетушки стояли на берегу и пели песню джунглей. Завтра или послезавтра они уедут в свою миссию, и ни одна не желала сказать Марихен, когда они вернутся. Внезапно на траву надвинулась тень. Ангел-хранитель? Нет, это папá. Она вскочила. За лето он стал меньше ростом — или она сильно выросла? Минуту-другую оба прислушивались к трехголосому напеву. Потом папá покачал головой и сказал:

— Кто их поймет, этих сестер! Жизнь во имя Господа, так они твердят. А чем они занимаются в Африке? Записывают нотами песни джунглей и поют!

— Все равно это красиво, — сказала Марихен.

— О маман они говорили?

— Уходи! — вдруг закричала она. — Оставь меня одну!

И в слезах убежала в дом.

* * *

В мансарде была комнатушка без штор, без ковра. Мария любила забираться туда. Когда смеялась, смех отдавался эхом, когда танцевала, половицы поскрипывали. Под кроватью лежал большой старый чемодан — с латунными уголками, с потемневшей кожаной ручкой. А вблизи можно было учуять сокрытые в нем таинственные миры — пыль проселочных дорог и креозотовый запах далеких железнодорожных станций. Однажды сентябрьским вечером она рискнула отпереть оба замка. И как раз хотела откинуть крышку, когда в дверях появился папá. Он не стал ее ругать. Только усмехнулся и сказал:

— Коли твоим пальчикам хватило силы отпереть чемодан, значит, и на фортепиано играть сможешь.

— Нет, не надо. Пожалуйста, — тихонько запротестовала Мария.

В ателье она не заходила, но частенько подкрадывалась к двери и слушала. Снова стрекотали зингеровские машинки, пыхал паром утюг, щелкали ножницы; в чугунной печке брызгал искрами огонь, и, как раньше, в ту пору, когда ателье еще не закрывали, по всему дому пахло смазкой от мотальной машины. Но Марихен твердо верила, что маман по-прежнему жива. Сидит у окна в старом кресле, и алые капли кровавым сердцем расплываются на белой блузке…

— Нет, — закричала она, — не надо!

Слишком поздно. Папá подхватил ее на руки и, хотя она отчаянно отбивалась, колотила его, царапала, кусала, понес вниз, в ателье. Пронзительный крик гулко разнесся в высоких стенах. Папá усадил ее на высокий круглый табурет. Ноги Марихен беспомощно болтались в пустоте, и лишь мало-помалу до нее дошло, что она сидит на круглом, мягком кожаном табурете перед фортепиано.

— Успокойся, — сказал папá, — хорошенько успокойся.

— Если маман умрет, то попадет в ад…

— Глупости!

— Нет, не глупости. В подвале она спрятала свое седло. А из сапожек торчат плетки. Раньше она жила грешно.

— Послушай, дитя мое, — строго сказал папá, — маман умерла. Это очень, очень печально. Но тебе незачем о ней тревожиться. Умершие продолжают жить в историях, а не в аду, понятно?

Марихен тряхнула косичками. Потом прошептала:

— Я просто не верю.

— Чему не веришь?

— Что она умерла.

— Да послушай ты меня, упрямица!

— Сегодня утром Луиза кипятила окровавленные тряпицы.

— Тебе наверняка пригрезилось.

— Нет, я видела! За ночь маман все укашляла, и платки, и тряпицы. Пена в большом баке была красная.

— Не от платков маман.

— От платков!

— Нет!

Некоторое время оба молчали. Папá посасывал сигару, выпустил дым и наконец сказал:

— Луиза, наверно, варила ягоды. Малину. Самое время готовить малиновое варенье. Ты любишь малину?

— Раньше любила. Когда была маленькая. А теперь не люблю.

— Понятно.

Зал понемногу наполнялся пряным дымом гаваны, а Марихен прикидывала, не слезть ли с табурета и не убежать ли.

— А ты знаешь, — вдруг сказал папá, — что нашла там, в мансарде?

— Чемодан.

— Да, красоточка моя, старый, тяжелый чемодан. Наша фамилия — Кац. Светящиеся буквы, что стоят у нас на крыше, это она и есть. Шелковый Кац, дедушка твой, написал нашу фамилию среди звезд, а его отец, твой прадедушка, пришел сюда, на этот берег, с чемоданом, который ты давеча отперла. Он был человек набожный, носил бороду, похожую на хвост кометы. Однажды он запрокинул голову, поднял бороду к небу, и звезды сказали ему: ступай на запад, Кац, все время на запад! И твой прадедушка отправился в путь, потащил чемодан на запад, шел, не сворачивая, на запад. Ласточки стремительно пронзали глубины розоватого неба, а в телеграфных проводах, что служили ему путеводной нитью, гудел ветер…

Папá тихонько засвистел.

Марихен нажала на клавишу.

Он подражал ветру, а она пыталась отыскать на клавишах нужный тон. Чего проще! — и вот уже ветер загудел в ателье, превращая его в земной простор, где некогда странствовал прадедушка.

— Отлично, — похвалил папá, — у тебя получается!

Чего проще! Он свистом задавал тон, она воспроизводила его, а если порой выходило невпопад, папá тянул звук, пока Марихен не отыскивала нужную клавишу. Скоро мелодия свиста убыстрилась, ее пальчики спешили вдогонку, и всего через несколько часов она уже могла повторить на клавишах любой мотив, какой насвистывал папá. Затем научилась бренчать свою песенку «Сидела Марихен на камне, на камне» и мигом поняла, что каждой клавише отвечает своя нота.

* * *

С тех пор как Марихен стала учиться на фортепиано, ей больше не приходилось помогать Луизе мыть посуду. На улице она носила изящные шелковые перчатки, а розы и ежевику обходила стороной. Раньше она побаивалась наступления ночи, теперь же страх как рукой сняло, наоборот, с приходом вечера для Марии начиналось самое прекрасное время. За черными стволами деревьев серебрилось озеро, астры вспыхивали яркой голубизной, а если на столбик мостков садилась чайка, то в лучах закатного солнца ее оперение окрашивалось в розовый цвет. Мария с нетерпением ждала своего часа. И когда колокола звонили к вечерне, она подкрадывалась к окну и смотрела, как папá, зажав в зубах пригоршню булавок, ползает на четвереньках вокруг полураздетой дамы. В зависимости от комплекции, дама напускала на себя суровый или веселый вид, а коли была уже не первой молодости, как вдова Кюрштайнер, то как будто бы испытывала удовольствие, когда папá сантиметром обмерял ей талию. Господин Арбенц, в кепочке, пенсне и нарукавниках, стоя меж одноногими манекенами, записывал на каталожной карточке цифры, какие ему негромко диктовал папá. Потом озерное серебро тускнело, и беседка, на круглой крыше которой жестяной флажок указывал на восток, превращалась в черный силуэт. Ну наконец-то! Вдова Кюрштайнер, господин Арбенц и служащие покидали ателье. В передней стоял фарфоровый арап с толстыми губами и приплюснутым носом, указательными пальцами он поддерживал поднос, где клиенты оставляли свои визитные карточки.

— Добрый вечер, мадемуазель Мари.

— Добрый вечер, Жак. Хорошо ли провели день?

— Вполне, — отвечал Жак. — Ваш папенька ждет вас.

Арап открывал дверь, и пианистка шла к роялю.

* * *

Она уже могла брать довольно большие интервалы, доставала мысками туфелек до педалей, освоила «Микрокосм» Бартока, с увлечением играла «Элизе» Бетховена. Папá был строгим учителем и, даже работая за чертежной доской над новым фасоном, без промедления указывал на каждую ошибку. Нередко аппликатура пассажей отличалась изрядной сложностью, и случалось, она и с пятой попытки пропускала нужный до-диез или фа-диез. Тогда папá приходилось тянуть ноту долго-долго, пока хватало дыхания, после чего он, обмякнув в кресле, натужно пыхтел: кх-х! кх-х! Опять это кх-х! только на сей раз задыхался папá, во имя музыки.

Любимое словцо маман набирало таинственности, однако Мария догадывалась, что du style означает что-то красивое, благородное, и потому решила отныне быть взрослой барышней, уже немного знакомой с французским. Никогда больше она не сидела на своем камне у пруда — on a du style, верно? Как только вдова Кюрштайнер уходила из ателье, Мария усаживалась на круглый табурет, и можно было начать урок.

Ноябрьский вечер. В передней звонит телефон. Луиза снимает трубку и весьма резко заявляет:

— Сожалею, но он подойти не может. У него чрезвычайно важное заседание! Простите? Нет, не с Арбенцем. Кац учит-дочку играть на рояле. До свидания!

В темноте свет зеленого бра окутывал Марию уютным плащом, и, когда она ненароком принимала позу маман, папá обыкновенно воздерживался от поправок. Комната наполнялась дымом сигары, он молчал, попыхивая своей гаваной, слушал, и Марии вдруг почудилось, будто клавиши — черно-белая дорога, по которой двигаются разные фигуры. Вот прадедушка с большущим своим чемоданом идет на запад, все время на запад, а вот маман, молодая, здоровая, вскоре после свадьбы, мчится на белом коне по осеннему жнивью, исчезая в тумане, — гоп-ля-гоп-гоп, гоп-ля-гоп-гоп, словно сами собой запели клавиши, рояль заиграл вместе с Марией.

— Детка, — неожиданно воскликнул папá, — именно так, в самую точку! Только перед паузой, ну ты знаешь где, надо сократить четверть тона. — Он насвистел. — Вот так, ясно? Тогда восьмушки в затакте позволят музыке вздохнуть свободно. Ну-ка, попробуй!

Она попробовала.

— Теперь позволь ей вздохнуть.

Мария позволила.

— И пусть струится!

Конечно, пусть.

— Покорись ей…

…и она покорилась, позволила музыке увлечь ее далеко-далеко, и отец в кресле у озерного окна, озаренного последним вечерним светом, виделся тенью, только кончик сигары рдел в темноте.

— Ты можешь, красоточка моя, ты можешь! — воскликнул он.

— В самом деле?

— Иди к своей звезде, вот и все!

Глаза брата

В августе 1937 года Марии исполнилось одиннадцать, и теперь она прекрасно понимала, что означает on a du style. Было 21 декабря, холодный зимний день. Она долго щеткой расчесывала волосы, около одиннадцати слегка мазнула по щекам одеколоном, а когда колокола зазвонили ангельский привет, Луиза возбужденно сообщила, что заметила гостя — он идет к дому по вязовой аллее.

Мария метнулась в ателье и ударила по клавишам. Заиграла Скерцо Гайдна, а поскольку гость явно медлил войти в ателье, вконец разнервничалась и то и дело ужасно фальшивила. Ну и ладно. Она крутанулась на табурете, и улыбка застыла на губах. Вот он, гость, который еще несколько недель назад известил о своем приезде и которого с нетерпением ожидали, — черная фигура в круглой шляпе. Сутана на шелковой подкладке, пальто с меховым воротничком, а на башмаках, с которых каплями стекала вода, блестят четырехугольные серебряные пряжки. Брат откашлялся, снял широкополую шляпу, не глядя протянул ее Луизе.

— Прошу вас, господин доктор Кац, — почтительно произнесла Луиза.

Он аккуратно стянул перчатки, бросил их в шляпу.

— Меня должно называть монсиньором, Луиза. Это относится и к вам.

— Как прикажете, господин доктор… монсиньор.

Вялым жестом он отпустил экономку, и Луиза, обычно весьма самоуверенная, на цыпочках удалилась, точно чашу неся перед собой драгоценную шляпу с кожаными перчатками. Брат подождал, когда ее шаги утихнут, потом направил линзы очков на рояль и спросил:

— Где папá?

— В отъезде.

— Так-так, в отъезде.

Это была правда. Последнее время папá постоянно разъезжал. В минувшем июне, в начале купального сезона, он побывал на всех светских курортах, от Куршской косы и Остенде до Биаррица, где, как он впоследствии рассказывал, еще фланировали по бульварам немногие уцелевшие майорские вдовы. Если какая-нибудь из них покуда была мало-мальски в форме, он открывал чемодан с образцами, демонстрируя на выбор купальные костюмы, полосатые трико смелых расцветок, однако его надежда вновь стать на ноги, поправить дела так и не сбылась. Под конец, уже осенью, папá стоял со своим чемоданом у серого моря, как и вдовы, слушал рокот прибоя и с грустью вспоминал эпоху, исчезнувшую в военных и революционных невзгодах.

— Ты свистела, Мари? — внезапно спросил брат.

— Я? Свистела? Нет-нет.

— Все ж таки свистела.

— Я упражнялась.

— У тебя артистичное туше. Для твоего возраста это весьма примечательно, Мари. Зрение у меня, быть может, и слабое, зато слух хороший, даже очень. Так что признавайся: ты свистела?

Что греха таить, в последнее время такое нет-нет да и случалось. С тех пор как папá пропадал в разъездах, она поневоле сама себя поправляла, высвистывая правильные пассажи. Брат пробуравил ее взглядом и отчеканил:

— В народе верят, что свист девочки причиняет боль Богородице. Старый предрассудок, скажешь ты. Согласен. Однако ж ты, Мари, девочка, а не канарейка. И я бы хотел, чтобы впредь ты никогда больше не свистела. В котором часу ужин?

Она пожала плечами.

— При жизни маман ужинали ровно в семь. — Засим сутана с шорохом удалилась.

* * *

Наутро, фырча в снегу, к дому подкатил автомобиль. Мария выбежала на улицу, бросилась на шею замерзшему папá. Он размотал многочисленные шарфы, поскреб макушку под кожаным картузом, спросил:

— Твой братец?

Она кивнула.

До рождественского утра они еще кое-как выдерживали присутствие своеобычного гостя, только вот атмосфера становилась все более гнетущей, как перед грозой, и воспрепятствовать этому было невозможно. Когда у Луизы, которая оказалась совершенно неисправима, в очередной раз срывалось с языка «господин доктор Кац», взгляд брата за толстыми стеклами очков делался острым, жалящим, будто собственное имя портило ему кровь.

— Луиза, — сурово напоминал он, — извольте принять к сведению, что меня именуют монсиньор, мон-синь-ор!

Днем он сидел наверху, в своей давней комнате, где все оставалось так же, как до его отъезда в монастырскую школу. Над кроватью висело распятие, в шкафу лежали матроска и шапочка с сине-белыми лентами, в углу сооружен маленький алтарь со свечами и миниатюрным кубком. Едва лишь брат покидал комнату, раздавался бой часов: семь, время ужина. Усевшись за стол, он сгибал указательный палец, совал его за ворот сутаны и чуточку освобождал шею. По словам Марии, ей и самой было затруднительно глотать. Папá, видимо, испытывал сходные ощущения — в обществе монсиньора у каждого сжимало горло, перехватывало дух. За едой все без конца чуть ли не давились — и она, и папá, и Луиза, и, разумеется, брат, который не мог проглотить ни кусочка, не оттянув пальцем ворот сутаны. Сущий кошмар! Посреди ужина папá вытянул соломинку, пропущенную сквозь виргинскую сигару, обрезал мундштук, но даже раскурить не успел, как брат уже заперхал: кх-х, кх-х.

Близилось Рождество; температура падала; напряжение росло.

— Мари, — сказал брат накануне праздника, поднеся молитвенник буквально к ее носу, — маман нарекла тебя самым прекрасным именем на свете. Тебе не кажется, что оно обязывает тебя к богоугодной жизни?

На буфете, где стояла фотография родителей, сделанная в день помолвки, он зажег лампадки, сладковатый запах распространялся по дому, как раньше, при жизни маман, и, когда он, собираясь подняться наверх, подобрал шуршащие полы сутаны, впору было поверить, что покойница впрямь вернулась в дом Кацев. Луиза, будьте добры, разбудите меня к заутрене!

Сутана скрылась в комнате наверху.

* * *

Когда утром 24 декабря Мария вышла к завтраку, мужчины уже сидели за столом. Папá смотрел в газету, брат — в молитвенник, но она сразу догадалась, что произошло: подспудная до сих пор война грянула в открытую.

— Мне конечно же известно, — сказал папá, переворачивая страницу, — что для христиан Рождество имеет определенное значение. Но я малышке не указчик. И коль скоро ты с таким упорством настаиваешь, чтобы она пошла к рождественской мессе, изволь поговорить с нею сам.

— Я полагаю, — отозвался брат, не поднимая глаз от молитвенника, — Мари не только твоя дочь. У гроба маман я дал торжественный обет позаботиться о воспитании Мари. Нынче родился наш Спаситель. Мне предстоит служить мессу в церкви Старого города, и я думаю, сестра будет меня сопровождать.

— Я думаю, она достаточно взрослая, чтобы самостоятельно принимать решения.

Бог ты мой, она спустилась вниз выпить кофе с бутербродом, а оказывается, надо на голодный желудок делать религиозные заявления!

— Вам, иудеям, — после продолжительного молчания сказал брат, — предписывают отделять мясную посуду от молочной, и сколько надобно мужчин для богослужения в синагоге, и прочая, и прочая. Сплошь законы да правила! Спрашивается только, чего ради их исполнять. Воздаяния на том свете вам не обещано. Не то что нам, папá! Мы веруем в воскресение и в жизнь после смерти.

— Что мы об этом знаем? Как можем помыслить немыслимое?

— Ты что же, дерзнешь отрицать существование Бога?

— Мне, человеку простому, такое и в голову не придет!

— То-то же. Бог существует. А если мы не видим Его, то лишь по одной причине: мы, люди, не способны постичь истинное бытие. Ты понимаешь меня, Мари? Слава Господня незрима. Стало быть, справедливо и обратное. Коль скоро незримое есть высочайшее бытие, должно сделать вывод, что зримое, сиречь наш мир, состоит из обмана и иллюзии. Я пекусь о спасении твоей души, Мари. О том, чтобы ты уразумела: твоя душа реальнее этого вот кофейника или пейзажа за окном.

Брат избегал смотреть на нее. Не сводил глаз с буфета, где возле золотой рамки с фотографией родителей трепетали огоньки лампад. Луиза шумела на кухне, успела вовремя улизнуть. Часы тихонько задребезжали, словно вздыхая, и пробили очередной час. С чашкой в руке Мария отошла к окну. В каком-то смысле она брата понимала. Порой ей казалось, маман все еще сидит в ателье. За все эти годы она ничуть не постарела, и на белой пикейной блузке алело влажно поблескивающее кровавое сердце, осиянное благодатью, как сердце Христово в боковом алтаре церкви Святого Освальда…

На фоне зимнего пейзажа Мария видела свое прозрачное отражение. Белый берег, черное озеро. Чью же сторону ей принять — сторону горячо любимого папá или сторону брата и спасения собственной души?

— Папá, — продолжал брат, — ты только что вернулся из коммерческой поездки. В торговом таланте тебе, конечно, никак не откажешь, но ведь особыми успехами ты явно не можешь похвастать.

— В самом деле, — согласно кивнул папá, — бывало и получше.

— Сегодня утром после мессы я говорил с Арбенцем. Он намекнул, что с заказами обстоит прескверно.

— К чему ты клонишь?

— Я говорю о ночном освещении названия нашей фирмы…

— А что с ним не так?

— С недавних пор, по словам Арбенца, его воспринимают как провокацию.

Мария воззрилась на брата. Она, конечно, понимала его набожность и даже отчасти сопереживала. Священником он стал исключительно из сыновней любви. Хотел когда-нибудь свидеться с маман, а это, разумеется, возможно только при условии реального воскресения мертвых, свершения Страшного суда. Но какое отношение к рождественской мессе имеет светящаяся надпись на крыше? Почему именно сейчас, когда речь шла о ее душе, он заговорил о названии фирмы?

— Что до всенощной, — сказал папá, — то твой брат, пожалуй, прав. Тебе не вредно появиться в церкви. Ладно. Я согласен. Ступай с ним! Но освещение, — свирепо добавил он, снова обернувшись к сыну, — останется, тут я на уступки идти не намерен! Пока мы живы, монсиньор, наша фамилия, благородная фамилия Кац, будет сиять на фоне неба.

Нет, так переговоры заканчивать не годится. Мария повернулась спиной к своему отражению, бросилась в кресло, положила ногу на ногу и объявила:

— Au fonds[7] возникает проблема с одеждой. В последнее время я довольно-таки сильно выросла и при всем желании не знаю, могу ли появиться на людях в моем нынешнем гардеробе.

* * *

В черной шелковой вуальке маман и в меховой шубке, которую папá с Луизиной помощью на скорую руку переделал, Мария отправилась с братом к рождественской мессе в маленькую церковь Старого города. Брат вел службу, ломал облатку, поднимал кубок; облачение было ему очень к лицу, и по крутым ступеням алтаря он двигался, будто танцуя. Во время причастия Мария вместе с несколькими древними старушенциями вышла вперед, закрыла глаза, и бормочущий по-латыни брат-священник положил ей на язык освященную облатку. Она долго-долго держала ее во рту и, только когда брат произнес Ite, missa est,[8] отвела от лба сплетенные ладони и стряхнула с себя благоговейное оцепенение. Потом они рука об руку шагали по заснеженным переулкам, и брат, пребывавший в отменном расположении духа, то и дело тыкался носом в воротник шубки, которую некогда носила маман.

— Ее духи, — говорил он.

В доме было темно. Папá спал, Луиза проводила сочельник у своей родственницы. В передней брат спросил, не посидит ли она немного с ним за компанию.

— Охотно, — ответила Мария.

— Тогда не снимай шубу! Сперва надо сходить в подвал, а там холоднее, чем на Северном полюсе.

Она послушно осталась в шубе, и они спустились в мрачное, пахнущее тиной помещение. Электричества там не было, брату пришлось зажечь керосиновый фонарь. Тут и там попадались одноногие манекены, с головами и без, тени их, словно призраки, плясали вокруг; в одной нише лежало на деревянных козлах маменькино седло. Там же стояли ее сапожки для верховой езды, а в них — целый сноп хлыстиков, и, несмотря на холодную сырость, из ниши тянуло теплым запахом кожи. Фонарь, покачиваясь, двигался дальше.

— Пожалуй, я должен тебе признаться, — гулко разнесся под сводами голос брата, — что живу теперь не в Риме.

— Как, уже не при Папе?

— Нет. Политическая обстановка вынудила меня спешно покинуть Италию. Несколько недель назад я вернулся на родину и, представь себе, нашел замечательное прибежище в некой монастырской библиотеке!

В монастыре? Просто не верится. Да еще и замечательное! В устах брата это слово звучало довольно странно. Замечательное прибежище в монастыре!

— Ну и каково это — чувствовать себя монахом? — спросила она.

— Монахов разогнали в годы Реформации, — пояснил он, — монастырь закрыли, библиотека же, всемирно знаменитая библиотека, сущий книжный ковчег, уцелела в перипетиях времен. И теперь я служу на этом ковчеге. Библиотекарем. Капитаном.

Она обомлела. Мысли путались — а брат уводил ее сквозь скрипучие железные двери все глубже в подвал. Помнится, она никогда раньше тут не бывала, и ей стало чуточку жаль, что у нее нет подружки, сообща с которой можно разведать эти подземелья. В конце концов они добрались до винного погреба, брат вынул из стойки бутылку, стер пыль, поднес этикетку к глазам, понюхал пробку, не переставая при этом восхищаться своим книжным ковчегом, залом невероятной красоты, по его словам, на переходе от барокко к рококо, палуба из резонансной ели, стройные мачты красного дерева, а полукруглые, достигающие до потолка стеллажи словно надутые паруса. Он выбрал бордо урожая 1926 года.

— Ему столько же лет, сколько тебе, Мари!

Когда они возвращались сырыми коридорами, впереди нее, тихонько шурша, летели полы его сутаны, назад в верхний мир, и оп-ля! — новый сюрприз. Дом будто успели тем временем натопить, ее встретило приятное тепло. Мария хотела снять шубу, но брат опять остановил ее, похвалил: шубка маман очень ей идет.

— Вот как, правда?

— Я попросил Луизу приготовить вот эту шляпку. В наших старых проспектах ты найдешь фотографии, где маман в этой шляпке. Ты позволишь?

Бережно, как на коронации, брат надел Марии высокую шляпку, а она, улыбаясь, опустила на лицо, до самого подбородка, густую вуаль. В самом деле, от вуали тоже пахло маман.

— Не плачь. Запомни: вещи ветшают и разрушаются медленнее, намного медленнее, чем люди. Оттого-то мы любим книги и картины. Они рассказывают о времени, не поддаваясь его власти. Что ж, недостает только бокалов, и можно начать рождественский праздник. Ты рада?

— Да, — тихо сказала она.

В библиотеке брат откупорил бутылку, точно заправский официант, заложил левую руку за спину и налил ей вина. Она устроилась в шезлонге и теперь старалась как можно аристократичнее пригубить бокал.

— Папá рассказывал тебе, что видел в рейхе?

— Да, — ответила она. — Рассказывал, как майорские вдовы глядят на море.

— И всё? Ни слова про Гитлера и его нацистскую орду? — Брат отставил бокал и, буравя Марию взглядом сквозь толстые стекла очков, сказал: — Мари, в Италии я был свидетелем тому, как люди в одночасье разучились здороваться за руку. Вдруг перешли на saluto romano,[9] даже иные священники в Ватикане. Вот-вот начнется потоп, дождем низойдут на землю огонь и зола, и ты конечно же задаешься вопросом, что делает мою библиотеку ковчегом. Очень просто: у меня на борту их «Песнь», манускрипт «б» «Песни о нибелунгах», и я исхожу из того, что эти нибелунги по крайней мере к данной книге, их собственной, отнесутся с уважением. Так что в ковчеге мы в безопасности. Хранителей своего сокровища они трогать не станут. Ты меня поняла?

— Нет, — призналась Мария.

— Изволь, я охотно поясню. У меня как библиотекаря очень много работы. Необходимо в корне обновить всю каталожную систему. Ты бы могла помогать мне по хозяйству, а я бы с большим удовольствием учил тебя латыни, греческому, начаткам философии. Таково мое предложение. И что бы ни случилось, оно останется в силе.

— А что может случиться?

— Мари, тот, кто сжигает книги, хочет уничтожить весь мир. Послушай, ты впервые пьешь вино?

— Да, впервые.

— Ну и как, вкусно?

— Ничего.

— Мари, ты превосходно играешь на фортепиано. Папá гордится тобою. Но логики я не вижу. Он бы должен делать все, чтобы развить твой талант, однако боюсь, как раз этого он и не делает. Извини за прямоту: как дочь папá ты относишься к кругу тех, кому грозит опасность. Если он не выключит надпись на крыше, жди неприятностей.

— Он ее не выключит.

— То-то и оно. Старый упрямец. Поэтому тебе нельзя оставаться в этом доме, пойми наконец! Либо ты переезжаешь ко мне, либо я сам помещу тебя в католический пансион.

— О-о, шантаж!

— Мари, выбирай: книжный ковчег или пансион, tertium non datur, третьего не дано. Почему ты улыбаешься?

— Я? Просто так…

Но Мария лукавила. Улыбалась она потому, что сквозь густую сетку вуали кое-что заприметила. На высоком, до потолка, стеллаже виднелись фотографии в рамках из свиной кожи: маленький конфирмант, благочестивый служка, монастырский воспитанник в рясе. С незапамятных времен брат стоял среди классиков, а потому, наверное, не случайно оказался в книжном ковчеге. Там он тоже будет стоять среди великих писателей и философов — словно маман собственноручно определила его туда.

— Почему ты все время смотришь на мою шею?

— На твой ворот. Он такой тесный!

— Мари, я бы в самом деле предпочел, чтобы ты переехала ко мне. Мы же как-никак брат и сестра. И у нас наверняка много общего.

— Я останусь с папá.

— Последствия тебе известны.

— Нет, милый братец. Католическая атмосфера не для меня, и в твоем книжном ковчеге, и в пансионе. Я хотя и крещеная, но…

— Да?

— …все же скорее Кац. Не выношу ошейников. — Она встала. — Можно кое о чем тебя попросить?

— Конечно. — Брат тоже встал.

— Будь добр, называй меня Марией.

— Завтра мы уже не увидимся, я уезжаю ни свет ни заря. Береги себя. И не забудь: ковчег для тебя всегда открыт.

— Спасибо.

Он поднял вуальку маменькиной шляпы (хлопок с вискозой) и робко поцеловал ее.

— Прощай, Мария!

Письма маман

После рождественского визита брата она увидела городок другими глазами. Учитель физкультуры отрастил квадратные усики, обучал класс ходить в воинском строю: «Шагом марш! Правое плечо вперед! Левое плечо вперед!» — и, судя по всему, испытывал огромное удовольствие, заставляя малышку Кац быстро карабкаться вверх по шесту. Если, на беду, ей не хватало дыхания и она замирала, он кричал, уперев руки в боки: «Еврей остается евреем, это никакой крестильной водой не смоешь!»

На школьном дворе ученики шушукались у нее за спиной, а соседка по парте, дочка мясника, попросила у учительницы разрешения пересесть на другое место. Брат не ошибся: фамилия Кац обернулась небольшой проблемой. Некоторые, слыша ее, морщились — как от скрежета ногтя по школьной доске.

Мария была в классе лучшей ученицей и могла рассчитывать, что после восьмилетней общеобразовательной школы ее примут в гимназию. Учеба давалась ей легко и быстро, и, перечисляя на уроке Закона Божия семь смертных грехов, семь скорбей Марии, десять заповедей или молитвы по четкам, она конечно же отвечала ничуть не хуже, чем раньше, однако получала отметки пониже. В чем дело? Почему все глазеют на нее? А что позволяет себе отец ее бывшей соседки по парте? Когда Мария со школьным портфелем проходила мимо сводчатого кафельного входа — в лавку надо было спускаться по лестнице, — мясник непременно выходил на улицу, с ножом или топором в руке, и у нее за спиной сплевывал на чисто выметенную мостовую порцию табачной жвачки.

Она, понятно, была бы не прочь обсудить все это с кем-нибудь — только вот с кем? Брат удалился в свой ковчег, Луиза интересовалась исключительно домашним хозяйством, а папá установил в курительной радиоприемник, от которого не отходил буквально ни на шаг. Вечера, ночи, воскресенья напролет проводил перед этим ящиком, рядом стояла бутылочка фернета, этакий черный хронометр, и пустела она все быстрее. Никто не имел права ему мешать, даже Арбенц, только на время уроков музыки, которые были для него священны, он выключал радио и спускался в ателье. Зачастую над бухтой висела непривычная тишина, а на стенах домов, мимо которых спешила Мария, были расклеены плакаты, подстрекающие против еврейской плутократии.

* * *

Папá таскал чемодан с образцами из города в город, из салона в салон — изо всех сил старался получить заказы и спасти славное имя от гибели в тяжелые времена. Сопутствовал ли ему успех?

29 августа 1938 года Мария отпраздновала свой двенадцатый день рождения.

Папá сделал ей великолепный подарок: велосипед! Серебряные спицы, красная рама, багажник, звонок, кожаное седло. Вправду загляденье. Но почему папá подарил ей велосипед именно сейчас? Хотел избавить ее от хождения по улицам? Конечно, так легче миновать мясную лавку, хотя она уже не обращала внимания на смачные плевки. И учитель физкультуры, загривок которого блестел как фурункул, казался ей не столько опасным, сколько смешным, и что городской священник относился к ней с известным сомнением, тоже было вполне объяснимо. Она слишком ясно дала ему понять, как ей надоели катехизисные формулы.

В бухте плавали парусные лодки; на прогулочном пароходе играл оркестр; в весельных лодках целовались влюбленные. Мария весело катила по берегу озера, сквозь лаз в ограде проскользнула в парк и устроилась в беседке. Лето еще не кончилось, кругом стрекотало, пело, жужжало, и разве не замечательно — сидеть здесь и одновременно находиться в другом, давно исчезнувшем мире? Этим она обязана брату. Раз книги скоро сожгут, Мария напропалую зачитывалась романами, глотала один за другим. Романы! О, она любила романы! Конечно, там встречалось множество слов, каких она до сих пор не слыхала: chambre séparée,[10] любовная идиллия, быть в интересном положении. Но к счастью, в каждой книге попадались места, усеянные высохшими брызгами крови от кашля маман, и по этим пятнышкам, отмечавшим слоги или расставлявшим лишние точки, она отыскивала путь к сердцу персонажей. Причем с легкостью, поскольку, как это ни курьезно — тоже словцо из романов, — как это ни курьезно, легкие маман неизменно отмечали нужные отрывки: там посылали любовные записочки, обменивались поцелуями, назначали дуэли, а на ступенях замков или вокзалов разыгрывались потрясающие прощальные сцены…

Когда с озера в парк задувал вечерний бриз, она через ту же лазейку в ограде выбиралась на улицу. И ехала домой — будто бы прямиком из города. На пороге Луиза совала ей в руки мыло и шептала:

— Давай скорее, он уже два раза о тебе спрашивал!

— О-о, неужели я опоздала? Прости, папá, с подружками заболталась. За разговорами не замечаешь, как бежит время, правда?

Лето ушло, настала осень, захолодало.

Однажды октябрьским днем Мария искала в библиотеке, что бы такое почитать, сняла с полки толстенный том и — вот так сюрприз! — увидала за книгами пачку писем, перевязанную шелковой ленточкой. Не очень-то благоприлично развязывать ленточку, которую в свое время завязала маман, — on а du style! Но все ж таки взяла письма, украдкой вынесла в сад и с тем же нетерпением, с каким открывала новую книгу, наконец-то развязала шелковую ленточку.

«Ma chère maman,[11] — гласило первое письмо, — за каждым столом нас восемь человек. Семеро получают достаточно еды, а восьмой всегда остается ни с чем, как правило один и тот же. Мы зовем его „гереро“, по названию племени, которое немцы морили голодом в пустыне Намиб. Такому гереро, конечно, приходится тяжко, часто его мучает голод, и требуется огромное смирение, чтобы увидеть в этом испытание, ниспосланное нам Спасителем…»

Вот оно что, это письма из монастырской школы! Видно, брат тогда чуть не умер от тоски по дому, и ей ужасно хотелось ответить, что она очень сочувствует ему, голодающему брату-гереро, и благодарит Бога, что сейчас он живет в ковчеге, а не в монастырской школе. Прочитав эту связку писем, она тотчас снова взялась за поиски и, благодаря определенному жизненному опыту, приобретенному через книги, кое-что нашла. Дамы обычно прячут свои секреты в бельевом шкафу, господа — в ящике письменного стола. Мария дрожала от волнения. Знак жизни от милой усопшей! Синие буквы, красивый почерк маман! Она опять поместила запретное сокровище под лавочкой в беседке, спрятала среди садового инвентаря, а после уроков сразу пришла туда, улеглась в шезлонг и погрузилась в письма, которые маман присылала папá из санатория.

Увы, исписанные с обеих сторон, обкашлянные листки сообщали только о растерянных врачах, о бессмысленных курсах лечения, о мучительных анализах крови и о неком прелате, который в христианском смирении медленно угасал. Санаторий располагался в горах, постоянно шел снег, и голова прелата все глубже утопала в подушках. В течение зимы его нос стал узким, пожелтел, заострился, а в начале июля — золотой перстень-печатка сам собой соскользнул с костлявого пальца прелата — читательница не выдержала. Уф-ф! Невыносимо!

«Мой дорогой, — писала маман в следующем письме, — ты даже представить себе не можешь, как я рада, что завтра ты привезешь ко мне нашего сына! Как договорились по телефону: в три часа дня, на станции!»

Значит, брату, одиннадцатилетнему монастырскому воспитаннику, разрешили провести каникулы вместе с маман! Мария сразу заметила, что это лето явно прошло для обоих прекрасно, было, пожалуй, лучшим в их жизни, ведь остальные письма бегло сообщали, что наконец все хорошо, мать и сын обрели друг друга. По утрам они лежали на балконе в шезлонгах, смотрели на снежные вершины и спрашивали себя, какой святой поможет им переманить папá от Ветхого Завета к Новому. Обедали они в великолепной столовой, а под вечер, если небо над котловиной раскидывалось голубым шелковым куполом, рука об руку гуляли, шли к церквушке, которая, точно корабль, плавала на альпийской лужайке, под звон коровьих и козьих колокольцев. Какая красивая, счастливая пара! Волосы у монастырского воспитанника были подстрижены по-монашески, в рамочку, на носу — очки с толстыми круглыми стеклами. Сама же маман, как она писала, благодаря здоровому горному воздуху превратилась в бодрую веселую девушку и порхала по альпийским лугам в белом шелковом платье, в белых перчатках до локтя, под кружевным зонтиком…

Мария испуганно вздрогнула.

В замерзшей листве шуршали шаги, все ближе.

Она лежала в шезлонге, как чахоточная, кутаясь в одеяла.

— Внезапный каприз, — смущенно сказала она, — хотелось до зимы еще разок побыть в беседке, полюбоваться природой, последними астрами… Можно спросить тебя кое о чем, папá?

— Конечно, ты же знаешь.

— Вчера ты допоздна совещался с Арбенцем.

— Надо было кое-что обсудить, — резко ответил он.

— Новую коллекцию?

— Впредь будешь после обеда сидеть дома! — вдруг выкрикнул папá. — Чтоб я тебя здесь больше не видел! Это приказ, мадемуазель! Ты огорчаешь меня! Я этого не заслужил!

Она беспомощно смотрела на него.

— Я же понимаю, что происходит, девочка моя. Из-за меня эти идиоты тебя чураются.

Папá, шурша листьями, пошел прочь, а она еще долго стояла, неподвижная, как деревянная лошадка, позабытая на круглом, усыпанном опавшей листвой диске карусели. В камышах квакало и крякало, клубы тумана густели, а потом вдруг стало темно…

Фамилия!

Светящаяся надпись!

Бог ты мой, папá выключил имя на крыше виллы, благородное имя Кац!

Спотыкаясь она помчалась по прибрежной лужайке, распахнула дверь ателье — и отпрянула. Ну и жарища! Чугунная печка гудела вовсю, стекла запотели, пахло дымом и гарью. Арбенц, без пиджака и воротничка, сидел на корточках перед раскаленной топкой, которая жадно поглощала стопки бумаги. Опустошив очередной скоросшиватель, он бросал его в громоздившуюся рядом кучу, содержимое отправлял в огонь и нарукавником утирал потный лоб. Мария не посмела ему мешать. Отошла к окну, приоткрыла створку — ах, как хорошо! Вон там, у балюстрады балкона, много лет назад стоял великий Шелковый Кац, ее дедушка. Его творения славились на весь мир. Танцевали на русских свадьбах, посещали в Аскоте скачки, а в Вене — премьеры «Бургтеатра». Он пронес имя Кац далеко на восток, в безбрежные земные просторы, и, говорят, иные дамы по шороху бального платья узнавали, что вышло оно из ателье Каца…

Сейчас шуршало и потрескивало в печи. Брат оказался прав. Сложившаяся за десятилетия картотека — окружности груди у дам, длина ног у господ — канула в огонь. Когда Мария обернулась, пальто и котелок, вот только что висевшие на вешалке, исчезли. Она вышла в переднюю, где ухмылялся фарфоровый арап, приоткрыла дверь и в щелку увидела Арбенца, который спешил прочь — только полы пальто разлетались. Как старая ворона, подумала она, и Арбенц правда оторвался от земли и с тоскливым карканьем, быстро замиравшим вдали, полетел прочь по туманной вязовой аллее.

Ворона оставила чистый стол: линейка, семь остро отточенных карандашей, плотно завинченная чернильница, начищенные перья, шеренга штемпелей и пресс-папье для промокания влажных красных циферок. Швейные машинки накрыты футлярами, шкафы освобождены, но на чертежной доске у высокого окна Мария обнаружила фантастический набросок. Должно быть, его сделал папá и предназначал для вечернего платья молодой дамы: подводный мир, где стилизованные дельфины несли русалок с волнистыми волосами сквозь леса вьющихся растений.

Ее наверняка ждут в доме, но Марию вдруг охватила усталость — нужно немножко отдохнуть. Она улеглась на зеленое сукно большого портновского стола, зажала ладошки между колен и стала слушать гул печи. Мало-помалу он затихал, жар угасал. Некогда знаменитое на весь мир ателье будет теперь спать глубоким, честно заслуженным сном, и, наверно, ей, последней из Кацев, можно тоже чуток поспать за компанию. В вышине, среди звезд, стояли погасшие буквы. Земля сделалась безымянной.

Предки

Жил-был чемодан, старый, тяжелый. Родом из Галиции, самой нищей среди коронных земель венского императора; он содержал в себе все имущество странника, который его нес: ножницы, кларнет, божественные книги и молитвенные ремни. Шагали они по земным просторам, странник и его чемодан, зимой скользили по льду, летом взбирались на холмы, чтобы послушать жалобы ветра, восхититься кульбитами жаворонков в вышине, а ночами полюбоваться мерцанием Млечного Пути. Перелезали через полосатые черно-зеленые пограничные шлагбаумы, а если опасались заплутать в лесу степных трав, то следовали за телеграфными проводами, что прорезали небо словно линейки нотного стана. Дороги терялись в жаре, дождевых шквалах и снежной круговерти, но, когда далеко на горизонте садилось солнце, латунные уголки чемодана взблескивали, напоминая усталому, измученному путнику, обмотавшему тряпками стертые в кровь ноги, о его мечте, о золотом Западе.

И вот однажды, на третий год странствия, туманно-багряным осенним вечером впереди, за озером, грозной, темной стеной поднялись Альпы. Чемодан тем временем успел изрядно полегчать, но более не пожелал сдвинуться с места. Останься здесь, сказал он страннику.

Здесь же болото, возразил тот, летом комаров видимо-невидимо.

Зато люди не станут тебе докучать, сказал чемодан.

А чем я на жизнь заработаю!

Ножницами, Кац, ты ведь портной.

И действительно, в пустом чемодане еще гремели ножницы. Ну вот, портной построил на берегу лачужку, крытую камышом, предложил в ближайшем городке свои услуги, обзавелся первыми заказчиками, познакомился с пригожей, чернокудрой девушкой и взял ее в жены. Жили они счастливо, родили сына, а поскольку были бедны и денег на покупку колыбели не имели, постельку для ребенка устроили в верном старом чемодане. Крепче всего мальчик спал на шелку, и мать, тетешкая сына, называла его своим милым котеночком,[12] Шелковым Кацем.

Как-то утром портной по обыкновению сидел на столе, только лицом был белый как снег, а рука с ножницами окоченела в камень.

— Наряд усопшего, — сказала мать сыну, — его дела, добрые и дурные, а также истории, какие станут о нем рассказывать, опять-таки добрые и дурные.

Сын обул отцовы сапоги, надел отцову шляпу, которая съехала ему на нос, и отправился в городок, дабы сообщить всем и каждому о случившемся.

— Вы знаете портного, люди? Мастерская у него на болоте. Ночи напролет он трудится, и, лежа в чемодане, я слышу щелканье его ножниц. Однако нынче утром…

— Кто ты такой?

— Его сын.

— Как твое имя?

— Шелковый Кац.

— Чего ты хочешь, Шелковый Кац?

— Могилу для отца.

Просьбу отклонили. Здешнее кладбище, объяснили ему, предназначено для христиан, а коли ему требуется могила, надобно ехать в большой город, где у евреев есть свое кладбище. Но до большого города путь неближний, и сын устроил могилу подле лачуги. Сверху он водрузил камень, выбил на нем имя, а под именем — шестиконечную звезду. Чтобы не дать болоту поглотить могилу, они с матерью насадили вокруг многие сотни ивовых черенков. Ивы высосали воду, превратили берег в хорошую, твердую почву. В скором времени там выросли и березы, осеребрили своим отблеском камышовую крышу, отовсюду слетались птицы, строили гнезда, выводили птенцов, распевали песни. Место, выбранное чемоданом, расцвело как райский сад.

* * *

Ателье освещали высокие окна. Там, где освещение было лучше всего, стояла чертежная доска, а у двери, выходящей на восток, восседал за конторкой г-н Арбенц, бухгалтер. Кроме того, в комнате размещались швейные машинки, два длинных портновских стола и несколько верстаков для мастеров, изготовлявших зонтики и шляпы. Все работало быстро, бесшумно, и, если б не стрекот швейных машинок, можно бы подумать, что в ателье совершают некие благочестивые обряды. Шелковый Кац, который за считанные годы привел унаследованную мастерскую к расцвету, ходил в зеленом плюшевом жилете, желтом галстуке и лиловом приталенном фраке с большими красными пуговицами. Когда он выходил на террасу, слуга накидывал ему на плечи меховую шубу, а от солнца его защищал шелковый зонтик, разумеется собственного производства. Он всегда имел при себе ножницы и бритву и, как правило, умел одним-единственным нюансом придать платью изысканность, которая заставляла дам ахать от восторга. Шелка он оценивал по запаху и, Бог свидетель, любил их куда больше, чем самое красивое тело, облаченное в созданные им наряды. Приглашений он не принимал, прогулки совершал разве что ночью, а голову обнажал главным образом в целях рекламы: демонстрировал местным, что цилиндр, изготовленный в его мастерской, отбрасывает в свете газового фонаря ровно восемь бликов, как у джентльмена из лондонского Сити.

Однажды светлой лунной ночью Шелковый Кац гулял по кладбищу, что раскинулось на склоне по-над городком, и, наверно, спрашивал себя, что ему нужно здесь, где отцу его отказали в погребении. Вдали он видел свою собственность — сложенный из красного фабричного кирпича особнячок и пристроенное к нему ателье. За пределами городка, на уединенном берегу северной озерной бухты. Вот тогда-то Шелковому Кацу внезапно пришла в голову замечательная мысль. И он распорядился установить на гребне крыши громадные, в два человеческих роста, буквы, составившие его имя — Кац. Конечно, выглядело это, скорее всего, странновато, но ему ли обращать внимание на городские пересуды, вот уж нет, ведь к тому времени слава его разнеслась далеко в глубь бесконечных просторов, где некогда странствовал с чемоданом его отец. Все, кто в российских усадьбах, в австро-венгерских казармах, на польских променадах желал быть à la mode,[13] носили платья, шляпы и зонтики от солнца из ателье Каца.

* * *

На Востоке он был знаменит, награжден орденами и время от времени, подготовив коллекцию образцов, всенепременно объезжал свой рынок сбыта, путешествовал от салона к салону, от усадьбы к усадьбе. За несколько недель книга заказов заполнялась до отказа, и он возвращался домой. Как-то раз на обратном пути, когда поезд по обыкновению опаздывал, Шелковый Кац, чтобы скоротать ненавистное ожидание, устроился в буфете заштатного железнодорожного вокзала, за уставленным снедью столом, в окружении нескольких услужливых официантов. Как вдруг раздвинулась портьера, зашуршали тафтяные юбки, каблучок высокого башмачка задал такт — и Шелковый Кац обомлел.

Она пела как соловушка, а двигалась как эльф. Во рту золотом взблескивал передний зуб, а волосы мягким черным колоколом колыхались над узкой спиной. Всего-навсего кафешантанная певичка, но как великолепно, думал Шелковый Кац, будут выглядеть на этой женщине его творения! Ах, да что там, ей не нужны ни шляпы, ни костюмы — какая осанка, голос, глаза! Само совершенство! Не женщина, а произведение высокого искусства, с коралловыми губками и белой фарфоровой кожей. Она, и никакая другая! — решил Шелковый Кац.

Он привез ее домой, и на роскошной свадьбе прекрасная певица и знаменитый Шелковый Кац сочетались браком. Она забеременела и родила, забеременела и родила, забеременела и родила. Подарила ему трех дочек, впоследствии Марииных тетушек, африканских миссионерш. Каждый раз Шелковый Кац ждал сына, продолжателя рода, и в конце концов его надежда сбылась. И тогда под огромными буквами, которые ночью освещались керосиновыми прожекторами, он снял цилиндр и произнес:

— Господи, благодарю Тебя. Ты не оставляешь Своих евреев. Когда-нибудь мой сын похоронит меня и после моей кончины продолжит род Кацев.

На первых порах Соловушке, по всей видимости, нравилось в особняке, несмотря на постоянные беременности. Обеды, завтраки и ужины ей подавали на саксонском фарфоре, а одна из служанок, которая, входя в комнаты, делала книксен, опорожняла хозяйкин ночной горшок. Но после рождения наследника имя стало плотью, она сыграла свою роль, исполнила долг и сочла гастроли завершенными, однако, к своему удивлению, обнаружила, что занавес опускаться не желает.

— То, чему нет конца, — сказала она мужу как-то под вечер, — называется Россия.

Шелковый Кац с нею согласился.

— Россия, — заметил он, — самый большой и самый лучший мой рынок.

Из золотого горлышка вырвался смех, а когда Шелковый Кац, лежавший в бордовом кожаном кресле, опустил газету, ветер раздувал штору — окно было открыто, Соловушка упорхнула.

Три ее дочери не теряли надежды, что когда-нибудь мамушка вернется, снова и снова бросались к двери, восклицая:

— Вон она идет!

Но то были всего лишь клочья тумана, в сумерках принесенные ветром и, точно шелковая вуаль, обвившиеся вокруг куста…

Мальчик, которому позднее предстояло стать Марииным папá, ни к двери, ни к окну никогда не подходил — он играл на фортепиано. Шелковый Кац поставил инструмент в ателье, у внутренней стены. Сам он стоял у окна, за чертежной доской, а маленький Мариин папá сидел на табурете, видел в клавишах черно-белую дорогу и представлял себе, как Соловушка, мамушка его, совершает долгий путь назад, на восток, все время на восток, где распаханные борозды полей бегут в бесконечность…

* * *

После исчезновения жены дедушка, Шелковый Кац, заделался садовником и, как и в создании своих модных коллекций, добился больших успехов. Под его руками поистине расцветало море цветов, а посаженные им деревья, точно букет любящего, тянулись высоко в небо. Отовсюду прилетали птицы, и только одна так и не вернулась — Соловушка. Как сообщали очевидцы, она примкнула к бродячей опереточной труппе, играла субреток, странствовала с труппой по деревням, уходила все дальше по равнине, на восток, в зиму, в завыванье ледяного ветра, и в конце концов растворилась в царстве звуков и грез.

Самый неприятный эпизод семейной кацевской истории случился за много-много лет до рождения Марии, в день помолвки ее родителей, и фотография в золотой рамке, до сих пор стоящая на буфете в гостиной, запечатлела тот миг. Юная маман сидит в беседке, из-под юбок выглядывает шнурованный башмачок, папá с пышной артистической гривой стоит рядом. Оба стараются сохранять достоинство, однако выглядят несколько смущенно, поскольку, пока их фотографировали, Шелковый Кац, основатель ателье, большими шагами удалился, чтобы навсегда исчезнуть в им же сотворенных райских кущах.

Конечно, глаз у старика был зоркий. От него не укрывался ни покривившийся шов, ни дефект ткани, и тем не менее буквально только что он совершил ужасную оплошность — спутал будущую невестку со своей Соловушкой! Пошел в парк срезать несколько хризантем и увидел в беседке молодую женщину в белом, из-под тафтяных юбок которой выглядывал шнурованный башмачок.

— До чего же ты молода, — сказал Шелковый Кац, прижимая к щеке тонкую ручку в перчатке, — совсем как в незапамятные времена!

— Ах вот как, неужели?

Тут он разом побелел, пробормотал:

— Мадемуазель, простите великодушно, я ошибся на целую человеческую жизнь.

После этого инцидента он никогда больше не заходил ни в дом, ни в ателье. Жил только ради своих тагетесов, ради фуксий, глициний, герани. Отдавал всего себя пурпурным левкоям, кустовым, вьющимся и штамбовым розам, фрезиям и астрам. Глядя на изящные уксусники, он смеялся, а в экзотическом благоухании оранжерей путешествовал по джунглям далеких архипелагов. Жил в глухом уголке парка, в крытой камышом хижине, и ему как будто бы нравилось, что вокруг, как в детстве, вьются тучи комаров. Он отрастил бороду, похожую на хвост кометы, а поскольку ел очень мало, сапоги на тощих ногах казались большими и тяжелыми. Щеки его обветрили, побурели, словно каштаны, осенью от него пахло костром, зимой — холодом, по весне — землею, а когда надлежало принять важное решение, Арбенца посылали высмотреть шефа где-нибудь в кроне дерева.

Однажды утром он собрался подстричь катальпу, влез на стремянку, потерял равновесие, но, что характерно, даже своим смертельным падением великий Шелковый Кац доказал, какой он везунчик! Три года спустя грянула мировая война, закачались троны, заполыхали усадьбы, офицерам срывали с плеч эполеты, дамам — шляпы с головы, а клиентура ателье была, увы, слишком мягкотела, чтобы цепляться за свои шкурки. Цветные плюшевые жилеты, блузки с вышитыми дворянскими вензелями, белые кружевные зонтики от солнца, перчатки до локтя — все это разом обернулось прошлогодним снегом, никчемным хламом, на который не было спроса. В общем-то хорошая смерть, верно? Шелковый Кац покинул свое детище в зените славы, в прощальном зареве дивного закатного света.

* * *

Первая коллекция папá снискала шумный успех, однако пришло лето, и все объяла тишь, предшественница неистовых бурь. Рыбы выпрыгивали из воды за мошками; люди делали запасы и украдкой перешептывались, что-де военные министры империй останутся на посту, на воды не поедут. Погожим утром, когда бухта зыбилась легкой рябью, грянула беда. Своим выстрелом совершивший покушение выпустил на волю ураган, а у маман начались схватки. Когда ее на носилках вынесли из дома, по всей стране звонили колокола. Призывали мужчин к оружию, в том числе, увы, и главного врача больницы, и то ли роды были очень тяжелые, то ли акушерка толком не могла сосредоточиться, но роженица думала, что истекает кровью, и, стремясь задобрить акушерку и спасти дитя, на грани отчаяния дала священный обет. «Если я выживу, — поклялась она, — стану католичкой».

Она выжила.

И стала католичкой.

Сперва крестила новорожденного мальчика, потом крестилась сама и, едва оправившись от родов, преклонила колени и вошла в христианскую веру с той же решительностью, с какой прежде занималась конным спортом. Читала жития святых, ежедневно ходила к ранней обедне, устраивалась на задней скамье и, склонив голову, благодарила Мадонну за милосердную помощь в тяжелых родах. Прежнюю жизнь, состоявшую из скачек верхом на лошади и из балов, она теперь считала греховной, подражала святой Магдалине, а в три часа дня, в час Страстной пятницы, падала ничком на хорах Святого Освальда, рассыпав волосы по полу, точно крылья. Скоро, однако, ей было уже недостаточно молитв, покаяния и благодарности. Она твердо верила, что на нее низошла благодать, и полагала, что призвана непременно наставить и своих близких на праведный путь, на via crucis, путь ко кресту и спасению души.

Тетушки, ее золовки, сразу стали смотреть на нее с восторгом. С тех пор как упорхнула мамушка, они жили ожиданием чуда и неколебимо верили, что при рождении мальчика оное произошло — недаром же, когда начались схватки, по всей стране звонили колокола. Нет, думали все три, это не случайность, а веление свыше. Как-то вечером они втроем, тихонько напевая, бродили по парку, где возле компостной кучи горел костер. Яркие языки пламени рвались вверх из листвы, и внезапно они пали на колени, молитвенно сложили ладони и красивыми своими голосами вознесли хвалу Богу, Всемогущему. А потом побежали к городскому священнику и попросили принять их в общину верующих. Им конечно же не отказали, и с того дня в доме Кацев стартовала религиозная олимпиада по весьма своеобразным дисциплинам: у кого от долгих молитв более всего изранены колени, у кого от ночных бдений самые красные глаза, кто знает больше францисканцев, чем другие.

Война меж тем шла уже четвертый год, в России горели помещичьи усадьбы, и столь аристократичной некогда клиентуре ателье, считай, уже крупно везло, если удавалось унести ноги, хоть голышом, но спастись. Когда Арбенц посылал напоминание об оплате давным-давно выставленного счета, оно приходило обратно со штемпелем полевой почты: «Доставка невозможна, район военных действий». В Одессе разграбили склад, а где-то в Галиции, на перегоне между Перемышлем и Тарновом, застряли три товарных вагона, содержимое которых представляло собой целый год работы: бальные туалеты, дамские шляпы, ажурные перчатки, шелковые зонтики. Арбенц делал все возможное, чтобы вернуть драгоценный груз, однако телеграфное сообщение оборвалось, рынок был мертв.

В 18-м году, когда свирепствовала испанка, изрядную долю земельного участка пришлось продать. Березовую рощу вырубили, вязовую аллею укоротили; оленей отстреляли, павлинов сдали в зоопарк. О катастрофе, понятно, и речи не было, ведь сердце парка сохранилось: особняк, прибрежная лужайка, а равно остаток аллеи, розарий, беседка и окрестности круглого пруда. Правда, созданный Шелковым Кацем мир изрядно урезали, сам же кацевский дом все больше превращался в часовню. Повсюду горели лампады и свечи, а если папá вздумывалось создать подходящую ему самому атмосферу, он хочешь не хочешь выпускал дым кубинской сигары в душную набожность. Вскоре после крещения три его сестры вступили в орден и упорхнули в своих крылатых чепцах на юг. С тех пор они жили в Африке, посреди дождевого леса, и вели благочестивую борьбу с гемоглобурийной лихорадкой, жесткими курчавыми волосами и матерью-настоятельницей, которая слишком редко позволяла им съездить на родину.

* * *

Мариин брат был маменькин сынок. Каждое утро он ходил с маман в церковь, дивился на святых, слушал орган, а когда маман оплакивала грехи юности, тоже выдавливал слезинку. Перед сном она рассказывала, как неверующих жарят в аду на сковородке, и, уложив сына в постель, осеняла крестным знамением его лоб, губы, грудь. Вместе они молились и пели, проходили этапы крестного пути и целовали Спасителю деревянные ступни. В шесть лет мальчуган разговаривал как взрослый, часами читал Библию, а в свой седьмой день рождения выразил желание посвятить жизнь Господу. Маман усмотрела в этом призвание свыше, а то, чего требовал от нее Бог, она исполняла. Сын отправился в монастырскую школу, где жил среди сплошных сирот, которые сызмала усвоили, что ради куска хлеба можно и нож выхватить. Набожный воспитанник писал душераздирающие письма, маман же вдруг стало в кацевском доме так одиноко, что она потеряла всякий интерес к жизни. Она худела, хворала, дышала день ото дня все тяжелее, и каменный пол Святого Освальда, где она в час Страстной пятницы, лежа крестом, молилась за сына, был для ее слабых легких сущей отравой.

Лаванда (так папá прозвал доктора) однажды призвал его на совещание в курительную, впрочем, обсуждать фактически было нечего. Наверху лежала тяжелобольная. В легких у нее хрипело, а вечером, когда опускался сумрак, дыхание вырывалось из ее груди с таким шумом и свистом, что птицы в камышах за окном испуганно умолкали. Папá и Лаванда безмолвно курили. Потом врач произнес: «Ничего не поделаешь, дорогой Кац, ее необходимо отправить в горы».

Она надела лучшую свою шляпу, большую, как тележное колесо, и поместилась в заранее забронированном купе первого класса. Папá с Луизой и всеми служащими стоял на перроне и, когда поезд тронулся, унося ее прочь, помахал вслед котелком, в печальной уверенности, что ей уже не вернуться из вечной зимы.

Лаванда и либидо

Все еще падал снег, в парке каркала ворона, предположительно старый Арбенц, за окнами ее спальни метались чайки. Должно быть, у нее был сильный жар, в груди она чувствовала режущую боль. Обливалась потом и дрожала в ознобе. Очнувшись, видела у постели папá, комнату заливал молочно-белый свет, затем чернильная тьма, и никто не мог прийти ей на помощь, чтобы она вновь нашла опору во времени. Все стало текучим — она сама, комната и даже истории, которые папá рассказывал на музыкальных уроках. Она бродила по парку и по Галиции, тащила на запад большущий чемодан, субреткой шла на восток, все дальше по равнине, все дальше, в глубь полярных бурь, а когда доктор щупал ей пульс, она хотя и чуяла запах лавандовой воды, слегка сдобренный хлороформом, но всегда сомневалась, относится ли этот запах к реальности или к миру фантазии. Однажды он вынул из потрепанного кожаного саквояжа не стетоскоп, а пару туфелек и сказал:

— Принцесса, это тебе.

— Мне?

— Как только пойдешь на поправку, сможешь их надеть.

Она больше из рук туфельки не выпускала, баюкала их, словно кукол, прижимала к щекам прохладный лак, однако вставать… нет, вставать не хотела, вставать пока нельзя, ведь если б она поправилась, доктор прекратил бы свои визиты, и снизу не тянуло бы дымом сигар, который облаком окутывал ее. Навещая больную, Лаванда каждый раз спрашивал, не примерила ли она наконец туфельки, и однажды под вечер, услышав обычное «нет», подошел к окну, сунул руки в карманы и сказал:

— Жаль, принцесса. От тебя зависит приход весны. Если ты не встанешь, снег никогда не растает.

Он что, с ума сошел? Она должна делать весну? Должна своими силами вызвать из черных, скованных морозом ветвей нежно-зеленые почки? Господи, этот доктор требует от нее решительно слишком много!

Дни и ночи напролет папá сидел у ее постели, а когда из вялого потока времени, точно длинная, узкая часовая стрелка, выныривал доктор, значит, было три или четыре часа пополудни. Он выслушивал ее стетоскопом и, меж тем как она старалась дышать, не хрипеть, а дышать, распространял над постелью благоухание лаванды. Парк оставался скован морозом. Голые деревья, громкие крики чаек. Русская зима, которой нет конца.

И все-таки она это сделала. Под одеялом. Украдкой. Премьера, думала она, первый подарок от мужчины. Туфельки. Красные. Лакированные. Надела, сначала левую, потом правую — и чудо свершилось. Почки лопнули, птицы запели, нетвердой походкой она подошла к окну: настала весна.

Весна! Парк был охвачен цветением, пламенел ярким зеленым огнем, а в начале мая Мария при поддержке Луизы смогла выйти в парк. Обутая в красные лакированные туфельки села помечтать на круговую скамейку в беседке. Луиза ни на шаг от нее не отходила. Когда птицы щебетали особенно пронзительно, Мария прикладывала к вискам кончики пальцев — по словам Луизы, в точности как маман.

— Вот как, неужели?

Маман покинула легочный санаторий осенью 1925 года, через считанные дни после отъезда сына, и отправилась домой вторым классом — только не первым, Боже упаси! Мягкие сиденья насквозь пропитаны бациллами. Когда в городке она сошла с поезда, ее огромная шляпа, украшенная перьями цапли, цветами, тюлем и газом, едва не застряла в вагонной двери, а папá, стоя на перроне вместе с Луизой и всеми своими служащими, снял цилиндр и произнес:

— Лично у меня горы никогда не вызывали особой симпатии. Слишком огромные, слишком массивные, слишком зубчатые. Одного у них не отнимешь: они сделали тебя прекраснейшей девушкой на свете, welcome home.[14]

Девять месяцев спустя, 29 августа 1926 года, маман родила второго ребенка, девочку. В городской церкви Святого Освальда ее крестили и нарекли именем Богоматери, и Луиза упорно твердила, что папá присутствовал на сей церемонии, хотя и тайно, схоронившись за колонной. Правда ли это? Мария сомневалась. По имени папá никогда к ней не обращался. Называл ее «моя малышка» или «красоточка», «солнышко», «жизнь моя», «дитя мое». Но как-то вечером, когда она опять сидела в беседке, на этот раз одна, он вдруг подошел к ней и воскликнул:

— Я так счастлив, что ты выздоровела, Мария!

Потом он свернул плед и, как истинный кавалер, предложил ей руку, чтобы проводить через прибрежную лужайку. Она почувствовала, как по щекам катятся слезы. От радости. Мария! Папá впервые назвал ее Марией…

В косых лучах солнца они медленно шагали по тенисто-зеленой, уже по-ночному росистой траве.

— Надеюсь, ты не будешь возражать, если я слегка наведу порядок в нашем режиме дня, — сказала она. — Ужинать будем в семь, ладно?

* * *

Да, болезнь, будто плащ, соскользнула с ее плеч, и каждый раз около трех часов пополудни Мария, без тяжести на плечах, спешила к двери встречать доктора, который по-прежнему приходил с визитом.

— Входите, прошу вас! Добро пожаловать!

Затем она, щелкнув пальцами Луизе — живей, у нас гость! — бежала в курительную и просила папá выйти на террасу, под маркизу, которую натянула собственными руками. Диву даваясь, оба господина усаживались в плетеные кресла. Та самая Мария, что совсем недавно витала между жизнью и смертью, теперь подавала им виски и легкую закуску и, подбросив несколько вопросов, затевала оживленную беседу. Кофе — Мария тоже выпивала чашечку — сервировала Луиза, таким образом, было ясно, кто здесь отныне распоряжается.

— Если господам захочется пирога, — тихонько говорила Мария, — я позвоню.

— Черт побери! — невольно восклицал доктор.

— Это ваша заслуга, — радовался папá, — моя дочка вернулась к жизни. Ну-ка, ступай в ателье, открой окно и сыграй нам что-нибудь!

— Не сегодня.

— Пожалуйста, — упрашивал доктор.

— Может быть, в другой раз.

Хитро, не правда ли? В результате он приходил снова, и надо признать, Мария именно этого и добивалась. После закрытия ателье папá было довольно одиноко, и ему непременно требовался собеседник — голова, как он говорил, — с которым можно потолковать. Чем заманить сюда этакую голову? Температурой, болью и удушьем, бледными щеками и воспаленными глазами. Но теперь она выздоровела, ела с аппетитом, день ото дня прибавляла в весе, так что же предложить взамен температуры? Каким образом заставить доктора регулярно бывать в доме и вести с папá приятную беседу, сидя в хорошую погоду в плетеном кресле, а в плохую — в бордовом кожаном в курительной? Иногда она минуту-другую выдерживала доктора у дверей. Или давала им с папá выкурить полсигары, прежде чем благоволила появиться. Лаванда любил, когда она надевала красные лакированные туфельки, однако, при всем желании доставить ему удовольствие, Мария не могла обувать их каждый раз — пальцы искривятся. Поэтому она носила вечерние сандалеты маман или кожаные ботиночки на шнуровке и, разумеется, давно приметила, что доктор безмолвно ждет от нее награды или разочарования. Что ж, извольте, он получит и то и другое.

Воскресный июньский день. Взволнованная, как актриса, она рассматривает в зеркале маменькиной гардеробной белоснежные шелковые чулки, благородно оттенявшие красные туфельки доктора…

Благородно? Мария, кричало зеркало, это ужасно!

Вот как, в самом деле? Она показала зеркалу язык и побежала вниз, на кухню, распорядиться насчет ужина:

— Поставь прибор для доктора, милая, и не забудь почистить парочку лишних картофелин!

Засим она полетела в ателье, нет, не затем, чтобы играть, а чтобы почитать. Пока она болела, это помещение совершенно изменилось. Чертежная доска, столы и зингеровские машинки были убраны в подвал, и в этот предвечерний час по потолку скользили отблески озерной ряби. С террасы не слышно ни звука — очевидно, папá и Лаванда не в состоянии без ее помощи найти тему для разговора. Прочитав несколько строчек, Мария вышла на террасу, уселась в третье кресло и с удовлетворением отметила, что Лаванда покраснел, стал почти под цвет ее туфелек. Она положила ногу на ногу, и задравшийся подол юбочки ненароком обнажил на бедре плоскую застежку от подвязки. Папá покосился на нее, а доктор, запрокинув голову, выпустил вверх дым сигары. Мария подождала, пока Луиза принесет ей чашку чая, и, только когда экономка удалилась (некоторые разговоры совершенно прислуги не касаются), спросила доктора, что нового.

— Новости, — ответил он, — есть всегда. Особенно у соседей, в рейхе.

— Они по-прежнему здороваются, вскидывая руку?

— Фанатичнее, чем когда-либо.

— Боже, как это неприятно!

— Да, — лукаво усмехнулся Лаванда, — особенно сейчас, летом, когда рукава короткие! При гитлеровском приветствии женщины поневоле демонстрируют волосы под мышками.

Если мужчины говорили не о политике, Марии порой тоже бывало интересно, в особенности когда Лаванда увлеченно рассказывал о неизлечимых болезнях, о водянке конечностей, об эмфиземе, о разрастаниях, которые завораживали его не меньше, чем папá — распускающиеся розы.

— Сегодня, — заметил доктор как-то воскресным вечером, — я мог бы задержаться подольше и послушать вашу игру.

— А как же новобранцы, которым нужно делать прививки?

— К счастью, дело сделано. Весь наш батальон уже привит. Что же нынче в программе, может быть, «Элизе» Бетховена?

— «Элизе» давно пройденный этап.

— По рассказам я знаю, что вы превосходно исполняете Шуберта. Шуберт — это божественно, не правда ли? При том что он был пьяница, рано облысел, а от сифилиса покрылся ужасной сыпью. Так вы сыграете нам, Мария?

— Может быть, в другой раз.

С улыбкой она покинула террасу, взбежала наверх и навзничь упала на кровать. Не бойся, папá, доктор опять придет. Она сняла юбку, чулки и розовые фланелевые штанишки маман, натянула до ушей одеяло и рассмеялась от счастья. Единственный посетитель… последний гость… мой первый поклонник!

* * *

Однажды вечером Лаванда с жаром рассказывал о шизофрении.

— Боже, какой кошмар! Вам довелось с нею сталкиваться?

— В молодости, когда я был судовым врачом.

— Доктор, вы ходили в море?

— Да, в молодости.

— Расскажите!

На левое ухо она повесила две вишенки, только что сорванные с дерева, теперь они были сорваны с веточки, отправлены в рот и с наслаждением съедены.

— В плаваниях, — начал он, откинувшись на спинку кресла, — я дважды видел Борнео и несколько раз пересекал линию экватора.

— Линию?

— Ну да, линию.

— Вот как, линию…

Доктор с восторгом заговорил о дальних странах, островах и гаванях, о дивных, неземных ароматах и бесконечных послеполуденных часах на зеркально-гладком штилевом море. Рассказывал о молодой даме, которая дни и ночи напролет стояла у поручней, устремив взгляд на далекий горизонт, и о старшем офицере, который в белоснежном мундире занимал пост на мостике, чтобы в бинокль наблюдать за этой дамой. Может, они были влюблены? Нашли друг друга? Мария погрузилась в мечты, и ей вдруг почудилось, будто она возвращается в свой горячечный мир. Голос доктора сделался гулким, и если он смеялся, то смеялся не он, а его эхо. Она что же, опять захворала? Нет-нет, плеврит доктор вылечил, но все эти коридоры, залы, анфилады, возникшие в лихорадке, существовали до сих пор. Там она могла бродить, как в сумеречных просторах дворца.

— А эту линию можно ощутить? — спросила она.

— Какую линию, Мария?

— Ну, когда пересекаешь экватор, что-нибудь чувствуешь? Щекотку, например?

— Дитя мое, — покачал головой папá, — мы давно говорим о другом.

— Вот как, неужели?

— Я как раз упомянул старика Фрейда, — пришел ей на помощь Лаванда, — знаменитого исследователя либидо. Он эмигрировал из Вены в Лондон.

— Вот оно что! Как глупо с моей стороны! — Чтобы загладить оплошность, она поинтересовалась, что означает это слово.

— Какое слово, Мария?

Губки, сегодня чуть подкрашенные, выпятились над золотым краешком фарфоровой чашки.

— Либидо, — выдохнула она.

Мужчины оцепенели. Папá кашлянул в кулак, а поскольку Лаванда вместо ответа отчаянно запыхтел сигарой, она проворно юркнула в свой горячечный дворец, где теперь стояло изваяние, закутанное в полотнища, как мебель при переезде… несомненно, это оно и есть, наверняка: либидо! Мария улыбнулась. В один прекрасный день она снимет покровы и познакомится с либидо поближе, а пока что разведает свой чертог, таинственные покои, явно владеющие волшебством создавать из слов меблировку.

На следующий день ее просвечивали во врачебном кабинете Лаванды. Она напряженно ждала результата и нисколько бы не удивилась, если бы доктор наткнулся у нее внутри на им же созданную статую…

— Нет затемнений?

— Нет, Мария, — сообщил назавтра Лаванда, — ваши легкие в полном порядке.

* * *

Стояло лето 1939 года, и однажды под вечер доктор тихонько, словно опасаясь чужих ушей, сказал, что католическая партия выбрала мясника своим председателем.

— Вы знаете этого человека, Мария?

— Нет, — солгала она, — откуда?

— Я продлю вам освобождение, — сказал Лаванда. — В школу пока лучше не ходить.

Более к этой теме не возвращались, а перед ужином все пошли в ателье, где юная хозяйка решила продемонстрировать свое искусство. Из стопки нот она наугад вытащила тетрадь — это оказалась фантазия Шуберта «Скиталец». В первой части, Аллегро, царило веселье, путь в широкий мир, ля-бемоль мажор, весна, солнце, томление, простор — все полнится светом и красою, но вдруг гремит гром, над озером сгустились мрачные тучи, и тяжко, печально началась вторая часть. Выпадение волос. Сыпь. Размягчение мозгов. Сифилис. Это слово она посмотрела в энциклопедии и точно знала, какие мучения принял Шуберт. Голод. Лихорадка. Бред. Горы приблизились, ветер трепал шторы, и не успела она доиграть пьесу, как над бухтой прокатился первый громовой раскат.

Три дня спустя пришла открытка полевой почты. Доктора призвали на военную службу.

Молчаливый папá, огорченная Луиза.

Тоскливые, насыщенные душным зноем послеобеденные часы.

Никто не заходит, телефон молчит. В целях экономии папá ввернул лампочки послабее. В доме стало сумрачно, несмотря на лето, а мясо, которое Луиза покупала у мясника, было до того скверное, что приходилось варить его с брюквой. От этого комнаты пропахли кислятиной, и только в гардеробной маман, где сохранился смешанный запах камфары и духов, внезапное оскудение оставалось совершенно незаметно. Мария читала романы, зубрила французские вокабулы, а ближе к вечеру шла в ателье, где ее с нетерпением ждал папá. По всей видимости, он испытывал сходные чувства. Страшился надвигающейся катастрофы и, как раньше, когда его раздражал непомерный католицизм маман, старался приукрасить гнетущую атмосферу белыми клубами дыма.

— Брат опять звонил?

— Да, — признался папá. — Из достоверных источников секретной службе Ватикана якобы стало известно, что уже нынешним летом начнется война. Войны всегда начинаются летом, — озабоченно добавил он.

— Осы уже роятся, — заметила она, — лето кончается.

— Ты помнишь, что Лаванда рассказывал о шизофрении? Сперва она одолевает одиночек, например мясника или твоего учителя физкультуры. Я тут встретил Арбенца. И он рассказал мне, что себе позволял этот мерзавец по отношению к тебе.

— Ерунда! Подумаешь, плевал!

— Ладно, согласен, возможно, это типы ограниченные, но, судя по всему, народ отнюдь не против, чтобы они им управляли. Да, дочка, временами безумие охватывает целые страны, и в одном твой брат, увы, прав: из-за меня ты в опасности.

— Мой брат — трус!

— Нет, милая. В последней поездке я видел страшные вещи.

— Ты что же, боишься мясника? А жена наставила ему рога, — засмеялась Мария.

— Стало быть, ты все-таки его знаешь.

— Раньше я сидела за одной партой с его дочерью.

— Понятно, — сказал папá. — Раньше…

Она пересекла пустой зал, подошла ближе, прислонилась к стене между окнами, скрестила руки на груди.

— Выкладывай! О чем вы говорили по телефону?

— Как только начнется, твой брат почтет своим долгом позаботиться о твоей безопасности.

— Знаю. Он грозился отправить меня в католический пансион.

— Неплохая мысль.

— Что? Ты серьезно? Папá, в пансионе я задохнусь. Вы меня туда не затащите, даже десятью слонами!

— Твой брат тоже так считает.

— Тем лучше. В таком случае вопрос исчерпан.

— Не совсем. Твой брат упрямством не обижен, как и ты. Это у вас от маман. Оба вы чертовски твердолобые. Он прямо-таки поставил нам ультиматум. Либо ты отправишься в пансион…

— Либо что?

— Либо мы уедем отсюда.

— Tertium non datur, не так ли?

— Снимаю шляпу! С каких пор ты знаешь латынь?

— Мой брат — отчаянный шантажист! Он вообще не имеет права нами командовать.

— Пожалуй, все-таки имеет. Он любит тебя. И знает, ты девочка одаренная.

Она залилась краской. Как земляничка. Папá это заметил и обронил:

— Когда-нибудь ты могла бы стать пианисткой. Правда, при условии, что и впредь будешь упражняться.

— Я хочу остаться с тобой, — сказала она. — Все остальное мне безразлично.

Наутро из подвала, куда снесли швейные машинки, донесся стрекот, поскольку же шел он из глубины, а не из ателье, то казался сразу и чуждым, и знакомым. Луиза, которая в незапамятные времена начинала у Шелкового Каца швеей, сидела в холодном подвале и на свежесмазанном «зингере» переделывала платья маман. Потом она заштопала все дыры, залатала сорочки папá и пришила подмышники ко всем его пиджакам и жилетам. Под конец все было выстирано и слой за слоем уложено в старый чемодан, поставленный на портновский стол. Тогда-то Мария поняла: детство кончилось. Папá решил уехать, вместе с нею. Однако об этом не говорили. Ни единым словом не обмолвились. Папá целыми днями пропадал в парке, даже обедать не приходил, ссылаясь, по словам Луизы, на отсутствие аппетита. Одно только не менялось: ежедневные уроки музыки, сумерничанье вдвоем в ателье. Играла Мария, как никогда, хорошо и, чтобы услышать свист, ошибалась нарочно.

* * *

Вечер на исходе августа. Папá и Мария пригласили Луизу в ателье на роль публики, чтобы дать перед нею, как перед доктором, прощальный концерт. Только для Луизы концерт будет непростой, драматическая декламация с музыкой; папá — рассказчик, Мария — за роялем. Луиза сидела на краешке мягкого кресла и нет-нет поглядывала на его спинку, где умирающая маман оставила белесый потный отпечаток. Папá настоятельно призвал Луизу ни в коем случае не вскакивать, если у двери вдруг позвонят, и не бежать открывать. Коль скоро оный звонок прозвучит, он вплетет его в свой рассказ, иначе говоря, если звонок и послышится, то не здесь, а в России, ясно?

— Нет, — отвечала публика.

— Начинай, — шепнула Мария, положила руки на клавиши, и в тихих триолях верхнего регистра возник вековечный шум ветра, запели-загудели телеграфные провода над безбрежными просторами русской равнины.

— Как всегда, поезд опаздывал, — начал папá свой рассказ, — и один из проезжающих, богатый коммерсант с Золотого Запада, устроился в вокзальном буфете первого класса за уставленным снедью столом.

Сильный всплеск звуков. И тишина.

— Этот господин, — продолжал рассказчик, потягивая виргинскую сигару и выпуская дым, — не кто иной, как Шелковый Кац, знаменитый créateur.[15] Из ничтожности он воспарил до орлиных высот и полагает искрящиеся хрустальные графины и серебряные блюда вполне подходящим для него антуражем. Поскольку он лишь расстегнул, но не снял шубу, надетую поверх лилового фрака, выглядит Шелковый Кац точь-в-точь как русский князь, и официанты именно так его и воспринимают. Один наливает шампанское, другой — водку, третий держит наготове поднос с соусниками, четвертый драит под столом сапоги, a chef de service,[16] долговязый, спесивый, причесанный на прямой пробор, стоит за плюшевым креслом, дабы дамастовой салфеткой утирать почтенному гостю капельки пота, выступающие на висках: «Простите великодушно, ваше высокоблагородие!»

И вот оно!

Раздвигается портьера, шумят тафтяные юбки, шуршат чулочки, каблучок задает такт, пианист ударяет по клавишам, и, когда раздается ее голос, шелковисто-мягкий и греховный, как ночь, Шелковый Кац, откинувшись на спинку кресла, но не сводя глаз с певицы, уже щелкнул пальцами, сделав знак chef de service, тот сделал знак буфетчику, буфетчик — телеграфисту, и вот уже через бесконечную равнину мчится на запад депеша: «Приготовить дом к свадьбе. Шелковый Кац».

Отзвучала последняя песня, и он приглашает красавицу к своему столу. От нее веет запахом косметики и чуточку потом, она приложила все силы, чтобы понравиться важному господину. Приносят мягкое кресло, она садится, Шелковый Кац берет ее руку в свои и говорит: «Никакая другая, только вы!»

— В дверь позвонили, — шепнула публика.

— Не иначе как поезд, — продолжал папá, не теряя присутствия духа, и в самом деле, из дальней дали, смешиваясь с шумом ветра, приближается печальный гудок. «Соловушка — моя», — говорит пианист.

«Мы только что обручились», — объявляет Шелковый Кац.

«Оставьте ее в покое. Я ее люблю!» — восклицает пианист.

«Я тоже, сударь», — отвечает Шелковый Кац.

На это пианист, в отчаянии: «Сабли или пистолеты? Выбор за вами!»

Нет, дуэли не будет. Шелковый Кац сует в зубы сопернику сигару, чиркает спичкой и, поднося огонь, называет чертовски крупную сумму отступного, но не тут-то было: пианист, этот бледный голодранец, отказывается. У нее, мол, золотое горло, его деньгами не купишь.

Безусловно, за ее красоту Шелковый Кац отдал бы все, в том числе и жизнь, однако по натуре он слишком артистичен, чтобы очертя голову стреляться на пистолетах. Он велит принести сюда большой чемодан из своего багажа. Живо, открыть крышку! Туш! Крик, затем ропот, недоверчивое удивление, ведь рублевые купюры, упакованные в толстые, как кирпичи, пачки, украшенные портретами Петра Первого и Екатерины Великой, являют глазу все цвета радуги. «С вашего позволения, сударь, это моя ставка».

«Согласен, — отвечает пианист, — моя ставка — эта дама».

«Кости или карты?»

«Как вам будет угодно, сударь».

«Карты, — приказывает Шелковый Кац, — живо!»

Папá умолк, и Мария, поняв, что рассказчик хочет на этом закончить, взяла гулкий финальный аккорд.

— Наверно, это экспедиторы, — сказал папá, — они заберут багаж.

* * *

Когда наутро зазвонил будильник, в доме было еще прохладно. Мария быстро оделась и, прежде чем закрыть за собой дверь комнаты, попрощалась со знакомыми вещами. Возле кровати лежал мягкий ковер с узором из листьев и цветов. На высоких окнах белые шелковые шторы, перехваченные голубыми бантами. У стены два стула — белая качалка и стул с плетеным сиденьем и прямой спинкой, похожей на лестницу. Туалетный столик розового дерева, на нем — овальное зеркало в золоченой раме. На бюро — фарфоровая вазочка, рядом рукоделье и открытая книга, один из забрызганных кровью романов… Вернется ли она сюда когда-нибудь?

Снизу доносится свист.

— Иду, папá!

В курительной сумрачно, как в церкви. Шторы задернуты, кресла укрыты чехлами, книжные стеллажи безмолвны, поднос с виски убран, пепельницы вымыты. И глобус, наверно, никогда больше не осветится, никогда не будет вертеться. Все здесь уже оцепенело, только на стене, высоко над бюро, красовался в золотой раме совершенно живой портрет: Соловушка, Мариина бабка. Из-под чепца волной стекали черные локоны, а приподнятые левой рукою темно-красные тафтяные юбки обнажали башмачок, который задавал такт.

В гостиной уже закрыли ставни, задернули шторы, и, хотя отдельные лучи света, точно белые трости слепцов, протыкали темноту, это светлое, полное воздуха помещение в одночасье обернулось музеем. Картины стали темными пятнами, зачехленные кресла походили на стадо животных, а стенные часы словно бы вот сейчас вздохнут напоследок, задребезжат и пробьют в последний раз, чтобы затем умолкнуть навсегда. Но странно, очень странно: стол с массивной стеклянной крышкой, который она до сих пор считала на редкость уродливым, вдруг показался ей удивительно красивым, будто сверкающая льдина, а когда взгляд упал на черные, матово поблескивающие львиные лапы буфета, Мария не удержалась от слез. Согнула пальцы, чтобы на прощанье помахать львам, но лишь слегка пошевелила рукой, будто опасалась нарушить зимний сон царственных зверей своего детства.

— Где ты там, красоточка?

В белом чесучовом костюме папá выглядел совершенно неотразимо. К пенсне он прицепил темные линзы, бородка была аккуратно подстрижена, волосы седой волной падали на стоячий воротничок.

— Отныне, — лукаво провозгласил он, — я вовсе не портной, а путешественник, en compagnie de та fille.[17]

Он подошел к гардеробу, надел перед зеркалом круглую соломенную шляпу, проверив, гармонирует ли ее лента с гарденией в петлице.

— Когда подплывем к статуе Свободы, — улыбнулась Мария, — непременно выбросим твою шляпу за борт. Она до ужаса démodé,[18] а за океаном, в Штатах, как считает Луиза, изрядно опередили наше время.

Папá эту тему не поддержал, молча осматривал себя в зеркале. Гардению он сорвал на рассвете в парке, украсил ею лацкан пиджака, а шелковый шейный платок, небрежно заправленный под ворот, конечно же был из его собственной коллекции: подводная растительность в стиле ар-деко. Зажав под мышкой трость — черное дерево, серебряный набалдашник, — он повел дочку через переднюю к выходу.

— Всё взяли?

— Да, — сказала она. — Ключи можно оставить здесь.

— Верно, — буркнул папá, — они нам больше не понадобятся.

— Идем, — поторопила Мария, — пора!

Но в этот миг Луиза, до сих пор делавшая вид, что при всем желании прощаться ей недосуг, высунулась из кухонной двери и, шмыгая носом, сообщила, что спрятала кое-что в чемодане, на самом дне.

— К твоему дню рождения, Марихен! — разрыдалась она. — Милая моя девочка, бедняжка! У тебя ведь скоро день рождения! — Луиза с такой силой захлопнула дверь, что с оленьих голов, от веку глядевших в переднюю своими темными глазами, посыпалась невесомо-легкая пыль. Секунда — и в кухонной мойке зазвенела посуда от завтрака. Луиза продолжила работу, словно ничего не случилось.

Минуту-другую отец и дочь неподвижно стояли перед гербовым витражом — ножницы на светло-красном стеклянном фоне.

— Ты помнишь, от чего умер старый Шелковый Кац? — вдруг спросил папá.

— Он упал со стремянки, когда подстригал катальпу.

Папá кивнул.

— Проектируя герб, Шелковый Кац наверняка думал о твоем прадедушке, который пришел сюда из Галиции. Для династии, имеющей дело с тканями, ножницы — самый подходящий символ. Портного делает крой, а не пошив, именно крой задает стиль. Кстати, эти окаянные ножницы сыграли роковую роль в гибели Шелкового Каца.

— Ножницы?

— Да, хитрюжка моя, катальпу подстригают ножницами, и дедушка твой, к несчастью, упал так неловко, что одно лезвие проткнуло ему шею, прямо под гортанью.

— Н-да, — с легкой улыбкой проговорила она, — мы уезжаем, но частица нас остается здесь. Как видно, в жизни бывают минуты, когда человек разрывается надвое.

В пути I

Ее автомобильный наряд был черно-белым. Черные туфли, чулки, юбка, белая блузка, белый платок на голове. It’s too much Audrey, наверно, сказал бы сын, чересчур а-ля Хепберн, ужасно démodé, и был бы прав, время Одри Хепберн давно passé, звезда ее клонилась к закату, река вновь стала могучим потоком, все, что ему не годилось, он смывал, расплющивал, в том числе, увы, и великих кинозвезд и их фильмы, например «Завтрак у Тиффани», где юная Одри в узеньком красном платье и темно-синей накидке-болеро идет по Пятой авеню, потом заглядывает в ювелирный магазин, а в руках, затянутых в длинные, до локтя, перчатки, держит бумажный стаканчик… или, может, «Завтрак у Тиффани» — фильм черно-белый? Движение на шоссе стало нервознее, солнце опускалось к горизонту, обернулось прудом, жирным, вязким, и уже издалека Мария увидела автозаправку у следующей эстакады, похожую на расцвеченный флагами пароход.

Ей удалось наверстать время. Она уложится в срок. Даже если сделает тут остановку. Примерно в пять доберется до пригородов, а еще через полчаса подъедет к «Гранду», и, когда войдет в вертящуюся дверь отеля, в зеркалах холла, как всегда, возникнет целый кордебалет Марий — все черно-белые, с улыбкой на губах, с сумочкой под мышкой и кожаным чемоданчиком в руке, в котором лежало платье от Пуччи. Старший швейцар с достоинством приложит ладонь к груди зеленой, расшитой галуном ливреи, наклонит голову и поздравит ее от имени персонала: «Мадам, наилучшие пожелания по случаю сорокалетия!»

«Мсье, никак не ожидала, вы очень любезны, большое спасибо!»

Лифтом она поднимется наверх, в звуках музыки, снова окруженная зеркалами, так что можно быстренько оглядеть швы на чулках, макияж, прическу, цвет лица, а потом поспешит по мягкой красной дорожке коридора, бой отворит ей дверь, а там в самом деле будет стоять он, уже в смокинге, засунув правую руку в карман брюк, тень на фоне вечернего неба: Макс.

«Мария, ну наконец-то!»

«Розы, Макс, они просто изумительны!»

«Доставили вовремя?»

И в эту минуту зазвучит знаменитый сонг из «Вестсайдской истории» — «Мария-Мария-Мария!». Дверь распахнется, и Серджо, старший официант, внесет поднос с шампанским. «Quarant’anni? Non é vero!»[19]

«Правда, Серджо, правда…»

Кабриолет снова пошел на обгон.

Мария дала газу и последовала его примеру.

Би-би, би-би…

Вдали горели костры, дым тянулся ввысь, а уборочные машины, которые, точно жуки, ползли вдоль горизонта, оставляли за собой крохотные кубики лета.

Трехчасовые новости, о Максе ни слова, дальше вторая эстакада, пазы в бетоне, она в левом ряду, темп нарастал, прическа в порядке, белый платок тоже на месте, как и темные очки, косточки болят, но вполне терпимо, окаянный возраст сперва дает о себе знать в ступнях, потом по варикозным венам ползет выше, пока не добирается до глаз, до слуха, до рассудка, до памяти… Она едет дальше.

Забавно, каким-то образом в городке за нею, похоже, сохраняется двойственная слава. Хотя она уже не Мария Кац, натурщица Перси, а Мария Майер, супруга уважаемого политика. Правду ли сказала Адель? В самом ли деле она случайно выглянула в окно как раз в ту минуту, когда к дому подъехал Оскар на своем черном «мерседесе»?

Нет, ни к чему сейчас думать об Оскаре. И о любопытстве Адели. И о сплетнях в городишке, они там вечно судачат, сидят на автозаправке, глазеют на подъезжающие и отъезжающие машины, слушают свежие новости, о которых сообщает почтальон, одни и те же истории о расцвете и увядании, о приездах и отъездах…

Предки…

Потомки…

Би-би, би-би…

У следующей эстакады опять пришлось затормозить, снова затор, рев, смрад, потом наконец оранжевые предупредительные мигалки, красно-белое ограждение, машина под брезентом, кучи щебенки и песка с непременной лопатой, торчащей словно неподвижная стрелка часов, по сторонам жнивье, жуки уборочных машин, кубики лета, а над всем этим чистая бесконечность, ни облачка, ни синевы, ни самолета, просто небо, и всё, думала Мария, продолжая путь.

Тринадцатый день рождения

Гостиница «Модерн» находилась в верхней части Старого города и внешне походила на башню, а внутри напоминала запутанную лисью нору. Внизу, на стойке портье, день и ночь трезвонил телефон, однако хозяйке, синьоре Серафине, снимать трубку было недосуг, со всех сторон ее непрерывно осаждали рыбаки и зеленщики, эмигранты и фашисты, которые, ухаживая за нею, сыпали угрозами и комплиментами.

Чтобы подняться на тот или иной этаж, нужно было одолеть множество лестниц и лабиринт коридоров; электрическое освещение имелось только в столовой, и дом насквозь провонял керосиновым чадом, повсюду громоздились штабеля чемоданов, а на лестницах караулили франтоватые судовые агенты, норовившие навязать постояльцам место на пароходе.

Номер весьма убогий: латунная кровать для папá, кушетка для дочери, колченогий столик с подсвечником, изъеденный жучком шкаф, тусклое, пятнистое зеркало; из кувшина для воды, стоявшего в фарфоровом тазу, пахло хлоркой. Зато какой вид из окна, какая панорама! Больше всего Мария любила стоять у окна и щеткой причесывать волосы. Тогда она чувствовала тепло закатного солнца, и ей чудилось, будто она сливается воедино с небом, морем, гаванью и городом.

Генуя!

Генуя на исходе лета 1939 года.

В восемь вечера удар гонга возвещал время ужина, и они с папá спускались вниз, в столовую. Вычислить эмигрантов не составляло труда: им хотелось достойно отметить последние вечера в Европе, поэтому к ужину они выходили en grande toilette,[20] кое-кто из мужчин даже во фраке. Не в пример им, она, Мария, была одета скорее импровизированно, already worn,[21] как говорят британцы. Легкое переливчато-зеленое платьице, перешитое Луизой, вело происхождение из Roaring Twenties,[22] только Лавандины туфельки, красные, лакированные, мало-мальски отвечали всем требованиям. Тем не менее официанты смотрели на нее с восторгом, а однажды вечером поголовно вся компания за соседним столиком разом вскочила на ноги — штурмовики! Мужчины в черных рубашках и брюках гольф! Согнув руки в локте, они подняли бокалы и грянули:

— Evviva, evviva la bellezza![23]

Мария покраснела и потупилась, а хозяйка, Серафина, наливая суп, украдкой подмигнула ей и шепнула, что господа будут счастливы позднее потанцевать с нею.

— О, будут танцы?

— Просекко, — добавила Серафина, — вам от соседнего столика.

Серафина умудрялась ладить со всеми — с евреями-эмигрантами и муссолиневскими фашистами — и ничуть не стыдилась собственной тучности, ягодицы ее под завязками белого фартучка выписывали такие умопомрачительные вензеля, что даже папá, считавший женщин пройденным этапом, и тот не мог устоять перед соблазном и откровенно на нее заглядывался. Юбка на телесах Серафины едва не трещала по всем швам; пахло от нее духами, потом и прочими телесными секретами; из рыжих волос она сооружала внушительную башню, сколотую черепаховым гребнем, а непрерывно сверкавшие зубы все до одного были золотые. Расовые законы, провозглашала Серафина, для нее значения не имеют, она рада всем, кто платит, и баста.

За столом папá почти ни слова не говорил. Хлебал, причмокивал, потел. В конце концов Мария собралась с духом и спросила:

— Папá, а правда, что вскоре ждут «Батавию»? Говорят, придет из Дакара и в тот же вечер отправится в обратный путь, через Марсель.

— Кто тебе сказал?

— Ах, я же не глухая, слышу, о чем люди толкуют.

Узнала она об этом от старшего официанта. Он причесывал волосы на прямой пробор, пудрил щеки, а лиловые усики над розовыми губами напоминали подводку на веках. Раньше он плавал каютным стюардом на океанских пароходах, теперь же был правой рукой Серафины (предположительно и любовником) и играл в «Модерне» роль этакого морского волка и бонвивана. После завтрака он неизменно шел в дальний зал, скрывался за дверью молочного стекла с морозным узором и корявым пером писал меню для ужина. Вообще-то он предпочитал, чтобы ему не мешали, однако для юной синьорины Кац благосклонно делал исключение. Она может этим гордиться, шепнула ей Серафина, стюард дозволяет такое лишь избранным. Он в самом деле был чрезвычайно рафинирован и превосходно разбирался в движении судов. Океанский лайнер, на котором он некогда плавал, заключал в себе целый мир — и salons à la Versailles,[24] и мавританские аркады, и прусский гимнастический зал, и турецкие бани, и гигантскую лестницу, которая прорезала семь палуб и позволяла устраивать спектакли, как на Бродвее. Сто с лишним раз он пересекал экватор, попадал в тайфуны, огибал мыс Доброй Надежды, и Марии казалось весьма волнительным сидеть рядом с Морским Волком на плюшевом диване, чувствовать возле колена его руку, слушать, как он нашептывает ей на ухо названия далеких гаваней, куда отплывают пароходы, и обволакивает ее жарким дыханием, пахнущим рыбой и ликером…

Сейчас он подавал им горячее — бифштекс на гриле. Потом явилась Серафина с салатом. Папá и Мария молча отрезали кусочки мяса, клали в рот, долго жевали. Стоячий воротничок папá посерел. Он потел, прямо-таки обливался потом, будто Серафина сбрызнула его оливковым маслом. Мария хихикала. Нет-нет, она не опьянела, ну, разве что была чуточку навеселе, шипучее просекко, подарок от соседнего столика, пришлось ей весьма по вкусу.

— Ах, папá, не надо так хмуриться! Давай повеселимся! Хоть немножко, а?

Знал ли папá, что она каждое утро встречалась со стюардом? Раз! — просекко выплеснулось на переливчато-зеленое платье.

— Ой, извини, я такая неловкая! О чем бишь мы говорили? Ах да, о «Батавии». Это steamer,[25] принадлежащий компании «Пенинсьюлар энд ориентал».

— Все-то ты знаешь!

— Правда? Персонал ужасно мило ко мне относится. Держит меня в курсе…

Она улыбалась, хотя предчувствовала всякие кошмары. После короткой стоянки в порту «Батавия» вернется в Африку, и если они сядут на этот steamer, то, по словам стюарда, означает это только одно: эмиграцию в Африку, в буш, в мир без фортепиано. Без фортепиано? Нет, так нельзя, ни под каким видом!

— Послушай! — вырвалось у нее. — Я знаю про Черный континент. От тетушек. Тараканы, змеи, бациллы, а воздух, пропитанный малярией воздух джунглей, говорят, настолько влажен, что фортепиано, коль скоро они там вообще есть, сплошь безнадежно расстроены. Прости, дорогой папá, я поеду с тобой куда угодно, хоть в Аргентину, хоть в Штаты, но Африка не для меня, в самом деле.

— Мы поговорим об этом завтра.

— Нет, сейчас! Завтра у меня день рождения.

— Да, красоточка моя, завтра тебе исполнится тринадцать. Не тревожься. Что бы ни случилось, одно я тебе обещаю: в Африку тебе ехать незачем.

— И мы останемся вместе, ты и я?

Он поднес ладонь к уху:

— Что ты сказала?

— Ты прекрасно слышал! Мы останемся вместе?

— Ты и я?

— Кто же еще?

— Тсс, не так громко! — поспешно сказал папá.

И правда, в столовой вдруг воцарилась мертвая тишина. Официанты замерли, двери офиса распахнулись, в кухне ни звука, ни звона тарелок, ни стука ножей, и словно в ожидании какого-то явления все взгляды устремились к радиоприемнику, который стоял высоко на стенной полке, сверкая огоньками индикаторов и издавая треск, будто вот-вот взорвется. Затем сквозь шум атмосферных разрядов послышался сигнал трубы; чеканная поступь — бумм! бумм! бумм! — чернорубашечники, печатая шаг, подошли к стене, стали навытяжку под приемником и, как по команде, вдруг отчаянно запрокинули головы, словно в уверенности, что Муссолини, их лысый дуче, живьем выскочил из динамика и шествует над ними, как Иисус Христос по водам Тивериадского озера. Серафина простерла вверх сплетенные ладони и рухнула на колени. Дуче все говорил, говорил, и речь его то и дело прерывали аплодисменты, возгласы, крики, всех и вся объяло упоение, люди бросались друг другу на шею, топали, плясали, пели. Evviva Italia! evviva la bellezza! evviva la gioventú![26] Морской Волк закружил Марию, чернорубашечники запели хором, а Серафина, которую судовые агенты подняли на стол, завертела-затрясла пышными бедрами, точно исполняя танец живота. Только папá неподвижно сидел среди всеобщего ликования. К фруктам он не притронулся. И рано ушел спать.

* * *

Утром 29 августа 1939 года на их столике в столовой лежал большой, завернутый в голубую шелковую бумагу подарок, а среди цветов, лимонных и померанцевых бутонов, высился громадный праздничный торт.

— Но свечек-то не тринадцать, а четырнадцать… пятнадцать… шестнадцать! — смеясь воскликнула она.

— Наилучшие пожелания в день твоего рождения! — сказал папá. — Бог тебя благослови, дитя мое!

Она крепко обняла его за шею и поцеловала в свежевыбритую щеку.

— Это ты поставил шестнадцать свечек?

— Нет, не я.

— Тогда, наверно, Серафина… — Или Морской Волк, подумала она. От шестнадцатилетней скорее можно ожидать, чтобы после завтрака она украдкой юркала за молочно-стеклянную дверь.

— Это тебе. — Папá кивнул на подарок.

— О, какая прелесть! Чемоданчик! Но что случилось, папá, ты уже уходишь?

— Ненадолго.

— Когда вернешься?

— Через час.

— Ты что-то хотел мне сообщить.

— Жди меня в номере.

— Послушай, я уже не ребенок. Ты свечи не считал? Здесь, в гостинице, все дают мне пятнадцать. Ну, пожалуйста. Говори, что ты задумал! Ну же!

— Не здесь.

— Тогда пойдем наверх.

— Сначала мне надо кое-что уладить.

— Что именно? Ах, папá, не темни! Мы поедем в Нью-Йорк? Или в Буэнос-Айрес?

— Поговорим об этом, когда я вернусь, — сказал он, надел круглую соломенную шляпу и удалился, постукивая тросточкой.

Похоже, его здорово донимал зной, эта духотища, которая наплывала из Африки и проникала в переулки, в дома, в души людей. После ухода папá Мария сразу наведалась к Морскому Волку, размашистым почерком заполнявшему меню.

— Есть новости, стюард?

— Да, — ответил он, — присядьте.

— Вы так серьезны, стюард. Что случилось? Не поцелуете меня?

— Наверно, вы не вполне поняли, о чем вчера объявил дуче. Пароходное сообщение прервано.

— Что-о?

— «Батавия» — последний пароход, который покинет Геную.

— Но она идет в Африку…

В глазах у Марии почернело. И внезапно она поняла, почему папá медлил назвать пункт назначения. Путь лежит в джунгли, во влажную, губительную для фортепиано, малярийную духоту.

— Папá обманул меня, — вырвалось у нее. — Он все еще считает меня ребенком…

— Наилучшие пожелания по случаю шестнадцатилетия, — сказал Морской Волк, расправив усики над верхней губой, взял у нее кожаный чемоданчик, осмотрел со всех сторон, а потом заметил, что этот подарок — кстати, он из флорентийской кожи — свидетельствует, что путешествовать они будут на средней палубе.

— Еще и это!

— Вот почему вам нужен собственный чемоданчик, синьорина. На средней палубе «Батавии» мужчины и женщины помещаются отдельно.

— На средней палубе «Батавии»…

— Да, Мария, боюсь, ваше большое путешествие начнется уже сегодня.

— Стюард, — она встала, подхватила чемоданчик, — было очень приятно познакомиться с вами. Я вас не забуду.

В слезах она выбежала вон, хотела броситься к Серафине, но у стойки портье царила жуткая толкотня, все кричали наперебой, обнимались и целовались, по лестнице спускали огромные, окованные железом кофры и вместе с ящиками, сумками и шляпными картонками грузили у входа в гостиницу на шаткую, запряженную осликом тележку. Пищали канарейки в клетках, ревели дети, лаяли собаки, и лишь с большим трудом, пробираясь вдоль стен, Мария по лабиринту коридоров и лестниц поднялась в номер, где немедля начала укладываться. Вещи папá — в большой чемодан, свои — в маленький. Они отправляются в Африку, это ужасно, сущая катастрофа, но, по крайней мере, ей теперь известно, что предстоит. Она взяла щетку и, наверно в последний раз, подошла к окну, с высоты глядя на город. Из гавани доносился лязг паросиловых кранов. Белые палубные надстройки, черные трубы, украшенные флажками мачты возвышались над крышами и фронтонами — должно быть, это «Батавия», знаменитый steamer компании «Пенинсьюлар энд ориентал».

Подарок Луизы, который она нынче утром, как только проснулась, вытащила из чемодана, лежал на подоконнике: тетрадь-дневник в красном кожаном переплете с золотым замочком. Мария открыла тетрадь, отвинтила колпачок авторучки и сделала первую запись:

«Генуя, 29 августа 1939 г. Жизнь моя, нынче мне сравнялось тринадцать. Кроме папá, который по-прежнему считает меня ребенком, все уразумели, что это означает. Самый симпатичный тут — бывший каютный стюард, который знает гавань как свои пять пальцев. От него я узнала, что к вечеру мы сядем на пароход, а именно на „Батавию“. И поплывем в Африку, с заходом в Марсель. Я боюсь этого континента и предпочла бы эмигрировать в Америку или в Аргентину, но не сержусь ни на судьбу, ни на папá. Мы останемся вместе, вот что главное».

Папá вернулся в начале второго.

— Как я погляжу, — сказал он, посасывая сигару, — ты уже все упаковала.

— Но ты ведь этого хотел? Или нет?

— С чего ты взяла?

— Думаю, ты намеренно подарил мне чемоданчик.

— Верно, — согласился он. — Не без того.

— На средней палубе мужчины и женщины помещаются отдельно, как говорит стюард.

— Кто?

— Ах, один из официантов.

— Деточка, — сказал папá, — деточка, я не знаю, как тебе объяснить…

— Папá, с сегодняшнего дня я взрослая. Путешествие на средней палубе меня ничуть не обременит. В первом классе, особенно for the captain’s dinner,[27] нам бы все равно потребовался другой гардероб — фрак для тебя, вечернее платье для меня, а в буше, — с улыбкой продолжала она, — мы будем вечерами сидеть на веранде и пить коктейли на сон грядущий. Глоток джина, по словам тетушек, лучшее лекарство от гемоглобурийной лихорадки. Вместе мы все одолеем. Видишь? Ногти у меня короткие, как полагается пианистам. Так что я вполне могу взяться за работу. Если хочешь, позабочусь о плантации, буду присматривать за чернокожей прислугой. Воскресными вечерами станем посещать клуб. Там наверняка найдутся и белые, франкоязычные бельгийцы, но ты не бойся, их предложения я конечно же отклоню. Останусь с тобой, дорогой папá. Никогда не брошу тебя одного…

Неожиданно дверь распахнулась, на пороге, громко восклицая, точно оперная певица, и прижимая ко лбу тыльную сторону левой руки, возникла Серафина. Она совершенно выбилась из сил и привела с собой двух коридорных, которым надлежало доставить багаж на stazione maritime.[28]

— Стоп! — вскричала Серафина. — Чемоданчик оставьте, она сама его понесет, заберите только это дедовское чудовище.

Парни подхватили чемодан и под громкую брань Серафины поволокли его прочь из комнаты.

— Ladri![29] — кричала хозяйка им вдогонку. — Ленивое отродье!

Потом она с грохотом захлопнула дверь и велела Марии выпить чашку чая, с валерьянкой.

— Я прекрасно себя чувствую! — запротестовала та.

— Хочешь, чтоб на тебя напала морская болезнь, глупышка?

Серафина взмокла от пота. Совсем мигрень замучила, пожаловалась она, многовато вчера выпила просекко, ох-хо-хо! вдобавок запарка, волнение, каждый так и норовит ее обмануть! Сплошь ворье, и постояльцы тоже, сущий сброд, но, слава Богу, скоро она от них избавится.

— Ну-ка, пей! Вот так, молодчина, умница…

Серафина оттеснила Марию к кушетке, уложила, пристроила на лоб одеколонный компресс и удалилась, утопала, чертыхаясь, вниз по лестнице.

Марию вдруг охватила приятная истома. Она зевнула, закрыла глаза — как хорошо, что папá сидит рядом. Он взял ее руку в свои и сказал:

— Ты — благословение моей жизни, Мария, мое счастье, моя звезда. У тебя большой талант, и поверь мне, он должен раскрыться. Понимаешь? Нет, я ничего от тебя не требую. Ты еще слишком молода. Но запомни мои слова. Не забудь то, что я сейчас говорю: было бы грехом, страшным грехом впутывать тебя в мою судьбу. — Он положил ей на лоб свою старую, слегка влажную руку. — А теперь, милая моя, красоточка моя, спи, засыпай…

* * *

Когда она проснулась, в «Модерне» царила полная тишина. Только голуби ворковали, да где-то внизу, в мешанине крыш, дымовых труб и башен, звонил к вечерне колокол. Мария села к окну, открыла дневник и снова в этот день своего тринадцати-и шестнадцатилетия обратилась к самой себе: «Жизнь моя, вот совсем недавно папá назвал меня по имени: Мария! Назвал меня Марией! Обычно он так делает, только когда я выздоравливаю от тяжелой долгой болезни. Но на сей раз болезни не было, на сей раз…»

Она вдруг воззрилась на свою руку, которая держала авторучку. Тонкая, красивая рука, созданная для клавиш и жаждущая ласк. Она успела уже соприкоснуться с жизнью, трогала затылок стюарда и круглое бедро Серафины, держала кофейную чашку, капризно оттопырив мизинчик, а за молочно-стеклянной дверью изящным жестом подносила к губам душистую сигарету. Однако сейчас эта рука лежала на тетради словно обломок статуи. Папá уехал. Решил оставить ее в Европе, на континенте фортепиано, а сам, с допотопным чемоданом, в одиночку отправился в тропики, в глубь малярийных лесов.

Она оделась, надвинула на голову высокую шляпку, а поверх нее повязала автомобильный платок. Опустила на бледное восковое лицо густую вуальку. Обернула вокруг шеи боа из перьев, взяла зонтик маман, подхватила новый кожаный чемоданчик — в зеркале сделала книксен готовая к путешествию мисс: спокойная, хладнокровная, сдержанная. Ни малейшей паники, правда-правда. Мисс вполне отдавала себе отчет в том, что ей грозит и что следует предпринять.

— Я расстрою планы папá, — произнесла она, — и хотя несколько запоздала, сумею до отхода «Батавии» пройти через таможню и санитарный контроль и подняться на борт.

Идем?

Идем!

Она поспешила вниз, но дошла только до стойки портье, где, увы, перед нею выросло препятствие — Серафина.

Полыхнув рыжей шевелюрой, Серафина оскалила золотые зубы и коварно осведомилась, хорошо ли юная дама изволила почивать.

— Пропустите меня, синьора, будьте добры!

— Послушай, — торжественно произнесла хозяйка гостиницы, — в последние дни твой отец убегался до изнеможения, чтобы все для тебя уладить. Если ты когда-нибудь станешь великой пианисткой, то лишь благодаря ему.

— Он меня обманул. Все время ведь знал, что оставит меня здесь.

— Идем выпьем по глоточку! Твой папá настоящий джентльмен, и поверь мне: хитрее, чем он, никто бы не сумел позаботиться о твоем будущем.

— О да, он не хотел впутывать меня в свою судьбу. Глупо только…

Ой, гудок! пароход!

Aspetta![30]

Addio![31]

— Я хочу туда, к папá! — крикнула Мария, оттолкнула препятствие и сквозь шнуры занавески, которые скользнули по ней как струи тропического ливня, ринулась в лабиринт переулков. У притвора какой-то церкви сидели увечные, воняло от них еще сильнее, чем от ослов, они кричали, горланили, бормотали, а Мария, словно завороженная, смотрела на культи рук и ног, трясущиеся, тянущиеся к ней. Внезапно ей пришло на ум пробуждение мертвых, восстание из гробов. Интересно, что произойдет с отрезанными конечностями в день Страшного суда? Неужто все некогда живое воспарит к небесам подобно детским воздушным шарикам? Неужто тысячи и тысячи ампутированных ног будут хороводом кружить вокруг Творца, вырванные языки будут порхать подле Него, а миллионы отрезанных рук вытянутся в saluto romano? Сумочка!

Она забыла сумочку!

Гудок. Уже второй. Людской поток набухал; она толкалась, кричала, но почти не двигалась с места, ее пихали, шпыняли, тискали, пинали и даже — черт побери! — щипали пониже спины. Ох уж эти итальянцы! Шумят, торгуются во всю глотку! Все кругом пронизано дрожью — воздух, кисейные занавески, даже рыба на прилавках, в вялом отчаянии разевающая рот, чтобы поймать капли тающего льда. Господи Иисусе, молилась Мария, не дай мне опоздать!

Она ругалась, плакала, падала, вставала и бежала дальше, потому что целые караваны носильщиков с огромным грузом на спине и судовые агенты, соломенными шляпами показывающие дорогу последним клиентам, тоже должны были добраться до пирса прежде, чем отдадут швартовы.

— Avanti![32] — кричали агенты, кружась в толпе словно водовороты. — За мной, скорее, она вот-вот отчалит!

Мисс боролась, напирала, но в этом переулке, который словно горный ручей змеился меж черно-зеленых стен к гавани, мир ни в чем не знал меры: слишком много запахов, шума, веселья, красок, фруктов, женских бюстов и мужских плеч, попугайских криков и тарахтенья автомобилей, убожества и красоты, поэтому было трудно, ужас как трудно не утонуть, плыть дальше, через перекаты и теснины. Одолеешь одно препятствие и тотчас перед носом возникает другое — тележка или детская коляска с орущим младенцем, а вон, Господи Боже мой, навстречу идет целый отряд беременных женщин, все на девятом месяце, всем скоро рожать, и как же величаво, как самоуверенно тугие свидетельства их плодовитости раздвигали поток, кативший к гавани меж зеленных лотков, подвешенных телячьих полутуш, грохочущих молотами кузнецов, орудующих иглой портных, дремлющих трактирщиков, занятых бритьем цирюльников и хамовато ухмыляющихся чернорубашечников. Пар валил из подвальных окон, из кровавых луж, от ослиных крупов; вокруг вспыхнувших ламп роилась мошкара, в кастрюлях кипели супы, дымящаяся жижа, мерзкий легочный отвар, где покачивались свиные глаза, пялились коровьи, трепетали плавники, всюду булькало и бродило, вскипало, и разбухало, и росло, стены домов истекали гноем, шлюхи скалили зубы, разложив на подоконниках дыни сисек, хохочущие беззубые рты, брань, ор, ржанье, но вот уже запахло дымом, развешенные поперек улицы простыни зашевелились на морском ветру… «Я иду, папá, я успею, папá, папá!! папá!!!» — и вдруг совсем близко и оглушительно: гудок, протяжное, низкое, раскатистое до; оливковые рощи и виноградники по-над городом отбросили его назад и, словно крышу, надвинули на пронизанный дрожью переулок, гавань и пароход.

«Батавия»!

Мария уже видела белый борт с сотнями иллюминаторов и черный дым над трубами, а у поручней — плотные ряды пассажиров, машущих руками и шляпами, сплошь круглыми, соломенными.

— Addio! — кричала толпа. — Addio, addio!

Мисс из зеркала давным-давно перестала плакать. Просто сидела на черной причальной тумбе, поставив рядом чемоданчик и закинув зонтик на плечо, провожала взглядом рыбачью моторку, которая тарахтела к выходу из гавани, чтобы у горизонта тайком выдать свои огни за звезды, а море между тем обернулось черной стеной и поглотило «Батавию».

Монастырь Посещения Елисаветы Девой Марией

В вечности время идет по кругу, всегда по кругу, день за днем по одному и тому же. В пять все встают, потом спешат в церковь, в восемь — на уроки, а в три часа пополудни, когда звонит большой колокол, преклоняют колена, чтобы вместе со Спасителем выстрадать час Великой пятницы, жертвенную смерть на кресте. Его кровь, кричали евреи, падет на нас и наших детей. Нацисты, по слухам, как раз сейчас претворяли эти слова в жизнь. Фюрер, говорила мать-настоятельница, орудие в руце Господа. Монахини ходили в рясах, пансионерки — в черных платьях с плиссированной юбкой, ноги же, все без исключения — старые, молодые, крепкие, костлявые, — были обуты в одинаковые сандалии, летом на босу ногу, зимой на черный шерстяной чулок. Год за годом в монастырских стенах царил жуткий холод, и день, повторявшийся снова и снова, от утреннего молебна до вечернего, неизменно оставался зимним, иных времен года не существовало. С одинаковым успехом здесь можно было вспоминать и о прошлом, и о будущем, ведь завтра опять наступал вчерашний день, тот же самый, от утреннего молебна до вечернего, ora et labora, молись и трудись, отдавай себя и теряй себя, ибо сказано: кто желает сохранить свою жизнь, потеряет ее; тот же, кто оную теряет, сохранит ее в лоне сообщества. Раз в месяц мать-настоятельница призывала каждую к себе, оглядывала с головы до сандалий и корила во всевозможных грехах:

— Вы болтали во время литургии. Вы лазали на голубятню. Вы произнесли слово «менструация». Как это называть правильно, Кац?

— Женское уничижение, ma mère.[33]

— Хвала Иисусу.

— Во веки веков, аминь.

Мать-настоятельница была образованна, строга, умна. Тонкая ниточка губ, мраморное чело, острый нос. С детских лет она ходила, опираясь на трость, словно родилась уже старухой, этакое трехногое существо, которому ненавистно все текучее — кровь, чернила, время. По волосам на затылке она определяла, что грезилось ее воспитанницам (в смысле шестой заповеди), и горе той, чьи щеки заливались краской перед аббатисой. Тут пылает грех, думала мать-настоятельница, тут виден отблеск адского огня! И где бы ни явился козлорогий сатана, его вмиг попирали ногою, как жалкого слизня.

Коридоры все выглядели одинаково, только на нижнем этаже — изваяние Сердца Христова, на среднем — святой Антоний Падуанский, а на верхнем, там, где ответвлялся коридор, ведущий к покоям настоятельницы, — черное распятие, так что пансионерки со временем научились ориентироваться и освоились в монастырском лабиринте. Раз в неделю, по четвергам, разрешалась прогулка, но уже через некоторое время они так привыкли к зиме внутри стародавней постройки, что на воздухе, на пестрых альпийских лугах, чувствовали себя неуютно. Обнаженный торс крестьянина-косаря до смерти их пугал. Зенитки, подле которых лежали солдаты, они обходили стороной, и все облегченно вздыхали, когда входили в ворота и наконец-то возвращались в пахнущий известью, ладаном и капустным супом пансион. Младшим классам вдалбливали вокабулы, а старшие переводили «Энеиду» Вергилия или «Метаморфозы» Овидия. На гимнастических уроках они учились ходить как дамы, делать книксен, вальсировать. На риторике упражнялись в искусстве вести беседу, то по-немецки, то по-французски, то по-английски. В уборной им разрешалось находиться не более трех минут; на туалетную бумагу резали газеты, и монахини неусыпно следили, чтобы на этих листках не было фривольностей — ни рекламы нижнего белья, ни солдатских анекдотов. И в трапезной царили порядок, дисциплина, безмолвие. За каждым столом сидели восемь пансионерок, у верхнего конца — старшие, у нижнего — младшие. Кастрюльки передавались от верхнего конца к нижнему, и, когда добирались до двух последних воспитанниц, там обычно мало что оставалось. Однако же все, в том числе и последние, бодро брались за ложки и, состроив благодарную мину, давали понять трехногому существу, как им по вкусу мясное рагу. В углу располагался пюпитр, за которым стояла Губендорф, любимица матери-настоятельницы, и дрожащим голоском читала вслух: по четным дням благочестивые размышления Фомы Кемпийского, по нечетным — какую-нибудь сцену из расиновских трагедий.

У Губендорф была тяжелая грудь, широкие бедра, крепкие икры и густые, медовые волосы, заплетенные в косу и уложенные венцом вокруг головы; лицо ее как бы лучилось золотистым сиянием, ровно икона, и даже мать-настоятельница, обыкновенно избегавшая подобных слов, называла губендорфовские формы пышными, а губы — чувственными. В классе за нею признали центральное место, и никто не сомневался, что Губендорф первая выйдет замуж, вероятно за немецкого героя-летчика. Мать-настоятельница тоже была уверена, что у Губендорф большое будущее. Когда чтица особенно хорошо справлялась со своей задачей, она получала кусочек шоколада, а когда во внутреннем дворе затевали игру в баскетбол, трехногая аббатиса стояла у окна своего кабинета, смотрела на спортплощадку и довольно кудахтала, если ее любимице удавалось забросить мяч в корзину:

— Allez, Гюбендёрф, vous êtes merveilleuse![34]

Иногда центральная фигура лихо распевала какой-нибудь шлягер двадцатых годов — «Друг, милый друг» или «Мой зеленый кактусенок», — а Кац аккомпанировала ей на пианино. Бывало, они и в четыре руки играли, и в пылу бравурных ритмов бедра их иной раз соприкасались.

После трапез сытый пансион волной выплескивался во внутренний двор, где в полдень и вечером им дозволялось часок погулять, под ручку, группами по трое-четверо, смех и разговоры не возбранялись. В таких случаях одна всегда оставалась без пары, сидела на невысокой каменной стенке, читала дешевенький рекламовский томик, наблюдая, как Губендорф со свитой спесиво вышагивает мимо. Это плохо? Нет-нет, ведь когда постоянно повторяешь все тот же день и вместе с другими читаешь молитвы, когда ешь все то же рагу и носишь такую же юбку, как все, такие же гольфы, такие же сандалии и такое же белье из колючей шерсти, мало-помалу начинаешь и чувствовать, как все, и думать, как все, а малейшее отклонение от этого воспринимаешь как помеху.

Все воспринимали как помеху, что за спиной у Кац, по выражению матери-настоятельницы, высилось большое «но».

Крещеная, но…

Католичка, но…

Хорошая пианистка, но к органу ее подпускать не стоит, ей недостает решающей предпосылки — священного огня.

Возможно, тут есть доля истины, думала Кац и полагала правильным, что ее оставляют сидеть на стенке.

Однажды ноябрьским вечером, когда внутренний двор был полон густого тумана, Губендорф со свитой остановилась подле нее.

— Я вот рассказываю дамам, какой мне представляется моя свадьба. Не хочешь присоединиться к нам, пройтись кружок, а, Кац?

Та, к кому обращались, потупила глаза, потом легонько покачала головой.

— Одного у нее не отнимешь, — заметила королева своим придворным, — у нее есть стиль.

* * *

Во вторую монастырскую зиму Кац заболела гриппом. Ее поместили в больничку, которую в обиходе называли концлагерем и где, кроме слабительного, иных лекарств не было. Она слабела с каждой неделей, исхудала, ровно скелет, и смиренно погрузилась в горячечные видения.

Однажды утром она обнаружила, что соседняя койка занята. На высоких подушках лежала молодая монахиня, в чепце, с восковым лицом; звонким, точно колокольчик, голосом она сообщила, что сопровождает на органе девятидневное богослужение и мессы. По утрам монахиня преклоняла колена под черным распятием, висевшим в простенке, или присаживалась к Кац на край койки, утирала ей потный лоб. Разве органистка не хворала? Да нет, хворала, но только вечером, к часу молебна, когда в церкви воспевали о доброй ночи, свободной от происков супостата, у нее поднималась температура, она распахивала на груди белоснежную сорочку и говорила:

— Господи Иисусе Христе, жених мой, забери меня к себе!

Дважды в день обеим давали белый слабительный порошок, и скоро они так обессилели, что не могли подняться с кровати. Спали и дремали, забывались и бредили, а когда из темноты доносился четырехголосный напев, монахиня-органистка восклицала, что вот теперь пора, вот теперь она вступит в Господню благодать.

— Вам не страшно?

— Нет, милая, меня там ждут.

Тогда-то Кац поняла, что надо действовать. Аккуратно вырвала из своей Библии пустую страницу и огрызком карандаша, подвешенным возле температурного листа, написала на тонкой бумажке: «Губендорф, помоги!» Силы ее были на исходе, она едва не рухнула без чувств возле койки. Но сумела еще сложить из страницы голубка, поднять светомаскировочную штору и отправить мольбу о помощи в заснеженный внутренний двор. Теперь оставалось только ждать. Ждать, и молиться, и надеяться.

— Держитесь, — крикнула она монахине, — держитесь!

На следующий день лицо умирающей органистки стало совершенно прозрачным и ангельски прекрасным. Без сомнения, нынче вечером отворятся небесные врата и жених примет Свою невесту, дабы на сильных руках Своих, закаленных на кресте, отнести ее в обитель мироздания. Снова долетело песнопение, мольба о доброй ночи, свободной от происков супостата. И наконец свершилось: послышались шаги, дверь открылась, в комнату хлынул свет, и Губендорф с криком бросилась к ее постели.

— Речь не обо мне, — прошептала Кац, — а о красавице органистке…

— О какой органистке? — спросила Губендорф, и только теперь, из последних сил приподняв голову с подушек, больная увидела, что показывает рукой в пустоту.

— Вот только что она была здесь, — едва внятно выдохнула она, — на той койке…

Ночью пришел врач, военный, из полка, расквартированного неподалеку. Он приказал немедля отменить слабительное, дал ей немного сладкой воды, потом слизистого супа, велел принести бисквитов и шоколада, и уже спустя несколько дней королева, прогуливаясь по двору, могла видеть высоко наверху, за решеткой окна, тоненькую белую фигурку, достаточно окрепшую, чтобы слегка помахать рукой.

* * *

На чердаке монастыря, в царстве летучих мышей и привидений, после короткого, знойного лета тоже господствовала многомесячная зима. Забираться в эти Палестины было strictissime[35] запрещено, тут находилась голубятня, а согласно преданию, передаваемому от поколения к поколению, то был приют сладострастия. Рядом стучали башенные часы, в слуховом окне жалобно завывал ветер, заметая внутрь хлопья снега, пламя свечи трепетало, и, когда било полночь, половицы содрогались, будто настал день Страшного суда. Обе воспитанницы с распущенными волосами сидели друг против друга на покрытом серо-белыми пятнами дощатом полу — слегка раздвинув ноги. Чтобы отогнать страх перед матерью-настоятельницей, шепотом твердили латинские спряжения: «Oramus, oratis, orant, cantamus, cantatis, cantant», потом Губендорф подсунула ногу под ночную рубашку Кац, а та скользнула ступней меж бедер Губендорф. Это называлось «ножной рояль». Одна легонько касалась срама другой, потирала, нажимала, щекотала… Они что же, подружились? Да нет, вряд ли это можно назвать дружбой, слишком уж они разные. Блондинка королева задавала тон, брюнетка волей-неволей довольствовалась ролью кухонной судомойки. На прогулках во дворе обе блюли дистанцию и все же каким-то загадочным образом были связаны друг с другом. Губендорф спасла жизнь юной Кац.

Сердца бились учащеннее, ножки потирали сильнее.

— Salve Regina, Mater misericordiae, — тихонько бормотали обе, — привет Тебе, Царица, Матерь милосердия!

— Когда стану взрослой, — простонала Губендорф, — я бы хотела носить фрак!

— Фрак?!

— А в глазу монокль!

— А я, — возбужденно шепнула Кац, — как женщина хотела бы стать такой, как Генуя среди городов!

* * *

Аминь, аминь. Молиться и учиться, учиться и молиться. Кто желает сохранить свою жизнь, потеряет ее. Тот же, кто оную теряет, сохранит ее в лоне сообщества. И повторялся день, вековечный, повторялась прогулка, в четверг, игра в четыре руки, в воскресенье, и секретная вылазка на чердак, в полнолуние. Раз в неделю приходила почта, но, поскольку никто не должен был знать, где прячется Кац, она никогда не получала ни письма, ни посылки. Только временами, обычно по большим праздникам, на Рождество, на Пасху, на Троицу или на Успение Богородицы, самолично заезжал брат и испрашивал у преподобной матери-настоятельницы, которой целовал перстень, разрешения поговорить с сестрой.

Тогда они с братом сидели в гостевой комнате за столом, покрытым клеенкой, из церкви долетали звуки органа, и муха, словно бы всегда одна и та же, своим жужжанием подчеркивала беспомощное молчание.

Был пасмурный осенний вечер; пахло снегопадом, и в монастыре стало еще холоднее обычного. Брат зябко ежился, однако же Кац давно привыкла к полярным зимам обители Посещения Елисаветы Девой Марией. Ни в беленных известкой коридорах, ни в космическом пространстве ночного чердака она никогда не мерзла. Происходившее за монастырскими стенами ее более не интересовало. Лица начали блекнуть, люди обернулись тенями. Любопытно, как выглядят тетушки? Они привезли ее сюда на машине, но было это так давно, чуть не целую вечность назад, и лица трех миссионерш превратились в пустые овалы.

Разумеется, она заметила, что на сей раз приезд брата не совпал с церковным праздником, он приехал в будний октябрьский день. Вероятно, хотел сообщить что-то важное, но в таком случае ему надо быть крайне осторожным. За заслонкой сидела сестра-привратница и стенографировала все, что говорилось в гостевой комнате. Примерно за четверть часа до конца свидания брат взял инициативу в свои руки, и они быстро пробежались по темам, каковыми следовало удовлетворить протоколистку: Папá Пачелли,[36] нибелунги, погода, школьные успехи, продвижение в набожности и прочая; они улыбались друг другу или наблюдали за мухой, которая ковыляла мимо Спасителя. Раз в неделю Его полировали, и пах Он наподобие легочной больной, которой облегчали дыхание крепкими отварами.

— А еще что нового?

— Все в порядке, — ответил брат. — Я рад, что преподобная довольна твоими успехами. По ее словам, некая Губендорф оказывает на тебя положительное влияние.

— Губендорф выйдет замуж прежде нас всех, тут ни у кого нет сомнений. Если нибелунги «вернут» нас в рейх, она видит себя супругой молодого многообещающего гаулейтера.

Брат хмыкнул.

— Ах вот как.

— Или героя-летчика, но непременно такого, который сбил несколько самолетов противника.

Снова молчание, жалобы органа, жужжание мухи.

— У нас теперь карточная экономика, — в конце концов сказал брат. — Мясо и масло достать все труднее. Но ты обо мне не беспокойся.

— И ты тоже не беспокойся, братишка. К племени гереро я касательства не имею.

— К чему ты клонишь?

— За каждым столом есть свой гереро. Это народ в Юго-Западной Африке, который нибелунги уморили голодом. Ты забыл, братишка?

— Понял, — смущенно улыбнулся он, — ты прочитала мои письма к маман.

— Случайно на них наткнулась.

— Мне в голову не приходило, что она их берегла.

— Пачка была перевязана шелковой ленточкой.

Брат просто поверить не мог. Маман, по его словам, была с ним очень строга.

— А в альпийских лугах, на прогулках…

— Когда маман лечилась в санатории? — Он печально покачал головой. — Она часами причесывалась, и в конце концов гулять было уже слишком поздно.

— Туберкулезные больные считали вас парочкой.

— Откуда ты знаешь?

— От нее самой.

— Если так, то она несколько сгустила краски.

Муха с налету врезалась в стекло зарешеченного окна, а потом настала такая тишина, что, казалось, заслонка дышит, будто рот.

— А ведь верно! — неожиданно воскликнул брат. — Один раз она вовремя управилась с макияжем и прической, и мы гуляли по лугам.

— К церквушке ходили?

— Да, Мария.

— Потом у тебя начался новый триместр, а вскоре маман тоже уехала.

— Ты хотела сказать, вернулась домой.

— Да, домой. К папá.

И тут брат беззвучно, одними губами, прошептал:

— Он… снова… здесь.

Кац мгновенно смекнула, что ей делать.

* * *

Церковные двери с грохотом захлопнулись, гулкий отзвук утих, а когда она окунула пальцы в латунную чашу, тончайшая корочка льда, затянувшая святую воду, разбилась с тихим, нежным звоном. Холоднющие кончики пальцев коснулись лба и губ, затем она скользнула к скамьям, преклонила колени, молитвенно сложила ладони.

Она дерзнула совершить нечто немыслимое. Не так давно в журнале, выложенном для просмотра в учебном зале, ей попалась на глаза статья, автор которой, студент, пылко и страстно писал о будущем. Слово в защиту будущего — она восприняла его как самый настоящий призыв изменить собственное положение. Ей хотелось домой. К папá. Но для этого нужно, чтобы ее вышибли из строгого учебного заведения, хотя бы и с позором. И она написала студенту billet,[37] горячую благодарность за его слово, а одна из работавших на кухне монахинь, примерно ее ровесница, тайком, вместе с кормом для свиней, передала конверт, где была еще и фотография, некоему крестьянину, который отнесет его на почту.

Из мрака проступили стрельчатые окна, по стеклам скребли птичьи лапки дождя, капли, тускло поблескивая, сбегали вниз. По боковым стенам лепились мрачные клетушки — исповедальни. В головокружительной вышине висели летучие мыши, замершие на лету, — ангелы. Центральный проход — как блеклая пыльная дорога, повсюду тени, крылья, мраморные ноги, и, несмотря на промерзший воздух, пахло здесь увядшими цветами, влажной известкой, растаявшим воском.

В какой-то миг перезвон, высоко на башне.

В какой-то миг резкая трель звонка, в пансионе.

В готических окнах уже понемногу забрезжило утро, у алтаря желтовато-белыми кляксами горели в сумраке свечи — и вот свершилось! В апсиде вспыхнула розетка, затянула розоватым пушком ледяной пол на хорах. Тысячи раз перекрашенные скамьи подернулись щербатыми бликами; ангельские крыла, мраморные ноги и золотой лев, поставивший лапу на Евангелие, — все ожило. Засияло золото, замерцал жемчуг, а затем сквозь витражные картины потоком хлынуло солнце, зелено-голубые, желто-алые волны, но то было лишь вступление, лишь прелюдия, ведь теперь, на порубежье дня и ночи, перед нею осиянная сверкающим венцом листового золота, с младенцем на руках, в короне, с неизъяснимой улыбкой на лике явилась Приснодева, ее покровительница, Мадонна.

— Как его зовут?

— Майер.

— Майер? Заурядная фамилия!

— Ты так считаешь?

— Да. Ужасно заурядная. Сколько ему лет?

— Он студент-правовед.

— Фу! Старикашка! Мафусаил! Стыдись, голубушка моя! Если уж на то пошло, ты заслуживаешь хотя бы лейтенанта.

Рядом с нею преклонила колени Губендорф. Скамьи мало-помалу заполнялись. Бледные монахини заняли задний ряд, оперлись коленями на подставку, вытянули шеи, надзирая за воспитанницами, от которых веяло сонным теплом. Потом двери снова распахнулись, пламя свечей затрепетало на сквозняке, молнией сверкнуло золото, и, опираясь на трость, по центральному проходу прошествовала мать-настоятельница. Заиграл орган, и каждый девичий ряд, мимо которого ковыляла трехногая фигура, возвышал голоса. Громче всех пела Губендорф.

— О ты. Башня Слоновой Кости!

— Внемли нам!

— О ты, Звезда Морей!

— Внемли нам!

— О ты, Сосуд Благодати!

— Внемли нам!

— Et in hora mortis…

— …и в час нашей кончины, Мария, Матерь Божия, прими нас. Аминь.

* * *

Аминь. Конечно, день и теперь повторялся, они учились и молились, хлебали суп и глотали рагу. Во время трапез Губендорф торжественным голосом читала, по четным дням отрывки из благочестивых размышлений Фомы Кемпийского, по нечетным — из трагедий Расина. После они кругами прогуливались во дворе, трое-четверо под ручку, в привычный час укладывались спать, послушно положив руки поверх одеяла и на «Слава Иисусу Христу» отвечали громким: «Во веки веков, аминь!» Однако ж подобно тому как крылышко стрекозы, коснувшись воды, способно встревожить все зеркало пруда, вековечный порядок внезапно был нарушен. Все затаили дыхание. Кругом только шептались, смеяться ни одна не смела, и в обществе Кац никто появляться не хотел. Когда она проходила мимо изваяния Сердца Христова, мраморный лик отворачивался; падуанский святой укоризненно глядел в сторону, ангелы же, лепившиеся на колоннах над алтарем Мадонны, трубили в гипсовые трубы призыв к Страшному суду. Кац, ты нарушила Вековечный Порядок, ты тяжко согрешила перед Господом!

Однажды в пятницу, когда все устремились в церковь, две монахини выдернули Кац из шеренги и быстрым шагом доставили к аббатисе.

— Кто ваша покровительница, Кац?

— Пресвятая Дева Мария.

— Вы приняли таинство крещения, — произнесла настоятельница в пустоту сумеречного помещения, — вы причащались тела Христова, а какой обет принесли по случаю конфирмации, Кац?

Стены кабинета состояли из черных, мореных шкафов, внутри которых прятались и постель, и умывальник, и уборная, и часы; и трехногая, отметая все текучее, громким голосом повторила, чуть ли не с отчаянием:

— Какой обет вы принесли?

— Что отринем.

— Кого отринем?

— Сатану.

— Что мы знаем о сатане?

— Он шныряет повсюду, аки рыкающий лев, ищет, кого бы пожрать.

— С каких пор вы у нас, Кац?

— С начала войны.

— Эти три года казались вам долгим сроком?

— Они пролетели вмиг. Как один день.

Упрятанные в саркофаг часы словно бы затикали громче; где-то в коридорах хлопнула дверь, а в церкви грянуло многоголосое песнопение: «Глава окровавленная и в ранах».

— Я буду краткой, Кац. Мы имеем ответное письмо некоего Майера. И оное свидетельствует, что вы предложили себя этому мужчине, как… как бесстыдно-грязная… вам известно это слово, для нас оно не существует. Вы меня поняли, Кац?

— Да, ma mère.

— Своим поступком вы огорчили Спасителя. И вашего брата, священника. Мы поставили его в известность об этом эксцессе. Монсиньор не может приехать за вами, и, видит Бог, мы его понимаем — с такою, как вы, не хочется иметь ничего общего. Домой вы отправитесь одна. Необходимую сумму денег на дорогу получите у привратницы. Равно как и ваше светское платье. Есть еще вопросы?

Мария пала на колени.

— Ma mère, — воскликнула она, — простите меня!

— Вы с ума сошли! Встаньте!

— Ma mère, я заслужила ваши упреки! Накажите меня! Но будьте милосердны! Даруйте мне жизнь — позвольте жить дальше в лоне сообщества!

— Что вы делаете, дурочка сумасбродная!

— Целую ваши ноги.

— Вы в своем уме?!

— Преподобная матушка, я согрешила. Но поймите, благодаря этому мне открылось, как хорошо я чувствую себя здесь, в монастыре. Здесь мой дом. Здесь рай. Можно мне остаться?

* * *

Грохот, лязг, треск — ворота монастыря закрылись. На замок. На засов.

В предполуденной тишине слышался только шорох метел: монахини подметали площадь перед церковью. Но вот метлы замерли, а окна песчаникового фасада облепили пансионерки — нельзя же пропустить уход изгнанницы. Всем хотелось увидеть, как маленькая дерзкая Кац с чемоданчиком в руке и сумочкой под мышкой, спотыкаясь на выбоинах, идет по тернистому пути к свободе.

Тут затарахтел звонок.

Откуда ни возьмись, появился велосипед.

Пансионерки в окнах подались вперед. Что там происходит?

Молодой парень в развевающемся плаще подкатил к Кац. Ленточка корпорации на груди, на голове картуз, надетый набекрень. Волнение захлестнуло Марию, огнем оплеснуло лицо, щеки, уши — Господи, я люблю его! Вот он, мужчина моей жизни! Она испуганно остановилась. Взвизгнул тормоз, щелкнули каблуки, и молодой человек громко — все пансионерки услышали — представился:

— Майер Максимилиан, студент-правовед!

— Максимилиан Майер, — с улыбкой поправила она. — Мы же не в армии.

— Прошу прощения!

— Мария Кац.

— Я не опоздал?

— Ни на секунду. Будьте добры, возьмите мой багаж!

Он повиновался, и она послала фасаду гордую улыбку. Окна с треском захлопнулись, метлы поспешно взялись за уборку.

Она ему понравилась? Хоть чуточку? В августе ей сравнялось шестнадцать, но в летнем костюме, который ей вернули сегодня утром, она вполне могла бы выдать себя за двадцатилетнюю, за garçonne[38] в стиле ар-деко. На ней была высокая шляпка, чьи поднятые вверх поля зрительно увеличивали лоб, и Лавандины красные лаковые туфельки. Ужас! Они стали ей малы, каждый шаг причинял боль, и она бы не удивилась, если б из них просочилась кровь. Из переливчато-зеленого платьица, в котором в незапамятные времена появлялась в столовой «Модерна», она тоже давным-давно выросла, но, к счастью, могла задрапировать сей изъян белым маменькиным боа из перьев, небрежно наброшенным на плечи. Пансион, церковь, башни отступали вдаль. Надо завести разговор и наконец-то выяснить, кто подвиг Майера на эту поездку.

— Можно спросить, кто вас известил?

— Ваш брат. Сам он, увы, приехать не мог.

— Он позвонил вам по телефону?

— Нет, прислал телеграмму, — ответил Майер. — Монсиньор апеллировал к моей чести. И вот я здесь.

Долговязый, стройный, молчаливый, он шагал рядом; правая рука спокойно лежала на руле велосипеда, взгляд устремлен на окрестные вершины, уже побелевшие от снега.

— По правде говоря, мой приезд, — наконец произнес он, — не вполне обусловлен телеграммой.

— А чем же?

— Фотографией. — Он до ушей залился краской.

— Ах да, верно! — притворно удивилась Мария. — Я ведь вложила в billet фотокарточку. Ну и как вам оригинал? Вы не разочарованы?

— Нет, не разочарован. А вы?

— Я? Не знаю.

Это была чистая правда. Она не знала, как отнестись к Майеру. Вообще-то он производил приличное впечатление. Рубашка с воротничком, галстук, шерстяной жилет. Светлые волосы зачесаны назад, роговые очки с круглыми линзами и симпатичная хищная улыбка. Правда, штанины на длинных худых ногах схвачены уродливыми велосипедными зажимами, а плащ явно коротковат, особенно рукава, — вероятно, позаимствован у приятеля-корпоранта. Интересно, о чем он думает? Жалеет, что приехал за ней?

— Мне двадцать четыре года, — после долгого молчания сказал он. — Если б не армейская служба, давно бы защитился.

Двадцать четыре! Господи, значит, он на восемь лет старше ее, на целых восемь лет! Губендорф права: этот Майер сущий Мафусаил, да еще с зажимами на брюках! Она слегка затянула боа на шее. Восторженность схлынула, и ей вдруг показалось, что зубы у него чересчур длинные, чересчур желтые. Лучше не смотреть, а то станут еще длиннее. Оба опять замолчали. За стенами монастыря было теплее, но вокруг гулял ветер, облака плыли в вышине, и мисс в генуэзском летнем наряде начала зябнуть. Что ж он все молчит-то? Впрочем, нет, как раз надумал что-то сказать.

— На собраниях корпорации, — сообщил Майер. — Меня считают пламенным оратором.

— Вот как, неужели?

Он вскинул вверх подбородок и застыл на месте, будто памятник самому себе. Бог ты мой, а ведь начиналось все так хорошо! Видимо, он ждал, что его признание или ораторский талант удостоятся похвалы, поскольку же оной не последовало, уголки губ резко поползли вниз.

— Садитесь! — скомандовал он. — Чемоданчик возьмете на колени, а сумочку я суну в карман брюк. Видите? Вот так!

Она подтянула юбку повыше и уселась на багажник.

— Готовы, барышня Кац?

— Готова, господин Макс.

И они сломя голову помчались вниз по серпантину горной дороги, он смеялся, она вскрикивала, но от радости, словно во хмелю, хватая ртом пахнущий снегом воздух и тесно прижимаясь к спине этого замечательного Майера, за которого внизу, в долине, немедля выйдет замуж.

* * *

Безымянная станция. Нигде ни единой буквы, вывеска снята, расписание поездов отсутствует. Лампочки фонарей на перроне выкрашены в синий цвет, как застывшие капли чернил. Вдали, среди затянутой туманом путаницы стрелок, расплывчатый сигнальный огонек. На скамейке перед вокзалом спят женщины, все в платках, завязанных над лбом этакими заячьими ушками, и в тихом ужасе Мария поняла, что за три монастырских года мода в корне изменилась. И она, garçonne в переливчато-зеленом шелковом платьице, безнадежно выпала из времени. Платья стали плотнее, люди — худощавее. На другой стороне площади — несколько мулов, тяжело навьюченных мешками с картошкой, кожаными сумками, боеприпасами и какими-то черными трубами. Ближняя деревня тоже без названия, без таблички, а указатель на дороге к перевалу — просто штанга, нелепо торчащая в небо.

— Вы знаете, о чем будете думать перед сном?

Майер вытаращил глаза. Видно, он не из тех, кто перед сном размышляет.

— Обычно, — сказал он после некоторого раздумья, — я сразу отключаюсь. Если хочешь чего-то добиться, надо спать как следует.

— Ах вот как, неужели?

— Так учит история. Великие личности, как правило, отличались превосходным сном.

— Сегодня ночью вы наверняка будете думать, что я до ужаса беспомощная.

— Вы долго пробыли в монастыре?

— Три года.

— Суровая штука, этакая жизнь.

— Ах, да ничего, терпимо. Со временем привыкаешь. А под конец…

— Да?

— Боюсь, я не сумею объяснить.

С чемоданчиком в руке и сумочкой под мышкой она стояла перед станционным зданием; лаковые туфельки тисками сжимали пальцы, а пламенный оратор молчал.

— Ваш поезд, — наконец выдавил он, — отходит в одиннадцать двадцать шесть.

Еще целый час, ужас какой! Остается уповать на то, что ему хватит такта поскорее убраться отсюда, и она сказала с улыбкой:

— Пока мы спускались в долину, мне стало ясно, на что вы решились ради меня. Весьма порядочно с вашей стороны. Как насчет выпить по глоточку на прощание?

— Увы-увы.

— В кармане пусто?

— Хоть шаром покати.

Нет, такой унылый финал ей не подходит. Она быстро достала желтый бумажный кулечек с деньгами на дорогу, помахала им как колокольчиком и сказала:

— Если я сойду остановкой раньше, хватит на пиво.

— Согласен, но потом мне придется сразу уехать, путь-то неближний.

На вешалке в пустом станционном буфете висели подшивки газет, перехваченные деревянными планками, почерневшими от холодного, испуганного пота; подавальщица подошла в сопровождении собаки и нисколько не возражала, что Майер закатил велосипед в помещение и поставил у двери.

— Если нацисты перейдут границу, — объявил он, — все произойдет в два счета. Все колодцы будут отравлены, все мосты взорваны. Таблички с названиями населенных пунктов и дорожные указатели мы уже демонтировали. Да-да, барышня Кац, мы станем упорно защищаться!

Вся страна осталась без имен, только у нее было имя — Кац! Господи Боже мой, за три года, проведенных в вечности, изменилась не только мода: все стало другим — холоднее, тусклее, серее. Ни надписей нигде, ни огней. Умолкшая страна теней, в кольце держав Оси.[39] Шепотом она заказала стакан пива и яичницу из двух яиц, на что Майер заметил, это, мол, целых три остановки.

Мимо станции с грохотом промчался эшелон с боеприпасами, а когда шум его затих в долине, Мария сказала:

— Странно все-таки, что я сижу здесь именно с вами.

Он недоверчиво взглянул на нее.

Улыбаться она не стала.

Тогда он изобразил усмешку и тихо заметил:

— Вероятно, вы намекаете на тенденцию журнала.

— Это довольно-таки гадко. Dégoûtant![40] Должна вам сказать, у меня еврейские корни. Вы шокированы?

— Я не антисемит, — смущенно отозвался он. — И очень надеюсь, что между строк это можно было прочитать. Взгляды моего работодателя, поверьте, я никоим образом не разделяю. Впрочем, доктор Фокс единственный, кто публикует мои опусы. И щепетильность я себе позволить не могу. Мне нужны деньги. Я хочу подняться наверх, вылезти из этого дерьма. Давайте-ка сюда яичницу! — приказал он подавальщице, потрепал овчарку по холке, хохотнул и жадно принялся за еду.

Завороженно и одновременно с некоторым удивлением она наблюдала, как он ест. Когда он прихлебывал пиво, кадык ходил вверх-вниз.

— Ах, как хорошо! Можно спросить, чем занимается ваш папá?

— Тише! — прошептала она, взглядом указывая на господина, который только что вошел в буфет и раздумывал, куда бы ему сесть.

— Это коммивояжер, — ухмыльнулся Майер. — Небось соусы в кубиках продает.

— Соусы в кубиках?

Да. В этом деле он собаку съел. Сам какое-то время ходил от двери к двери, с гердеровской энциклопедией, работенка та еще, ему ли не знать, клиент либо клюет сразу, за десять секунд, либо сделки не будет. Так он, кстати, и с Фоксом познакомился, с работодателем. Пытался всучить ему энциклопедию.

— Он сразу клюнул?

— Так точно. — Майер опять усмехнулся, а потом объявил, на удивление красноречиво, что Французская революция оставила человечеству два важных завоевания: а) соус для жаркого в кубиках и б) брак по любви.

— Брак по любви?

— Да, брак по любви. Обыватель любит компактность, — продолжал Майер, очищая хлебной корочкой тарелку, — и потому соединяет несоединимое: жидкое и твердое, соус и кубик, любовь и брак. Раньше, как известно, было иначе. Любовь отдельно, брак отдельно. И знать заключала браки главным образом по политическим соображениям. Чтобы помирить враждующие кланы, обеспечить власть. Крестьяне руководствовались тем же принципом. Главным для них была не невеста, а ее приданое, альпийские пастбища, пашни, скот.

— А любовь?

— Любовь, — ответил Майер, с аппетитом жуя последнюю корочку, — в те добуржуазные времена предназначали небесам. Или любовнику. Короче говоря, лишь последние несколько десятилетий считается, что любовь и брак суть одно и то же. Вот почему эти узы крепостью не отличаются. Лично я на сей счет иллюзий не строю. И при всем уважении к буржуазному браку полагаю, что любовь — это нечто абстрактное, нечто абсолютное. Как Бог или истина, благо, красота. Нечто беспредельное. Но беспредельности, милая барышня Кац, и тут я полностью согласен с доктором Фоксом, беспредельности здесь места нет. На земле небес не бывает.

— Только соус в кубиках.

— Да, — кивнул он, — соус для жаркого, в кубиках.

Когда подошел поезд, Майер сумел выбить для Марии билет до самого дома, до городка. Сказал кассиру, что она медсестра из Красного Креста и сегодня ее ждут на службе.

В вагоне Мария открыла окно и высунулась наружу. Закрылись последние двери, кондуктор вспрыгнул на подножку, послышался свисток, дежурный взмахнул сигнальным диском, и Майер, вцепившись в велосипед, ценнейшее свое достояние, с которым собирался выиграть войну, рванул по перрону, стараясь не отстать от ее окна, от колонны к колонне, все быстрее, быстрее. Хочется ли ей увидеть его снова? Может, пригласить его? Она раздумывала, он бежал, она махала рукой, он что-то кричал, но поезд гремел все громче, перестук, громыхание, лязг, пыхтение, грохот, перрон остался позади, велосипед упал, и вот уж маленькая станция с долговязым светловолосым парнем, словно мишень, прижимающим к груди картуз, исчезла меж высокими стенами скал, в дальнем закоулке иссиня-серой долины, окутанной клочьями тумана, — Мария ехала домой.

Поезд катил вперед, дальше и дальше, и, когда долина осталась позади, Мария успокоилась. Макс Майер, сотрудник пронацистски настроенного д-ра Фокса, не пара девушке-еврейке.

Столп

Мария ходила в городскую гимназию, а вечера, как прежде, проводила за роялем, вместе с папá.

Она робела расспрашивать старого господина о его приключениях, а он избегал заводить с дочкой разговоры о жизни в пансионе. Оба сосредоточились на музыке, на технических указаниях, на перемене ритма. Ее это устраивало, деликатность папá была очень кстати, ведь Мария тоже предпочитала не распространяться о минувших годах.

Однажды утром, незадолго до Рождества, когда она спешила к мессе, одна из прохожих приветливо ей кивнула. Мария была так озадачена, что, не ответив на поклон, торопливо пошла дальше, но в церкви заметила, что приветливость прохожей отнюдь не случайна. Другие женщины тоже здоровались с нею как со старинной знакомой. И табачные плевки прекратились, тротуар у нее за спиной оставался чист, а мясник, если и выходил из лавки в своей тесной, забрызганной кровью куртке, то с интересом глазел на небо, где все чаще гудели бомбардировщики союзников.

Как-то вечером папá позвал ее на террасу. Он стал у парапета, она тоже, и оба долго, не говоря ни слова, смотрели в туман, ковром укрывший озеро. Затемнение пока не отменили, и огней нигде не было видно — ни освещенных окон, ни фонарей, ни автомобильных фар. Холодало, настала ночь, и неожиданно папá, положив ладонь ей на предплечье, сказал:

— Смотри, звезды тоже подчиняются законам гармонии.

Он сказал «гармонии»?

Ей вспомнилась Генуя, где она с шелковым зонтиком сидела на причальной тумбе и смотрела на черную стену моря, за которой исчезла «Батавия». Вспомнились кошки, шнырявшие по безлюдной, залитой лунным светом набережной, рыбак, замерший среди своих сетей, странствующий цирюльник, поджидавший клиентов под газовым фонарем, и медленно удалявшийся катер. Она никогда не забудет, что ощутила тогда: бесконечность Вселенной, где осталась совсем одна, без отца, без матери, сирота, у которой даже слез нет. И внезапно, кажется, поняла, что имел в виду папá. Поняла не умом, а душой. Чутьем угадала, что во всем был и есть смысл — и тогда, в гавани, и сейчас, на террасе. Меж нею и вуалью галактик наверняка существует взаимосвязь, гармония, пронизывающая и определяющая все — ее страдания, небеса, мир и ее счастье. На незримых линейках нотного стана висели во мраке звезды.

Волшебное слово освободило их сердца, развязало языки. Она схватила его старую, пахнущую табаком руку, оросила ее слезами. Он обругал ее истеричкой, но при этом смеялся, и в конце концов она рискнула спросить, вправду ли он тогда уехал в Африку.

— Оставим эти давние истории, красоточка моя!

— Нет, папá. Я хочу знать. Ты бросил меня в Генуе!

— Глупости! Я знал, что на борту «Батавии» находятся твои тетушки, они сообщили об этом телеграммой. Орден вызвал их на родину, чтобы во время войны они работали в лазарете. Il faut profiter de l’occasion, надо пользоваться случаем…

— Тетушки чуть не разминулись со мной.

— Верно, — улыбнулся папá. — Но все же вы нашли друг друга.

С того вечера они после музыкального урока нередко выходили на воздух, в парк или на террасу, рассматривали кочки, растирали в пальцах еловые хвоинки, а потом, едва не сталкиваясь носами, вдыхали их аромат.

* * *

Майер! В святое воскресенье! В марте 1944-го. Ужас! Господи, какой ужас! Уже битых четверть часа он стоял у окна, сцепив руки за спиной, глядел в светлую даль, где задувал фён; от его облика веяло уверенностью капрала, совершившего на границе массу героических поступков. Ах, что это выползло там из-под стола? Луиза.

— Я искала клубок шерсти, — объяснила она, — не обращайте внимания!

Папá тоже удалился, коротко поздоровался, простонал: «Фён, ужасная погода!» — и поспешно ушел.

Когда часы снова захрипели, Мария не выдержала.

— Если память мне не изменяет, — насмешливо сказала она, — тогда, в станционном буфете, вы говорили, что намерены воспользоваться военным временем.

— Я так и сделал.

— Вот как, неужели?

— Унтер-офицер.

— Ну-ну.

— В скором времени лейтенант.

— Поздравляю.

— Спасибо.

Молчание.

— Вы по-прежнему пишете?

— Не для доктора Фокса.

— Понимаю.

— Я никогда не разделял его взгляды.

— Н-да, вот так меняются времена. Во всяком случае, мы это чувствуем. После Сталинграда то один, то другой приходит снова.

— Так-так.

— Давние клиенты и поставщики. Люди, о которых мы давным-давно ничего не слышали. В городке со мной опять здороваются. Даже мясник. Он представляет католическую партию.

— Сколько ему лет?

— Понятия не имею. Наверно, около пятидесяти. Вы задаете вопросы, господин капрал?

Ветер усилился, волны заплескали о берег.

— А как вы, барышня Кац? Как вам жилось все эти месяцы?

— Учусь в городской гимназии. И каждую свободную минуту провожу рядом, в ателье.

— Рисуете?

— Играю. Моя жизнь принадлежит роялю.

— Музыке, — заметил Майер.

— Да, музыке!..

Она вскочила, тоже подошла к окну, прижалась горячим лбом к стеклу. Он что, так и будет все время стоять? Невыносимо! Этот ужасный фён! Он скрадывал расстояния. Скоро задрожат стекла, затрещат деревья, заплещут волны. Скоро голова пойдет кругом. Горы подступали все ближе, вещи пробуждались, буфет выставил свои львиные лапы и задребезжал стеклами; захлопали двери, загрохотали ставни. Вдали завыли сирены, зазвонили колокола, возвещая бурю. Неужели у Майера нет чутья к ситуации? Пропадает на долгие месяцы, лишь к Новому году шлет открытку, а потом вдруг звонок в дверь, мгновенный контакт, десять секунд — и Луиза, эта дуреха, уже приглашает его в гостиную. Нужно немедля погасить огонь. Достаточно одной искорки из камина, и крыша займется. Обычная история. Именно сейчас, когда надо, старушенция куда-то подевалась. Как и папá. Того тоже никогда нет на месте, когда он нужен. Она одна с этим человеком, который наконец-то сел, конечно же на канапе, и с невероятным самодовольством демонстрировал длину своих рук, раскинутых по спинке, терпеливость своих лап, широту своей персоны! Задравшаяся штанина обнажила кусочек щиколотки. Небо стало оранжевым, горы — фиолетовыми, в парке раскачивались верхушки деревьев, шумели кроны, гривастые волны налетали на берег, кидались на фасад, вода шипела, вскипала пеной, а Майер, нежданный гость, невозмутимо утверждал свои позиции. Бывший коммивояжер. Сотрудник профашистского журнала. В самый раз — для Губендорф. Та обожала офицеров, Мария нет. Этот человек обольщается напрасно. Офицерские балы ее не интересуют. У нее есть призвание. Свою любовь она отдала музыке.

— Послушай, Макс…

— Да, — сказал он, — я тебя тоже.

* * *

Головной платок, как у Мадонны, непритязательная прическа, скромная блузка — долой их! В глубине души она давно с ними распрощалась, все это лишь чисто внешний кокон, но теперь пора сбросить и его: капрал, а в скором времени лейтенант предпочитает кое-что получше. Только вот что надеть вместо этого? В нерешительности она стояла перед зеркалом. Срочно требуется новый гардероб. Срочно! Может, набраться храбрости и попросить у папá денег? Нет, лучше не надо. О визите Майера он словом не обмолвился, зато с недавних пор охотно рассуждал о старых деловых партнерах, которые peu a peu[41] появлялись опять и уговаривали его снова открыть ателье. Скучища! Вечно одни и те же перепевы! «Таковы люди, — повторял папá, — таковы люди».

Ох этот Майер, наверняка думал он, но вслух ничего не говорил.

В воскресенье Майер приехал вновь. Прислал депешу с указанием точного времени, 13.29, так что она могла встретить его на вокзале: в меховой шубке маман. Изысканно, правда? Стародевическую блузку он не увидел, а когда они сидели у озера, она пресекла его нежности. Во-первых, пусть знает, она девушка порядочная, благовоспитанная, а во-вторых, незачем отпугивать кандидата в офицеры шерстяными чулками и допотопным поясом с резинками. Все удалось. Он вежливо попросил прощения, сел прямо, вскинул подбородок и, скрестив руки на груди, доложил о своей службе. Она не поняла ни слова, но чувствовала себя восхитительно, сидя рядом с этим мужчиной и уносясь мечтами в мягкий, пронизанный солнцем туман. В три часа он уедет.

— Странно, — сказал Майер перед тем, как подняться в вагон, — ты первая называешь меня Максом.

— Тебе неприятно?

— Наоборот, очень нравится. Макс Майер!

— Имя, которое нужно запомнить! — крикнула она в вагон.

— Да. Мы подходим друг другу.

— Макс и Мария.

— Мария и Макс. Ты чего хихикаешь?

— Я счастлива.

Неделя прошла как во сне, она ездила на велосипеде в гимназию, танцевала через парк, а перед сном забегала на кухню поплакать на плече у Луизы. От счастья! От ужаса! Господи, что ей делать, если в следующее воскресенье вдруг начнется весна? Просто дурно становится. В самом деле, она уже видела женщин в легких платьях, туман рассеялся, потеплело, а у нее, дочери модельера, только и есть что облезлая шубейка, чтоб прикрыть убожество.

Однажды вечером они с Луизой проникли в гардеробную маман — и чего только не отыскали в шкафах, комодах и сундуках! Шкатулки, полные гребней и пряжек; ларчики с шиньонами; хрустальные флаконы; парикмахерские накидки с ленточками; нижние юбки с оборками, салфетки, банные простыни, а за шляпными картонками, в которых Луиза прятала выменянные у крестьян припасы, обнаружился маменькин костюм для верховой езды, еще докатолических времен. Прелесть, конечно, хотя, увы, невозможно встретить кандидата в офицеры, одевшись амазонкой, и в итоге, по совету Луизы, Мария, перемерив разные туалеты, выбрала ансамбль из серой юбки и кашемирового пуловера цвета морской волны. На шею она надела нитку жемчуга, оттенив ее кремовым макияжем. В этом наряде, как объявило зеркало, ты похожа на англичанку из обеспеченных средних слоев. Ах ты, негодное! Yes, my dear, не слишком твой тип, but perfectly[42] годится для военного времени.

Воскресенье! Поезд прибыл в 10.07, Майер первым выпрыгнул на перрон.

— Мария! — Он схватил ее руку, поцеловал.

— Стоп! — засмеялась она. — Руку целуют понарошку. Не прикасаясь губами.

— Черт побери! Откуда ты знаешь?

— Из романов. После маман осталась целая библиотека, где определенные места отмечены особо! — И Мария рассказала о приступах удушья у маман, о письмах из санатория, потом перескочила на Соловушку, на упорхнувшую прабабку, а когда они с Максом через заднюю калитку вошли в парк, намекнула, кто создал всю эту роскошь.

— Этот Шелковый Кац, — сказал Макс, — был настоящий мужик!

Оба замолчали, и капрал, будто видя перед собой покойного créateur, снял шапку. Они вышли на прибрежную лужайку, остановились перед ателье. На кирпичной трубе аисты построили гнездо, напоминающее терновый венец Распятого, а на двери висела табличка: «Закрыто!» Н-да, мой милый, так проходит мирская слава.

Для Марии вся неделя улетучилась, теперь было только воскресенье, день Макса, поцелуи, клятвы, прогулки. Она всегда встречала его на вокзале, либо в костюме англичанки, либо в украшенной черным янтарем, наглухо застегнутой блузке, высоких сапожках и шляпке с опущенной на лицо вуалькой. Он сдвигал шапку на затылок, а френч вешал на палец и закидывал за плечо. Про свою скованность он забыл. Мария узнала его как веселого говоруна, но и слушать он умел, более всего, когда она рассказывала про мясника, председателя городской партии, которого обманывала жена.

— Правда?

— С подмастерьем. В холодильной камере. Меж подвешенных свиных туш.

— Черт побери! — вырвалось у Макса. — Прелюбопытные новости.

Оба смеялись, шутили, и Марии казалось замечательным рассказывать ему всю кацевскую историю. При этом она сделала открытие: в их биографиях было множество общих мотивов. Она рано потеряла мать, он — отца. Он выдержал все экзамены на отлично, она тоже была лучшей по большинству предметов. От папá она знала, как трудно таскать с собой по стране чемодан с образцами, а Майер, который сам зарабатывал себе на учебу, ходил по домам с гердеровской энциклопедией, от отказа к отказу. Он интересовался политикой, она откликнулась на его статью читательским письмом. Она с детства мечтала о вокзальном буфете, где просыпается любовь, и в вокзальном буфете, красавец ты мой, проснулась наша любовь — как у Шелкового Каца и Соловушки. Случайность? Да, как ни хаотичен бурный ток жизни, при ближайшем рассмотрении оказывается, что он не менее упорядочен, чем соната Шуберта. Они предназначены друг для друга.

Однажды в майское воскресенье она вдруг остановилась, оглядела катастрофу. Чулки, туфли — все в грязи! Она, конечно, знала, что они постоянно бродили по земле, по раскисшим от дождя дорожкам, но считала, что пространство и время должны приспосабливаться к ней, а не наоборот. Если дороги становились грязнее, лужи — больше, борозды — глубже, для нее это была вовсе не причина надевать крепкие мещанские башмаки. On a du style, mon cher Майер. В двадцати шагах от нее он смотрел в видоискатель фотоаппарата.

— Жми на спуск, Макс, — смеясь воскликнула она, — снимешь меня и небо!

А потом случилось нечто ужасное. Майеровскую часть перебросили в горы, причем на несколько недель. Последний вечер они провели в кино, и Мария позволила ему положить руку ей на колено. Когда парочка на экране целовалась, она испытывала острую боль — как тогда, в Генуе.

— Послушай, Макс…

— Да, Мария, я тебя тоже.

После сеанса они поплелись на вокзал, оба молчаливее, чем всегда, бледные. Ни он, ни она уже не мыслили себе жизни без этих воскресных дней. Когда кондуктор захлопывал двери вагонов, Макс, вскочив на подножку, выхватил из планшета плитку шоколада, бросил ей и крикнул:

— Мария! Мария! Я люблю тебя! Будь мне верна! Слышишь!

Поезд удалялся, на последнем вагоне алело кровоточащее сердце, хвостовой фонарь, расплывчатый от слез, набежавших на глаза. В тоске она возвращалась по затемненным улицам и молила Бога даровать ей силы выдержать время без Макса. Пахло капустным супом, как в монастырских коридорах. Лишь через готические окна городской церкви сочился свет: вечность. Ни прохожих, ни красок. Лето? О нет, для нее настала зима, сердце ее вместе с Максом отправилось в горы. Заплаканная, она бросилась на кухню, к Луизе. Та не разделила ее боль, зато предложила отведать кусочек шоколада.

— Ты правда думаешь, он то, что надо?

— Да, — сказала Луиза, — мы его берем!

И обе алчно слопали всю шоколадку, все крошки подобрали и пальцы облизали. Почти ежедневно приходили письма, часто лишь несколько строк, написанных в передышке меж маневрами, и в прохладные ночи Мария сидела у открытого окна, глядя на Альпы.

— Милый, — говорила она, — когда в вокзальном буфете ты сказал, что абсолюту здесь места нет, ты ошибался. Меж землею и небесами есть связующее звено — музыка и любовь. В них бесконечное становится конечным. Ты моя жизнь и моя вечность! Низойди ко мне, заключи в объятия, поцелуй на сон грядущий! Забери меня к себе, пусть я вся буду твоей. Аминь, целую, навеки твоя Мария.

Однажды ночью дверь внезапно распахнулась — Луиза, в халате. Тоже подошла к окну, слегка высунулась наружу и молча показала ввысь, где глухо рокотали бомбардировщики.

— Если нам повезет, — прошептала она, — в ближайшие ночи один упадет. Тогда они выпрыгнут с парашютами. Чистый шелк, Марихен! Уж я бы много чего тебе нашила.

— Свадебное платье тоже?

— Да, — мечтательно сказала Луиза, — свадебное платье тоже.

* * *

Черный как ночь надвигался грозовой фронт, уже зашлепали первые капли дождя, ветер рвал зонтик Мариина спутника. Он был лучший в классе математик и вызвался немножко ее подтянуть. Однако ее проблемы с уравнениями интересовали отличника лишь поверхностно. Пока они быстрым шагом спешили по вязовой аллее, он называл ее моя Гарбо, и она насмешливо заметила:

— Скажи лучше, как этот окаянный икс с корнем из пи…

— Исчезни! — рявкнул Майер.

Первый ученик был так ошеломлен, что немедля повиновался. Пытаясь сладить с зонтиком, который ветер вывернул наизнанку, он кинулся прочь.

Настала тишина. Не над землей. Там во тьме летели стрелы молний, громыхал гром, хлестал дождь, буря набросилась на парк, сбивая листья с ветвей, кругом шорохи и треск, но все же такая тишина, что Мария слышала удары своего сердца.

— Кто это был?

— Одноклассник. Провожал меня домой. Мы собирались вместе готовиться к экзамену.

Они стояли друг против друга посреди вязовой аллеи: гимназистка и новопроизведенный лейтенант. В кожаных перчатках, в блестящих сапогах, в приталенной шинели. Челюсти резко двигались, но он не говорил ни слова — за него говорили стихии.

— Надеюсь, тебе не пришлось слишком долго сидеть в кустах, дожидаясь меня, — сказала она.

— Нет, — ответил он, — не пришлось. — Взял ее руку, сделал вид, будто целует. — Так?

— Превосходно.

Гроза отшумела, в парке запели птицы, всюду искрилась капель, солнце проглянуло сквозь верхушки деревьев, и черная, подгнившая листва, испещренная узорами света и тени, ковром раскинулась под ногами. Нагнувшись сорвать гардению, Мария почувствовала, что Макс украдкой смотрит на ее зад.

— В нашем парке, — сказала она, хватаясь за его руку, чтобы выпрямиться, — живет волшебство, он способен заворожить людей.

Макс продолжал сжимать ее руку. Тишина набирала глубины, как и их молчание. Оба понимали: это их помолвка, теперь они обручены друг другу — пока смерть не разлучит их. За спиной, где-то в гуще папоротников, могила прадеда; здесь, в беседке, Шелковый Кац на старости лет перепутал свою невестку с Соловушкой; на камне у пруда некогда сидела Марихен, а скоро под плакучими ветвями будет играть ее первенец, возможно маленький белокурый Макс. Из глубин прошлого высоко в грядущее уходил столп — Макс и Мария, соединенные в любви, застывшие в камне и звездах. Толика небес на земле. Их языки — одна плоть. Не разорвать, иначе истекут кровью. Папá!

Она вскрикнула.

Макс вздрогнул.

Старый Кац тянулся рукой к своей дочери, бормоча:

— Как… как ты могла!

Она поспешно застегнула блузку, рукой пригладила волосы. Вновь светило солнце, но при каждом дуновении ветерка вокруг беседки шел дождь, сыпался с деревьев — сверкающая капель, заключавшая их как бы в клетку.

Папá обернулся к Майеру:

— Вы ее любите?

— Так точно! Кац… господин Кац, — поправился Майер. — Прошу прошения.

Папá придвинул ржавый садовый стул, сел посреди беседки, восстанавливая давний порядок вещей. Нацепил на нос пенсне, спросил:

— Вы знаете великого Фадеева, господин лейтенант?

— Фадеева? К сожалению, нет, не знаю.

— В энциклопедии, — пояснил папá с лукавой улыбкой, — в энциклопедии этому Фадееву, Федору Даниловичу, отведено целых полстолбца. Родился он в Санкт-Петербурге. Мать — знаменитая актриса. В восемнадцатом году эмигрировал. Славится своим бархатным туше. С триумфом выступал в Лондоне, Париже и Каире. Директор консерватории у нас в столице. Педагог милостью Божией. Гений! Человек старой школы, сколь образованный, столь и скромный. Нет только даты кончины.

— В энциклопедии, — вырвалось у Майера.

— Да, господин лейтенант, в энциклопедии.

Господи, неужели папá знает, что Майер был коммивояжером? Он что же, наводил справки? Мария поежилась. Это не сулило ничего хорошего. Майеровские статьи печатались в журнале д-ра Фокса, известном на всю страну своим антисемитизмом, и, если папá это разузнал, жди неприятностей.

Фадеев, продолжал папá, недавно приглашал его на аудиенцию. В столицу. В консерваторию. Признаться, у него коленки дрожали, но, когда входишь в святилище и поднимаешь взгляд, то, к собственному удивлению, обнаруживаешь, что Федор Данилович в слишком тесном жилете восседает за письменным столом, безнадежно заваленным бумагами, и окунает в стакан с чаем намазанный медом рогалик. Типичный русский. Гостеприимный, сердечный, душа-человек. Шумная душа. Сразу же громогласно предложил ему, просителю, рюмку водки. Сперва выпили за матушку-Россию, потом за великих музыкантов и, наконец, за скорую погибель фюрера. Полграфина водки осушили, отличная водочка, и это, разумеется, облегчило ему, Кацу, задачу. Господин лейтенант, наверно, догадывается, чего ради он отправился к Фадееву? Верно, ради дочери. Просил великого Федора Даниловича оценить ее дарование и благосклонно-критически взвесить, возможно ли продолжить развитие оного.

— Не забывайте, — вскричал папá, — руки у этого человека единственные в своем роде! И что же произошло? Вы не поверите, мой юный друг, прославленная правая рука великого Фадеева тотчас принялась искать бланк заявки на официальное прослушивание в консерватории. Я говорю: принялась искать, но вместо бланка извлекала из бумажных кип на столе разные разности — кусок колбасы, открытку от Лео Слезака,[43] присланную много лет назад, партитуру Малера,[44] подписанную автором. Малера, — повторил папá, — Густава Малера, и знаете, дорогие мои, что было самое невероятное? Мы так увлеклись, обсуждая ликующий оргáн воскресения в финале Второй симфонии Малера, что Федор Данилович напрочь забыл о назначенном совещании с преподавательским составом консерватории. Дверь внезапно распахнулась, и его секретарша, плоскогрудая, весьма решительная особа, впустила в кабинет весь означенный синклит. Сплошь Бетховены! Да-да, консерваторские преподаватели все до одного смахивают на Бетховена. Головы титанов, львиные гривы, отложные воротники, фуляровые шейные платки, и, если нам повезет, моя дорогая, они будут столь же глухи, как их великий образец, и на вступительном экзамене не услышат самых скверных твоих ошибок.

Мария закрыла лицо руками и тихонько пробормотала:

— О Господи!

Папá разглядывал свои ногти. Потом устремил взгляд на Майера и произнес:

— Если вы действительно любите мою дочь, то откажетесь от своих намерений, господин лейтенант. Знаю, это нелегко. Сам пережил такое. В Генуе, перед самой войной. Это был единственный шанс обеспечить девочке безопасность. Удар в сердце, собственной рукой. От любви! Понимаете? От любви!

— Отец, мы только что обручились.

— Да, — подтвердил Майер, — четыре минуты тридцать секунд назад.

— Вы молоды. И не можете знать, что в иных обстоятельствах любовь требует своей смерти. Так-то вот! А теперь марш домой! Ты же насквозь промокла. Моя дочь, — он опять обратился к Майеру, — не должна простудиться, ни в коем случае! Тем паче теперь, когда цель так близка. Она будет играть Шуберта перед Федором Даниловичем и Бетховенами, сонату Шуберта ля минор, номер семьсот восемьдесят четыре по Немецкому каталогу. Чертовски заковыристая штука, особенно Анданте! Но моя дочь справится. Ей хватит дарования. Когда-нибудь, — с пафосом провозгласил он, — Мария будет собирать полные концертные залы.

Мария… он сказал Мария… как в Генуе… когда оставил меня.

Ей казалось, она вот-вот потеряет сознание, однако она изобразила свою самую прелестную улыбку, благожелательно-ироническую улыбку Мадонны из монастыря Посещения Елисаветы Девой Марией, и сказала:

— Увидимся в ателье. Как обычно, в шесть. Ладно? Ступай вперед!

— Спасибо, дитя мое.

Молча они смотрели, как старый Кац бредет меж деревьев. Затем Макс попытался снова взять Марию за руку, но она не позволила.

— Мне очень жаль, я понятия не имела, что папá ходил к Фадееву. И можешь себе представить, я до сих пор не знаю, был ли он тогда на «Батавии». — Она засмеялась. Чуточку слишком звонко. — Знаешь, зачем он потащил меня в Геную? Чтобы тетушки, возвращаясь на родину, определили меня в монастырский пансион.

— Хитро закрутил!

— Никто ведь не знал, как будут развиваться события. А потом Гитлер начал войну с Россией, и уже в самом ее начале папá определенно почуял, что там нибелунги завязнут. В один прекрасный день он через брата сообщил мне, что вернулся домой. И я поняла: он хочет меня видеть. Вспомнила твою статью, послала billet, рассчитывая, что Губендорф на меня донесет. Как видишь, так и вышло. Твой ответ мать-настоятельница выудила из почты. Тем самым у нее появился предлог отделаться от меня. Дело в том, что старушенция завидовала моим хорошим отношениям с Губендорф.

Макс побледнел.

— Каким таким отношениям? — пролепетал он.

— Было замечательно познакомиться с тобой, — улыбнулась Мария. — Я никогда тебя не забуду. А теперь прошу прощения.

— И это всё?

— Да, всё.

Лейтенант коротко поклонился, весьма по-офицерски, забросил за спину планшет и ринулся прочь по вязовой аллее.

* * *

На уроках она сидела с отсутствующим видом, на переменках пряталась в нишах. Как обычно, к ней подсаживались поклонники, но Мария приглашений не принимала, от помощи с уроками отказывалась и наплевала на все экзамены. Едва зазвонил звонок, помчалась домой — и немедля устроила себе горяченную ванну! Можно ошпариться? И ладно, пусть, ведь только боль помогает выдержать горе. Горе? О нет, волнение. Ожидание! Она выскочила из ванной, побежала к телефону, попросила соединить ее с городской комендатурой и раздетая, мокрая, дрожащая объявила, что хочет служить медсестрой в Красном Кресте, ведь эшелоны привозят в страну детей, которых нужно дезинсектировать, а потом опекать в лагерях. Она чувствовала себя избранницей. Какое ей дело до школы? Да никакого! Все ее мысли были о детях, об их голодных глазах, стриженных наголо головах, подбитых гвоздями башмаках. Ей страстно хотелось кормить бедных детишек, ласкать, целовать, утешать, и она конечно же знала, кто пробудил этот порыв: возлюбленный! Лейтенант Майер приедет в лагерь с проверкой. Она видела себя сестрой Красного Креста среди стайки малышей, один на руках, шестеро держатся за юбку, — и в мгновение ока уже концерт, заставивший слушателей вскочить с мест, папá в первом ряду, разумеется во фраке собственного пошива, артистическая уборная полна цветов, а у входа лимузин с кожаными сиденьями, с шелковыми шторками и с шофером в ливрее, который держал поклонников на расстоянии. Отвезите нас в «Гранд», дорогой Жак! Мария уже не понимала, что чувствует, чего хочет. Всего! В том числе противоположного! Сдать экзамены, стать пианисткой, быть возлюбленной Майера, супругой, матерью, госпожой Майер. Его женой. Хуже всего обстояло за роялем. После встречи в парке папá крайне редко бывал доволен ее игрой, придирался к каждому такту, дрессировал и пилил:

— Мадемуазель, ты невнимательна!

Мадемуазель. Она заткнула уши. С недавних пор он все время называл ее мадемуазель.

— Ты поняла, мадемуазель?

— Да, папá.

— Тогда убери педаль. Пусть музыка дышит!

Пусть дышит.

— Да, вот так. Хорошо. Очень хорошо. Я понимаю, ты нервничаешь. — Он улыбнулся. — Я тоже. У нас большая цель, у нас двоих, и мы ее достигнем, достанем звезду. Согласна?

— Согласна.

— С семнадцатого такта еще раз, мадемуазель!

В счастье влюбленности она становится женой Майера, шепчет свое «да» и принимает благословение брата… мой самый прекрасный день… чистое счастье… чистый ужас. Да, только ужас и смерть! Пилот бомбардировщика, которому она обязана свадебным платьем, лежит обугленный у подножия одной из парковых елей, а папá, который отдал все, чтобы подготовить ее к вступительному прослушиванию, покоится в гробу, в передней. Не пережил ее предательства. Она хочет стать женой Майера, а не пианисткой! Это разбило старику сердце. Как ты меня огорчаешь! — пролепетал он и упал, с широко открытыми глазами… Марихен, говорит Луиза, тебе только и остается что в омут с головой. Вот именно! Это единственное решение. Она конченый человек. Ни экзамены на аттестат не сдаст, ни прослушивание в консерватории не выдержит — ей предстоит другое испытание. Но она не уйдет, не попрощавшись с Губендорф. Было восемь вечера, пансионерки готовились к вечернему молебну, и конечно же прошла целая вечность, пока наконец сняли трубку.

— Губендорф! По семейному делу! Срочно!

Снова долгое ожидание. Потом послышалось шарканье сандалий.

— Это я. Кац. Можешь говорить?

— Ты помолвлена?

— Почти.

— Счастливая!

— Да уж.

— Да уж?

— Папá прогнал его из парка.

— Майер тебя умыкнет.

— Может быть.

— Вы поженитесь?

— Конечно. Вы все приглашены.

— Слушай, я так рада, — всхлипнула Губендорф, — ужасно рада! Ты такая счастливая, такая красивая, а я… самая уродливая, самая толстая, самая несчастная на свете.

— Голубушка, придет и твое время.

— Ты уверена?

— Ну разумеется. Поверь, мы ждем от любви чересчур многого. На самом деле от нее только проблемы.

— Как мило!

— Я утоплюсь!

— Утопишься?

— Глупышка! Я не могу ре-шитт-ся! Играю на рояле, а думаю о Максе. Хочу ему написать, а пальцы цепенеют.

— Позвони ему!

— Ты что, не понимаешь?! Пальцы цепенеют! С оцепенелыми пальцами я провалюсь! И тогда все мучения, выходит, были напрасны. Представляешь, — хихикнула Мария, обхватив ладонью черный микрофон трубки, — когда я думаю о нем…

— Да?

— Электричество, голубушка! Этот человек — сплошное электричество! Придется письменно просить его оставить меня в покое.

— Ты сошла с ума?

— Я не хочу отказываться от фортепиано.

— Так играй!

— А Макс? Что мне делать с электричеством?! Только в омут, другого выхода нет.

— Ты такая сильная, Кац, дорогая. Мне до тебя далеко.

— Рано или поздно это произойдет с каждой.

— Не со мной. Я попросту слишком толстая.

— Скоро будешь так же несчастна, как я.

— Правда?

— Правда.

— Спасибо тебе.

— Целую. Adieu! — Преисполненная гордости, Мария упорхнула к себе в комнату и навзничь упала на кровать. Губендорф всем расскажет, все будут ей завидовать, все будут приглашены, а когда они с Майером будут танцевать свадебный вальс — трам-там-там! трам-там-там! — собравшихся захлестнет ликование, Луиза от избытка чувств зарыдает, уткнувшись лицом в фартук, а сияющий папá, разумеется во фраке, с горящей сигарой в руке, будет дирижировать оркестром, который пригласит в честь жениха и невесты.

* * *

Половой акт! В выложенной кафелем холодильной камере! Женщина стоит на четвереньках, как течная кошка; глаза у нее пустые, слепые от похоти, а парень, который берет ее сзади, так далеко запрокинул голову, что над грудью виднеется только шея, жилистая шея до подбородка. Свиные туши висят на крючьях мордами вниз, тянутся наискось через все помещение как дымящаяся завеса, за которой прячутся любовники. И все же мясничиха, стоя на коленях, должна бы заметить, что ей и парню грозит опасность, смертельная опасность, потому что справа, на переднем плане, втиснувшись в нишу, караулит великан, с блестящим топором в руке, — мясник! Мария сглотнула. Потом с видом знатока отступила на шаг-другой от мольберта и сказала:

— В самом деле, весьма впечатляет.

— Вы не дочка того еврея из особняка?

— Верно, — сказала она. — Мария Кац.

— Чему обязан такой честью?

— Вчера вечером я рассказала папá, сколько разговоров у нас в гимназии об этой картине.

— Сигарету?

— Я не курю, спасибо. И папá объяснил мне, что такое искусство. А впрочем, дайте-ка сигаретку.

Художник чиркнул спичкой.

— Первая?

Она покачала головой. Господи, первую она выкурила за молочным стеклом «Модерна», вместе со стюардом, но художника это не касается. Она выпустила дым в потолок.

— Недурно. — Приступ кашля. — Я играю. — Новый приступ кашля. — На рояле. Скоро у меня встреча с великим Фадеевым.

— В таком случае мы коллеги.

— И папá тоже. Он мой учитель. Когда я фальшивлю, все уши мне просвистит. Ради искусства, твердит он, надо жертвовать всем. До последнего. Собою. Своей любовью.

Художник кивнул. Интересно, Перси — настоящее его имя? Вряд ли. Этот человек сам себя окрестил, а теперь вознамерился под своим артистическим именем объявить войну мяснику. На нем был закапанный краской, правда элегантно приталенный тиковый костюм, по возрасту он, пожалуй, чуть старше Макса. Оглядев ее с головы до ног, он вытащил из-за какого-то матраса блокнот, а из ниши — пастельные мелки, нашлись у него и бутылка скверной водки, и чашка без ручки, пахнущая скипидаром, но ей необходимо выпить глоточек — Перси сидел сейчас в обшарпанном кожаном кресле, с сигаретой в зубах, и набрасывал ее портрет. Что-что? Чего он требует? Чтобы я расстегнула ворот?!

— Только три верхние пуговки, — мягко сказал Перси.

Ей стало плохо. Все бешено кружилось перед глазами. Художник, делающий набросок, горшочки, мольберт, холодильная камера, мясничиха, парень. Он берет ее а tergo,[45] думала Мария (это выражение она знала от Губендорф), а женщина, охваченная сладострастием, похоже, не видит, кто в перемазанном кровью фартуке, с топором в сизом кулаке, подсматривает за ними. Следующие глотки пили прямо из горлышка, Перси завел пластинку, и Мария не постеснялась, простоволосая, вскинув вверх руки, танцевать как Серафина. Потом она легла на матрас, принимая разные позы, чтобы предложить художнику желаемый сюжет, юная пианистка, левая рука которой сладострастно акцентирует округлость бедра. Звучала музыка, непристойный вой саксофонов, вполне под стать духоте непроветренной студии. Она выкурила еще одну сигарету и допила остатки водки. Омерзительно! Чудесно! Стук в дверь — патруль контролировал затемнение. Солдаты осклабились, приложили руки к шапкам, исчезли в ночи. Чем дольше портретист рисовал, штриховал, растушевывал, тем благостнее она себя чувствовала, как же расчудесно скользить на летучем матрасе над городскими замками из горшочков с засохшей краской.

Далеко после полуночи Перси прислонил набросок к картине на мольберте.

— Ну, — спросил он, — как вы себе нравитесь?

Она обомлела. Какая улыбка! Так ново… слегка бесстыдно… но довольно волнующе: Мария Кац, артистка!

* * *

В ателье вдруг опять закипела работа: папá сочинял ей костюм для большого выступления в консерватории. Он сосредоточенно сидел за чертежной доской, потом переносил фасон на ткань, вырезал детали и сшивал на живую нитку. Когда оставался доволен, Луизу отсылали в подвал, и вновь, как перед отъездом в эмиграцию, оттуда доносился стрекот «зингера». Накануне поездки в столицу абитуриентка впервые примерила новый гардероб. Зеркало в передней как будто бы осталось довольно: черные туфельки, черные чулки, черная юбка и белая блузка, но главный штрих — черный берет, надетый набекрень на локоны. Très chic,[46] одобрило зеркало, в этом наряде ты выглядишь как прославленная пианистка.

Генеральная репетиция — поднять занавес!

Папá тоже был ею доволен, как и зеркало, точнее говоря, папá был доволен собой — ее костюм великолепно ему удался. Она вошла в ателье словно в святая святых консерватории, сделала легкий книксен и хотела представиться: Мария Кац. Соната Шуберта ля минор…

С ужасом она посмотрела на левую руку. Безымянный палец! Не хочет! Оттопыривается! Господи, какой кошмар! В раздражении она винила мировую войну, и недостаток кальция, и женское уничижение, и даже муху, которая не переставая моталась меж креслом и роялем.

— Завтра, — сказала она, — все вернется в норму, провал на генеральной, удача на премьере.

Но от папá общими фразами не отделаешься.

— Играй, — велел он.

Играть.

— Начинай!

Начинать.

— Расслабься!

Ох! Больно! Палец опух, становился все толще, полено, дубина, чурбак, да какой сильный, растет, набухает, за считанные секунды превосходит размерами все остальное тело. Она холодно произнесла:

— Наверно, у меня воспаление сухожильного влагалища. Надо сделать ромашковую ванночку. Но, честно говоря, дорогой папá, я не думаю, что имеет смысл завтра ехать в столицу. Прослушивание перед Фадеевым и Бетховенами не состоится.

— Не состоится, — повторил папá.

— Н-да, ничего не попишешь, верно?

Он направился к ней, точно разъяренный лев.

— Думаешь, я получил удовольствие, оставив тебя в Генуе?! Ради тебя я уехал в Африку. Чтобы не навредить тебе. Чтобы твой талант мог развиваться! Из любви!

— Ха-ха! — воскликнула она. — Ты же сам в это не веришь, старый обманщик!

— Ты сказала «обманщик»?

— Ты вообще не садился на пароход.

Он аж задохнулся.

— Не был ты в Африке, ни дня!

— Не был в Африке? — Папá недоуменно воззрился на нее. — С чего ты взяла? В Сахаре я был тренером по водному поло.

— Что-что? Тренером по водному поло?! В Сахаре?!!

— В британском пехотном полку, — гордо и вместе с тем обиженно проговорил папá. — Арчи Бёрнс, их командир, хотел затолкать меня на кухню. И тогда я предложил старому вояке тренировать его и его парней. Чертовски тяжелая работенка. Роммель[47] все время мешал.

— Ну-ну, Роммель…

— Однако, несмотря на все препятствия, я продолжал тренировки. Кстати, успешно. Арчи со своими парнями выиграл чемпионат корпуса.

— Неужто правда?!

— А то! Чистая правда. Даже Монти с похвалой отозвался о моей тренерской работе.

— Кто?!

— Ну, этот, с тростью под мышкой. Всегда на бегу. Монтгомери.[48] Дальше-то еще пуще было! По давнему полковому обычаю после победы в чемпионате ребята бросили меня в воду — гип-гип-ура! Небезопасная затея. Я едва не утонул.

— Вполне возможно, — заметила Луиза. Скрестив руки на груди, экономка стояла в дверях и с усмешкой прислушивалась к перепалке. — Он же еврей, — добавила она, — а евреи плавать не умеют. Боятся, вдруг воду благословили, и она подействует как крещение. Марихен, ну-ка, соберись и сыграй как следует!

Она повиновалась. Кошмар. Тренер у окна вцепился зубами в тапок, а посреди Анданте свистел так долго, что в итоге, посинев лицом, с трудом переводя дух, обвис в кресле.

— Прекрати, — прохрипел он, — прекрати, это бессмысленно…

Наутро она поездом отправилась в столицу, где на перроне ее ждал Майер. Они холодно поздоровались.

— Я провожу тебя в пансион, — сказал Макс.

— Очень мило с твоей стороны.

— Когда экзамен?

— Завтра утром.

— Утром — понятие растяжимое.

— В восемь, — уточнила она.

— Как насчет пивка?

— На прощание?

— Да.

— Ладно.

Они пошли в пансион.

Выпили пива.

— Как ты узнал, когда я приеду?

— Луиза прислала мне телеграмму.

— Ах вот как.

— Да.

— Прощай, Макс.

— Прощай, Мария.

— Это всё?

* * *

Минувшей весной, гуляя в лугах, они обнаружили в своих биографиях множество параллелей, подспудных связей, пересечений, аналогий. Сейчас оба находились в комнате столичного пансиона, время шло к полуночи, завтра вступительный экзамен, а они, не в силах оторваться друг от друга, называли свои отличия. Макс — блондин, Мария — брюнетка. Она из обеспеченной семьи, он — выходец из простого народа. Он вырос в горах, она — на равнине. Он признался, что в поезде всегда сидит лицом по направлению движения, устремив взгляд вперед, то бишь в будущее, она же как раз наоборот, предпочитала сидеть спиной к движению, глядя, как пейзаж скользит в прошлое.

— В поезде нам не придется спорить из-за места, — заметил Макс.

— Да, — кивнула она. — Мы можем без помех путешествовать сообща.

Он стоял, прислонясь к дверному косяку, она сидела на кровати. Она улыбалась, он нет.

— Мне пора идти, — сказал он.

— Не уходи! — воскликнула она.

— Ты обратила внимание на впадину в подушке? — спросил он. — Когда постель застилают, во взбитой подушке ребром ладони делают вмятину.

— Получается вроде как открытая книга!

— Эта впадина, — пояснил Макс, — символизирует женское лоно. Такой знак встречается повсюду, в том числе на хлебе, поэтому возникает вопрос, как лишенный впадин хлеб для тостов, который приобрел всемирную популярность благодаря маршу союзников, влияет на плодовитость.

— Макс, — воскликнула она, — чего ты только не знаешь! Отвернись, я хочу раздеться.

Он послушно отвернулся к двери.

— Мог бы хоть словечко сказать о моем костюме, — укорила она. — Черно-белый, под стать клавишам рояля.

— Юбка могла бы быть подлиннее.

— Иди сюда, сядь на кровать!

— Ладно, — отозвался Майер, — еще три минуты.

Он взглянул на часы, она положила голову в ложбинку. Ей по душе рассказы и романы, он предпочитает анализы и интерпретации. Она всегда чуточку опаздывала, он был сама пунктуальность.

— На хозяина пансиона положиться нельзя, — заметил Макс. — Завтра утром, ровно в шесть, я сам постучу в дверь.

— Ты готов это сделать ради меня?

— Да. На экзамен опаздывать нельзя.

В пансионе проживали главным образом коммивояжеры. На лестнице сумрачно, в коридорах, где у дверей стояли башмаки, висел тяжелый запах пота и дорожной пыли. Макс сидел на краю кровати, а у Марии то и дело закрывались глаза. Но оба все говорили, говорили и никак не могли расстаться. Отличия, как они решили, связывали их крепче общностей. Макс дал себе клятву никогда впредь не останавливаться в убогих, пропахших фенхелем и бедностью номерах, для Марии пансион был романтическим напоминанием о генуэзской гостинице «Модерн» — такой же столик с подсвечником, такой же фарфоровый тазик, в кувшине такая же, отдающая хлоркой вода. Снимая с него очки, она сказала:

— Макс, было очень приятно повидать тебя в последний раз.

Он встал, правда без очков.

— Ты справишься, Мария. Выдержишь экзамен. Думаю, для твоего старика это весьма важно — в отличие от многих из нас он пережил тяжкую войну.

— Как тренер по водному поло.

Макс недоверчиво воззрился на нее.

— В Сахаре. В британском пехотном полку. Арчи Бёрнс, его командир, прицепил ему орден.

— К плавкам? Н-да, у британцев все возможно. Не забудь, передай от меня привет Луизе. А если зимой закончится картошка, дай знать.

— Спасибо, Макс.

— Мария…

— Да?

Он молчал.

— Ну, говори же!

Он помотал головой.

— Смелости не хватает?

Он кивнул.

— Макс, наш роман закончен. Можешь говорить откровенно. Теперь это ничего не значит.

— Верно, — задумчиво пробормотал он.

— Грибок на ногах или что-нибудь в таком роде?

Он уставился на нее, потом отошел к изножию кровати, обхватил ладонями латунную штангу, вскинул подбородок и сказал:

— Мария, твой отец тебя не отпустит. Я должен это принять. И принимаю. Мы расстались. Теперь это не имеет значения. И все же… чтоб ты знала… я хочу сказать…

— Говори!

— Не могу.

— Ты же офицер, Макс.

— На службе я умею за себя постоять. У меня прекрасная аттестация. Скоро получу обер-лейтенанта.

— Руководить, приказывать — у тебя это в крови.

— Именно ты так говоришь, Мария?!

— Ну! Смелее!

— Вдруг ты испугаешься.

— Правда? Ужас какой. Я что, неправильно себя вела? Говори, что тебя мучает! Дочка еврея?

Он опять помотал головой, выпрямился и с пафосом произнес:

— Ты замечательная, Мария. Недавно в пивной я прямо-таки восхищался тобой — свободная, уверенная, даже чуточку небрежная. Никогда себя не роняешь. Всегда сознаешь свое достоинство, свое положение. Как ты одной улыбкой отвадила от столика аптечного коммивояжера, который норовил всучить нам таблетки сульфамида, — высший класс.

— Таблетки от гонококков… неужто у тебя?..

— У меня? Гонококки? Боже мой, конечно же нет! — по-ораторски вскричал он, перекрывая многоголосый храп коммивояжеров, доносившийся из-за стен. — Мария, мы расстались, и это правильно. Но расставание показывает, что мы должны быть вместе. Что мы созданы друг для друга. Как ты обошлась с хозяином — просто верх совершенства! Посмотрела мужику на перепачканный жевательным табаком жилет и объявила, что я поднимусь с тобой в комнату — проверю затемнение.

— Не забудь, идея была моя!

— Затемнение? Конечно, твоя.

— Здорово, да?

— Еще бы. Он мигом отвесил поклон. Да, Мария, очень многое нас соединяет, и во многом мы дополняем друг друга. Но самого главного я тебе пока не сказал…

— Выкладывай!

— Ты прирожденная First Lady.[49]

— Кто-кто?

— Самая подходящая жена для мужчины, стремящегося наверх.

— Ты стремишься наверх?

— Да, дорогая. На самый верх. В правительство.

— Оп-ля! — вырвалось у нее. — И как же это произойдет?

— С твоей помощью. В вопросах стиля слово за тобой. Ты чутьем угадываешь, как надо держать себя в обществе. Мы станем приглашать нужных людей и добиваться, чтобы важные персоны относились к нам с почтением. Майер, будут говорить все, это имя стоит взять на заметку. Есть в нем что-то такое. А главное, жена у него просто клад.

— Как это понимать?

— Как объяснение в любви, — сказал он, а затем приглушенным голосом добавил, что партия вышла из недавнего прошлого не совсем уж без порока. Кое-кто, например д-р Фокс, даже позволял себе дудеть не в ту дуду. И эту ошибку необходимо исправить. Не за горами новое время, эстафету подхватит молодежь, и такой, как он, Майер, который ничем себя не запятнал и у которого прелестная молодая жена…

— С черными волосами, — вставила она.

…призван прицельным броском выбить из правления типов вроде мясника, донимавшего ее и весь городок. Когда война кончится, он, Майер, подыщет себе место, возможно в адвокатской конторе, но это не главное, главным его делом будет политика, завоевание места в комитетах, борьба за влияние, уважение и власть.

— Словом, дорогая Мария, как только мы поженимся, я расчищу эту лавочку.

— Мы поженимся?!

Поцелуй.

— Правда?

Поцелуй.

— Тогда я свалю мясника! — Поцелуй. — Все правление! — Поцелуи в грудь, в губы, в лоб, в волосы, в лоно, а поскольку он при этом не переставал твердить о подъеме своей карьеры, ей чудилось, будто Майер прямо в ораторской позе повалился в ее жадные объятия. — Послушай, Мария…

— Да, — простонала она, — я тебя тоже, я тоже!

Его признание и легкий стыд, который он в своих неловких ласках скорее выставлял напоказ, нежели прятал, придавали ему что-то мальчишеское, и странным образом эта бурная беспомощность возбуждала ее. Он наверняка успел нажить кой-какой опыт, крутил романы не с одним десятком медсестер и подавальщиц, но следа от них не осталось, он любил их мимоходом, ища взглядом ту, что ждет в грядущем, одну-единственную: такую, как она. Он искал меня. Я — любовь его жизни. Он уверен, что я приведу его наверх, на самый верх. Возьми меня и забери к себе. Сделай меня тем, что я есть: женщиной. Твоей женой. Пока смерть не разлучит нас. Она обхватила его руками и ногами, он грубо вошел в нее, она принудила его к этому, хотела, чтобы он взял ее, распорол, разорвал. Она вскрикнула, укусила его в плечо, канула во тьму, в бездонную пропасть, а когда снова открыла глаза, увидела, что Майер с ужасом смотрит на ее кровь.

— Мария, — пробормотал он, — ради Бога!

Теплая струйка текла по бедрам, и Макс, разом оробевший, положил ладонь на ее лоно, словно защищая.

— Мне очень жаль, любимая, бедняжка, красавица моя, мне очень жаль… — бормотал он, смотрел на свою руку, будто она была поранена, а она смотрела на его член, будто он был поранен. Это звезда? Он ударил пылающим хвостом?

— Мы горим, Макс, горим! — И чтобы его страсть вдавила ее в матрас, она уперлась руками ему в грудь. Тяжелое дыхание, лепет. Раздутые ноздри! зубы! лапищи! — Зверюга!

— Зверюга? — Макс рассмеялся и прошептал: — Мария, ты никогда не спрашивала, какое у меня прозвище, в студенческой среде.

— Ну так скажи!

— Кот.

— А я Кац, то бишь кошка, мой кот.

Она зашипела, зафыркала:

— Мой котик!

— Моя кошечка…

— Любимый…

— Любимая…

— Иди ко мне, держи мои бедра…

— Покажи свои коготки…

Поцелуй, поцелуй, поцелуй.

— Иди же ко мне, иди…

И он пришел, застонал, отодвинулся, повернулся к ней спиной, и еще долго, когда он уже крепко спал, ее вожделение, точно прибой, накатывало на крутой берег его спины, этой обрызганной пеной скалы, с которой она кончиком языка слизывала соленые капли, чтобы затем без сил, расслабленно, блаженно уйти в себя. Жизнь моя, молилась она, он знает, кто я: будущая First Lady. Мы поженимся. И посмотри, жизнь моя, я исцелилась! Опухоль исчезла. Хоть завтра надевай обручальное кольцо. Она переняла ритм моря, сделалась тяжелой, ленивой, а потом целиком уступила течению, которое увлекало ее в глубину, в сон, в грезы. Проснувшись вместе, они будут вместе грезить дальше. Скоро ей исполнится восемнадцать. День рождения они отпразднуют на широкую ногу — как официальную помолвку. Доброй ночи, мой котик!

* * *

В коридоре перед экзаменационным залом слабо пахло туалетом. Воздух вязкий, липкий, душный, и, хотя комки нервов на длинной скамейке ожидания беспрестанно качали ногами, хрустели суставами пальцев, шмыгали носом и гримасничали, от усталости подбородок у Марии упал на грудь. Она испуганно подскочила. Чья-то рука встряхнула ее за плечо.

— Эй, барышня, будете играть или еще вздремнете?

Действительно, все как один похожи на Бетховена! Пятеро в ряд за столом, отложные воротники, фуляровые платки на шее, величавые львиные гривы музыкального титана. Бородатый Фадеев, стоя у окна, протирал пенсне, плоскогрудая особа, предположительно секретарша, намазывала ему бутерброд. Ой! Мария чуть было не села мимо табурета. Тыльной стороной руки прикрыла сладкий зевок. Теперь надо назвать свое имя, композитора, пьесу, и дай-то Бог доиграть до конца, не заснув посреди Анданте. Издали донесся гудок «Батавии», она слышала крики ослов, стук копыт, громкий рыночный торг, видела, как рыбы в вялом отчаянии разевают рты, а сборище калек задает ей вопросы, на которые у нее нет ответа. Когда она добренчала Финал, Бетховены оцепенели за столом, точно каменные львы, их карандаши бездействовали, Фадеев с хрустом вонзил зубы в яблоко. Что ж, другого она не ждала. Слишком устала, чтобы мало-мальски пристойно одолеть свою сонату, только и всего. Улыбаясь, засунула ноты в папку, сделала книксен, собралась уйти. Стоп, да тут еще один! Видимо, подошел позднее, когда она уже играла. Не Бетховен, совсем наоборот, волосы ежиком, очки в стальной оправе, сорочка без воротника.

— Минуточку, — бросил он, — кто ваш педагог?

— Мой отец, — ответила она. — Только он не виноват, правда не виноват.

Стриженый господин посторонился, она юркнула за дверь, но успела услышать, как Бетховены, запрокинув львиные головы, выкрикнули в потолок:

— Отец! Отец!

Бедный папá. Она блуждала по столице, бесцельно бродила по улицам, в слезах сидела в вокзальном буфете, счастливая и отчаявшаяся, влюбленная и испуганная, смертельно усталая и предельно настороженная, голодная, как никогда, и все же не способная проглотить ни крошки, сгорающая от стыда, что в номерах перепачкала простынку кровью, и ужасно гордая, оттого что стала женщиной, женой Майера, прирожденной First Lady. В городок она вернулась последним поездом, слонялась по улицам, горячо надеясь, что сумеет незаметно пробраться в спящий дом. Но не успела выйти из вязовой аллеи, как входная дверь с лязгом распахнулась, свет потоком хлынул наружу, обозначил на ступенях силуэт отца. Безымянный палец тотчас заявил о себе, вся рука отяжелела, и она вытащила ее из рукава с такой осторожностью, словно это и не рука вовсе, а хрупкая веточка, которая, того гляди, сломается. Наконец-то нам, Кацам, удастся пустить корни в этой почве, думала она. Впредь она станет с Майером одним деревом, даст плоды и пригласит всех птиц жить у нее, гнездиться, выводить птенцов.

— Не принимай это близко к сердцу, — улыбнулась она папá, — мы с Максом поженимся.

Отец с широкой улыбкой на лице раскрыл объятия.

— Представляешь, — пролепетал он, — Федор Данилович самолично позвонил мне по телефону. Сказал, что такого Шуберта они еще не слыхали. С техническими огрехами, понятно, особенно в левой руке. Но какая игра! Какой поток, какая струистость, какая прекрасная, светлая печаль!

— Вот как, неужели?

— Сокровище мое, ты выдержала! Тебя приняли! Ты теперь студентка столичной консерватории!

Она заглянула на кухню, поздоровалась с Луизой, поспешила наверх.

Выдержала? Да ну, провалилась, конечно. Наверху она подошла к перилам. Папá по-прежнему стоял в дверях, раскинув руки.

— Папá! — крикнула она вниз. — Ты не беспокойся. Я счастлива. А со свадьбой мы подождем. Пусть сперва кончится эта идиотская война.

Мария Кац / Мария Майер

Получив аттестат зрелости, Мария Кац вышла замуж за Макса Майера и начала учебу в консерватории, которая обеспечит ей самый почетный из всех дипломов — диплом пианиста-исполнителя. Училась она быстро и хорошо, два первых семестра промелькнули, как сон. Студентка столичной консерватории — разве не chic?[50] Жутко шикарно. Замечательно. Чудесно. Конечно, путь к звездам ох как труден, и тот, кто жаждет подняться ввысь, разрывается на части. Но Мария не возражала, ей это ничего не стоило, и, когда в начале третьего семестра ее предупредили, что заниматься она будет у самого строгого педагога, она и не подумала падать в обморок. Речь шла о том самом коротко стриженом господине в очках со стальной оправой, который в конце приемного экзамена спросил, кто ее педагог. Он страдал запорами, урезал свое питание до водянистых супов и беспощадно отметал все, что не вписывалось в его картину мира, — обильные трапезы, буржуазные обычаи, модную одежду. Фортепиано он считал мещанским пережитком, а современных композиторов, придерживающихся классических традиций, — преступниками.

— Буржуазия, — кричал он, — настолько испорченная, коррумпированная, прогнившая, что ей под стать лишь диссонансы!

Он охотно рассуждал о бескомпромиссности модернизма и еще охотнее — о мировом духе.

— Мировой дух, — вещал он, — беспрестанно продвигается вперед, и процесс этот подчинен законам диалектики, то есть: через тезисы и антитезисы, каковые сам устанавливает и отменяет, неутомимый мировой дух продвигается вверх, ступень за ступенью, пока в конечном итоге не достигнет всеобъемлющего синтеза. И поверьте, в Советском Союзе товарища Сталина эта высочайшая, примиряющая совокупные противоречия вершина уже достигнута. Большевики предвосхитили триумф истории. Там соединено то, что было разделено, и гармония, лживо звучащая на буржуйском фортепиано, у счастливых советских людей льется искренним, правдивым хором. Вам понятно?

— Да, — ответила Мария, — соус в кубиках.

Доцент снял очки в металлической оправе, двумя пальцами потер глаза.

— Как прикажете вас понимать?

— Соус в кубиках соединяет два чуждых друг другу элемента — жидкое и твердое.

— Н-да, — сказал доцент, — если вы так на это смотрите… а скажите-ка, откуда вы родом? Из каких кругов?

— Мой отец в прошлом закройщик-модельер, ныне рантье, и я открыто признаю, что мое бытие определяется буржуазными категориями.

— Примите мое почтение! Такое признание — предпосылка перемен. Мне это по душе. Позвольте вручить вам брошюру. Там вы почерпнете кой-какие идеи, которые помогут вам сделать следующий шаг.

Гигантские хоры и гармонично поющие матросы, трактористы и колхозницы были Марии весьма безразличны, однако диалектический метод, эта ясная, оперирующая сечениями и этапами система мышления, прямо-таки завораживал ее. И строгий доцент ей нравился. Она звала его Айслером.[51] На самом деле его, разумеется, звали иначе, это имя она позаимствовала у современного композитора, но оно превосходно подходило к мировоззрению доцента и его льдисто-голубым глазам. Вскоре Мария стала лучшей его ученицей и сквозь айслеровские очки в металлической оправе начала по-новому смотреть на свою жизнь, точнее, вникать в нее аналитически.

Я играю двойственную роль — таков был вывод. Дома я — жена Майера, в консерватории — студентка Айслера. Одна в известном смысле антитезис другой, но в отличие от мирового духа, который никогда не задерживается подолгу в одной позиции, обе Марии были вполне согласны с таким распределением ролей — ни та ни другая не рвалась оставить свою ступень. Мария Майер жила ради любви, Мария Кац — ради искусства, поскольку же от одной Марии к другой ходили поезда, студентка по дороге превращалась в мужнюю жену и выходила из вагона с радостным «Привет, дорогой, вот и я!»

Поженились они в июне 1945-го, она была в белом шелковом платье, с букетом алых роз, Майер, только что произведенный в обер-лейтенанты, — в новеньком, превосходно сидящем мундире. Ее брат-священник совершил таинство бракосочетания, а что праздник не слишком удался, она уже начала забывать. Замнем! Макс сразу после свадьбы переехал в кацевский дом. А скоро добыл себе место в адвокатской конторе, хотя всеми помыслами и делами стремился в политику. Ему хотелось как можно скорее подняться в городские партийные верха, вечер за вечером он просиживал на собраниях, проталкивался к столам завсегдатаев и чувствовал себя достаточно сильным, чтобы отобрать у мясника, старого партийца, пост в правлении. Это-де лишь вопрос упорства, а в оном никто не сомневается, тем паче он сам. Да, Макс был самоуверен, весел, влюблен и трижды в неделю, по понедельникам, средам и пятницам, мчался из прокуренных задних комнат на вокзал встречать жену, свою, как он говорил, виртуозку. Чудесно! С каждым приездом она все больше жаждала объятий, рука об руку они спешили домой, а едва оказывались в комнате, как прямо от порога к кровати протягивался след желания — его брюки, ее блузка, его рубашка, ее чулки, его носки, ее пояс: «Любимый! Любимая!» Поцелуи, поцелуи… «Иди ко мне, иди!»

Однако в столице, где ее муштровал суровый Айслер, командовала Кац, которой очень нравилось после урока прогуляться по экзистенциалистским погребкам, поспорить о Шостаковиче и Сартре, похлебать жидкого супа, тяпнуть забористого шнапса, элегантно жестикулируя, покурить французские сигареты.

— Чтобы создать основу для социализма, — однажды вечером заявил Айслер, — мы прежде всего должны преодолеть буржуя в нас самих. Не будь такой мещанкой, Кац, можешь переночевать у меня на диване!

Кац, надо признать, была бы не прочь остаться, но Майер рвалась домой и, направляясь к выходу из погребка, успела услышать, как доцент Айслер, обращаясь к кружку авангардистов, заметил, что, мол, эта девушка отягощена, конечно, всеми ограничениями своего класса, но необычайно талантлива, она пробьется.

Талантливая особа благополучно села на поезд, по дороге превратилась в возлюбленную и нырнула с Максом в постель. В воскресенье она сопровождала его в церковь и, дабы не пугать будущих избирателей, отказалась от всякой экстравагантности. Сделала себе личико Мадонны, надела маркизетовое платье и зимнее пальтишко, которое Макс выиграл в лотерею на партийном празднике. Ей это ничего не стоило, ради Макса она бы и в лохмотьях ходила, но на следующее утро натянула черные брючки, обернула шею красным шарфом, нацепила на локоны берет и явилась в консерваторию парижской экзистенциалисткой.

* * *

Но кое-что в Айслере ее раздражало: во время урока он регулярно вынуждал ее любоваться кожаным сердечком, потертым коричневым лоскутом, который дешевый портной, наверно товарищ по партии, пришил к заду его брюк гольф. Доцент Айслер любил стать у открытого окна, благоговейно внимая пронзительной симфонии всевозможных инструментов и голосов, наполнявшей внутренний двор консерватории. В такие минуты ученица, дрожа от холода, сидела за роялем, смотрела на кожаную заплату или на товарища Сталина, чья усатая физиономия красовалась на стене, и упорно надеялась, что Айслер, несмотря на свою горячность, очевидно требующую охлаждения, все-таки устанет от какофонии, закроет окно и продолжит урок. В конце концов он садился рядом, снимал очки и спрашивал:

— Как насчет того, чтобы углубить ваши подходы? Сегодня вечером у авангардистов я буду говорить об отсталости Стравинского.

— Ужасно мило с вашей стороны, господин доцент. К сожалению, мне нужно домой. Отец меня ждет.

Она играла Прелюдию фа-диез мажор Баха.

Через несколько тактов оборвала игру.

Начала сначала.

Оборвала и начала сначала, оборвала и начала, начала и оборвала.

— Еще раз этот пассаж, господин доцент?

— Но без эмоций, черт побери! Здесь речь идет о работе головой и акробатике пальцев. Сантименты оставим «Стейнвею», ясно?

Да пожалуйста, сколько угодно, и, хотя его раздражал перфекционизм студентки, замедлявший учебный процесс, она упорно играла каждый пассаж по многу раз, пока не овладевала им вполне. Не из буржуазной прилежности, как считал Айслер. Просто любила в повторении чуть приостановить время.

— Приглашение в силе, но вы его отвергаете? — спросил он.

— Пожалуй, — сказала она, опустив ресницы, — на одну рюмочку у меня времени хватит.

В коридорах струнники и духовики настраивали инструменты, сопрано и басы распевались, задребезжал звонок, послышались шаги, захлопали двери, перерыв кончился, и фальшивый концерт продолжился, уже потише, распределенный по маленьким, глухим классам.

— Все спокойно, — шепнул Айслер, — идем в притон, товарищ!

* * *

Само собой, Кац не говорила ни доценту, ни авангардистам, что с самого начала учебы существовала еще и другая, а именно Майер, и обручальное кольцо, которое выдало бы ее замужество, обычно на полдороге в столицу прятала в сумку (на обратном пути она снова надевала его на палец, вернувшись душой в образ замужней дамы). Но, сообщая участникам застолья в погребке, что дома ее ждет прихварывающий отец, она ничуть не привирала. Папá страдал тяжелым катаром и быстро дряхлел. К Майеру он относился сдержанно, а пьесы, которые Мария разучивала по заданию Айслера, находил ужасными. По всей видимости, папá все еще полагал, что она безраздельно принадлежит ему одному, и с трудом, с огромным трудом мирился с тем, что вынужден делить ее с Айслером и с Майером. Впрочем, он воспринимал новое положение вещей спокойно, comme philosophe.[52] Не ворчал, не протестовал. Старался мирно жить своей жизнью, но в результате, увы, снова оказался в собственном доме таким же чужим, как в молодости, после женитьбы. Тогда он уединялся от жены и сына, теперь сторонился молодой пары, спал на самом верху, в мансарде, а появляясь внизу, ограничивался курительной либо старым креслом в ателье, у окна, глядящего на озеро. Свои розы он давно укрыл соломой, последние астры отцвели, когда же он тащил из ателье в парк сумку с причиндалами для гольфа, Мария понятия не имела, что он там с ними делал. Иногда она шла за ним, заглядывала за кусты, бродила вдоль камышовых зарослей, обшаривала взглядом верхушки деревьев, но его самого никогда не находила, видела только сизый дымок сигары, в котором он растворился как волшебник в сказочном лесу. Когда же она в конце концов бросала поиски, выяснялось, что он давно сидит в ателье, нетерпеливо дожидаясь ее.

— Ах, вот ты где!

— Где же мне еще быть, — ворчал он. — Ну, начинай!

Он решил воздерживаться от критических замечаний, и действительно, свиста она больше не слыхала. Нередко он погружался в дремоту, и, прежде чем уйти из ателье, она укутывала ему ноги пледом, вынимала из пальцев сигару, тушила ее в пепельнице, на цыпочках спешила прочь.

* * *

Пятница в декабре. Как обычно — с недавних пор, — она вернулась домой последним поездом. Войдя в переднюю, заметила, что в гостиной еще горит свет. Макс стоял у окна, засунув правую руку в карман брюк.

— Ну наконец-то! — буркнул он.

Макс выпил, она сразу заметила. На стеклянном столе бутылка фернета, пепельница переполнена, комната насквозь прокурена.

— Я звонил в консерваторию. Твой урок закончился в три.

— Ты же знаешь, после занятий мы остаемся поговорить. Тебе знаком Андре Жид? Чрезвычайно интересный автор.

— Вы, значит, обсуждали Жида…

Она медленно опустилась на канапе, сняла берет, спросила:

— Тебя снова обидели, дорогой?

— Эти идиоты еще пожалеют, — сказал Макс.

— Рано или поздно ты наведешь порядок в этой лавочке, я нисколько не сомневаюсь. Нужно только время. В буржуазной партии царит демократия, то бишь у лучших нет никаких шансов. Демократия — это диктатура посредственности.

— Как ты сказала?

— Это Ницше. Пошли спать. Ты устал и для фернета слишком молод. Ты видел его?

Макс хрипло рассмеялся.

— Твой отец, Мария, призрак, который не является никогда, даже в полночь. Черт побери! Я задыхаюсь в этом окаянном, затхлом кацевском доме! Кстати, и ты тоже. Мы тут лемурами станем. Пропадем.

— Как романтично!

— Не надо мне было жениться на тебе, — горько произнес он. — Слыхала, что болтают в городке?

— Неужто обо мне судачат?

— Ты, мол, пройдоха, каких еще поискать!

— Звучит не слишком дружелюбно.

— Ты по-прежнему якшаешься с этим художником?

— Дорогой, зачем ты спрашиваешь о том, что прекрасно знаешь! Я позирую Перси.

— Ты с ума не сошла?

— Нет, конечно. Перси — художник милостью Божией. Не забывай, на этой картине я навеки останусь молодой: девушка с кружевным зонтиком у озера, когда дует фён. В натуральную величину. Масло. В раме. Еще вопросы, дорогой?

Майер закрыл лицо руками.

— Я этого никогда от тебя не скрывала, Макс.

— Но не сказала, что это известно всем! По-твоему, как муж натурщицы я имею хоть минимальный шанс быть избранным даже всего-навсего счетчиком голосов?! Мы отстаиваем христианские ценности, дорогая моя!

— Особенно мясник, председатель ваш. Он в войну разбогател и разжирел. Между прочим, требуется известное мужество, чтобы выступить против махинаций этого мелкого капиталиста и его клики.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что у тебя такого мужества нет. Возможно, ты сочтешь меня снобкой, дорогой мой, но я терпеть не могу трусов.

Он усмехнулся, и его обаяние, которое Марии всегда нравилось, вдруг показалось ей слащавым.

— По какому, собственно, праву ты смотришь на меня сверху вниз?

— Ты так считаешь? Извини, я нечаянно. День у меня выдался утомительный.

— Могу себе представить.

— Тем лучше. В таком случае можно обойтись без пространных дискуссий. Мы расстаемся, я сниму в столице мансарду, а ты заведешь себе жену, приемлемую для ваших партийцев. Грудастую блондинку. Вроде Губендорф. Так! — Она встала. — А теперь мне нужно снять макияж, намазаться кремом, а еврейские волосы упрятать под сетку. — На пороге она остановилась и сладким голосом произнесла: — Неумолимые законы диалектики давно тебя опровергли. История идет в другом направлении. Просто ты еще не заметил. Покойной ночи, дружок!

Он шагнул к ней.

— А вот ты заметила.

— Потому что общаюсь с правильными людьми.

— Я бы не прочь с ними познакомиться.

— С такими, как Жид, Шёнберг или Шостакович.

— Ого! Крупные умы!

— Они как острия копий впереди мирового духа.

— Вместе с тобой и товарищем Айслером.

— Мы скорее во второй шеренге.

— Какая скромность!

— Главное — не быть мещанином.

Макс побелел от ярости. Изобьет ее?

— Взять, к примеру, Пикассо. Его-то ты знаешь? Или нет? В искусстве и в жизни нужно быть современным, бескомпромиссно-современным.

Макс сардонически рассмеялся.

— Макс! Ради Бога!

Он схватил ее запястье.

Она отпрянула.

Он потащил ее к канапе.

Она стукнула его по голове сумочкой, прошипела:

— Прекрати!

Макс прижал ее к кожаной обивке, и пока он расстегивал ремень на брюках, из скрипучего диванчика и из глубин прошлого, из мрачных сводов подвала, повеяло ароматом, который превратил испуг в вожделение. Она скинула туфли, чувствуя, как дыхание становится жарче, тяжелее, чаще, и внезапно наверху, на потолке, в белом ламповом плафоне возникло серое пятно, должно быть мушиная гробница.

— Не так громко, — прошептала она, хихикнув, — папá не спит, вдруг он услышит!..

— Ну и пусть, — фыркнул Макс, — пусть услышит…

* * *

Мария предчувствовала дурное. Вопреки всем планам, Майер ни на сантиметр в партии не продвинулся, потому что мясник, главный здешний заправила, на дух не выносил молодого обер-лейтенанта, угадывая в нем не просто соперника, но будущее. Что бы Майер ни делал, мясник сажал его на мель, старое время хитро оборонялось от нового, и, увы, похоже, что «Девушка с кружевным зонтиком у озера, когда дует фён» вообще доконает амбиции супруга. Перси конечно же прислал приглашение на вернисаж, и они конечно же должны пойти, это не подлежит обсуждению. У знакомой консерваторки Мария позаимствовала шляпку а-ля Грета Гарбо, белую, с широкими, мягкими полями, надела шубку маман, а поскольку мероприятие было публичное, Майер облачился в парадный мундир, с фуражкой, кожаной шинелью и кортиком на поясе. Вперед, в атаку!

Когда они появились в переполненной галерее, председатель партии, сопровождаемый всем правлением, двинулся им навстречу.

— Добрый вечер, господин обер-лейтенант, — пропищал он, — если не ошибаюсь, это ваша супруга.

Мясник имел в виду ее портрет, красавицу в белом на фоне лилового фёнового пейзажа; массивные телеса подчеркнуто медленно повернулись к стене, заставив весь эскорт тоже совершить поворот и высокомерно прошествовать мимо нее, живой Марии.

В сфере изобразительных искусств, шепотом признался мясник, он, увы, невежда. И толком не знает, как отнестись к таким вещам, как, например, декольте. В этом смысле г-н обер-лейтенант тут очень кстати. Как супруг натурщицы, которая, очевидно, без смущения выставляет напоказ свои прелести, он, Майер, наверняка может объяснить, при чем тут — вместе со свитой мясник-председатель затопал в сторону холодильной камеры, навстречу себе самому, — при чем тут искусство.

Мгновенно воцарилась мертвая тишина.

— Благодарю за доверие, господин председатель. Я попробую.

Стульев в галерее не было, лишь белые кубы. На единственный, не заставленный бокалами, взгромоздился Майер, упер руки в боки, вскинул вверх подбородок, дожидаясь, когда все взгляды устремятся на него. Господи, подумала Мария, он соображает, что поставлено на карту?

— Дорогой Перси, — начал Майер, — глубокоуважаемый господин председатель, ваше преподобие, уважаемые члены правления, дамы и господа! В мире все еще полным-полно бедствий и лишений, и те, кто уцелел в этом аду, живут в лачугах и подвалах, терпят голод и холод, нужду…

В публике пробежал ропот. К чему это клонит оратор?

— Художники, — неожиданно сказал он, — такие, как Жид, Шёнберг или Пикассо, это поняли. Они знают, что традиционными средствами нам не совладать с эпохой, которая выбилась из колеи. Они — острия копий прогресса, и поверьте мне, только здесь, на переднем крае, вершится правда творческого выражения.

Господи, он же говорит ее словами!

— В искусстве, — продолжал Майер, — я тоже (взгляд на нее) бескомпромиссно-современен. И горжусь, очень горжусь своей супругой, которая самоотверженно попыталась поддержать нашего друга Перси в его устремлениях. Он на верном пути. Его талант очевиден, рука искусна, и, как я вам сейчас докажу, он изысканно-рафинированным способом сообщает нам, что и он, Перси, готов бескомпромиссно служить модерну.

— Браво! — крикнула галеристка.

— И как раз это, — проникновенно произнес Майер, — самое замечательное в этой выставке. Картины Перси — одновременно и отзвуки, и провозвестия. Точнее говоря, во всех полотнах художник апеллирует к самому себе, призывает себя превзойти достигнутые умения и осуществить прорыв к новой правде. Вот почему я считаю самой удачной из фигур у Перси топор в руке. Здесь картина указывает за пределы своего содержания. Перси демонстрирует свое копье, копье прогресса, а именно свою приверженность искусству, каковое в клочья разбивает традиционные подходы и тем самым являет нам образ разрушенного мира.

Скованность оставила Майера, голос мягко играл регистрами, и казалось, он с легкостью смотрит поверх голов и льстит всем и каждому, не в последнюю очередь собственной жене. Он внушал публике ощущение, что она такова же, как он, как Жид, Пикассо или Шостакович, и конечно же любой провинциал охотно согласится, чтобы его именовали бескомпромиссно-современным человеком. С улыбкой глядя на него, Мария призналась себе, что недооценила Майера. Кот — самый ласковый хищник на свете. Превыше всего он ценит крепкий сон, и, похоже, его ничуть не трогает, если его считают боязливым и даже трусливым, ведь кот терпелив, кот умеет ждать, а когда ум подсказывает ему, что пришло время завоевать охотничью территорию, он твердо встает на лапы и берется за дело.

Перси как будто бы догадывался о серьезности положения. Этот вернисаж посвящен не ему, а Майеру.

— Перси, — сказал тот, весьма снисходительно, — документирует этой выставкой важный этап своего развития. Вместе со всеми он прощается со своей предметной ступенью. Топор — вот он! Теперь Перси должен взять его в руки. — Майер показал как. — И ударить. А тогда, уважаемый господин председатель, дорогие друзья, нашему здешнему Пикассо тоже удастся прорыв. Тогда и он, на этих полотнах еще сражающийся с предметом, совершит прорыв к абсолютной истине, которая однажды взойдет над разрушенным миром как чистое, целительное солнце.

Один из гимназических преподавателей зааплодировал.

— Да, дорогой господин председатель, это искусство. Кстати, искусство вчерашнего дня, и, думаю, вы можете гордиться, что ваша сильная рука сжимает топор, ведущий в завтра, в модерн. У нашего друга есть дар. Как художник-абстракционист он произведет фурор, и все мы, дорогие друзья, сможем когда-нибудь сказать своим внукам: он начинал у нас на глазах. Вот так! — Майер широко улыбнулся. — А теперь распахните двери! Немного свежего воздуха пойдет нам на пользу!

Городской священник поздравил первым:

— …совершит прорыв к абсолютной истине! Господин обер-лейтенант, это было великолепно!

Галеристка, только что кричавшая «браво», отсела от Перси и твердила всем и каждому, что Майер прочитал ее мысли: только бескомпромиссный модернизм отвечает духу эпохи. Члены партийного правления единодушно считали, что абстрактная мазня, конечно, сущий кошмар, но хотя бы не сулит неприятностей, а местное crème de la crème[53] злорадно отметило, что бойкий обер-лейтенант раскритиковал не только мясника, но и художника. Для Перси это была катастрофа, и, как ни прискорбно, Марии тоже пришлось сделать выводы и по всей форме взять назад обещание упросить папá приобрести «Девушку у озера». Перси проявил редкостную чуткость.

— Кто станет покупать искусство вчерашнего дня? — устало обронил он, надел вагнеровский берет и в развевающемся шелковом плаще выбежал наружу.

— Надеюсь, топиться он не станет, — сказала Мария галеристке.

— Перси? Ну что вы! — вмешалась в разговор некая Мюллер, супруга директора банка. — У Перси есть приличная профессия, к которой он всегда может вернуться.

Затем все общество еще долго шаталось по городку, из одного ресторанчика в другой. В лучах фонарей порхали снежинки, улочки словно выбелило мелом. Первый снег навел чистоту, и, как в предрождественском календаре, тут и там светились окошки. Хозяева, в этот час уже не вполне трезвые, громогласно приветствовали Марию Майер, будто она об руку с обер-лейтенантом явилась из чужих краев:

— Ай, до чего элегантная шляпка! Ну прямо киноактриса. Садитесь, прошу вас. Может, стаканчик пунша? За счет заведения, конечно!

* * *

В консерватории дела тоже шли превосходно; на публичном рождественском концерте она блистательно исполнила «Лунную сонату» Бетховена, и, несмотря на несколько небрежностей, директор Фадеев, доцент Айслер и приехавший папá были в восторге от ее выступления.

Замужество не мешало учебе, скорее окрыляло. Она вполне может добиться успеха, как намекнули преподаватели в конце третьего семестра. Но не в пример Максу, который игнорировал дурные знаки (мясник в отставку так и не ушел!), Мария опасалась, что в ее удаче есть загвоздка. И действительно, в конце января секретарша сообщила ей, что директор желает срочно с нею поговорить. Срочно… почему срочно?

— Не иначе как неприятности, — озабоченно заметил Айслер.

Она даже постучать не успела, а из кабинета уже зарокотал русский бас (слух у Фадеева был до такой степени абсолютный, что он сквозь дверь слышал сердцебиение вызванной на ковер студентки):

— Entrez, Mademoiselle![54]

В хаосе этого кабинета, как считали все, в том числе и авангардисты, обитал один из великих, историческая личность, живой памятник. Но — памятник чавкал. Чавкал, хлюпал, жевал, пятнал одежду, и кажется, не было для него ничего важнее толстенного бутерброда с колбасой, яйцом и огурцами, который он обеими руками запихивал в рот. Потом он вытер прославленные пальцы о жилетку, ощупью поискал сигарету, извлек из-под горы нот надкушенную луковицу, и, меж тем как Мария все еще ожидала, что ее выгонят из консерватории за бездарность или за неумеренное посещение погребков, у них завязалась вполне уютная беседа. Фадеев спросил ее, как поживает папá, поинтересовался ее успехами и не устает ли она от поездок туда-сюда, а попутно оба согласились, что Тургенев — замечательный писатель. Ей было хорошо и покойно, рояль пах ореховым деревом и корицей, и недавний страх обернулся восхищением. Что за мужчина, что за человек!

— О чем вы думаете, дорогая моя?

— О вас, Федор Данилович…

— Я спросил, как вы ладите с вашим педагогом по специальности. Как вы к нему относитесь?

— Неплохо, Федор Данилович, неплохо!

— Он рассказывал вам о мировом духе?

— Да, — ответила она, — дух ведет себя диалектически.

— Возможно, — проворчал Фадеев. — В мою компетенцию это не входит. Правда, у меня есть вполне обоснованное подозрение, что в ближайшем будущем наш друг может пуститься вдогонку за мировым духом.

— Вот как, неужели? И куда же, позвольте спросить?

— В Россию-матушку. На мою несчастную родину. Я бежал от этой революции, Мария. Я видел, как угасали люди, как истощенные лошади падали на дороге, а голодающие тотчас бросались на них с ножами. — Фадеев доел луковицу и продолжал: — Мой уважаемый коллега, вероятно, хороший педагог. И к музыке относится очень серьезно, что я в нем ценю. Но что до политики, то у него в голове полная каша. Он полагает, будто призван дирижировать огромными советскими хорами во славу Сталина, а поскольку вы очень молоды, я позволю себе дать вам совет: ни под каким видом не уезжайте с ним. Даже если он будет упрашивать, останьтесь здесь! Я буду до крайности огорчен, если потеряю одну из самых талантливых наших студенток.

Она грезит? Нет, она в кабинете Фадеева. Мария вскочила, бросилась к нему, схватила крепко пахнущую луком руку, одаренную прославленным бархатным туше, и пылко поцеловала. Поступок не вполне comme-il-faut,[55] но иначе она не могла, ей было необходимо прижаться губами к этой руке.

— Спасибо, — выдохнула она, — спасибо!..

— Дитя мое, вы меня поняли?

Ну конечно! Еще бы! Она расхохоталась. Теперь не грех и пасхальным каникулам начаться! По мраморной лестнице она выпорхнула на воздух, в фантастический вечер, кругом реяли флаги, цвели цветы, танцевал народ, розовели озаренные солнцем песчаниковые фасады. Одна из самых талантливых наших студенток, одна из самых талантливых наших студенток! Она выскочила из поезда прямо в объятия Макса.

Приходы / Уходы

Лаванда — старый друг дома, и сомневаться в его вердикте не было оснований. Лабораторные анализы выше похвал, так он сказал, все свидетельствует о нормальной беременности, протекающей без осложнений.

Луиза восседала у торца кухонного стола, чистила картошку для г-на Макса. Не говоря ни слова. Смотрела на Марию мудрыми, увлажнившимися глазами, потом выдвинула ящик, достала клубок шерсти и спицы, на которых висел крохотный чепчик. Она заметила, она ждала ребеночка.

— Марихен, — всхлипнула Луиза, — милая моя Марихен, неужто я дождалась! — И эта женщина в черном, с потрескавшимися от работы пальцами, принялась так ловко орудовать спицами, нанизывать петли, вывязывая чепчик, что Мария прямо воочию увидела головку младенца, слипшиеся глазки, курносый носишко, ротик и первую улыбку. Растроганная, она слушала клацанье спиц, с незапамятных времен возвещавшее новую жизнь, потом встала, вышла на прибрежную лужайку и по следу аромата сигары направилась в парк. На сей раз ей удалось найти папá. Он сидел на корточках на черной влажной земле и, как всегда, подрезал свои розы. Когда она оказалась рядом, он снял соломенную шляпу Шелкового Каца и с улыбкой, снизу вверх, взглянул на дочь.

— Ты почему плачешь, сокровище мое?

— От счастья.

— Ты беременна?

— Да, папá, у меня будет ребенок.

Он неуверенно встал, вытер руки о садовый фартук, прижал шляпу к груди и сказал:

— Ты справишься.

— Правда? Ты так думаешь?

— Знаешь, иной раз мне кажется, что сил тебе хватит на двоих. Это у тебя от деда, от Шелкового Каца. — Папá снова нахлобучил соломенную шляпу, нацепил на нос пенсне, пригладил ладонью поседевшую бородку. — Хотя нет, дед теперь я. Шелковый Кац отступает на поколение назад, и впредь мы будем называть его прадедом, а портной-иммигрант станет далеким предком, исчезающим в незапамятных временах. — Минуту-другую он с улыбкой смотрел в лучи закатного солнца, потом сказал: — Итак, ты собираешься постучать, но не успеваешь дотронуться до двери, как из кабинета доносится русский бас: «Entrrrez, Mademoiselle!»

— Папá, я уже раз десять тебе рассказывала!

— Привыкай! Скоро тебе придется каждую историю рассказывать десять раз! Двадцать, тридцать, пятьдесят! Ты была в точности такая же, солнышко! Перед сном я должен был каждый вечер рассказывать про Шелкового Каца, про метрдотеля с бакенбардами, про вокзальное начальство, про телеграфиста, и горе мне, если я пропущу хоть одного официанта!

— Папá, можно спросить?

— Конечно, ты же знаешь.

— Но ответ должен быть четким и ясным.

— Если вопрос разумный.

— Ты на меня сердишься?

— С какой стати мне сердиться?

— Ну, что я вышла замуж.

— Я счастлив, детка. Мы, евреи, знаешь ли, устанавливаем сплошь непрактичные правила, которыми ужасно все усложняем. Почему мы так делаем? Много времени утекло, пока я нашел объяснение. И очень простое. Мы окружаем себя всеми этими законами, чтобы при всем желании нам было некогда поразмыслить о пределе. Хотя и у нас, евреев, есть потусторонний мир.

— Истории.

— Да, истории. В этих историях мы продолжаем жить… Ну, стало быть, ты вошла. Стоишь в святилище, и что же ты слышишь?

— Он чавкает.

— Чавкает?

— Да. Чавкает, жует, глотает. Огурцы, супы, целые луковицы!

— Сырые?

— Сырые! Этот утонченный человек! На мой взгляд, прямо патология какая-то. Мало того, он все роняет на себя.

— Роняет?

— Ужас! Весь в пятнах! Скажи, папá, ты правда считаешь, что я смогу продолжать учебу?

— Разумеется. Пока животик не мешает, я никаких проблем не вижу. Майеру ты уже сообщила?

Она покачала головой.

— Тогда иди, милая. Скажи ему.

Она отправилась в гостиную, где Майер установил второй телефон. Задумчиво постояла возле буфета и словно бы вдруг увидела маленькую девчушку, с любопытством ползущую к львиной лапе. Взяла в руки рамку с фотографией — молодой папá и двадцатилетняя маман, теперь без пяти минут бабушка. Кто знает, думала Мария, может, время вправду идет по кругу, как на часах, как в природе, одни уходят, другие приходят. Осторожно закрыв дверь, она позвонила Губендорф.

— Где это произошло? — восторженно закричала в трубку подруга. — Не на канапе ли?

— Голубушка, придет и твое время.

— Ты уверена?

— Ну конечно. — Чутье подсказывало, что бедняжка Губендорф, тщетно искавшая мужа, нуждается в утешении, и она заметила: — Ты не слишком обольщайся. Может статься, будешь при этом смотреть в потолок и увидишь в плафоне кучку золы.

— Какая прелесть!

— Дохлые мухи.

— Мушиная гробница! — возликовала Губендорф.

— Напиши мне. Поняла, дорогуша? Мы не должны терять друг дружку из виду.

— Ты такая сильная, Кац, милочка. Мне до тебя далеко.

— Скоро будешь так же счастлива, как я.

— Точно?

— Точно. Вы все приедете на крестины, я планирую большое торжество.

— Как на твою свадьбу?

— Лучше! И размахом побольше! С белыми палатками, слугами во фраках и оркестром а-ля Гленн Миллер, подплывающим на плоту. Ты, само собой, моя почетная гостья.

Когда майеровская «Веспа» подкатила по вязовой аллее к дому, Мария сидела на канапе, с маменькиным, пардон, с бабушкиным романом на коленях, а на толстой стеклянной столешнице перед нею стояла чашка целебного чая.

— Тебе нехорошо?

— Макс, — сказала Мария, — у нас будет ребенок.

— Что?! Ребенок? Правда? Я буду отцом?

— Да, господин Макс, — с порога сказала Луиза. — А теперь марш на кухню! Мыть руки! Тогда сможете поцеловать будущую мать.

С восторженным кличем, каким молодые пастухи оглашают пастбища и вершины, с кличем радости жизни, рвущимся к небу из глубин души, Макс ринулся к Луизе и так стремительно заключил ее в объятия, что оба пошатнулись и налетели на дребезжащий буфет.

— О Боже, господин Макс!

Мария подошла к окну, выглянула в сумерки, окружившие гладкое серебряное озеро темно-зелеными тенями. На причальном столбике сидела чайка, вся розовая в лучах заходящего солнца, и, хотя будущей матери было невмоготу смотреть на пламя заката, она осталась у окна, наблюдая, как гаснет чайка.

* * *

Дни бежали за днями, а кроме ее животика, ничего почти не менялось. В мае, когда после молебнов шла по городку, она приветливо здоровалась направо и налево, и прохожие тоже приветливо здоровались, мужчины приподнимали шляпу, женщины заговорщицки улыбались. Теперь она здесь своя, одна из них, будущая мать и супруга партийного председателя in spe.[56] Во всяком случае, Майер был по-прежнему совершенно уверен, что вскоре примет наследие мясника. Пока что до этого еще не дошло, пока что старая эпоха держалась в седле, но восходящий политик уже приобрел председательские замашки. Он знал полгородка по именам, помогал старым дамам нести сумки с покупками, подвозил паралитиков в инвалидных креслах к избирательным урнам, стоял с рыболовами у озера, с яхтсменами — в гавани, пел в церковном хоре, вступил в общество краеведов, участвовал в массовых походах, а сидя в компании за пивом, намекал, что максимум через несколько недель возглавит эту заспанную лавочку. Мария относилась к этому скептически, но остерегалась критиковать майеровский оптимизм. Она любила мужа и не сомневалась, что он будет ребенку прекрасным отцом.

Происходящее вовне — что дома, что в консерватории — оставляло ее внутренне безучастной, она все делала как бы левой рукой и наполовину с облегчением, наполовину с разочарованием констатировала, что Айслер не заметил ее беременности, даже когда она, отставив пальчик с обручальным кольцом, подносила к губам чашку целебного чая. Однажды под вечер застолье в экзистенциалистском погребке обернулось по ее милости небольшим партийным судилищем.

— Товарищи, — объявила она авангардистам, — боюсь, я должна кое в чем признаться. Уже некоторое время назад я вступила в брак, который определяется буржуазными категориями мужа…

Айслер онемел. Онемел и оцепенел. Он вообще слушал? По дороге к вокзалу мечтал о красных звездах и бесклассовых гармониях и клялся, что сегодня же ночью сочинит канон, гимн во славу отца народов, Сталина, и посвятит его ей, своему дорогому товарищу!

Господи, он что, вправду ума решился?

Равнина за вагонным окном погружалась в синий ночной сумрак, а Мария набрасывала письмо, где однозначно давала понять, что отнюдь не намерена отправляться вдогонку за мировым духом. В следующий понедельник Айслер, стоя у окна, сцепив руки за спиной, объявил тоном политкомиссара, чтобы она шла к Фадееву.

— Прямо сейчас?

— Товарищ, это приказ!

Больше Айслер не сказал ни слова, но Мария поняла: он решился уехать к своей вершине. Мимо секретарши она ворвалась в кабинет директора. Фадеев как раз хлебал суп с омлетом.

— Федор Данилович, — со слезами выпалила она, — вы были правы, он уезжает, уезжает за мировым духом!

— Мы не можем его удержать, мадемуазель. Но что с вами? Будьте же благоразумны!

— Я жду ребенка.

— От кого?

— От Майера.

— От флейтиста?!

— Нет. Майер не из наших.

— Не из наших, — с облегчением вздохнул Фадеев, — слава Богу.

Десять дней спустя консерватория в полном составе была на вокзале, провожала Айслера, который международным экспрессом уезжал через Берлин в Москву. По распоряжению Фадеева, секретарша угощала водкой и хлебом-солью, все размахивали красными флагами, скрипичный квинтет играл «Интернационал», по равнине пыхтел скорый поезд, в вокзальном буфете появилась Соловушка, Шелковый Кац влюбился, Максимилиан Майер поедал глазунью из двух яиц, коммивояжер, торгующий соусом в кубиках, вошел в комнату, эшелон с боеприпасами промчался мимо станции, а когда шум поезда затих над залитыми солнцем рельсами, Мария услышала в тишине чей-то голос, свой собственный:

— Остается лишь надеяться, что господин доцент найдет свое счастье среди счастливых советских людей.

— Счастье дирижера-хоровика, — добавил Фадеев с горькой усмешкой.

Через два дня Мария получила запятнанную маслом открытку.

Понадобится некоторое время, писал Фадеев, чтобы найти адекватную замену доценту Айслеру. Поэтому он просит ее пока в консерватории не появляться, спокойно ждать ребенка. «С наилучшими пожеланиями Вам и Вашему батюшке. Искренне Ваш, Федор Данилович Фадеев».

* * *

Покуда все хорошо, не так ли? Все устроилось. Нет больше нужды мотаться на поезде туда-сюда, Айслер исчез в безбрежных просторах на востоке, и доктор Лаванда считал ее анализы крови вполне приемлемыми. Если ночью она неожиданно просыпалась, Макс спешил вниз заварить травы — кто потеет, должен жить, — а затем помогал ей поменять простыню. Он всячески опекал ее и ублажал, относился к ней как к царице, повелевающей таинственной державой, и чего только не придумывал, чтобы, как он восторженно кричал, достойно встретить нового гражданина Земли! Столяру, члену правления партии, был заказан пеленальный комод. Другой член правления, декоратор, оформил детскую. Еще двое, каменщики, забетонировали подвал, и после нескольких дней, наполненных шумом и пылью, в подвале кацевского дома, где уже стояла новенькая детская коляска, состоялся небольшой вернисаж. Заместитель мясника, водопроводчик, установил там подлинную сенсацию — сверкающую хромом стиральную машину с автоматической программой.

— Эта машина, — воскликнул Майер, — триумф современной техники, стирающая пеленки веха на пути прогресса!

Засим он провозгласил хвалу Луизе, доброму гению семьи, и велел ей выйти вперед, чтобы на глазах у правления нажать кнопку пуска. Старт! Машина работала, в самом деле работала, поскольку еще до конца месяца зампредседателя (стиральная машина) предложил ввести Майера в правление партии в качестве секретаря-протоколиста. А так как столяр (пеленальный комод), декоратор (занавески) и оба каменщика (подвал) поддержали это предложение, честолюбивый Майер вступил в свою первую партийную должность. И отныне протоколировал заседания, состоявшие из монотонного зачитывания пунктов, по которым нужно провести переговоры.

«29 августа 1947 г.

Сижу в беседке, — писала Мария в дневнике, — и мне хочется, как тогда, в Генуе, обратиться к жизни.

Нынче утром курьер доставил мне 21 розу. Чудесно. Замечательно, а учитывая тот факт, что в парке у нас роз полным-полно, даже оригинально. Но вот что скверно: казалось бы, все обстоит превосходно, и тем не менее меня гнетет ощущение какой-то угрозы. Вместе с ребенком растет страх. Груша упадет с дерева — я вздрагиваю. Прогулочный пароходик растает в тумане — я растрогана до слез. А если папá оставит на террасе, в ванной, в уборной, в беседке кучки сигарного пепла, меня обуревает такая ярость, что я готова разнести Луизу в пух и прах. Вот сегодня утром накричала на нее: Убери сию минуту! Слышишь, сию минуту!»

Позднее в этот день, когда ей исполнилось двадцать один, Мария с кружевным зонтиком маман стояла на террасе, глядя, как папá с сумкой для гольфа, из которой торчал железный букет садовых грабель и тяпок, бредет по прибрежной лужайке. И у нее вдруг словно пелена спала с глаз. Упавшая груша, исчезающий в дымке пароход, рассыпанный повсюду пепел — все эти сигналы указывали на папá. Он съеживается, говорили сигналы, папá съеживается! И он вправду съеживался, уменьшался, причем не только в перспективе. Сама она округлялась, а вокруг старика Каца росла африканская пустыня — его конец. Там уходило уходящее, а здесь — Мария положила ладони на свой тугой живот — приближалось грядущее.

«В тот же день, ок. 20 часов.

Мы только что поужинали. Мой деньрожденный ужин. Грандиозное торжество! Папá уже в постели. Луиза на кухне. Мы с Максом вдвоем за длиннущим столом, оба молчим. Он орудует зубочисткой в своем хищном оскале. Как только я встала, он мигом доел все, что я оставила. Но разве он не прав? Разве воспрещено обглодать с косточки мясо? Майер жаждет жизни, признания, влиятельности, власти. Жаждет больше, от всего, держу пари: он все получит. И за двоих он лопает потому, что чувствует в себе склонность к росту, к величию.

Не то что папá. Вся его жизнь была уменьшением, процессом съеживания. Мать в свое время от него упорхнула; жена, сын и сестры оставили его ради Иисуса, а в 38-м ему пришлось убрать с крыши наше имя, закрыть швейный цирк.

Начинаю понимать, что майеровская программа также и моя: мы жизнь, будущее.

Наш ребенок придет / папá должен уйти».

* * *

Однажды субботним вечером в конце сентября возбужденный Макс пригласил свою Марию покататься на лодке. Она сидела на корме, он греб. Греб сильными толчками, и ей вдруг бросилось в глаза, какие у него мускулистые плечи. О да, она отхватила парня что надо, самого лучшего, самого милого, самого красивого, и неожиданно ею овладело дивное ощущение, что нынешней осенью всё, в том числе и она, созреет до полной гармонии. Как беременная дочь умирающего отца — теперь ей это известно — она воплощала непримиримейшее из всех противоречий, антагонизм между жизнью и смертью, и как ни горько, что восход новой жизни обусловливает закат старой, тут она не в силах ничего изменить, придется смириться, спокойно, как папá. Выпрямившись, она сидела на корме, защищаясь от солнца вуалькой, а голубое широкое платье, точно покров Мадонны, облекало плод ее чрева.

— Ты меня слушаешь, любимая?

— Ну конечно.

Макс рассказывал о товарище по армейской службе, который недавно переехал в их городок и открыл врачебную практику. Он гинеколог.

— Представляешь, — восторженно продолжал гребец, — у Оскара все по последнему слову науки. Кабинет у него точь-в-точь как в роскошной калифорнийской клинике. В приемной тебя встречают две белокурые киноактрисы.

— Прости, Макс, ты куда клонишь?

— Я думаю, нам надо поменять врача.

— Ты серьезно?

— Да.

Он охал, пыхтел, греб и при этом продолжал рассказывать про Оскара, про этого гинеколога милостью Божией, который самыми современными методами поможет их младенцу появиться на свет. Конечно, Лаванда слегка неопрятен, иной раз коричнево-желтые резиновые трубки, точно детские кишки, свисали у него из кармана халата, и, несмотря на преклонный возраст, жил он в съемной квартирке. Гинекология, понятно, не его специальность, однако он давний друг семьи и в мрачные годы у него одного хватало мужества появляться в кацевском доме. Способен ли Макс это понять? Едва ли. У Макса за плечами громкая война, а не тихая. Он боялся нибелунгов, а не местных обывателей. Ему не довелось сидеть на низкой ограде, смотреть, как другие проходят мимо, по трое-четверо под ручку, и, вероятно, безнадежно объяснять Максу, почему она хранит верность старику Лаванде.

— Знаешь, — сказала она в конце концов, — обстановка роскошной калифорнийской клиники меня не очень-то привлекает. Думаю, нам лучше забыть о твоем армейском товарище.

Глубокая тишина, оба молчали. Мимо вжикнула восьмерка, восемь гребцов в едином ритме. Пропуская их, Макс поднял весла над водой. Мария улыбнулась ему. Она его любила. У нас наверняка родится мальчик, маленький белокурый Макс, думала Мария, а бусины капель, словно расплавленный свинец, сыпались на зеркало вод.

* * *

В воскресенье она сочла за благо отправить Макса к мессе одного. В ее положении, сказала она, преклонять колени не слишком полезно. Но это была не единственная причина, по которой она осталась дома. Во время беременности, когда столь многое изменилось, она пришла к убеждению, что вера должна вырастать сама собой, как ребенок под сердцем у матери. После ухода Макса старый Кац, опираясь на трость, поднялся наверх к дочери, предложил выпить на террасе чайку. Некоторое время они молча сидели в креслах, потом папá сказал:

— Ну-ка, выкладывай, милая моя, мне не терпится. Ты получила письмо, конверт в жирных пятнах. Что он тебе пишет, мой старинный друг Федор Данилович?

— Боюсь сказать.

— Он хочет от тебя отделаться?

Она прикусила губу. Потом положила руку на предплечье папá и сказала:

— Не пугайся!

Он вздрогнул. Посмотрел на нее, воскликнул:

— Нет, неужто правда?

— Да, — прошептала Мария. — Ученица мастер-класса.

— Ученица мастер-класса… У великого Федора Даниловича Фадеева!

— Со следующего семестра, — добавила она, — после родов. Он дал мне несколько домашних заданий, в частности Первое интермеццо Брамса.

— Мы победили, сокровище мое, мы победили! Ученице Федора Даниловича откроются сердца метрополий, подмостки концертных залов и не в последнюю очередь бумажники ловких агентов. «Стейнвеи», «Бехштейны» и «Бёзендорферы» падут на колени, умоляя: играй на мне, виртуозка!

Она рассмеялась. Папá отпил глоток чаю и спросил:

— Кстати, ты обратила внимание на самшитовую изгородь? Она выросла на целых десять сантиметров. Мы правильно сделали, когда беспощадно ее подстригли.

— Да, хороший год. Еще чайку?

— Пожалуй, мне не повредит глоточек виски. Изумительный нынче день, по-моему.

Мария принесла поднос с виски, налила ему.

— Думаешь, ты будешь счастлива с Майером?

— Думаю, да. Почему ты спрашиваешь?

— Потому что никогда его не вижу. Недавно он вышел из кухни и, представь себе, поздоровался. Очень мило с его стороны.

Мимо проплыл прогулочный пароход, исчез в туманной дымке, вероятно, это его последний рейс, конец сезона.

— Брамс, — сказал папá. — Значит, начинаем с Брамса. А что еще?

— Разное. Ноты пришлют на той неделе, с аппликатурой Фадеева, которую впишет секретарша.

— Может, отблагодарим ее шелковой блузкой, как ты считаешь? — Он выпил виски. — Налей-ка еще!

Мария медлила.

— Папá, Лаванда сказал…

— Лаванда, Лаванда! Лаванда устарел, так и запомни. Отстал от времени. Если б твой Майер пораскинул мозгами, давно бы послал тебя к другому врачу.

— Вот как, неужели?

— Мне вдруг стали нравиться горы. Никогда я их не любил, а теперь они мне нравятся. Знаешь, я не удивлюсь, если родятся близнецы.

— Близнецы?!

— Да, близнецы. Твой брат всегда так радуется, когда крестит их. Но прежде мы отпразднуем твой день рождения, устроим настоящий прием, с холодными закусками, с музыкой и фейерверком…

— Папá, мой день рождения давно прошел.

— Правда?

— Помнишь мое тринадцатилетие, тогда, до войны?

— У мадам Серафины…

— В гостинице «Модерн»…

— Когда мы вошли в столовую, муссолиневские чернорубашечники повскакали со стульев.

— В Генуе, милая моя, твой отец вырвал себе сердце из груди. И все напрасно.

— Напрасно?

— Нибелунги пощадили нашу страну. С тем же успехом мы могли остаться дома. Но твой брат так меня донимал. Корил, что я ставлю под угрозу твою жизнь, твой талант, твое великое дарование!

— Там нет роялей…

— Ну, кой-какие все-таки есть. Правда, ужасно расстроенные! С прогнившим нутром! Моцарт на них звучит как Шёнберг. По клавишам ползают муравьи, жуки и прочая нечисть. Они даже войлок на молоточках сжирают. Ты мне не веришь?

— Нет, — засмеялась она, — ни единому слову.

— Почему?

— Потому что ты никогда не был в Африке.

Он обиженно заворчал.

— Да ладно, папá. Это замечательная история.

— Это чистая правда, и когда ты будешь рассказывать своим детям про их деда, то покажешь им орден, которым англичане наградили меня за победу в чемпионате. Он лежит у меня где-то в шкафу, со старыми шляпами.

— Ах, я понимаю, — вдруг воскликнула она. — Ты имеешь в виду, что у обеих будет по ребенку — у Марии Кац и у Марии Майер… Папá? Ты спишь, папá?

Он большими глазами смотрел на нее.

— О чем бишь мы говорили? Я потерял нить, прости…

В пути II

На аварийном участке, под вечер.

Мария стояла у отбойника, в длинной веренице автомобилистов, смотрела в пустынный простор, надеясь, что аварию скоро ликвидируют. Чуть дальше впереди на крутом откосе виднелись следы колес и легковой автомобиль, боком зависший на склоне; из-под капота валил жирный черный дым. Мерзко пахло машинным маслом, бензином и горелой резиной. Пожарные поливали остов автомобиля пеной, а солнце проступало сквозь бурую завесу как круглый диск без лучей. Долго ли придется ждать? Когда поедем?

Она сердилась. Могла бы заранее принять это в расчет. В конце летних отпусков, когда все возвращались домой, частенько случались аварии. Движение встало, причем в обоих направлениях, над магистралью нависла напряженная тишина. Не повезло. Теперь она снова потеряет время, которое успела наверстать. Да, как нажито, так и прожито.

Из глубины ландшафта, мало-помалу нарастая, послышался вой сирены, вероятно «скорая помощь».

Голые, сжатые поля.

У горизонта уборочные машины.

И послеполуденная духота, бессмысленное стояние, ожидание, раздумья. Мужчины всегда стоят, верно? У алтарей, в парламентских кулуарах, на приемах, на рыбалке, в карауле, на кафедрах, за ораторскими и дирижерскими пультами, в танковых башнях и на постаментах памятников. И конечно же одному из этих возвращающихся домой отпускников хватило бесстыдства прямо из толпы, облепившей парапет над летним ландшафтом, пустить струю мочи. Спору нет, незадолго до эпохального конгресса, где Майер выступит со своей программной речью, обижать инструкторов никак нельзя, мальчугану это известно. И что действовала она по поручению Майера, ему тоже известно, как и то, что инструкторам она симпатизирует не больше, чем он сам. Надо было коротко упомянуть о приглашении на этот идиотский матч, и баста, так нет же, ей зачем-то понадобилось добавить, что на стадионе он будет в гуще простого народа. И что ей, матери, ничуть не мешает, что Падди из простой семьи. Господи, какая неприятная оплошность! А дальше? Хотела ее загладить — и совершила еще одну!

Стоять.

Ждать.

Многие были в робинзоновских шляпах, купленных в Римини или Каттолике, уплетали арбузы, пили кофе из термосов, сидели вокруг походных столов, пялились в игральные карты. Некоторые заливали воду в дымящиеся радиаторы; другие проверяли аккумуляторы, пинали ногой покрышки. Шоферы грузовиков нетерпеливо ждали в кабинах, а за мутными стеклами туристского автобуса виднелись пассажиры, спящие с открытым ртом. Из громадной фуры для перевозки скота тянуло сладковатым запахом хлева, и Мария подумала, не стоит ли сказать шоферу, что его груз изнывает от жажды.

Снова сирена, на сей раз в другом направлении, на запад, где вскоре затихла в глубине ландшафта.

Господи, как бежит время! Об Айслере много лет ничего не слышно, наверно, он погиб от голода в сталинских лагерях. А Фадеев, замечательный Федор Данилович, года два или три назад уехал в Японию, чтобы обрести священную тишину, последний покой, дату смерти, отсутствующую в энциклопедии.

Мария знала, что примерно десятью километрами дальше есть база отдыха для дальнобойщиков. Но кому позвонишь? Кого попросишь истребить глупость, которую она сделала нынче утром? Сложный вопрос. Медленно Мария вернулась к машине, покрутила настройку радиоприемника, побарабанила по рулю. Может, позвонить Луизе? Но пока она поднимется со стула! Да доползет до телефона, снимет трубку и поймет, чего хочет от нее Марихен! Может, Перси? Уже лучше. Он единственный, кому ничего не надо объяснять. Он сразу ее поймет, почти наверняка. Милый мой Перси, могла бы сказать она, у меня к вам просьба. Будьте добры, сходите к нам на террасу и снимите лампионы.

Что я должен сделать?

Снять лампионы! Пока мальчик их не увидел…

Близнецы

Внезапно что-то звякнуло. Моя фарфоровая чашка, успела подумать она… или стакан папá… но и вопрос, и звяканье отзвучали, эхом прокатились в великой сумрачной пустоте, а очнулась она на больничной койке, кругом суетились медсестры в белом, на животе у нее лежал пузырь со льдом, и ее не оставляло странное ощущение, будто по краям она разжижилась. Откуда шла боль и где прекращалась? Почему из глаз текли слезы? Так много вопросов и ни одного ответа. Жалюзи даже днем не открывали, и где-то поблизости, видимо в другой палате, звонил телефон, звонил и звонил, причем трубку вообще не снимали. Вдобавок эти несносные столики на колесах! Звон! Дребезжанье! Да какое! Действующее на нервы, подавляющее, сводящее с ума, жуткое дребезжанье. С пяти утра до семи вечера сестры возили по отделению эти столики, перекатывали их через пороги, налетали на спинки коек, на тумбочки, а поскольку каждый был уставлен чашками, флакончиками с лекарствами, стаканами с букетами термометров, звону и дребезжанию не было конца. Когда в палату входила старшая сестра, она включала свет. Потом вежливо спрашивала, не стало ли госпоже Майер получше, как там температура. Старшая сестра, преисполненная сочувствия. Спрашивала, какие у нее пожелания, хвалила красивый букет роз, обещала вкусный ужин, и не будь пациентка до такой степени слаба, она бы пала в ноги старшей сестре, как в свое время настоятельнице монастыря Посещения Елисаветы Девой Марией. Милая, дорогая старшая сестра, сказала бы она, делайте со мной что угодно, я прошу только об одном: не давайте температурному листу после занесения новых данных ударяться о койку!

Напрасно Мария плакала, напрасно хныкала. Температурный лист висел в изножии койки на двух цепочках, и милая, добрая старшая сестра по-прежнему предавалась своему хобби: бум! Температура отмечена: бум! Неужели она не замечала, какое сотрясение удар свинцовой рамки с картонной табличкой производил в пустом животе роженицы? Или она делала так нарочно? Сердилась, что температурная кривая пациентки каждый вечер ползла вверх, как при малярии, и оттого считала необходимым назначить ей небольшое, но довольно суровое наказание — бум?!

Бум! Марии только и оставалось, что лежать и страдать, плакать и ждать. Ждать Оскара, современного гинеколога, и, слава Богу, его появление обеспечивало некоторый покой. Перед его приходом столики замирали. Телефонную трубку снимали. Сестры подкрашивали губы, пудрили щеки, поправляли шапочки и на цыпочках порхали по отделению — убирали лоток, опорожняли горшок, смахивали с тумбочки опавшие розовые лепестки. И вот он! В окружении медицинских субреток в отделение вплывал Оскар и первым делом принимался мыть свои тонкие руки. Намыливал и тер немыслимо долго, производя ими какие-то визгливые звуки, будто котенка топил в умывальнике. Потом щипал за щечку одну из сестер, обычно самую молоденькую, в ответ все хором хихикали, а он с возгласом: «Ну, как мы сегодня себя чувствуем?» — боком усаживался на край койки. Старшая сестра гордо вручала ему температурный листок, который он принимал с улыбкой, и краснела до корней волос. Далее сей хищный щеголь щупал пациентке пульс, причем его наманикюренные пальцы располагались на голубых жилках белого запястья как на грифе скрипки. Трогательный жест, о да, конечно, однако все напрасно, сердце бедняжки Майер уже не откликалось.

Иногда возле койки сидел Макс, подперев голову рукой, и плакал как мальчишка.

— Если б ты послушала моего совета, — всхлипывал он, — если б твоим врачом был Оскар, а не Лаванда, ничего бы не случилось.

Мария впервые видела мужа плачущим, но слишком устала, чтобы утешать его.

— Спасибо тебе за чудесные розы, — сказала она.

— Они не от меня.

— Не от тебя?

— Спи, — тихо сказал Макс. — Спи и выздоравливай, любимая.

* * *

По дружбе Оскар заходил и в выходные. В таких случаях без медицинского халата: в светлых брюках с заутюженными складками и синем блейзере с золотыми пуговицами, украшенными тиснеными якорьками. Картинка, а не мужчина! Он становился у изножия постели, рассказывал о рискованных поворотах под парусом, приглашал ее на вечеринки в яхт-клуб. Посчитав пульс, осторожно клал ее руку на одеяло. Когда-нибудь у нее будет замечательный малыш, говорил он, улыбался и выходил из палаты прежде, чем она успевала показать ему язык.

Тихие дни в жемчужно-серых сумерках.

Она лежала и дремала, видела сны и плакала. Появление сестер, сцеживание молока или помпезные визиты Оскара стали банальной рутиной и от повторения в конце концов взаимно уничтожились. Обед уже приносили? Она не имела понятия. В палату, коконом окружавшую ее, внешний мир не проникал, она оставалась сама по себе, как дитя в утробе матери (или это были близнецы? Ей не сказали. Никто об этом не заикался). Но вечерами, когда солнце клонилось к закату, меж планками опущенного жалюзи появлялось белое крыло, словно часовая стрелка подползало к койке, взбиралось выше, теплело, а потом, дивно приятное и легкое, ложилось на ее пустой, дряблый живот.

— Здравствуй, ангел! — говорила она.

— Привет, Мария!

— Розы были от тебя?

— Нет, — отвечал ангел, — от монсиньора.

— Мой брат приезжал сюда?

— Да, сразу после родов.

— Странно, я не помню. Что он говорил?

— Ах, это лучше забыть. Ты только разволнуешься.

— Нет, ангел. Как раз наоборот. После этого визита я в полном замешательстве. Догадываюсь, что брат сказал мне нечто ужасное. День и ночь угрозой нависающее надо мной. От этого я совсем больная. Помоги мне! Пожалуйста! Скажи наконец, что случилось с моими детьми.

Но ангел молчал, а заходящее солнце окрашивало багрянцем оперение его крыльев, слегка раскинутых для взлета.

— Погоди! — воскликнула она однажды вечером. — Скажи, где мои близнецы!

— Мария, — молвил ангел, — мы должны верить, как это ни больно, мы должны верить.

— Понимаю, — глухо ответила она. — Мы должны верить, что мои близнецы никогда не попадут на небо, что вечное блаженство для них навсегда под запретом.

— Да, — согласился он, — к сожалению, их нельзя было окрестить.

— Но они же не виноваты!

— Нет, не виноваты.

— Совершенно невинные, безгрешные!

— Да, конечно. Хотя из катехизиса тебе должно быть известно, что лишь крещеные вправе узреть лик Божий.

В коридоре дребезжание — столик на колесах!

— Последний вопрос, — взмолилась Мария, — куда они попали?

— В лимб, — тихо сказал ангел.

— Ты знаешь, где это?

— Меж небом и адом, меж блаженством и проклятием, меж светом и…

Дребезжа, столик перевалил через порог, потом милая старшая сестра встряхнула градусник, сунула его пациентке под мышку и воскликнула:

— Ну, госпожа Майер, где же посетитель, с которым мы так мило болтали?

* * *

Макс стоял у окна, засунув правую руку в карман брюк.

— В правлении, — сказал он, — все единогласно заявили, что я человек подходящий. В моих способностях никто не сомневается.

— Замечательно!

— Замечательно? А толку-то? Шиш с маслом! Они решили снова выдвинуть на выборы кандидатуру нынешнего председателя.

— Мясника.

— Да, мясника.

— Нельзя забывать, — попыталась Мария утешить мужа, — война кончилась не так давно.

— Три года прошло, Мария. Чуть не целая вечность!

— Возможно. Но старый порядок пока действует. И старый страх.

Он стоял.

Она лежала.

Было первое воскресенье октября. Она лежала здесь уже две недели и могла выдержать все, даже плач младенцев, только не безмолвную, укоризненную спину Майера.

— Еще на свадьбе можно было заметить, — вдруг сказал он.

— О чем ты, дорогой?

Вообще-то она точно знала, что он имел в виду. Многолюдным празднеством их свадьба не стала. У папá выдался плохой день, и, опираясь на Луизу и Лаванду, он рано ушел к себе. С Губендорф, подружкой невесты, тоже возникли проблемы. Хотя оранжевое гипюровое платье прекрасно подчеркивало ее бюст, офицеры, товарищи Майера, ее игнорировали — косы венком а-ля Гретхен давным-давно вышли из моды. Мария изо всех сил старалась успешно исполнить две роли разом — невесты и хозяйки дома. Одного благодарила за подарок, тут же предлагала другому виски, улыбалась через плечо и пожимала руки. Развлекала и чаровала, знакомила и сводила вместе, заводила в беседке старинный граммофон, а в сумерках зажгла над парапетом террасы лампионы. Но оказалось трудно, едва ли не безнадежно создать из пестрой толпы компанию. Господа офицеры держались особняком, а когда Луиза угощала их пирожками, ее, как нарочно, укусила оса. Воротник сутаны затягивался все теснее, офицеры потели в наглухо застегнутых мундирах, а у Губендорф под мышками расползались серые пятна. Невеста с женихом начали тур вальса, и Мария, уже в круженье, успела организовать вторую пару, но Губендорф так и осталась сидеть в одиночестве на круговой скамейке (до ужаса оранжевая!), никто из кавалеров на нее даже не посмотрел. Лаванда кружил в танце Луизу, а Мария отвела подругу в сторону и расплела ей медово-тяжелые белокурые волосы.

«Так ты выглядишь куда красивее, голубушка моя, не стоит забывать, времена изменились!»

Потом Мария поставила «In the Mood» Гленна Миллера и дерзнула потанцевать с отринутой. Увы! Мужская половина гостей, к сожалению включая и Майера, не выказала готовности последовать примеру хозяйки дома. Около десяти невеста, вконец измученная, сидела на берегу, опустив ноги в воду, и плакала горючими слезами. Из динамиков доносился треск, танцплощадка пустовала. Брат, прихватив бутылку коньяка, устроился на террасе, и, хотя Лаванда очень старался закрыть ставни в спальне папá по возможности бесшумно, господа офицеры на прибрежной лужайке решили, что старик Кац желает покоя.

«Пора! — скомандовал один из них. — Уходим!»

Да, уже тогда, в июне 1945-го, они не могли не заметить: человек предполагает, а Бог смеется. Оба они метили чересчур высоко: она — за роялем, он — в политике. Он воочию видел себя на национальных подмостках, в парламенте или в правительстве, тогда как она воображала, будто сможет жить как две Марии сразу — Мария Кац, пианистка, и Мария Майер, жена.

Какое заблуждение! Ничего из этого не вышло, ничего! Ей привозили на столике отсос, чтобы сцедить ненужное молоко, а мясник, вечный партийный председатель, опять обскакал Макса. Оба они потерпели неудачу. Их амбиции не сбылись. Она лежала, он стоял. У нее в животе царила жестокая пустота, у него — холодная ярость, ярость на город, на партию, а в первую очередь на жену, у которой отец еврей, которая родила мертвых близнецов да еще подхватила какую-то необъяснимую горячку. Каждый из них надеялся, что другой нарушит молчание, что зазвонит телефон, заплачет младенец, задребезжит столик на колесах, а время беспощадно уходило. На губах у обоих словно лежала печать. Я не могу тебе помочь, думала она, думал он, потому что я — Макс, Мария — несчастье твоей жизни.

Разъединенные-соединенные.

Максмария.

Мариямакс.

Любовь.

Жизнь.

Смерть.

Мы.

Потом двустворчатая дверь с глухим шумом закрылась, и еще долго после ухода Макса ей чудилось, будто по коридору со смачным чавканьем спешат его резиновые подметки, спешат, спешат прочь. В следующее воскресенье он ушел в горы. Она была благодарна ему за деликатность. Намного, намного проще, думала Мария, переживать одиночество в одиночку.

В пути III

Приезды и отъезды.

Потомки и предки.

Она размышляла и грезила, видела у горизонта отряд уборочных машин, а высоко в небе — тех самых жаворонков, что некогда устремлялись из синих высей вниз, провожая первого Каца и его чемодан на запад, все время на запад, на закат, в слепящее сияние солнца. Она ехала дальше.

От промежуточной остановки пришлось отказаться, уже половина пятого, мальчуган вот-вот будет дома, и Мария живо представляла себе, что было бы, если б он увидел, как старый добряк Перси, чего доброго надушенный и напудренный, беспомощно пытается снять лампионы высоко над парапетом террасы! Перси, крикнул бы мальчуган, это что такое? Вы с ума сошли?

Нет, откликнулся бы Перси со стремянки, ваша мама по телефону просила меня снять и убрать в ателье развешенные утром лампионы…

On a du style. А что произошло? В ее жизни полным-полно всяких неприятностей. Все началось еще с Шелкового Каца, задолго до ее рождения. Любимая, сказал он своей невестке, приложив к щеке ее нежную руку, ты совершенно не постарела, по-прежнему молода и красива. Сегодня вечером в «Гранде» будет в точности так же, причем в многократном повторе, во всех помещениях, в холле, в апартаментах, в зале, в баре: ты такая красивая, скажут ей, ничуть не постарела, наилучшие пожелания по случаю сорокалетия!

Потомки, предки.

От Соловушки, от бабки, она унаследовала склонность поиграть в субретку, вот и сегодня у нее опять двойная роль — хозяйки и именинницы, благодарной за теплые комплименты, которые посыплются со всех сторон, how nice, how lovely.[57] Она ехала дальше.

140… 150… 160…

Блеск усилился, обе колонны дали газу.

Дорогой мой сынок, сегодня утром я вела себя ужасно неловко. Мое замечание о родителях Падди тебя обидело, я сразу заметила. Когда ты ушел, я хотела загладить оплошность, пошла в ателье, достала лампионы, и теперь они висят на террасе и наводят тебя на мысль, что мне нежелательно твое появление в «Гранде». Нет, сынок, я вовсе не хотела привязать тебя этой гирляндой к дому. Я хотела как лучше. Правда-правда. Думала, вы с Падди устроите веселую вечеринку, и, как знать, может, иллюминация в конце концов окажется кстати. Может, в нежном сиянии лампионов ты сумеешь вступить на просторы любви, вместе с Падди, с этой хорошенькой, милой девочкой… Она ехала дальше.

Все ехала и ехала, откинувшись на спинку сиденья, обеими руками сжимая руль, упираясь ногой в педаль, 120… 140… 150… равнина ожила, столица приближалась, поток автомобилей густел, впрочем, как всегда, обычная гонка.

Мне жаль, сынок. Не надо было уезжать. И поверь, я бы предпочла остаться с тобой. Ты — смысл моей жизни. Я живу ради тебя, только ради тебя. Но сегодня вечером я нужна там. Сегодня вечером я опять должна изображать будущую First Lady, супругу твоего папá, и улыбкой благодарить, когда хозяйка гостиницы, старый боевой корабль, в надцатый раз спросит, ходишь ли ты в школу.

В гимназию, мадам!

Быть не может! У такой молодой мамы сын уже гимназист?!!

Невольно она бросила взгляд в зеркало заднего вида, на белый головной платок, черные солнцезащитные очки, красные губы, и с застенчивой улыбкой констатировала, что на Перси можно положиться.

В парикмахерском салоне

Он приподнял бровь.

Пристально посмотрел на нее.

Стоя у клиентки за спиной, вооружился расческой и, восхищенный собственной идеей, выложил одну прядку на лоб: скрипичный ключик!

— Здорово, правда? Тем самым мы намекаем на пианистку-виртуоза…

— Нет-нет, убрать ее! Это уж слишком! Грубовато! Лучше этот ключик отрезать!

Перси стонал. Протестовал. Метался то вперед, то назад, подбегал со спины и плясал вокруг клиентки, умноженный в зеркалах, точно кордебалет, точно целая стая прислужников, сплошные Перси, которые абсолютно синхронно прищуривали глаза, морщили лоб, выпрямлялись и наклонялись, чтобы из перспективы Квазимодо полюбоваться изгибом шеи красавицы. Чего недостает? А главное: что лишнее? Ножницы щелкали, звякали, клацали, щипали, снова и снова их лезвия, словно крылатое насекомое, порхали вокруг высокого начеса ультрамодной прически, не прикасаясь к нему, но и в этой стрижке воздуха был свой метод, свой стиль: Перси подравнивал нимб Мадонны… Минуточку!

Перси замер, устремив взгляд на клиентку, и спросил:

— Мы когда-нибудь носили платок?

— Только автомобильный.

— У вас кабриолет?

— Нет, платком я привязывала шляпку. Чтобы морским ветром ее не снесло за борт.

— Вы плавали по морям?

— Увы, нет. Глупо, конечно, но я опоздала. Осталась на пирсе, в генуэзской гавани. Вы знаете «Модерн»? Никакого комфорта, но атмосфера чудесная, милый персонал, и я без колебаний могу назвать хозяйку своей подругой.

— Мадам! — выдохнул он. — Это вы!

— Я?

— Одри!

— Одри?

— Да!

— По-моему, нет.

— Одри Хепберн. Вот. — Перси открыл иллюстрированный журнал, прислонил разворот к зеркалу, как давным-давно прислонял к мольберту портретный набросок. — Вам она нравится?

— Да, — неуверенно сказала Мария, — глаза интересные.

Как у лани! Изящная фигурка, прическа le dernier cri.[58] Одри, как сообщил Перси, замечательная актриса. Умеет танцевать и болтать о Платоне. Девушка из хорошей семьи. Образованная, умная, европейская. Столь же развязная, сколь и похожая на эльфа. Он усмехнулся и, склонясь к ее уху, тихонько добавил: время грудастых баб наконец-то миновало. Наступает новая эпоха, и, как ему известно из самых что ни есть надежных источников, бюст отходит в прошлое, благодаря Одри.

— Вот как, неужели?

— Да, — сказал Перси. — Бюст ценили те парни, что в войну сидели с ружьями в окопах. Сейчас царит мир, даже в Корее. Теперь спрос на дух, то бишь стиль, шарм, элегантность и красноречие. — Он снова припал к ее уху: — Одри, чтоб вы знали, дочь голландской баронессы.

— Баронессы?

— Отец — коммерсант.

— Коммерсант?

— Ирландско-английского происхождения.

— Джентльмен.

— Не совсем, — заметил Перси, — к сожалению, не совсем. В начале войны старик Хепберн бросил жену и дочь.

— Да что вы!

— В Голландии. Очень тяжелое время для Одри. Одна с матерью-баронессой среди немцев и голландцев. Но как раз тогда она и придумала свой стиль — юбка, блузка плюс берет и несколько платков.

— Берет и несколько платков!..

— Например, вот этот, белого шелка!

Он выпорхнул из ниоткуда, легким облачком окутал прическу, мягко завязался под подбородком, и, пока она, объект волшебного превращения, следила за ним и как зрительница, взгляд ее вдруг стал непостижимым. Перси надел на нее темные очки, настоящего голливудского фасона. Боже, какой удачный штрих! Они придавали ей оттенок светскости и позволяли остаться в том мире, который принадлежал только ей, ей одной. Мода вуалирует. Мода скрывает. Чем герметичнее фасад, тем таинственнее внутреннее содержание. Вот так. Готово. Нажав на резиновую грушу пульверизатора, Перси окружил ее искристым облачком духов, парикмахерская накидка, шурша, соскользнула с груди, кресло, пыхтя, опустилось, женщина в зеркале встала, шагнула в жизнь и к кассе.

— Сколько я вам должна, дорогой мой?

В сумочке куча всякой ерунды, губная помада, карандаш для век, неоплаченный счет, пудреница, но, увы, — какой ужас! — денег в кошельке нет.

— Можно, я заплачу в следующий раз?

Его бедро небрежно выпятилось вперед, задвинуло ящик кассы.

Она одарила его улыбкой, или наоборот, скорее наоборот, сперва улыбнулся Перси, потом она. Может, стоило бы все-таки вспомнить вернисаж? Конечно, своей речью Майер прикончил мечты Перси об артистической карьере. Он стал для городка не Пикассо, а Фигаро. Но его руки, набросавшие карандашный портрет юной Марии, а позднее написавшие ее молодой женщиной у озера, продолжали работать. По-прежнему изгоняли преходящее, фиксировали мимолетное, придавали волнам долговечность. И это касалось даже собственной его персоны. Он не стеснялся слегка подрумянить щеки, красил волосы и так умело укладывал пряди справа веером через всю голову налево, что даже хватало на несколько локонов — будто за ухо засунут букетик черных роз. Нет, незачем обсуждать возвращение Перси к приобретенной профессии. Старые раны давно зарубцевались. Раньше он ее рисовал, впредь будет причесывать.

— До следующего раза, — сказала Майер, закрыла крокодиловую сумочку, на прощание помахала пальчиками и позволила маэстро открыть ей дверь. — Удачного дня!

* * *

Мария распахнула ставни, закрыла окно, подняла руки, взялась за гардины, и тонкая, прозрачно-белая ткань с легким шорохом сомкнулась у ног. Таков был ежеутренний ритуал, повторявшийся у каждого окна. В лиственном ковре, укрывающем южную стену дома, жужжало лето, но в окрестном пейзаже уже сквозила усталость, легкая осенняя расслабленность. Рыбой пахнет? Нет, ни капельки, хорошая погода еще постоит, а стало быть, самый важный вопрос — что надеть? — можно считать решенным. Сегодня вечером она наденет на торжество узенькие брючки.

Она поспешила в ванную, припудрила щеки, поплевала в тушь (эту хитрость она переняла у Перси) и тщательно накрасила ресницы. 29 августа, день ее рождения. Мария знала, что ей предстоит. Когда в дверь позвонят, Луиза поспешит открывать, встретит курьера с цветами, радостно всплеснет руками.

Каждый раз ко дню рождения Макс дарил ей букет роз, по розе за каждый год.

«29 августа 1954 г., — записала она в дневнике, — я опять стала на год старше — 28».

Гм, что за признание? Что за банальная, унылая, скучная истина! Разумеется, она стала на год старше, в каждый день рождения становишься на год старше, таков порядок вещей, разве нет? Она растерянно смотрела на белую страницу и на свои пальцы, сжимающие авторучку. Как быстро все проходит, до ужаса быстро. Кажется, только вчера она сидела в Генуе на причальной тумбе и в одночасье почувствовала, что значит быть крохотной песчинкой в этой беспредельной гармонии, которая заключает в себе все — прекрасное и жуткое, приходящее и уходящее.

«Второго выкидыша, как говорит Оскар, можно не опасаться, — писала она, — и нет никаких причин ставить его диагноз под сомнение. Городок в восторге от Оскара, и никто не удивится, если он сойдет со своей яхты, которую швартует у буя, и, как Иисус, пойдет к берегу по водам. Я следую его советам, избегаю любых усилий, ем чищеные яблоки, пью много чая и, как сказал бы Арбенц, за вычетом всех претензий могу быть довольна нашим браком».

Звонок в дверь.

Курьер, пунктуальный, как всегда.

Мария слышала, как Луиза подошла к двери и радостно всплеснула руками. Немногим позже трехколесный фургончик укатил прочь, а Луиза, сияя как майский жук, положила шуршащий букет на застланный газетами стеклянный стол.

— Красивые, правда?

— Да, — ответила Мария, — у нас в парке сотни таких.

* * *

Год продолжался, по утрам лежал туман, вечера были полны прохлады, в городке продавец жареных каштанов сменил мороженщика. Но то была иллюзия. Под лохматой шапкой продавца каштанов виднелись те же черные кудри, что и под соломенной шляпой мороженщика. Красивый итальянец был как бы собственным близнецом. Вместе с ароматом жареных каштанов он принес на площадь зиму, а шарманочным наигрышем тележки с мороженым возвестит в марте о приходе весны: бим-дидель-дидидель-дам, туту-титуу!

Никаких перемен?

Почему же. В кино каждую неделю новая программа, одежда стала ярче, на улицах прибавилось мотороллеров, а протоколы заседаний правления, которые прежде писали от руки, теперь печатали на машинке, в трех экземплярах.

Машинку, марки «Ундервуд», Майерам выдали со склада национального партийного центра, где покуда отсиживался д-р Фокс, в подвалах без окон. Он чинил множительную технику и запасался терпением, полагая, что рано или поздно его подстрекательские статьи из мрачных времен будут забыты.

Теперь Мария часто сидела в курительной, печатала Майеру протоколы либо письма в банк. Банк оставался любезен, даже очень. Из чистого человеколюбия? Едва ли. Наверняка с некой задней мыслью. Либо рассчитывали таким образом попросить прощения у старика Каца, которым во время войны грубо пренебрегали, либо наперед прикидывали, что д-р Майер, униженный протоколист, в один прекрасный день все-таки пойдет в гору. Как бы то ни было, проблем с банком у них не возникало, цены за квадратные метры росли, и от квартала к кварталу приозерный участок дорожал.

Папá до полудня оставался в постели, а когда спускался вниз, не трогал ни газету, ни вареное яйцо, которое Луиза держала горячим в матерчатом гнездышке. Но под вечер он частенько заходил в курительную, устраивался в мягком кресле и выкуривал свою гаванскую сигару. И тогда все было как раньше: пальцы Марии летали по клавишам, а когда в конце строки раздавалось веселое «дзинь!», старик тихонько свистел.

Однажды вечером, когда он мирно уснул, она выдернула из машинки протокол, вставила новый лист и наконец-то написала письмо, которое нужно было написать еще несколько месяцев назад, — письмо Фадееву. Просила его запастись терпением и обещала при первой возможности возобновить уроки фортепиано. К ее удивлению, три недели спустя пришла перепачканная маслом открытка: «Дорогая Мария, консерватория всегда для Вас открыта. С глубоким уважением, Ваш Федор Данилович. P. S. Вероятно, Вы слышали, что нашему путешественнику не было дано дирижировать сталинскими хорами».

* * *

Теперь они хорошо знали друг друга. Мария знала майеровские шумы: жевание за столом, сопение в постели, храп, когда он крепко спал, бульканье в ванной; а Макс знал ее причуды: вечные опоздания, слабость к шляпкам, нейлоновым чулкам, высоким каблукам или темным очкам а-ля Голливуд. Она страдала от его капризов, он — от ее холодности. Он упрекал ее в том, что она придает слишком большое значение формальностям, а она его — в отсутствии эстетического чутья. Он обзывал ее модной куклой, она жаловалась Луизе, что у него нет чувства стиля. Она любила примерить у портнихи новую осеннюю коллекцию, он же упорно носил одни и те же брюки или ботинки.

Кошмар, верно? Тот самый Майер, который хотел управлять страной, похоже, был не в состоянии купить себе новые брюки. Приходилось вести его в магазин, но, как только они входили в отдел готового платья, начиналась сущая беда. Пока она, внучка великого Шелкового Каца, здоровалась с хозяином, Майер хватал с вешалки первые попавшиеся брюки и опрометью бежал в примерочную, задергивая за собой шторку, словно за ним гналась свора собак. На худой конец она еще готова понять, что политик-демократ не желает шить костюмы на заказ. Что он, так сказать, из солидарности с большинством довольствуется готовым платьем. Ей вполне понятно и что тесноватый пояс ущемляет его достоинство — это вполне по-человечески, тут она согласна. Но что он уже через минуту выскакивал из примерочной и удирал от любезного хозяина и из магазина, — нет, при всей любви, тут ее понимание кончалось.

Он попросту раб своих настроений, этот Майер!

Поскольку первые попавшиеся, случайно сдернутые с вешалки брюки не подходили, он тотчас обижался до глубины души.

— Все! Идем отсюда! И не воображай, будто я стану терпеть чванство этого паразита!

— Да ведь он ни слова не сказал, — заметила она.

— Ты что, не видела его физиономию? Как он на меня пялился! Я лучше в лохмотьях буду ходить…

В этот миг из-за угла вышел городской священник, и Майер, прямо-таки нюхом учуяв его, уже стоял, сняв шляпу, готовый предстать перед духовной особой:

— A-а, ваше преподобие! Доброго вам здоровья! Великолепная проповедь была в воскресенье! Весьма впечатляющая!

Поскольку же его преподобие благоволил улыбнуться, Майер еще долго стоял со шляпой в руке и благоговейно шептал:

— Ты видела, как он мне кивнул? Поверь, дорогая, наш священник тоже считает меня прирожденным партийным председателем.

Либо он на седьмом небе от ликования, либо в смертельном унынии. Либо все его презирают, либо все обожают. И меняются настроения мгновенно! Достаточно ничтожного повода — и у Майера уже резкий перепад, который Мария, точно барометр, предчувствовала заранее. Когда он, возвращаясь с заседания правления, как израненный зверь, переползал через порог, все en détail[59] зависело от того, как она его встретит. Обычно Луиза держала в духовке жаркое, а она, супруга, сладким голосом говорила:

— Пойдем, дорогой, выпьем по коктейлю!

Дальше было две возможности. Либо он смягчался от кухонного аромата, облегченно опускался на канапе и начинал сетовать на глупость товарищей по партии. Либо, бросив на нее укоризненный взгляд, из последних сил плелся вверх по лестнице и, умирая, падал на кровать, — но берегись! Берегись! Надолго Майер никогда не умирал, и самое милое дело — к его воскресению держать наготове еду.

Правда, вечерами в пятницу он обыкновенно бывал в превосходном настроении, так как наутро уходил в ландшафт своего детства, в горы, а там наверху — Мария в конце концов поняла — не было половинчатостей, только поражения и триумфы, только бездны и вершины, прежде всего вершины, где Майер мог себя запечатлеть, установив «Лейку» на автоспуск.

Сентябрь шел к концу, холодало. Идеальная пора для пеших походов, и в один из пятничных вечером, пребывая в особенно хорошем, прямо-таки лучезарном настроении, Майер гордо объявил, что завтра покажет кой-кому из друзей свою малую родину.

— Ах, как интересно. Оскар тоже пойдет?

— Нет, — сказал Макс, — не пойдет.

Пойдет правление. Партийное правление in corpore,[60] а поскольку в мрачные годы мясник прикопил деньжат, теперь у него имелась моторная лодка, на которой он в субботу ни свет ни заря причалил к берегу напротив кацевского дома.

Мария проводила Макса к причалу.

— Береги себя, — шепнула она ему на ухо, и потому ли, что хрипы снобистской лодки напомнили ей о больных легких маман, потому ли, что ручищи мясника, обхватившие маленький штурвал, выглядели как на картине Перси, ей вдруг стало страшно за мужа. Она поцеловала его в смазанные маслом губы, передала в лодку вещи — подбитые гвоздями башмаки, рюкзак, веревку, ледоруб — и неожиданно смекнула, чтó ее напугало. Все, в том числе и мясник, намазали лицо белым жиром, все надели черные, плотно прилегающие снежные очки, большие картузы с козырьками, шерстяные жилеты, брюки гольф и зеленые армейские носки. Майер поздоровался со всеми, все поздоровались с Майером. Сердечный мужской смех, похлопывание по плечу, тычки локтем, поддержка, выпивка. Майер смеялся громче всех. Мясник лишь усмехался, но усмешка была довольная, победительная, ему удалось затащить молодого соперника к себе в лодку, где он его отечески удавит. Лодка отвалила от причала, круто развернулась, мужчины пригнулись, обеими руками схватились за картузы, а затем, оставляя за кормой пенные буруны, моторка взяла курс на южный берег, на горы. Мариин страх сменился ужасом. Человек, за которого она вышла замуж, походил на мясника, во всяком случае в горном снаряжении.

* * *

— Это я, Мария.

— В понедельник, в одиннадцать?

— Нет, сегодня, и как можно скорее!

— Так срочно?

— Да, Перси, очень срочно.

Слава Богу, он нашел для нее время, педалью поднял кресло повыше, спросил:

— Есть конкретные пожелания?

— Да, — быстро ответила Мария, — мне необходимо знать все о мадам Мюллер, жене директора банка.

Говоря это, она постаралась не встретиться в зеркале взглядом с маэстро. Смотрела в журнал, на красоток-моделей и на Ренье, князя Монако. Потом ей нахлобучили на голову сушильный колпак, а когда немного погодя появилась рука, тонкая, изящная рука артиста, и взяла с ее колен журнал, Мария уже почувствовала себя немножко спасенной.

— Она симпатичная, эта Мюллер?

— Вполне, — сказал парикмахер, щелкнул пальцами, подзывая Сюзетту, и велел ей накрутить волосы мадам Майер на бигуди.

Сюзетта была свежа, нахальна, смазлива и большая мастерица посплетничать о своих клиентках. Таким манером Мария узнала, что Мюллерша происходит из семьи здешних старожилов, закончила гимназию и несколько лет назад вышла за чемпиона по гребле, красавца с широкими плечами и узкой талией. Вскоре его выбрали вице-президентом яхт-клуба, а немногим позже — директором банка, ключевым пакетом акций которого владела партия. Этой информации Марии было достаточно; она дала Сюзетте щедрые чаевые, а на прощание, когда ей по обыкновению пришлось просить маэстро записать сегодняшнюю сумму на ее счет, она секунду пристально смотрела ему в глаза. Он понял, полистал книгу записей и спросил:

— В пятницу вам подойдет?

В пятницу в одиннадцать обе дамы бок о бок восседали на поднятых повыше кожаных тронах. Обе сосредоточенно листали иллюстрированные журналы, затем припорхнул маэстро, поздоровался сначала с мадам Мюллер, потом с мадам Майер, хлопнул в ладоши, приставил к Майер Сюзетту, к Мюллер — Софи, и невероятно, но это правда, чистая правда: Перси умудрился так ловко распределить свое искусство, что каждая из клиенток полагала, будто маэстро занимался исключительно ею.

— Мы готовы?

— Да! — восторженно вскричали Софи и Сюзетта, после чего обе королевы, впервые обменявшись недоверчивым взглядом, исчезли под сушилками.

В ту пору Перси обзавелся новым пуделем. Вообще-то пес был белый, но по причине густых парикмахерских испарений шерсть его приобрела голубоватый оттенок, отчего он выглядел этаким изнеженно-болезненным аристократом. Сейчас Феликс лежал на кучке блондированных кудряшек, грыз сосиску, устремив печальный взор как бы внутрь себя — вглядывался в свою суть, как заметила Майер.

— Ну разве не трогательно?

— Прелестно, — добавила Мюллер.

— Особенно взгляд.

— Печальней не бывает.

— При том что зовется Феликс, по-немецки Счастливчик, но кому я это говорю, госпожа директорша, позвольте представиться! Мария Майер.

Пока снимали бигуди, они уже успели обсудить весь яхт-клуб, в особенности шляпы жены старшего судьи (жуткие! чудовищные! кошмарные!), а затем, слегка наклонясь вперед и сделав Майер знак придвинуться поближе, Мюллер сказала:

— Что мы все ходим вокруг да около? Я знаю, кто в состоянии вам помочь.

— Вот как, неужели?

— Вы очень дорожите парком?

— Парк — это мое детство.

— У вас есть выбор. Либо парк, либо карьера Майера.

— Tertium non datur?

— Верно, третьего не дано.

— Чрезвычайно любопытно, госпожа директорша!

— Ваш участок в долгах как в шелках. Вы понимаете, что это означает для вашего мужа. Тут демократы крайне щепетильны. Тот, у кого долги, на выборах не пройдет. Или ваш опыт свидетельствует об ином?

— Нет, госпожа директорша.

— Хорошо. Стало быть, мы друг друга понимаем. Мой муж работает в банковской сфере. Уже несколько лет он опекает клиента, которого очень ценит, и представьте себе, этот клиент при известных условиях не прочь сделать Майера достойным кандидатом для избрания.

— Но ведь это…

— A deal,[61] моя дорогая. Наш друг на приемлемых условиях приобретает земельный участок, а ваш супруг получает зеленую улицу. Когда можно прислать к вам нашего друга?

— Дайте подумать…

— Во вторник?

— В три часа.

— Он придет!

* * *

И действительно, он пришел!

Когда Луиза провела его в гостиную, Мария, скучая, сидела подобрав ноги на канапе, подняла задумчивый взгляд от романа и обронила:

— Ах, это вы, барон!

У барона была широкая поясница, руки, похожие на лопаты, и титулование весьма ему льстило. Титул себе он купил, однако, несмотря на пестрый клетчатый костюм посетителя, крашеные волосы и бульдожью решимость с ходу заграбастать парк, Мария остерегалась его презирать. За считанные годы он пробился на самый верх в торговле продовольственными товарами и как куриный барон владел огромными птицефабриками.

— Это сразу чуешь, — сказала она.

Барон испуганно обнюхал желто-белый клетчатый рукав пиджака.

— Да, — продолжала она, — от вас веет успешностью. Говорят, вам удалось перехитрить самого опасного нашего врага — время.

— Ну?

— На ваших птицефабриках, как мне рассказывали, царит вечное весеннее утро.

Верно, радостно воскликнул барон, все правильно, у него там всегда тепло, всегда хорошо, всегда май, всегда утро, ведь в таких температурных и световых условиях курица чувствует себя лучше всего, аппетит у нее тогда отменный, она клюет без устали и за треть периода естественного роста достигает продажного качества. Гигантское дело. Высший класс! Одна проблема — слишком много наличности, деньги не должны лежать, они должны работать, расти, множиться, потому-то сообща с госпожой банкиршей он и придумал идею, которая окупится для всех участников. Нет-нет, он не собирается строить новые птицефабрики, откормочных площадей вполне хватает, при необходимости, если спрос возрастет, можно еще ускорить кормовые линии, увеличить интенсивность поедания корма и соответственно сократить период роста. Однако! Барон сел, Придвинувшись к Марии так близко, что обрызгал слюной ее колени. Однако потребитель — человек капризный, мирная жизнь будет продолжаться, благосостояние расти, и рано или поздно — на сей счет он нисколько не обольщается — народу надоест дряблая курятина. Короче говоря, им друг без друга не обойтись. У нее, у Майер, есть великолепный земельный участок, у него же, у барона, есть деньжата на строительство. Жилой дом вроде гостиницы, в пять-шесть этажей. Скорее шесть, а может, и семь, все зависит от строительной комиссии, где тогда предположительно будет председательствовать Майер, — сколько они разрешат. Иными словами, дело верное. Высший класс!

— Ну, что скажете?

— Весьма интересное предложение, — соврала Мария и обещала подумать.

Когда барон явился в третий раз, она прогулялась с ним по парку, элегически поведала, отчего флажок на беседке смотрит на восток. Показала колонию ракушек на дне пруда, заросшую могилу и камень, где Марихен коротала унылые воскресные вечера. Однако не только в беседах, но и в слушанье демонстрировала такое мастерство, что куровод регулярно ее навещал и частенько без умолку en détail расписывал, как его продукцию откармливают на конвейере, забивают, ощипывают, потрошат и выбрасывают на рынок.

— Барон, — ахала Мария, — это же высший класс!

Она разделяла его заботы и его энтузиазм, всегда умела взять нужный тон, сделать нужную мину и даже умудрялась держать на расстоянии неотесанного кавалера, который был весьма не прочь вместе с участком приобрести и хозяйку. Конечно, мужчины любят восхищение и не набрасываются на зеркало, в котором видят оное, особенно если замечают, что восхищение искреннее, а оно таким и было, да-да, именно таким. Мария, раз в неделю спешившая к Перси, чтобы он завивочными щипцами и сушилкой закрепил ее красоту, тонко понимала куриного барона, который на своих птицефабриках истреблял бренность.

* * *

Шли недели, он проникался к ней все большим доверием, заходил буквально через день, обычно с цыпленком, и благодарно принимал ее советы, когда она отговаривала его носить кричащие галстуки, расширяла его лексикон и шлифовала манеры.

— У вас, — твердил барон, — я могу быть человеком.

Да на здоровье. Хорошо бы написать над птицефабрикой его имя, неоновыми буквами, посоветовала она и ужаснулась, что он никогда раньше не слыхал про Шуберта. Однажды вечером она даже пригласила подругу, Губендорф. Та по-прежнему сидела в девицах и не отказалась бы стать баронессой. В этой связи обнаружилось, что записной Мариин поклонник кой-чему научился у хозяйки дома. Явился он в скромном галстуке и произвел на соседку по столу приятное впечатление, признавшись, что сонаты Шуберта слушает со слезами на глазах. И предложение тоже последовало, правда не в ожидаемой форме.

— Мадемуазель фон Губендорф, — произнес барон вибрирующим голосом, — вы даже не догадываетесь, что я могу вам предложить: вид на озеро плюс гараж, а также лучшую подругу в ближайшем соседстве! Высший класс! Как только построим хибару, можете сразу въезжать!

На следующий день он недвусмысленно намекнул, что его терпению пришел конец. Проект готов, экскаваторы ждут.

— Итак, мадам, что вы решили? Мне нужен парк, вам — наличные. Чего же мы ждем? Подписывайте купчую!

— Я могу быть откровенной?

— Прошу вас.

— Шелковый Кац, мой дед, славился по всей Европе как модельер. В ту пору все дамы на востоке носили наши туалеты, а все господа — наши цилиндры. Но отгадайте, что Шелковый Кац ценил превыше всего!

— Крепкий, здоровый баланс!

— Идемте, я вам покажу.

Она повела барона под деревья, к розам, где в соломенной шляпе, с лопаткой в руке сидел на корточках папá. Барон несколько стушевался, и Мария поспешно сказала:

— Нагнитесь, понюхайте! И вы поймете, что я имею в виду.

Барон нагнулся, понюхал. Она смотрела на жирную складку у него на загривке, сняла с его воротника перышко, невольно смахнула его с пальцев и заметила:

— По-настоящему великий человек не говорит о деньгах. Он выше презренного металла.

— То есть, — пробормотал он, выпрямляясь, — я не должен впредь вас обременять?

— Ну что вы. Заходите в любое время. Но я буду вам весьма обязана, если в наших беседах вы не станете вспоминать о деньгах. Последуйте примеру Шелкового Каца — инвестируйте в красоту, в цветники и картины.

— Даю вам двадцать четыре часа, — непреклонно изрек барон. — Затем я жду четкого ответа: подпись или окончательный отказ.

* * *

Обозревая великолепие своих расцветающих роз, папá влез на кухонную табуретку. Тут оно и случилось — он замертво упал на клумбу. Луиза и Макс плакали, Мария нет. Мысли, крутившиеся у нее в голове, были его мыслями, и скорее сам папá, а не она, сравнил свою кончину со смертью великого Шелкового Каца. Конечно, создатель парка и ателье отошел в мир иной несколько грандиознее — подстригая катальпу, упал со стремянки и ножницами проткнул себе горло. Папá же просто свалился с табуретки, без ножниц, без крови, лежал скорчившись среди трепещущих роз. Маленькая, скромная смерть. Бриз, в сумерки задувавший с озера, взбудоражил волну ароматов, с листьев, которые папá только что успел полить, тихонько осыпались капли. В руке он сжимал лопатку, на губах замерла улыбка, таинственное отражение красоты его цветника. Мертвые, думала Мария, облекаются в свои дела, добрые и худые, и, пока о них рассказывают, по-доброму или по-худому, они продолжают жить.

Потом составилась небольшая процессия. Впереди Макс — голова тестя, словно голова спящего ребенка, покоилась у него на плече. За ним шла Луиза, несла табуретку, а она, Мария, замыкала шествие, изо всех сил стараясь не бежать вприскочку. Почему? Да просто так. От любви. От нежности. Чтобы еще разок, самый последний разок, побыть его дочкой, его маленькой любимицей, которая в одной руке раскачивала лейку, а в другой — соломенную шляпу. В гостиной они положили папá на канапе, и если он еще хоть что-то видел в этом мире своими удивленными, широко открытыми детскими глазами, то не иначе как круглый плафон с мушиной гробницей. Луиза закрыла ему глаза и заклеила их пластырем. На всякий случай, как она сказала.

Идти навстречу звезде, вот и все.

Двойная жизнь

Похоронили папá на еврейском кладбище в университетском городке неподалеку, рядом с Шелковым Кацем. Дождь лил как из ведра, все прятались под зонтами, и незнакомый ритуал, монотонные песнопения и заупокойные иудейские молитвы толком дочери не запомнились. Чтобы не смущать еврейское общество, брат ждал за кладбищенской стеной.

По еврейскому обычаю, во время семидневного траура Мария обувь не надевала и носила платье, на котором ножницами проделала несколько дырок. С чердака она принесла менору, семисвечник, поставила на буфет рядом с фотографией родителей. Письменных соболезнований пришло на удивление много, и за каждое она письменно же поблагодарила. Кроме того, пришлось принять множество посетителей, и порой было слегка утомительно терпеть их лживые речи.

— Какой человек! — растроганно твердил Арбенц. — Модельер милостью Божией!

Самым тягостным оказался визит старика Лаванды. Расположившись в курительной, он крепко стиснул зубы и протянул ей пакетик с мятными пастилками. Господи Боже, когда он так вот сидел и взглядом умолял ее взять пастилку, она просто представить себе не могла, что в молодости этот человек пересекал экватор, бывал у берегов Борнео и говорил юной девочке о либидо! После первой порции виски он немного воспрянул и начал монолог, состоявший из сплошных повторов. Поскольку он все время забывал, о чем только что говорил, то барахтался в одной и той же теме, снова и снова повторяя, что даже коллега Оскар бессилен против смерти.

Вечер, бесконечный вечер. В какой-то миг Лаванда опять достал пакетик с пастилками, протянул ей — и оцепенел с вытянутой рукой. Словно запамятовал, что необходимы хоть какие-то движения, как минимум головой или языком, чтобы плыть в потоке времен, — он сидел и таращил глаза, а когда рука, отчаянно сжимавшая пакетик, слегка задрожала, послышался тихий, едва внятный шорох. Жизненный факел Лаванды угасал. Самый верный друг семьи попросту ушуршал прочь, оставив в курительной скверный, навязчивый запах лавандовой воды и хлороформа со слабой примесью псины — что делать, больной желудок (рак, шушукались в городке, никаких шансов).

— Проветрить, Луиза, живо!

* * *

Когда Мария направилась в сторону парка, визг мотопил умолк, и разом наступила мертвая тишина. С верхушек деревьев беззвучно вспорхнули черные дрозды, жуки исчезли в щелках, ни один лист, ни один цветок, ни одна травинка не шевелились.

Мария была так спокойна, холодна, сдержанна. Она повязала голову платком, надела темные очки, новые узкие брючки, туфли на высоком каблуке и выглядела в это утро просто очаровательно. Закурила сигарету, прислонясь к столбику беседки и терпеливо ожидая, когда один из лесорубов, видимо десятник, подойдет к ней. От него пахло смолой и машинным маслом; зажав правую руку под левой мышкой, он выпростал лапищу из громадной рукавицы и робко проговорил:

— Вам, дамочка, нельзя тут оставаться.

— Извините, что помешала. Я только хотела спросить, нельзя ли мне предложить вашим людям немножко перекусить.

Великан обомлел.

— Лучше всего приходите на кухню, там у нас большой стол.

— Договорились, — сказал он, — мы придем.

— Туалет в передней. Если вам еще что-нибудь понадобится, я всегда к вашим услугам. До встречи! Около десяти, если вам удобно.

— Конечно, — сказал десятник.

— Кстати, на крыше беседки укреплен флажок. Вас не слишком затруднит, если я попрошу не бросать эту жестянку в мусор?

— Ну что вы. Сделаем.

— И вот эту скамейку…

— Всю?

— Да. Почему бы нет? Я открою вам ателье. Там у нас места хватит.

— Нам, дамочка, велено все разобрать.

— Конечно, разбирайте. Скамейка и флажок — это все.

Десятник утопал к остальным великанам, которые с пилами наготове стояли возле деревьев. Собирались продолжить работу, пустить в ход пилы, валить шуршащие раскидистые кроны. Мария преспокойно докурила сигарету. Смотрела сквозь деревья на озеро и удивлялась, что водоплавающие птицы тоже притихли. Н-да, пожалуй, пора. Великаны уже расставили ноги, пригнулись, вот-вот грянет истошный визг, громче прежнего, убийственный, смертельный… Господи, а это что такое? На гирлянде лампионов паук плел тенета. И разве он, паук, не прав? Ведь в глубине души все сохранится, как было. В глубине души вечно будет кружиться карусель, сквозь листву будет проглядывать солнце, а в паутине искриться капелька росы, висеть, вытянувшись в длину, и не падать. Здесь щебетали дрозды, сияли розы папá, и меж стволами молча и мудро выглядывали олени Шелкового Каца.

* * *

Как-то раз, когда они опять бок о бок восседали в парикмахерском салоне, Мюллер спросила у Майер:

— Вы пробовали креветки?

— Простите?

— Креветки. Под острым, пряным соусом.

— Забавные вопросы вы задаете, госпожа директорша!

— Вы играете на фортепиано?

— Это в прошлом.

— Хотя бы проигрыватель у вас есть?

— Старого образца.

— Вам знаком Букстехуде?[62]

— Букстехуде?

— Как, вы не слыхали о Дитере Букстехуде, о замечательном композиторе?

— Почему не слыхала. Я просто удивляюсь, отчего вы задаете мне такие вопросы, госпожа директорша.

— Дорогуша, пришла пора довести наше дельце до конца. Партия стряхнула с плеч кой-какое старье и готова возвестить смену поколений.

Мария насторожилась.

— Любимое словечко Номера Первого, — заговорщицки продолжала Мюллер, — это мобильность.

— Простите, госпожа директорша, я снова пас. Вы говорите, Номер Первый?

— В наших кругах так называют самого главного партийного босса.

Майер тихонько присвистнула.

— Национального партийного босса?

— Да, главного лидера. Он ценит молодых мужчин, которые стоят на твердой финансовой почве и у которых достаточно мужества, сил и воли для служения партии. Вы меня понимаете?

— В принципе, да. Но неужели я должна угощать Номера Первого креветками? Ведь, как говорят, национальный председатель партии обожает сосиски.

— Сосиски — это для общественности.

— Вы чрезвычайно любезны, госпожа директорша.

— Я выполняю договоренности. Господа прибудут в следующий понедельник, к обеду. Есть еще вопросы?

— Нет, госпожа директорша.

— Но тсс! Большой босс должен составить себе объективное представление о кандидате — и его очаровательной супруге!

* * *

Готовиться приходилось тайком от Майера, и это оскорбляло Мариино чувство стиля, однако она питала слишком большое уважение к мадам Мюллер, чтобы пренебречь ее советом. Вместе с Луизой она украдкой навела в доме чистоту, поставила на буфет портрет Черчилля и целый день висела на телефоне, пока не вышла в конце концов на двоюродную бабку Номера Первого, которая снабдила ее дополнительной информацией.

Сведения мадам Мюллер оказались точными. 7 мая 1956 года к дому подкатило несколько автомобилей. Майера они вспугнули в его канцелярии — на своей «Веспе» он обогнал кортеж, ворвался в кухню и закричал:

— Сосиски в доме есть? Ни одной?! Ты разве не знаешь, что он обожает сосиски?!!

Господа меж тем уже толпились в передней. Мария, не обращая внимания на взбудораженного мужа, порхнула навстречу Номеру Первому и, снимая кухонный фартучек, выдохнула:

— Какой чудесный сюрприз! Добро пожаловать! К сожалению, — прошу вас, проходите в гостиную! — могу предложить только креветки.

— Креветки?!

— А на десерт шоколадные пирожные, — скромно добавила она.

Председатель прямо-таки растерялся.

— А ведь это… — Вместе со свитой он устремился в гостиную, где случайно играл проигрыватель, — …это же Букстехуде!

Великий человек растроганно закрыл глаза, опустился на канапе, сплел ладони.

— Если б вы знали, — вырвалось у него, — что значит для меня Букстехуде! Мой отец, простой гимназический преподаватель, написал биографию Букстехуде. Cheers![63]

— Cheers, — пролепетал Майер, — cheers…

К его удивлению, на толстой стеклянной столешнице стояла хрустальная чаша, полная незнакомых ему бело-розовых морепродуктов, а с террасы доносилось благоухание пирожков с творогом. Свита высыпала на воздух, чтобы стоя полакомиться пирожками, а Номер Первый с неуемным аппетитом атаковал креветки.

— Мое любимое блюдо! — признался он с полным ртом, похвалил соус (острый, но пряный), посетовал на судьбу своего отца (всю жизнь отдал Букстехуде, две тысячи страниц, не опубликовано!), тяпнул три порции виски (мой любимый сорт!), запил двумя чашками кофе, проглотил увенчанное сбитыми сливками пирожное, а когда ровно через тридцать минут его секретарь, совершенно лысый господин с жестким взглядом, дал сигнал к отъезду, главный босс ущипнул хозяйку дома за щечку и шепнул:

— Это было шоколадное пирожное моего детства, рецепт моей горячо любимой матери.

— Ах вот как, неужели? Господин председатель, — прошептала Мария, под руку провожая его к кабриолету, — Макс Майер, мой муж, восхищается вами. Макс Майер очень вами восхищается. Наш Черчилль, так он вас называет.

Партийные владыки заняли места в автомобилях. Лысый секретарь у ветрового стекла передней машины легким жестом дал команду к старту. Взревели моторы, кортеж укатил.

— Макс, — спросила она, — кто этот лысый секретарь? Не твой ли прежний покровитель, доктор Фокс?

Но Майер не мог ответить. Он был как в трансе. Только пролепетал:

— Дорогая, я добился!

Засим он подхватил жену на руки, отнес в гостиную и уложил на канапе, еще не остывшее от могучего зада Номера Первого.

* * *

«Мария/Мария», записала она в дневнике 29 августа 1956 года, в день своего тридцатилетия, только имя, больше ничего: «Мария/Мария». Одна жизнь вовне, одна — внутри, и в общем-то все шло прекрасно. Та, что внутри, бродила с кружевным зонтиком маман по парку, мимоходом махала рукой папá, благостно копавшемуся в розарии. Та, что внутри, спорила с Айслером о Сталине, об искусстве, о модернизме и, закутанная в прозрачные покрывала, точно принцесса из «Тысячи и одной ночи», давала концерт в Каире. Та, что внутри, проводила свои вечера по всему свету — у башенного окна гостиницы «Модерн» над заливом Лигурийского моря или на веранде в африканском буше, и все чаще ей чудилось, будто она далеко-далеко на палубе тропического парохода, меж тем как та, что вовне, сидела в праздничном шатре, в первом ряду, среди офицеров, муниципальных советников, духовных особ и женщин в национальных костюмах, — сидела, положив ногу на ногу, в бежево-коричневом твидовом костюмчике, в черной шелковой блузке, в модной шляпке из белого фетра, и послушно улыбалась, глядя на мужа, который приветствовал гимнасток и гимнастов, мелких садоводов или членов потребительских союзов. Когда красивый итальянец после долгой зимы вывозил свою тележку с мороженым, она первая демонстрировала изумленному городишке новую летнюю коллекцию, и даже мадам Мюллер, до сих пор самая элегантная во всей округе, не могла не признать, что Майер просто милашка. Макс был безмерно счастлив. В конце концов у него есть жена, о которой он всегда мечтал. Которая блистала с ним рядом. Восхищалась им. Была ему опорой и поддержкой и неукоснительно заботилась о том, чтобы он управлялся с собой и своими настроениями. Если он нуждался в утешении, его утешали; если в похвале — хвалили; со счастливым она была счастлива, а униженного поднимала на ноги тонкой похвалой.

— Дорогой, — говорила она, — ты замечательный. Благодаря своей воле, силе и настойчивости ты победил мясника.

— Н-да, — отвечал Майер, — тут мне и впрямь удался переворот.

Когда его выбрали председателем городской партии, по вырубленной вязовой аллее маршем прошел оркестр, лихо исполнив несколько номеров. Каждого из оркестрантов угостили бокалом белого вина, и с председательской снисходительностью (мастерски дирижируете, мой дорогой!) Майер пригласил капельмейстера в дом отужинать.

Мария/Мария.

Двойная ее жизнь приобрела красивую, четкую форму.

На летнем балу яхт-клуба она была в платье из сатина и органзы, точь-в-точь как у Одри в «Забавной мордашке», а немногим позже появилась на частной вечеринке в костюме из рытого голубовато-зеленого бархата, в рельефных узорах и цвете которого словно бы ожил вырубленный парк. Майер произвела фурор, она нравилась, была принята. В пансионе она научилась вести светскую беседу, а от деда, от Шелкового Каца, унаследовала жадную тягу к нарядам и шляпам, к туфлям, вуалеткам и тканям. Мягкому материалу она придавала линию, и даже простенькие запахи у нее набирали прелести, ее ароматическая нота была цветочной, ее облик — классическим, но оригинальным, английский аристократизм с легкой примесью Голливуда, и в какой-то мере у Перси имелись основания говорить, что вообще-то Майер оказалась бы вполне на месте где-нибудь на международной светской вечеринке, обок с герцогиней Виндзорской, миссис Уитни и Марией Каллас. Она обладала обаянием и характером, стилем и осанкой, а поскольку, наперекор анафеме городского священника, дерзнула публично носить брюки, могла субботними вечерами, крепко прижавшись к Майеру, прокатиться на «Веспе» в кино.

Когда они входили в зал, все с ними здоровались. Они занимали центральные места в первом ряду балкона, Майер через плечо кивал механику, раздавался мягкий звук гонга, люстры гасли, голоса затихали, серебряный занавес взлетал вверх, золотой скользил в стороны, слепящим светом вспыхивал белоснежный экран, вступала музыка, трубный аккорд, и вот он уже здесь, внутри и вовне, — широкий мир. Мир! В кино была Одри, и на экране, и в зале, и все-все заканчивалось благополучно. После сеанса они большей частью шли в яхт-клуб, где на зебре танцпола никто не умел танцевать так, как Мария, без партнера, с коктейльным стаканом в левой руке и дымящейся «голуаз» в углу рта.

Как-то в солнечный послеполуденный час обе дамы — Майер и Мюллер — сидели на воздухе перед кафе «Бабалу», недавно открытом на Главной площади. На время к ним подсел Перси — выпить эспрессо, вместе с Феликсом, и вдруг все четверо уставились в одном направлении. Лето уходило, и меж тем как сигнал мороженщика мало-помалу стихал и наконец совсем умолк, на другой стороне площади появился продавец жареных каштанов, уже одетый в шубу, установил черную жаровню, развел огонь. Настала осень, и Майер, с кофейной чашкой в руке, отставив мизинец, который случайно указывал на циферблат башенных часов Святого Освальда, меланхолично обронила, что иной раз ей кажется, будто годы летят все быстрее.

* * *

«16 октября 1956 г.

Сегодня пришел журнал текстильной промышленности. С трогательным некрологом, где папá назван Музыкальным Кацем! Сразу после его смерти я бы сочла эту заметку лживой, но теперь думаю иначе. Я поняла, что безудержная похвала по адресу умерших содержит глубокую правду. Задним числом любая жизнь удачна».

* * *

«4 ноября.

Ожесточенные уличные бои в Будапеште.

На последнем собрании Макс вышиб со сцены старое правление (в свое время оборудовавшее прачечную у нас в подвале).

Я люблю Макса, конечно же люблю. Он деликатный, чуткий муж, избавил меня от страха перед городком — будь у нас дети, мы бы могли без опаски ходить по улицам. Только вот при всем старании зачать ребенка нам не удается. Макс твердит, что все дело в моем внутреннем противодействии.

В тот же день, вечером.

Лежала на канапе, глазела в потолок, слушала музыку. Семь раз подряд увертюру к „Лоэнгрину“. Воодушевляет меня не Вагнер, а повторение. Тогда вновь оживает прошлое, вливается в настоящее. Попрошу брата провести с нами Рождество (Макс согласен)».

* * *

«7 ноября.

Почему меня тянет в ателье? Что я там ищу?

В полдень Макс звонил барону. Котлован надо прикрыть — он привлекает сотни чаек. Их вопли просто невыносимый кошмар. В том числе и для Луизы. Получил ли брат мое приглашение?»

* * *

«10 ноября.

Чаепитие с бароном. Совместная прогулка (чуть не написала: в парк!) к котловану. Внизу живой ковер — сплошные птицы. Как на моих птицефабриках, заметил барон.

Из книжного ковчега по-прежнему ответа нет».

* * *

«Воскресенье, первое из предрождественских.

Со вчерашнего дня идет снег.

Конечно, я знаю, что менора, которую я достала с чердака и поставила на буфет, должна напоминать о разрушении Иерусалимского храма… но мне кажется, ты, дорогой папá, не возражаешь, что я использую твой подсвечник как предрождественский декор.

Вчера кино, потом яхт-клуб.

Все дамы были у ног Майера, в том числе и Мюллерша. Под конец я осталась в баре наедине с Оскаром, болтала всякий вздор про мировой дух. Черт, выходит, ты социалистка! — одобрительно заметил он.

À propos[64] о диалектическом процессе: ту, что живет внутри, я окрестила Звездной Марией, ту, что вовне, — Марией Зеркальной».

Снова Рождество, снова брат

— Счастливого Рождества! — весело воскликнула Мария, радушно встречая брата.

После операции он очков не носил, только монокль в левом глазу. Поскольку же похудел, шея легко помещалась в тесном вороте, и Мария вдруг словно бы поняла, отчего он стал священником: из-за костюма! Острие ножниц, проткнувшее горло деду, Шелковому Кацу, нипочем не пробьет стоячий ворот сутаны.

— Мария, — сказал брат, — ты чудесно выглядишь. Когда они вырубили аллею?

Не дожидаясь ответа, он в своих туфлях с пряжками процокал по до блеска натертому паркету в гостиную, сел на канапе, полюбовался елкой и, по обыкновению, позволил Луизе ухаживать за собой. Она забрала у него шляпу, отнесла багаж наверх, в его комнату, где до сих пор стоял маленький алтарь, с кубком и дарохранительницей, а в шкафу лежали матроска и круглая шапочка с синими лентами. Макс, который счел за благо деловито хохотнуть, смешал шурину мартини.

— Изумительный напиток. Поздравляю! Откуда рецепт?

— Из яхт-клуба, — объяснил Макс. Рядом со старосветским капитаном ковчега он выглядел на удивление современно, чуть ли не по-американски, будто вышел из кадра голливудского фильма. Некоторое время они молчали, как тогда, в гостевой комнате монастыря, и Марии даже не требовалось смотреть на брата, чтобы угадать его мысли. Без парка, думал он, дом сделался каким-то чужим, сиротливым.

— Это вообще не дом, — вырвалось у нее.

— А что же?

Домзолей, хотелось ей сказать, но бой часов Святого Освальда пресек эту попытку. Макс беспомощно усмехнулся; он чувствовал себя неловко, меж тем как она с терпеливой улыбкой ждала, когда часы в гостиной перестанут шипеть. Наконец послышалось натужное пыхтение, потом дребезжание, и — дон! дон! дон! — в кацевском доме тоже сравнялось двенадцать, двенадцать часов дня, когда при жизни маман садились обедать. Поначалу все шло вполне благополучно. Макс рассказывал о своих политических успехах и признался шурину, что намерен как можно скорее выйти на национальную арену. При этом он обоснованно рассчитывает на поддержку человека, с которым знаком уже много лет, и, само собой, ему, Майеру, только на руку, что его друг и покровитель слывет во внутрипартийных кругах серым кардиналом.

— Ах, — воскликнул брат, — он случайно не лысый, этот кардинал?

Мария решила, что лучше обойтись без упоминания имени, и спросила, над чем брат сейчас работает.

— Над Августином, — ответил он.

— О, как интересно! — Она положила ладонь ему на рукав, спросила: — Ты согласен с неким Феши?

Чтобы изучить этикетку, брат вооружился моноклем, проверил год, одобрил: пить можно! — потом сказал:

— Августин, милая сестренка, не какой-нибудь нищий шпильман со скрипкой, проснувшийся после попойки в чумном рву, но Отец Церкви, которому удалось постичь сущность времени. Помнишь мой последний рождественский визит? Давным-давно. С чашкой кофе ты стояла у окна, оттопырив мизинчик, мы с папá позавтракали, он смотрел в газету, я — в молитвенник, и, возможно, ты еще не забыла, о чем мы говорили. О Боге. О существовании Бога. Бог, сказал я, есть истинное бытие. Правда, мы, люди, не способны его постичь. Почему так обстоит, я и попытался объяснить через Августина. Точнее, через его понятие времени. Еще точнее: через отсутствующее настоящее. Возможно, звучит слегка безумно, но, по-моему, Августин попал в самую точку: для нас, для людей, настоящего времени не существует.

— Вот как, неужели?

— Мы живем либо в прошлом, либо в будущем. Либо опаздываем, либо опережаем. Либо занимаемся благоухающим жарким, которое вот-вот подадут, либо предаемся воспоминаниям о давно минувшем.

— Это не жаркое, — вставила Мария.

— А что? Цыпленок? — заинтересовался Макс.

Брат сурово зыркнул на него и продолжил:

— Мы думаем, мы размышляем. У нас есть желания и воспоминания. Иными словами, в hic et пипс, в Здесь и Сейчас, мы не бываем никогда. Сейчас проскакивает мимо. Сейчас-сейчас-сейчас. Солдаты на фронте однозначно это подтвердили. В миг ранения они не чувствовали ничего. Однако же там, в нулевой точке нашего времени, есть бытие Бога, Его вечность. Да, Бог есть, Он существует, только мы не способны уловить Его, как и мимолетное Сейчас. Почему на буфете стоит менора, моя дорогая? Ты разве нам изменила?

— Нет-нет.

— Ходила вчера к рождественской мессе?

— Твоя сестра, — пришел на помощь Макс, — была немного простужена. И я упросил ее остаться дома.

— Ах вот как, — обронил брат.

Луиза внесла жареных пулярок, Макс их порезал, Мария разложила ножки по тарелкам. Когда Луиза удалилась, брат промокнул уголки губ дамастовой салфеткой и сказал:

— Трогательно с твоей стороны подать старое бордо. Помнишь? Мы с тобой встречали Рождество в библиотеке маман — пили бордо твоего года рождения. Я тогда предложил отправить тебя в безопасное место.

— Да, — рассмеялась она, — либо к тебе в ковчег, либо в пансион. Tertium non datur, так ты сказал.

— Мария отвергла оба варианта, — сказал брат, обращаясь к Максу, — и папá пришлось пойти на хитрость, чтобы отправить эту упрямицу в пансион, в монастырь Посещения Елисаветы Девой Марией.

— Как бы мне хотелось знать, вправду ли он был в Африке.

— Этого мы никогда не узнаем, — вздохнул брат, — requiescat in pace, мир праху его.

Некоторое время все молча жевали, причем брат так пристально смотрел на Марию, что даже слегка слепил ее моноклем, поблескивающим в свете канделябров. Монсиньор был весь в черном, но как бы со всех сторон притягивал к себе свет — даже шелковый шнурок монокля сбегал по груди глянцевой полоской.

— Ни для меня, ни для Макса, — произнес он, — неприемлемо, что ты не ходишь к мессе. Для меня по причинам религиозным, для него — по политическим. Как представителю христианской партии твоему супругу необходимо, чтобы его жена исполняла свой долг. Не так ли, Макс?

— В принципе да, конечно…

Брат поднял бокал:

— Благословенного Рождества, дорогой свояк, дорогая сестренка, и большое спасибо за приглашение.

Мария подождала, пока дверь за Луизой опять закроется, потом сказала:

— Знаешь, братишка, вместо церкви я предпочитаю ходить с Максом в кино.

Монокль скатился на грудь.

— Полагаю, — спесиво заметил монсиньор, — там идут увлекательные картины.

— Да, кинохроника. Недавно в надцатый раз показывали фильм про концлагеря, про Освенцим.

— Дорогая, — вмешался Макс, — эта тема неактуальна. Ныне нам угрожает мировой коммунизм, а не этот психопат с усишками.

— Совершенно верно, — добавил брат, — Рождество — праздник мира.

— Я всего-навсего пытаюсь представить себе Страшный суд, — улыбнулась она.

— Мария, прошу тебя!

— Sorry, Макс, я с ума не сошла. С ума сошли господа богословы, которые вполне серьезно утверждают, что, когда затрубят трубы, все живое вернется к Творцу, все ноги, руки, языки — кроме мертворожденных младенцев, разумеется. Они на веки вечные заточены в лимбе.

— Мария, довольно!

— Вот как, неужели? Мне кажется, брат ожидает от нас серьезного отношения к догматам. Что ж, я стараюсь. Я верую в Бога. Мне даже чуточку жаль Его. Невинным детям Он отказывает в воскресении, а что проку? На Страшном суде вокруг Него будут летать освенцимские лампы из человечьей кожи.

Макс побледнел как полотно, тихо сказал:

— Мария, ты ведешь себя отвратительно.

Брат остался безмятежно-спокоен. Снова утер салфеткой уголки рта, в особенности тщательно левый, будто промокал струйку крови, и сказал:

— Если я правильно понял, тебе симпатичнее вера нашего отца?

— У иудеев хотя бы нет лимба.

— Верно. Их загробный мир состоит из историй. Но боюсь, тебе от этого нет никакого проку. Ты родила близнецов, Мария. Двух девочек.

— Спасибо, братик, спасибо!

— За что?

— Я впервые слышу, что это были девочки.

— Сожалею, я этого не знал. — Монсиньор снова метнул на свояка уничтожающий взгляд, вставил в глазницу монокль и непреклонно произнес: — Наверно, матери трудно вынести, что плоду чрева ее закрыто царство Божие. Но скажи мне, милая, положа руку на сердце: разве у иудеев им было бы лучше? Они родились мертвыми. То есть не жили, и никто бы не смог ничего о них поведать. Иными словами, у иудеев они бы вовсе ничего не имели, а у нас имеют хотя бы что-то. Лимб означает край. Это, так сказать, безместье, по-гречески утопия. Ведь расположен он на пограничье, на краю дня и ночи, на краю бытия и ничто, в межвременье, в Быть-Может. Это царство теней, сестренка, но полное блеска, полное света.

Неожиданно Мария засмеялась.

— Ты прав, братик, мои девочки не жили ни секунды, и все же у них есть история. В свои дни рождения они старше не становятся.

— Значит, у близнецов так и так есть загробный мир, — с облегчением заметил Макс, — и по христианским верованиям, и по иудейским. Здесь лимб, царство теней, но полное света, там история, забавная, правда: год за годом, в день рождения, они ни на день старше не становятся.

Мария встала и с проникновенной улыбкой проговорила:

— Вчера я была у Оскара.

— Это гинеколог, — пояснил Макс.

— Оскар, — продолжала она, — радуется вместе с нами, что я могу сообщить благую весть в такое время, в праздник мира, любви и семьи. Я снова жду ребенка.

Мальчуган

Хотя еще не вполне оправилась после родов, крестины она превратила в настоящее событие. Фантастический праздник, удался на славу, твердили все. Сад в вешней суете, воздух теплый, небо голубое. На прибрежной лужайке для нее поставили кресло, и гости, точно придворные, толпились вокруг — Оскар, брат, Губендорф, барон и половина яхт-клуба во главе с Мюллерами. Будь ее воля, Перси тоже получил бы приглашение, но Макс категорически воспротивился. Перси, объявил он, наверняка придет с пуделем, а гостям это не понравится. В итоге Перси был вычеркнут из списка, но Бог свидетель, она искренне сожалела, что парикмахера отстранили от крестин. В гостиной танцевали, а кое-кто из господ до рассвета, потягивая вино и смеясь, сидел на террасе под гирляндой лампионов.

Наконец-то свершилось. Она стала в городке совсем своей — после многих, многих лет. Молодая портниха, открывшая эксклюзивный салон, снабжала ее сногсшибательными туалетами, и даже мясник, которого Майер вытолкал с политических подмостков, оставлял ей наилучшие куски, сочные, без жил. Майер находился в расцвете сил, и уже в семь утра, стоя перед зеркалом в ванной, видел в нем успешного мужчину. Лосьоном, каким он после бритья смачивал щеки — он назывался «Питралон», — пользовались и городской священник, и старший судья, и большинство чиновников, и поголовно все учителя. Наконец-то Кот пах как надо (как народ!), и, хотя иногда ей казалось, что он слишком шумно полощет горло и чистит зубы, она была готова считать эти утренние звуки манифестацией радости жизни.

Конечно, иногда ей вдруг открывалось, что, собственно, может означать свадебная формула (пока смерть не разлучит вас): они на все времена связаны сыном, и до конца совместно прожитых дней она будет слушать, как Майер фыркает, полощет горло, жует, глотает и сопит. Это жует сама неизменность, мелет-перетирает целая жизнь. Ужас! Ведь неизменность жевала громко, даже слегка назойливо, а когда Кот доставал зубочистку, чтобы выковырять из челюсти мясные волоконца, она с ужасом спрашивала себя, любит ли его еще. Разумеется, она любила его, он был отцом ее сына, но благодаря материнству восприятие у нее утончилось, она чувствовала глубже, видела яснее, слышала лучше и была вынуждена заново привыкать к звукам майеровской телесности, к этой живости, шумевшей ей навстречу за столом, в постели, в ванной и словно бы усиленной гигантскими динамиками партийного съезда.

Но благодаря майеровской власти Мария разом почувствовала уверенность. Ножницы более не кололи. И никогда не уколют, молодая мать угадывала: времена, когда урожденную Кац игнорировали, давно миновали, навсегда. Если она везла мальчугана по улицам, мужчины снимали шляпы, и целая стайка матерей с ужимками склонялась над коляской. Нет, какой прелестный мальчуган, вылитый отец!

Сквозь стекло приветственно махала портниха; Перси, улыбаясь, курил сигару в дверях парикмахерской, и даже городской священник, все еще приверженный догме об особой вине евреев в крестной смерти Христа, мимоходом благословлял мать и дитя. Мария улыбалась. Некогда в минувшем веке прадед пришел сюда со своим чемоданом, и вот теперь род Кацев наконец утвердился в городе. Прибыл в этой детской коляске. Теперь они начали здесь обживаться, и все, все было хорошо. Май, блаженство, счастье. Н-да, а потом Мария допустила ошибку. Небольшую, даже совсем крохотную, и все же она повлекла за собой последствия, дурные последствия. С годами Луиза стала несколько неповоротливой, и, когда Майеры собрались слетать в Африку, решено было на время организовать за ребенком дополнительный присмотр, призвав в кацевский дом Губендорф.

С многоэтажной постройки, прозванной «Баронство», еще не убрали леса, а Губендорф уже поселилась в одной из завидных квартир с видом на озеро и Альпы. У Марии это вызвало смешанные чувства. Она, конечно, радовалась, ведь как-никак именно через нее подруга по пансиону познакомилась с застройщиком и домовладельцем; с другой же стороны, она опасалась, что отныне будет жить под пристальным наблюдением, то есть в собственных четырех стенах уже не будет вполне свободной. Когда напротив гас свет, Мария знала: подруга ложится спать, по недомыслию с открытым окном, а стало быть, от нее не укроется хныканье малыша, у которого часто болели уши и пучило животик. Кацевский дом внезапно оказался у всех на виду, уязвимый и на удивление маленький рядом с новостройкой. Однако, вопреки ожиданиям, особых трений не возникало. Обитатели не портили друг другу жизнь. Представление, что новые жильцы будут круглые сутки торчать у окон туалетных и кухонь, глазея на кацевский дом, оказалось преувеличенным. Там редко кто появлялся, всегда было на редкость тихо, даже чересчур тихо, а потому слышно было лишь постоянное хныканье мальчугана, и кацевский дом на старости лет одолела болтливость. В трубах постукивало, за панелями скреблось, повсюду треск да скрип — в полу, в потолке, а в домашней коляске — жалобный писк и поскуливание, ставшие вскоре неотъемлемыми от дома.

Но так ли оно важно, «Баронство»-то? Стоит ли каждое утро сетовать, что от него падает прохладно-синяя, пахнущая бетоном тень? В конце концов рано или поздно к изменившимся обстоятельствам привыкаешь, и, помимо того что в душе Марии парк продолжал жить, вовеки неистребимый, продажа участка и вовне возымела положительные последствия. Обеспечила Майеру блестящий старт, а ей — солидный счет в банке. Покупая модную шляпку, она могла теперь не смотреть на цену, и, само собой, ни у кого в городке не было такой шикарной детской коляски — с пластиковым верхом, с хромированными планками и колесами из массивной резины. Шик-блеск, в самом деле! Часто она гуляла с малышом по берегу озера, по полям и лесам, а что напротив ателье теперь высилась бетонная цитадель, Мария замечала, только когда там захлопывалось окно и будило сынишку.

Раз в неделю, обычно по средам, она навещала подругу, а по воскресеньям та навещала ее. В другие дни обе соблюдали благоприличную дистанцию, вот почему мысль о том, чтобы на неделю, с понедельника до субботы, пригласить Губендорф в качестве няни, не вызвала ни малейших возражений.

* * *

Чудесно! Наконец-то Африка! Африка — часть ее истории, континент ее грез, оттого она и полетела с ними, хотя очень тосковала по сынишке — они разлучились впервые.

Четырехмоторный самолет рокотал сквозь ночь. Большинство пассажиров спали, укрытые одеялами, только Фокс, сидевший возле прохода, двумя рядами дальше, был тускло освещен лампочкой. Его лысый череп выступал из темноты, и время от времени Мария слышала, как он, переворачивая страницу, вносит тихий, но отчетливый акцент в монотонный гул пропеллеров и глубокое дыхание спящих пассажиров. Интересно, что он читает? Мемуары, статистический ежегодник, философский труд или, может, роман? Фокс на все способен!

Потом он выключил лампочку, череп погас, и Мария снова могла наслаждаться полетом. Найдется ли няня лучше Губендорф?

В рассветном сумраке крошечная тень самолета скользила глубоко внизу по блеклой от лунного света планете, потом из-за горизонта гигантской медузой выползло солнце, тень стала больше, приблизилась, они заходили на посадку, и в духоте, хлынувшей навстречу, заколыхалась, точно отражение в воде, диспетчерская аэропорта. Сущий аквариум, вместо воздуха вода. У нее дух захватило. Макс, мгновенно взмокший от пота, вышел на площадку трапа, замахал обеими руками. Остальные делегаты теснились у него за спиной, но он не двигался с места, приветственно махал руками, смеялся, позировал подбежавшему фоторепортеру и покачал бедрами, когда внизу, на летном поле, запел и захлопал в ладоши хор в национальных костюмах. Руки певиц змеились то влево (хлоп-хлоп!), то вправо (хлоп-хлоп!), а поскольку все здесь словно бы текло, разрасталось сверх обычных размеров, прошла целая вечность, прежде чем из огромной пасти какого-то ангара выплыла армада автомобилей, украшенных государственными флажками. Было шесть утра, но уже чудовищно жарко.

Западная Африка.

В лимузине Мария оказалась на заднем сиденье между Максом и огромным негром. Фокс сел впереди, и по дороге, которая здорово походила на стиральную доску и всю душу из пассажиров вытрясла, они под гнойно-белесым небом устремились в серую духоту, все более и более гнетущую. По обочинам в обоих направлениях нескончаемыми колоннами брела нищета, кое-кто на костылях, кое-кто с ружьем, женщины несли на голове ржавые канистры, у каждой куча детей — один за спиной, один у груди, еще двое цепляются за руки. Козы, тощие, как скелеты, общипывали колючий кустарник, лежали, словно призраки, возле жестяных лачуг, которые эскорт мимоездом осыпал белесой пылью.

— Макс, меня сейчас стошнит.

— Держись, дорогая!

Кому он это говорит. Конечно, она продержалась. Как всегда.

Дни ползли еле-еле, медлительные, широкие, грязные, как та река, которую им не раз пришлось пересекать на тарахтящих паромах, по дороге к проектам, каковые парламентариям надлежало осмотреть по поручению партии. Но большей частью внезапный ливень заставлял их вернуться, а, к примеру, широковещательно объявленное строительство, фабрика резиновых сандалий, на месте вообще оказалось фантомом. Кроме уже заросшей бетонной площадки да нескольких давно проржавевших грузовиков, инспектировать было нечего. Макс принял это к сведению. Фокс показывал на бабочек, предостерегал от скорпионов, пил слишком много джина. Двое чинов из посольства примкнули к делегации и, язвительно усмехаясь, твердили, что именно этого и ожидали, то бишь ничего.

— Ничего?

Чины кивнули:

— Rien.

Парламентарии один за другим откалывались. Посольские чины смылись. Все чаще случались перебои с электричеством, урчание вентиляторов умолкало, температура поднималась, зной становился убийственным.

* * *

Когда в предпоследний вечер Мария в одиночестве сидела у стойки гостиничного бара, д-р Фокс воспользовался возможностью. Снял тропический шлем и спросил, усаживаясь на табурет:

— Вы позволите?

— Прошу вас.

— Чем вас угостить?

— Джин. Без льда.

— Без льда? По мне, так чем холоднее, тем лучше! — воскликнул он. — Вы правда считаете, что надо без льда?

— Да. И я бы рекомендовала вам есть только чищеные фрукты.

— Чего вы только не знаете!

— Мои тетушки руководят миссией в Конго.

— Весьма опасное место.

— О, им не привыкать.

Фокс заказал два джина без льда. Выпростал из рукава белого смокинга манжету и сказал:

— Нам бы стоило немного побеседовать.

— Вот как, неужели?

— Мадам, у нас с вами одна цель. Извините за каламбур, но мы оба максисты. С вашей помощью Майер взял старт, я вывел его на национальные подмостки. Он продвигается вполне успешно, вы не находите?

Бармен подал напитки. На стойке горели свечи; снова не было электричества.

— За ваш особенный вкус! Как видите, я следую вашим советам — без льда!

— Я могу говорить откровенно?

— Я прошу вас об этом! — с обидой воскликнул он. — Что вас тревожит?

— С самой посадки меня не оставляет недоброе ощущение.

— Вы полагаете, с этой поездкой что-то не так?..

— Я бы выразилась иначе, — сказала Мария. — Меня все время мучает вопрос: что мы тут забыли?

— А открытым текстом?

— Я подозреваю, что Макса и нескольких его друзей нарочно отправили в буш, чтобы на этапе важных решений убрать их из партийного центра.

— Вы удивительно проницательны. Можно мне называть вас по имени?

— Santé![65]

— Мария, — сказал Фокс, — Майер обладает подлинной харизмой. Он верит в то, что говорит людям. Ему действительно по душе такие слова, как взаимопонимание между народами, демократия, мир, будущее, и благодаря вам общественность превосходно его принимает. Вы прирожденная First Lady. Иначе говоря: Майер своего добьется. Но для этого ему нужны не только вы, ему нужен и я, как вы, наверно, успели заметить. Я могу кое-что для него сделать в партийном руководстве.

— Ого! Звучит как угроза.

— Это и есть угроза. Предположительно, вы считаете меня дурным человеком. Откровенно говоря, не без оснований: в молодости я сделал ставку не на ту карту. Однако все это давно в прошлом. Мы стали старше, Мария.

— Ваше предложение?

— Ничего сложного. Вы, урожденная Кац, забудете, что я печатал во время войны, а я изъявляю готовность впредь поддерживать Майера. Вот так. На сегодня мне достаточно. Завтра у нас напряженный день. Товарищ генерал, глава государства, прислал нам приглашение. Журнал у нас преимущественно левого толка и об этом приеме заявит весьма громко, можете не сомневаться. — Он допил джин, со стуком поставил стакан на стойку. — Да, Мария, эта поездка в тропики не столь бессмысленна, как вы думали. Если Майер хочет стать заметной фигурой, ему необходимы красивая жена, хитроумный друг и доброжелательная пресса. Без прессы никак нельзя, и поверьте, обвести этих писарчуков вокруг пальца проще простого. Сплошь моралисты, а стало быть, по части смекалки слабоваты. Вы поступили умно, поговорив со мной. При случае возьму реванш. — Он снова привычно усмехнулся: — Полагаю, вы хотите сохранить родительский дом.

— Да, я не могу переехать с малышом в столицу.

— Что ж, возможно, мы найдем выход.

* * *

— О чем вы говорили? — заспанным голосом спросил Макс.

Внизу на площади виднелись огненные точки, видимо сигареты солдатни, охранявшей гостиницу. На столике горела стеариновая свеча, и в тусклом ее пламени по стенам скользили огромные, прямо-таки первобытные тени.

— Фокс объяснил мне смысл нашего вояжа, — ответила Мария.

— Он упомянул, что мы христианская партия?

— Нет, не упомянул.

— Жаль. Я надеялся, он тебя образумит. Как христианская партия — увы, я не в первый раз вынужден это подчеркнуть, — мы ставим в центр нашей деятельности семью. Семья — это средоточие, Мария, ядро! И она должна быть вместе, черт побери! Семья собирается вокруг одного очага, живет под одной крышей, и я молю Бога, чтобы ты наконец поняла, сколь противоестественна наша жизнь. Знаешь, как меня прозвали? Майер Третий. Майер Третий! Не смейся! Именно тебе я обязан этим позором. По твоей милости я только и гожусь, что инспектировать развалины в Африке…

Вообще-то ей надо было положить этому конец, но она опоздала: большой Кот, творец светлого будущего, уже редуцировал свое «я» до маленького, непризнанного, никем не любимого Майера Третьего. А кто виноват? Как кто? Она, змеюка, не желающая вслед за парком пожертвовать и родительским домом и переехать с сыном к нему, в столицу.

— В угоду тебе, — причитал он, — я согласился на эту нелепую поездку. Африка! — ликовала ты. Макс, давай полетим в Африку! Полный провал — вот что это такое.

Внизу раздался смешок, наверно, фыркнул часовой, а вокруг москитной сетки, под которой они лежали, оба голышом, мокрые от пота, вились целые стаи мотыльков, мух, москитов. Потом подъехал джип, старая тарахтелка, захрустел под сапогами гравий, послышались тихие голоса; неподвижная пара на кровати вслушивалась в африканскую ночь, внимала отчаянному вою и визгу, не то собачьему, не то шакальему, порой словно бы совсем рядом с гостиницей, порой где-то в отдалении. Джип угромыхал прочь; жужжание стало совершенно невыносимым, воздух — как густое желе. За стеной временами слышались шаги: Фокс ковылял в туалет, тщетно дергал цепочку смывного бачка — водопровод тоже не работал, а ядреные дезинфицирующие средства, которые разбрызгивали повсюду, скоро окажутся не способны заглушить вонь фекалий. Когда взошло солнце, испорченный ангел просунул свои крылья сквозь поломанные планки жалюзи, окрасив комнату-аквариум в грязновато-багровый цвет. Макс кричал? Нет, скорее, смеялся, полуиспуганно-полувесело. Она со всей силы вонзила ногти ему в спину, во влажную белую плоть, из царапин выступила кровь, смешалась с потом, взблеснула в рассветных лучах. Вообще, это не в ее правилах, отнюдь не в ее, но на сей раз она хотела пересилить его сон. Ей было невмоготу терпеть его отчужденность, и как знать, возможно, в тот миг, когда она вцепилась ногтями ему в спину, из глубин души всплыло воспоминание: первая ночь любви с Максом. С этой точки зрения ее поступок был не атакой, не агрессией, а мучительной попыткой рвануть его тело в прошлое, в убогую, пропахшую фенхелем, пóтом и бедностью комнатушку столичного пансиона, где накануне ее приемного экзамена они впервые любили друг друга.

— Послушай, Макс…

— Да, Мария, я тебя тоже. Но пойми наконец, мы должны быть вместе!

— А Луиза? Что будет с Луизой?

— Поместим ее в дом престарелых.

— Я люблю Луизу.

— Выбор за тобой.

— Я не откажусь от дома.

— Ладно, тогда расстанемся.

— Слушай, — шепнула она ему на ухо, — Фокс хотя и хитрец, но от shakehands[66] с революционным генералом тебе проку не будет.

— В прессе будет.

— В прессе, но не среди народа. Нам нужны и те и другие. Как левые, так и правые. В своем лице ты должен предложить им примирение противоположностей… Макс, ты что?

— Не так громко, старушка, стены тонкие.

— Ну и пусть, — хихикнула она, — пусть твой покровитель услышит…

* * *

Вот так сюрприз! Мальчуган был здоров. Из носа у него не текло, кашель прошел, температура тоже, а когда Луиза в подобострастной позе внесла в гостиную банановое пюре, малыш с аппетитом принялся за еду. Господи, мальчуган чувствовал себя просто замечательно, вернувшейся домой матери пришлось несколько раз кашлянуть, только тогда он обратил на нее внимание.

— Привет, Губендорф!

Та, лежа на канапе, тетешкала мальчугана и не ответила.

— Алло, Адель! — сказал Макс. — У вас все в порядке?

— О да, — наконец откликнулась она, — мы превосходно ладим, верно, малыш?

Мария онемела. Их не было всего-навсего неделю, а каковы перемены! Губендорф, голубка из пансионерских времен, превратилась в тетю Адель, мальчуган же, прежде такой хрупкий, болезненный, постоянно температуривший, просто пышет здоровьем.

Как замечательно.

Как ужасно.

Адель обосновалась на канапе, здесь она проводила целый день, явно рассчитывая стать для мальчугана незаменимой. Вместе с тетей он беспрестанно ел да лакомился, так что от полных пеленок и от халата Адели тянуло крепким запашком, который Мариины духи перебить никак не могли. Ей ли тягаться с Губендорф, пардон, с тетей Аделью! Ведь с появлением Адели ребенок просто расцвел, уши у него не болели, живот не пучило; веселый как пташка, он с утра до вечера копошился возле тети, наперегонки с нею орудовал ложкой, дурачился, квохтал, ворковал.

Давным-давно, после ужасной грозы, папá обронил в беседке загадочную фразу: порой любовь требует собственной своей смерти. Теперь Мария поняла, что он имел в виду. Мальчуганов рай был ее адом. Она чуть с ума не сошла. Но выдержала. Как всегда, выдержала.

— Мария!

— Да, Адель?

— Пожалуйста, будь добра, принеси мне пивные дрожжи!

— Сейчас, Адель.

Она пошла прочь…

— Мария!

…и остановилась.

— Мария, я вовсе не хочу тебя обременять! Может, мне лучше на время уединиться, а?

— Нельзя огорчать малыша, Адель.

— Так мне остаться?

— Ради мальчугана.

— Надолго?

— На сколько хочешь.

— Может, навсегда?

— Может, навсегда.

— Ладно. Я подумаю. А ты иди!

Она пошла прочь.

— Погоди!

— Да, Адель?

— Потом приготовь нам коляску. Погода чудесная, мы пойдем гулять, я и малыш.

— Еще что-нибудь?

— Чашечку чая.

— Без сахара?

— Четыре кусочка.

— Но…

— Насчет диеты я решу сама, ладно?

И Адель Губендорф осталась в доме, придала ему новый запах и создала новый центр, отчего Макс, как до него Луиза, изменил свою прежнюю орбиту, дабы поскорее приспособиться к изменившимся гравитационным условиям. Старой экономке, похоже, нравилось, что с ней обращаются как с настоящей домоправительницей, а Майер наконец-то обрел сочувствующую душу, готовую выслушивать его жалобы. Приезжая на выходные домой, он сразу бежал в гостиную, усаживался у ног Адели и подолгу плакался, как он страдает от невежества партийной верхушки. Добрая душа только головой качала. Ну что за гангстеры! — сопела она, а Майер, растроганно и благодарно глядя на нее снизу вверх, улыбался, в точности как мальчуган.

* * *

Новая, чрезвычайно властная королева повелевала в кацевском доме, Луиза прислуживала ей, мальчуган ее обслюнявливал, Макс выплескивал перед нею свои жалобы, а Мария со смешанными чувствами признала, что даже ей присутствие Адели оказалось на руку: Макс внезапно уступил.

— Наш отпрыск, — с усмешкой сказал он, — хочет остаться рядом с тетей, здесь ему вольготней всего.

— Ах вот как, неужели?

— Нам бы недоставало этого дома, — продолжал Макс.

— Не говоря уже о милой соседке, — докончила Мария.

— Да, — ответил Майер. — Она совершенно необыкновенная!

Мариино желание сбылось. Она сохранила родительский дом, но посреди гостиной стояло канапе, а на нем восседала Губендорф с мальчуганом на руках и сверху вниз милостиво взирала на Майера, который, обхватив руками колени, просиживал все выходные у ее ног.

— Ах, Адель, когда же они наконец заметят, что я прирожденный лидер фракции!

— Нет, Макс, твое место в правительстве! Непозволительно стране отрекаться от такого человека, партийным невеждам пора бы это уразуметь, а?

— На следующей неделе у меня встреча с одним деятелем из автомобильного лобби.

— Отличная идея, Макс! Все вокруг просто кишит автомобилями, везде строятся дороги и мосты, и было бы очень неплохо, если б такой человек, как ты, позаботился о планировании перевозок.

— Я тебе уже рассказывал о Фоксе?

— О сером кардинале?

— Он весьма высоко меня ценит.

— И вполне справедливо, Макс. Мы все тебя высоко ценим. И что же он предлагает, этот умник, доктор Фокс?

— Речь идет о машине, о «форде» модели «Таунус-семнадцать-эм». Если я соглашусь впредь заниматься транспортными вопросами, они предоставят эту машину в мое распоряжение.

— Насколько я знаю, у тебя нет водительских прав.

— Если я войду в правительство, у меня будет шофер.

— Но с «фордом»-то что делать? За руль садиться некому.

— Есть кому. — Макс кивнул на портьеру. Там, скрестив руки на груди, стояла Мария. Он смущенно улыбнулся. — За руль сядет она.

— Мария?!

— Да. Номер Первый ставит на мобильность. В ближайшее время мы проложим автомагистраль через всю страну, что, как полагает Фокс, и перед нами откроет новые возможности. В твоем лице, Адель, мальчуган имеет чудесную нянюшку, а на «форде» Мария без особого напряжения сможет курсировать между вами и мной.

— Над этим стоит поразмыслить, Макс, верно?

— Я не могу отставать от прогресса, — ответил он.

* * *

Поначалу Марии было нелегко улыбаться в ответ на ядовитые шуточки инструктора по вождению, однако с педалями, рычагами и кнопками бывшая пианистка совладала без труда. В конце мая она сдала экзамен на права, и дома ее ожидал поистине торжественный прием. Перед кацевским особняком, сверкая хромом, стояла новенькая машина, тот самый «форд»! Макс произнес забавную речь, представитель автомобильного лобби вручил им ключи, а городской священник обмакнул кропило в святую воду и освятил «форд». На приборной доске была приклеена медаль Святого Христофора,[67] и поголовно все решили, что магнетическое ручательство медали — завершающий штрих этого мобильного чуда техники (цитата из речи Макса).

Но это еще не все, дальше — больше!

На малыша автомобиль производил грандиозное впечатление, и, когда его мама возвращалась из столицы, ей достаточно было нажать на клаксон, как ребенок тотчас сползал с тетиных колен на пол, быстро топотал на кухню и решительно требовал, чтобы Луиза подняла его и поставила на подоконник открытого окна. Само собой, его блестящий взгляд был прикован к «форду», но Мария не сомневалась, что со временем часть его любви к машине распространится на нее. Обычно она ставила машину прямо под кухонным окном, вылезала из «форда» и, сдвинув голливудские очки на лоб, со смехом кричала малышу:

— Привет, солнышко, вот и я!

— Би-би, — доносилось сверху, — би-би!

И все трое — старая Луиза, мама и сынок — весело хохотали.

Адель фон Губендорф, ревниво наблюдавшая за таким развитием событий, купила кинопроектор, чтобы с помощью мультфильмов побороть мальчуганову увлеченность автомобилем, но, как только возле кацевского дома гудел клаксон, малыш тотчас требовал, чтобы его посадили за огромный руль мамина «форда»: брруммм, бруммм, би-би!

При поддержке жены Майер изрядно укрепил свое положение в столице. Третьим его называть перестали, сперва сделались приветливей официанты, потом работницы туалетов, а в конце концов и журналисты, он вправду продвигался вперед, причем в темпе новой эпохи. Недавний объект усмешек, провинциал, приобрел известность. Все вдруг начали твердить, что этого Майера стоит взять на заметку, что-то такое в нем есть, а главное: жена у него что надо. В свободные выходные он с Марией, своей шофершей, ездил по стране, от перевала к перевалу, где всякий раз выскакивал из машины, обменивался рукопожатиями с другими автомобилистами, нахваливал мощные моторы. В таких поездках, а прежде всего в столице, блистая рядом с Майером, Мария мало-помалу вернула себе территории, которые уступила Адели, однако важнее, намного важнее для нее был мальчуган, и тот миг, когда он целиком переметнулся к ней, стал поистине лучшим в ее жизни.

Среда, самое начало октября. На одиннадцать Мария была записана к Перси, а самое позднее в четыре (и даже раньше, если получится) намеревалась приехать в столицу: их пригласили на открытие филиала концерна «БМВ». Когда она поднимала гаражные ворота, подкатил на велосипеде почтальон, протянул ей конверт авиапочты, адрес был едва различим под множеством штемпелей, нечетких, смазанных. Почтальон склонил голову и молча пожал ей руку, словно догадывался, что привез ей не живой привет, а печальную весть. Тоненькие листочки, плотно исписанные сверху донизу, как брукнеровская симфония, до отказа набитая нотами, так что творческий порыв композитора приобретает некую одышливость. Семь страниц! Шесть из них рассказывали новости миссии, и только напоследок тетушки сообщали, что еще сегодня неминуемо распрощаются с жизнью. Рано утром, писали они, белые наемники ушли. Около полудня Пит ван Вайенберге, симпатичный энтомолог, специалист по бабочкам, тоже уплыл на байдарке вниз по реке. Ван Вайенберге умолял их бежать вместе с ним, но ведь их место здесь, в миссии, так назначил Господь. И как же Он вознаградил их за терпение! Уже несколько часов из глубины леса слышно, как аборигены празднуют победу, бьют в барабаны и поют, прекрасно, как никогда. «Сейчас, — так заканчивали тетушки свое последнее письмо, — мы сидим на веранде, одна пишет, одна отгоняет комаров, одна диктует, и все втроем мы думаем, что еще нынче ночью вернемся домой, в Вечное Блаженство. Вот почему, горячо любимая Марихен, мы говорим тебе прощай. Береги себя. А главное — не отчаивайся! Милосердная Матерь скоро дарует тебе желанное дитя, — и поверь, на радость д-ру Майеру, это будет мальчик, продолжатель рода и наследник. Расскажи ему о нас и не забудь вовремя познакомить его с фортепиано — он наверняка унаследовал музыкальный талант Кацев. Как только стемнеет, нам придется снять Мадонну с алтаря, завернуть в ткань и закопать за миссией. А потом мы допьем джин (бутылку припрятали специально для этой цели) и будем надеяться, что не заплутаем по дороге домой. Все три любящие тебя тетушки».

Буквы расплывались, но сквозь пелену слез Мария видела, как дитя, означенное в письме, топает к ней на своих кривоватых ножках. Всхлипнув, она прижала его к подрумяненным и напудренным щекам.

— Ты огорчена, мама?

— Нет, сынок, счастлива. Как никогда.

Она посадила его на переднее сиденье и рванула с места. Наверно, он видел в лобовое стекло лишь пронизанную солнцем осеннюю синеву и вместе с мамой, которая напевала за рулем, летел сквозь небеса, словно ангел.

* * *

Война двух королев закончилась победой матери, однако же контакт с соседкой пришлось поддерживать по-прежнему. Ведь только благодаря ей, верной нянюшке, Майеры могли вести такую жизнь, которая приближала Макса к его цели. Пока Мария была в столице, Адель фон Губендорф опекала мальчугана, учила его молитвам и песням, показывала городок и кинофильмы, где пыхтели немые паровозы или Толстый залеплял Тощему тортом в физиономию. Ее помощь была сущим благословением. Он уже научился есть ложкой. Уже умел строить коротенькие фразы, а вскоре пальчики его так окрепли, что сумели открыть латунные защелки допотопного чемодана, который его прадед в незапамятные времена тащил через Галицию.

С браком тоже все было в порядке.

Зеркальная Мария быстро снискала в столице известность. Ее внешность и манеры нравились, а ее замечания о мировом духе, об искусстве модернизма или о буржуазной отсталости Стравинского вызывали интерес. Какая женщина, совершенно очаровательная! Что за Зеркальной Марией существовала еще одна, другая, Макс словно бы не замечал, и эта другая, Звездная Мария, разумеется, избегала допускать мужа в сокровенные помещения. Среди ее усопших — умирающей маман, убитых тетушек — ему делать нечего. Пускай держится той Марии, что вовне, и, хотя, обнимая ее, поневоле ел огуречные ломтики косметической маски, он мирился с данностями. Ведь у него все шло хорошо. Для его проекта, для карьеры то есть, Мария подходила идеально, и программа его пользовалась все большим успехом. Кто же станет отвергать будущее! Каждому охота урвать кусок от этого пирога, у всех слюнки текут, а никто не пропагандировал светлое завтра так убедительно, как Макс Майер, чья супруга была живым воплощением его слов, доказательством, что идеальная семья, о которой он рассуждал, существует на самом деле. Господа перешептывались, дамы дивились, она же в скором времени достигла в своей роли столь утонченного артистизма, что повергла в изумление даже циничного д-ра Фокса.

И все же! И тем не менее! Чем чаще Мария появлялась в обществе рядом с Майером, тем отчетливее видела, что обоюдная удовлетворенность сохранялась лишь на поверхности, на публике. Стоило им поздно ночью вернуться в партийный пансион, где у Макса была комната, как глянец вмиг тускнел и обоим казалось, будто они после блестящего спектакля разгримировываются в убогой актерской уборной. Усталые, уже слегка привядшие лица прижимались друг к другу губами, а разомкнув объятия, оба испытывали легкое отвращение. Его раздражала ее боевая раскраска, она с досадой думала, что и живот у него слишком толстый, и загривок бычий.

— Доброй ночи, любимый!

— Я тебя тоже, — бормотал он.

* * *

На последнее воскресенье сентября Макс уговорился с мясником пойти в горы, и, хотя радио упорно предупреждало о ненастье, ни тот ни другой поход откладывать не собирался. Рано утром к пристани подошла моторка, Мария вышла на террасу, а мальчуган проводил папу к берегу. Мужчины пригнулись за ветровое стекло, придерживая картузы, моторка помчалась прочь, а они даже не оглянулись. Мошкара толклась у самой земли, и Мария снова и снова слышала знакомый с детства предостерегающий шум: рыба выскакивала из воды и опять с плеском шлепалась в озеро. Небо почернело, и вскоре волны вспенились так же высоко, как в тот день, когда задувал фён и Майер впервые появился в доме Кацев. Потом грянули молнии, гром, колокола, сирены — ужас! Одна из самых жутких гроз за многие годы. В пять Мария позвонила в полицию, в шесть — в горноспасательную службу, а затем, по совету спасателей, на несколько станций канатной дороги, но никто не мог ей сказать, что случилось с двумя альпинистами — последним их видел смотритель одной из горных хижин, еще задолго до полудня, они тогда поднимались на трехтысячник.

Когда она вошла с мальчуганом в ателье, уже темнело.

У внутренней стены стоял рояль, у окна — кресло.

Секунду-другую Мария медлила в нерешительности. Она пришла сюда, потому что в гостиной стало невмоготу, невыносимо слышать тиканье часов, а тем паче их бой, звучавший все тягостней, все фатальней. В распахнутые окна ателье веяло прохладой, и каждая капля, что срывалась из переполненного кровельного свеса, звенела угрозой, от которой у Марии перехватывало дыхание. То, что освежило землю, для обоих альпинистов, для Макса и мясника, могло означать смерть. Без четверти десять, в эту пору все уже дома.

— Пойдем, — сказала она мальчугану, — давай еще раз позвоним в полицию!

Стоп! Что это было — телефон? машина? моторка?

Нет, снова и снова самообман, всякая надежда угасла, и рояль, подобно далеким горам, обернулся в темноте мрачной громадой. Уйти назад, в гостиную? Там караулят часы. Наверх?

— Да, идем, уложу тебя в постель.

Она засмеялась. Малыш взобрался на круглый табурет, а оттуда на крышку рояля и, гордый своим умением, включил голубовато-зеленое бра. Мария нервно вытащила из пачки очередную сигарету, бросилась в старое кресло, затушила окурок, подбежала к роялю, схватила мальчугана на руки и сказала:

— Нет, играть я не стану. С этим покончено.

Больше никогда!

Но Боже ты мой, внезапно она открыла крышку, взяла аккорд, сыграла арпеджио, которое ненароком вылилось в мелодию. Как защититься? Это сильнее ее. Это власть другой жизни, веление изнутри, и Зеркальной Марии оставалось только подчиниться Марии Звездной.

Мальчуган хихикнул.

Она посадила его себе на колени, шепнула:

— Раньше я была довольно хорошей пианисткой.

— Ты?

— Да, я. Когда я ошибалась, твой дедушка сразу меня прерывал — свистом! Вот так надо, мадемуазель, вот так!

Мысль, что мама могла когда-то быть молодой, словно бы насмешила малыша. Он захлопал ладошками по клавишам, задрыгал ножками, засмеялся. Мария скинула туфли, поставила правую ногу на педаль. Не делай этого, повторила Зеркальная Мария, но другая, та, что внутри, будто лунатик, вытянула руки, пальцы опустились на клавиши, и вдруг она почувствовала, как под тяжестью сынишки из табурета в нее проникает что-то жаркое, возбуждающее. Она горела. Все горело. Позвоночник у нее извивался змеей, груди распирали ткань блузки, и меж тем как за пределами круга света комната погружалась в ночь, она чувствовала и сознавала, что ее жизнь, подобно шубертовской сонате, протекала в прочных берегах. Существовала некая высшая гармония, соразмерность становления и гибели, прекрасного и страшного. То, что не сделано ею самой, удастся мальчугану. Он унаследовал талант, музыкальный талант Кацев, и станет успешным пианистом, она чувствовала, она знала. Прочь эту сонату в ля миноре, прочь! Лучше мажорную! Смотри, в второй части самое главное — portamento! Перед паузой надо сократить четверть тона… а с восьмушками-затактами снова позволить музыке дышать… Да, вот так! Хорошо! Осторожно, здесь выдох, энергичный удар не нужен, нужно замирание. Ну, попробуем!

Они попробовали.

Пусть музыка дышит!

Вот так…

…и мальчуган, в кольце подвижных маминых рук, плыл-скользил по волнам музыки, а меж темных ночных берегов бухты взошли в черном зеркале звёзды… мясник!

Мясник!

В полосе света, падавшей внутрь из гостиной, стоял мясник, обхватив громадной ручищей ледоруб. Куртка порвана, по лицу вязкой кашей течет маска из масла, грязи и крови. Нет, это не мясник, не мясник…

— Я чуть не погиб, а вы на рояле играете!

— Макс, ну наконец-то!

Он стоял, опустив руки.

Она сунула ноги в туфли на высоких каблуках.

Макс издал странный звук, точно раненое животное.

Она закрыла крышку рояля, соскользнула с табурета, выключила лампу. Макс посторонился, и Мария покинула ателье, обронив, что он опоздал на несколько часов.

Мальчуган пошел за ней.

Затем они услышали жуткий грохот. Майер как подкошенный во весь рост рухнул на пол.

В водовороте

Ни Макса, ни поцелуя, ни объятий, ни сакраментального «Мария, ну наконец-то!».

У окна никого; Макса нет.

В остальном все, как всегда, тот же спектакль, что и в прежние годы: зеркальные стены выпустили из синхронно вертящихся дверей целый кордебалет Марий, все в черно-белом автомобильном костюме, в перчатках, с сумочками под мышкой и кожаными чемоданчиками, которые тотчас подхватили подбежавшие бои. Затем старший швейцар приложил руку к зеленой, расшитой галуном ливрее, склонил маститую голову и передал поздравления от отеля:

— Мадам, наилучшие пожелания по случаю сорокалетия!

Портье, тоже склонив голову, вполголоса присоединился к его поздравлениям.

— Мсье, никак не ожидала, вы очень любезны, большое спасибо!

Как обычно, она получила ключ, поднялась на лифте наверх, в журчанье музыки, вновь среди зеркал, прическа в порядке, швы на чулках тоже, четвертый этаж, мягкая, волнистая дорожка, бесшумные шаги, множество дверей, за которыми прячется мертвая тишина, лишь кое-где голос, один и тот же, из телевизора, здесь пара туфель, там поднос с мятыми салфетками, а далеко впереди, в конце коридора, тележка со свежим бельем.

— Привет, дорогой, это я!

Ни звука в ответ.

Макса нет.

Никого нет.

Боя она отпустила, вручив ему приличные чаевые, и уже несколько секунд стояла в пустых апартаментах, с кожаным чемоданчиком в руках — подарком папá на тринадцатилетие. Номерная бирка ключа качалась, постукивала по двери. Она почти не опоздала, максимум на двадцать минут, но это не в счет, и виновата не она, а пробки в пригородных туннелях, правда-правда, не она.

Повсюду букеты, большинство с карточками, но она и так знала, от кого цветы: от Фокса (желтые розы), от партийного руководства (сборный букет), от мадам и мсье Гранд (три лилии), а от Союза инструкторов по вождению эти жуткие гладиолусы телесного цвета, как зубные протезы! Она бросила сумочку и чемоданчик на кровать, принялась стягивать перчатки. Запах как в траурном зале, сладковатый, душный, слегка отдающий тленом, так и хочется вызвать горничную: пускай вынесет все букеты, не только гладиолусы. Кошмар. На его ночном столике тикали два будильника. Макс ел за двоих и спал за двоих, а потому, чтобы вовремя проснуться, нуждался в двойном звонке. Пункт-т-т-туальность!

— Любезный, — проворковала она в телефон, — вы не знаете, где мой муж? Он не оставил записки?

Записки нет.

Макса тоже.

Одеваться для вечера еще рано, принимать ванну неохота. Лучше немножко выпить. Здесь? или в баре? Мария сдвинула темные очки на волосы. Не очень-то хорошо с Максовой стороны именно сегодня заставлять ее ждать, хотя наверняка у него есть на то причины. Если он намерен на перспективном конгрессе успешно реализовать свой соус в кубиках, выступить с левацкой речью перед аудиторией правого толка, ему конечно же необходимо застраховать себя со всех сторон, выговорить поддержку центрального партийного руководства, лоббистов, профсоюзов, так что дел по горло. Держись, Мария. On a du style. Не плачь, играй. Продолжай игру. Надо пережить эту маленькую неприятность, улыбнуться и забыть. Или, пользуясь случаем, позвонить сыну?

Нет, звонок явно будет некстати. Вероятно, он только что зажег лампионы, смотрел в вечерний сумрак, слушал чмоканье языков, жадно облизывающих бахрому водорослей, и надеялся, что приятели и Падди не заставят его ждать напрасно. Твердого уговора у них не было. Он только сказал, что сегодня вечером зайдут несколько одноклассников. Да, возможно, и Падди тоже. Возможно — что за слово! Вероятно, вообще никто не придет. Вероятно, он придумал про вечеринку, ей в угоду! Чтобы она, как и планировала, поехала в столицу изображать для отца вечно молодую супругу. Ее пробрала дрожь. Прочь отсюда, в бар! Но не в автомобильном костюме и не в платье от Пуччи, на такой случай в одном из шкафов она держала платье с жакетиком от Куррежа, в косую черно-белую клетку, с коротковатой юбкой. Она быстро переоделась, сунула ноги в красные лодочки и — оп-ля! — как пожилая дама, не доверяющая испарениям собственной кожи, слегка перестаралась с духами. Живанши. Марка Одри. Так. Готово. Без двадцати семь Мария покинула апартаменты.

В коридоре приятная прохлада, тележка с бельем исчезла. Молочно-белые лампы на стенах и стеклянных столиках распространяли приглушенный ночной свет. Старые картины прятали свои сюжеты, шкафчик-витрина спесиво выставлял напоказ украшения для состоятельных вдов, не видно ни одной горничной, не слышно жужжания пылесоса, весь этаж пуст, словно вымер. Когда она коснулась кнопки лифта, серебристые дверцы разошлись в стороны, и в тонированных зеркалах кабины появились три Марии, ничем не выдававшие своей растерянности, совершенно ничем, фасад в порядке.

В журчанье музыки она спустилась вниз.

Бармен и двое официантов, все в белых пиджаках, при ее появлении включили улыбки. Потом бармен произнес:

— Мадам, от всего сердца поздравляем вас с днем рождения!

— О, спасибо, очень мило с вашей стороны!

— Tanti auguri! — воскликнули официанты.

— Мартини?

Мария села в углу напротив двери, откинулась назад, выпустила дым.

— A votre santé, мадам!

Мартини, сигарета, тишина пошли ей на пользу. Бармен тотчас снова ушел за стойку и с помощью официантов начал готовиться к шумной ночи. Они насыпали в ведерки лед, разглядывали на просвет стаканы, резали ломтиками лимоны. Приятный настрой. Всего несколько столиков занято, негромкие разговоры, тихие звуки джаза, за окнами еще светло, однако в стеклянных шарах, расставленных на столиках, горели свечи, распространяя выигрышный свет. Она предупредила старшего швейцара, где ее искать, и рассчитывала, что вскоре появятся ее гости — Фокс и брат. Последние несколько лет брат всегда приезжал на ее дни рождения, что следует поставить ему в заслугу, ведь путешествия на книжном ковчеге увлекали его все дальше в глубь времен, к святым столпникам и отцам-пустынникам, в одиночество и зной звездных ночей.

В бар вошел какой-то господин.

Шагнул к роялю, тронул несколько клавиш, взял кварту, квинту, доминантсептаккорд. Волнистая седая шевелюра, правда поредевшая на висках, придавала ему аристократический вид. Загорелое лицо, спортивная фигура. Нет, это не настройщик, скорее профессор на пенсии… а то и музыкант, всемирно известный пианист, ведь туше у него изумительное, сразу видно, хотя он и стоит. Сенсация! Благородный господин заговорил с барменом, тот кивал, угодливо кивал, и вот уже один из официантов умчался выполнять заказ. Господин устроился в двух столиках от нее, слегка наклонился вперед и, перехватив ее взгляд, кивнул. Мария почувствовала, как вспыхнули щеки. Неизвестный, должно быть, счел ее крайне невоспитанной. Или подумал, что они знакомы? Если так, то он ошибся. Мария была уверена, что видит его впервые.

В десять минут восьмого этому господину подали бифштекс, и он с аппетитом принялся за еду. При этом он то и дело поглядывал на дверь и, когда в бар вдруг впорхнула молодая, изящная женщина, виновато улыбнулся, как мальчишка, застигнутый матерью на месте преступления. Женщина была японкой. Она подсела к едоку, получила поцелуй, улыбкой подозвала бармена и официантов, и на черном стеклянном столике мигом возник совершенно новый порядок. Бифштекс унесли, пиво заменили водой, а радом с нотной тетрадью она положила ключи от машины, большую связку, видимо принадлежавшую ему, свидетельство того, что она, его возлюбленная, искала место для парковки, тогда как он, аристократ, пошел в бар. О да, она точно его возлюбленная, ведь лишь возлюбленной приличествовало превратить стол, вот только что уставленный бутылочками с соусами, в изысканную простоту хайку. Ключи от машины, стакан воды, ее руки, музыка. Когда японка подняла безупречное, пожалуй чуть похожее на маску лицо, бармен закрыл водопроводный кран, один официант выключил кондиционер, другой утихомирил Майлза Дэвиса,[68] и все трое, заложив руки за спину, выстроились за стойкой. Мария тоже замерла, толком не смея ни дышать, ни тем паче курить, тихонько потрескивая, сигарета в ее руке догорала — вертикальный штрих, протянувшийся от пальцев. Ревность? Нет-нет, восхищение, только восхищение! Личико у японки белое как снег, волосы черные как тушь, а фигурка, кажется, еще невесомее тени, которую трепетные огоньки свечей в стеклянных шарах рисовали на стенах. Чистая гармония, невесомое равновесие, душистый цветок вишни на склоне заснеженного вулкана. Грация и блеск, холод и прелесть, служанка и повелительница, девушка/женщина, та и другая сразу. Дарительница тишины, своей тишины — тишины утра, пробуждения, которая с легкостью держала на расстоянии его тишину — тишину старости, могилы. Она вдыхала в возлюбленного жизнь, которую он уже прожил. Ее цветенье скрывало его увядание. По Марииной маске скатилась слезинка.

Несколько лет назад Фадеев выступил в городке с концертом, но искусство, каким славился от Санкт-Петербурга до Каира, старик утратил. Посреди шумановских Вариаций на тему ABEGG он тихонько ушел со сцены, задолго до конца программы. Мария постучала в дверь артистической уборной, но ответа не услышала. В подштанниках он сидел перед зеркалом, сорочка на груди промокла от пота. Лоснящийся от старости фрак брошен в кресло. Руки трясутся, борода длинная, белая, всклокоченная. Не то клоун, не то Толстой. Мария Кац? Нет, пробормотал старик, увы, он не помнит студентки с таким именем…

Мария испугалась. Господи, неужто Фадеев встретил в Японии не смерть, а любовь? Неужто эта холодная красавица вернула его из Аида в жизнь?

19.30.

Бар заполнялся людьми, уровень шума возрос, за столиками теснились политики, у стойки — журналисты; взрывы смеха, рукопожатия, похлопывания по плечу.

Она подозвала официанта.

— Мадам?

— Будьте хорошим мальчиком…

Официант просиял.

— …скажите мне, — прошептала она, — мой муж не забыл зарезервировать на попозже несколько столиков?

— Столики заказаны, мадам. Еще один мартини?

— Нет, пора переодеваться.

— Что ж, до скорой встречи, мадам!

Она была уже почти у лифтов, как вдруг весь холл всполошился. Тревога! К подъезду подкатил черный лимузин, и «Гранд» спешил как подобает встретить нечаянного гостя. Бои устремились на улицу, освещение стало ярче, ковер заалел.

Как и все, кто в эту минуту находился в холле, Мария посмотрела наружу. Следом за Номером Первым из черного лимузина вышли еще двое — дядюшка Фокс и Макс, ее муж. Знаковое событие! Майер, которому много лет прочили большое будущее, подошел к этому будущему вплотную. Номер Первый лично доставил его в «Гранд». К ней. На торжественный ужин. Она сочла за благо пока что исчезнуть. Отступить в нижний мир, к туалетам. Там она спокойно подождет, а господа тем временем уйдут из холла. Тогда она сможет незаметно прошмыгнуть к лифту и подняться наверх, на четвертый этаж, в спасительные объятия Макса.

Он стоял у подножия лестницы и чем-то показался ей знакомым. Начес над лбом, кожаная куртка, на правом запястье золотая цепочка с именной биркой. Инструктор по вождению! Функционер из правления Союза! Она хотела повернуть назад, но, увы, опоздала, он узнал ее и воскликнул:

— Ну, что он сказал? Рад, что попадет на международный матч?

— Разумеется, мой сын с огромным удовольствием пошел бы… на футбол, на ваш международный матч, но, к сожалению, он сейчас очень занят.

— Девочками?

— Да, возможно.

— Замечательно! — обрадовался функционер. — Пусть берет малютку с собой!

Ничего не выйдет, сказала она, вернее, хотела сказать, но тотчас ощутила на шее влажную ладонь, а на губах поцелуй.

— Мария, — захлебнулся инструктор, — вы фантастически выглядите!

— О, не так бурно!

— Вы — и сорок лет, кто этому поверит? Я бы сказал, тридцать восемь. Максимум! Или тридцать пять?

Кошмар. А хуже всего, что Макс неколебимо верил, будто ей нужны эти комплименты. Ей необходимо, твердил он, она ждет, чтобы в день рождения все ее обнимали, целовали и поздравляли с давно минувшим юбилеем. Вот почему сорок роз, вот почему пакт с гостиницей! Макс верил в чудо омоложения, которое год за годом устраивал благодаря посыльному из цветочного магазина и благодаря Серджо, любимому официанту из «Гранда». Она сбежала.

Сбежала в туалет, прямо в кабинку, закрыла дверь, заперлась на задвижку.

Туалетная работница, югославка, только что поздравила ее с сорокалетием. Чаевые? Потом. Сперва перевести дух, побыть одной, вздохнуть. Господи, Макс, неужели ты не замечаешь, что здесь происходит? Неужели не замечаешь? Ей вспомнилась настоятельница монастыря Посещения Елисаветы Девой Марией. Той было отвратительно все текучее — кровь, чернила, время; она наложила запрет на слово «менструация», а часы упрятала в шкаф, и что проку? Да ничего, даже меньше чем ничего. Самые богомольные монахини и те от месячных не избавились, а часы громко и гулко тикали за дверцей шкафа — тик-так, тик-так! Громко и гулко: тик-так, тик-так! Ах, как хорошо, как хорошо. Мария сидела на унитазе, сбросив туфли, чувствуя сквозь тонкие чулки приятную прохладу кафельной плитки. Только не смотри, заклинала она себя. Там выпирают косточки, проступает скелет, старость, смерть. Нет, не надо этого слова, нынче, в день рождения, не надо. За дверью слышался голос югославки:

— Я тоже иметь дети, но уже большие. Маленькие дети — маленькие заботы. Большие дети — большие заботы.

Улыбайся, Мария, улыбайся, ничего другого тебе не остается, сегодня 29 августа, сегодня в репертуаре ежегодная комедия 29 августа, сегодня необходимо оттеснить бренность к стене и даже загнать в зеркала, вопреки ехидным смешкам, ха-ха, хо-хо, да-да, Макс, да-да, мы допустили ошибку, скверную ошибку, самую скверную из всех: бросили вызов времени. Попытались его остановить. А теперь, Макс, теперь оно являет нам свою мощь.

Мария прижала к вискам кончики пальцев. Всюду белый кафель, на полу, на потолке, пол-потолок, но: она держалась. По обыкновению, держалась. Дала югославке понять, как счастлива, как благодарна, и платочком, к счастью слегка надушенным, смахнула с губ слюни функционера. Ей только его и недоставало! И этой расточающей бесконечные похвалы, льстивой туалетной работницы! И швейцара! До чего же неуклюжая фигура! Опереточный персонаж! Смехотворнее просто не бывает! Голос у него год от года все тоньше, за узкими серыми губами — шаткий протез, а подагра, заклятая врагиня каждого гостиничного портье, беспощадно завладевает суставами. Или Серджо. Согласна, он до сих пор красив. И любовниц у него много — и молодых, из персонала, и постарше, из постояльцев; из года в год он пел «Мария, Мария, Мария!», а затем, подхватив поднос шампанским, летел в апартаменты, и все это неизменно шло от сердца, что да, то да, только вот шевелюру свою он красил, вдобавок дешевой краской, в неестественно черный цвет, а глаза горели порочной алчностью — жаждой денег, жаждой власти. Н-да, дорогой мой Макс, боюсь, ты связался с опасным типом. Когда-нибудь тебе придется чертовски дорого заплатить этому Серджо за работу, которую он для тебя выполняет…

Quarant’anni? Non е véro!

Да-да, Серджо, это правда…

А мы, Макс, мы сами! Ты разве не слышишь, что диалоги, которые мы произносим, от спектакля к спектаклю звучат все более ходульно?

Неужели не слышишь?!

Неужели не слышишь?!!

Розы, милый, они просто чудо!

Под стать царице роз.

О, мой кавалер розы, ты преувеличиваешь!

Преувеличиваю? Нет, Мария, все стареет, весь мир, вся Вселенная, только ты остаешься молодой, вечно молодой и вечно прекрасной…

Тогда идем!

Куда?

В постель.

В постель?

Да!

Сейчас?!

Как тогда, накануне моего экзамена. Помнишь? Я сказала хозяину, что господин лейтенант проверит затемнение, а потом мы разговорились. Ты открыл мне свое сокровенное желание. Сказал, что я прирожденная First Lady, а потом…

Мария, мы не можем заставлять гостей ждать.

Потом мы любили друг друга, Макс. Ты с ума по мне сходил. Дикий Кот! Хищник! Порвал меня!

Дорогая, мы опаздываем.

Это было огромное наслаждение, Макс. Наш пакт, Макс, скрепленный кровью: я помогу тебе подняться наверх, на самый верх!

Конечно. И цель уже близка!

Да, Макс, мы ее достигнем!

Вместе с друзьями.

Они так важны?

Некоторые безусловно.

Понимаю, Макс, понимаю…

Ты же умная девочка, правда?

Да, Макс, правда. От кого этот сборный букет?

От партии. С наилучшими пожеланиями. Как тебе гладиолусы?

От инструкторов?

Надеюсь, ты не против встретиться с ними после ужина? Кое-кому из ребят не терпится тебя поздравить.

О, это, конечно, замечательно, только…

Никакого официоза. Маленькая, импровизированная вечеринка. Ты это заслужила, дорогая. Все стареет, весь мир, вся Вселенная, но ты остаешься молодой, вечно молодой и вечно прекрасной…

Нет, Макс, не сегодня. В порядке исключения я бы хотела уклониться от ужина. Я ведь знаю, как там будет, из года в год одно и то же, и лучше посижу здесь, в нижнем мире, остужу ноги и избавлю себя от фальшивых поздравлений, смертельно скучных разговоров и встречи со старухой Гранд. Сегодня это страшилище оставит меня в покое, всему есть предел, или нет, есть идея получше: Мария/Мария. Пока Звездная Мария прячется в нижнем мире, Зеркальная Мария будет в верхнем мире изображать хозяйку.

Хозяйку. Чего проще! Эту роль она играла еще девочкой, с папá и Лавандой, эта роль у нее в крови, она играла ее вслепую и даже в дни своего рождения, когда была и хозяйкой, и виновницей торжества, справлялась превосходно. Как правило, ужин начинался ровно в восемь. Ровно в восемь. Точность, говорил Майер, вежливость королей. А она добавляла: и добродетель фельдфебелей. Этим замечанием она пожинала первые смешки, первые комплименты, какая женщина, прирожденная First Lady. Она благодарила, взглядом подзывала официанта, чтобы заказать для Фокса пиво, и почти в тот же миг спрашивала у Губендорф, как у нее со сбором пожертвований для нелегальных эмигрантов. Фоксу вскоре легчало, взгляд его оживал, снова обретал цепкость, а Адель, ошарашенная ее альтруизмом, к счастью, не замечала, как перед дядюшкой вырастают все новые стаканы с пивом. Теперь самое время выручать нетерпеливого Макса! Положив ладонь ему на рукав, Мария сокрушенно признавалась, что, увы, так и не успела прочитать последнюю колонку Аладина, знаменитого на всю страну журналиста.

Макс тотчас оживлялся. Действительно, говорил он шурину, Аладин недвусмысленно рекомендовал Номеру Первому в конце концов сделать ставку на свежие, непримелькавшиеся лица.

Он мог иметь в виду только Макса, подхватывал Фокс, а Адель тотчас восклицала: Макс, дорогой, когда будешь при должностях и званиях, не забудь про меня и моих эмигрантов!

Макс обещал, Адель благодарила, Фокс хватал очередной стакан пива, а психолог Теннебаум, как правило тоже при сем присутствовавший, в зависимости от фазы либо бормотал буддийское «ом», либо (весьма косноязычно) разражался тирадой о шубертовских аффектах, либо пылко заявлял о своей приверженности к марксистскому коллективизму: разве мы все не братья и сестры? Разве мы не товарищи?

На одном из таких ужинов, по особому желанию дядюшки Фокса, присутствовал военный атташе французского посольства. Бывший офицер Иностранного легиона, однако не без шарма, особенно по отношению к Марии, чеканный профиль, манеры comme-il-faut. Пожалуй, слегка неврастеничный, впрочем оставляющий впечатление благоприличия и чистоты. Он вполне правдоподобно сообщил, как молодым лейтенантом воевал в алжирской Блиде, за что был награжден Пальмовой Ветвью, вожделенным орденом — его носят на берете, и он свидетельствует, что ты упомянут в армейских сводках. Признаться, тут хозяйка не без удовольствия вспомнила бы победу в водном поло, одержанную папá в пустынных полках Монти, но Адель опередила ее, воскликнула: шалом, друзья, шалом! Вспомните пикассовского голубя мира, а?

Макс ее поддержал, и все заулыбались, зная, что будет дальше: соус в кубиках. Знаменитая история о соусе в кубиках, которую так часто рассказывали и всегда слушали с удовольствием! В своем юношеском неразумии, обыкновенно начинал Макс, я полагал, что высшим достижением буржуазии — держись крепче, Адель! — является соус в кубиках!

Ради Бога, Макс, восклицала Губендорф, что ты такое говоришь!

Все смеялись, а тем самым важнейшая задача хозяйки — обеспечение успеха собственного парадного ужина — была выполнена, дальше все шло само собой, оживленная болтовня, мерцающие свечи, стремительные официанты, первое блюдо съедено, настроение поднялось, завтра скажут: прекрасный вечер, удачный во всех отношениях. Когда подняли пузатые бокалы, чтобы чокнуться отменным бордо, по залу прокатился шумок.

Она идет, шепнула Адель.

Прямо к нам?

Похоже на то, заметил дядюшка Фокс. Поздравляю, старушка, ты ей важнее фармацевтического лобби!

Макс, Фокс, брат, психолог и француз вскочили, каждый с салфеткой в руке, готовясь встретить медленно приближающуюся эскадру. Впереди вышагивали несколько старших администраторов, затем метрдотель, обок него шеф-повар, в полушаге за ними — его помощник, спесивый как министр иностранных дел, рядом с ним управляющий винным погребом, суровый как палач, а следом за монархиней, опирающейся на сильное плечо Серджо, семенил, без конца кивая и раскланиваясь налево и направо, маленький д-р Гранжан, словно ялик в кильватере фрегата. Репутация у нее была не из лучших, причем весьма двусмысленная. Изначально, утверждали одни, она обреталась в оперной богеме, другие же, в том числе журналисты, якобы раскопали, что она начинала на панели за гостиницей и par occasion[69] подцепила молодого Гранжана. Подтверждения имелись для обеих версий прошлого, а верховная хозяйка, разумеется, почитала за благо никого не разочаровывать и соглашалась с обеими фракциями. С розовыми треугольниками на морщинистых щеках, с ослепительно белыми вставными зубами и фиолетовыми ресницами она выглядела как труп из калифорнийских похоронных бюро и одинаково походила и на бывшую шлюху, и на экс-героиню. В потоке времен она давным-давно превратилась в корабль-призрак, непотопляемый во веки веков, и каждый полдень и каждый вечер проплывала одним и тем же курсом. Авторитет старухи Гранд никто под сомнение не ставил, и если посыльные, коридорные, официанты воровали все подряд: серебряные ложки, банки с икрой, шампанское, постельное белье, девственную плеву, набитые долларами бумажники и прочая, — то свидетельствовал сей факт (вопреки утверждениям дядюшки Фокса) отнюдь не о повсеместной нравственной деградации сползающего влево общества, но о глубоком почтении, какое эти пятидесяти-шестидесятилетние работники сферы обслуживания питали к своей прародительнице и владычице. Они воровали затем, чтобы она поймала их за руку, и чем резче их бранили, чем сильнее унижали, с тем большей готовностью в сердце они на карачках ползли за старухой. Кортеж приближался. Спины господ напряглись. Все повторяется, думала Мария, прошлое никогда не уходит, ведь точно так же, как в свое время Серафина, хозяйка «Модерна», постановила, что ей, Кац, шестнадцать, а не тринадцать, старуха Гранд, проинструктированная Серджо, постановила, что Майерше сорок, снова и снова сорок. Matrona locuta, causa finita![70] Неужели ей сорок? Дорогой Майер, я не верю!

Порой это звучало коварно, порой восхищенно, и всякий раз Макс смеялся, радостно, с облегчением, ведь ему как раз и требовалось внимание, каковое привлекала к его персоне остановка помпезного кортежа. Я же человек с большим будущим, наверняка думал он. Сесть! — жестом скомандовала непотопляемая, и супруг, брат, дядюшка, психолог и атташе послушно водворились на стульях.

С первого взгляда было видно: Серджо, свою опору, старуха любит как сына. Серджо знал ее сокровеннейшие желания. Серджо чувствовал ее мысли, угадывал, чего она хочет, знал, что она думает, и стареющему красавцу конечно же никогда бы и в голову не пришло вступать в сговор с Майером и вовлекать отель в комплот насчет Мариина сорокалетия, не знай он, что подобный прожект будет хозяйке вполне по вкусу. Сорок? Никогда не поверю…

Да-да, мадам, сорок.

Из ее просмоленных легких донесся хрип, а поскольку ей пришлось еще несколько раз перевести дух, чтобы собраться с силами и отплыть в направлении фармацевтического лобби, старуха одышливо спросила, как поживает отпрыск.

Спасибо, хорошо.

Уже в детском саду?

В школе, мадам.

Быть не может! В школе?! У такой молодой мамы сын уже ходит в школу?!

Да, тихо говорила Мария.

На будущий год он определенно тоже будет здесь.

Да, мадам, на будущий год непременно.

Всегда одно и то же, снова и снова: на закуску рыба, тост, история про соус в кубиках, всеобщий смех, а затем сакраментальное появление старухи, ее поздравления и вопрос о сыне: он уже ходит в школу?

В гимназию, мадам.

Быть не может! В гимназию?! У такой молодой мамы сын уже ходит в гимназию?!

Да, тихо говорила Мария.

На будущий год он определенно тоже будет здесь.

Да, мадам, на будущий год непременно.

Прохлада в туалете пошла ей на пользу, пол она ощущала как сущий бальзам для бедных больных ног, но все еще медлила выйти из кабинки. Адель, добрая душа, наверняка последовала за нею. Адель всегда следовала за нею и сейчас, наверно, ждет возле зеркал, готовая беззаветно помочь подруге, полная понимания, полная сочувствия; Мария, скажет Адель, бедняжка, тебе лучше? Мы все так испугались. Ты вдруг побелела как мел.

О, это наверняка от жары. Сейчас попудрюсь, и можно продолжать.

Мария принялась обновлять фасад, радуясь, что может спрятать увядшую кожу под толстым слоем макияжа. Макс этого ждет, сказала она. Ему это нужно. Он надеется все-таки войти в правительство, и я спрашиваю тебя, Адель: как потрепанному мужчине замаскировать свои морщины? Правильно, молодой женой! Потому-то сорок роз, потому-то пакт с Серджо! Я — Майеров предвыборный плакат, и, по всей вероятности, большой триумф не за горами…

В зеркале — усмешка. Неживые глаза. Впалые щеки. Шейки зубов слишком длинные, губы слишком красные. Запотевшая белая плитка. Пустота нижнего мира. Югославка исчезла; Адель, которая, как ей только что казалось, была здесь, на самом деле еще утром уехала на семинар, и она, Мария, вдруг поняла, что самая неприятная минута, встреча со старухой Гранд, еще впереди.

Она захлопнула пудреницу, убрала ее в сумочку, бросила последний взгляд на фасад, вышла из туалета, вернулась в холл и лифтом поднялась на четвертый этаж.

* * *

Все как обычно, как в прежние годы: Макс, уже переодевшийся, сунув правую руку в карман брюк, стоял у окна, силуэт на фоне меркнущего вечера.

— Мария, ну наконец-то!

— Да, Макс, вот и я…

— От Оскара есть новости?

Она кивнула.

— Плохо?

Они стояли.

Не говоря ни слова.

— Прости, у меня была важная встреча.

— С Номером Первым, я знаю.

— Ты была в баре?

— Да. Столики заказаны.

— Тогда можно начинать.

Где-то в глубине смех, звяканье сковородок и фарфора, и опять тишина. Огни на улицах стали ярче, смеркалось, если прояснится, вдали будут видны заснеженные горы.

— Когда ты с ним разговаривала?

— Вчера вечером.

— Понятно.

— Мне недостало сил, Макс. После ухода Оскара пришлось поговорить с мальчуганом.

— Как он это воспринял?

— Достойно. Без слез.

— Да, сын своей матери.

Они опять замолчали.

Так и стояли.

В конце концов Мария сказала:

— Это зверь при ножницах.

— Что?

— Ну, герб. Ножницы-клешни.

— Вон как, — сказал Макс.

И заплакал.

Она подошла к нему.

— Рак, — без всякого выражения произнес он.

— Да, рак.

Максмария.

Мариямакс.

Столп.

Как тогда.

В парке.

В счастье.

— А теперь, — сказала она с нежной, прямо-таки очаровательной улыбкой, — надо взять себя в руки, да?

— Разумеется, — кивнул Макс. — Ради сына. Тебе нужно много времени?

— Десять минут.

— Наверно, будет нелегко.

— Будь добр, застегни мне платье.

— Какая ты красивая!

— Спасибо, дорогой.

— Шансы есть?

— Оскар сомневается.

— А мальчуган?

— Утром уехал в школу.

— А сегодня вечером?

— Как будто бы ждет друзей.

— Сколько ему дают?

— Год, может быть, два.

— А если оперировать?

— Нет, слишком поздно.

— Год — это так мало.

— Может быть, два.

Макс вышел из ванной.

Она крикнула ему вдогонку:

— Спасибо за розы, дорогой!

— Доставили вовремя?

— Они просто чудо.

— Под стать царице роз.

В смокинге он выглядел потрясающе, высокий, статный, умудренный опытом, зрелый — настоящий аристократ.

— Идем?

— Идем!

Потомки

На автозаправку, где они с незапамятных времен торчали у барной стойки, каждое утро заезжал почтальон, чтобы в точности доложить, что повидал во время своего вояжа. Рассказывал о приездах и отъездах, о приходах и уходах, о рождении и увядании, и в начале февраля, с появлением первых карнавальных масок, интерес почтальона и его слушателей начал сосредоточиваться на кацевском доме. Подробности неизвестны, только вот с позавчерашнего дня ни Губендорф, ни малышку Падди, приятельницу парня, в дом не пускали. Звонить в дверь бессмысленно, во дворе глубокий снег, света нигде нет, даже на кухне, ставни закрыты, дым из трубы не идет, такое впечатление, словно жизнь внутри угасла.

Но однажды утром дверь с гербом открылась, и мадам Майер, вся в черном, вышла из дома, села в такси и поехала в городок. К Перси. По обыкновению спросила о Феликсе, была очень мила с Сюзеттой и Софи, обсудила с мадам Мюллер некую особу из яхт-клуба.

— Как дела у мальчугана?

— Ах, Перси, — улыбнулась она, — о чем вы спрашиваете. Пока его друзья рассказывают о нем, он еще немного поживет. Сколько я вам должна?

Перси поднял руки, потом бедром задвинул ящик кассы.

— Спасибо, Перси. Замечательная работа.

До самого вечера дом оставался погружен в тишину, но, когда над озером догорали розовые зимние сумерки, он словно сам собою начал оживать, ставни открылись, зажегся свет, подъехал Оскар, потом Мюллеры, а за кухонным столом, над которым горела одна-единственная тусклая лампочка, дряхлая Луиза, казалось, вдруг уразумела, что к ужину приедет господин Макс, как обычно здорово голодный. Вправду ли она чистила картофелину? Или соскабливала золотой ободок с фарфоровой чашки? Какая разница. Меж Луизиной правой рукой, в которой был ножик, и ее же левой, которой она держала картофелину, фарфоровую чашку или кусок мыла, вечером этого скорбного дня, когда сын и наследник скончался на руках у своей матери, установилась своеобразная логическая взаимосвязь, так было всегда, так есть и так будет, просто скобли дальше, Луиза, держись, живи и продолжай скоблить.

* * *

Никак нельзя, чтобы по Зеркальной Майер была заметна прожитая жизнь, а тем паче смерть. Проблемные зоны можно подправить, и Перси, например, подправлял — сперва легонько подтемняя кой-какие места, потом используя шиньон. Когда Майер, упрямо стремившийся к цели, был избран в правительство, фотография супругов попала на обложку иллюстрированного журнала: она сидит в кресле, нога на ногу, он стоит, положив ладонь ей на плечо. Оба заметили, что нечаянно приняли такую же позу, как на фото с помолвки Марииных родителей. Но это еще не все! Родители, в ту пору совсем молодые, смотрели вслед старому Шелковому Кацу, который совершил досадный промах, спутав невесту сына с Соловушкой, а потому скрылся в своем рукотворном раю, и у пары с обложки журнала — странное дело! — выражение лица было совсем как у молодой четы на давнем пожелтевшем снимке. Да, Мария и Макс Майер тоже провожали кого-то взглядом, и этот кто-то быстро от них удалялся, чтобы навеки исчезнуть в непроходимых джунглях.

После семи успешных лет Майер вышел из правительства. С тех пор он опять жил при ней, в кацевском доме, и старики на автозаправке великодушно полагали, что Майеры вполне заслужили спокойный вечер жизни и будут теперь, на склоне лет, наслаждаться отдыхом. Однако обитатели городка все чаще видели, как некогда знаменитый на всю страну человек спешит куда-то по улице, в сбившемся набок галстуке, в перепачканных брюках, и в скором времени никто уже не одергивал детвору, насмехавшуюся над ним.

Майер был из тех, кто способен только подниматься вверх, но не падать. Он всегда заботился о благополучии — своем собственном, своей семьи, своей партии, своей страны. Неколебимо убежденный, что всегда смотрит в надлежащем направлении, вперед и вверх, шагал он своей дорогой, храбро шагал по сей день, только вот перестал понимать, откуда идет — от вершины или к вершине. Сидел в убогих пивнушках, где собирались коммивояжеры, бродил по округе под осенним дождем, а пиджак, зацепив пальцем за вешалку, закидывал через плечо, словно настала весна. Велел перекрасить беседку, а близнецовую коляску, якобы хранящуюся в лодке, отдать на приходский рождественский базар. Вдобавок он был уверен, что в мансарде по-прежнему обитает старый еврей, испуганно замирал в передней, прислушивался к звукам наверху, где, как он твердил, старый еврей беспрестанно снует туда-сюда, семь шагов в одну сторону, семь в другую.

— Ты ошибаешься, дорогой. Папá давно умер.

— Умер?

— Да.

— И живет?

— Нет, конечно.

— Но шаги, Мария, шаги! Ты разве не слышишь? Семь туда, семь обратно…

Собственный муж стал для нее совершенно чужим, чудной в желаниях и до того сентиментальный, что запоздалый мотылек, круживший в сером осеннем свете за окнами гостиной, трогал его до слез. Порой он среди ночи хватался за телефон, вызывал шофера и требовал, чтобы его немедля отвезли в столицу, на экстренное заседание кабинета. Раз-другой черный лимузин приезжал, а потом уже нет, и экс-министр в тапочках и нижнем белье тщетно стоял студеной зимней ночью перед домом. Стоял выпрямившись, в величавой позе, зажав под мышкой черную папку, подарок представителей обувной и кожевенной промышленности, и водрузив на безрассудную голову унаследованный от тестя цилиндр, крытый нитролаком, предназначенный на случай торжественных похорон для кучеров, для несущих гроб и для политиков. Такой вот ночью, когда бушевала снежная буря, порыв ветра отрезал ему путь к отступлению, украшенная гербом дверь с лязгом захлопнулась, а воспользоваться звонком он, увы, не догадался. Или боялся разбудить старого еврея? Так или иначе он двинулся в снежную круговерть, наткнулся на бетонную стену «Баронства» и, видимо воображая, что находится в горах своего детства, сумел вместе с папкой, цилиндром и тапочками влезть на балкон к Адели. Долго ли он там лежал, задним числом установить не удалось, но уже на рассвете Адель услыхала жалобный мяв, открыла балконную дверь и впустила умирающего Кота.

В десять утра вдова появилась у Перси, спросила о Феликсе, была очень мила с Сюзеттой и Софи и заверила мадам Мюллер, что и в последние дни Макс не раз повторял, как его радует почетное членство в яхт-клубе. Мадам Мюллер разрыдалась, а Перси, у которого от растроганности потекла тушь с ресниц, торжественно произнес:

— Он будет жить в нашей памяти.

— Спасибо, дорогой, как прекрасно вы сказали.

Вместе с Феликсом он проводил ее к выходу.

— После похорон состоится небольшой прием в узком кругу. Только мой брат и несколько близких друзей, барон, Адель фон Губендорф и доктор Фокс. Если у вас найдется время, буду счастлива видеть и вас тоже.

Утро в ателье / Вечер в «Гранде»

Мария распахнула ставни, потом закрыла окно, подняла руки, взялась за гардины — тонкая прозрачно-белая ткань с легким шорохом сомкнулась у ног. Таков был ежеутренний ритуал, повторявшийся возле каждого окна. Возле третьего и последнего она остановилась, не стала его закрывать. Дымка испарений отодвинула горы вдаль; берега мягко обнимали блеклое озеро. Было 29 августа, день ее рождения, погода хорошая, а стало быть, важный вопрос — что надеть? — можно считать решенным. Сегодня она наденет платье от Пуччи, по-летнему легкий вечерний туалет лучших ее времен.

— Ты хорошо спала, Луиза?

Никакого отклика, разумеется.

Мария сунула в тостер два ломтика хлеба, а пока старомодный хромированный прибор тихонько гудел и дымил, отошла к кухонному окну. Ждала посыльного с цветами? Нет, он давно на кладбище, как Макс и ее сын. Сегодня вечером она польет цветы на могиле. Потом сядет на круговую скамейку под большой липой, подождет, пока из городка придут Перси и Феликс, его пудель. Перси — единственный, с кем она еще регулярно виделась, и ее не оставляла надежда, что в один прекрасный день он вернется к живописи и все-таки реализует свой большой талант, который наверняка не угас.

Выпив чаю с тостами, намазанными тоненьким слоем масла, она прошла в ателье. Мальчуган успел очистить его от хлама, и иной раз в разгар лета или зимой, полное снежного света, оно вновь становилось таким же просторным, как в ту пору, когда пятилетняя Марихен подала умирающей маман ручное зеркало. Огромный зал, словно церковь, и совершенно пустой, если не считать старого кресла, в котором сначала сидела маман, потом папá, потом ее сын.

Здесь, у высокого окна, она и устроилась.

Приятное место, словно на прогулочной палубе океанского лайнера, и ей ничуть не мешало, что дурацкие буковки в романах маман все больше мельчали и уже почти не отличались от коричневатых пятнышек, усеивавших самые лучшие пассажи. Мария вслушивалась в тишину, размышляла о жизни, грезила. Порой так проходил целый день, случалось даже, что за этими раздумьями она забывала полить цветы на кладбище.

С тех пор как мясник оказался прикован к инвалидному креслу — несколько лет назад в горах с ним произошел несчастный случай, — пуделей Перси никто не травил. Но облака парикмахерских спреев портили им шерсть, да и легкие, наверно, тоже, и почему-то у Марии было недоброе предчувствие, что нынешний Феликс — последний. «Повесьте парикмахерский халат на крючок, — советовала она Перси, — и начните еще раз, с самого начала».

«Как художник?»

«Да, Перси. Мы не должны попусту растрачивать свои таланты. И поверьте, с тех пор как существует наше ателье, оно только и ждет, чтобы пришел художник, установил холст на мольберте и начал работать».

Нет, в дверь никто не звонил.

В их дверь никто больше не звонил, и если хорошенько подумать, то она даже не уверена, идет ли дело к весне или к осени, ее дни похожи один на другой, в том числе и дни рождения. Но для нее это не проблема, ведь они всегда походили один на другой, особенно сорокалетние юбилеи, все повторялось, будто некий ритуал, утром посыльный с цветами, а вечером прием, утром Луиза, а вечером зловещий непотопляемый фрегат, старуха Гранд, всенепременно расспрашивавшая молодую маму о сыне. Он уже ходит в детский сад?

В школу.

Уже в школу?

В гимназию.

Поначалу букет принимала Луиза, однако год от года ей становилось все труднее после звонка посыльного встать с табурета, и в конце концов, еще до болезни мальчугана, эта задача оказалась ей вообще не по силам. А как-то раз, Мария отчетливо помнила, они втроем сидели на террасе: она, мальчуган и Адель. Умирающий полулежал в подушках, ноги ему укутали пледом, и под маркизой было так же уютно, как много десятилетий назад, когда выздоровевшая Мария в белых чулочках и лаковых туфельках вогнала в краску влюбленного Лаванду. Но все-таки эти сорокалетние юбилеи были похожи один на другой как две капли воды, почти одинаковы, и в итоге от всех дней рождения остался один-единственный, чудесное воспоминание…

Ах, Мария, ну наконец-то.

Спасибо за розы, любимый.

Доставили вовремя?

Нынче они просто чудо.

Под стать царице роз.

В смокинге он выглядит потрясающе, высокий, статный, умудренный опытом, зрелый — настоящий аристократ. Идем?

Идем!

Раскланиваясь во все стороны, они прошли в ресторан, где сам главный администратор проводил их к столу. Ах, какой приятный сюрприз, какой изумительный подарок ко дню рождения — вы, Номер Первый, за моим столом!

Вы позволите называть вас Марией?

Господин председатель, не заставляйте меня краснеть.

Дорогая Мария, сказал он, взяв ее руку и прижав к своей груди, поздравляю вас с таким замечательным супругом. Послезавтра он поразит нас пламенной речью, и, когда объявит себя сторонников будущего, то есть нашей молодежи, цвета нации, я конечно же буду не единственным, кому при этом тотчас придет на ум его супруга, наша красавица Мария. Если вам уже сорок, то я китайский император!

Благодарю за комплимент, товарищ председатель!

Кое-кто из стоящих рядом улыбается, остроту, несомненно, будут передавать из уст в уста. Главный администратор становится за ее стулом, королева садится, приглашает господ последовать ее примеру. Макс, Номер Первый, брат и дядюшка Фокс усаживаются. Все торжественно чокаются, и хозяйка приема с обычным аристократизмом, который здешний персонал умеет оценить, просит метрдотеля самое позднее без четверти десять подать сыр, чтобы они своевременно могли перейти в бар.

Коротко об авторе

Томас Хюрлиман родился в 1950 году в городе Цуг (Швейцария). Изучал философию в университетах Цюриха и Берлина. С 1974 года жил в Берлине. В том же году начал писать. День, когда он сел за письменный стол, позднее Хюрлиман назвал самым счастливым днем своей жизни. В 1982–1985 годах работал драматургом и ассистентом режиссера в берлинском Театре имени Шиллера, а в 1985 году вернулся в Швейцарию.

В 1981 году вышел первый сборник его рассказов «Жительница Тессина», затем были опубликованы пьесы «Дедушка и сводный брат» (1981), «Срок» (1984), повесть «Беседка» (1989) и др. В 2000 году увидел свет первый роман писателя — «Большой катер». Заметным событием в культурной жизни Швейцарии и Германии стала его повесть «Фройляйн Штарк» (2001), которая вышла в России в 2004 году.

Перу Хюрлимана принадлежит более 20 произведений, он лауреат многих литературных наград. За роман «Сорок роз» в 2007 году Томас Хюрлиман был удостоен Шиллеровской премии.

Примечания

1

В моде, модно (фр.).

2

Здесь: вчерашний день (фр.).

3

У нас есть стиль; мы другим не чета (фр.).

4

Лорел Стен (1890–1965) и Харди Оливер (1892–1957) — американские комические киноактеры. (Здесь и далее примеч. переводчика.)

5

Слегка равнодушным (фр.).

6

Профессиональная деформация (фр.).

7

В сущности (фр.).

8

Ступайте, месса окончена (лат.).

9

Римское приветствие (ит.).

10

Отдельный кабинет (фр.)

11

Дорогая мама (фр.).

12

Фамилия Кац означает на идише «кошка, кот».

13

Модным (фр.).

14

Добро пожаловать домой (англ.).

15

Здесь: кутюрье, модельер (фр.).

16

Управляющий (фр.).

17

В компании своей дочери (фр.).

18

Старомодна (фр.).

19

Сорок лет? Неправда! (ит.)

20

При полном параде (фр.).

21

Здесь: в старье (англ.).

22

Ревущие двадцатые (англ.).

23

Да здравствует, да здравствует красотка! (ит.)

24

Салоны в версальском стиле (фр.).

25

Пароход (англ.).

26

Да здравствует Италия! да здравствует красавица! да здравствует молодежь! (ит.)

27

Для обеда с капитаном (англ.).

28

Морской вокзал (ит.).

29

Воры! (ит.)

30

Подожди! (ит.)

31

Прощай! (ит.)

32

Здесь: идемте! (ит.)

33

Матушка (фр.).

34

Продолжайте… вы изумительны! (фр.)

35

Строжайше (лат.).

36

Имеется в виду Эудженио Пачелли (1876–1958), Римский Папа (Пий XII) в 1939–1958 гг.

37

Письмецо (фр.).

38

Эмансипированная девица (фр.).

39

Имеется в виду ось Рим — Берлин — Токио.

40

Отвратительно! (фр.)

41

Мало-помалу (фр.).

42

Да, дорогая… но превосходно (англ.).

43

Слезак Лео (1873–1946) — австрийский певец; после 1932 г. — киноактер.

44

Малер Густав (1860–1911) — австрийский композитор и дирижер.

45

Сзади, со спины (ит.).

46

Весьма шикарно (фр.).

47

Роммель Эрвин (1891–1944) — германский военачальник, генерал-фельдмаршал; с февраля 1941 г. командующий Африканским корпусом.

48

Монтгомери Бернард Лоу Аламейнский (1887–1976) — английский фельдмаршал; во Второй мировой войне командовал английскими войсками в Северной Африке.

49

Первая леди (англ.).

50

Шикарно (фр.).

51

Айслер (Эйслер) Ханс (1898–1962) — немецкий композитор, в частности много сотрудничавший с Б. Брехтом. Фамилия образована от слова Eis — лед.

52

Как философ (фр.).

53

Высшее общество (фр.).

54

Входите, мадемуазель! (фр.)

55

Благоприличный (фр.).

56

Будущего (лат.).

57

Как мило, как прелестно (англ.).

58

Последний крик (фр.).

59

Здесь: до мелочей (фр.).

60

В совокупности, в полном составе (лат.).

61

Сделка (англ.).

62

Букстехуде Дитер (1637–1707) — немецкий композитор, представитель барокко.

63

Ваше здоровье! (англ.)

64

Кстати (фр.).

65

Ваше здоровье! (фр.)

66

Рукопожатия (англ.).

67

Святой Христофор — покровитель путешествующих.

68

Дэвис Майлз (р. 1926) — американский джазовый музыкант, трубач.

69

Случайно (фр.).

70

Хозяйка высказалась, дело кончено (лат.).

Content

Томас Хюрлиман
Сорок роз

Утро в доме Кацев

У Перси

Отъезд

Ателье

Глаза брата

Письма маман

Предки

Лаванда и либидо

В пути I

Тринадцатый день рождения

Монастырь Посещения Елисаветы Девой Марией

Столп

Мария Кац / Мария Майер

Приходы / Уходы

В пути II

Близнецы

В пути III

В парикмахерском салоне

Двойная жизнь

Снова Рождество, снова брат

Мальчуган

В водовороте

Потомки

Утро в ателье / Вечер в «Гранде»

Коротко об авторе

Примечания