Одержимые

1

Все было как обычно, как должно быть, и все же… Бирюзовая зелень плавательного бассейна, такая неестественная в лучах солнца, зонты, столики, кресла и шезлонги, низкое здание бара с грустно торчащими высокими табуретами, две белеющие за стойкой фигуры скучающих барменов, раскрытая перед ее глазами книга и прыгающие буквы, которые никак не хотят сложиться в понятную форму слова. День, внешне похожий на предыдущий, такое же горячее майское солнце раннего лета или поздней весны, ни единого облачка, вокруг бассейна не больше пяти-шести человек, одни молодые женщины с детьми — и они исчезнут в полдень, чтобы приготовить обед для своих вечно спешащих из контор мужей. Но сейчас двое детей со смешными пластмассовыми кругами на руках, держащими их на воде, пытаются играть в мяч, но он выскальзывает из их слабых ручонок, и прежде чем ребятишки снова его подхватят, ритм игры нарушается. Так было вчера, так же выглядит сегодня, и, вероятно, так будет завтра, если только завтра не суббота, потому что по субботам вокруг бассейна страшная толчея, неумолкающие крики детворы и втянутые животы фланирующих до бара и обратно мужчин. Но сегодня всего лишь вторник. Стоит тишина будничного, ленивого дня.

Ну и что изменится, когда он придет сюда, смело подойдет к ней, кивнет головой, а она разрешит ему сесть? Что случится, если он появится здесь, раз это не имеет для нее никакого значения? Он будет разочарован? Какое ей до этого дело, она не любит, когда к ней пристают, даже если пользуются такими хитроумными методами.

Это началось полгода назад. Она стояла принаряженная перед зеркалом, рукой поправляя прическу, когда зазвонил телефон. Мягкий мужской голос, и четыре слова: «Желаю хорошо повеселиться, Моника». — «Кто говорит? Алло, алло!»

— Черт возьми, что за глупые шутки, — сказала она несколько минут спустя Роберту, который зашел за ней, чтобы отвезти ее на новогодний бал в дискотеку. — Какой-то странный голос, ни у кого из моих знакомых нет такого тембра. Что это за тип?

— Успокойся, Моника, кто-то пошутил, в дискотеке тебе все объяснят Рафаэль или Кристин, вот уж они посмеются над твоей растерянностью. Улыбнись, Моника. Или ты весь вечер будешь расстраиваться из-за какой-то дурацкой шутки?

Обидевшись, она замолчала. Но вскоре забыла о звонке. Все в клубе по отношению к ней были ужасно милы. Вряд ли кто-нибудь верил, что Роберт не ее парень, ведь их всегда видели вместе. Но окружающие не знали о договоре, который они заключили уже в первые дни пребывания Моники в университете. В тот день Роберт протискивался с чашкой кофе через тесное помещение университетского кафетерия, кто-то его подтолкнул, и он пролил немного кофе на свитер девушки. Моника небрежно махнула рукой и пододвинулась, освобождая ему место за столиком. «Неужто ты на меня не сердишься?.. — Он недоверчиво смотрел на нее, покачивая головой и допивая остатки кофе. — Меня зовут Роберт». — «А меня — Моника». — «Юридический?» — «Да, второй курс». — «А я на первом, всего несколько дней, еще ничего и никого не знаю». — «Теперь уже знаешь, Моника. Я помогу тебе записаться в библиотеку, хорошо?»

Они встречались каждый день. Моника заметила, что Роберт пользуется успехом, то и дело какая-нибудь из идущих мимо девушек улыбалась ему, что-то говорила или бросала непринужденно: «Чао, Робертино». Как-то раз, когда Роберт провожал ее домой, Моника честно призналась, что у нее нет своего парня, да он ей и не нужен. Ей вполне хватает друзей и противны интимные контакты. Когда Монике было двенадцать лет, ее изнасиловал шестнадцатилетний двоюродный братец. Нет, об этом никто не узнал, да и зачем отцу лишние переживания, если и так ничего изменить нельзя. «Но теперь я боюсь, понимаешь, Роберт?» Он понимал. Спустя несколько дней они договорились изображать влюбленную парочку. Это ей позволит отвергать ухаживания парней, а ему даст возможность спокойно учиться и к тому же работать в канцелярии адвоката, где ежедневно в течение пяти часов он выполняет роль одновременно служащего, уборщика и архивиста за сумму, вдвое превышающую самую большую стипендию. Этот заработок дает ему возможность спокойно учиться. Ему надо спешить, у него серьезные планы, и он знает, чем будет заниматься в жизни. Итак, Моника и Роберт изображали влюбленную пару, их почти всегда видели вместе и считали, что они идеально подходят друг другу, ибо никто никогда не слышал, как они ссорятся.

Через неделю после Нового года, в десять часов пять минут вечера — она как раз машинально взглянула на часы, — снова раздался телефонный звонок, и тот же самый голос произнес: «Желаю тебе спокойной ночи, Моника». — «Алло, прошу прекратить эти шутки, я вас не знаю и не хочу, чтобы вы звонили!» Но в трубке было тихо. И снова через неделю, в то же самое время: «Моника, дорогая, пусть у тебя сегодня будут цветные сны». Она сжала пальцами трубку и смотрела на нее с недоверием — неужели и в самом деле кто-то сказал ей тихо и мягко: «Моника, дорогая…»? В следующий вторник она пошла в кино. Вернулась около двенадцати. Все получилось как нельзя лучше, и она решила проводить вечера по вторникам вне дома. Помогло. В другие дни и часы он не звонил. Неужели прекратил свои шутки? Смирился? В конце концов она решила проверить, осталась дома, но все время поглядывала на часы и телефон, нервничала. И все напрасно. Он позвонил. «Ждала, это хорошо. Целую тебя, Моника». Тихо звякнула положенная трубка, и снова тишина. Кретин, настоящий кретин, сделал себе из нее игрушку, эксперимент, этого она не может позволить, попросит отца, чтобы он поменял номер телефона, вероятно, у него есть такая возможность.

— Конечно, дочка, это несложно, завтра я все сделаю. Похоже, ты слишком легкомысленно раздавала номер своего телефона. А теперь твои коллеги тебя беспокоят. Я знаю, что ты серьезно работаешь. Джакомо звонил, чтобы мне сообщить, как ты усердно учишься. Спасибо тебе, Моника…

Джакомо — это декан юридического факультета, коллега отца по университету, прекрасный специалист в области международного права, консультант правительства и деятель христианско-демократической партии.

Вечером отец подал ей листок бумаги.

— Это твой новый номер, запиши его.

Подошел очередной вторник. Номера никто не знал. И все же… телефон зазвонил. «Ничто не поможет, тебе от меня не удастся избавиться. Целую тебя, Моника». Нахал! Неужели он всеведущий? Или всемогущий? И все же она не может морочить голову отцу такими глупостями. Звонит? Ну и что, пусть звонит. Ведь он ничего от нее не хочет, не требует встреч. Он — далекий и чужой человек. Может, нужно кому-нибудь рассказать обо всем, вдруг это преступник какой-то? Преступник с таким голосом? Похоже, это человек, который следит за ней, которому она нравится. Он не знает еще, что ей ни к чему новые знакомства, что ей отвратительны интимные отношения и всякий, кто на это надеется, обречен на неудачу. Но, черт подери, почему же она не может перестать о нем думать! Идиотская ситуация, он о ней, похоже, знает все, а она о нем не знает ничего. Кто он такой, как выглядит, почему звонит и что собирается делать?

Вторник, двадцать два часа пять минут. «Слушай, я должна с тобой увидеться, не бросай трубку, прошу тебя!» — возбужденно крикнула она, прежде чем он успел что-либо сказать. «Это невозможно, Моника. Я далеко, очень далеко. За океаном. Целую». В бешенстве она бросила трубку. За океаном, а слышно так, будто он звонит из соседней комнаты. Похоже, он издевается над ней, просто издевается.

— Папа, у тебя в Америке есть клиенты? — спросила она задумчиво во время ужина.

— Есть, и довольно много, ведь ты знаешь, что я часто туда езжу. На будущей неделе, вероятно, снова полечу. Знаешь, сколько часов туда лететь?

Он начал рассказывать что-то интересное, но Моника уже не слушала. Когда отец закончил, она спросила:

— Наверно, плохо слышно, когда звонишь из такой дали?

— Ну что ты, с тех пор, как существует спутниковая связь, слышимость отличная.

Может, этот человек и не врет. Но почему он так упорно звонит, даже будучи так далеко?

Шли месяцы, и ничего не менялось. Каждый вторник, вечером в десять ноль пять, она поднимала трубку, молча выслушивала несколько слов, всегда приятных и теплых… Как долго это будет продолжаться? Спустя несколько недель она спросила: «Ты еще за океаном?» — «Нет, я недалеко от тебя, но не так близко, как хотелось бы!» Дурак! Но она уже знала, что снова будет просить его о встрече. Хочет раз и навсегда покончить со всем этим, скажет ему прямо и грубо, что не будет с ним спать, не помогут никакие звонки, даже из космоса. Она должна его увидеть, черт возьми!

— Знаешь, больше всего мне нравится заниматься около бассейна, — сказала Моника отцу, когда весной стало припекать солнце. — Занятий уже нет, я предпочитаю учить на воздухе, а не дома.

Отец понимающе улыбнулся и спросил, любит ли Роберт тоже такого рода занятия.

— Ты удивишься, — сказала она серьезно, — но Роберт даже не подозревает об этом моем намерении. Да у него и нет времени. Этот твой коллега, у которого он работает, страшно требовательный человек.

— Но он хорошо ему платит, правда? Если бы Роберт работал в моей канцелярии, то получал бы поменьше.

— Не верю, — приняла она вызов, — ты не кровопийца и не скряга.

Отец поцеловал ее в лоб и вышел. Он был прекрасным отцом. Мать ушла от них, когда Монике исполнилось шесть лет. Она просто однажды вышла из дома и никогда уже обратно не вернулась. Домом — огромной мрачной квартирой, занимающей весь этаж особняка на виа Долороса — занималась повариха и горничная. Монике было лет двенадцать, когда как-то вечером отец разложил перед ней картонную модель домика словно из сказки. Красная черепичная крыша, две террасы, белый фасад. Потом на плане он нарисовал, как будет выглядеть ее комната для занятий, спальня, ванная.

— Все это будет только твое, слышишь? Тебе будет значительно удобнее, чем в этой большой, но темной комнате.

Как раз тогда начался строительный бум. Земельные участки стали дорожать, огромные суммы платили за находящиеся в центре трущобы, которые тут же ломали, чтобы поставить высокие коробки из стали, алюминия и сверкающего золотом стекла. Отец не хотел жить в центре. Он получил предложение одного американского консорциума, который строил микрорайон — предмет мечтаний с неспокойной, но неоднородной архитектурой, где предусматривалось все — от жилых небоскребов, словно башни стерегущих границы застраиваемого участка, разной высоты корпусов с апартаментами до так спроектированных односемейных домов, чтобы они обеспечивали их обитателям максимальную изоляцию от соседей. Садики вокруг домов имели форму патио и были окружены белыми каменными оградами, крытыми красной черепицей. В микрорайоне был собственный торговый центр с магазинами и со всевозможными предприятиями бытового обслуживания, свой спортивный клуб с плавательными бассейнами, полем для игры в гольф и прекрасно содержащимися теннисными кортами, а также с рестораном, баром и залами для приемов на случай, если бы кто-то из жителей района хотел принять гостей. Микрорайон охранялся частной полицией. На его территорию могли въехать лишь имеющие пропуск местные жители или их гости, о прибытии которых следовало заранее по телефону предупредить охрану. Все это стоило огромных денег. У отца они уже имелись. Его адвокатская канцелярия представляла интересы многих влиятельных и богатых людей, и прежде всего тех, кто за океаном нажил состояние, а сейчас хотел вложить деньги в какое-нибудь дело на родине, полагаясь на защиту своих интересов со стороны солидной юридической конторы и требуя полной гарантии от всякого рода мошенничеств, которыми славилась эта страна. Фирма адвоката Пирелли снискала репутацию самой солидной фирмы города, тем более что отец Моники в течение уже нескольких лет занимал пост сенатора республики и тем самым играл серьезную роль в политике. Поэтому деньги поступали постоянно, гонорары исчислялись сотнями тысяч швейцарских франков, ибо местная валюта, подверженная сильной инфляции, по сути дела не годилась для расчетов. Такая процедура была не совсем легальной. Моника об этом знала, и у нее появились кое-какие сомнения. Отец не отмахнулся от сомнений дочери и прочитал ей серьезную лекцию о гражданском долге, и прежде всего о естественном неравенстве людей в зависимости от тех обязанностей, которые они выполняют, что должно было означать: чем большее бремя долга несет на себе человек, тем большими привилегиями он может пользоваться. Все это звучало довольно неубедительно, а равенство согласно закону оставалось чистой теорией.

Отец глубоко втянулся в политику. Он не номинально выполнял обязанности сенатора, пользуясь лишь привилегиями, а работал в комиссиях, был советником руководства своей партии, ее лидеры считались с его мнением. Следовало ожидать скорого назначения сенатора членом Главной комиссии христианских демократов. Это означало, что он в ближайшее время получит министерский портфель. Ранее он противился этому, ибо ему пришлось бы отказаться от ведения дел в своей канцелярии на время работы в правительстве, что означало бы потерю важных и прибыльных контактов с заокеанскими клиентами. Вначале Пирелли считал, что его отсутствие в фирме ничего не изменит, но, направив в США своего заместителя и компаньона, убедился, что хотя с тем везде разговаривали вежливо, но конкретных результатов эта поездка не принесла. Пирелли пришлось исправлять положение, он срочно выехал в Соединенные Штаты, откуда вернулся очень довольный успешной поездкой. Случившееся подтверждало тот факт, что отсутствие шефа в адвокатской фирме несомненно отразится на ее делах. Но в глубине души Пирелли мечтал об участии в работе правительства. Стало бы оно важной ступенькой в правильно развивающейся политической карьере. Ведь наверняка наступит день, когда президент республики попросит его сформировать новое правительство. Потом, уже до конца жизни, он будет бывшим премьером, одним из главных политиков этой страны.

Моника знала об этой мечте отца, она для нее была результатом естественного хода событий в политике, важность которой она не ставила под сомнение. С детских лет девочка читала рекомендованные отцом комментарии в газетах. Вначале она считала все эти рассуждения нудными, но, когда отец обратил ее внимание, что некоторые из них затем имеют последствия, признала их интересными и даже забавными. С детских лет Моника привыкла к людям с первых страниц газет, друзьям отца. Президент, очередной премьер или занимающий свой пост лишь в течение нескольких недель министр были для нее почти что людьми из отцовской фирмы. Политика была в этом доме делом обычным, другими словами, она ее не замечала.

Каждый вторник она ждала этот голос с нарастающим нетерпением. Моника уже понимала, что ей необходимо с ним встретиться. Она внушала себе, что эта встреча для нее не будет иметь никакого значения. Просто удовлетворит свое любопытство, чтобы этот такой уже знакомый ей голос мог ассоциироваться с конкретным человеком, вот и все. Целый месяц она готовилась, чтобы попросить его назначить встречу. В конце концов неожиданно сама решила пригласить его, и как можно скорее. Он может прийти, скажем, в любой вторник, лучше к ужину, ведь ему наверняка известно, где Моника живет. В тот раз она услышала короткий смешок и столь же короткий отказ. Неделю спустя он принял ее предложение, сказал, что придет в клубный бассейн в полдень и сам подойдет к ней. И если она хочет, то это может быть во вторник.

И вот сегодня как раз этот вторник. Одиннадцать. К ней подходит Джино, мальчишка из бара, чтобы спросить, не хочет ли она что-нибудь выпить. Моника заказала «Кампари» со льдом. Потом она охлаждала пальцы на покрытом росой стакане и мокрый холод размазывала по щекам. Ей не хотелось вставать с места, хотя обычно к этому времени она уже по нескольку раз плавала в бассейне, потому что после купания заниматься было приятнее. Сегодня не до плавания, не до чтения учебников. И все из-за такой глупости. Таинственный незнакомец. Честное слово, можно умереть со смеху. Но ее нетерпение не слушалось разума, и она была зла на себя. Еще есть время, она может уйти, но это было бы похоже на бегство, а ведь она сама предложила ему встречу.

Моника еще раз взглянула в зеркало. Хочется хорошо выглядеть перед этим нахалом, который придет и ничего не добьется. Было что-то нехорошее в том, как она готовилась к встрече и с каким нетерпением ее ждала. Девушку охватила злость, но ничего с этим поделать она не могла.

Молодые женщины, покрикивая на детей, начали собираться домой. Это безошибочный знак, что наступает полдень. Скоро она останется одна у бассейна или почти одна. На своем месте будут лишь бармены, Джино и спортивный инструктор, скучающий в шезлонге под огромным зонтом. Зеркало воды разгладилось. Вокруг стало пусто. Даже в баре, где нет стен, никого не осталось, вероятно, бармены едят обед в подсобном помещении. Только маленький Джино собирает оставленные на столиках бутылки, бокалы и стаканы. Моника наблюдает за ним, ведь ей же надо хоть чем-то заняться в этом нетерпеливом ожидании.

— Добрый день, — неожиданно слышит она сзади. — Не оборачивайся сразу. Сначала отгадай, какой я, хорошо? Высокий или низкий? Сколько мне лет? Попытаешься?

Моника соглашается, хотя ей страшно хочется повернуть голову, увидеть наконец того, кто звонил, мучил ее. Но она не делает этого. Закрывает глаза и начинает игру.

— Ты невидимка, поэтому у тебя нет ни роста, ни возраста. Тебя нет, есть только твой голос. Скажи еще что-нибудь. Почему ты молчишь?

Моника открывает глаза, он уже сидит напротив, улыбается и снимает темные очки. Моника чувствует, что случилось что-то необычное, проглатывает слюну, немного приходит в себя. Он все еще улыбается. Красив, хорошо сложен, молод. Белые шорты подчеркивают загар. Из висящей на ремне сумки вынимает сигареты.

— Куришь?

Моника отрицательно качает головой. Видит его невероятно голубые глаза. В этой стране они редкость, правда, он может быть родом с севера. А что, если его об этом спросить?

— Ты разочарована? Таким ли ты меня себе представляла?

— Пожалуй. Ты точно соответствуешь моим представлениям. Ты — самоуверенный и нахальный тип.

— Это только видимость. — Он засмеялся. — Чтобы обмануть противника. На самом деле я застенчив и у меня полно всяких комплексов. Все время боялся, что ты не захочешь со мной разговаривать.

— Ну и зря. Ведь это же я просила о встрече. Хочу тебе кое-что откровенно сказать. Так вот, спать с тобой я не буду. Знаю, что ты терпелив, что себе и мне ты смог навязать дисциплину телефонного вторника, но я должна тебя предупредить: если по отношению ко мне у тебя имеются такого рода намерения, то у тебя ничего не получится. Хорошо, что ты пришел и я могу тебе это сейчас сказать.

— Понимаю. Это ты могла сказать и по телефону, но тебе хотелось сначала посмотреть, кому ты отказываешь. Ведь могло бы так случиться, что ты отказываешь самому Омару Шариффу[1], а это было бы уже глупо. Я не ошибся?

— Вот именно. Ошибся, и к тому же довольно сильно. Но я не собираюсь вдаваться в подробности и перед тобой объясняться.

— Ну а все же? Может, выльешь немного бальзама на измученную душу человека, который пережил такое огромное разочарование. Ведь этот человек начал телефонную игру исключительно для одной цели, чтобы девушку заинтриговать, заставить думать о незнакомце, а когда придет время, тут же использовать прелести ее прекрасного, не скрою, тела. Только девушка не приняла во внимание того факта, что в конце двадцатого века такие вещи решаются гораздо проще, я даже сказал бы, грубее. Достаточно было к тебе подойти и предложить, чтобы мы попробовали. Предположим, ты отказываешься. Ничего страшного, второму или десятому не откажешь, а он тебе скоро надоест, или ты ему наскучишь, и тогда снова появляюсь я. Поэтому твое заявление я предаю забвению. Сейчас тебе просто так удобнее. А завтра все может быть иначе.

Моника вертела в руках очки и чувствовала, как ее охватывает бешенство.

— Прекрасно. Рассуждения, достойные самонадеянного самца. Ты не разочаровал меня. Ты точно такой же, как другие.

— А ты хотела бы, чтобы я был исключением. Таким идеальным, созданным в мечтах исключением. Мягким, добрым, позволяющим собой помыкать, нетребовательным. Таким, к примеру, вторым Робертом.

— Оставь в покое Роберта. Ты не стоишь даже его мизинца.

— Вот видишь, как хорошо ты знаешь его и мои достоинства. Может, ты кроме права изучаешь еще и психологию?

Он все время улыбался, Моника ни разу не заметила на его лице раздражения. И тон тоже не менялся. Хотя он и издевался, но делал это мягко, спокойно, словно вел дружеский разговор с кем-то близким. И это раздражало не меньше, чем его способность узнавать все, что касается ее жизни. Он, должно быть, наблюдал за ней, собирал подробную информацию, делал это скрупулезно, ведь даже неожиданное изменение номера телефона не застало его врасплох. Кто он, черт побери, зачем прицепился? Ей надо сменить тактику.

— Прости, — тихо сказала Моника, — я не хотела тебя обидеть. Ведь я тебя не знаю. Не имею понятия, кто ты. Если я тебе действительно нравлюсь, то это не твоя вина…

Моника понимает, что ведет себя как идиотка, что сейчас он снова начнет издеваться, и она сама дает повод к этому.

— Я все иначе хотела сказать, но у меня сейчас такое горячее время, я занимаюсь, экзамены…

Запуталась окончательно. Моника чувствовала свое поражение, он взял верх. Как ей хотелось вернуть назад этот безнадежный разговор, начать сначала, вести его иначе! У молодого человека не сходит с губ улыбка, он улыбается краешком глаз, синева которых является для нее главной неожиданностью. Он наклоняется к ней и берет за руку.

— Послушай, Моника. Предлагаю покинуть этот чудесный уголок.

— Зачем? Нам здесь никто не мешает. Ведь сейчас полдень.

— Вот именно. Приглашаю тебя на обед. Если не хочешь ехать в город, не надо. Здесь тоже можно перекусить.

— Иди один! Мне не хочется.

— Тогда я останусь. И снова ты ошиблась. Все же я человек уступчивый, особенно по отношению к тебе. Ты довольна?

Моника отдает себе отчет в том, что она, должно быть, выглядит смешной со своим глупым упрямством. Ведь капризы не действуют на этого человека, который умеет демонстрировать свое превосходство.

— Сдаюсь, — говорит она, пытаясь улыбнуться. — Я веду себя отвратительно. Это от переутомления.

— Вот теперь уже лучше. Повторяю предложение. Пообедаем вместе?

Моника встает, снимает со спинки кресла полотенце, закрывает книгу и показывает на здание клуба.

— Буду готова через десять минут.

— Прекрасно. Жду на автомобильной стоянке у клуба, — говорит незнакомец и одним прыжком перескакивает через невысокую живую изгородь, отделяющую бассейн от травяного поля для игры в гольф.

Моника видит это краем глаза, когда подписывает счет, деликатно поданный ей на подносе Джино. Минуту спустя в раздевалке она натягивает на себя платье. И неожиданно чувствует прилив беспокойства. Ведь она ничего не знает о человеке, с которым сейчас сядет в машину. Это не беспокойство, вызванное, например, страхом перед похищением, хотя газеты без конца трубят об актах террора, а нечто похуже. Моника чувствует, что сейчас она делает выбор, стоит перед чем-то неизвестным и грозным. Еще можно отступить, еще есть время. Но она уже ничего не может сделать. Ее увлекает игра. Однако она не так глупа и наивна. Как раз в этот момент тихо зазвонил телефон, висящий около зеркала. Моника снимает трубку, слышит голос Джузеппе, портье и начальника охраны клуба:

«Прошу меня извинить, синьорина Пирелли. Этот господин, с которым вы разговаривали, ваш знакомый? Он не проходил через здание клуба, поэтому я не знаю, есть ли у него приглашение или рекомендация… Если вы за него ручаетесь… Да, вы правы, синьорина Пирелли, я сделаю то, что обязан сделать. Спасибо за информацию о том, что он ждет на стоянке. Простите».

Моника вешает трубку. Выходит из раздевалки. На доске у портье вешает ключ от своей кабины. Джузеппе заговорщицки ей улыбается.

Молодой человек ждет ее. В расстегнутой кремовой рубашке и того же цвета брюках он стоит у автомобиля. Это уже много лет не выпускавшаяся модель «фиата», с довольно помятым кузовом. Моника поражена, подсознательно она ждала, что автомобиль будет под стать этому парню. В этот момент она совершает открытие, что уже признала — у незнакомца есть класс. Девушка не спеша идет к нему, он открывает ей дверь. В тот момент, когда молодой человек поворачивается лицом ко входу в здание клуба, он замечает, как какой-то человек бесцеремонно фотографирует эту сцену. Опускаясь на сиденье за рулем, он спрашивает сквозь стиснутые зубы:

— Что это за тип?

— Мой приятель, — отвечает Моника. — Я просила его сделать снимок на память. Разве тебе это мешает?

Машина трогается, они медленно едут тополевой аллеей к оживленному шоссе. Вдали видны проносящиеся автомобили. Но здесь пусто. Машина останавливается, Моника со страхом смотрит на изменившееся лицо этого человека и побелевшие пальцы рук, судорожно сжимающие руль.

— Выходи!

Моника послушно выполняет его приказ. Он подходит к ней и срывает с ее лица солнечные очки. Два быстрых удара, боль и разливающееся по щекам пламя. Слезы унижения и ярости. Когда она отнимает руки от щек, машины уже рядом нет. На земле лежит ее сумка с книгой и безделушками.

2

У него были свои методы, чтобы добиться состояния сильной концентрации, когда ум работает с исключительной четкостью и прозорливостью. Для этого ему нужны были одиночество и море. Вот почему он сейчас уезжал из столицы на целых десять дней, от пятницы до следующего понедельника. Утром в субботу он поднялся на палубу своей яхты, привычно проверил состояние баков с горючим, водой, запас продуктов, исправность радиооборудования, отпустил человека, следящего за состоянием лодки, к тому же еще и прекрасного судоводителя, услугами которого он пользовался лишь тогда, когда забирал в море гостей. Это случалось несколько раз в год, а открывала сезон светских путешествий длившаяся обычно несколько дней прогулка с государственным секретарем, с которым можно было в идеальных условиях обговорить кое-какие дела, приспособить деятельность Совета применительно к требованиям правительства, хотя на самом деле все бывало как раз наоборот, что естественно являлось тщательно скрываемой тайной. Национальный совет безопасности не был обычным государственным учреждением, каких имеется множество. В нем работало всего лишь несколько десятков человек, в том числе девять мужчин, составляющих правление агентства, другими словами, что-то вроде мозгового центра, планирующего деятельность на несколько, а иногда и на много лет вперед. Конечно, такой подход мог привести к бесполезной трате сил и средств на операции, которые из-за развития ситуации в мире могли быть обречены на неудачу, но этот риск всегда принимался в расчет согласно принципу самого шефа — мы можем ошибаться в десяти случаях, лишь бы одиннадцатый оказался удачным. Но, к сожалению, футурологические исследования многих специализированных институтов все еще были далеки от совершенства. Однако Совет охотно заказывал такие разработки, хотя финансирование этих работ стоило огромных денег. Босс считал, что на вопросы, связанные не столько с безопасностью государства, сколько с осуществлением его стратегических целей глобального масштаба, денег жалеть не следует. «Лучшей гарантией для нашей безопасности является защита государства за тысячи миль от его границ», — обычно говорил он в тот момент, когда поручал выполнение очередного задания людям из Главного разведывательного управления.

Несколько лет назад Босс сделал ставку на человека, раздираемого безумным честолюбием, малоизвестного плантатора. Стал мозгом его штаба во время предвыборной кампании. Во многом благодаря Боссу плантатор добился своего — стал президентом. В ту ночь, когда победа была уже обеспечена, новоиспеченный президент предложил ему пост государственного секретаря, обязанности которого часто заканчивались прежде, чем истекал срок полномочий президента. Боссу хотелось чего-то более прочного, что, с одной стороны, заключало бы в себе гарантии на будущее, а с другой — влияние на судьбы государства и его политику. Такую должность по сути дела следовало придумать, ибо прими он, к примеру, руководство разведывательным управлением, это тут же наложило бы на него отпечаток полицейского. Вот он и придумал Национальный совет безопасности, который был политическим учреждением, органом планирования глобальной стратегии государства. В секретном приложении к документу о вступлении в должность президента без обиняков было сказано, что Совету будут подчиняться все виды разведывательных служб, включая службы отдельных родов войск. Предусматривалось, что Совет будет выполнять контрольные функции по отношению ко всем этим службам, отдельно отмечалось, что Главное разведывательное управление должно будет также стать исполнителем запланированных Национальным советом безопасности операций. Придумав себе по сути дела пожизненную должность, Босс представил эти предложения президенту и, естественно, тут же получил его согласие. Правда, законопроект о создании Совета рассматривался в Конгрессе еще несколько месяцев, но президент позаботился о том, чтобы его никто не тормозил. Таким образом, Босс с той поры мог постоянно представлять бюджет и планы своей фирмы в Конгрессе, но делал это так, что главное содержание ее деятельности оставалось в тайне. В круг посвященных кроме президента и госсекретаря входили также члены коллегии начальников штабов. Конечно, им только казалось, что их допускают к самым большим тайнам. В действительности Босс умел оставлять для себя то, что хотел. Так было и тогда, когда президент решил, что нашел более подходящего кандидата на должность, которую занимал Босс. «Господин президент, — сказал Босс ему через несколько дней после того, как узнал, что у него есть соперник, — боюсь, что у нас могут быть неприятности. Некий Адамс из «Тонайт ньюс» достал несколько пленок с записями бесед президента».

Разразился скандал. Президент обвинил руководителя Национального совета безопасности в неумении работать, велел немедленно изменить систему охраны. Босс едва успел вставить, что речь идет о другом, о беседах, которые велись во время избирательной кампании. Короче говоря, эти беседы являются доказательством того, что нынешний президент принимал участие в коррупции. «Если бы тогда уже действовал Совет, которым я руковожу, я этого не допустил бы. А сейчас…» Президент замер. Значительно меньшую опасность представляла бы публикация его бесед уже как президента, чем как кандидата. Сейчас все можно оправдать интересами государства, тогда речь могла идти только об интересах личных. «Что делать, посоветуй», — нервничал президент. «Не реагировать, а я пущу в нескольких газетах документально доказанную информацию, что это фальшивка». Так все и случилось. Однако Босс постарался, чтобы в опровержении было много пробелов. Так мир получил новую сенсацию, а Конгресс вынужден был провести публичное слушание этого дела. Чтобы не допустить разбирательства, президенту пришлось подать в отставку, к огромному удивлению всего мира. Оказалось, что политическая нечистоплотность достигла вершин, и хотя это ни для кого не было неожиданностью, поразил сам факт капитуляции одного из самых могущественных людей мира.

Накануне своего вступления на самый высокий в стране пост человек, которому оставалось только несколько часов быть в роли вице-президента, почти целый день провел на морской прогулке в обществе Босса. О чем эти господа разговаривали, конечно, неизвестно, но во время правления нового президента Национальный совет безопасности дополнительно получил крупные субсидии.

И на этот раз Босс вступил на палубу яхты с намерением заняться серьезным делом. Его интересовало будущее одной европейской и, ясное дело, союзной страны. Вот почему он взял с собой документ, являющийся результатом сравнительного анализа, который касался этой страны, проведенного несколькими пользующимися высокой репутацией политологическими институтами. После продолжающейся несколько часов прогулки, во время которой Босс с огромным удовольствием управлял яхтой с высокого мостика, прикрытого от солнца белым навесом, судно вошло в небольшую лагуну, окруженную песчаными, плоскими и безлюдными островками. Там Босс бросил якорь, налил себе солидную порцию виски со льдом и уселся на корме изучать материалы. Работал он интенсивно допоздна, лишь вечером перешел с палубы в салон. Около полуночи Босс по радиотелефону соединился с дежурящим в центре членом «девятки» и приказал доставить ему микрофильмы с картотекой политиков той европейской страны, которая его интересовала.

На следующий день перед обедом над все еще стоящей в лагуне яхтой появился белый вертолет Коаст Гарда[2], с которого с большой точностью опустили на тросе контейнер с заказанной посылкой. Босс тут же засел за чтение. Он меньше внимания уделял информации о людях, в настоящее время стоящих у власти, больше — потенциальным кандидатам в члены правительства. Вот почему он всерьез занялся теми политиками, которые подавали надежды. На это у него всегда был хороший нюх.

Спустя несколько дней на заседании Совета Босс без обиняков заявил: «Все говорит о том, что в интересующей нас стране христианско-демократическая партия понемногу, но систематически теряет политическую почву под ногами. Тридцатилетнее правление этой партии в различных коалициях от социалистов до националистов показало ее слабость. Однако я не думаю, чтобы деятели этой партии могли отдать власть, они для этого слишком опытны и хитры. Были испробованы уже все коалиционные варианты. Все, с одним лишь исключением — не было только союза с коммунистами. Это, несомненно, самая сильная после христианско-демократической партия, способная гарантировать устойчивость любого правительства, в состав которого она войдет. Считаю, что христианские демократы будут стремиться к такой коалиции, и нас не смогут сбить с толку нынешние высказывания политиков этой партии, которые от такой коалиции всячески открещиваются. Вот почему, господа, направление наших действий ясно: любой ценой помешать такому развитию событий, помня, что участие коммунистов в этом правительстве означает заметное ослабление военного союза ВЕТО. Нетрудно представить себе, что в руки коммунистических министров попадут самые секретные документы пакта, связанные с финансированием, планированием и так далее… Перспектива достаточно ужасная, чтобы обратить на этот район самое пристальное внимание. Такой ход политической эволюции достигнет апогея в течение трех-четырех лет, а возможно, даже двух, если экономические трудности интересующей нас страны будут углубляться. Вот почему на подготовку и проведение сдерживающей операции у нас не так уж много времени. Главное разведывательное управление представит нам через несколько дней свои предложения по этому вопросу. А теперь займемся положением в Азии и на Ближнем Востоке…»

Он вел заседание по плану и на основе тщательно подготовленных материалов, но при этом никак не мог отделаться от мысли, что впервые ему приходится начинать операцию против страны — участницы дружественного пакта, акцию, которую можно было квалифицировать как вмешательство во внутренние дела другого государства. В этом не было ничего страшного, поскольку такие вещи стали обычной практикой в жизни великой державы. Однако это касалось соседних стран или государств третьего мира. А сейчас речь шла об одном из самых важных европейских союзников. Конечно, там давно действовали разведывательные службы, исправно собиравшие информацию, но они не вмешивались во внутренние дела. Теперь необходимо было провести операцию, которая должна изменить политическую ситуацию в дружественной стране. А это уже совершенно другое дело.

Еще в те времена, когда Босса звали просто Стивом Джексоном и он был всего лишь нищим продавцом льда, который ему приходилось развозить по домам и наполнять им морозильные камеры холодильников, верил в свою звезду. Главным оружием Стива были его двадцатилетний возраст и улыбающееся лицо проказника. Он нравился кухаркам и горничным, но не терял надежды понравиться одной из тех дам, которые разъезжали в открытых автомобилях, управляемых шоферами в ливреях. Как-то раз он стоял на пересечении двух фешенебельных улиц, по которым двигались черные лимузины, заполненные довольными-жизнью людьми. Джексон засмотрелся на одну из красоток, сидящую в машине. Автомобиль как раз стоял на перекрестке, ожидая смены сигналов светофора. Неожиданно к машине подскочил негритянский подросток и молниеносно вырвал у дамы сумочку. Убегая, черномазый бросился в сторону тротуара, на котором стоял Стив. Достаточно было только подставить ногу, чтобы парень рухнул на землю. Прежде чем окружающие поняли, что случилось, Стив стоял уже на подножке автомобиля и вручал даме ее собственность. Так он познакомился с Мэри. Три месяца спустя она подала на развод с королем рыбных салатов. Этот фабрикант в своем клубе любил развлекаться с девочками. Всеми нужными доказательствами, в том числе и фотографиями, снабдил ее Стив. Мэри развод получила вместе с приличной суммой в качестве компенсации за моральный ущерб. Заботу об этих деньгах тут же взял на себя Стив. Он даже подумывал жениться на красавице, но отказался от этой мысли, ибо такое самопожертвование вряд ли стоило тех денег, которые были надежно помещены в ночной клуб, приносящий немалый доход. А когда прибыль в два раза превысила вложенный в дело капитал — он изъял его и вернул ей полностью вместе с процентами. Своим поступком он удивил Мэри, а сам уверовал в то, что является кристально чистым человеком. Голова на плечах у него была, тут нет сомнений, но в то же время он никогда не мошенничал. Поэтому некие любопытные люди, которые в свое время рылись в его биографии, не нашли там и следа неблаговидных действий. Зато Стив был беспощаден и не считался ни с чем, если хотел добиться цели. Он сказал Мэри, что встретил женщину своей мечты, поэтому уходит от нее. Женщина-идеал была актрисой, а мечта Стива развеялась через пару месяцев. Но за это время он завел знакомства в артистическом мире и стал продюсером мюзикла, который на нью-йоркском Бродвее шел три года и восемь месяцев. С тех пор его стали считать специалистом в области организации зрелищ. На его письменный стол почти ежедневно ложились сценарии и заявки, которые могли удовлетворить спрос на развлекательные представления не только обеих Америк, но и Европы, при условии, если бы там не ставились такого же рода собственные произведения. Его слава продюсера и организатора росла. Скоро Стиву предложили стать консультантом самой большой по тем временам киностудии. Он придумал серию фильмов-гигантов, бюджеты которых вызывали головную боль у лишенных воображения акционеров, но восхитили миллионы зрителей и спасли студию от банкротства, которое кинопроизводству тогда несло телевидение. В это время интересы Стива все больше склонялись к политике. Он внимательно присматривался к правилам игры, для пробы даже участвовал в выборах в конвент штата по списку консервативной партии и, к удивлению старых политиканов, добился успеха, что в недалекой перспективе давало ему место в Конгрессе. В связи с этим он бросил фирму и все свои честолюбивые планы связал с политикой.

Теперь он стал тем, кем хотел быть. Его называют Боссом, по-дружески, но и с некоторой долей страха. Он могущественный человек и знает об этом. А то, что где-то на пути к успеху Стив потерял шанс на личное счастье, не имеет значения. Конечно, если бы была жива Люси… Воспоминание об этом, как всегда, причинило ему боль. А ведь не было дня, чтобы он о ней не подумал. Люси была его поражением. Единственным. Тут его звезда не оправдала надежд.

В тот день персонал архива начал работу в пять часов утра. Голос Босса то и дело раздавался в громкоговорителе, запрашивая все новые и новые материалы. Удивленный архивист буркнул скорее своим сотрудникам, чем себе: «Старик, похоже, пишет книгу о терроризме». И действительно, Босс всерьез занялся этой темой, быстро перейдя от истории к современности. Терроризм в Германии, Италии и Франции. А также на Ближнем Востоке и в Южной Америке. Террор политический, левый или националистический поглощал массу жертв, в большинстве своем невинных людей, случайно погибающих во имя чуждых им, а чаще неизвестных целей. Погибали даже женщины и дети. Это явление становилось современным бедствием. Поэтому можно и нужно было использовать его для выполнения других задач, ну, скажем, как один из методов реализации планов глобальной политики государства. Как раз над этим думал Босс во время стоянки в лагуне. Он отдавал себе отчет в том, что ему в голову пришла гениальная мысль. Никто не будет связывать действий великой державы с деятельностью стоящих далеко налево от коммунистов террористических групп, если эта великая держава планомерно и активно борется со всякого рода левыми движениями в мире. Вот почему такие операции должны быть самыми секретными из всех других. Через неделю Босс уже мог вызвать своего заместителя адмирала Степпса.

— Не сердись, старик, что взваливаю на тебя еще одно дельце, хотя знаю, что у тебя их в последнее время многовато, — начал он вкрадчиво. — Сам понимаешь, сколько времени и стараний занимает подготовка чего-то необыкновенного. А мне как раз сдается, что нам необходимо взяться за нечто особенное. Я кое-что почитал, кстати, ты не забыл просмотреть документы, касающиеся группы «Баадер-Мейнхофф»? Не забыл, это хорошо. Какие выводы?

— Личность против общества, ничего нового. Вещь хорошо известная в психологии преступлений. В этом случае… — Степпс замолк, потому что Босс нетерпеливо помахал рукой, словно отгоняя слова, которых ему не хотелось слышать.

— В нашем случае речь идет вовсе не о том. Важна программа, понимаешь? Это не был бунт ради бунта, речь шла об уничтожении государства. Ненавистного буржуазного государства, как они говорили и писали. Поэтому я и спросил, какие ты сделал выводы.

Степпс чувствовал себя ужасно. Значительно хуже, чем в тот момент, когда, будучи курсантом морской академии, ему приходилось стоять перед командиром роты. Босс был человеком, который не любил шутить с подчиненными. Он твердой рукой держал Главное разведывательное управление, не вмешиваясь, правда, в методы руководства этим учреждением и не вникая в детали, но требуя исполнения всего того, что было запланировано под его руководством. Кроме того, он имеет решающий голос во всех вопросах, касающихся личного состава разведслужб. Это можно было понять, поскольку порученный Боссу участок работы касался проблем обеспечения безопасности государства в мировом масштабе и многолетней перспективе. Правда, адмирал был самостоятельным руководителем самостоятельного разведывательного управления и его назначение зависело от президента и сената, но на практике это выглядело совершенно иначе. Ничего удивительного, что адмирал нервно задвигал кадыком, прежде чем сказать:

— Немецкая полиция эффективно ударила по этой группе. Их изловили всех до одного, к тому же при значительной помощи общественности, настолько обеспокоенной терроризмом, что она была готова участвовать в ликвидации опасности. Отсюда первый вывод, который мне пришел в голову: существуют эффективные методы ликвидации такой опасности; второй: борьбу с террористами не всегда можно вести в категории права, а третий…

— Занудил ты меня, адмирал. Эта группа — хороший пример самого нового типа коммунистической организации. Не удивляйся тому, что я упрощаю. Я знаю, что ни одна коммунистическая партия не имеет и не хочет иметь ничего общего с терроризмом. Используя этот термин, я имею в виду сходство конечной цели: и коммунисты, и террористы намерены уничтожить существующее государство. Диктатура пролетариата, государство нового типа и так далее, и так далее. А кстати, я тут думал об эволюции коммунизма. Официально он как бы внутренне смягчился. Давно избавился от несбыточной мечты о мировой революции, умеет сотрудничать в многопартийных системах. Даже в тех странах, в которых коммунисты правят, откровенно говоря, нет монопартийности, исключая, конечно, самое старое коммунистическое государство. Итак, коммунизм помягчал, но перед ним все еще стоят нереализованные цели. Ничего удивительного, что некоторых молодых «товарищей» на Западе нынешнее положение вещей не устраивает. Они говорят о необходимости создания пролетарской армии, пролетарского государства, пролетарского правосудия, другими словами — права карать даже тех, кто мыслит иначе. Знаешь, какие я сделал выводы из деятельности группы «Мейнхофф»? Вот такие: этого рода террористические организации будут постоянно появляться в разных, и прежде всего европейских, странах. А что это значит? Рост числа террористических актов. Будут гибнуть политики, но и невинные люди. Ну так что, адмирал?

— Понимаю. Значит, их можно использовать.

— Вот именно. В какой-то момент я подумал, Степпс, что мы друг друга не понимаем. К счастью, дело обстоит иначе. Время от времени мы будем пытаться убрать какого-нибудь особенно для нас опасного человека. Короче говоря, дорогой, в большинстве такого рода террористических групп нам надо иметь своих людей. На всякий случай. Я даже считаю, что можно будет направлять некоторые их акции.

Степпс приосанился. Теперь, когда он уже знал, о чем идет речь, он не даст прижать себя к стенке. В конкретных вещах он всегда был хорош. Конкретные дела — это оперативная работа. Ему уже сейчас надо было бы представить какой-нибудь план, но слишком мало информации он получил от своего Большого Шефа.

— Слушаюсь. С этой минуты наши резиденты обратят особое внимание на террористов. Мы будем внедряться в их организации и держать руку на пульсе.

— Не спеши, Степпс. Не будем тратить время, энергию и деньги на деятельность, которая нам ничего или мало что принесет. Достаточно сосредоточить внимание в нескольких местах. Я считаю, что одним из таких мест является Федеративная Республика Германии, а также Италия. Францию пока мы можем не трогать. Что касается Германии, то страшно интересно, остались ли после ликвидации группы Баадера другие организации, которые, естественно, не дают о себе знать, пока не утихнет вызванный этим делом шум. Если такие организации существуют, то следует ожидать некоторых изменений в методах их деятельности, возможно даже, эта деятельность будет перенесена с территории Германии в другие страны. Многие факты свидетельствуют о том, что интересующий нас вид терроризма сильнее всего расцветает в Италии. Не хотел бы я, Степпс, чтобы меня, к примеру, захватила врасплох какая-нибудь газетная сенсация. У меня должна быть наиболее полная и свежая информация. Ведь в этом нет ничего нового, правда, адмирал?

Степпс с готовностью подтвердил:

— Уже сегодня управление начнет выполнять это задание. О первых результатах я смогу доложить через три недели.

Распоряжения были отданы. Когда адмирал покинул кабинет, Босс поднял телефонную трубку и произнес несколько слов:

— Слушай, этот Степпс — большой болван. Смотри, чтобы он чего-нибудь не напортил. И ежедневно докладывай, понял?

Закончив все дела, он позвонил государственному секретарю и пригласил его на яхту в ближайший уик-энд. Это будет удобный случай не только узнать об акциях дипломатического ведомства, но и попытаться уговорить правую руку президента смелее выступать на международной арене. Всегда, и раньше и теперь, международную политику, ее основы формирует президент. Делает он это, пользуясь советами целого штаба специалистов. Именно одним из них и был государственный секретарь. И как раз сейчас следовало внушить президенту, что политическая ситуация в некоторых союзных европейских странах развивается в опасном направлении. Сегодня необходим соответствующий нажим на политиков той страны. Момент сейчас подходящий, поскольку президент начинает терять популярность, а испытанное средство ее вернуть — это создать настоящую или мнимую угрозу. В нынешней ситуации такую угрозу надо создать. Может быть, не создать, а помочь ее вовремя выявить. Вот так…

Дома идеально чисто, пылинки не найдешь, в морозильнике свежая порция льда, запас бутылок в баре пополнен, они, как обычно, стоят двумя рядами. У Босса были свои любимые напитки, среди них шотландская «гранта» занимала почетное место. В салоне он включил свет и внимательно осмотрел просторное помещение, полное кресел, диванов, низких столиков, ковров и хорошей стеклянной посуды, в гранях которой красиво преломлялись лучи света. Было, как всегда, изысканно, но ужасно пусто. Он подошел к бару, заполнил бокал льдом, потом налил виски. Сейчас ему хотелось как следует расслабиться. И для этого у него были свои методы — Босс становился самим собой, каким он был много лет назад.

Стив Джексон развозил лед в квартале, состоящем из десяти зданий, в которых жило несколько сот человек. Конкурентов у него не было, да и быть не могло, ибо десять процентов с оборота его предприятия, которое состояло из одного человека, шло в карман Слепого Фреда, через своих парней контролировавшего всю торговлю и услуги в районе. Стив регулярно и честно платил ему дань. Это позволяло ему спокойно заниматься своим бизнесом. Роман с Мэри давал ему шанс подняться выше. Когда же Стив познакомился с Люси, он уже стал большим человеком. А она была актрисой, которую обожали миллионы зрителей. Такую большую популярность ей принес «Седьмой круг ада», фильм-откровение новой веры. Много недель он не сходил с экранов самых лучших кинотеатров обеих Америк и Европы. Люси в этом фильме играла роль загнанного зверька в публичном доме для сотрудников концентрационного лагеря, расположенного на фоне прекрасного альпийского пейзажа. Это были годы, когда люди все еще удивлялись, узнавая правду о войне, Гитлере и его преступном государстве. Это были годы большого интереса к недавнему прошлому — люди не хотели ничего забывать. Забывать стали позже…

Люси неожиданно для себя оказалась на вершине славы — она получила за эту роль «Оскара». Ошеломление быстро прошло, Люси привыкла к необыкновенному своему положению, как будто оно сопутствовало ей от рождения. Стив познакомился с ней на каком-то приеме. Она принимала поклонение, была элегантной и далекой от какой-либо фамильярности, даже с коллегами по съемочной группе. Стив наблюдал за ней жадно и, что никогда раньше с ним не бывало, восхищался девушкой. Ее красотой, скромной элегантностью (она не надела в тот раз драгоценности, что бульварная пресса сразу же отметила, утверждая: актриса такого класса и красоты может обойтись без золота), обходительностью и улыбкой. Какова она в постели? Это волновало его весь вечер. Джексон крутился вокруг нее, будто бы мимоходом рассказывал какой-нибудь анекдот, улыбался ей, но это были наивные попытки, которые не возбуждали у Люси никакого интереса. Стив знал, что с такой девушкой своими опробованными штучками он ничего не добьется. Поэтому он решил изменить тактику. Люси была занята разговором с известным продюсером. Стив подошел к ним, непринужденно похлопал продюсера по плечу и, обращаясь к Люси, спросил:

— Интересно, любишь ли ты заниматься любовью?

— Очень, — ответила она не задумываясь, — но дело в том, что я сама выбираю партнеров.

Стив смутился. Пытаясь это скрыть, он рассказал какой-то новый политический анекдот, но в глубине души чувствовал себя посрамленным. Быстро ушел с приема, а когда в полночь поднял трубку, не поверил собственным ушам. «Можешь прийти…»

Значит, это она выбрала его. И это портило ему вкус победы. Тогда он еще не подозревал, что Люси надолго войдет в его жизнь. Честно говоря, навсегда. Ибо она постоянно с ним, даже когда ее уже нет, и так, вероятно, будет до конца его дней.

Как-то раз они поехали в Европу. Вернее, поехала Люси, а он ее сопровождал. Она была в своей стихии, в гостинице знаменитую актрису окружила толпа репортеров и поклонников ее таланта. Стивом никто не интересовался, что стало причиной обид и даже упреков. Однако Люси знала, как сделать, чтобы его недовольство не переродилось в бунт. Она сократила свое пребывание, домой они вернулись на трансатлантическом лайнере, совершенно изолированные от других пассажиров, запертые в своих апартаментах, с умелым и деликатным обслуживающим персоналом. Это путешествие он вспоминал как нечто прекрасное. Несколько дней и ночей, во время которых она была его, и только его. Время, которое больше никогда не повторилось. «Если бы я тебя встретила, прежде чем стала актрисой, — сказала как-то Люси, — я была бы счастлива. А так… тебя одного мне мало, пойми меня, Стив, тут дело не в других мужчинах, но весь этот мир, который стал моим миром, тогда был бы далеким, недоступным, и я не могла бы даже о нем мечтать. Ведь ты же сам из этого мира кинобизнеса… Разве может кто-нибудь меня лучше понять, чем ты?» Что из того, что он ее понимал. Так бывает, когда понимаешь принцип, а не можешь решить шарады.

Босс встал и долил в бокал новую порцию алкоголя. Теперь он будет пить до рассвета, пока не свалится. Его разбудит звуковой сигнал устройства, которое было вмонтировано в спальне и включалось в семь часов утра. Этот сигнал был неумолим, обязателен, а от заданного порядка вещей Босс не отступал. Итак, он встанет, включит душ и, исхлестанный водой с меняющейся температурой, будет приходить в себя. В восемь Босс уже сидит в своем служебном кабинете. Порозовевший, благоухающий, свежий — таким он всегда появлялся перед своими сотрудниками. Некоторые были склонны даже считать его элегантным пожилым джентльменом, главным образом заботящимся о своем здоровье. Но это были лишь те, кто видел его только издалека.

3

Весенняя сессия закончилась. Она сдала два зачета и три экзамена и теперь была свободна. Роберт остался в городе, он мог ей предложить лишь бассейн или кино, иногда дискотеку. Молодой человек был удивлен, когда Моника сказала, что едет на каникулы. Одна. С того времени, когда отец отправил ее на юг к родственникам на каникулы, которые из-за поведения кузена стали для Моники кошмарным потрясением, она предпочитала никуда не ездить одна. Разве только с отцом. А у него было все меньше времени. Ей оставалась только возможность выбраться на пару дней в Альпы на лыжи или иногда совершать непродолжительные поездки на Сардинию, где целыми месяцами стояла совершенно пустая, построенная на скале резиденция сенатора, откуда по лесенке можно было спуститься к заливчику с собственным кусочком пляжа. Моника любила это сардинское уединенное местечко, но никогда не оставалась там одна, без отца. Не помогали ни уговоры, ни то, что дом хорошо охранялся.

Вот почему отец был очень поражен, когда она объявила ему о своем решении.

— На самом деле? Ты хочешь ехать? Это прекрасно. Признаюсь, я уже было раздумывал, не продать ли casa azzurra[3], на его содержание идет столько денег, а он годами стоит пустой. Когда ты хочешь ехать?

Когда? Она не знала. Сардинию Моника придумала, для того чтобы убежать от звонков по вторникам, которые — она была в этом уверена — не прекратятся, а выключение телефона ничего не даст, ибо он в таком случае просто изменит форму напоминания о себе, но не смирится. Подтверждением его упорства была корзина прекрасных роз, которую он прислал на следующий день после того страшного инцидента. Отец взял в руки записку: «Прости, прости, я больше никогда…» На записке не оказалось подписи, сенатор вопросительно взглянул на дочь. «Я этого парня не знаю, он пытался пригласить меня на дискотеку. Был нахален, поэтому я поставила его на место». Отец принял к сведению это объяснение и не стал интересоваться подробностями.

Моника решила бежать. Из города и от навязчивого незнакомца. Она никому не верила и боялась. Даже Роберта обманула, сказав, что едет во Францию. Якобы хочет быть совершенно одна и как следует отдохнуть.

Отец купил Монике билет на самолет, по телефону заказал такси, которое должно было ее встречать в аэропорту на Сардинии, сообщил о приезде дочери заботящимся о сохранности casa azzurra людям и дал ей необходимую сумму денег. Он был счастлив, что дочь наконец-то преодолела непонятное ему нежелание выезжать на каникулы.

В самолете Моника почувствовала облегчение. Даже ненависть к преследователю уменьшилась, но все же страх остался. Ведь незнакомец столько раз демонстрировал свою настойчивость, что и сейчас может не оставить ее в покое.

Курортное местечко Порто Себастьян в летние месяцы заполнялось людьми, но casa azzurra сенатора Пирелли, окруженный прибрежными скалами, давал возможность изолироваться от всего, что было за каменной оградой. Из дома лестница вела к крохотному песчаному пляжу, окаймленному серыми, недоступными скалами. Здесь можно было плавать словно в частном бассейне, без опасения встретить посторонних. В принципе непрошеный гость мог появиться во владениях сенатора только со стороны моря. И это как раз и беспокоило Монику, вот почему на пляж она ходила в сопровождении собаки, хорошо выдрессированной овчарки, которую звали Кам. Ее хозяином был Джузеппе, сторож и администратор casa azzurra сенатора Пирелли. Моника любила плавать, но с опаской посматривала на море, не появится ли случайно оттуда незваный посетитель. Ей надо было сказать Джузеппе об этих страхах, но она стыдилась своей трусости, вряд ли оправданной в здешних местах.

В Порто Себастьян было полно всякого рода развлечений — прекрасно организованная дискотека, корсо[4] с ресторанчиками, кафе и барами, портовый деревянный мол с десятками пришвартованных к нему моторных лодок, пляжи, окруженные скалами, система прекрасных дорог, дающих возможность доехать в любое место, независимо от средства передвижения. У Моники был здесь мотороллер, а также велосипед, которым она особенно охотно пользовалась. На нем она ездила в лавки и магазинчики, где покупала разные легкие летние тряпки — блузки, платья, брюки. Моника не собиралась наряжаться и щеголять в них по корсо, поскольку избегала общества. Но все же ей трудно было отказаться от этих маленьких удовольствий.

Спустя несколько дней после ее приезда к ней в дом закатилась веселая компания молодых людей, проводящих каникулы в доме Джианкарло Мораветти, заведующего президентской канцелярией и друга сенатора Пирелли. Монике пришлось затратить немало сил, чтобы как-то поскорее их выпроводить. Отказалась она и от ответного визита с помощью тут же придуманной истории о недавно перенесенной болезни и врачебном предписании пожить в спокойной обстановке и одиночестве. Правда, Моника не была уверена, правильно ли она поступила, так решительно отказавшись от общения с людьми. Как-то утром, когда девушка поднималась с матраца на пляже, чтобы прыгнуть в воду, она увидела приближающегося к берегу пловца. Итак, ее опасения оправдались. Моника почувствовала страх и беспомощно посмотрела вверх, где был дом и Джузеппе с Марией. Кто-то быстро плыл кролем, равномерно загребая воду широкими взмахами рук. Моника невольно отметила, что этот человек, похоже, хороший пловец, и действительно плыл он красиво. Когда непрошеный гость вышел на берег и ладонями стер с лица капли воды, Моника узнала парня, который недавно приходил к ней вместе с ребятами, пытавшимися завлечь ее в свою компанию.

— Я выражаю огромное сожаление, что нарушаю, мешаю и так далее, — сказал он быстро, направляясь к плетеному креслу. — Помню, помню, почему ты нас сплавила. Но не беспокойся, я отдышусь и свалю. Не возражаешь?

Моника пожала плечами. К тому же она успела заметить, что парень очень красив.

— Недалеко отсюда гостиничный пляж. У них там неплохое обслуживание, — сказала она грубо.

— Право убежища предоставляют даже людоеды, — возразил парень, засмеявшись, видно, он вовсе не обиделся на ее тон.

— Убежища? А разве ты скрываешься?

— Ну а если да?

— Тебе угрожает опасность? Какая-нибудь девушка?

— Что-то в этом роде. Меня зовут Джиджи. Так меня называют друзья. Пойдем поплаваем?

— Множественное число здесь не годится. Я не люблю общества.

— Даже в море?

— Даже.

— Браво! Мне нравится такая непреклонность, и я уважаю чужую волю. Ну так, пожалуйста, иди, я останусь.

Моника решила не вступать в дискуссию и прыгнула в море. «Глупо, что я разрешила ему остаться», — корила себя Моника. Как выйти из этого положения? А может, начать игру, ведь одиночество по сути дела ужасно скучно. Девушка вернулась на берег в гораздо лучшем настроении. Джиджи разговаривал с собакой. Кам охотно слушал, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону. Пес признавал принцип, что чужой, впущенный хозяйкой, становился своим, поэтому не реагировал на появление незваного гостя. Стоило только скомандовать: «Кам, чужой», как собака сразу же изготавливалась к прыжку.

— Я вижу тебя второй раз в жизни, даже не знаю, как твоя фамилия, — сказала Моника.

— Мораветти, самый младший из рода, к вашим услугам. Не знаю, помнишь ли ты, что мы недавно без спросу вторглись к тебе. В твою болезнь я не очень верю, вот почему я здесь. Старик иногда за обедом рассказывает о твоем отце. Если бы ты была больна, он рассказал бы и об этом. Почему ты отвергаешь наше, а теперь и мое общество?

— Послушай, Джиджи, ты симпатичный парень. Давай договоримся, что ты мне дашь еще неделю покоя. А потом можешь меня сводить в дискотеку или бар.

— Покорнейше благодарю за милостивое разрешение. Постараюсь его использовать. Бай-бай, капризуля…

Он прыгнул в море и поплыл. Ложась на матрац, Моника подумала, что снова она вела себя не лучшим образом.

Вечером, когда девушка читала на террасе, позвонил отец. Он заботливо спрашивал ее обо всем, не скучает ли она и не нашла ли себе компанию. «В Порто Себастьян отдыхают сыновья Мораветти, — сказал он, — я просил, чтобы они тебя опекали. Как находишь их общество?» Моника сказала, что договорилась с ними о встрече через неделю, а сейчас она хочет насладиться морем и солнцем. В конце разговора отец обещал, что постарается приехать в casa azzurra на несколько дней, еще перед ferragosto[5], ежегодным августовским отпускным безумием, когда замирает жизнь в городах республики, а почти все население переезжает к морю или в горы.

В Порто Себастьян сезон был уже в самом разгаре. Люди приезжают сюда в свои дачные домики, которые они купили в соответствующий момент, когда остров готовили к большому туризму. Они здесь будут сидеть два или три летних месяца. Кое-кто ведет свои дела и отсюда, как, например, господин Фабер из Лондона. Принадлежащую ему сеть универмагов он контролирует при помощи звонков по телефону. А телефоны у него стоят всюду: в спальне и в салоне, на пляже и яхте, а также на столике в любимом ресторане, где он обычно ужинает. Господин Фабер является здесь главной персоной, вокруг которой концентрируется буйная светская жизнь. Его штаб, с размахом планирующий светские мероприятия, следит за тем, чтобы ни одна привлекательная отдыхающая не была забыта при распределении приглашений. Конечно, Фабер знал и о прибытии синьорины Пирелли и несколько раз пытался пригласить ее на различные приемы. Однако синьорина на приглашения не отвечала, а беседовать по телефону отказывалась.

Моника проводила дни на пляже, а вечерами читала книги и не испытывала желания с кем-либо общаться. Ей было хорошо. Однако довольно часто в мыслях она возвращалась к той короткой встрече у бассейна и к тому, как неприятно она закончилась. Почему он ударил? Почему сбежал? Чего он боялся? Такой контраст с его бархатным голосом, заботливостью, цветами… Если этот человек столько месяцев донимал ее своими звонками, значит, он в ней заинтересован. И если произойдет еще одна встреча, она скажет ему, чтобы он не строил никаких иллюзий. Может сколько угодно добиваться ее благосклонности, но не получит ничего, кроме безразличия и презрения. Интересно, продолжает ли он звонить каждую неделю? Вероятно, догадался, что она уехала, позвонит после каникул. А вдруг смирился с поражением? Нет, тогда не послал бы цветы. Чего он хочет? Кто он?

Хватит этих вопросов, хватит страхов. Сейчас каникулы, море и солнце, а в перспективе общество Джиджи. Она пойдет с ним в дискотеку, давно уже не танцевала, а ведь любит эту страшно громкую музыку и пляшущие разноцветные огни, делающие неестественными лица и качающие человеческие силуэты на стенах.

Через неделю согласно уговору появился Джиджи, прибыв на пляж, как и раньше, из моря. Он сел на том же кресле, тем же движением стряхнул с лица воду, так же улыбнулся. Моника молча подала ему бутылку кока-колы.

— Спасибо. Прибыл, чтобы с тобой договориться. Джианкарло и остальные собираются идти в Хит-клуб. Нет возражений?

— Хорошо. Пусть будет Хит-клуб.

— Я зайду за тобой к десяти, годится?

Она кивнула головой. Но тут Моника заметила, что Джиджи напряженно всматривается в горизонт. Белая точка росла на глазах. Это был быстроходный катер.

— Ты кого-нибудь ждешь, Моника? — спросил Джиджи, приложив ладонь к глазам.

— Нет. Это не ко мне.

— К тебе. Видишь, он уменьшает обороты, замедляет скорость. И плывет прямо в нашу сторону.

Моника подозвала собаку. Кам лег у ее ног, глядя на море. Катер уже проходил между скал, все ближе и ближе. За рулем сидел какой-то мужчина в закрывающих пол-лица темных очках. Забурлила вода за кормой — моторная лодка легко пристала к помосту.

— Mezzogiorno[6], пора что-нибудь съесть.

Моника слышит голос мужчины и бледнеет. Джиджи смотрит на незнакомца, потом на нее, встает. Тот смеется и говорит:

— Мы тогда не успели пообедать, но на этот раз нам ничто не помешает. Иди сюда, Моника. — Он протянул руку девушке.

Моника не отдает себе отчета в том, что делает. Как загипнотизированная она подходит к помосту и перешагивает борт катера. Моторная лодка быстро удаляется от берега. На пляже остается изумленный Джиджи.

Спустя несколько минут Моника уже не чувствует страха, ее радует резкий звук мотора и полет среди водной пыли. Она знает, что тот вернулся за ней, что снова ему стоило большого труда найти ее. Это хорошо. Моника не знает, куда и зачем они едут, но с глубоким внутренним стыдом признается себе, что чувствует себя с ним в безопасности. Катер приближается к какому-то берегу. Перед ними синева скал, немного песка и еще меньше зелени. Моника вопросительно смотрит на похитителя, до этого момента они не произнесли ни одного слова.

— Корсика. Здесь и пообедаем, — звучит голос, который она в последнее время слышала только во сне.

Еще какое-то время они плывут вдоль береговой линии, которая неожиданно открывается узким заливом. Катер вплывает туда, около берега покачиваются стоящие на якорях буи. К одному из них они причаливают.

— Здесь? — спрашивает девушка удивленно, увидев кусты, растущие на скалах, и полную пустоту.

— Именно здесь. Сейчас увидишь.

Он берет ее за руку. Оба они босые и в купальных костюмах. Сделав несколько шагов, молодые люди входят в узкий коридор между скалами. Еще несколько метров, и они оказываются в месте, совсем не похожем на пустынный и дикий берег. Прежде всего — ровно подстриженная зеленая трава, которую постоянно поливают крутящиеся распылители воды. За травой небольшие скалы, прикрытые бетонными куполами. Хорошо видны столики, застеленные красными скатертями. За столиками веселая компания отдыхающих.

— Похоже, что это самый удивительный ресторан в мире. Откуда взялись эти люди? — Монике здесь нравится.

— Их привозят вертолетами. Там посадочные площадки. Можно и морем, как мы. Немного подальше есть пристань для яхт. А мы высадились прямо на пляж ресторана. В перерыве между блюдами можно поплавать. Следует признать, что Марчелло соображал, что делает.

— Марчелло?

— Хозяин этого заведения. Когда он был еще профессиональным контрабандистом, то постоянно разъезжал между Сардинией и Корсикой. Изучил здесь каждый кусок побережья так же хорошо, как и пролив. С ним не могла справиться ни итальянская таможенная полиция — finanza, ни французская. Заработанные деньги вложил в неплохое предприятие. В определенном возрасте, сказал он, надо, чтобы тебя избрали в муниципальный совет, а для этого нужно солидное дело. Сюда на торжественное открытие ресторана месяц назад он привез массу людей. Были даже Мастрояни с Катрин Денев. Все только в купальниках, самые красивые дамы выступили в topless[7].

Моника с интересом прислушивается к голосу этого человека, рассматривает все вокруг. Официанты не в пример раздетым гостям ходили здесь в белых смокингах. Один из них кланяется у входа и ведет их к заказанному столику. Молодые люди сели. В этот момент Моника перестала быть безвольной девчонкой, которая позволила себя увезти на увеселительную прогулку. Сжимая в руке стакан с водой, она смотрит на своего спутника и произносит по слогам:

— Не строй иллюзий. Я не такая, как ты думаешь. Я не забыла, что ты сделал. Ненавижу тебя. А если и приехала сюда, то не ради тебя, а из простого любопытства, понимаешь? Я презираю тебя…

Она отпила немного воды, но продолжать этот неприятный разговор не стала.

Немного помолчав, как обычно, тихим, мягким голосом молодой человек ответил:

— Прекрасно. Хорошо, что ты это сказала. Я заслуживаю еще более резких слов. Не знаю, что со мной тогда случилось. В какой-то момент мне показалось, что ты мой враг и действуешь против меня, а я этого не переношу. Знаешь, я воспитывался без отца, с детских лет мне самому всегда приходилось защищать себя. Но это к делу не относится, я тогда поступил просто подло. Уже через несколько минут понял это, жалел, страшно жалел, но боялся вернуться к тебе. Послал цветы, больше ничего сделать не мог. Только сейчас собрался с духом. Вчера на приеме у Фабера говорили о тебе. Ты их всех интригуешь своим одиночеством, впрочем, так тоже можно добиться колоссального успеха. Не знаю только, нужно ли тебе это. Не имею права вмешиваться в твою жизнь, но, вероятно, тебе хватает Роберта или какого-нибудь случайного знакомого, вроде того парнишки, которого я видел сегодня на твоем пляже.

— Джиджи Мораветти. Наши отцы знакомы, — вежливо объяснила она, снова вслушиваясь в этот голос и слова, которые доходили до нее.

— Мораветти? Сын заведующего канцелярией президента?

Моника утвердительно кивнула головой. Чувствуя, что снова окажется в глупом положении, она быстро сказала:

— У тебя преимущество. Ты знаешь, кто я, кто мой отец, друзья, знакомые. Для меня ты «господин никто». Человек не только без фамилии, но и без имени. Чем занимаешься, кроме того, что постоянно звонишь мне и появляешься без предупреждения? Считаешь, что это нормально?

— Думаю, что так дальше продолжаться не может. — Он поднялся и, поклонившись, представился: — Энрико Фабиани, или попросту Рико, родом из Бруклина, отец пекарь, мать домохозяйка. Шесть лет изучаю в Европе политические науки. С переменным, а иногда, можно сказать даже, с сомнительным успехом. Деньги имеются. Даже не столько отцовское наследство, сколько благодаря тому, что в свое время я вложил кругленькую сумму в дело, которое неплохо развивается. Именно из-за того, что я занят этим делом, с учебой у меня не все клеится. Итак, я американец итальянского происхождения, на старой родине чувствую себя прекрасно, а то, как я говорю по-итальянски, — заслуга моих родителей. Никто не поверит, что я родился за границей, правда? Мне двадцать шесть лет, и я влюблен без взаимности.

Теперь уже Моника полна сочувствия к этому мальчику, которому пришлось идти по жизни самому. Похоже, парень он сообразительный, да к тому же еще везучий.

— Знаешь что, Рико? Может, я не из одного любопытства приняла твое сегодняшнее приглашение…

Он закрывает своей рукой ладонь Моники, легонько сжимает ее и тихо говорит:

— Спасибо.

Потом был прекрасный обед, отличное вино, лица, известные по теле- и киноэкранам, неожиданно открывшаяся радость общения с Рико, наконец, убаюкивающее возвращение среди искрящегося моря. И только в пять часов вечера Рико оставляет ее в том месте, откуда взял на прогулку. Моника медленно взбирается по каменным ступенькам к дому, несколько раз оборачивается к морю, чтобы взглядом проводить катер Рико. Дома она узнает, что какой-то молодой человек, пришедший туда с пляжа, куда-то звонил, обеспокоенный неожиданным отъездом синьорины. Мария говорит, что они уже собирались сообщить в полицию, когда увидели приближающуюся моторную лодку.

— Слава богу, синьорина, что ничего не случилось. Столько сейчас беззакония, что надо остерегаться. Все же лучше нас предупреждайте, если собираетесь куда-нибудь ехать. Этот господин, что здесь был, обещал позвонить вечером. Красивый мальчик, правда? Обед подавать?

— Ох, нет, Мария, спасибо, я уже ела. А сейчас вздремну. Не буди меня, хорошо?

Джиджи явился в десять, Моника была уже готова. Поспав часок, она проснулась бодрая и довольная. Ей не хотелось анализировать, является ли это состояние результатом проведенного с Рико времени или ее радует перспектива потанцевать в дискотеке. Ей не хотелось бы только, чтобы Джиджи предъявлял какие-нибудь права на нее. Хорошо, сегодня она пойдет с ним на дискотеку, а от дальнейших встреч откажется. Пускай не думает, что он ее подклеил.

— Джиджи, что это за звонки, когда я уехала? — спросила она сухо. — Думаю, что я имею право ехать на прогулку в обществе того, кого я сама себе выбираю, как ты считаешь?

— Ты говоришь о сегодняшней истории? Ты не ждала этого типа. Я же видел, как ты испугалась.

— Ерунда! Я забыла, что с ним договорилась, поэтому вначале была немного удивлена. Но потом вспомнила…

— Ну, ладно. Все в порядке. О чем тут говорить?

— Хочу дать совет на будущее. Так вот, советую тебе без спроса никогда не вмешиваться в мои дела. Я этого не люблю.

— Не нуди. У меня, кроме танцев, ничего другого в голове не было. С тобой, если позволишь. Поехали?

В Хит-клубе их ждала уже вся компания Мораветти. Они сидели вокруг бара, оттуда шли на паркет, а затем возвращались, чтобы выпить глоток виски или вина. Моника предпочитала минеральную воду. Танцевала со всеми, в дискотеках в принципе не было принято танцевать парами. Моника всегда любила этот своеобразный спорт, вот почему она чувствовала себя в своей стихии.

В пять утра все пошли на пляж, чтобы освежиться и поплавать. Джиджи с удовлетворением воскликнул:

— Ну, вот! Ты все же решилась со мной поплавать. Может, и у меня, когда я приплыву к тебе на катере, будут шансы?

— Попробуй! — крикнула Моника и бросилась в воду.

— Не так быстро, подожди! — Он поплыл вслед за ней. Обеспокоенный тем, что они слишком далеко отплыли от места, где остались их вещи и сидела вся компания, Джиджи крикнул:

— Ты куда направляешься? Во Францию?

— Домой, — ответила она. — Здесь недалеко. Можешь возвращаться. При случае принесешь мое платье. Хорошо?

Она махнула рукой на прощанье, но Джиджи не собирался оставлять ее одну. Плыл за ней до момента, когда увидел, что девушка коснулась причала на своем пляже. Тогда он лег на спину, немного отдохнул и поплыл назад.

Поднимаясь к дому, Моника думала о том, почему Рико не договорился с ней о встрече. Ничего не предлагал, ничего не просил. И все же она ждала его. Прежде чем лечь в кровать, девушка сказала Марии, чтобы та ее разбудила, если придет какой-нибудь гость.

Но в этот день никто к ней не пришел, никто не позвонил. Зато вечерняя почта принесла новое послание господина Фабера с приглашением на обед в знаменитый ресторан, расположенный на соседнем острове, который был известен своими историческими памятниками эпохи Risorgimento[8]. Яхта отходит от гостиничной пристани в пять тридцать — сообщала приписка, а еще один постскриптум содержал пояснение, что идея пригласить мисс на обед принадлежит братьям Мораветти, которых они оба могут считать своими друзьями и которые, естественно, также будут на этом обеде.

А может, там будет и Рико? Он богат, приехал отдыхать в модную местность, занимается какими-то делами. Само собой разумеется, что он знаком с Фабером и бывает у него. Ведь Рико что-то об этом вспоминал. Почему после вчерашнего обеда он оставил ее, не договорившись о новой встрече? Ведь Рико был так мил, говорил об интересных вещах… А вдруг он снова хочет сделать ей сюрприз и вот появится, как вчера? Моника невольно взглянула на море, но там не было ни суденышка. Оставалось только надеяться на Фабера и его обед, на который она, конечно, поедет. Теперь уже она не жаждет одиночества, не избегает людей. Наоборот, нуждается в обществе, развлечениях, беспокоится за свое будущее, ей нравится молодой человек. Неужели это так странно в ее возрасте? Моника засмеялась и подозвала Кама, погладила собаку по голове. Моника была рада, что приехала сюда, что не проводит бездарно свои каникулы рядом с идиотским городским бассейном.

— Приходил тот парень, что звонил от нас вчера. Принес платье, — сказала явно возмущенная этим фактом Мария. — Я его повесила в шкаф.

— Говорил что-нибудь?

— Нет, ничего особенного. Сказал только, что синьорина просила его принести платье.

Вечером Моника впервые поняла, как плохо быть одной. Позвонила отцу, но его не было дома. Подозвала собаку, надела на нее ошейник с намордником и решила прогуляться по корсо. Ей захотелось оказаться среди людей, слышать гул голосов. Как раз наступал час пик, магазины и лавки наполнялись клиентами, бары — жаждущими выпить и пофлиртовать. Но на корсо она так и не встретила никого из своих недавних знакомых. Моника была немного разочарована. В глубине души она рассчитывала встретить не ребят из компании Мораветти, а Рико. Он не говорил, где остановился — в гостинице или каком-нибудь пансионате, а вполне возможно, что жил вовсе не в Порто Себастьян. И в самом деле она так мало, почти ничего не знала об этом парне.

Вернувшись с прогулки, Моника еще какое-то время читала модный роман в дешевом, карманном издании, потом легла спать, чтобы сократить время ожидания завтрашнего обеда, который неожиданно стал для нее самым важным событием каникул.

4

В то время, когда Моника совершала вечернюю прогулку по корсо в Порто Себастьян. «Боинг-747», принадлежащий TWA[9], заходил на посадку в Нью-Йорке. К застывшему у аэровокзала реактивному самолету прилипли передвижные коридоры, втягивающие в себя прибывших пассажиров. Еще перед пограничным контролем к мужчине с черными как смоль волосами и голубыми глазами подошел безукоризненно одетый молодой человек и, буркнув ритуальное «хей», повел его к боковой двери, через которую они вышли в большой зал, откуда многочисленные выходы вели к привокзальной площади.

— Твой багаж получат и привезут в гостиницу. У нас сейчас не так уж много времени, — сказал тот, кто встречал прилетевшего из Европы пассажира. — Вроде бы тебя сам Босс хочет видеть.

Темный «Линкольн» с правительственными номерами отъехал от здания аэропорта имени Кеннеди и направился к автостраде, ведущей к Вашингтону. Сидящие в машине мужчины почти не разговаривали, к тому же недавний пассажир «Боинга» не был особо разговорчивым. Впрочем, сообщение о том, что Босс интересуется его приездом, вынуждало его быть настороже. Беседа с ним могла открыть новые возможности, могла и означать конец карьеры.

Он не чувствовал даже усталости, хотя вызов в центр застал его в самый разгар операции, которую ему пришлось приостановить и как можно скорее отправиться в путешествие. Вдобавок ко всему, в последнем самолете, улетающем из Ольбии на Сардинии в Рим, не было ни одного свободного места. Разозлившись, он нанял авиатакси. Интуиция подсказывала ему, что эти расходы могут не возместить. Сам виноват, раз не оставил информации, где его можно было найти. Один пропущенный день привел к опозданию на сутки, отсюда такая спешка. К счастью, место на самолет до Нью-Йорка было уже заказано. Но, может, перед визитом у Босса ему удастся доложить о сделанном руководителю своей ячейки? Тогда он смог бы узнать, в чем дело, и было бы меньше шансов совершить ошибку. Вызов в Вашингтон пришел довольно неожиданно. Неужели придется полностью менять планы?

Не стоит сейчас ломать голову, все само должно выясниться. Нужно иметь свежую голову и ту необходимую дозу интуиции, без которой нечего делать на этой службе.

— Приготовься к тому, что Босс выскажет тебе свое неудовольствие. Мне тоже досталось, — сказал Зифф, непосредственный начальник Энрико. — Говорит, что и ты, и я — мы оба отличаемся исключительной медлительностью. А старик спешит.

— Неужели меня могут вышибить отсюда? — Рико не на шутку испугался.

— Могут. И меня, и десятки других, разве ты не знаешь? Босс никогда не шутит, если речь идет о реализации его планов. Но сегодня нам это не грозит. В основном дело идет нормально. Босс лишь утверждает, что слишком медленно. Обо всем поговорим позже, а сейчас он уже нас ждет.

И вот они оба молча стоят перед Боссом. Это продолжалось недолго, пока тот не предложил им сесть. Сам Босс вышел из-за письменного стола и сел на диванчик.

— Так вот, значит, какого красавчика ты выбрал, Зифф, для этой работы? Девушки наверняка на него вешаются, но что он умеет, кроме этого?

— Кроме этого, дело еле двигается, — услышали они голос из-за портьеры, откуда вышел Степпс, растиравший по щекам одеколон.

— Он только что тоже прилетел из Европы, и я ему разрешил побриться в моей ванной, — улыбнулся Босс. Это означало, что он был в неплохом настроении. Степпс занял место рядом с Боссом.

— Говорят, что ты еще не совсем освоился у сенатора Пирелли. Это правда? — заговорил Босс и, не ожидая ответа, коротко приказал: — Даю тебе месяц на то, чтобы полностью покорить дочь Пирелли. Или ты используешь все свои мужские достоинства, или я буду считать тебя педерастом. А я педерастов не люблю. А теперь о других делах: этот канал, который ты создал для поставок оружия из Швейцарии, действует отлично, и оружие попадает куда надо. Я это знаю по донесениям. У меня вопрос: они относятся к тебе только как к торговцу или же допускают выше?

— Об отношении ко мне как к торговцу не может быть и речи. Уже три месяца они мне ничего не платят. Сначала я сказал, что это кредит, потом заявил, что, увлеченный величием их дела, я решил сам финансировать закупки, — быстро ответил Рико, добавив: — Конечно, я действую в рамках бюджета. И не превысил его.

— Ну так кого ты там знаешь?

— Тангенса. Они меня вывели на него. Он сидит в Милане. С девяти до пяти старательно трудится как ученый, потом занимается совсем другими делами.

— О чем ты с ним договорился?

— Если коротко, то теперь я считаюсь одним из них и подчиняюсь руководству операции.

— Другими словами, Тангенсу? — уточнил Степпс.

— Конечно. Тангенс всех себе подчинил.

— Тебя проверяли?

— Тщательно. Все в полном порядке.

Тут у Зиффа блеснули глаза. Это он являлся автором легенды Энрико. Приготовил все так, чтобы в Америке и в Европе не могли найти слабого звена. Итак, Энрико Фабиани выступал в роли директора большой американской фирмы, изготавливающей инструменты для обработки резанием. Собственностью фирмы был ряд патентов на сплавы металлов, из которых производили высшего качества токарные резцы. Прикрытием для Фабиани стала металлообрабатывающая отрасль, позволяющая иметь широкие международные контакты, причем фирма настолько известная, что она не могла вызывать никаких подозрений. Большого труда стоило убедить председателя правления этой фирмы, чтобы ответственную должность в Европе он доверил молодому человеку, не имевшему специальной квалификации. Было решено, что директором этого филиала станет Энрико, а его помощником — назначенный фирмой истинный руководитель, который будет действовать как полномочный заместитель Фабиани. Взамен Главное разведывательное управление закрыло глаза на некоторые нежелательные, хотя и не прямые сделки с коммунистическими странами, по отношению к которым на инструменты американской фирмы было наложено эмбарго.

— А мотивы присоединения к организации? Ведь молодой, способный и хорошо зарабатывающий капиталист не подпиливает ветку, на которой он сидит? — выразил сомнение Босс.

— Его отец. Он покончил с собой, когда конкуренты привели к банкротству его пекарню, — сказал Зифф.

Большой Шеф кивнул головой и подвел итог беседе:

— Итак, мы переходим к третьей фазе нашего плана. О деталях тебе сообщат, — обратился он непосредственно к Рико. — Степпс, пожалуйста, останься еще на минуту.

Зифф и Рико встали, чопорно раскланялись. Выйдя из кабинета, они посмотрели друг на друга, а Зифф буркнул:

— Дела не так уж плохи, Рико.

В кабинете Босса адмирал Степпс докладывал о деятельности управления в Европе, прежде всего в Италии. Он закончил свой монолог следующим выводом:

— Эволюция итальянских христианских демократов без сомнения идет к тому, чтобы допустить коммунистов в правительство. Это, по их мнению, единственная возможность, при которой христианско-демократическая партия сможет удержаться у власти.

— Другими словами, удержаться у власти, частично лишившись ее, — заключил Босс, а Степпс дополнил:

— Скорее, удержаться у власти при помощи коммунистов, а это уже достаточно опасно, — тем самым он повторил высказывание Босса, чтобы заслужить одобрение.

— Ты представляешь себе, адмирал, военные тайны ВЕТО, которые обсуждают министры-коммунисты? — загремел Босс. — Нет, хватит! Надо максимально ускорить эту третью фазу операции. У нас все меньше и меньше времени. К счастью, мы оказались достаточно прозорливыми, чтобы кое-какими действиями опередить именно такое развитие ситуации. Завтра я доложу президенту. На этот раз он не осмелится сдерживать нашу инициативу.

— В два часа начинается слушание в Конгрессе. Надеюсь, что они утвердят наш бюджет, — сказал Степпс.

— Утвердят. — Босс презрительно махнул рукой. — Они же не самоубийцы. Впрочем, это не так уж важно. Мы всегда имеем право действовать, выходя за рамки бюджета, в случае угрозы для безопасности государства. А именно такой случай как раз имеет место. И еще одно, Степпс: все исполнители третьей фазы должны быть под неустанным наблюдением уже сегодня. Абсолютно все, понимаешь?

— Так точно, шеф, я прикажу сделать все что нужно. Труднее всего будет с Рико. Кроме него, у нас никого нет в организации.

— Адмирал, ведь если я сказал «все», то имел в виду прежде всего людей здесь, на месте. Если бы мы следили за этим парнем в Европе, то ничего не добились бы. Ему мы должны верить, просто верить. Никто, кроме него, сейчас туда не проникнет. После взрыва в Болонье они так дьявольски осторожны, что шансов никаких нет. Неужели я тебе, Степпс, должен это еще объяснять?

Адмирал, чувствуя, что Босс на этот раз недоволен больше, чем обычно, решил как можно скорее исправить свою оплошность.

— Я вот что подумал: неплохо было бы кого-нибудь, кроме него, иметь в организации. Человек никогда не застрахован от ошибок, — хитрил он.

— Не только человек, адмирал. И правительства, партии, большие общественные движения. Словом, избежать ошибок — это большое искусство. Вы направили несколько десятков человек наблюдать за организацией. Ближе всего к цели Рико. Остальные отпали или находятся в ничего не значащих низовых ячейках без шансов попасть выше. Рико потребовалось на это два года. Если мы его сейчас потеряем, то нам грозит крах. Ситуация исключительная, признаю, но надо быть на высоте положения.

После ухода Степпса Босс вздохнул. Он с удовольствием избавился бы от адмирала, которого считал тупицей, но это, по крайней мере сейчас, было невозможно. Адмирал являлся доверенным лицом самого могущественного по тем временам человека в стране. К счастью, Степпс не претендует на роль самостоятельного творца далеко идущих стратегических концепций. Будь иначе — Боссу пришлось бы подать в отставку. А ведь он не из тех, кто подает в отставку или кого отправляют в отставку. План своей жизни он реализовал с математической точностью. Стив Джексон потерпел поражение только раз — этим поражением была Люси.

С юга Франции они перелетели на север, в Антверпене должны были сесть на корабль, но до обозначенной в билете даты отплытия оставалось еще несколько дней. Вот почему они поехали в Намюр. Именно в Намюр, а не куда-то в другое место, ибо там работало казино. Все путешествия Люси были связаны с местами, где играли в рулетку. В нелегальные игорные дома в Лос-Анджелесе, Нью-Йорке или Орлеане ее не хотели впускать — она была слишком известна и слишком популярна, чтобы ее присутствие не вызвало сенсации. Поездки в Лас-Вегас ограничивало чрезмерное любопытство журналистов, оставалась только Европа, хотя и тут репортеров хватало. Поэтому они никогда не сидели в одном месте больше недели.

Стив знал об этой ее страсти еще до женитьбы. После первой же совместно проведенной ночи Люси попросила его съездить с ней на уик-энд в Лас-Вегас. Он исподтишка наблюдал за ней, за ее неестественным румянцем, горящими глазами. Она не слышала, что ей говорят, ни на что не реагировала, кроме голоса крупье. В тот раз она проиграла немного — несколько сот долларов. Стив тоже играл, но осторожно, ставил фишки самого низкого достоинства. Она предупредила его тогда:

— Не знаю, как сложатся в дальнейшем наши отношения. Однако я прошу тебя никогда не отговаривать меня играть и никогда не финансировать моих азартных игр. Это мое единственное условие. Принимаешь?

Он поспешил согласиться: это условие казалось ему легко выполнимым, не имеющим значения. Если любит играть — пусть играет. А то, что проигрывает свои деньги — ее дело. Стиву вполне хватало средств, чтобы содержать дом на высшем уровне, этого требовало положение Люси в обществе, его профессиональные дела шли прекрасно, так чего еще можно желать?

— Взамен прими мое условие: ты выйдешь за меня замуж. Правда, есть одно неудобство. У тебя будут два дома: в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке. Я на западное побережье переехать не могу, сама понимаешь. Но ничего страшного, устроим это так…

Стив рассуждал, полностью уверенный в себе, как будто дело уже было решено, мнение Люси его не интересовало, он даже не ждал ответа. Люси выслушала до конца его монолог и спросила:

— Это все? А сейчас убирайся отсюда.

Ему пришлось восстанавливать испорченные отношения полгода, пока в конце концов Люси не заявила журналистам, что выходит замуж за Стива. Бракосочетание состоится в Париже, поскольку они хотят избежать слишком большого шума. А поздравления будут принимать сразу же после возвращения из Европы в своем новом доме на Беверли-Хиллз. Во время свадебного путешествия Люси проиграла двадцать тысяч. Естественно, своих. Годом позже в Монако она выиграла, и довольно значительную сумму. В тот раз Люси почувствовала что-то вроде отрезвления. И попросила Стива, чтобы они как можно скорее вернулись домой. Потом она не играла несколько месяцев, до того момента, пока Стив не получил в Нью-Йорке телеграмму из Лас-Вегаса с просьбой немедленно приехать. Люси лежала в больнице. Первое, что бросилось ему в глаза, это белизна ее лица и пурпур цветов. Он уже знал от врачей: выкидыш. Для него это была большая неожиданность, ибо Стив понятия не имел о том, что она беременна, Люси не соизволила ему об этом сказать. Джексон молча остановился на пороге ее одноместной палаты и услышал: «Эти цветы не имеют значения. Их прислал Том Весли, который играл за моим столом. Кажется, он испугался, когда мне стало плохо…»

Том Весли. Нефтепромышленник из Техаса. По сути дела, все было ясно. Стив присел рядом с кроватью, сложил руки на коленях, как примерный ученик.

— Тебе уже лучше? — спросил он.

— Все отлично. Вообще-то, я могла бы уже встать, но врачи заставляют меня лежать. А я ведь послушная, правда? — Она улыбнулась ему, но в этой улыбке Стив не заметил радости. Ненакрашенная, с перетянутыми лентой волосами она выглядела даже моложе, чем в своем обычно густо наложенном макияже. Ему стало ее жаль.

— Знаешь, завтра утром у меня страшно важная встреча. Можно завоевать пол-Бродвея. Нельзя упустить такой случай.

Люси поддакнула. Конечно, нельзя упускать. Ему лучше всего лететь ближайшим самолетом, ведь надо подготовиться к переговорам. О ней тут очень хорошо заботятся, и она ни в чем не нуждается. Она позвонит ему. Ей надо бы отдохнуть, лучше всего поехать куда-нибудь подальше. Да, как можно дальше, вероятнее всего, в Азию.

В Азию? Пытается убежать сама от себя, не от меня — думал Стив в самолете. Пускай едет. Даже пусть не говорит куда. Вернется, будет время для адвоката, впрочем, возможно, адвокат уже работает… Такие дела в этой стране решаются дьявольски быстро. Стив заперся дома и запил. Переговоров не отменил, но они и так не состоялись, а его неожиданное исчезновение вызвало небольшую сенсацию. Наконец, когда журналисты открыли причину болезни Люси, они начали вынюхивать подробности. Стиву пришлось делать веселую мину при плохой игре. Он работал над мюзиклом, который должен был войти в число лучших произведений американского шоу-бизнеса. Работа так его захватила, что он не заметил, как прошел месяц. Как-то раз, вернувшись в два часа ночи домой, он застал там Люси.

— Я останусь с тобой, — заявила она. — Я только что разорвала контракт с киностудией. Не хочу быть рабыней кино. Мой адвокат нашел какое-то слабое место в договоре и надеется, что неустойку можно будет значительно уменьшить. Но это неважно. Знаешь, почему я хочу здесь остаться с тобой? Во-первых, я люблю тебя, а во-вторых, собираюсь играть в этом твоем мюзикле.

О Томе Весли не было сказано ни слова. Ни в эту ночь, ни в следующие. Никогда. После ошеломляющего успеха и более ста представлений они снова уехали в Европу. И, как всегда, Люси оказалась без гроша в кармане. На прощание она могла еще посетить казино в Намюре, где оставшаяся небольшая сумма денег была тут же нетерпеливо разменяна на фишки. Он сел рядом. Стив не играл, будучи уверенным в том, что сейчас они встанут и пойдут в бар, потом прогуляются до гостиницы, возможно, посмотрят ночную программу местного кабаре, а через два дня сядут на пассажирское судно в Антверпене. Однако Люси не спешила. Вначале она ставок не делала, потом рискнула поставить на небольшую комбинацию фишками самого низкого достоинства. Фишки вернулись. В следующий раз она получила в тридцать шесть раз больше, чем поставила. И с этой минуты вошла в транс. Она ничего не видела, ничего не слышала. Гибкими пальцами бросала фишки, составляла их в высокие столбики, которые крупье подбирал грабельками и ставил на указанное ею место, а потом пододвигал к ней выигрыш. Вокруг росли кучи фишек, Стив принялся их сортировать, и тогда Люси бросала в игру только кружочки самого высокого достоинства. Она постоянно выигрывала. Это было какое-то сумасшедшее везение. Соседние столики опустели, вокруг собралась молчаливая толпа игроков. По всему казино разнесся слух, что знаменитая американская кинозвезда срывает банк, поэтому люди в других залах прервали игру в баккара и присоединились к толпе, стоящей у стола с рулеткой. Постепенно отпадали последние игроки, Люси осталась один на один с крупье. Три новых суперарбитра заняли места на возвышении, тишину прерывали только ритуальные слова крупье, у которого слиплись волосы и охрип голос. Наконец в последний раз прозвучали слова «rien ne va plus[10]», стало слышно постукивание катящегося шарика и скрип рулетки, за которой следили сотни глаз. Воцарилась тишина, ее прервал только стон, вырвавшийся из уст присутствующих. Итак, это случилось. На стол был наброшен траурный саван. Впервые в истории казино в Намюре закрыло свои кассы и двери. Реализацией миллионного выигрыша занялся, естественно, Стив, который получил соответствующий чек вместе с письмом, сообщающим, что, к огромному сожалению, Люси уже никогда не будет иметь права войти в это казино…

Она даже не обратила внимания на письмо. На судне Люси все еще пребывала в радостном возбуждении, была безгранично счастлива. Миссис и мистер Джексон даже дали бал, на котором Люси появилась в собольем палантине, как настоящая королева. Это не было в хорошем вкусе, но никакими аргументами ее нельзя было переубедить. Палантин она купила в Брюсселе, тамошний меховщик горячо их уверял, что шкурки им лично подобраны в Ленинграде на последнем аукционе и других таких им нигде не найти. Итак, Люси выступила в этой накидке, возбудив, естественно, зависть буквально всех дам, среди которых, кстати сказать, было несколько жен миллионеров.

Стив сидел за капитанским столом, попивая прекрасные французские вина, когда ему принесли телеграмму. Это некий плантатор, который уже в течение нескольких лет занимал должность губернатора своего штата, призывал его возглавить штаб по подготовке к президентским выборам. Стив не знал еще, что он делает первый шаг к вершинам своей карьеры. Скоро его будут называть Боссом, и бывший продюсер ревю и мюзиклов станет человеком, оказывающим влияние не только на судьбы своей страны.

Но пока бал продолжался. Люси вышла на эстраду и спела шлягер из мюзикла, а дирижер судового оркестра, встав на колени, подал ей букет пунцовых роз. Стив был на седьмом небе от гордости и счастья.

Энрико возвращался в Европу на следующий же день после беседы с Боссом. Они с Зиффом обговорили все дела, ему оставалось провести лишь еще одну встречу. В гостиничном баре, куда Рико зашел на стаканчик перед сном, его должен был ждать человек, который действовал от имени людей, имеющих непосредственное влияние на карьеру Рико.

В Главном разведывательном управлении он оказался не случайно, точнее следовало бы сказать, что он был туда командирован. Очень влиятельные джентльмены, а среди них тот, кто был самым главным, решили, что действия ГРУ на территории Италии должны тщательно контролироваться. Попросту говоря, они могут тесно переплетаться с деятельностью этой организации, которая свои далеко идущие планы привыкла реализовывать, опираясь на безошибочное знание действительности. Вот почему Рико оказался в разведывательном центре, неплохо подготовленный к заданиям, которые ему сразу же начали давать новые начальники. А «Коза Ностра», эта итало-американская организация, ставшая более совершенной по сравнению со старой семейной мафией, улучшала свои методы и с особой тщательностью подбирала людей. Ее руководители сделали правильные выводы из деятельности преступного мира, признав, что самые широкие возможности открывает участие организации в политической жизни страны. «Коза Ностра» постепенно, но довольно быстро начала воздействовать на парламенты штатов, на выборы губернаторов, конгрессменов и сенаторов. Несмотря на бесспорные успехи, эта организация не контролировала правительства Соединенных Штатов, такая цель была бы нереальной. Достаточно, что люди «Коза Ностра» знали, чем занимаются многие правительственные организации. Политика — это борьба за все, в том числе и за деньги.

Человек, которого Рико ждал в баре, не пришел, но дал знать, что он уже находится в его гостиничном номере. Рико тут же на лифте поднялся на свой этаж. Ожидавший его в номере человек объяснил, что случилось:

— Этот новый бармен из ФБР, понимаешь?

«Коза Ностра» была не в ладах с ФБР, однако это вовсе не означало, что у нее нет там своих людей.

— «Отец» дает тебе еще год на выполнение этого задания. Потом ты должен будешь выйти из игры. Бригады нас не интересуют.

Рико крутил в руках зажигалку.

— Меня уберут из управления?

— Ничего об этом не знаю. «Отец» только предупреждает, чтобы ты нынешним своим заданием слишком долго не занимался. Тангенс отказался от сотрудничества.

— Ну и что из того? Неужели он нам так нужен?

— Этого я не знаю. А ты? Научился задавать вопросы? Занимайся своим делом.

— Занимаюсь. «Отцу» скажи, что Тангенс по сути дела у меня в руках. Без меня он не много сделает. Так что, если будет нужно…

— Рико, ты и в самом деле изменился в этой своей Европе. Если будет нужно, тебе скажут. «Отец» все знает, даже то, что Тангенс без тебя и шагу ступить не может.

— Завтра я возвращаюсь. Прямо на Сардинию. Потом в Милан. Мне будет нужен человек, ну, скажем, на роль личного секретаря. И чтобы у него кое-что висело под мышкой.

У собеседника заблестели глаза.

— Я бы подошел? Как думаешь?

— Кто это тебя научил вопросы задавать? Занимайся своим делом. Если пришлют тебя, то я возражать не буду.

— О’кей, Рико. Думаю, что мы скоро увидимся.

— Ты думаешь? Не смеши меня. — Рико похлопал его по плечу и вытолкнул из номера.

Не пройдет и суток, как Рико в моторной лодке снова появится на пляже Моники. Он привезет ей множество цветов, которых полно на базаре в Ольбии. Скажет, что дела заставили его ехать в Рим и, хотя ему следовало там остаться, он вернулся к ней. Ведь уже ясно, что девушка готова сдаться. Практически можно считать дело сделанным.

Однако дело оказалось более трудным, чем ему представлялось. Когда он подплыл к пляжу, вместо Моники с матраца встал тот же молодой человек, которого Рико застал в первый раз.

— Моника? Она дома. Вы пойдете к ней? — нахально спросил Джиджи Мораветти.

Пойдет ли? Нет, конечно, он не пойдет. Рико был удивлен, что вместо Моники он нашел здесь этого типчика с длинными, как у цапли, ножками. Идиотская ситуация? Он немного подождал, неподвижно сидя у руля. Парень играл с собакой, не обращая на него внимания. Рико чувствовал себя просителем, ожидающим, когда его позовут. Так дальше продолжаться не могло. Он запустил двигатель и молча помахал парню рукой. Затем не спеша вывел лодку из залива и уплыл, не взглянув даже на casa azzurra. Ему не хотелось возвращаться в гостиницу, поэтому он поплыл на соседний островок, пообедал там и сел за столик уличного кафе. Отсюда ему открывался вид на живописный маленький порт, на рыбачью пристань, на туристский причал, где покачивались несколько прекрасных яхт и десятки моторных лодок. Рыбачьи суденышки с рыжими бортами, с кучами сетей и стеклянными буями казались совершенно пустыми. Так и было на самом деле, скорее всего из-за полуденной сиесты. Рико знал, что к вечеру суденышки оживут, на них начнут возиться мужчины, готовящие свои лодки к ночному лову. Рико многое отдал бы, чтобы иметь возможность поплыть на такой лов и освободиться от всего, чему он посвятил жизнь. Моника была частью задания, какое он выполнял, частью большого плана, составленного за океаном. Именно ему пришлось его выполнять. А если бы Моника была просто предметом его ухаживаний как обыкновенная девушка? Нравится ли она ему? Конечно. Он никогда не ложился в постель с девушками, которые ему не нравились. И никогда не добивался этого так долго, как сейчас. Все, что он делал, соответствовало плану, который он выполнял, но имело также и своеобразную прелесть, легкий оттенок романтизма, не чуждый ему, как каждому итальянцу. Он был американцем и итальянцем одновременно, как другие были поляками, немцами или евреями, у которых также было две родины. Однако, работая на старой родине, Рико никогда не ставил перед собой вопрос: поступает ли он согласно или вопреки интересам Италии. Он придерживался принципа — все, что хорошо для Америки, хорошо и для других стран. Тут у него не было сомнений. Если они у него и появлялись, то только из-за Моники. Эта игра с телефонами, ее холодная ярость вначале, любопытство, затем некоторый интерес, появившийся после инцидента в клубе, и наконец, обед в Сардинии определялись двумя параллельными линиями — служебной и личной. Все же первая несомненно была главной. С врожденным оптимизмом Рико мог сказать, что в этом деле приятное сочетается с полезным.

Группа молодых людей как раз в этот момент подошла к набережной. Они расположились недалеко от Рико под соседним зонтиком и заказали прохладительные напитки. Ребята говорили о приближающихся регатах, которые должен был организовать спортивный клуб в Порто Себастьян. Они обсуждали состав команд, когда Рико услышал:

— На Джиджи не рассчитывайте. Он теперь где-то пропадает целыми днями, избегает общества.

— Дочка сенатора?

— Вот именно. Не очень-то у него это получается, по парню видно. Моника ему нравится, но она ведет себя с ним независимо. Была раз в дискотеке, помните? И на этом все кончилось…

— Но не для Джиджи.

— Жалко мальчика, — вздохнула одна из девушек.

Рико поднялся и, оставив банкнот на столике, направился к катеру. Возвращаясь в Порто Себастьян, он до предела нажал на педаль газа. Времени у него уже не было. Во всяком случае, что касалось Моники.

5

Профессор Замбетти занимал роскошную квартиру в доме, стоящем на краю заросшего зеленью спортивного комплекса. Когда он глядел из окон квартиры, у него появлялись ощущение простора и иллюзия естественной вентиляции. Но это была лишь иллюзия, ибо через открытое окно не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка. Августовский зной стоял над опустевшим городом, как угрызения совести профессора, который велел своей молодой жене отказаться от отдыха за городом и торчать в невыносимой городской духоте. Правда, профессор с супругой вот-вот должны были поехать на расположенное невдалеке озеро Комо, где не было такой жары и где их ждал пансионат синьоры Цуккерино, но этому все время что-то мешало. Несмотря на каникулы, профессор интенсивно работал в своей политехнической лаборатории, заканчивая цикл опытов над расхождением радиоволн. Замбетти был признанным в своей отрасли авторитетом, который он быстро и уверенно завоевал во время последипломного обучения и двухлетней работы в знаменитом МИТе, то есть в Массачусетсском технологическом институте в Бостоне. Когда ему пришла телеграмма с предложением принять профессорскую должность в Милане, он согласился не задумываясь. Ему тогда было двадцать восемь лет. Сейчас, будучи уже в возрасте Христа, он еще больше упрочил свое положение и к тому же имел неплохие доходы от нескольких патентов, проданных американцам.

Интерьер квартиры семьи Замбетти, обставленной в стиле холодного, бело-голубого модерна, вероятно, способствовал интеллектуальным спекуляциям, но не развитию супружеских чувств. Со своей женой, Конни, он познакомился во время банальной экскурсии на Ниагарский водопад, когда ветер сорвал с девушки полиэтиленовый плащ, который обычно защищал туристов от назойливого водяного тумана в тот момент, когда они проезжали рядом с сумасшедшим грохотом падающей воды. Замбетти пригласил ее под свою накидку, потом они вместе съели обед в каком-то крикливо разрекламированном ресторане и — перед возвращением в Бостон — переспали в придорожном мотеле, а после приезда в город даже не договорились о следующей встрече. Замбетти наверняка забыл бы о ней, если бы не случайная встреча в университетском кафе. Оказалось, что Конни работает в финансовом отделе и даже имеет какое-то влияние на финансирование исследований и работ института. На этот раз Замбетти не пропустил случая — у Конни кроме секса были и другие достоинства. Вскоре молодой ученый благодаря ее помощи получил возможность закупить уникальную исследовательскую аппаратуру в Японии, куда даже слетал за счет института, чтобы лично оформить эту торговую сделку. Дорогую аппаратуру он использовал потом для испытаний, длившихся всего неделю, а затем поставил ее на институтский склад. Откровенно говоря, Замбетти мог часть исследований провести на почти такой же аппаратуре, имеющейся в одном из калифорнийских университетов, но это было бы не в его стиле. Замбетти постоянно преследовала навязчивая идея — немедленно проверять на практике свои теоретические выкладки. Так он делал в науке и так поступал совершенно в другой области. Когда Замбетти прикинул, что более длительный союз с этой девушкой может быть выгодным — он предложил ей немедленно выйти за него и отправиться в Европу, где как раз собирался принять профессорскую должность. Отец Конни, известный бостонский адвокат, не был в восторге от выбора дочери, которую он мечтал выдать замуж за какого-нибудь представителя старого рода Новой Англии, но довольно быстро согласился на этот союз. У него было достаточно воображения, чтобы предвидеть — этот брак дочери вряд ли будет последним. Женитьба на американке давала Замбетти неплохую позицию в обществе среди снобистской интеллигенции и дополнительное прикрытие для той части его деятельности, которая должна была оставаться неизвестной супруге, коллегам, журналистам и прежде всего полиции. Именно сейчас, в городской тиши отпускных недель, профессор лихорадочно делал все, чтобы предусмотреть любую мелочь в плане, который родился в его голове год назад, а выполнение которого надо было приурочить к открытию осеннего политического сезона.

Замбетти с детства испытывал глубоко скрываемое презрение к своему обществу, а по мере взросления — в нем росла ненависть к системе, жертвой которой стала его мать. После ее смерти он оказался в церковном приюте, который хотя и давал крышу над головой, еду и возможность учебы в приходской школе, но за все это надо было платить телесными наказаниями, к которым там щедро прибегали, и к тому же всегда по голому заду, а по мере взросления — и особого рода услугами для извращенных воспитателей. Замбетти выдержал в приюте более десяти лет. На первом курсе университета он добился самостоятельности и покинул приют, где научился ненавидеть. Его так и разбирало дать волю своей ненависти. Именно тогда он и составил план, который выполнил до мельчайших подробностей, как и подобает математику. Ничто в этом плане не обмануло, ничего не надо было импровизировать — два метких выстрела из проезжающего автомобиля в спину отца Бонифация положили начало личным счетам Замбетти с окружающим его миром. Это было классическое идеальное преступление, а бредни о том, что оно невозможно, распространяемые полицейскими и авторами детективных романов, были обычным идиотизмом.

Ничто не мешало и никто не стоял на пути Замбетти в его карьере, никто до сих пор не нарушил этой хладнокровно запланированной двойной жизни. Глубоко законспирированный руководитель «Огненных бригад», имеющий псевдоним Тангенс, твердо стоял на ногах. Первым актом, обнаружившим существование организации, был взрыв металлической мачты высокого напряжения и трансформаторной станции. Проделал эту по-детски легкую операцию он сам, не забыв, конечно, проинформировать редакции всех крупных газет, что этим актом «Огненные бригады» начинают войну, целью которой является уничтожение прогнившего здания буржуазного государства и строительство справедливого государства пролетарской революции. Более подробно программа новой организации была изложена в воззвании, дату публикации которого в прессе «Огненные бригады» назначили сами, угрожая новым террористическим актом. Тогда им еще не верили, еще обольщались надеждой, что это какая-то ничего не значащая группка левацкой молодежи, и их требования были оставлены без внимания. На этот раз взлетело в воздух помещение Торгового банка в Милане. Сорок семь трупов. Страх. Страх оказался более сильным, чем возмущение. На следующий день воззвание кричало огромными буквами на первых полосах газет: «Смерть республике буржуев! Да здравствует республика пролетарской революции!»

Синьора Замбетти на затененной зонтиком террасе заканчивает чтение американских журналов. Попивая тоник со льдом, она видит въезжающую на паркинг машину мужа. Конни идет на кухню, чтобы приготовить ужин, она не ожидала мужа так рано. Почти ежедневно профессор возвращается около полуночи.

— Это настоящий сюрприз, darling[11], — сказала она, встречая его. — Так рано?

— Это только начало сюрпризов. Завтра утром мы едем на Комо. Конец всем делам. Отпуск. — Замбетти потер руки. Конни давно не видела его в таком хорошем настроении. — Знаешь что? Не возись в кухне, давай съедим что-нибудь в клубе, ты согласна?

— Сегодня тебе повезло? Будет новый патент? Я рада. Но в клуб не пойдем, хорошо? Тем более утром нам ехать.

— Это не имеет никакого значения. Мы можем поехать даже в полдень, нам некуда торопиться. Ну а в клуб все же поедем. Мне хочется.

Не ожидая ответа, он скрылся в ванной. Конни пожала плечами и, подойдя к двери ванной комнаты, сказала:

— Отлично. Ты поешь в клубе, а я дома.

Такого отношения к себе она не переносила. На каждую попытку навязать ей чужую волю Конни тут же реагировала. Нет, мой дорогой. Если бы ты меня попросил или попытался согласовать… Конечно, в душе она была готова на компромисс, да и требовала от него так немного. Но даже этого не дождалась. Он принял душ, переоделся и вышел, не удостоив жену даже словом. Конни впервые с момента отъезда из Бостона пожалела о своем решении. Она уже потянулась было к телефонной трубке, чтобы позвонить отцу, но опустила руку. Нет, это ее, и только ее, дело. Она не знала, как поступить. Не нашла еще способа, как убить скуку проводимых в одиночестве дней. Домашние дела — это всего лишь часть дня, остальное время — ожидание занятого работой мужа, его улыбки, редкой ласки или плохого настроения. Чужая страна казалась ей дружественной. В супермаркетах Конни улыбались кассирши, смуглые мужчины смотрели вслед, заигрывая с ней, она слышала мелодичные слова, которые еще не понимала, но которые ее радовали. Сегодня она не останется дома, это было бы снова ожидание. Надо идти, идти к людям, возможно, в какой-нибудь ночной ресторан, а может, только пройтись по светлым, но безлюдным улицам города. Так она и сделала, но, походив немного, решила вернуться домой. В конце концов, это мелкое домашнее недоразумение не должно стать причиной скандала. А так может случиться, если муж, вернувшись, не застанет ее дома. Ну что же, он переутомился, ему можно многое простить. Лишь бы только отпуск удался — этот их отдых на альпийском озере.

Как-то в одну из суббот они объехали озеро на машине. Конни восхищалась живописными городками и элегантностью прибрежных резиденций. Тогда муж обещал, что именно здесь они проведут свой отпуск. Этот отпуск должен был стать не просто отдыхом, а началом ее новой жизни. Ибо Конни хочет пойти работать. Она была даже в английской школе, могла бы там преподавать, пока в порядке замещения, но ей обещали, что через несколько месяцев у нее будет постоянная работа. Конни не сказала об этом мужу, рассчитывая именно на отпуск и на возможность спокойно обо всем поговорить. И дело было не в деньгах — профессор не жалел средств на ее расходы, а в том, чтобы чувствовать себя нужной. Этого не могла ей принести монотонность домашней жизни. Если бы еще они вели открытый дом, как это было у родителей Конни в Бостоне, ей было бы легче.

Открывая дверь в квартиру, Конни услышала телефонный звонок. «Я встретил своего приятеля, которого давно не видел, мы вместе зайдем к нам, — услышала она голос мужа. — Извини, что так поздно». Конни обрадовалась. Наконец-то к ним кто-то придет, и к тому же муж не сердится.

Конни отправилась в кухню, чтобы что-нибудь сымпровизировать, проверила, хватит ли льда, вынула из бара алкоголь. Впервые в их дом должен был войти посторонний человек. Кем он окажется? Почему его визит был таким неожиданным? Сейчас об этом нет времени думать, но на отдыхе она постарается убедить мужа хоть немного изменить их образ жизни, в том числе и общение с людьми.

Через полчаса муж представил ей гостя:

— Генри Фабиани, твой земляк.

— Really? Are you an American?[12] Что вы тут делаете, в этой ужасной Европе?

— Вы знаете, мой муж меня здесь держит в заключении. Это было бы невозможно у нас, правда? — Конни обрушила на него поток слов, не давая гостю раскрыть рта.

Фабиани с улыбкой смотрел на нее, в конце концов ему удалось вставить несколько слов с извинениями за поздний и неожиданный визит. Когда Конни скрылась в кухне, а мужчины сели в кресла, с лица гостя пропала улыбка.

— Арест «семерки» произошел сегодня в пять утра. Бригада комиссара Липетти. Донос. Я еще не знаю, кто выдал. С кем имел связь шеф «семерки»?

— С Бераном, — со злостью ответил Замбетти. — В случае если не будет ежедневной связи в восемь утра, Беран исчезнет. И установит со мной контакт через две недели. Естественно, только при помощи условленного сигнала.

— А обратная связь возможна?

— Исключено. Я должен ждать.

— Он может выдать?

— В этом я не уверен. Сидит вся «семерка», но только один из них, руководитель, знал Берана, который находится в безопасном месте. Провал не грозит всей организации, впрочем, так и задуманы «Огненные бригады». Никакой связи, никаких контактов. Они по приказу делают свое дело и больше ничего не знают.

Конни входит с блюдом нарезанного мяса. Она удивлена, что мужчины ничего не пьют.

— Ox, darling, почему ты не предложил гостю выпить? Она ставит блюдо, берет бутылки:

— Виски? Джин с тоником?

— Джин, если можно, — отвечает Генри. Он снова улыбается. — Вы знаете, когда я несколько лет назад познакомился с вашим мужем в Нью-Йорке, он не пил ничего, кроме ананасового сока. Теперь стал нормальным, правда? Ну, что же, раз он женился на такой красивой девушке…

— Ох, Генри, видно, что вы по национальности итальянец. С первой минуты комплименты. Пожалуйста, ешьте, пейте, а мне нужно на кухню. Впрочем, говорите друг с другом по-итальянски. Я уже начинаю понимать некоторые слова. Виски con ghiaccio, bene?[13]

— Браво! Я уверен, что через год вы будете прекрасно говорить по-итальянски. При условии, что муж не станет вас держать взаперти, а пустит к людям. Так как, профессор?

— Оставь, — отвечает по-итальянски Замбетти, — сейчас перед нами дела посерьезнее. — Он говорит это с улыбкой, которая тут же пропадает, как только Конни выходит из комнаты.

— Так банк — это их рук дело?

Профессор кивает.

— Больше чем достаточно, — бормочет Рико. — Каждый получит не меньше десяти. Как считаешь, надо ли кому-нибудь из них помешать говорить на следствии?

— Да! Если бы можно было узнать, что они говорят…

— Можно. Ну так что?

— Решу, когда получу материалы следствия. Раз это возможно…

— Через неделю я смогу тебе передать некоторую информацию. Где ты будешь?

— Здесь, в этой квартире.

— Итак, решено. В следующий четверг, в восемь вечера. Теперь у меня есть предложение. Нужно немедленно доказать, что «Огненные бригады» продолжают действовать. Хорошо было бы ударить сразу в двух местах. К примеру, в Милане и Риме. Очередной транспорт оружия и взрывчатки вам передали два дня назад. Охраняется ли явка в Палланце?

— Гараж и его подвалы взлетят на воздух при любой попытке посторонних туда войти. Что касается показа силы, назовем это вооруженными демонстрациями… Мне кажется, что сейчас, во время ferragosto, когда города опустели, террористические акты не производят нужного впечатления.

— Произведут. Не хочу касаться деталей и ничего предлагать. Это должна быть именно демонстрация.

— И она будет. Все остальные группы в боевой готовности. В наступающем политическом сезоне мы постараемся эффективно нарушить ход общественной жизни в этой стране.

— Шаг к победе, comandante[14].

Замбетти кивнул головой и показал на блюдо с едой:

— Давай есть, а то Конни обидится.

Рико взял пару кусочков мяса с блюда, пошутил, снова сказал несколько вежливых слов Конни и решил закончить визит. Еще до полуночи он вышел из квартиры профессора.

Когда вечером Рико прилетел из Сардинии, узнав об утреннем провале «семерки», он не мог позвонить Тангенсу, хотя связной из «Коза Ностра» уже принес ему сообщение от комиссара Липетти, что все в порядке. Липетти получил приказ действовать энергично, однако ему строго предписывалось обеспечить неприкосновенность одного человека — профессора Замбетти, коменданта «Огненных бригад», подписывающего все приказы и документы организации псевдонимом Тангенс. Рико на всякий случай зашел в клуб и там встретил профессора. Обменявшись несколькими словами, они решили, что дальнейший разговор следует вести в более безопасных условиях. Деликатное по сути дела предложение Энрико, касающееся ближайших планов «Огненных бригад», было в сущности первой серьезной попыткой проверить, можно ли управлять Тангенсом и его людьми. Финансовое обеспечение их деятельности он полностью взял на себя, хотя речь шла лишь о временном кредитовании. Без его денег и контрабандного канала, четко действующего на озере Маджиоре, между Порто Ронко в Швейцарии и Палланцей недалеко от Вербании в Италии, «Огненные бригады» были бы значительно слабее. И прежде всего оружие — самая трудная проблема для каждой террористической группы. Торговля оружием обычно тщательно контролируется полицией, а каждая пропажа на гражданских или военных складах вызывает усиленную проверку. Остается только контрабанда. И только из тех стран, которые к торговле оружием и боеприпасами относятся как к легальным торговым операциям. Одной из таких стран является, Швейцария. Полиция там может так же хранить чужие тайны, как и банкиры, лишь бы не нарушались законы этой страны. И нет ничего удивительного в том, что Рико без труда нашел источник снабжения, небольшой, но достаточный, чтобы организовать переброску товара в Италию. Озеро Маджиоре было ежедневно заполнено парусными и моторными яхтами, понтонами с двигателями, лодками. Само собой разумеется, что среди них шныряли пограничные катера обоих государств, но и они не были в состоянии полностью проконтролировать всех туристов. К тому же существующий порядок проверки документов был чистой формальностью.

Возвращаясь со встречи с Тангенсом, Рико подумал, что ближайшие месяцы покажут, удастся ли до конца осуществить план, за выполнением которого следит сам Босс, Несколько часов сна, и он первым же самолетом полетит на Сардинию, появится у Моники. А когда девушка вернется с каникул, — Рико будет постоянным гостем в доме сенатора Пирелли.

На приеме, организованном Фабером, Рико не оказалось, До момента отплытия яхты от пристани Моника все еще надеялась, что он там будет. Оказавшись в обществе Джиджи и его друзей, она старалась веселиться, как другие, но ей с трудом удавалось скрыть чувство досады и даже разочарования. Джиджи сразу же интуитивно почувствовал ее состояние.

— Я слышал, что господин Фабер получил от твоего поклонника записку, в которой тот просит его извинить за отсутствие. Ему пришлось выехать по делам. Разве он тебе об этом не говорил? Ведь если он с тобой договорился, то должен был…

— Ни с кем я не договаривалась. Это очень наивно так выпытывать, Джиджи. Лучше спроси прямо, и я тебе отвечу. Тебя интересует, сплю ли я с ним? Нет. Интересует ли он меня? Да. Еще хочешь что-нибудь узнать?

— Возможно. Есть ли у меня шансы?

— Такие, же, как у других. Не забудь, мой парень тоже может кое-что сказать по этому поводу.

— В его существование я не верю. Если бы он мог, то не отпустил бы тебя одну на каникулы. Боюсь, что ты относишься к той категории девушек, которые самостоятельность ценят превыше всего или, по крайней мере, к ней стремятся. А на самом деле попадают в зависимость и сами не замечают когда.

— Джианкарло! — позвала Моника. — Объясни своему брату, что он меня занудил!

— Вы лучше малость потанцуйте. Уже похолодало, а на дворе играет неплохой ансамбль. Идете?

Джиджи обнял за плечи Монику. Они пошли вслед за братом и его девушкой. Танцевали на воздухе, не обращая внимания на еду, которой были заставлены столы под оливковыми деревьями. Недалеко от них расселись в креслах упитанные господа — представители отдыхающей в Порто Себастьян элиты самых больших городов Италии вместе со своими щебечущими супругами. Нет, о делах на этом приеме не говорили. Общей темой беседы, даже светских споров, была политика. На горизонте собирались тучи. Правящая христианско-демократическая партия исчерпала все коалиционные варианты. Кабинеты менялись один за другим, парламент стал форумом ожесточенной борьбы, сражений и стачек. Через каждые несколько недель происходила смена правительства, прежде чем министры успевали предпринять какие-нибудь разумные шаги, и прежде всего в области экономики. Ставшие почти постоянными террористические акты, на первый взгляд бессмысленные, в которых чаще всего погибали случайные люди, усиливали состояние неуверенности. Темой дня был арест террористической «семерки» «Огненных бригад». Как сообщила «Коррьере делла Сера», террористы готовили взрыв в аэропорту Фьюмичино в Риме. Бомбы собирались подложить в зале ожидания аэропорта, и, как отмечает газета, взрыв должен был произойти в момент прибытия в Рим делегации дружественного государства.

— Шутка сказать, — пробормотал кто-то из гостей господина Фабера, — всего лишь два президента, два премьера и несколько десятков других высокопоставленных лиц… Страшный переполох, по крайней мере, на двух континентах, состояние боевой готовности ВЕТО, мир на грани войны.

— Вот именно, — продолжил разговор худощавый мужчина с седыми волосами, председатель римского филиала Ассоциации швейцарских банков. — На грань войны могут поставить любые дестабилизирующие моменты. Следовательно, и террористические акты тоже. Удивляет полное бессилие полиции. Сначала в Германии, теперь в Италии. Пусть нас, господа, не вводит в заблуждение позавчерашний успех антитеррористической бригады. Конечно, полицейских можно похвалить, и следует это сделать, но я боюсь, что их удар можно сравнить лишь со щелчком по носу. Вся структура «Огненных бригад» в Италии осталась ненарушенной. Да и их штаб или штабы не понесли никакого урона. Думаю, что теперь следует ждать новых террористических актов. Общество должно жить в страхе.

— Хорошо, если бы вы ошиблись, дорогой председатель, — сказал Фабер, англичанин, многочисленными торговыми и финансовыми делами связанный с этой страной, которую он полюбил со времен войны, и, что у англичан является вещью почти неслыханной, выучивший итальянский. Благодаря знанию языка он снискал себе всеобщие симпатии, а своими немалыми деньгами — уважение.

— Разделяю ваше желание, — ответил банкир, — но остаюсь пессимистом. Правы господа террористы, наше общество больное, и даже очень больное. Они пробуют лечить, убивая, а мы не можем предложить никакой разумной терапии. Прошу вас реально взглянуть на действия наших политиков. Их деятельность по сути дела является жалкой попыткой сохранить статус-кво.

— Жалкой? — удивился добродушный толстяк, управляющий заводами, производящими судовые двигатели фирмы «Фиат». — Неужели вы тоже революционер, жаждущий изменений любой ценой?

— Изменений — да, но не любой ценой. И ни в коем случае ценой свободы. Поэтому я говорю: нужны реформы. И прежде всего глубокие политические реформы, ибо сейчас сфера экономики больше зависит от внешних факторов. Надо расстаться с нашим анархическим парламентом. Система правления — вот что требуется нашей республике. Правительство должно вести себя решительно и не уступать требованиям профсоюзов. Конфликт с ними? Ничего подобного, скорее, перемирие во имя интересов государства, а значит, и наших общих интересов.

Всю эту дискуссию слышал Джиджи, который в обществе Моники пил прохладительные напитки.

— Не знаю, какие общие интересы имеет представитель швейцарских банкиров и итальянский рабочий, к примеру, завода «Фиат», — пробормотал он. — Вот он, мир наших отцов. Они продолжают верить в иллюзии.

— Похоже, ты реалист. У тебя есть своя программа? — спросила Моника, которая с детских лет привыкла к политическим спорам и относилась с ним как к неотъемлемой части любых светских встреч.

— Программа? А зачем? То, что я планирую, касается лишь меня. И к тому же я не знаю, получится ли из этого что-нибудь. К примеру, такая сфера, как личная жизнь, ведь тоже зависит не только от меня, правда? Так вот…

— Джиджи, тебе не кажется, что мы находимся на приеме?

— Конечно. Но ведь на нем и говорят обо всем понемногу. Ты сказала о реализме. Ну, правильно, в этом-то и проблема. Я знаю, что в отношении тебя у меня мало шансов. Но я все равно не отступлю.

— От меня? Я тебе этого не запрещаю, но и ничего не обещаю. Джиджи, ты и в самом деле милый мальчик, и я вовсе не жалею, что познакомилась с тобой. Правда, ты живешь в Риме, и мы вряд ли будем часто встречаться. Но я всегда буду рада тебя видеть в Милане.

— Это звучит как прощание. Ты уезжаешь?

— Завтра отец должен приехать. Хочет несколько дней отдохнуть. Потом мы вместе вернемся. Примерно через недельку. У нас еще много времени. Мне придется смириться с тем, что теперь я буду с ним видеться реже. Рим его вызывает.

— Знаю. Отец вчера говорил, что он стал членом Главной комиссии христианских демократов. И войдет в правительство.

— Отец уже четверть века активно занимается политикой, является сенатором, это нормально, что в конце концов он войдет в правительство. Вероятно, еще не во время нынешнего кризиса, а через два-три месяца.

— Похоже, ты умеешь все предвидеть. Настоящая дочь сенатора.

— Что же делать, я воспитана среди политиков. А сейчас давай потанцуем. В конце концов ведь мы на шикарном приеме у синьора Фабера. Не знаешь, на который час назначен отъезд?

— Яхта должна отплыть в час ночи. И через час мы будем в Порто Себастьян. Надеюсь, я смогу тебя проводить до дома?

— Обе договаривающиеся стороны не видят препятствий, — пошутила Моника и потащила юношу к оркестру.

Под конец приема господин Фабер пригласил Монику в бар, чтобы узнать об ее впечатлениях. Заодно он деликатно поинтересовался, не собирается ли отец в этом сезоне появиться в Порто Себастьян. Если бы он приехал, Фабер готов ему предложить небольшую прогулку на своей яхте. Может быть даже на Лазурный берег. Как Моника думает, захочет ли отец?

— Я не могу говорить от имени отца, — ответила девушка. — Знаю, что он очень занят. Позвоните ему, возможно, такое предложение ему понравится. Он очень устал, это я знаю точно.

Моника, естественно, не сказала о том, что он приедет завтра. Конечно, этого скрыть все равно не удастся, но, по крайней мере, отсрочит неизбежные светские визиты. Приглашения посыплются со всех сторон, ведь назначение сенатора в состав узкого руководства правящей партии возбудило многочисленные эмоции тех, кто в знакомстве с ним усматривал возможность извлечь какую-нибудь выгоду. Тут Моника подумала, что у отца уже не будет возможности оставаться частным лицом. Где бы он теперь ни появился, на него везде будут смотреть как на государственного деятеля. И ему никуда не скрыться, везде его выследят любопытные глаза, бесцеремонные журналисты. Сенатор Пирелли имеет шансы на высокий пост. Кто знает, может, он — человек будущего?

На обратном пути Моника стояла на носу яхты. Глядя на мигающие перед ними огоньки Порто Себастьян, Джиджи сказал:

— И это все построено, чтобы облегчить жизнь бездельникам. Отец говорил, что двадцать лет назад здесь был пустырь, на котором не паслись даже козы.

— А может, это все построено, чтобы облегчить отдых тем, кто тяжело работает? Не хочется даже думать, что вот-вот придется расстаться с Порто Себастьян и ехать в город, браться за учебу.

— А я еще остаюсь. Когда Порто Себастьян опустеет, здесь прелесть как хорошо. На море снова будут видны только рыбаки и паромы. И тогда здесь можно отдохнуть от людей.

— Тебе нужен такой отдых? Я заметила, что ты постоянно стремишься лишь к веселью и танцам.

— Это все из-за тебя. Ты была совершенно недоступной.

— А теперь нет?

— И да, и нет. Главное, что ты нормальная девушка.

Яхта причалила к набережной. Господин Фабер встал у трапа, чтобы попрощаться с гостями. Спустившейся на причал Монике он вручил орхидеи, сказав:

— Я рассчитываю на встречу с вами, синьорина Моника, и вашим отцом. Мой дом и яхта в вашем распоряжении.

Джиджи проводил ее до дома, не надоедая по дороге своими разговорами.

Утром девушку разбудил телефон. «Могу ли я сегодня встретиться с тобой?» Это был голос Рико. Еще не успев ответить, Моника почувствовала, что краснеет от волнения, внезапной радости, что он снова говорит с ней, находится где-то близко.

— Ты вернулся? Я рада, — сказала она коротко, хотя ее сердце сильно билось. — Если хочешь, приезжай ко мне. Я буду на пляже в десять.

Переживаю, как влюбленная девчонка, ругала она себя мысленно. Так как же, в конце концов, я к нему отношусь — ненавижу или совсем наоборот? Она засмеялась, выскакивая из постели, и позвала Марию, чтобы та принесла завтрак.

6

— Как к этому следует относиться? Просто как к наглости, которая пользуется безнаказанностью. Не знаю даже, можно ли последние действия полиции определить как нерасторопные. Да и какие это действия! Насколько мне известно, «семерка» попалась случайно. Какой-то парнишка похвастался в баре, что он очень любит большой бум. Когда шпик попросил его на пару слов, тот дал ему бутылкой по башке и пытался убежать. Люди бросились за ним. Дальше мы знаем. Значит, и на этот раз случайность. Вот что беспокоит. Я сказал бы даже, что настраивает на пессимистический лад. — Рико опустил голову и сделал это с такой грустью, что сенатор Пирелли счел необходимым хоть как-то утешить молодого бизнесмена.

— Я вашего пессимизма не разделяю. Во-первых, общественное мнение с нами, а не с террористами, во-вторых, антитеррористическая бригада комиссара Липетти действует всего лишь несколько месяцев. Что касается «семерки», правда, здесь помог случай, но это свидетельствует об ослаблении «Огненных бригад» и разрушает миф об их неуловимости.

Мужчины сидели в миланском кабинете адвоката, попивая кофе. Моника выполняла обязанности хозяйки дома. Она следила за тем, чтобы на низком столике, стоящем между креслами, ни в чем не было недостатка. Девушка не принимала участия в беседе, но слушала диалог с нескрываемым удовлетворением. То, что еще несколько недель тому назад казалось невозможным — Рико в их доме, явная симпатия отца к нему, стало реальностью.

Отец приехал в Порто Себастьян, как и обещал, уже к вечеру. Он чувствовал страшную усталость после переговоров, которые ему пришлось вести в столице. «Мечтаю, — сказал сенатор, — о сне на пляже». — «Только не на солнце», — добавила Моника, обрадованная приездом отца и ожиданием чего-то очень важного, что с отцом все-таки уже не было связано.

— Ты спрашиваешь, какие новости, дочка? Так вот, нынешний кабинет падет в течение трех месяцев. В следующем мне будет предложен портфель, ты, наверное, будешь смеяться, министра общественного здравоохранения. Так решил Главный комитет. Ты, конечно, понимаешь, что значит это решение, правда?

— Что у тебя есть шансы в будущем сформировать собственное правительство?

— Вот именно. Я получаю менее важное министерство, чем, скажем, иностранных дел или финансов, только для того, чтобы противники слишком быстро не сориентировались, кого надо принимать в расчет в качестве будущего премьера. Надеюсь, что ты понимаешь значение такой информации и необходимость строго хранить тайну. Впрочем, зачем я тебе это говорю, ведь ты в течение стольких лет слышала множество политических секретов… Я должен вас похвалить. Ужин вы с Марией приготовили прекрасный, местное вино из хорошего погреба, поэтому меня клонит ко сну. Завтра мы поговорим спокойно. Любые телефонные звонки, приглашения отвергай под какими-нибудь предлогами, впрочем, придумай их сама.

Было еще не так поздно, Монике захотелось пройтись перед сном. Кам прыгал от радости, когда она надевала ему намордник. Они прохаживались по популярной прогулочной дорожке на корсо. И вдруг Моника услышала знакомый голос, доносившийся из-за одного из стоящих на тротуаре столиков: «Buona sera, Monica»[15]. Девушка села за столик, пытаясь возней с собакой скрыть свое смущение.

— Я не ожидал тебя увидеть сегодня вечером.

— Отец приехал усталый, я не хочу ему мешать отдыхать, — оправдывалась Моника.

— Это чудесно, Моника. Пойдем сейчас ко мне. В этой гостинице мне живется прекрасно. И Кам пойдет с нами.

Энрико был очарователен. А то, чего она так сильно боялась, от чего убегала, зная, что никуда от этого не деться, оказалось не жертвой, а огромной радостью. Изумление, какое ее охватило, было похоже на землетрясение, которое оставляет нетронутым дом в море развалин. Значит, может быть и так? Так прекрасно? И к тому же с мужчиной, которого она ненавидела. Нет, это неправда, она никогда не могла его ненавидеть. Рико теперь принадлежал ей, а она ему. А ведь Моника не успела еще поговорить с Робертом, она должна ему сказать, что… Но что, собственно говоря, она может ему сказать? Ведь их уговор был уговором друзей. Роберт неожиданно уехал — ему подвернулась сезонная работа в швейцарской гостинице. Писал, что вернется в октябре, а если Моника найдет время, то пусть навестит его, это только полтора часа езды на машине — отель «Белла Виста» в Муральто, недалеко от Локарно. Пока ей никуда не хочется ехать. Она в Милане вместе с Рико.

— Вы говорите, сенатор, что разрушен миф об их неуловимости. И рискнул бы сказать, что такого мифа не было. Скорее всего, это вопрос безнаказанности, объясняющейся исключительно бездарностью полиции, — упорно отстаивал свое мнение Рико, вызвав некоторое раздражение адвоката, которое, правда, Пирелли быстро замаскировал улыбкой.

— Как бы там ни было, это первый провал «Огненных бригад». За ним наступят следующие. Уж поверьте моему опыту.

Рико положил руку на сердце и склонил голову.

— Прошу меня извинить, если я чем-то обидел господина сенатора. У меня нет оснований сомневаться в прогнозах такого опытного политика. Единственное, что меня беспокоит — не знаю, как выразиться деликатно, — подвержены ли коррупции некоторые сотрудники полиции? Конечно, антитеррористическая бригада состоит из исключительно надежных людей, но на других участках бывает по-разному.

— К сожалению, это правда, — подтвердил сенатор. — Одно могу сказать, что как сам Липетти, так и его сотрудники — люди надежные. Власти все сделали, чтобы создать им условия, исключающие коррупцию. Зарплату им платят в несколько раз больше, чем другим сотрудникам, и обещаны премии за каждую удачную операцию. Это допинг, можно сказать, не только морального характера, им пренебрегать не стоит. Сам Липетти — человек безупречный.

Узнав от Пирелли о доверии, которое власти питают к Липетти, Рико добился своего и решил закончить беседу с сенатором. Он посмотрел на Монику и спросил:

— Тебе не скучно слушать такие разговоры?

— Я привыкла к ним. Люблю учиться у других. И прежде всего у папы.

Она наклонилась над отцом и поцеловала его в лоб. Пирелли покраснел от удовольствия.

— Ну, что же, я должен вас покинуть, мои дорогие, у меня еще много дел.

— Оставить тебе ужин?

— Нет, дорогая. Я полечу в Рим последним самолетом. Завтра в девять утра начинается заседание Главной комиссии. Я вернусь вечером.

Когда отец вышел, Моника сказала:

— Ты останешься у меня, хорошо?

Он остался. Поздним вечером Рико звонил несколько раз по своим делам. Моника не обращала внимания на содержание разговоров и, естественно, не могла знать, что одним из собеседников ее друга был комиссар Липетти.

На следующий день утром, перед тем как пойти в офис, Рико зашел к себе домой. Там его уже ждал гость. Оказалось, что им был тот парень, который в Вашингтоне передавал Фабиани указания «отца» «Коза Ностра».

— Я прибыл, — сказал молодой человек. — С сегодняшнего дня я должен тебя охранять.

— Мог бы хоть меня предупредить. Пока что ты мне не нужен. Конечно, я говорил, что в будущем…

— Тебя никто не спрашивает. Меня сюда прислал «отец». Какие планы у тебя сегодня?

— Минутку. Сначала я тебя должен как-то легализовать. Найти повод, чтобы взять к себе на работу. Ага, придумал. Ты совершишь покушение на меня. Лучше всего в машине. Несколько пуль в дверь и в лобовое стекло. Я должен чудом спастись, понимаешь?

— О’кей, старик. Когда?

— Давай прямо сегодня. Это мне поможет держать тебя рядом. Имею я право содержать официального телохранителя, а? Если совершают покушение на шефа американской фирмы, то никто не удивится, что он испугался и нанял телохранителя.

— Здорово ты все придумал. Только я не знаю этого чертова города и не найду того места, где мне в тебя надо стрелять. Не позволю же я себя поймать, как какого-нибудь фрайера…

— Отлично. А сейчас иди, сними себе комнату в какой-нибудь гостинице, таксист тебе поможет. А постреляешь вечером, скажем, в одиннадцать. Станешь там, видишь эту рощицу? — Он подозвал парня к окну и подробно описал ход акции. В конце добавил: — Помни, стреляй по окнам и задним дверям. Начнешь, когда я буду на полу, по моему сигналу — выключенным фарам. Ясно?

Все произошло с гангстерской обстоятельностью, ибо у Личио была хорошая школа, он изрешетил машину как полагается. Рико флегматично вылез из автомобиля и с удовлетворением взглянул на результаты работы посланца «отца». Вернувшись домой, он позвонил в полицию. «Если я не ошибаюсь, то меня только что кто-то хотел убить. Мой адрес…»

Как он и предполагал, вместе с полицией появились репортеры. И хотя Рико был предельно скуп в описании подробностей, утренняя пресса напечатала информацию и фотографии, рассказывающие о покушении на жизнь молодого бизнесмена. Стремясь предупредить телефонный звонок Моники, он зашел в дом сенатора с самого утра. Моника ничего еще не знала, она не слышала радио и не читала газет. Рико в нескольких словах рассказал о происшедшем, она слушала словно окаменев, потом подошла и, взглянув ему прямо в глаза, спросила:

— Рико, это связано с политикой?

— С политикой? — засмеялся он. — Что тебе пришло в голову? Что у меня общего с политикой?

Моника отрицательно покачала головой.

— Что-то мне здесь не нравится. Ты кому-то мешаешь, но вряд ли это связано с твоей работой. Никогда руководители крупных фирм не пользовались услугами уголовников. Так что тут, вероятно, дело совсем в другом…

— Оставь ты свои рассуждения. В конце концов ты ничего не знаешь о шефах больших компаний. Да и я о них знаю не много. Понимаю твое беспокойство. Я тебе благодарен, но не беспокойся. Я решил нанять телохранителя, думаю, что получу на это согласие фирмы. В вашей стране становится неспокойно. А почему, вероятно, лучше знает твой отец. Кстати, он вернулся из Рима?

— Сегодня возвращается. Ты зайдешь к нам вечером?

— Позвоню.

Она отодвинулась от него, неожиданно почувствовав что-то чужое в его голосе, как бы тень насмешки. Нет, ей, вероятно, послышалось, ведь он…

— Не звони, меня не будет дома, — сказала она неожиданно.

— И вечером тоже? — Он забеспокоился и схватил ее за руку. — Не дуйся на меня, пожалуйста… Ну?

— Все нормально, Рико. Я собираюсь на несколько часов съездить в сторону Локарно. Вернусь к вечеру.

Разговор, который они вели стоя, казалось, подошел к концу. Рико был уже у выхода, но неожиданно вернулся и, пройдя в гостиную, сел в кресло. Моника шла за ним. Она остановилась в дверях, опершись о косяк.

— Едешь в, Швейцарию? Зачем? Еще минуту назад тебе и в голову это не приходило. Что случилось?

Девушка молча пожала плечами. Рико внимательно наблюдал за ней. Неужели он ее еще не знает? А вдруг она ведет какую-то игру? Какую?

— Я не собираюсь настаивать. Не хочешь — не говори, — сказал Рико примирительно. — Мне просто обидно, вот и все.

Он встал и, не задерживаясь, вышел из дома Моники. Нет, она не хотела его обидеть, это случилось неожиданно, под влиянием импульса. Возможно, Моника таким образом пытается сохранить свою независимость, к которой она привыкла. А может, страх за него вызывает в ней недоверие. Даже к нему самому.

Она могла проехать границу не задерживаясь. Так делают сотни и тысячи автомобилистов, ежедневно медленно проезжающих под внимательным взглядом таможенников и пограничников обеих стран, но она всегда останавливалась в ожидании проверки. Обычно к ней обращался кто-то из таможенников, разрешая продолжить поездку. На этот раз было иначе. В машину заглянул швейцарский таможенник и сказал:

— Пожалуйста, езжайте осторожнее, сразу же за Чиассо на автостраде произошел несчастный случай.

Она поблагодарила и собиралась уже ехать дальше, но швейцарец продолжал стоять у автомобиля.

— Это не обычный несчастный случай, — сообщил он еще, — в автомобиле была бомба. Вероятно, с часовым механизмом.

— Кто погиб?

— Какой-то издатель из Милана.

Моника кивнула головой и поехала дальше. Обычно несчастный случай на автостраде означал автомобильную катастрофу. Но чтобы во время нормальной поездки взорвалась бомба? Самый трусливый метод убийства. Почему так? Да и зачем все это вообще? Издатель. Человек прекрасной профессии, приносящий людям мудрость и развлечение, искусство и раздумья, а вот, оказывается, кому-то мешал, для кого-то был опасен. Интересно, что об этом скажет Роберт. У него обо всем свое мнение, оценки обычно совсем другие, чем пишут в газетах. Когда Моника позвонила ему, он искренне обрадовался. По такому случаю он возьмет увольнительную с работы на полдня, чтобы можно было погулять и поговорить. Ведь они не виделись почти три месяца. Роберту удалось найти себе эту работу на период каникул в швейцарской гостинице на хороших, даже очень хороших условиях. Имея бесплатное питание и жилье, он все заработанные деньги мог отложить, что позволит ему содержать себя весь следующий учебный год. Для него будущий год будет решающим, дипломным. Вот почему он уволился из адвокатской канцелярии и после возвращения из Швейцарии собирается заняться исключительно учебой. Все это он запланировал еще перед каникулами и неукоснительно выполняет. Моника, как всегда, им восхищалась. Он ей нравился железной последовательностью, упорством и работоспособностью. Это и в самом деле был идеальный парень, имеющий задатки для солидной карьеры. Если бы все его положительные качества могли еще влиять на чувства…

Моника сбавила скорость. Мигающие предупреждающие огни загораживали полосу автострады и указывали направление объезда. Она с облегчением вздохнула, ей не придется видеть место, где взорвался автомобиль. Потом девушка ехала уже без остановок и, миновав мост на реке Тичино, оказалась в Локарно, а точнее, в одном из его районов, имеющем свое самоуправление, — Муральто. Гостиница, в которой работал Роберт, была одной из лучших. Моника нашла его без труда. Роберт, вероятно, ждал Монику с нетерпением, ибо выскочил в тот момент, когда она подъехала к гостинице. Расцеловав приятельницу, он посадил ее у стойки бара, а сам поставил автомобиль в гостиничный гараж. Вернувшись, он спросил:

— Пройдемся? А может, ты устала и хочешь посидеть?

— Пошли, — решила она. — Ведь я ехала неполные три часа.

— Да, здесь недалеко. Но у меня так и не оказалось времени, чтобы заскочить домой. У тебя с лица еще загар не сошел. Довольна каникулами?

Моника кивнула головой и, взяв его под руку, направилась к выходу. Они шли к озеру по аллеям в тени прекрасных деревьев. Осень уже прикоснулась к листве — среди зелени просвечивали желтые и красные пятна. Через десять дней начинались занятия в университете.

— Кончаешь одну работу и начинаешь другую, — сказала Моника. — Без каникул и отдыха. Ты не чувствуешь себя усталым?

— Нисколько. Ведь то, что я здесь делаю, немного похоже на игру. Стою в баре, взбиваю коктейли, наливаю, насыпаю лед, даю прикурить… У меня есть время для наблюдений. И клянусь тебе, бар — прекрасное место для того, чтобы узнать проблемы, волнующие людей. Ты даже не представляешь, какими иногда они бывают горькими. Что касается отдыха… Так вот, за все это время я не взял в руки ни одной книги.

— И ты выдержал?

— Пожалуй, да. Не считая чтения всякой ерунды перед сном. Знаешь что? Давай не будем говорить обо мне. Я рад, что ты приехала. Но… Но ты еще не сказала мне, что случилось. Через несколько дней я возвращаюсь в Милан, и мы, как всегда, увиделись бы. Если ты приехала, значит…

— Да, это что-то значит, ты прав, Роберт. Я ни минуты не сомневалась в том, что ты сразу все поймешь. У меня, действительно, все изменилось.

— Так я и подумал, когда ты позвонила. Позволь, я отгадаю. Ты влюбилась.

Она кивнула головой и посмотрела на него с уважением.

— Итак, конец нашему договору, — засмеялся он и обнял ее.

— Спасибо тебе, Роберт, за все, что было. Ни минуты я не чувствовала себя в университете одинокой, и мне не пришлось отгонять от себя парней. Ведь все знали, что я — твоя девушка. Вот за это спасибо.

— Зачем так спешить?

— Что?

— Благодарить меня. Тебе не кажется, что лучше будет, если ты все расскажешь? Ведь у тебя какие-то проблемы.

— Ох, нет, это не проблемы, — горячо запротестовала она. — Но я не чувствую себя спокойной. Не пригласишь ли меня куда-нибудь на обед?

И, уже идя в маленьком городском ресторанчике, Моника постаралась кратко рассказать Роберту о майской ужасной встрече с Рико и о его дальнейших ухаживаниях.

— Ну и он добился своего, — сказала она в конце. — Мне Рико нужен, я люблю его, а одновременно боюсь. Не знаю, в чем дело, Роберт.

— Интуиция. Интуиция влюбленной женщины. Ты его боишься, ибо знаешь, что он имеет над тобой власть и готов ею воспользоваться.

— Он нежный…

— А также жестокий, ведь ты сама рассказывала, как он тебя ударил.

— У него был повод. Ведь я попросила, чтобы в клубе узнали, кто он такой. Это была демонстрация недоверия.

— Ах так. Бил, потому что был повод. Разве повод был такой важный? Думаю, нам не стоит анализировать этот момент. И знаешь почему? Потому что ты его любишь и не допустишь никакой критики в его адрес. А мне пришлось бы ее высказать. Может быть, лучше сменим тему? Ты видела фильм «О»? Меня поразила эта картина. Я не думал…

— Не надо. И перестань ко мне относиться как к ненормальной. Я приехала, чтобы с тобой откровенно поговорить, ведь ты же мой друг. И ты знаешь, что у меня нет приятельниц. Еще совсем недавно у меня не было никого из близких, кроме отца, ну и тебя. Я действительно не могу понять, почему Рико стал проблемой для меня. Ведь все в полном порядке. Но вот, например, это покушение на него…

— Какое покушение?

— Ты не читал? Смотри… — Она положила перед ним миланскую газету.

Роберт прочитал заметку и задумался.

— Вместе с ним в твой дом пришли и заботы. Я ничего о нем не знаю, тут твой отец должен постараться собрать информацию. Покушение наводит на мысль, что этот господин кому-то мешает. Такой вывод может сделать каждый. Хотя… А вдруг здесь какая-нибудь ошибка? Впрочем, давай не будем говорить о твоих делах. Моника, прошу тебя, давай не будем говорить.

— Но я за этим к тебе приехала.

— Говорить о нем? Спасибо.

— Почему ты обиделся? Ведь я ни в чем не нарушила наш договор. Почему же ты так странно реагируешь?

— Странно? Скорее, нормально. Я ведь должен привыкнуть к абсолютно новой ситуации.

Моника чувствовала себя обманутой. До сих пор Роберт являлся для нее чем-то вроде незыблемой опоры. Он был готов прийти к ней на помощи в любой момент. Так было, так должно быть. И все же, все же он прав. Это она была повелительницей, а он — слугой. Это он гарантировал ей чувство спокойствия, а чем она была для него? Разве она заботилась о его самочувствии, хоть как-нибудь помогала ему в его трудовой жизни? Нет, в основе их договора, вероятно все же договора безнравственного, лежал эгоизм.

— Ты знаешь, я испытываю угрызения совести. — Она положила руку на его ладонь. — Не очень-то хорошо я поступила по отношению к тебе. Не думала, что когда-нибудь смогу влюбиться. Ну, что же, это случилось. Моя вина.

— Перестань, Моника. — Он улыбнулся. — Какая же тут вина, если ты влюбилась? Любая девушка…

— Любой парень… А ты?

— Что я… Ты же знаешь, какую задачу я себе поставил. После диплома будет время…

— Роберт, я не думаю, чтобы ты смог запланировать любовь. Этого невозможно предвидеть.

— Ты права. Этого предвидеть невозможно. — Он посмотрел на нее с грустью.

И тут Моника поняла, что отношение к ней Роберта было не просто дружеским. Ах, вот как. Жаль, что я причинила ему боль, но иного выхода нет. Отец, Роберт, Рико — трое мужчин в ее жизни. О том, первом, она уже забыла, не помнит даже его имени. Несколько лет назад он погиб в автомобильной катастрофе. Тогда была закрыта эта страница. Новая — открыта недавно на Сардинии. Хватит об этом. Нельзя мучить Роберта. Они не должны говорить о своих чувствах. Так о чем же? Об учебе, о жизни, о перспективах? Перейти к банальному разговору и расстаться так, словно они даже не друзья, а просто знакомые?

— Когда я ехала к тебе, еще в Чиассо узнала от таможенника, что на автостраде утром погиб какой-то издатель из Милана. Ему подложили бомбу. А бедняга не знал. Ты слышал что-нибудь об этом?

— Было сообщение по радио. Дело, похоже, серьезное, ибо это первый террористический акт на территории Швейцарии. Нужно купить какую-нибудь вечернюю газету, там, вероятно, будет больше подробностей о взрыве. Может, пойдем?

Через час Моника покинула Локарно и по уже очищенной автостраде без приключений вернулась домой. По пути она выслушала журналистские спекуляции о причинах утреннего покушения. Швейцарская полиция подбросила газетчикам информацию о том, что издатель много финансовых операций вел при посредничестве одного из швейцарских банков. Моника хорошо знала, что такие операции по итальянским законам считаются нелегальными, значит, эта информация была явно направлена в адрес итальянских властей. Только вечером она узнала подробности происшедшего. Отец, узнав о покушении на Рико, позвонил ему еще из Рима и пригласил к себе на вечер.

— Целый день потерял, — жаловался Рико. — Не мог отвязаться от журналистов. Господи, что я могу знать? Меня выводит из себя весь этот шум. Никому не нужный, да еще может повредить делам.

— Ну уж нет, — горячо возразил сенатор Пирелли. — Чем больше о ком-то разговоров, тем больше он знаменит и тем лучше идут его дела.

— Может быть, политические, но не торговые.

— Любые. Похоже, синьор Фабиани, вы еще слишком молоды как бизнесмен, чтобы иметь опыт в таких делах. А сейчас убедитесь.

— Возможно, — согласился Рико.

При виде входящей в гостиную Моники он встал и поклонился. Моника поцеловала его в щеку.

— Не видно, чтобы он слишком переживал из-за сегодняшнего покушения, правда, папа? А в чем же должен убедиться этот чудом спасшийся человек?

— Не думаю, чтобы это происшествие было подходящим предметом для шуток, Моника, — пожурил ее отец. — Ты и в самом деле не переживаешь за него?

— Наоборот, папа. Но я успела уже успокоиться. Странный день. На автостраде до Беллинзоны погиб человек. Неужели террористические акты должны стать у нас привычным явлением?

— Напрасно ты все сваливаешь в одну кучу. Произошел один из тех случаев, который называется местью преступной группировки.

— Значит, ты уже знаешь, что произошло! — воскликнула Моника. — Умираю от любопытства.

Сенатор посмотрел на Рико и сказал:

— Перед самым отъездом в римский аэропорт я получил копию полицейского рапорта по этому делу. Само собой разумеется, в нем были лишь первые данные, а вернее, информация, полученная еще до взрыва на шоссе. Так вот, синьор Фаготелли несомненно был связан с «Огненными бригадами». Он там являлся кем-то вроде кассира. Во время допроса один из арестованных по делу «семерки» сообщил, что он много раз получал у Фаготелли деньги на нужды организации. Фаготелли был человеком ловким. Он уничтожил все следы своего сотрудничества с террористами и отказался вернуть им оставшиеся деньги. С требованием выплатить всю сумму к нему явился агент полиции, выдававший себя за посланца главного штаба террористов. Вероятнее всего, установленное в кабинете издателя подслушивающее устройство «Огненных бригад» позволило им узнать, что Фаготелли разоблачен и может выдать. Поэтому он и погиб.

Пирелли замолчал. Все время, пока сенатор рассказывал, он чувствовал на себе горящий взгляд Рико.

— Подумать только! Такой безупречный, казалось бы, предприниматель — и «Огненные бригады». Господи, что так притягивает к ним людей? Что им надо? Смерть, несчастья, пожары? Новейшее воплощение сатаны. Честное слово, не понимаю… — Моника качала головой и вдруг внимательно посмотрела на Рико. — Неужели и покушение на тебя было делом «Огненных бригад»?

— Ты с ума сошла! — Рико нервно заерзал и сжал пальцами подлокотники кресла. — Как ты можешь говорить такие вещи? Прежде всего — я не итальянец. В Америке нет «Огненных бригад», а то, что происходит в Италии, в конечном счете ваше дело. Меня интересует совсем другое: моя фирма, представителем которой я являюсь. «Огненные бригады»! Их можно ликвидировать. Если полиция действует неэффективно, следует создать новую, которая с ними справится. У нас в Америке тоже были попытки такого рода, всякие там «Черные пантеры» и еще что-то в этом роде… Но наши с ними справились…

Адвокат поднял вверх руку и, прервав гостя, сказал:

— Ну, не совсем так. Насколько я знаю — а знаю точно, ибо это тоже относится к моим профессиональным обязанностям, ведь я веду много различных дел американцев итальянского происхождения, — и у вас действует прекрасно организованная преступная мафия, не брезгующая терроризмом. Я говорю о «Коза Ностра». Так что по-разному в разных странах бывает, синьор Фабиани. Сваливать на бездарность полиции проще всего. Впрочем, совсем недавно было создано специальное полицейское подразделение, деятельность которого может принести успех.

— Почему ты употребляешь одни общие слова? — вмешалась Моника. — «Деятельность может принести успех…» Уже сам разговор о терроризме в таком тоне неприемлем: разве такое явление вообще имеет право существовать? Рико, я понимаю тебя как американца, но не думаю, что ты прав. Сначала подождем результатов следствия о покушении на тебя. Может случиться, что это дело рук «Коза Ностра», ведь они хотят контролировать все, что возможно, не правда ли?

— Что тебе пришло в голову? Меня не интересуют никакие незаконные организации. Ни ваши, ни наши. У меня есть возможность сделать карьеру, я ее делаю. Впрочем, кто и почему стрелял, пусть выясняет полиция.

Ему уже надоел этот разговор, а особенно Моника, которая как бы специально намекала, что он является объектом нападения то «Огненных бригад», то «Коза Ностра», давая таким образом понять, что он, вероятно, занимается не только делами фирмы. То ли это результат проницательности девушки, то ли желание ему досадить по неизвестным причинам — он еще не знал. Но был уверен, что совершил какую-то ошибку и по отношению к Монике. Ибо то, что вчерашняя стрельба была ошибкой, он уже понял. С сенатором и Моникой он как-нибудь разберется, хуже будет с начальством в Америке. Те подобные вещи не привыкли оставлять безнаказанными. Чтобы как-то из этого выпутаться, необходимо из случившегося извлечь максимальную пользу. Но как? Нет смысла дольше сидеть в этом доме, где Моника без конца его атакует, а ее отец ничего нового, пожалуй, уже не скажет. И так он отсюда вынесет чрезвычайно важную информацию: оказывается, Фаготелли был причастен к кассе «Огненных бригад» и операциям в швейцарских банках. Господин профессор Замбетти ведет нечистую игру, а отсюда простой вывод, что у Рико есть на него приличный крючок. «Ведет нечистую игру», — улыбнулся он при мысли о бесспорном парадоксе: где уж тут говорить о чистоте в этой довольно грязной игре…

— Вижу, что ты повеселел, — заметила его улыбку Моника, прервав минутное молчание. — Хорошо, но я не хотела бы, чтобы ты поступал легкомысленно, Рико. Ты должен беречь себя.

— Моника права, — подтвердил сенатор. — Пока неизвестно, в чем дело, лучше не ночевать дома. Может, в гостинице? Я готов позвонить в отель «Амброзио». Его хозяин — мой старый клиент, ему не составит большого труда приготовить какой-нибудь удобный апартамент. Так что, синьор Фабиани? Кроме того, еще до поездки в Рим я поговорил с комиссаром Липетти. И попросил его заняться вашим делом. Можно быть уверенным, что он это так просто не оставит. А пока я советую быть осторожным.

Отлично. Все в порядке. Раз дело уже у Липетти, можно считать, что ему ничто не угрожает. Нечего себя корить за историю с покушением. Сегодня в офисе только об этом и говорили, а он составил текст, убедительно доказывающий необходимость личной охраны, и выслал его по телетайпу в американскую дирекцию фирмы. Через два-три дня можно будет появиться на людях в сопровождении этого болвана, которого прислали, чтобы следить за ним. Рико отдавал себе отчет в том, что не может знать инструкций, которые получил Личио от «отца», однако понимал, что теперь он находится под особым контролем. Зифф скоро тоже получит сведения о том, кто такой Личио, опекун его человека в Европе. В «Коза Ностра» прекрасно знают правила игры, он может быть уверен, что кандидатура Личио получит одобрение в Главном разведывательном управлении. Все эти мысли быстро пронеслись в голове у Рико.

— Идея с гостиницей очень хорошая. Если я могу просить…

Сенатор пошел в кабинет, чтобы позвонить. Моника, пользуясь отсутствием отца, подошла к Рико и поцеловала его.

— Я буду у тебя завтра утром, в восемь часов, — сказала она тихо.

— В гостинице?

Она кивнула головой.

— В крайнем случае ты опоздаешь в свой офис. Наверное, ты можешь себе это позволить, раз ты шеф, правда?

— Все в порядке, — загремел у двери голос адвоката. — Через полчаса для моего протеже будет приготовлен апартамент. Вы довольны?

Рико встал.

— Я не заслужил такого отношения с вашей стороны, господин сенатор. Тем не менее ваше внимание я рассматриваю как большую честь для себя.

Сенатор похлопал его по плечу.

— Моника говорила мне, что вы заботились о ней во время каникул. Вот почему…

— Папа, это выглядит как плата за услугу, — укоризненно сказала Моника. — Нехорошо.

— Нехорошо заставлять отца признаваться в том, что он все это делает из обычной симпатии к твоему молодому человеку. Тебя такое объяснение удовлетворяет?

— Вполне. Выглядит так, словно ты делаешь официальное заявление в парламенте.

— Ну, я пошел. — Рико решил прервать этот семейный диалог. — Еще раз большое спасибо. Если вы разрешите, я хотел бы пригласить вас с Моникой на обед. Скажем, в субботу. Я заехал бы за вами в полдень, чтобы отвезти в недавно открытый прекрасный кабачок. Всего пятнадцать километров от города.

— Ну, что же, — у адвоката было явно хорошее настроение, — если Моника согласна, я буду рад принять приглашение.

Девушка кивнула головой и проводила гостя до входной двери.

— Значит, жду тебя утром, — подтвердил Рико ее предложение, пытаясь погладить Монику по щеке. Девушка уклонилась и молча открыла перед ним дверь.

Барышня капризничает. Ей явно что-то не нравится. Но что? Эта смена настроения от поцелуя и предложения встретиться до холодного молчания при прощании, хотя между одним и другим ничего не произошло, кроме приглашения на обед. Что на нее нашло? А может, Монику что-то мучает? Но Рико не хотел напрасно ломать себе голову, ибо, выйдя из дома сенатора, он сразу же приступил к другим, более срочным делам, требующим немедленного решения. Например, что делать с господином профессором Замбетти, беззаботно отдыхающим на озере Комо? Прошло уже несколько дней с момента ареста «семерки», а «Огненные бригады» не дали о себе знать. А ведь они четко договорились с Замбетти: два террористических акта, в двух городах, в одно и то же время. И что?.. С профессором они собирались встретиться в Милане. Рико не может ехать к нему в пансионат, потому что у них нет никаких общих профессиональных интересов и никто не должен знать о тесных контактах этих двух мужчин. Знакомство, скорее, случайное, как бывает между членами одного клуба. Все о’кей. Профессор любит играть в четыре руки, комендант чертов, ему кажется, что он ужас какой самостоятельный. Полиция может его схватить в любую минуту, как только он, Энрико Фабиани, соизволит принять решение. Разрушитель капитализма. Пролетарий с белым воротничком! Гнида! Рико мысленно давал волю плохому настроению, награждая нелепыми эпитетами человека, на которого он вышел не без труда и которому предложил очень серьезную помощь. В то же время он знал, что полностью подчинить Тангенса невозможно. Да ему это было вовсе ни к чему, достаточно, что он оказался в сердце организации, которая будет действовать по заданию хозяев Фабиани в той единственной акции, которой профессор еще не запланировал, даже еще не подозревает о ней, но она будет, должна быть, иначе не имеет смысла все то, чем Рико занимается уже несколько лет. Нельзя дать себя обмануть мнимой готовностью, даже легкостью, с которой Замбетти принимает советы Рико. Фабиани хорошо запомнил предупреждение, сделанное профессором в самом начале их знакомства: «Кто решает посвятить себя делу «Огненных бригад», должен знать, что обратного пути для него нет. Скрыться от нас невозможно, зато можно погибнуть. Нас не интересует никакой другой вид борьбы, кроме как с оружием в руках. Мы должны помериться силами с властями на всех фронтах, прежде чем мы ударим в сердце государства. Мы являемся вооруженным революционным движением…» Такими словами закончил Замбетти свою короткую идеологическую лекцию.

«Это фанатики, готовые на все, — писал в своем докладе, направленном в Америку, Рико. — Террор, или вооруженная борьба, в их понимании не является альтернативой борьбе политической, а единственным средством уничтожения буржуазного государства».

Почти в то же самое время сотрудники нескольких американских политологических институтов анализировали идейные декларации «Огненных бригад» и результаты исследований предоставили тем правительственным учреждениям, которые их заказывали. Выводы совпадали — рождается новое политическое движение, которое может стать опасным для боевой готовности государств — членов пакта ВЕТО. Ослабление государственных структур, независимо от того, какие методы деструкции применяются, одновременно приводит и к ослаблению военной силы Запада. А значит…

Национальный совет безопасности уже через несколько дней после получения экспертиз издал директивы от XX—21 до XX—33, предназначенные для Главного разведывательного управления и для разведок различных родов войск. В них рекомендовалось проникновение в террористические организации везде, где такие организации рождались. Однако Рико Фабиани действовал на основе отдельной директивы, имеющей гриф «совершенно секретно». Это означало, что порученное ему задание не было известно никому, кроме непосредственных исполнителей, другими словами, не только военным разведкам, но и разведслужбам ВЕТО. Это означало также и то, что для всех учреждений Энрико Фабиани являлся директором филиала американской фирмы. Естественно, что сотрудники американского посольства и консульств тоже не имели понятия об истинном лице их земляка. Энрико не раз радовался собственной не контролируемой никем самостоятельности, но иногда его охватывал страх от мысли, справится ли он с заданием. Пока что Фабиани сопутствовал успех, но самое главное было еще впереди.

Хозяин гостиницы «Амброзио» принял его с почетом и лично проводил в приготовленный апартамент. Демонстрируя все удобства номера, он включил телевизор как раз в тот момент, когда взволнованный диктор рассказывал о спасательных работах на железнодорожных вокзалах в трех городах: Риме, Милане и Неаполе. Во всех этих местах ровно в двадцать один час тридцать минут взорвались бомбы с часовым механизмом. Сверкая голубыми огнями, машины «скорой помощи» забирали прикрытые простынями тела убитых. «Число жертв еще не известно, — говорил диктор, — ясно только, что их страшно много».

— В трех городах. Почему в трех? — прошептал Рико.

7

Он проснулся с головной болью. Не помогали ни хлещущие струи душа с переменной температурой, ни стакан средства от похмелья. Он сел в кресло, закутавшись в махровый халат. Головная боль угнетала его. Впервые в жизни Босс не испытывал желания работать, действовать, видеть людей. Возможно, это результат слишком интенсивной работы — в течение нескольких недель он не мог найти дня, чтобы выбраться в море на своей лодке, а может, все чаще напоминающее о себе бремя прожитых лет. Перешагнув через семидесятилетие, он шутил во время приема по случаю своего дня рождения, что только сейчас он по-настоящему хорошо себя чувствует, словно прожитые десятилетия были лишь интенсивной тренировкой для достижения полной активности, которая наконец пришла к нему. Нечего скрывать от самого себя, что именно с этого приема, который был четыре года назад, он начал пить ежедневно. И в одиночестве. До сих пор все было хорошо. Разрумянившийся от утреннего душа, благоухающий изысканными лосьонами после бритья, он неизменно являлся в свой кабинет и начинал день с просмотра донесений, приходящих со всего мира. Так было до сегодняшнего дня.

Босс соединился по телефону с дежурным Национального совета безопасности.

— Сегодня меня на работе не будет, — сказал он, — если что-то срочное, то звоните… Никакого врача. Если пришлешь кого-нибудь, я к чертовой матери его вышвырну. Понял?

Положив на место трубку, он какое-то время боролся с желанием отключить аппарат специальной телефонной связи, защищенной от подслушивания. Нет, этого делать нельзя. Если он не поднимет трубки в момент вызова, то автоматически будет объявлена тревога. А черт бы их всех побрал! Босс с трудом потащился к бару, налил в бокал виски, выпил залпом и тяжело прислонился к стойке. Алкоголь понемногу разогревал внутренности, добирался до головы, усмиряя боль, возвращая способность мыслить. Он выпрямился и вздохнул с облегчением. Теперь можно подумать о планах на сегодняшний день. К счастью, сегодня не среда, значит, не нужно идти с докладом к президенту. Остается только надеяться, что в мире не произойдет ничего такого, из-за чего может быть созвано совещание у президента. А все же паршивая у него работенка, от которой практически даже невозможно передохнуть. Но именно такую роль он определил себе сам, стремясь к этой цели всю свою жизнь.

Да, сейчас он себя чувствует значительно лучше. Босс отбросил халат — символ утренней слабости и надел костюм. Как раз в этот момент позвонил Степпс с вопросом, не желает ли Босс прочитать донесения, которые он, Степпс, готов немедленно и лично ему доставить. Он согласился и велел адмиралу явиться через час. Похоже, ничего не выйдет из его лентяйничанья, вся эта затея была ни к чему, следовало превозмочь себя и ехать на работу. Однако что-то его удерживало, отвлекало от служебных дел. Степпс привезет донесения, он просмотрит их и вернет обратно, не принимая решений. Босс был в состоянии, которое сам определил как бунт против ежедневной рутины. Раньше избавиться от такого состояния помогало море, на котором он давно уже не был, ну и поделом ему!

Босс сидел, удобно устроившись в кресле, и бессмысленно тасовал колоду карт. И все же он ничего не мог сегодня с собой поделать. К тому же чувствовал себя паршиво, и прежде всего психически, ибо физическое алкогольное недомогание прошло благодаря целительному бокалу с коричневым напитком. Может, еще один? Надо подождать приезда Степпса. Босс начал прохаживаться по своей большой квартире. Из гостиной с баром он перешел в столовую с прекрасным гарнитуром в стиле «чиппендейл», оттуда в кухню, сверкающую хорошо вычищенной посудой, мурлыкающими холодильниками и морозильниками. Кроме холодильников, забитых невидимой прислугой едой и напитками, остальное кухонное оборудование давно не использовалось. Никто в ней не хлопотал, никто не заботился о еде. Босс сам себе готовил несложные завтраки, а обеды и ужины ел в городе, в клубе либо в кафе на службе. Стив остановился перед дверью, ведущей в гардероб. Туда он не стал входить, сегодня ему было страшно глядеть на спокойно висящие платья, пальто и шубы Люси, на полки с обувью и ящики, полные шалей, платков и всякого рода финтифлюшек. Чуть дальше находилась туалетная комната Люси с квадратной, углубленной в пол ванной, вся в голубизне глазури и белизне лежащих на полу мехов. Зеркала, много зеркал, отражающих огни бара, не сохранили облика хозяйки этих покоев. Стив какое-то время держал пальцы на выключателе и, погасив свет, еще минуту стоял неподвижно. Потом он вошел в спальню. В прекрасную супружескую спальню, с постелью, застеленной золотистым покрывалом, и туалетом, заставленным косметикой. И в этом помещении повеяло пустотой. Рядом была спальня хозяина квартиры — туда он не пошел, да и зачем смотреть на смятую постель, брошенную пижаму и растоптанные тапки… Зато в своей ванной комнате он несколько раз ударил кулаками в боксерскую грушу, разряжая таким образом тоску. Босс вернулся в гостиную как раз в тот момент, когда тихий звонок и горящая над дверью красная лампочка давали знать, что портье просит разрешения впустить гостя. Он подошел к переговорному устройству и, нажав кнопку, сказал:

— Если это мистер Степпс, то можешь его впустить, Генри.

Босс стоял у лифта, двери которого бесшумно раздвинулись.

— Good morning, Boss[16], — сказал адмирал. — Так вы не в постели?

— Как видишь, адмирал, — буркнул он. — Я не привык принимать посетителей в постели.

Степпс знал, что плохое настроение Босса может прежде всего вылиться на него, поэтому ничего не ответил, а вошел в гостиную, куда его жестом руки пригласил хозяин.

— Садись, Степпс. Прежде чем я взгляну на эти бумажки, скажи мне, что ты будешь пить. Отлично, ты получишь коньяк, а я возьму себе виски.

Они сели у столика, адмирал набрал шифр кода на замке своего кейса и вынул оттуда документы. Это были самые секретные донесения за последние сутки, в которых анализировалась политическая и военная ситуация в мире.

Босс сначала занялся материалами, полученными из космоса со спутников. Русские проводят ракетные стрельбы в Казахстане, танковые колонны Израиля снова прочесывают юг Ливана, советские корабли в Тихом и Индийском океанах изменили свое местоположение, в Чехословакии две танковые дивизии переведены в пограничный район с ФРГ. Что касается ВЕТО, то шестой флот укреплен двумя авианосцами типа…

Зевать хочется при чтении столь «выдающихся» открытий. Войска электронной разведки имеют привычку важничать. Нередко они потчуют такими, к примеру, «шедеврами»: «Такого-то числа в 0.12 час самолет командующего авиацией СССР маршала X поднялся в воздух с аэродрома Игреково под Москвой и, поднявшись на высоту 10 тысяч метров, направился в юго-западном направлении. В 1 час 46 минут этот самолет приземлился на аэродроме Зетово около Одессы. За это время не обнаружено каких-либо перемещений армий Варшавского Договора, кроме обычных дежурных полетов авиации». Такой докладик время от времени производит впечатление на молокососов из Белого дома, хотя тертые калачи, такие, как Босс, привыкли просто не обращать внимания на подобные тексты. Именно с чтения такого рода стратегических донесений начинает свой день президент, который в связи с этим принимает решение, созывать или нет Совет Обороны. К счастью, сегодня такой необходимости нет. Что касается других донесений — самые серьезные из них поступают из Главного разведывательного управления, а затем по степени важности: из разведки флота, авиации и, наконец, после всего, от агентов, работающих в дипломатических представительствах. И хотя то, что он сейчас держит в руках, скорее является перечислением полученных донесений, чем докладом, но в любой момент эта информация может быть дополнена соответствующим, более полным сообщением.

Босс отложил бумаги на столик и отпил из бокала.

— Видишь, адмирал, со мной сегодня что-то не так. Голова болит. Можешь ли ты избавить меня от чтения всего этого и сразу перейти к самым интересным делам?

Степпс поудобнее устроился в кресле. Он не привык к таким просьбам. Слишком часто до сих пор Босс совершенно иначе оценивал важность полученной информации, чем он. Если сейчас Босс полагается на него, значит, он действительно болен. Степпс откашлялся и попытался начать:

— Проведенные вчера три взрыва в общественных местах в Италии свидетельствуют об активизации деятельности «Огненных бригад». Думаю, что следует ожидать очередных актов террора.

— И я так думаю, — буркнул Босс. — А что конкретного известно о ближайших планах этой банды?

— К сожалению, ничего. После того как было совершено покушение на Рико, мы не получили от него информации. Похоже, что он ничего нового не узнал.

— Не узнал. А люди из Главного разведывательного управления спят или черт знает чем занимаются? Что делает Зифф?

— Зифф ночью вылетел в Европу. Сам попытается разобраться во всем на месте. Думаю, никто пока не забыл, что мы выполняем задание третьей степени. Если мне разрешат, и я готов сегодня улететь в Европу.

— Зачем? Через час после твоего приземления об этом уже знали бы русские. И начали бы вынюхивать. Ни о каком инкогнито не может быть и речи, адмирал. Кто занимается штабной работой, тому не место в окопах. И в будущем я не желаю выслушивать подобные предложения. Членов руководства только я имею право посылать за границу.

— Простите, — пробормотал адмирал. — Я думал, что…

— Брось, Степпс. В будущем месяце состоится заседание объединенных штабов ВЕТО в Брюсселе. Туда ты и поедешь. А заодно получишь от меня особое задание. Но пока об этом говорить рано. Значит, ты утверждаешь, что мы ничего не знаем о планах «Огненных бригад». Это нам может дорого стоить. Я подумаю, что делать дальше. Но не сегодня. Сегодня я хотел бы…

Он не успел докончить свою мысль. Президентский телефон блеснул огоньком, и тут же раздался звонок. Босс поднял трубку.

— Сейчас еду, господин вице-президент. — Он осторожно положил трубку, какое-то время внимательно смотрел на нее, а потом сказал Степпсу: — Едем. Президент ранен. Вице-президент созывает Совет Обороны.

Мировая сенсация о покушении на президента отодвинула на задний план все остальное. Однако жизнь шла своим чередом, и случившееся практически ничего не изменило в неустойчивом равновесии, сохраняющемся в мире. Ничего не изменилось и в кропотливой работе разного рода специальных служб, тайна деятельности которых эффективно предохраняет их от контроля общественного мнения. Босс, будучи человеком опытным, которого трудно вывести из равновесия, быстро установил, что, во-первых, президент ранен легко и через неделю вернется к своим обязанностям, во-вторых, покушающимся оказался паренек, которого бросила девушка, и он таким образом хотел обратить на себя внимание, что ему, естественно, удалось сделать, и, наконец, в-третьих, что это покушение ни в чем не обострило международного положения. Совет Обороны, конечно, все сделал для обеспечения безопасности страны. И прежде всего гарантировал преемственность руководства — теперь вице-президент держал в своих руках ключи от шифра, при помощи которого можно было привести в движение ракетно-ядерную мощь США, но все это было делом обычным, давно и тщательно отработанным. Поэтому Босс не испытывал никакого волнения и даже подавлял в глубине души скуку, вызванную излияниями вице-президента и безнадежными в своей глупой самоуверенности высказываниями военных. «Государство слишком важное дело, чтобы оставлять его в руках одних военных», — шутя, говорил он президенту во время обсуждения некоторых штабных документов. На заседании Совета Обороны своим выступлением Босс успокоил собравшихся, после чего велел отвезти его домой. Раненый президент окружил себя аппаратами связи и без конца соединялся со своими людьми в правительстве и правительственных учреждениях. Такого разговора не избежал и Босс. Он выразил президенту соболезнование и успокоил, сказав, что все идет своим чередом. Кроме того, у него нет никакой информации, которая могла бы нарушить покой президента.

Наконец-то через несколько часов после визита Степпса Босс мог спокойно сесть в кресло с бокалом в руке. Пока его не было дома, Юдит — чернокожая горничная, которой он полностью доверял, — убрала квартиру и наполнила колотым льдом морозильные камеры в баре. Впервые за день он почувствовал спокойствие, и его охватило настроение оторванности от всего, чем ему обычно приходилось заниматься. Честно говоря, следовало подумать об уходе. Ведь он в таком возрасте, в котором вряд ли можно встретить государственного служащего. Он — исключение, Босс хорошо это знал. Но бросить работу означало бы бездействие. А бездействие — это смерть. «Что ты говоришь, Люси? Нет, сегодня мы никуда не пойдем, останемся дома, послушаем музыку. Не хочешь? Может, пойдем на ужин к Ферини? Тоже нет? Ну-ну, ладно, моя прекрасная капризуля. Я знаю, куда тебе хотелось бы. Но здесь нет гамблеров[17]. Ведь это Вашингтон. Зато обещаю тебе, что мы снова поедем в Европу и ты сможешь играть сколько душе угодно. Приготовить тебе что-нибудь выпить?»

Он встал и направился к бару. Насыпал лед в шейкер, налил немного водки, добавил чуть-чуть «Кампари» и вермута, побрызгал ангостурой и, закрыв крышкой, начал трясти сосудом, как заправский бармен. При этом он улыбался, чувствуя себя почти счастливым. Налил коктейль в бокал, посмотрел на свет на вишневый напиток и поставил бокал на край буфета. В другом он приготовил себе виски со льдом. «Ну, твое здоровье, Люси…» Чокнулся о бокал с коктейлем. Его лицо продолжало выражать блаженство, когда он, с чем-то соглашаясь, говорил: «Ты права, девочка. Надо будет уехать из города, осесть где-нибудь в деревне и обязательно у моря. Но не в Калифорнии, уж слишком там близко Голливуд. Может, купим что-нибудь во Франции? Как ты думаешь? Теперь уже скоро, мне надо закончить только одну важную операцию, а потом я подам в отставку. Что? Сколько у нас осталось от твоего выигрыша? Ох, уйма денег, естественно, наличными, как ты и велела. Я знаю, что ты не любишь играть на бирже и не разбираешься в ценных бумагах, не стоит мне об этом напоминать. Тебе нравится коктейль? Это улучшенный «Мартини», горечь «Кампари» придает ему неплохой вкус. Само собой, мы его как-нибудь назовем. Ты согласна, чтобы он носил твое имя? Я тебе еще налью, хорошо? Да и себе долью бокальчик. Знаешь, когда я полюбил это виски? Стыдно сказать, как это было давно. Одна дама… впрочем, ты знаешь эту историю, прости. Ох, Люси, куда ты пошла, почему я тебя не вижу?»

Стив сорвался с места, уронив бокал, который глухо упал на ковер. Он выбежал из гостиной, поочередно открывая двери в комнатах и зажигая в них свет. В спальне он рухнул на ее кровать и зарыдал. Когда через какое-то время Босс очнулся, он был зол на себя за то, что смял покрывало на кровати Люси. Причем он никак не мог вспомнить, почему не лег в своей спальне, если ему захотелось спать. И к тому же в костюме?

Босс вернулся в гостиную и с удивлением заметил на ковре хрустальный бокал, а второй, нетронутый, — на стойке бара. Тут кто-то был? Он кого-то угощал? Что здесь происходило, черт возьми? Босс потер рукой лоб, пытаясь унять ноющую в висках боль. Это никуда не годится. Не пора ли посоветоваться с врачом?

Он разделся, принял душ, лег в кровать и тут же заснул. На следующий день румяный и благоухающий Босс появился на работе. Он потребовал дать ему свежие материалы. Как раз из шифровального отдела принесли последнее донесение Зиффа. «Покушение на Рико было подстроено им самим, для того чтобы получить разрешение иметь личную охрану. Его телохранителем стал некий Личио из нью-йоркской семьи „Коза Ностра“. Похоже, Личио и стрелял. Проверьте, какое место в „Коза Ностра“ занимает Рико, и дайте мне знать. Примите также решение о дальнейшей судьбе Рико. Должен ли он и дальше выполнять задание?»

— О ля-ля! — пропел про себя довольный Босс. Вот еще одно подтверждение того, что в Главное разведывательное управление проникнуть можно без труда. Если в управление так легко устраивает своих людей «Коза Ностра», то так же просто могут это сделать иностранные разведки. Конечно, на самом деле все это не так, но он не преминет использовать такой аргумент, когда будет отчитывать своих подчиненных. Босс от удовольствия потер руки и нажал кнопку:

— Адмирал Степпс, немедленно ко мне.

8

Рико явился в квартиру Замбетти точно в назначенное время. Профессор приехал один, оставив супругу в пансионате. Не теряя времени на бесплодные разговоры, Рико сразу же, прямо с порога спросил:

— Почему в трех городах?

— Я так решил, — ответил Тангенс со злым блеском в глазах.

— Ведь мы же договорились…

— Не помню, чтобы я о чем-то договаривался с тобой. Да и ни с кем другим. Я решаю, понятно?

— Не очень. — Рико подошел к буфету и налил себе рюмку коньяка. — Не очень понятно, мой дорогой. Я не собираюсь предъявлять тебе счет, но ты, вероятно, сам признаешь, что большие деньги, которые я вкладываю в это дело, являются достаточным свидетельством того, как я отношусь к нашей борьбе. Разве ты так не считаешь? Говоришь: «Я решаю». Согласен. Возможно, коллективное руководство здесь ни к чему. Но на этот раз, впервые, я позволил себе кое-что предложить. Ситуация требовала дать ответ на арест «семерки». Ты согласился со мной, что террористические акты в двух городах…

— Не нуди. Раз хорошо в двух, то в трех еще лучше.

— Лучшее является врагом хорошего, как говорят французы. А знаешь почему? Потому что перенос деятельности на юг ставит под вопрос чистоту наших действий.

— Не понимаю. Яснее можешь?

— И я тебе должен это объяснять? Тебе, итальянцу? Ведь итальянский юг, Меццоджиорно, сфера влияния мафии. А я не желаю ни тебе, ни нам всем, чтобы мафия выступила против «Огненных бригад». Мафия — это не полиция, она с нами справится.

Замбетти не спускал глаз со своего гостя.

— Чего-то все-таки я тут не пойму. Или наоборот, немного начинаю понимать. Все же кто ты такой, синьор Фабиани? Выйти на меня так, как ты, мог либо гений, либо обманщик. Нет, ты не из полиции, это я знаю точно. Но в том, что в наше движение ты пришел идейно чистым, я сомневаюсь. А мне нельзя сомневаться, понимаешь?

Тангенс сверлил его глазами. У Рико было ощущение, словно его просвечивают какими-то лучами. Он все еще стоял у буфета с рюмкой в руке. Так стоять уже больше нельзя. Поэтому он сделал несколько шагов и сел в кресло.

— Твое здоровье, Тангенс… Ты говорил о сомнениях. А знаешь, они и у меня появились. К примеру, Америка. Именно там, добившись успехов в работе, ты родился как террорист. Ни логически, ни психологически это невозможно оправдать. А может, ты выполняешь какую-то работу для их разведывательного управления? Они любят нетрадиционные методы. Вот я и подумал…

— Подумал глупо. Я с детства ношу в себе ненависть. Ненавижу Италию, ненавижу Америку. Если даже я и сделал там какую-то карьеру, то только потому, что движущей силой моих действий была и есть ненависть. Я эту систему уничтожу. Я еще до конца не знаю, как я это сделаю, но уничтожу. Заодно уничтожу каждого, кто будет мне мешать. Тебя тоже, Рико.

— Ты, похоже, шутишь. Тебе ничего не сделать одному. Нужны люди, солдаты, деньги и снаряжение. Я тебе тоже нужен, хотя бы для того, чтобы не было проблем с оружием.

— Это не обязательно должен быть ты. Я действительно не уверен, есть ли в тебе ненависть.

Теперь уже Рико отдавал себе отчет в том, что он оказался в паршивой ситуации. Правда, Личио сидит в машине, но если Тангенс выстрелит здесь, в квартире, это будет конец. Он понимал, что напряжение возрастает, что вот-вот может что-то произойти. Пора переходить в наступление.

— Почему ты убрал Фаготелли? Почему доверил ему кассу? Разве я тебя до сих пор в чем-то подводил? Ты говоришь: чистота. А сам-то ты играешь чисто? Даю тебе минуту на ответ.

У Тангенса судорогой сводит скулы. Рико видит, как побелели его пальцы, непроизвольно сжимающие подлокотники кресла. Профессор сидит неподвижно. А возможно, готовится к нападению. У Рико нет оружия, он никогда его не носит, и в глубине души презирает бандитов с револьверами. Но если тот…

— Беран исполнил приговор, вынесенный Фаготелли. За измену. Тебе этого должно быть достаточно, Рико. Тот нас обманул. Он вор и предатель. Фаготелли должен был нас подстраховывать. На случай твоего провала. Организация не может остаться без денег, особенно сейчас, когда «Огненные бригады» начали активно действовать. — Замбетти говорит быстро, словно и в самом деле секунды решают все.

«Он оправдывается, отвечает на вопросы, значит, все не так плохо, — подумал Рико. — Я выиграл?»

— Хорошо, Тангенс. Пока ты командуешь, я не собираюсь влезать в твои дела. Однако не помешает, если ты выберешь себе кого-нибудь, кто будет знать систему связи. В этой игре никто не может чувствовать себя в безопасности. Если ты провалишься, кто-то должен немедленно занять твое место. А я тебе сразу скажу, что никакого желания занимать это место я не имею. Ни твоего заместителя, ни твоего преемника. И кроме того, подстрахуйся, найди кого-нибудь вместо Фаготелли. Но на этот раз нужно, чтобы твой выбор был более удачным.

Рико встал, подошел к буфету и долил себе коньяка. Повернувшись спиной к хозяину дома, он демонстрировал полную уверенность в себе. Сейчас самое время представить очередное предложение. Замбетти можно управлять, действительно можно.

— Будем считать, возмездие за арест «семерки» было удачным. Предупреждение, разосланное прессе, прямо говорит о том, что будет в случае дальнейших репрессий. Однако надо все же считаться с тем, что теперь деятельность Липетти и его людей должна принести результаты. Липетти нужен хотя бы незначительный успех. Подумай, как ему в этом помочь. Но одновременно следует перейти к новому этапу борьбы. Пора кончать с ударами вслепую. Пока что «Огненные бригады» сеют только страх. Настало время торжества пролетарской справедливости, время, когда карающая рука пролетариата должна ударить в заранее намеченные чувствительные места и тем самым усложнить жизнь правящих кругов… — Он остановился, внимательно изучая лицо профессора. Тот слушал напряженно, но уже без злого блеска в глазах.

— И никакой спешки, — продолжал Рико. — Следует все старательно подготовить и ударить по верхушке христианских демократов. Пирелли — их восходящая звезда. Он стал членом Главной комиссии, входит в правительство. На него делают ставку, он должен влить свежую кровь в достаточно уже скомпрометировавшее себя правительство. Пирелли символизирует новую тактику, союз с левыми в парламенте. Если это им удастся, государство укрепится. Итак, я предлагаю тебе, предлагаю… похитить Пирелли, провести судебный процесс. Процесс, естественно, закончится смертным приговором. Если ты согласишься с моим предложением, у нас есть шансы достичь многого. Обещаю тебе свою помощь, я этого типа давно держу на примете. У меня отличные отношения с его дочерью, я бываю в их доме. Ты получишь многое…

Замбетти встал и подошел к Рико. Протянув руку, он молча сжал ладонь молодого человека. Потом налил себе немного коньяка, одним глотком выпил и сказал:

— Я ошибался насчет тебя. Прости. Твое предложение стоит рассмотреть. Я все решу сегодня. Через неделю будут детали.

— Хорошо. Значит, через неделю. У тебя?

— А может, приедешь в пансионат на Комо? Ну, скажем, в воскресенье. Прихвати с собой эту девушку, Конни будет с кем поболтать, а мы с тобой возьмем лодку и поплаваем по озеру.

— Отлично. Дай адрес.

— Менаджио. Пансионат вдовы Цуккерино. Напротив кафе, в котором всего лишь несколько столиков. Там и расположитесь, вроде бы случайно. А я вас найду.

Моника с беспокойством отметила, что она и дня не может прожить, не повидав Рико. Занятия в университете были бесполезной тратой времени, а часы в ожидании встречи тянулись невыносимо. Рико вернулся в свою квартиру, но часто ездил в командировки. Он много летал в Рим, раз в неделю ездил в Швейцарию, иногда ему приходилось посещать Бонн и Париж. Эти поездки, как правило, были короткими — день, самое большее два, но и они раздражали Монику. Она с удовольствием ездила бы вместе с ним, но не хотела сама ему это предложить.

Совершенно неожиданно из Рима пришло письмо от Джиджи. Он вспоминал каникулы на Сардинии, жалел, что не живет в Милане и не имеет возможности с ней встречаться. А если бы в одну из суббот он приехал, не нашла бы Моника время, чтобы с ним увидеться?

Милый парень, но напрасно он навязывается. У нее нет ни времени, ни желания с ним встречаться. Поэтому она написала, что с утра до ночи занята учебой, а уик-энды проводит с отцом. Конечно, Моника была бы рада его видеть, но это вряд ли возможно до следующих каникул, которые она, вероятнее всего, снова проведет на Сардинии.

— Забавный парень этот Джиджи, — сказала она вечером Рико. — Пишет, что хотел бы сюда приехать. Тоже придумал! Пусть приезжает, но не ко мне! Скажи, Рико, ты хоть немножечко меня ревнуешь?

— Конечно, ревную. Пусть он только попробует вскружить тебе голову. Выпьешь что-нибудь?

Он налил в стакан немного вермута и чуточку джина, пытаясь придумать какой-нибудь повод, чтобы отправить девушку домой. В последнее время она стала его утомлять. Ежедневные визиты Моники осложняли ему жизнь. Нужно что-то придумать, чтобы хоть на какое-то время избавиться от нее. Нетрудно устроить скандал и оскорбить девушку, но он не хотел прибегать к таким методам, боясь нарушить так тщательно разработанный план, в котором ей была отведена немаловажная роль. А честно говоря, Моника ему уже изрядно надоела.

— Ну, пока что у тебя нет повода для ревности. Я тебе верна, но если ты дашь повод, берегись, — болтала она глупости, которые Рико уже столько раз слышал от других девушек. — Знаешь, я хотела бы куда-нибудь поехать с тобой, — неожиданно сказала Моника.

— Куда?

— Не знаю. Ты часто ездишь то туда, то сюда. Возьми меня с собой.

— С большим удовольствием. К примеру, в воскресенье на прогулку по берегам Комо. Согласна?

— Почему бы нет? — ответила она несколько разочарованно. — Я думала, что мы могли бы поехать в Париж или Лондон…

— Конечно, могли бы. Однако я ведь езжу на день, в крайнем случае на два, времени ни на что не хватает. Если я найду несколько свободных дней, то обязательно предложу тебе такое путешествие.

— Я надеюсь на это, Рико. Почему ты вытаскиваешь бумаги? У тебя еще есть работа?

— Что делать…

— Выходит, я тебе мешаю. Мне совестно. Я думала, что мы сходим куда-нибудь поужинать, но и…

— Прости, дорогая. — Ему хотелось как можно скорее выставить ее за дверь, но ему нужен был повод. Проще всего было вытащить из папки официальные бумаги. — Я очень хотел бы, чтобы у меня оставалось больше времени для тебя, — добавил он неискренне.

— Тебе дать что-нибудь выпить? — Она старалась казаться заботливой, хотя в глубине души была вне себя от злости. Ведь невооруженным глазом видно, что он не оказывает ей столько внимания, сколько оказывал раньше. Добился своего, и все?

— Ох, нет, спасибо, Моника. Если хочешь, возьми себе что-нибудь из холодильника и включи телевизор. Вдруг идет какой-нибудь интересный фильм. А мне придется…

— Знаю. Ведь я вижу, что ты занят. Пожалуй, я пойду.

В этот момент зазвенел звонок, и в прихожую ввалился Личио. Помахав Монике поднятой рукой, он сказал:

— Можем ехать.

Моника замерла у холодильника. Как же так? Или он должен работать дома, или ехать?

— Надо же, ведь я совершенно забыл! — довольно естественно воскликнул Рико. — И в самом деле, я должен встретить в аэропорту моего шефа! Спасибо тебе, Личио, иначе я совершил бы непростительную ошибку. — Он посмотрел на часы. — Ой, мы даже не успеем тебя подвезти.

— Не надо. Я приехала на машине. — Моника закрыла холодильник и, посмотрев на обоих мужчин, молча вышла.

— Обидчивая, да? — Личио улыбнулся, ковыряя в зубах, но улыбка гасла у него на лице по мере того, как он выслушивал упреки Рико.

— Какого черта, неужели ты не видел ее автомобиля? На кой мне такой телохранитель, в котором ни на грош нет наблюдательности. Нужно было позвонить, болван. Я здесь, понимаешь… Впрочем, ты все равно ничего не понимаешь. Как эти кретины из полиции, которые сегодня звонили. Видите ли, им придется прекратить дело о покушении! Говорят, вернутся к нему, когда появятся новые обстоятельства. Наверняка появятся, если ты будешь действовать так, как сегодня.

— Успокойся, Рико, ведь я ничего такого не сделал. Спугнул ее, это правда, но ведь ты же сам мне говорил, что она тебе до чертиков надоела.

— Не твое дело. Пошли.

Несмотря на свое душевное состояние, Моника отдавала себе в этом отчет, она не была такой уж наивной, чтобы не заметить разницы в поведении Рико. Со времени каникул на Сардинии многое изменилось, хотя с виду все оставалось как прежде. Больше того, Моника чувствовала, как Рико всеми силами заставляет себя делать вид, будто их отношения не изменились. Если он заставляет себя, если в этом союзе появилось что-то искусственное — а так оно и есть на самом деле, — то надо уметь делать выводы. Но не окончательные, ведь она не могла ошибиться в Рико. Единственное, что ей теперь надо делать, это говорить, будто у нее нет времени, под любым предлогом отказываться от встреч с ним. Пусть он звонит, пытается увидеть ее. Если это не поможет, тогда все станет ясно, хотя потерять его ей будет невероятно тяжело.

Отец был уже дома. Он работал в кабинете, хотя только что вернулся из Рима и должен был отдыхать. Рим занимает у него все больше времени, домой он возвращается раз в неделю, на день, самое большее на два. Когда отец войдет в правительство, ему придется постоянно жить в Риме. Ведь никто еще не видел министра, который ездит на работу из Милана.

— Ты не хочешь немного отдохнуть? — спросила она отца, здороваясь. — С работы на работу, самолет, автомобиль, конференция. Ты себя убиваешь, папа.

Пирелли улыбнулся, прижал ее голову к груди и отодвинул бумаги.

— А что ты предлагаешь?

— Pizzeria Porta Veneziana[18]. Ты согласен?

Он взглянул на часы. Было десять вечера, время ужина, когда миллионы людей заполняли пиццерии и рестораны Апеннинского полуострова, а также нескольких средиземноморских островов.

— Поехали, — решил он.

В машине сенатор сказал:

— Молодец, дочь. Действительно, нельзя работать словно ты автомат. Чувствую, что в последнее время я мало уделял тебе внимания. С Рико все в порядке?

— Да. Занят почти, так же, как ты, но мы все же видимся. В университете тоже спокойно, если не считать плакатов и листовок, на которые никто не обращает особого внимания. А ребята, которые придерживаются «красных» взглядов, не идут дальше листовок и плакатов. По существу их игры неопасны.

— Только бы терроризм не проник в университетские стены. Это был бы конец нашей цивилизации.

— Конец цивилизации! Его скорее следует ожидать совсем с другой стороны. Никто не может гарантировать, что атомное оружие не окажется в руках безумца. Что там бомбочки террористов, от которых гибнут единицы или даже несколько десятков человек! Почти невинная забава, с которой к тому же упорно борется полиция всех стран мира, по сравнению с тихими кабинетами политиков и военных, под охраной тех же полицейских, готовящих человечеству страшную катастрофу.

— Ну и ну! — засмеялся адвокат. — Моя дочь стоит на пороге большой политики и вдобавок занимает более радикальную позицию, чем ее собственный отец. Скажи мне, есть ли у меня шансы убедить тебя в правильности других взглядов?

— Тебе не надо меня убеждать. Ты хорошо знаешь, что я разделяю твои взгляды, впрочем, ведь ты же меня и воспитал. Но нельзя терять здравый смысл в оценке происходящего.

— Ты считаешь, что моя партия его теряет?

— Может быть. В последние годы это напоминает погоню за своим собственным хвостом. Вы никак не можете решиться изменить генеральную линию, отсюда кабинеты меняются чаще, чем растет цена на спагетти.

— Ты всерьез взялась за критику христианских демократов. — Пирелли не изменяло чувство юмора. — Я подумаю, не предложить ли твою кандидатуру в качестве советника правительства. Посмотри-ка, у нас будет где поставить машину.

Сенатор притормозил, увидев выезжающий с тротуара большой «Фиат-130», и быстро поставил машину на освободившееся место. До входа в пиццерию было несколько шагов. Уже много лет это была их любимая пиццерия, довольно старомодная, с печью, которая топилась дровами, и с выставленным для обозрения гостей столом, где по их заказам мастер готовил различные виды столь популярного в Италии блюда. Адвокат Пирелли с удовольствием ел там свою любимую пиццу.

Они вошли в зал. Сенатор дружески поздоровался с хозяином, который выскочил из-за прилавка, моментально вынес из подсобного помещения столик и стулья и поставил их на почетном месте перед своим рабочим столом. Тут же появилась литровая бутылка вина из собственного виноградника хозяина, а сам он немедленно взялся за приготовление двух тирренских лепешек.

Адвокат разлил вино и, попробовав его, сказал дочери:

— Я раздумываю над одной идеей, Моника. Ты сама видишь, что, оставаясь здесь, в Милане, мне тяжело справляться со всеми моими обязанностями. Милан как место для деятельности моей фирмы — город прекрасный, но достаточно раз в месяц приезжать сюда, чтобы присмотреть за делами. Короче говоря, я хотел бы продать наш дом и купить что-нибудь приличное в Риме. Но все зависит от тебя, я не хочу, чтобы ты не по своей воле меняла окружение и университет. Если ты хочешь окончить университет здесь, то, само собой разумеется, я не собираюсь заставлять тебя менять квартиру. Но все говорит о том, что мне придется постоянно находиться в столице.

— Хорошо, папа, что ты не хочешь решать за меня, но я не собираюсь одна жить в этом доме. Ты снимешь мне какую-нибудь квартирку, мне больше ничего не надо, а дом и в самом деле надо будет продать. Ты уже приглядел что-нибудь в Риме?

— Приглядел. Но один решать не буду, ты сама должна посмотреть дом.

— Ну, конечно. Раз мы там будем жить.

— Да, будем жить… Ты скоро выпорхнешь, дочка, выпорхнешь. Я теперь обречен на одиночество, и если бы не мое положение, дом был бы мне не нужен. Сколько с ним хлопот и расходов, все под присмотром чужих людей.

Моника погладила отца по руке.

— Ты один не останешься, папа, — сказала она серьезно. — Даже если я выйду замуж, ничто мне не помешает заботиться о тебе.

— Так обо мне нужно заботиться? Вы только поглядите на нее! — Сенатор, казалось, шутил, но в глубине души он понимал, что дочь права. Без Моники ему будет тяжело, и только упорная, самозабвенная работа спасет его от одиночества. — Но может случиться, что какая-нибудь римская дама захочет выполнять роль хозяйки нового дома…

— Это серьезно, папа?

— К сожалению, несерьезно. Но, но… Джианкарло мне говорил, что его Джиджи рвется в Милан. Это случайно не с тобой связано?

— В принципе нет. Ты ведь знаешь, что меня интересует другой. Правда, Джиджи писал о своем намерении навестить нас, но я ответила, что у меня свободное время появится лишь в следующие каникулы.

— Насколько я понимаю, Мораветти беспокоится за сына не в связи с его предполагаемым визитом сюда, а из-за намерения Джиджи перевестись в здешний университет.

— Я об этом ничего не знаю. Пусть сам решает. — Девушка пожала плечами.

— Бедный мальчик! Он ведь симпатичный и неглупый. Жаль, что у него нет шансов добиться твоей благосклонности, — вздохнул он. — Неужели у вас с Рико все так серьезно?

— Серьезно, несерьезно. Сейчас у меня есть он, и этого достаточно. А что будет дальше? Не знаю. Но не беспокойся, отец, ведь не такая уж я глупая.

— Правда. Но твой ум — это ум молодой девушки, а ведь я отец, за плечами которого большой жизненный опыт. К сожалению, есть разница.

— Я знаю, что ты меня очень любишь. — Моника тепло улыбнулась. — Но со мной еще ничего плохого не случилось. Лучше расскажи мне о своих столичных делах.

— Как хочешь. Пока идет работа в Главной комиссии. Подготовка программы и новой коалиции. На этот раз все будет не так, как раньше. Наша партия проиграет, если не изменит своих взглядов. Союзников надо искать среди левых. Вот почему социальная программа нового правительства станет настоящей сенсацией. Прежде всего конец всевластию монополий. Капиталовложения под строгим контролем правительства, налоговая политика будет основана на том, чтобы больше забирать у тех, кто лучше зарабатывает, а не наоборот, как было до сих пор.

— Это настоящая революция!

— И да, и нет. Будет немного шума, попыток оказать давление, может, даже протестов, но по сути дела закручивание гаек в налогообложении ничего не изменит. Но для масс это будет очевидным свидетельством того, что и в самом деле в нашей стране происходят какие-то изменения. Больше всего будут удовлетворены сторонники коммунистов, а их партия получит право войти в коалиционное правительство. В результате появится возможность образовать что-то вроде народного фронта, ну не совсем народного и левого, но во всяком случае в послевоенной действительности нашей страны появится что-то новое. К сожалению, такой ход событий не очень нравится нашему самому сильному союзнику. Американцы считают, что это ослабит ВЕТО. Однако они ошибаются, ибо к чисто военным вопросам коммунисты не будут иметь доступа. Этими делами должны заниматься определенные люди, специалисты, а как раз такими являются наши офицеры, особенно высший командный состав, к тому же все они без исключения получили образование в американских академиях и штабах. Однако нажим со стороны США на нас сильный. Кроме того, меня удивляет неожиданный рост заказов со стороны моих американских клиентов. И все они вдруг начали требовать, чтобы я к ним приехал.

— Ты поедешь?

— На следующей неделе на три-четыре дня. Я могу выкроить лишь несколько дней. Доделаю все, что нужно, а некоторых особо привередливых клиентов подготовлю к тому, что сам я уже не смогу вести их дела в Италии. Но зато пообещаю, что буду за их ходом присматривать.

— Ты не боишься, что часть этих людей уйдет в другие адвокатские фирмы?

Сенатор рассмеялся.

— Нет, как раз этого я не боюсь. Не знаю еще такого клиента, который отказался бы от услуг фирмы, владельцем которой является министр. Такова уж человеческая природа, каждый надеется чего-то добиться через правительственного чиновника.

— А разве такая надежда не реальна?

— Нет. Это невозможно. Элементарным условием работы в правительстве является отказ от адвокатской деятельности.

— А когда перестанешь быть министром?

— Возможно, вернусь в канцелярию, а может, и нет. Ты думаешь, что я не смогу стать профессиональным политиком? Я тебе прямо скажу, детка, карьера адвоката меня больше не интересует. Жить у нас будет на что. Я удачно поместил свой капитал. Вообще-то я должен тебе сказать, что я человек независимый, если вообще в этой стране кто-нибудь может так сказать о себе. По-настоящему людей, независимых от кого-то или от чего-то, в мире нет.

— Ты прав. Независимых людей нет. Я тоже зависима. У меня такое чувство, будто Рико подчиняет меня все больше и больше. Я завишу от его настроения, от того, есть ли у него для меня время или нет, решит ли он провести со мной день, вечер или ночь. Его ничего нельзя заставить делать, можно быть только зависимой от него. Это ужасно… — На тарелке Моники лежит едва тронутая пицца, на вилке — полумесяц креветки.

— Тебе не нравится?

— Нравится, все здесь вкусно. Знаешь что, папа? Мне почему-то немного хочется спать.

— Вот так история! Сама же предложила поехать на ужин, а здесь говорит, что устала. Вероятно, вся твоя сонливость быстро прошла бы, если бы вместо меня здесь был кто-то другой. Я прав?

Она принужденно засмеялась, а отец вынул из бумажника банкнот и, допив вино, встал из-за стола.

Дома Моника закрылась в своей комнате и долго лежала без сна.

Той же ночью в автомобиле, который несся по венецианской автостраде, Рико вел важные переговоры. В окрестностях Падуи машина остановилась у придорожного мотеля, чтобы ее пассажиры могли выпить кофе и рюмку коньяка, затем она снова помчалась по дороге, ведущей обратно к Милану. В нескольких десятках метров за автомобилем, везущим Энрико и некоего господина, который только что прибыл из Вашингтона, ехал Личио, стараясь держать постоянную дистанцию между машинами. На стоянке, расположенной в тридцати километрах от Милана, Рико пересел в свой автомобиль. А та машина, обычный «Фиат-132» с миланским номером, за рулем которой сидел Зифф, тут же уехала. До начала операции, как заявил шеф Рико, осталось только три недели. Сегодня ночь с пятницы на субботу, в воскресенье встреча с Тангенсом… Если окажется, что «Огненные бригады» еще не готовы, Тангенс будет выведен из игры. Это очень просто, достаточно только дать знак комиссару Липетти. В таком случае непосредственно руководить операцией пришлось бы Энрико, что было бы выходом вынужденным и крайне нежелательным. Воскресенье покажет…

Утро было солнечным, хотя кое-где еще плавали клочья тумана. Рико заехал за Моникой в девять, как они договорились, и уже минуту спустя их машина выезжала из города. Несмотря на воскресенье, движение на автостраде было большое. Предстоящий хороший октябрьский денек, похоже, соблазнил многих миланцев совершить экскурсию на альпийские озера. На этот раз с ними не было Личио, он получил выходной день. Рико счел, что охрана теперь вряд ли ему будет нужна, так, по крайней мере, он объяснил Монике. На самом же деле Личио улетел в Америку. Таким было решение Зиффа.

Девушка очень обрадовалась этому путешествию. По сути дела впервые со времени каникул на Сардинии они куда-то выбрались вместе, к тому же Рико заявил, что сегодня все его мысли будут заняты только предстоящей поездкой на озера.

— Итак, впереди у нас целый день, — решила еще раз убедиться Моника. — Ты никуда не торопишься, у тебя нет никаких дел, да?

— Да, Моника. Увидишь, как будет на озере, ни единого дуновения ветра, покой. Пообедаем там, где будет красивее всего. Хорошо? Ты сама выберешь место.

Моника с удовольствием слушала его голос. Исходящее от Рико спокойствие передалось и ей. Выходит, если он захочет, то может быть таким милым.

Недалеко от города Комо они свернули с автострады и по живописному шоссе, ведущему вдоль берега озера, не спеша поехали на север. В Ардженьо Моника предложила выпить кофе, но Рико не успел занять свободное место на краю стоянки, и им пришлось ехать дальше.

— Сейчас что-нибудь найдем, минутку, я тоже не прочь бы выпить кофе, — утешал он Монику. — Посмотри, много ресторанчиков уже закрыто, хотя такой прекрасный день и много туристов.

— Конец сезона, — сказала она. — Видишь, сколько закрыто пансионатов?

— Вероятно, некоторые еще работают. Вообще-то тут прекрасный воздух и мягкий климат. Когда я жил еще в родном доме, мать мне рассказывала чудеса о Комо. Она была там раз в жизни, еще маленькой девочкой. Так вот, когда я приехал в Италию, то решил поселиться поближе к озеру. Вот почему я выбрал Милан. Будь иначе, я не познакомился бы с тобой.

— Встретил бы другую.

— Конечно, но я выбрал тебя.

Вместо ответа девушка прижалась к нему. Он обнял ее одной рукой, другой держал руль. Два дня назад Рико изучил дорогу и уже знал, где находится пансионат вдовы Цуккерино. Сейчас будет Менаджио. Он посмотрел на спидометр — от таблицы с названием города ровно триста метров. Рико едет медленно, внимательно глядя на дорогу.

— Вероятно, здесь должно быть какое-нибудь кафе. Вон там, видишь?

Несколько столиков на тротуаре, два из них свободны, рядом автомобильная стоянка. Они остановились.

— Тебе нравится? — спросил Рико. — Тогда мы здесь устраиваем привал.

Они сели лицом к озеру. Слева виднелось белое здание на гранитном фундаменте. Все совпадает.

— Два cappuccino[19], — заказал Рико, зная, что Моника не любит кофе без молока, — и два «Vecchia Romagna»[20].

Вскоре большие чашки кофе с молоком и два коньяка стояли перед ними. Рядом сидела какая-то довольно разговорчивая компания с детьми, которые за обе щеки уплетали мороженое. Взрослые запивали минеральной водой итальянскую водку — граппу. Чуть подальше девушка нежно прижималась к парню, на столике перед ними стояли бокалы кока-колы со льдом.

— Ну и тепло сегодня, правда?

— Такие теплые дни бывают здесь осенью. В городе это так не чувствуется, — сказала Моника. — Не хотела бы я всю жизнь провести в городе.

— Не хотела бы? Тебе что нравится: деревня или маленький городок? — Рико сказал это, чтобы только поддержать разговор, ибо он уже заметил Замбетти. Тот шел с женой по направлению к пансионату. В нескольких шагах от кафе Замбетти неожиданно остановился и воскликнул:

— Рико? Собственным глазам не верю! Откуда ты здесь взялся?

Рико уже встал с места, подошел к ним и, поздоровавшись, обернулся, радостно улыбаясь, к Монике.

— Miss Pirelli, my girl friend[21], — представил он девушку. — А это профессор Замбетти, мой добрый знакомый, — уже по-итальянски сказал он Монике. — Мы познакомились в Америке. Свою жену Конни он оттуда и привез. Вы решили съездить на прогулку, так же как мы?

— Мы уже давно здесь отдыхаем. Вот в этом пансионате. — Замбетти рукой показал на стоящее сзади здание. — Что за встреча! Что пьете? Кофе? Мы уже пили перед прогулкой, но рюмочка коньяка нам не повредит.

— Карла! — подозвал он официантку. — Принеси-ка нам коньячку, того же, что пьют наши знакомые.

— Как дела? — спросил профессор у Рико. — Мне уже до чертиков надоела моя лаборатория.

— Похоже, ты еще не был в отпуске? Сидишь над новым изобретением?

— Что-то в этом роде. Из-за своей занятости я испортил Конни отдых. В тот раз, когда ты у нас был, Конни устроила мне скандал, заявив, что я ей совсем не уделяю внимания.

— Будьте начеку, ведь я теперь все больше понимаю по-итальянски, — сказала Конни, — и обо мне не сплетничайте. Do you speak English?[22] — спросила она. Моника кивнула. — Это прекрасно. Пусть они болтают о своих мужских проблемах, а мы можем поговорить о чем-нибудь другом. Готова поспорить, что сейчас у них речь пойдет о делах. Тебя зовут Моника, красиво. Ты давно знакома со своим парнем?

— Точно сказать не могу. Мы познакомились довольно странно. По телефону. То есть до того, как…

— Really?[23] По телефону? Ах, Моника, это должно быть ужасно романтично. Ты слышишь, о чем они говорят? Биржа, как котируются акции, словно этим и должен заниматься ученый. Твой Рико хоть бизнесмен, а мой? Деньги его не очень-то интересуют. Если бы было иначе, то он следил бы за поступлениями от своих внедренных изобретений, а этого он не делает. Вечно у него голова чем-то занята…

Конни обрадовалась, что наконец-то нашла слушательницу, и готова была продолжать в том же духе дальше, но тут вмешался Замбетти:

— Знаете что, девочки? Вы поболтайте, посплетничайте, а я заберу Рико на озеро. Я не предлагаю вам прокатиться, потому что там можно замерзнуть. Вроде бы тепло, но на воде уже довольно холодно.

И прежде чем они успели что-либо ответить, мужчины направились к пансионату, где в частном водном гараже их ждала нанятая профессором моторная лодка. Когда они выплыли на озеро, Замбетти уменьшил обороты двигателя, чтобы шум не мешал их беседе. И тогда Рико сказал:

— Слушай, не пройдет и трех недель, как парламенту будет представлено правительство новой коалиции. Почти наверняка премьером станет Пирелли, ибо он один является политиком с ничем не замаранным прошлым. Он не принимал участия ни в одном из прежних кабинетов и является основным деятелем своей партии, который выступает за соглашение с коммунистами. Такое предложение будет внесено на ближайшем заседании Главной комиссии христианско-демократической партии, в ближайшую среду. Думаю, что она его примет и, не ожидая решения президента, начнет предварительные переговоры. Поэтому времени у нас нет, понимаешь? Либо на деле будет проверена сила «Огненных бригад», либо оставь всю эту затею. Через несколько дней Пирелли получит правительственную охрану. И в Милан приезжать уже больше не будет.

— Для нас это не имеет значения. Мы можем все, что надо, сделать в любом месте, в Риме или в Венеции, где угодно. В двух городах, в Риме и Милане, конспиративные квартиры уже подготовлены. Что касается других городов, то на подготовку нам потребуется несколько дней.

— Другие города не входят в расчет. Кончай болтать. Трасса разработана? График?

— Все готово.

— Так когда же?

— Разве я обязан сейчас давать тебе ответ? Ты сам сказал, что у нас три недели.

— Это у меня есть три недели. У тебя значительно меньше.

— А конкретно?

— Неделя.

— Я тебе отвечаю: нет. И даже не потому, что это было бы трудно, а потому, что не ты будешь устанавливать сроки. Узнаешь после того, как все случится. По радио, телевизору, из газет.

Замбетти говорил все это, сидя за рулем моторной лодки и не глядя на Фабиани. Если бы он взглянул на Рико в эту минуту, то заметил бы, как исказилось его лицо. Фабиани мягко положил руку на плечо профессора, сжал его и сказал:

— Тангенс, у тебя неделя времени. И заблаговременно сообщишь мне о месте и времени акции. Назовешь адрес конспиративной квартиры и пароль, при помощи которого я смогу войти туда. И не пытайся от меня избавиться. В моей фирме, и здесь, и в Нью-Йорке, имеются сейфы, а в них очень подробная информация о моем сотрудничестве с тобой, а также с твоими людьми. Если со мной что-нибудь случится, это будет означать твой конец, Тангенс. Ну так как, дружище?

Профессор повернул к нему свое сильно побледневшее лицо и прошипел:

— Ну и сукин же ты сын, Рико! Но скажи-ка мне одно: почему тебе так важно все это сделать за неделю? Ведь точно так же успешно мы можем провести операцию и позже. Это даже вызвало бы более сильный резонанс: «Огненные бригады» посягнули на голову премьера. Ты пришел к нам, ибо в тебе будто бы горит та же ненависть, что и в нас. Ты даешь деньги и этим доказываешь, что ты с нами. Так почему же ты играешь только нашими картами? Рико, если когда-нибудь окажется, что я прав, то тебе конец. И тебе не помогут твои сейфы. Запомни это, сукин сын!

9

Адмирал Степпс вернулся в свой кабинет с кислой миной. Босс стал невыносим, он откровенно цепляется из-за любого пустяка. Ведь, кажется, были задействованы все возможные, даже самые тонкие ходы, чтобы вытащить Пирелли в США. Его лучших клиентов удалось убедить в том, что адвокат должен как можно скорее появиться здесь, в Штатах, естественно, в их же собственных интересах. Была также подготовлена тайная встреча, на которой все решилось бы. Согласно последним донесениям, Пирелли заказал себе место в самолете на вторник, другими словами — на завтра. А Босс заявил, что Пирелли не приедет, ибо в среду руководство партии решит рекомендовать его президенту на пост премьера нового правительства. Черт их всех побери! И неизвестно, что делать дальше. Босс не проронил ни слова. Может, он уже ни на что не годится, старый, склероз его съедает, да к тому же еще пьет, но держится за свое кресло как ненормальный. Президент вроде бы ему доверяет, но… Если на этот раз он проиграет, это будет последнее поражение Босса. И в самом деле, на кой черт такие сложные игры? Ведь можно этого итальянца просто пристрелить, и делу конец. Разве мало здесь парней, готовых выполнить такую работу? А этот занимается своими играми, внедряет своих агентов к террористам, давит на резидентов Главного разведывательного управления и пока что без толку. А ведь можно все это проще, проще… Эх, если бы встать во главе Национального совета безопасности, он знал бы, что и как следует делать. По-военному — проанализировать силы противника и собственные возможности, спланировать операцию — и в бой. Не то что этот штатский, который все больше производит впечатление неврастеника и размазни. Но как его тронешь? Скорее, он сам себя доконает. Нужно ждать, но не сидеть сложа руки. Над этим уже сейчас следует поработать, хотя перед ним стоит довольно трудная задача. Интересно, зачем Босс сейчас вызвал Зиффа?

— Этих говнюков из «Коза Ностра» я лично прикончу, — злился Босс. — Не будут лезть в мои дела, черт подери! Еще сегодня хочу здесь видеть их «отца» или «деда», этот тип должен быть у меня! А того, как его там, Личио, на всякий случай посадить за решетку. С Фабиани я разберусь сам, сейчас нельзя его отзывать. Ну и работнички у меня! Никого, совершенно никого не вижу на горизонте, кто бы проявлял желание работать по-настоящему.

Зифф не осмелился сесть, так как рассерженный Босс нервно расхаживал по кабинету. Зифф только следил за ним взглядом и молчал. Ведь он кратко доложил о своей поездке в Европу, привез самые последние донесения из Рима. Рико получил приказ ускорить операцию. Нет оснований сомневаться в том, что приказ будет выполнен. Так с чего у Босса такое плохое настроение?

— Послушай, Зифф. — Шеф остановился около него и направил палец прямо в грудь своего сотрудника. — Все должно решиться в ближайшие дни, и чтобы я тебя тут не видел. Поедешь снова в Европу и исключишь из операции всех, абсолютно всех наших людей, за исключением, естественно, Рико. В операции наступает решающий момент, любая неосторожность может нас погубить. И тут дело не только в наших интересах, речь идет о престиже государства. Помнишь, что творилось в мире после той идиотской операции в заливе Свиней? Именно с того момента Кастро стал известен во всем мире. Да и что там теперь вспоминать! Так вот, ты летишь еще сегодня и будешь иметь неограниченные полномочия. Все контакты Рико с нами будут идти только через тебя. Один ты, и только ты, кроме тебя ничего нет — лишь пустота, небытие, понимаешь? Отстраняя людей от этих дел, тем самым ты сохранишь все, чего они добились. Я уже послал шифровки. А теперь самое главное: Рико должен тебе докладывать обо всем каждые два часа, днем и ночью. Меня не касается, будете ли вы спать или балдеть, накурившись травки. Даю тебе военный самолет, база номер тридцать два, старт через три часа. Иди!

Зифф хотел еще что-то сказать, но решил, приняв во внимание состояние Босса, не морочить ему голову. Задание, которое он получил, означало, что для него осталось только два выхода. Если не повезет, то ему нечего будет делать на этой службе, — впрочем, тогда его ждет конец, как это здесь часто бывает с неудачниками. В лучшем случае окажется в больнице для неизлечимо больных. Брр! А теперь надо сохранить ясность ума и действовать очень аккуратно. У него осталось три часа до вылета, база находится рядом, так что он успеет доехать туда за полчаса. Оставшиеся два с половиной часа ему хватит, чтобы привезти сюда «отца семьи» этих чертовых итальяшек, которые всегда поставляли его стране гениальных гангстеров. Он вытянулся перед Боссом и вышел.

Полчаса спустя в резиденции правления компании механических прачечных, которая захватила монополию на всем Восточном побережье, появился посланец Зиффа и потребовал проводить его к председателю. Два спортивного вида «служащих» компании тут же заломили ему руки, едва он успел сказать, что является посланцем руководителя Главного разведывательного управления. Джентльмены быстро изъяли у него служебный знак и удостоверение разведывательного ведомства. Спустя две минуты его ввели в кабинет.

— Ну? — коротко спросил специалист по стирке.

— Босс ждет вас, мистер Джино, в своем кабинете. Вертолет подан.

Представительного вида гангстер был искренне удивлен. ФБР — это другое дело, их он не боялся, там у него были контакты. Но разведка? И к тому же на таком уровне? Этого он не ожидал. Нет, лично ему ничто не угрожало, он это знал. Такое приглашение не присылают по пустякам. Похоже, речь идет об очень важном деле.

— Идем, — сказал он и вызвал своих телохранителей.

— Вы остаетесь. Я нужен в Вашингтоне. Встреча с руководителем Национального совета безопасности. Дело государственной важности. Вертолет ждет, ребята. Вернусь вечером.

Хорошо сложенные мальчики превратились в соляные столбы. Их шеф, пропустив сначала гостя, покинул помещение прачечной компании.

В то время когда Зифф входил на борт бомбардировщика серии Б, приспособленного для перевозки грузов и людей, Босс как раз пожимал руку гангстера. Усадив его напротив, он сказал:

— Я вызвал тебя сюда, парень, не для дружеской беседы. Я не занимаюсь американскими гангстерами, а этих шпиков из ФБР терпеть не могу. Но это к делу не относится. Слушай, Джино, ты воткнул куда не следует своего человека, — он заглянул в бумаги и быстро их перелистал, — некоего Личио. Я велел запрятать его в тюрьму. А Фабиани тоже на тебя работает? Отвечай не задумываясь.

— Нет. Не работает. Но мы знаем, где он и что делает. В свое время я ему покровительствовал. Но нет, не работает, — откуда? Разведка — это не моя область.

— Так какого черта ты дал ему связного?

— Это не связной, это охрана. Нет, не его, ему велено следить, чтобы не нарушались интересы «семьи». Фабиани ведь мог во что-нибудь впутаться…

— Джино, предупреждаю, со мной шутки плохи. Что Фабиани делает для тебя?

— Клянусь моими внуками, что ничего. Осторожность подсказывает мне…

Босс махнул рукой.

— Хватит! У меня нет времени на такие мелочи. Пусть твоя «семья» мне поможет. Изучите структуру «Огненных бригад». Кто, где, сколько, откуда деньги. Меня интересует организация, а не идеология. Даю на это полгода.

— Это политика. Я такими делами не занимаюсь. — Джино поморщился. — У меня нет специалистов.

— Неужели! А последние выборы в конгресс? Нью-Йорком святой дух занимался или вы?

— Острая необходимость…

— Вот именно! Острая необходимость и заставляет меня обратиться с такой просьбой. Ну как, Джино?

— Это может сделать только «семья» на нашей старой родине. Я там самостоятельно действовать не могу. Вот почему мне придется туда поехать, попросить оказать кое-какую помощь…

— Полгода. Даю на это полгода. И одно условие: ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах, независимо от рода операций, которые будут проводить «Огненные бригады», им нельзя ни в чем мешать. Ни в чем! Договорились?

— Да-а. Но…

— Никаких «но», никаких сомнений, нашего разговора также не было. Можете возвращаться в Нью-Йорк. Вертолет к вашим услугам, сэр.

— Отлично. Только еще одно слово: что за это?

— За это? Я ждал такого вопроса. Год абсолютного покоя при условии, что не будете заниматься политикой.

Это был бесценный подарок. В одно мгновение рассеялись все сомнения и опасения Джино.

Усаживаясь в вертолете, гангстер хлопнул по плечу помогавшего ему подняться на борт сержанта и сказал:

— Поторопитесь, мальчики. Сколько вас? Трое? Получите по пять сотен. Поехали!

В двенадцать часов пять минут, согласно договоренности с «Коза Ностра», Босс имел беседу с глазу на глаз с президентом. В результате руководитель ФБР получил указание прекратить всякого рода операции против этой преступной организации, однако продолжать наблюдение за ее действиями. В конце беседы президент, который одобрил план Босса, сказал: «Да хранит нас Бог». Неплохо, подумал Босс, особенно когда речь идет о таком плане.

Из Белого дома он приказал отвезти себя домой, оттуда позвонил на службу, предупредив, что будет работать дома. Дома он, как обычно, сел с бокалом своего любимого виски и погрузился в раздумья. Все чаще приходили ему в голову мысли, что он функционирует, работает скорее только по инерции. Уж слишком быстро он сбрасывает с себя оболочку всемогущего руководителя секретных служб, чтобы погрузиться в минувшее. Его собственное, личное и уже такое далекое. Воспоминания стали дурной привычкой, потребностью, бегством от действительности. Забыть настоящее помогал алкоголь. Больше того, он стал смыслом жизни, ради которого можно было многим пожертвовать. Ибо при помощи бокала с темно-коричневой жидкостью он мог снова побыть с Люси.

Это был очередной триумф. Возвращение знаменитой актрисы в ореоле победительницы в азартной игре. Катера с репортерами сопровождали «Юнайтед Стейтс» в тот момент, когда он входил в порт Нью-Йорка. Люси с удовольствием позировала фотографам в своем палантине на палубе на фоне приближающегося города и в салоне лайнера. «Люси, что ты чувствовала, когда выиграла?», «В какой пьесе будешь играть в новом сезоне?» В конце концов, ему удалось овладеть ситуацией и объявить, что пресс-конференция состоится в театре.

На следующий день после возвращения Люси получила ошеломляющее предложение из Голливуда. Продюсер предложил ей полтора миллиона долларов за главную роль в новом фильме. Принятие предложения означало уход из мюзик-холла и тем самым поражение Стива. Без Люси, даже если ее роль он отдал бы самой гениальной актрисе, спектакль должен был провалиться. Люди покупали билеты только из-за нее. Когда она по телефону заказала билет на самолет до Лос-Анджелеса, он все понял.

— Поеду посмотрю на месте, ведь я еще незнакома со сценарием. Может, он мне не понравится, — сказала Люси вечером.

Следующим утром состоялась пресс-конференция. Но уже без нее. Печать Западного побережья без конца писала о Люси и ее несчастном муже, которого она бросила ради фильма и дальнейшей карьеры. Итак, это уже конец, он был уверен, что конец. Люси каждый вечер звонила и повторяла, что еще ничего не решила, а газеты пишут глупости. Было бы лучше, если бы он приехал к ней, они должны показаться вместе на нескольких приемах, чтобы прекратить сплетни. «Стив, ох, Стив, мне здесь плохо без тебя». Уже начались съемки, а она продолжала звонить и повторять одно и то же. Зачем? На что ей был этот обман? Он вежливо выслушивал Люси, не прерывал, не нервничал и не злился. А тем временем начал прикрывать свои дела в развлекательном бизнесе. И понемногу посматривал, на кого бы ему поставить в политике. Все, что он делал, было лекарством от отчаяния.

Уже тогда Люси была обречена. Он начал отдавать себе в этом отчет с того самого дня, когда случайно увидел на ее туалете небольшую пластмассовую шкатулку. Он не был наивным человеком. Знал, что содержится в коробочке. Героин. Героин и безумие азарта. Депрессия и взрывы страсти. Уходы и возвращения.

Вот тогда-то они и поехали в это путешествие по Европе, и он не запрещал ей играть, даже наоборот, поощрял игру в казино. Каждый день проверял ее косметику, сумки, одежду — и все безрезультатно. Эти несколько недель без наркотиков оказались исключением. Героин заменила рулетка. Поэтому после возвращения она искала удобного случая, чтобы избавиться от него и вместе с тем от борьбы за право на принятие обычной дозы. Люси не хотела с ним бороться и поэтому сбежала. Как-то по телефону она попросила, чтобы выигранные в казино деньги он поместил куда-нибудь на свое усмотрение и выслала ему чек с невероятно большим авансом — там было полмиллиона. Люси хотела, чтобы Стив был ее банкиром, себе она уже не доверяла. Когда как-то однажды ночью оттуда зазвонил телефон и он не услышал ее голос, Стив сразу же понял, что случилось несчастье.

Он был ее мужем. Его отвезли прямо в морг. Закон требует, чтобы труп опознали. Закон не считается с человеческим горем, а заставляет начать следствие в случае внезапной смерти. По этой же причине не пощадили и Стива. Люди копались в их жизни, терзали его вопросами, мучили. Наконец нашли убийцу из банды торговцев наркотиками. Несколько недель Люси не платила им за очередные партии, а когда этот человек начал ей угрожать, решила позвонить. Стив никогда не узнает, кому она хотела позвонить: ему или в полицию. Однако он был уверен, что ему. Ведь у него хранились ее деньги. «Ну что же, мистер Джексон, вы — единственный человек, который был заинтересован в смерти вашей жены. Вы все наследуете, ведь детей у вас нет». Все это было бы смешно, если бы ему не было так больно. Пусть делают, что хотят, пусть подозревают, полицейские, куриные мозги…

Вины его доказать так и не смогли. Он даже не брал адвоката, жаль было тратить деньги, чтобы оправдываться перед таким дерьмом. Вернувшись в Нью-Йорк, Стив совершенно порвал отношения с окружавшим его ранее обществом — он избегал актеров, режиссеров, музыкантов и не хотел в дальнейшем иметь с ними ничего общего. Когда они навязывались — оскорблял их, заявляя, что именно из-за них, сукиных детей, он потерял жену.

Все решили, что он сошел с ума, что наверняка его поместят в клинику для умалишенных, что в его голове что-то произошло и не совсем ясно, в Люси ли дело. Стив уехал из города. Но перед тем, как это сделать, он вызвал специалистов, чтобы ему с фотографической точностью определили, что и где стоит в квартире. Джексон заявил, что на новом месте он хочет иметь абсолютно такой же интерьер. Все так и получилось. Он снял в столице соответствующие апартаменты, которые велел перестроить, а затем все перенес и поставил, как это было в их нью-йоркской квартире. Даже косметика Люси стояла на туалете в том же порядке, а в гардеробе висели ее платья в соответствии с цветами радуги. И так все должно оставаться до конца его жизни. Столько уже лет прошло со дня ее смерти, столько событий произошло в мире: замерли пассажирские трансатлантические лайнеры, побежденные самолетами, проходили войны, появилось космическое оружие, способный продюсер из шоу-бизнеса стал совершенно другим человеком. Только в этой квартире без изменений жила память о Люси.

Рядом с креслом стоит пустая граненая бутылка виски. Вторая выпита до половины, Боссу не хочется идти за льдом, тогда придется встать и куда-то идти. Теперь виски может иметь тошнотворный вкус, но ему уже все равно. Еще немного нужно подождать, и он услышит ее голос из спальни: «Стив, ты не видел моего жемчужного ожерелья?» или «Дорогой, застегни мне платье». Но сегодня он может не услышать ее голоса: Люси вернулась поздно из театра и будет спать. Когда она проснется, Стив будет уже на работе. Надо запретить ей работать. Каждый вечер танцевать и петь одно и то же в течение стольких лет? К черту театр, кино, актеров, всех этих подонков, среди которых по недоразумению оказалась Люси. Лучше всего уехать жить в Европу. Вполне можно купить что-нибудь на юге Франции или в Испании, а если вдруг взять да построить дом на Майорке? Деньги у них есть, но, по правде говоря, страшно мало времени.

Бренчит и мигает красным огоньком что-то в углу комнаты, но ему не хочется поднимать трубку, вероятно, какой-нибудь идиот из Совета желает о чем-то его спросить. Он готов поспорить, что это Степпс, полуадмирал. Да, именно это подходящее звание для него, полуадмирал, все равно как полоумный, трясет портками со страху перед ним и перед каждым, кто в состоянии принять какое-нибудь решение. О, уже перестал звонить, только перед глазами у Босса пульсируют разноцветные круги.

— Вы только посмотрите! Совершенно пьяный, и дух здесь как в кабаке. Ну и набрался! — Адмирал выглядел очень довольным и с улыбкой наблюдал за действиями доверенного врача Совета безопасности, человека, поклявшегося под присягой, что он не будет разглашать сведений о том, чем занимается в управлении.

— У старика здоровье, как у быка. — Степпс с уважением покачал головой. — Так налакаться, прожив три четверти века! Сколько он выпил? Две четверти?

Босса перенесли на кровать, врач снова измерил давление и послушал сердце. Обычное отравление алкоголем. Никаких особенных симптомов, но, принимая во внимание возраст…

— Господин адмирал, я здесь останусь, это моя обязанность.

— Отлично, доктор. Когда он не поднял трубки экстренной связи, а я знал, что он дома, мне в голову пришло черт знает что. А он всего лишь напился. Ты видел эту батарею в баре? Ну ладно, я пошел.

Степпс вернулся в управление, взял последние шифровки, читать которые он имел право лишь тогда, когда в Вашингтоне не было Босса. Через несколько часов должна начаться операция «Адвокат». Степпс долго думал, сообщить ли президенту с случае с Боссом. И все же он не мог упустить такой случай. «Господин президент, докладываю вам в отсутствие шефа, которому стало плохо. Так вот, начало операции в восемь пятнадцать по Гринвичу…»

Стало плохо… Уж президенту расскажут, в чем заключается это его плохое самочувствие. Старик устал от работы, пора бы ему на покой. Тайный алкоголик, это самый худший вариант. В одиночестве можно задумать такое, что государство зашатается. А в самом деле, почему людей, выдвигаемых на такой ответственный пост, не обследуют на предмет здоровья и пороков? Ведь Босс много лет путался с актрисами, на одной такой даже женился, а она пила и баловалась наркотиками, пока ее не убил какой-то любовник. И такого типа из разложившейся среды берут в Совет безопасности? Ну что же, если бы не его заслуги перед президентом, наверное, сегодня о нем никто бы не знал.

Несмотря на легкомысленный вид, Джиджи Мораветти был человеком упрямым и шел к поставленной себе цели, не обращая внимания на трудности. До сих пор все свои потребности, от мопеда до отслужившей срок малолитражки, он удовлетворял сам, собирая средства на их приобретение и не обременяя кармана отца, который безусловно выдержал бы и не такие расходы, но Джиджи предпочитал добиваться всего сам. Вот почему он иногда прирабатывал на эти свои прихоти и не боялся труда. Но на этот раз то, чего он хотел, не было обычной прихотью. Моника нравилась ему больше, чем может нравиться красивая девушка, а в конце каникул он понял, что влюблен. То, что она его явно отвергала, что не хотела даже поддерживать переписки, означало, что ему следовало попытаться найти другой путь.

Разговор с отцом состоялся серьезный. Правда, Джиджи свое желание перейти в другой университет аргументировал страшно интересными лекциями миланского профессора Фанзони, но отца ему обмануть не удалось. «Ну что же, мой мальчик, синьорина Пирелли — это достаточно серьезный повод для того, чтобы влюбленный человек совершил множество глупостей. Я тебя понимаю, Джиджи, и не намерен тебе мешать. Денег я выделю побольше, чтобы ты смог снять квартиру. Добивайся ее как умеешь, но не забывай об учебе. Обещаешь?»

Естественно, Джиджи пообещал, обрадовавшись тому, что в результате с отцом все прошло гладко. На следующий день он оформил все дела в деканате, а вечером загрузил по самую крышу свой старенький драндулет, чтобы отправиться на север.

Предварительно Джиджи по телефону заказал комнату в недорогом пансионате на Корсо Буэнос-Айрес. Прибыл туда он уже под утро, измученный черепашьей ездой по одной из самых современных в Европе автострад. Ну что же, лучше машину ему сейчас не купить, а для поездок по городу и такая сойдет.

В девять часов Джиджи позвонил Монике. Никто не поднял трубки. Тогда он поехал в университет сдать документы и внести плату, после чего отправился в здание юридического факультета. Там Джиджи изучил расписание лекций по курсам. Сегодня с восьми утра шел семинар по гражданскому праву для студентов второго курса. Аудитория номер семь. Он на секунду приоткрыл дверь, этого было достаточно, чтобы увидеть Монику.

Неизвестно почему, он вытер пот со лба и тяжело вздохнул. Подожду ее здесь. Через полчаса двери зала, где проходил семинар, открылись.

— Buon giorno[24], — тихо сказал он.

Моника резко обернулась.

— Это ты? — удивилась она. — Ты здесь?

— Как раз сейчас занимаюсь переводом в твой университет, может, тут у меня дела пойдут лучше, чем в столице.

— Тебя выгнали?

— Ничего подобного. Перехожу по собственному желанию.

— Ну что же, вольному воля. — Она пожала плечами. — Наверняка мы теперь не раз увидимся. А пока прощай, я спешу в суд.

Девушка помахала ему рукой и поспешила следом за сокурсниками. Джиджи, конечно, был готов к холодному приему, но не ожидал такого безразличия к его появлению в Милане. Как будто он был обычным прохожим. Молодой человек присел на скамейку, ему уже не хотелось никуда идти и ничего делать. Он должен выбрать подходящий момент и сказать ей, что не будет навязываться и преследовать своими ухаживаниями. Но, черт побери, он имеет право надеяться, что Моника будет с ним обращаться как со своим товарищем. По университету или по совместно проведенным каникулам, но как с товарищем, с которым беседуют, учатся, обмениваются конспектами или книгами. И все же это странно. Неужели она так влюблена в этого красавчика с катером? Джиджи ничего о нем не знал, кроме того, что это ее парень, которого она бросила на время каникул и как тогда казалось — надолго или навсегда. Фамилия парня ему была неизвестна, но Джиджи вспомнил, что как-то в разговоре Моника назвала его Робертом и сказала, что он старше ее на один или два курса.

Его неожиданно охватила жажда деятельности, и он решил узнать что-нибудь об этом красавчике у своих будущих коллег. Отыскав университетское кафе, он заговорил с первым же встречным студентом.

— Я ищу парня Моники Пирелли. Не знаешь такого?

— Пирелли? Это, наверно, не с моего факультета, я с биологии.

— С юридического.

— Тогда спроси вон у них. — И он показал рукой на столик около буфета. — Там сидят юристы.

Так Джиджи и сделал. И попал в точку.

— Парень Моники? Роберт? Вот он. — Одна из сидящих девушек показала пальцем на входящего как раз в этот момент студента. — Что-то их вместе в последнее время не видно. Не отбил ли ты ее?

Она не получила ответа, ибо Джиджи уже направлялся в сторону вошедшего.

— Моя фамилия Мораветти, перехожу на ваш факультет из столицы. Ты Роберт, да? Мы могли бы поговорить?

Они сели и посмотрели друг на друга.

— Не сердись, что я так с ходу. Ты мне можешь сказать, что происходит с Моникой?

— Ничего особенного. Учится.

— Разве она не твоя девушка?

— Нет. Да и никогда ею не была. Мы дружили.

— В прошлом?

— Именно так.

— И ты с ней вообще не встречаешься?

— Уж больно ты любопытный, даже слишком. Ты не считаешь, что этот твой допрос, мягко говоря, нетактичен?

— Извини. Я интересуюсь Моникой. Это мое дело, так же как то, что было между вами, дело твое. Я встречался с ней во время каникул. И что-то там мне не понравилось. Неожиданно появился тип, который, как мне кажется, имеет на нее какое-то магнетическое влияние. В его присутствии она становится совершенно другой. Словно очумелой. Что ты знаешь о нем?

— Ничего, и не хочу знать. Ты не такой уж наивный парень, вероятно, знаешь, что, если девушка выбирает…

— Знаю, но не могу побороть тревоги. Я не собираюсь ей навязываться. Но… но, может быть, Монике нужно в чем-то помочь?

— Не понимаю, чем ты встревожен. Она влюблена, это достаточно ясно объясняет ее поведение в присутствии того человека. Чего тут искать? У тебя нет шансов, коллега, и ты должен с этим примириться.

— Хорошо. Предположим, я примирился. Еще один вопрос: ты ее ненавидишь?

— С чего это тебе пришло в голову? Ненавижу? С какой стати? Она мне нравилась и нравится, я считаю ее стоящей девушкой.

— Отлично. Итак, если мне потребуется твоя помощь, я могу рассчитывать на нее?

— Помощь ей? Конечно же не откажу, но мне кажется, что она ни в чьей помощи не нуждается и не ждет ее. Ты немного смешон со своими предчувствиями. Ты и в самом деле приехал сюда учиться или просто-напросто служишь в римской полиции?

Джиджи грустно улыбнулся и протянул Роберту карточку.

— Это визитная карточка моего старика, чтобы ты не сомневался. Я живу на Корсо Буэнос-Айрес, тут написан адрес.

Роберта немного рассмешила горячность его нового коллеги по университету, и он написал на салфетке свой адрес.

До вечера Джиджи бесцельно болтался по городу. Ужин он съел в пансионате. Решив больше не звонить Монике, он сел в свой автомобиль и поехал к ней. Джиджи не знал, что без согласия какого-нибудь жителя микрорайона въезд на его территорию запрещен. Он пытался объясниться со стражником у шлагбаума, но это не помогло. Пришлось отъехать, оставить автомобиль у придорожного бара и отправиться пешком. Перескочить ограждение было нетрудно. Через несколько минут он оказался у дома Пирелли. Окна на втором этаже были освещены, внизу темно. У гаража стоял «Фиат-132». Значит, кто-то в доме был. И что дальше? Неужели он пришел сюда для того, чтобы в этом убедиться? Ведь он уже виделся сегодня с Моникой, так какой же найти предлог для визита?

Джиджи ругал себя за то, что с утра руководствуется эмоциями, а не разумом. Практически он напрасно потерял целый день. Как влюбленный дурак он сторожит под окном любимой, чтобы поймать ее взгляд. Становится настоящим посмешищем. Неожиданно зажегся свет в комнатах на первом этаже — Джиджи отступил назад и вошел в подъезд большого жилого дома, находящегося напротив. Двери открылись — из дома вышел какой-то мужчина. В тот момент, когда он садился в «Фиат», Джиджи его узнал. Это был сардинский возлюбленный Моники. Машина отъехала от подъезда и направилась к выезду из микрорайона.

Джиджи выбежал из подъезда и внимательно огляделся. К счастью, где-то рядом заурчал двигатель, и зажглись фары автомобиля. Джиджи подбежал к машине и рванул дверь.

— Извините, пожалуйста, не могли бы вы меня подвезти? Моя машина сломалась, она здесь недалеко.

Он услышал вежливое приглашение садиться, и тут же хозяин автомобиля спросил:

— Что случилось с вашей машиной?

— Вероятно, свечи или карбюратор, — буркнул он, вглядываясь в даль. Есть. Оранжевый свет фар — это «Фиат». Господи, только бы его не упустить из вида. Симпатичный водитель рассказывал о неисправностях своей машины и ехал не торопясь. Джиджи поддакивал, не спуская глаз с идущей впереди машины.

— Вот здесь, у бара, высадите меня, пожалуйста.

Остановив машину, ее владелец предложил свою помощь, чтобы найти неисправность в маленьком «Фиате». Джиджи не оставалось ничего другого, как, включив зажигание, крикнуть: «Полиция! Не мешать!» Он погнал машину вперед. Вопреки правилам уличного движения, вынуждая тормозить другие автомобили, «Фиат» Джиджи выскочил на улицу. А вежливый водитель остолбенело смотрел ему вслед.

Скоро он оказался на главной улице, ведущей к центру города. К счастью, все машины здесь ехали с умеренной скоростью, но их была целая вереница. Не обнаружив желтый «Фиат», Джиджи нажал на газ, обгоняя идущие впереди машины, водители которых многозначительно крутили пальцем у виска. Должно быть, это выглядело смешно: маленький «Фиат» мчится, обгоняя быстрые и дорогие машины. Вот перекресток и красный свет светофора. Есть! Есть желтый «Фиат» на правой полосе, Джиджи стоит немного сзади, но на крайней левой полосе движения. Господи, только бы он не свернул! Увы, загорается зеленая стрелка поворота вправо, и «Фиат» исчезает. Ситуация безвыходная — Джиджи заблокирован. Когда машины трогаются, Джиджи включает указатель правого поворота и врезается в поток автомашин. К счастью, его пропускают. Но желтый «Фиат» куда-то пропал. Однако Джиджи не сдается — его машина мчится вперед. И вот он видит, как тот сворачивает в какую-то поперечную улицу. Еще немного — и преследуемый перед ним.

Джиджи думает только об одном, как бы не потерять «Фиат» из вида и не дать понять его владельцу, что за ним кто-то следит. Еще несколько сот метров, и желтый «Фиат» въезжает на паркинг у стоящего довольно далеко от улицы большого жилого дома. Джиджи проезжает дальше и останавливает машину рядом с тротуаром. Ему каким-то образом удалось воткнуть автомобиль в узкую щель между стоящими машинами. В том-то и заключается преимущество маленького «Фиата». Теперь Джиджи медленно идет к дому. Он долго внимательно наблюдает за тем, загорятся ли какие-нибудь темные окна, но во многих из них зажигается и гаснет свет. Все напрасно.

Но главное, что Джиджи теперь знает, где живет этот тип. Но зачем ему это и откуда такое страстное желание узнать его адрес — он не знает. Джиджи снова медленно возвращается к машине и едет в пансионат. На часах уже одиннадцать часов вечера.

Напевая одну из мелодий Модуньо, Моника старательно укладывала в чемодан свою одежду. Она страшно довольна. Рико преподнес ей приятный сюрприз.

— Мне надо слетать на несколько дней в Париж. Ну что же, если ты не передумала и хочешь ехать со мной, то пожалуйста, — сказал он, сразу же как вошел, и вручил букет ярко-красных орхидей.

— Это правда? Ты возьмешь меня с собой? Рико, ох любимый мой… — Она бросилась ему на шею. — Конечно поеду. Когда?

— Завтра. Я на всякий случай заказал авиабилеты на десять часов. Ты сможешь поехать?

— Да. Ведь всего на несколько дней, это не имеет значения, пропущу немного лекций, но все можно наверстать. Правда? Ты не представляешь себе, как я рада! Да, завтра прилетит отец, он будет жалеть, что меня не застанет. Ну ничего, я ему сегодня попозже позвоню, предупрежу… Когда мы вернемся? В субботу? Отлично. Рико, Рико, это же и в самом деле прекрасно!

— Правда, нехорошо получается с твоим отцом. Я люблю его за открытость. Конечно, он будет огорчен. Так когда он прилетает?

— Как обычно, вечером. Переночует, утром сделает все свои дела в канцелярии, а вечером наверняка улетит в Рим.

— Жаль, что вечером, — сказал Рико. — Если бы утром, то ты могла бы с ним встретиться в аэропорту. Но в конце концов эти несколько дней пролетят быстро. И так сенатор теперь редкий гость дома, ведь иногда вы не видитесь по нескольку недель.

— А вскоре разлука будет еще более долгой. Отец решил продать дом и купить что-нибудь в Риме.

— Так вы переезжаете? — удивился Рико.

— Отец. Я останусь здесь до конца учебы.

— Браво! А я уже думал, что мне придется просить мое начальство перевести меня в Рим, — засмеялся Рико и неожиданно сказал: — Жаль, что ты не увидишься с отцом.

— Ты ужинал? Я сделаю что-нибудь поесть, но при условии, если посидишь со мной на кухне. Не хочешь? Торопишься? Господи, когда же наконец у нас будет больше времени друг для друга? Может, в этой поездке… Наконец-то, Рико!

Сразу же после его ухода она начала собираться. Вроде бы на несколько дней, но кое-какие вещи надо взять — две пары брюк, платья, туфли на низком каблуке, на высоком — на случай, если придется идти в ресторан… Собравшись, она подняла телефонную трубку и позвонила отцу.

— Это хорошо, что ты на месте. У меня для тебя новость. Рико пригласил меня на несколько дней в Париж. Нет, он едет по служебным делам… Ты, наверное, не имеешь ничего против, правда? Когда я возвращаюсь? В субботу. Мне очень жаль, что ты завтра будешь один. Но ведь это ты оставляешь меня надолго одну. Что ты говоришь? Ты прав, когда имеешь дочь, то должен быть готов к этому… Спасибо тебе, папа. А когда назначение? В пятницу? Могу ли я уже сейчас поздравить тебя? А вообще-то я буду звонить из Парижа, как только узнаю. Замечательно. Целую тебя, не сердись.

Она счастлива. В самом деле, впервые в жизни она чувствовала себя совершенно счастливой. Все ее сомнения и переживания из-за холодности Рико сегодня развеялись, он ее любит и доказал это. И в самом деле, вряд ли ему так уж необходимо ее общество, он ведь едет по служебным делам, но, зная, как она мечтала об этом, он не колеблясь предложил ей поехать с ним. Моника когда-то еще маленькой девочкой была в Париже. Она ездила туда с отцом во время каникул, но у нее мало что осталось в памяти. На лифте поднимались на железную башню, откуда был виден весь Париж, сходящиеся в центре улицы. Больше ничего Моника не запомнила. На этот раз она постарается наверстать.

Итак, с Рико все в порядке. С отцом тоже. Не сегодня завтра отец станет важной персоной. Он заслужил такой высокий пост больше, чем кто-либо другой в этой стране. Она уверена, что отец спасет свою партию и сохранит спокойствие Италии. Только он один способен это сделать. Хорошо иметь такого отца.

Завтра в девять тридцать они встретятся с Рико в аэропорту. Завтра. А сейчас надо ложиться спать.

В зал ожидания аэропорта она вошла сразу после девяти. Это потому, что такси ехало быстрее, чем она ожидала, — объясняла сама себе Моника свое нетерпение. Ну что же, придется посидеть и подождать.

Рико предстал перед ней точно в половине десятого.

— Это хорошо, что мне не надо тебя ждать. Давай чемодан, идем оформлять отлет. — Он легонько коснулся ее губами. Моника почувствовала запах одеколона, которым он пользовался, и в этот момент волна счастья снова захлестнула ее.

Рико отдал билеты и багаж, они прошли через контроль и очутились в другом помещении, где было полно магазинов «free of tax[25]». Рико купил бутылку хорошего виски и такого же хорошего французского коньяка. Тут диктор объявила посадку на самолет «Аль Италиа», летящий в Брюссель. Рико потянул ее к выходу.

— Ведь это Брюссель, а не Париж, — сказала Моника удивленно.

— Да. Полетим через Брюссель, там у меня есть дела, которые нужно решить еще до Парижа, — небрежно ответил он и обнял ее. — Не все ли равно?

— Ты прав. Только бы вместе с тобой.

10

Боевая группа «21» уже десять дней проходила карантин. Ее участники выполняли приказ — им категорически запрещалось покидать квартиру. Их было семеро — четверо мужчин и три женщины. И только за два часа до начала операции их должны были ознакомить с ее целью и планом проведения. Они знали, что речь идет о похищении, потому что для этого в одной из комнат квартиры была оборудована специально изолированная темная кабина. Однако они не имели представления, кто должен быть похищен, и не знали о времени начала операции. Только одна из девушек, Кора, имела право покидать квартиру и ежедневно покупать продукты, впрочем, она делала небольшие закупки, чтобы никому не бросалось в глаза, что девушка покупает больше обычного. Основные продукты были давно уже доставлены на квартиру, так что ежедневно оставалось только покупать фрукты, масло или несколько кусков мяса. Кора являлась полноправной хозяйкой квартиры, находящейся в фешенебельном здании с апартаментами, в котором она устроила себе мастерскую. Кора занималась графикой, некоторое время она жила вместе с отцом, который неожиданно заболел и при помощи заботливых соседей на «скорой помощи» был отправлен в больницу. С тех пор Коре приходилось постоянно информировать о состоянии здоровья отца встречавшихся в лифте или магазине соседок. Сначала речь шла о диагнозе: кровоизлияние в мозг. Об интенсивном лечении. Кора каждый день ездила в больницу. Затем отцу стало лучше, он пришел в себя, но отнялась правая сторона. Через несколько дней снова улучшение, ей сказали, что скоро она сможет забрать отца из больницы и ухаживать за ним дома. «Да, да, ничего нет лучше домашнего ухода, — поддакивали соседки. — Когда болел мой муж…» Кора вежливо выслушивала рассказы о болезнях родственников соседей и, возвращаясь домой из магазина, подробно докладывала руководителю группы содержание разговоров.

Все шло согласно плану. Члены группы занимались чтением, смотрели телевизор, иногда играли в карты. Кора была любовницей шефа, поэтому официально имела право проводить с ним ночи, остальным девушкам запрещалось вступать в близкие отношения с парнями, что соблюдалось так же строго, как и запрет на алкоголь, даже в виде пива.

Они ждали связного, который должен был изложить план операции и дать сигнал к ее началу. В послеобеденное время по приказу руководителя проходили идеологические дискуссии. Группа «21» миланской колонны была самой надежной и кристально чистой в идейном отношении группой готовых на все смертников. О каждом из них Тангенс имел полную информацию, они же, само собой разумеется, о нем ничего не знали, кроме псевдонима. Люди из этой группы провели уже несколько операций, все они прошли успешно и без потерь. Однако они не были лишь роботами, нацеленными на совершение террористических актов, а прежде всего — борцами за идею. Именно борцами они себя и чувствовали и поступали так, как должны поступать солдаты, выполняющие определенное задание на территории, занятой врагом. Этим врагом было государство. Государство исторически скомпрометировавшей себя формации, какой является капитализм. А также государство реального социализма, которое было для них синонимом нереализованных возможностей. Недавно они дискутировали над проблемой отхода европейских интеллектуалистов от левых партий на примере эволюции Сартра. Разочарование этих людей свидетельствовало о том, что левые проиграли. Вот почему необходимо последовательно и бесповоротно разрушить структуру государства, и прежде всего государства капиталистического.

— Человечество охватило безумие вооружений, — сказал руководитель группы, — но когда мы констатируем этот факт, то лишь упрощаем вопрос. Не человечество вооружается, а вооружаются государства. Если спросить у любого трудящегося человека в мире, согласен ли он с тем, чтобы у него забирали заработок, а эти деньги предназначались на производство смертоносного оружия, то каждый ответит, что он хотел бы другого. Так вот, не обычные люди совершают преступление, вооружаясь, а структуры государства. Если мы начинаем борьбу, если отвергаем обязательные для всех законы, то делаем это исключительно для того, чтобы спасти человечество от самоуничтожения. Правда, существует проблема жертв. От наших рук гибнут и будут гибнуть виновные и невиновные, но что значат отдельные жертвы по сравнению со стоящей перед нами святой целью?

— Все мы рождаемся, чтобы жить, — сказала Кора, — в том числе и дети из развивающихся стран, где царствует голод. Заранее известно, что половина из них должна умереть, а та часть, которая выживет, жить будет в два раза короче, чем люди богатого Севера. Неужели тот факт, что люди мирятся с этим явлением, не является бо́льшим преступлением, чем наши террористические акты?

— Риторика, риторика, — ворчал Кола́, самый молодой член группы, бывший студент университета в Монпелье, исключенный за то, что бросил гранату со слезоточивым газом в зал, в котором заседал ученый совет. Это был протест против ограничения государственных субсидий на стипендии. — Мы без конца оправдываемся друг перед другом, пытаясь найти объяснения нашим действиям. А ведь перед тем, как оказаться в «Огненных бригадах», каждый из нас сам должен был принять решение. Вот тогда и надо было обо всем этом думать.

— Неправда. Мы не автоматы, убивающие ради убийства, — возразила Кора. — Мы солдаты, осознавшие цель, ради которой боремся.

Комендант «Огненных бригад» все больше раздумывал над тем, какую в действительности роль выполнял в организации Рико. Это не заурядный провокатор, рассуждал он, вспоминая все операции, которые в прошлом могли быть парализованы полицией, если бы она и в самом деле имела своего человека в их организации. И все же то, с какой легкостью и самоуверенностью Фабиани вынуждал его, Тангенса, проводить конкретные акции, вызывало опасения. Даже самую большую и наиболее эффектную операцию, к которой они готовились, невозможно было провести без его помощи. В Риме вот-вот должны сообщить о назначении сенатора. День этот так близок, что Пирелли вынужден был отказаться от поездки в США, куда его звали срочные дела. Рико стал почти членом семьи сенатора, поэтому знал много, очень много. Когда он в первый раз предложил использовать сенатора в качестве детонатора политической бомбы, Тангенс сам поразился смелости плана. Но, подумав, признал, что это самая лучшая идея, которая когда-либо приходила ему в голову. Смелый путь, который выбрал Рико, чтобы сблизиться с дочерью Пирелли, убедил профессора в том, что он имеет дело с незаурядным человеком. Замбетти не упустил возможности сам проверить некоторые данные из американского прошлого Рико, что не составляло труда во время очередного совершаемого во славу науки путешествия в США. Все совпадало, Рико не обманывал. Однако… Что-то Тангенсу не нравилось, — уж больно некоторые дела шли гладко. На всякий случай он не посвящал его в подробности плана похищения, хотя должен был, разумеется, принять во внимание предложения этого человека. Без всякого сомнения, после похищения сенатора полиция в первую очередь займется человеком, который часто бывал в этом доме. Значит, Рико должен иметь алиби, подтвержденное дочерью Пирелли. Поездка по делам фирмы — хорошая идея, а еще лучше, что дочь сенатора по собственной просьбе будет его сопровождать.

Профессор Замбетти, как обычно, остался в институте, чтобы поработать до позднего вечера. Поэтому у него было время, чтобы еще раз продумать весь ход операции. Он посмотрел на часы, было около десяти вечера. Профессор поднял трубку и набрал номер.

— Говорит Роберт, добрый вечер. Можно попросить Монику? Уехала? Неужели… А я ей дал конспект, который мне срочно нужен. Ах, нет, господин сенатор, это я охрип, немного простудился… Да? Можно так рано? Спасибо, большое спасибо. Буду точно в восемь пятнадцать. Простите за беспокойство.

Положив на место трубку, он вытер со лба пот и усмехнулся. Все остальное теперь уж совсем просто — надо отдать приказ о начале акции. Тангенс набрал еще один номер. «Слушай, старик, утром меня не будет в мастерской. Мне в восемь пятнадцать надо быть у дантиста».

С этой минуты уже ничего отменить было нельзя. Обстоятельства будут развиваться без его ведома и участия. В шесть часов утра на квартиру, где находится группа, явится связной. Телефон там уже отключен. Никто, кроме тех, кто участвует в операции, не имеет туда доступа. В семь тридцать машина «скорой помощи» будет стоять в трехстах метрах от дома Коры. Пять минут спустя женщина-врач, два санитара и водитель выйдут из здания, перед которым стоит «скорая помощь», в это здание они вошли пятнадцать минут назад черным ходом. Там в подсобном помещении для них уже приготовлены халаты и другие принадлежности. В восемь тринадцать машина «скорой помощи» остановится недалеко от дома Пирелли. Минуту спустя врач, сопровождаемая водителем, позвонит в дверь, а водитель, стоя немного в стороне, скажет: «Это я, Роберт…»

Профессор тщательно закрывает дверь мастерской, бросает обычное «Buona notte[26]» сторожу и садится в свой автомобиль. Дома он велит Конни приготовить ему что-нибудь выпить, а сам идет принимать ванну. Конни говорит ему через дверь, что с сегодняшнего дня она начала работать.

— Ты? Начала работать? — удивился Замбетти. — Так неожиданно, не предупредив меня?

— Это сюрприз. С сегодняшнего дня я преподаю в английской школе. Ты рад?

Черта с два! Там она будет сталкиваться неизвестно с кем и наверняка с кем-нибудь подружится, думает профессор. Начнутся общения, совместные ужины, от которых ему придется увиливать, она станет более самостоятельной.

— Конечно, — говорит он, — я рад. Тебе не будет так одиноко днем.

Конни подает ему на подносе бокал виски. Замбетти, сидя в ванне, выпивает его одним духом.

— Похоже, тебя мучает жажда, — смеется Конни, — но оставь немного места для шампанского. Оно как раз сейчас замораживается.

Чувствуя свежесть после ванны, закутанный в халат, профессор подходит к окну и раздвигает занавески. Огни фонарей желтеют неярким блеском. На город опускается ломбардский, неприятный зимний туман. Завтра весь транспорт будет двигаться в замедленном темпе, люди будут раздражены. Но Замбетти знает, что и этот вариант предусмотрен планом. На такой случай выбрана трасса с меньшим движением. Времени будет достаточно.

— Знаешь что? — лениво обращается он к Конни. — Не выбраться ли нам на лыжи в Альпы? Я взял бы несколько дней отпуска. Хотя да, ты ведь начала работать…

— Я все думаю, не слишком ли в тебе много желания мучить других, — говорит Конни. — Ты ведь знаешь — я обожаю лыжи. И теперь, когда я начала работать, ты делаешь мне такое заманчивое предложение. Вот если бы ты сказал это вчера…

На ее лице погасла улыбка. Настроение у нее подавленное. Она ставит на столик рюмку и внимательно смотрит на мужа.

— Это неприятно, но я все чаще задумываюсь над тем, не совершила ли я ошибку, выходя за тебя замуж. Тогда, на Ниагаре, ты был совсем другим.

— Ты так считаешь? А не допускаешь ли ты мысли, что изменилась как раз ты?

— Нет. Это не так, darling. Я была готова ко многому. Я знала, что буду здесь одинока, приняла в расчет и это в нашем браке. Но не предвидела только твоего безразличия.

— Преувеличиваешь. Ты отдаешь себе отчет в том, что мне нельзя сбавить темп, если я не хочу выйти из игры. В науке такая же конкуренция, как и в бизнесе.

— Может быть, может быть, — отвечает Конни и закрывается в ванной.

Профессор зевает, снимает халат и ложится в постель. Перед сном он еще должен просмотреть последний номер «Ньюсуик».

Из брюссельского ресторана они вышли около полуночи. Моника, немного разморенная вином, прижалась к Рико и спросила:

— Мы должны вернуться в отель?

— Ничего мы не должны, — ответил тот. — Что ты предлагаешь? Прогулку? Ночной клуб?

— Дискотеку. Хочется побеситься.

— Отлично. Нет проблем. — Он приостановился у ярко освещенной витрины и вынул из кармана плаща красочный проспект «Неделя в Брюсселе». Быстро просмотрел адреса, одно из заведений находилось на той же улице.

— Кое-кому здесь везет, Моника. Пошли!

Полчаса спустя они уже прыгали в сумасшедшем ритме музыки и мигающих огнях. Эта синева, проклятая синева, напоминающая мертвенную бледность вспотевших лиц. Они должны изменить освещение и отказаться от этого цвета, — думает Рико, — и не только здесь, а во всех дискотеках мира. Люди — это глупцы, которые ничего не чувствуют и не способны одно связать с другим.

В перерыве он усаживает Монику у бара, что-то заказывает и, извинившись, уходит на минуту. Швейцар показывает ему, где находится телефон-автомат. У Рико в кармане множество монет. Он вкладывает их в отверстие одну за другой, много монет, даже слишком много. Затем набирает нужный код города и номер телефона. «Я здесь неплохо развлекаюсь, Зифф, жаль, что тебя нет с нами, — говорит он в трубку. — Завтра утром я подписываю контракт. Передай привет старику, будь здоров!»

Он возвращается в бар, где как раз в этот момент Моника улыбается лысоватому юнцу, отказываясь идти танцевать: «Предупреждаю, мой парень очень ревнивый…» Полуобняв ее, Рико ведет девушку на паркет.

В гостиницу они возвращаются под утро. А когда проснутся, будет уже полдень.

Сенатор Пирелли сидит на полу темной каморки, привалившись к стене. У него ужасно болят суставы связанных сзади рук. Он еще не в состоянии спокойно мыслить, шок еще не прошел. Единственное, что он помнит, — это как открыл дверь и неожиданно увидел перед собой дуло пистолета, выглядывавшее из-под белого халата. Он машинально попятился и в тот же момент провалился в темноту. А когда очнулся со страшной головной болью, то оказалось, что он лежит в темноте на полу. Не знает, где находится, никого не видел. Потихоньку передвигая ногами, сенатор нащупал стену, с большим трудом пододвинулся к ней и сел. Сейчас он находился в состоянии полулетаргии, потеряв ощущение реальности.

Руководитель группы «21» сидит перед включенным телевизором с надетыми наушниками. Из этой квартиры не может доноситься ни один звук. Пленник находится в идеальной, акустически изолированной камере, оттуда не будет слышен даже крик, если вдруг Пирелли слишком быстро придет в себя. Но бояться нечего. Парализующие инъекции будут действовать еще в течение суток. Первое, ничего еще не значащее сообщение об исчезновении сенатора было сделано по телевидению и радио около двенадцати. Никаких комментариев, беспокойства. Шеф группы мог с удовлетворением отметить, что это была исключительно чистая работа, проведенная с точностью до секунды.

Кора ехала к месту похищения в качестве доктора. После того как носилки внесли в «скорую» и она тронулась с места, девушка тут же превратилась в заботливую дочь. Как только они выехали из микрорайона, водитель немедленно выключил звуковой и световой сигналы «скорой помощи», которая теперь ехала так же медленно, как и другие двигающиеся в тумане автомобили. Подъехав к дому Коры, санитары осторожно вынесли хворого отца под аккомпанемент громких причитаний лжедочери, требующей, чтобы они несли его осторожно, поскольку это больной человек. Само собой разумеется, что причитания были предназначены для ушей любопытных соседей, которые могли оказаться поблизости.

Санитары вместе с водителем тотчас же уехали. Машину «скорой помощи» они поставили у главного подъезда больницы Святого Духа. Затем вошли внутрь, в уборной сняли медицинские халаты и спокойно покинули больницу в толпе множества снующих там людей. После этого все они поодиночке совершили небольшое путешествие на электричке, чтобы снова всем вместе встретиться на деревенской ферме, где хозяйничал одинокий старик, доводившийся дедом одному из санитаров. Их роль в этой операции была закончена. Теперь им оставалось только ждать инструкций, которые могли поступить не раньше, чем через несколько месяцев.

Две девушки, которые с автоматами под плащами подстраховывали на всякий случай операцию поблизости от дома сенатора, сдали оружие в условленном месте, после чего появились в своих учебных заведениях, объяснив свое столь долгое отсутствие гриппом, и приступили к обычным занятиям. Они также на некоторое время вышли из игры. Им запрещалось самовольно устанавливать связь с остальными членами группы, независимо от развития событий. Кола́, последний, кроме руководителя, член группы, находился в городе. Пунктуально в шестнадцать часов в баре «Рокси», около Корсо дель Пополо, он должен был забрать случайно оставленный на ручке автомата для игры в морской бой коробок спичек. Находящееся в нем коммюнике «Огненных бригад» в шестнадцать тридцать необходимо было подбросить в почтовое окошко у главного входа в редакцию «Коррьере делла Сера».

Итак, в квартире-тюрьме оставались лишь Кора и ее больной отец. Как Тангенс, так и руководитель группы отдавали себе отчет в том, что здесь было самое слабое место в их плане. Естественно, что о похищении с помощью машины «скорой помощи» станет известно, каждый из жильцов дома вспомнит санитаров с больным в то утро, поэтому следует вскоре ожидать визита полиции. И это обстоятельство также было учтено.

Немедленно, после того как пленника поместили в кабину, прикрытую желтой, ниспадающей с потолка драпировкой, руководитель группы снял с него парик, в котором сам в течение многих недель играл роль отца Коры. Несколько мелких гримерских приемов и надетый парик сделали его похожим на человека, которого несколько недель назад отправляли в больницу. В гостиной, расположенной напротив входных дверей в квартиру, он сел в инвалидную коляску с пледом на коленях и с наушниками, которые можно было сбросить одним движением. Так должно было выглядеть его дежурство в ожидании прихода полиции. Уже двенадцать тридцать, Кора вот-вот должна вернуться из магазина. Входные двери она оставила незапертыми.

Слышно, как хлопнула дверь лифта. Кора? От резкого, короткого стука у него мурашки пробежали по спине, через мгновение в квартиру ввалились двое молодых мужчин. При виде старика в инвалидной коляске они остановились как вкопанные. Оставшаяся открытой входная дверь продолжала покачиваться, на лестничной площадке стояли два карабинера в синих мундирах и внимательно смотрели внутрь квартиры.

— Scusi, signore[27], — сказал один из штатских. — Мы из полиции. Нам очень жаль, но…

В этот момент, оттолкнув карабинеров, в квартиру влетела запыхавшаяся Кора с сеткой, полной продуктов.

— Прошу сейчас же выйти! — крикнула она. — Я только что привезла отца из больницы после кровоизлияния в мозг. Ему требуется покой, он парализован. Я буду жаловаться! Прошу выйти!

Сконфуженные сыщики попятились в прихожую. Кора тщательно закрывает за собой дверь.

— Это неслыханно, такое нашествие! — говорит она взволнованно.

— Мы очень сожалеем, синьорина, но это наша обязанность. Мы должны были проверить, во всем городе идут поиски.

— Какие поиски? — спрашивает она удивленно. — Поиски больных стариков?

— Так вы ничего не слышали? Похитили сенатора. Нам известно, что его увезли на машине «скорой помощи», поэтому мы должны теперь…

— Меня не интересует, что вы должны. Меня волнует мой отец. Он всего лишь несколько часов дома, а тут столько переживаний. Вы думаете, что этот человек ничего не чувствует?

— Прошу на нас не сердиться. Было два телефонных звонка, что утром сюда внесли какого-то человека. Пожалуйста, не сердитесь, синьорина, сюда мы уже не заглянем, обещаем вам…

Они попрощались и жестом приказали покинуть пост карабинерам, а сами вошли в лифт. Кора стояла у открытых дверей квартиры до тех пор, пока не открылась дверь напротив и из нее не выглянула соседка — было видно, что она сгорает от любопытства.

— Покоя человеку не дают, — громко пожаловалась Кора. — Вы можете представить подобное нахальство? Полиция ищет какого-то похищенного. А пока меня не было, они врываются в мой дом. А если бы отец испугался и ему стало хуже? Хорошо, что я дверь не закрыла на ключ, а то бы ее выломали…

— Боже мой, ведь это такой больной человек! — Соседка заломила руки. — Надо же такому случиться!

— Я даже не знаю, не стало ли отцу хуже. Зайдите ко мне, может, мне потребуется ваша помощь…

Кора пропустила женщину вперед и, приложив палец к губам, тихо приоткрыла дверь в комнату. Старик сидел, слегка наклонив голову, казалось, он спал. Кора подошла к нему на цыпочках, поправила плед на коленях, положила рядом наушники. А затем, осторожно выключив телевизор, вышла в прихожую.

— Врачи не разрешили ему смотреть телевизор, но он упрямый. Мне придется предупредить всех наших знакомых, чтобы они пока к нам не ходили. Отцу нужен абсолютный покой.

— Да, да, закройте как следует дверь и берегите покой отца. Он должен поправиться. Ведь есть надежда, правда?

— Конечно. Ох как я разволновалась…

— Знаете что? Я приглашаю вас ко мне на кофе. Это поможет вам после таких переживаний… — решила соседка, обрадованная такой небывалой сенсацией. Кора без возражений позволила себя уговорить.

Спустя двадцать минут она вернулась в квартиру.

— Из-за этого бардака ты не успела приготовить обед, — встретил ее упреками шеф группы.

— У меня от страха сердце ушло в пятки. Ты не представляешь, как я испугалась, — сказала Кора.

— Ты была великолепна!

— Пожалуй, это уже слишком большое испытание для меня, — ответила она, грустно улыбаясь. — Не знаю, долго ли я так выдержу.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну видишь ли… Такое напряжение, страх, неопределенность. И смерть. Я подумала, не слишком ли я поспешно согласилась на эту операцию. Может, я еще не созрела? Может, лучше бы просто иметь парня, как другие? Не бояться пойти с ним хотя бы в кино.

— Кора! — Он подошел к ней и погладил девушку по лицу. — Не расклеивайся! Это только начало самой важной нашей операции. Все идет как по маслу. Мы уже у цели, увидишь, как теперь они будут крутиться и обвинять друг друга. Мы что-то значим во всем этом деле. Нам нельзя задумываться над тем, виновен ли какой-то человек или нет, умирает ли он, расплачиваясь за собственные грехи, или должен быть принесен в жертву на алтарь великого дела. А ведь все, что мы делаем, является великим. Горстка людей против мощи целого государства и всех его людей. Во имя справедливости. Ты веришь в нее, правда?

Смирившись, она кивнула головой.

— Его надо покормить. Что приготовить?

— Сандвичи. И немного минеральной воды. Я сам к нему пойду, как только все будет готово. А заодно сделай и мне что-нибудь перекусить.

Он включил телевизор как раз в тот момент, когда диктор передавал очередное сообщение:

«Час назад обнаружена машина «скорой помощи», которой террористы воспользовались при похищении сенатора Пирелли. Автомобиль был поставлен на стоянку недалеко от главного входа в больницу Святого Духа. В санитарных помещениях первого этажа этой больницы обнаружены врачебные халаты, а также парик а ля Марина Влади. Итак, оказывается, мнимая докторша, описание внешности которой мы несколько раз передавали, может оказаться не блондинкой, во всяком случае, не с гладкими, распущенными по плечам волосами. Через несколько минут мы передадим репортаж из больницы Святого Духа. В настоящее время тысячи сотрудников полиции, а также карабинеры прочесывают город в поисках преступников».

На экране появилась заставка какого-то короткометражного фильма о природе. Руководитель группы отложил наушники и, войдя в соседнюю комнату, отодвинул портьеру. В стенку кабины были вмонтированы глазок и микрофон, рядом находился выключатель света. Когда он заглянул в глазок, одновременно включив свет, то увидел бледного мужчину с быстро моргающими глазами, опершегося спиной о стену.

— Вы можете отвечать на вопросы? — спросил руководитель группы в микрофон. — Если да, то прошу кивнуть головой. Хорошо. Итак, вопрос первый: вы голодны? Нет, понимаю. Хотите пить? Да. Вы в силах сами встать? Нет. Спасибо.

Он выключил микрофон и из-под одеяла на кровати вытащил автомат. Затем натянул на голову чулок. Позвал Кору, чтобы она дала ему жестяную кружку с минеральной водой, открыл двери кабины. Сенатор сидел в той же позе. Глаза у него были полузакрыты.

— Если вы будете послушным, то доставите меньше хлопот нам и себе, — сказал пленнику руководитель группы. — Прошу наклониться, о стену опираться не надо.

Поскольку похищенный не реагировал, человек в маске повесил на шею автомат, поставил на пол кружку с водой и освободил руки сенатору. Потом помог ему выпить несколько глотков воды и положил пленника на пол. После этого он удалился из кабины, тщательно запер дверь и погасил свет.

— Он пока есть не будет, — сказал шеф Коре. — После обеда брошу туда матрац, ему необязательно лежать на голом полу. Я надеюсь, что утром он придет в себя.

Кора вначале ничего не сказала. Но через какое-то время, накладывая ему на тарелку мясо с салатом, она посмотрела шефу в глаза и пробормотала:

— Но вы ведь его не убьете, правда? Не убьете?

Он озабоченно посмотрел на нее и мягко спросил:

— Что с тобой происходит, Кора? Ведь сейчас я не могу тебе дать и одного дня для отдыха.

— Ну ответь мне! — У нее тряслись руки, глаза налились слезами.

Он обнял ее, вывел из кухни и усадил в кресло. Затем налил рюмку коньяку.

— Выпей и приляг. Тебе сейчас надо отдохнуть и прийти в себя. Пока ты мне не нужна.

Он старался говорить с ней мягко, чтобы она не заметила беспокойства, которое его охватило. Любой нервный срыв грозит непредвиденными последствиями. Если она не успокоится, то он не позволит ей выйти из дома. А если ее состояние ухудшится… Руководитель группы предпочитал не думать дальше на эту тему. До сих пор Кора производила впечатление девушки твердой и готовой на все. Уже несколько раз она принимала участие в операциях группы, не испытывая ни малейших колебаний. А сейчас, когда ей назначена немаловажная роль… Нет, дело тут не в участии в похищении, не в нервах. Ее вывел из равновесия приход полиции и то, как она прекрасно сыграла «заботливую дочь». Кроме того, постоянное присутствие пленника в двух шагах отсюда тоже не способствовало улучшению настроения. Ну что же, она стала его девушкой всего лишь несколько месяцев назад, он не знал ее еще как следует, хотя до сих пор не было причин для беспокойства. Кора делала все для того, чтобы не пользоваться никакими привилегиями, она даже испытывала угрызения совести по поводу того, что спит с ним во время карантина, и сама просила, чтобы он поручил ей какое-нибудь важное задание в предстоящей операции.

— Ну выпей, пожалуйста.

Она послушно выпила рюмку и, вздохнув, сказала:

— Извини меня. Мне казалось, что я сильнее. Иди поешь, а то там все остынет. А я пока послежу за тем, что передают по телевидению.

Без пятнадцати четыре в бар «Рокси» входит Кола́ и заказывает двойной кофе. Попивая его маленькими глотками, он глазеет по сторонам как человек, у которого много свободного времени. Несколько лицеистов окружили игровые автоматы и, громко переговариваясь, нажимают клавиши. «Неужели кто-то из них?» — лениво думал Кола́, наблюдая и за другими посетителями. Две девушки, умирая со смеху, обсуждали какое-то происшествие, а у столика в углу группа мужчин, склонившись друг к другу, похоже, обсуждала какую-то не совсем законную сделку. У него еще есть время — целых семь минут. В бар никто не входит и никто не выходит. Кола́ ставит на стойку бара чашку и заказывает апельсиновый сок. В тот момент, когда он берет стакан, в бар вваливается какой-то парень с взлохмаченными волосами. Расталкивая присутствующих, он исчезает за портьерой, заслоняющей вход в туалет. Бармен явно встревожен. Когда он отодвигает портьеру, чтобы взглянуть, чем занимается молодой человек, тот появляется сам.

— Вот сукины дети, — бормочет он, заказывая бренди, — обыскивают на улице, как во время войны. Я им дам… Начал ощупывать мои штанины, а я ему коленом в челюсть…

— Убежал? — Бармен с беспокойством поглядывал на вход.

— Ничего страшного, они за мной не гнались, слишком много людей было вокруг…

В этот момент хохочущие девушки подошли к автомату «Морской бой». Ребята вежливо посторонились. Одна из них держит в руке пачку «Мальборо» и коробку спичек. Кола́ тоже подходит к автомату. Стоя позади девушек, он внимательно наблюдает за ходом игры. Сигареты с коробкой спичек лежат на краю стола.

— Ой, нет, нет, нажимай с правой, тут ракетная атака! — кричит Кола́, делая вид, что очень заинтересовался ходом игры. — Вот так, именно это и надо делать.

— Нет, такая игра не для меня. Это скорее мужское дело, — говорит одна из девушек и выходит из игры. Она забирает сигареты, спичечный коробок остается. Место у автомата снова занимают ребята. Кола́ стоит сбоку, положив руку на край стола. Под радостные крики играющих ребят он накрывает спички ладонью. Потом кладет их в карман, подходит к бару, расплачивается и выходит на улицу. Сейчас пять минут пятого. Для того чтобы дойти до здания редакции, ему осталось двадцать пять минут. Кола́ доволен четкостью работы организации, членом которой он является. Здесь нет места случайностям. Все старательно продумано, довольно четко проведено. Он слышал сообщения, видел по телевидению результаты работы репортеров.

Догадки, одни догадки, и ничего конкретного. Естественно, подозревают «Огненные бригады», но до сих пор нет никаких доказательств. Доказательства есть… в его кармане — тонкая свернутая бумажка, которая лежит между рядами спичек. Он нащупал коробку рукой. В бумажнике у него пустой, адресованный в «Коррьере делла Сера» конверт. Он должен разгладить бумажку и вложить ее в этот конверт, иначе она может затеряться среди поступающей в редакцию почты. У него еще есть время, это следует сделать непосредственно перед тем, как он бросит конверт в редакционный почтовый ящик. Поэтому Кола́ идет медленно, насвистывая и поглядывая на девушек. Он ничем не отличается от тысяч своих сверстников, которые в эту минуту находятся на улицах города. На перекрестках больше, чем обычно, карабинеров, но они не останавливают машины, а лишь с особым вниманием следят за движением. Конечно, Кола́ знал, что на всех автострадах тщательно контролируются автомобили и их багажники. Поймают, как обычно в подобных случаях, несколько воров, найдут немного левого товара, и прежде всего, конечно, массу контрабандных сигарет. Но в их лапах не окажется ни один член «Огненных бригад», в этом можно быть уверенным. Интересно, сколько людей занимается сейчас этим делом? Несколько сотен тысяч или несколько десятков тысяч? А ведь все это совершило семь человек, в том числе три девушки… Гордость распирала Кола́, гордость, что в эту семерку входит и он.

Оставалось всего несколько минут до назначенного времени. Кола́ остановился перед вывешенными у редакции полосами газет последнего выпуска. С первой страницы бросается в глаза заголовок:

«Комиссар Липетти уволен в отставку. Правительство принимает решительные меры против террористов. В парламенте будут рассмотрены проекты специальных законов… Куда исчезла дочь сенатора?»

Так, вот теперь все и начнется. Он пальцами вытаскивает из коробка свернутую бумажку, расправляет ее и вкладывает в конверт. Делает он это открыто, нагло, словно обыкновенный читатель, посылающий письмо в свою газету. Конверт исчез в щели ящика. Кола́ хочется отряхнуть руки и как можно скорее бежать от редакции. И вдруг при виде медленно идущего по дороге полицейского «Альфа Ромео» его на мгновение охватывает страх, болезненно сжимается сердце. Ничего страшного не случилось, но это чувство ему теперь не забыть никогда.

Сейчас он должен пойти на вокзал, вынуть из ящика камеры хранения дорожную сумку, которую Кола́ оставил там две недели назад, и вернуться с ней на квартиру, где он снимал комнату у вдовы таксиста. Надо будет сказать, что он сегодня вернулся из Франции, из Монпелье, но его попытка получить стипендию и продолжить там учебу не удалась. Поэтому завтра с утра он приступит снова к работе в гараже шурина своей хозяйки, чтобы мыть, смазывать и менять масло в автомобилях постоянных клиентов. Для хозяина у него есть бутылочка арманьяка без итальянской наклейки — это означает, что бутылка куплена во Франции. В ближайшие недели, а возможно, и месяцы ему придется стать прилежным работником. Никаких выходных, даже в субботы надо будет трудиться, ведь ему хочется подзаработать. А в воскресный вечер, когда Дино с женой и детьми приходят на пиццу к вдове, они всегда приглашают и Кола́ на бокал вина. Такие воскресные вечера всегда проходят весело и безмятежно. Кола́ в глубине души уверен в том, что все, чем он занимается помимо мастерской Дино, делается во имя интересов рабочих людей, ради защиты Дино и его близких. Однако если бы кто-то спросил Кола́, от какой это опасности он защищает Дино и других, он навряд ли смог бы что-то определенно сказать. Ибо Кола́ не любит пользоваться лозунгами, не переносит заумных определений и избитых фраз. Язык, который используют пропагандисты «Огненных бригад», родился сто лет назад вместе с рабочим движением. С того времени все изменилось, но номенклатура борьбы классов и мистическая роль пролетариата должны были возродиться в этих группах, сражающихся с действительностью и так мало к ней приспособленных.

«Сегодня, в восемь пятнадцать утра, по приказу руководства «Огненных бригад» произведен арест врага народа, сенатора Витторио Пирелли. Пирелли предстанет перед народным трибуналом по обвинению в измене интересам народа и его рабочего класса. Показания обвиняемого будут доведены до сведения общественности. Сообщения о ходе следствия будут публиковаться ежедневно, с момента начала судебного процесса. Народное правосудие восторжествует. Смерть врагам народа! Смерть буржуазной республике! Смерть правительству предателей!»

В семнадцать часов телетайпы, установленные в столице и сотнях других городов страны, начали выстукивать это сообщение. Правительство ознакомилось с ним в семнадцать часов восемь минут, а полчаса спустя президент республики известил премьера, что не принимает его отставки и ждет немедленных действий.

Штабы всех политических партий собрались на чрезвычайные заседания. Политиков охватила тревога.

11

Еще оставалась поездка в Антверпен, где Моника, прижавшись к плечу Рико, осматривает прелестные домики, затем поспешное возвращение в Брюссель, и надо снова ехать в аэропорт.

— Как жаль, что у тебя так мало времени, — сказала Моника. — Я могла бы шататься с тобой с утра до ночи по чужим городам, среди чужих людей.

— Нас еще ждет Париж, как я обещал.

Они как раз входили в зал аэропорта. Рико осмотрелся и посадил Монику в кресло, спиной к завешанному цветными обложками газетному киоску.

— Попробую достать билеты. Посиди тут минутку.

Он отошел от девушки, но так, чтобы не потерять ее из виду. У билетной кассы стояла группка пассажиров.

— Вы не знаете, есть ли еще свободные места на ближайший рейс до Парижа? — спросил он худого юношу в очках с проволочной оправой.

— Слышал, что имеются трудности, — ответил тот. — Я советую вам взять такси, это надежнее. У меня есть даже телефон диспетчера. Это вас интересует?

— Конечно. Большое вам спасибо, — сказал Рико, взяв у собеседника рекламную карточку. — До свидания.

Подходя к Монике, он взглянул на карточку. На ней был напечатан регистрационный номер ЖМ-350-СЛ. Все в порядке — желтый «Мерседес-350-СЛ» с регистрационным номером 5342.

— Есть трудности, — сказал он, усаживаясь рядом. — Мест нет, нужно ждать до утра.

— Ну, так давай вернемся в гостиницу.

— К сожалению, ничего не получится. Завтра утром у меня срочная конференция в Париже.

— Поезд?

— Это довольно неудобно. Лучше возьмем такси. В конце концов, до Парижа не так уж далеко. Ты согласна?

— Ты прекрасно знаешь, что мне все равно. Поедем чем захочешь.

— Ну, так в путь!

Они вышли из здания аэропорта. Невдалеке, среди множества такси, стоял желтый «Мерседес». Рико открыл дверцу и бросил водителю:

— Париж, отель «Ритц».

— О’кей, сэр. Прошу садиться.

Джиджи Мораветти узнал о похищении сенатора только во второй половине дня. Он целый день просидел в библиотеке, готовясь к собеседованию, которое потребовал провести декан, прежде чем зачислить его в списки студентов. Выходя из читального зала, в коридоре он увидел группу студентов, оживленно ведущих дискуссию. Услышав фамилию Пирелли, Джиджи остановился. Кто-то из студентов ораторствовал:

— Мы стоим на пороге гражданской войны, я вам это говорю. «Огненные бригады» идут на штурм. За ними пойдут и другие.

— Не пойдут, — возразил кто-то. — Люди избегают насилия и смерти. Ведь этого сенатора убьют.

— Извините, коллеги, — подбежал к ним Джиджи, — о ком вы говорите?

— Так ты ничего не знаешь? Сегодня утром похитили сенатора Пирелли.

— Похитили? Кто? А его дочь?

— О ней ничего не известно.

Джиджи растолкал их и бросился к выходу. К счастью, у телефона никого не оказалось. Он лихорадочно набрал номер. Никто не ответил. Набрал еще раз — результат был тот же. Он выбежал на улицу, в отчаянии пытаясь остановить проезжающие мимо автомобили. Наконец притормозило такси, почти на ходу он вскочил в машину и бросил:

— В квестуру[28], как можно скорее в квестуру.

Довольно быстро они добрались до места. Там было полно полицейских в форме и в штатском. Джиджи вбежал в здание полицейского управления.

— Кто занимается делом о похищении сенатора? — обратился он к одному из стоящих у входа полицейских.

— Прошу за мной. — Сотрудник показал, куда ему идти.

Спустя минуту Джиджи сидел у массивного дубового стола, за которым восседал пожилой, седой мужчина с лицом аристократа.

— Что вы знаете о похищении сенатора?

— Ничего не знаю, но я видел, видел вечером, как из этого дома выходил человек, которому я не доверяю, — начал Джиджи свой довольно сбивчивый рассказ…

Комиссар немного успокоил молодого человека и попросил его говорить более конкретно. Умело задавая вопросы, полицейский в течение двадцати минут вытянул из Джиджи все самое важное.

— Вы запомнили адрес?

— Нет, но я могу туда поехать и этот дом найду. Я покажу вам.

— Хорошо. Поедем вместе, господин Мораветти.

Джиджи без труда указал водителю полицейской машины дом, у которого знакомый Моники оставил свой автомобиль.

— Это здесь, я ручаюсь, на этом месте стоял его желтый «Фиат-132», сейчас его нет.

Комиссар по радиотелефону связался с квестурой и назвал адрес. Минуту спустя, когда запищал сигнал радиотелефона, полицейский выключил звук и получил информацию из квестуры при помощи наушника. Выслушав информацию, он распорядился, чтобы к этому дому немедленно прибыли две оперативные радиомашины.

— Мы вас отвезем, господин Мораветти. Где вы живете?

— Никуда я не поеду. Я должен знать, что случилось с Моникой.

— Ваше присутствие нам не поможет. Мы уже знаем, кем является этот господин, и вскоре будем знать, где он сейчас находится. Я считаю неразумным, чтобы вы в обществе полиции принимали участие в обыске его квартиры. Пока еще тут не появились журналисты, но я не думаю, что нам удастся обойтись без их присутствия.

Комиссар был прав. Во двор въехали две сверкающие голубыми сигналами радиомашины, а вслед за ними несколько легковых автомобилей.

— Комиссар, комиссар, пожалуйста, несколько слов для телевидения! Напали ли вы на след похитителей? Что вы тут собираетесь делать? Будете ли вы блокировать один этот дом или весь квартал?

— Прошу покинуть это место и ждать на улице, — строго сказал комиссар. — В противном случае я вынужден буду вас выдворить отсюда. В данный момент мы приступаем к одному из очередных обысков. В этом нет ничего сенсационного. Вы можете, господа, подобные факты увидеть во многих, буквально в сотнях, пунктах нашего города.

— Есть разница, господин комиссар. Ни в одной из тех операций вы лично не приняли участия! — крикнул кто-то из репортеров.

— Повторяю, прошу выехать отсюда. О подробностях я извещу вас позже.

— Ловим вас на слове! — Репортеры подчинились приказанию комиссара и покинули двор. Они наблюдали за действиями полиции с некоторого расстояния. В окнах дома появились лица любопытных и в то же время перепуганных жильцов.

По указанию комиссара Джиджи оставили в машине. Несколько полицейских, взяв необходимые инструменты, вошли внутрь здания, а остальные остались на месте, следя, как казалось, прежде всего за порядком.

Через какое-то время полицейские вернулись. Комиссар выслушал их донесение и, садясь в машину, сказал как бы про себя, но так, чтобы это слышал Джиджи:

— В квартире идеальный порядок. Нет ни хозяина, ни каких-либо компрометирующих материалов. С уверенностью можно сказать — это порядочный бизнесмен и знакомый сенатора. А теперь, мой дорогой, мы должны расстаться. Куда вас подвезти?

— Я выйду у университета. Просто удивительно, что вы интересуетесь исключительно похищением сенатора, а дочь его не ищете. Или это вас не касается?

— Конечно же касается, мой дорогой. Однако, судя по письму, которое она оставила отцу и которое мы нашли на письменном столе сенатора, она с друзьями просто-напросто куда-то уехала на несколько дней. Мы не видим причин для беспокойства, но нас немного удивляет, что до сих пор она не дала о себе знать. Наверное, она находится за границей, и информация о том, что здесь произошло, до нее не дошла. Вы видите, иногда полицейский тоже не в состоянии ответить на все вопросы. А есть и такие, на которые он вообще не отвечает. Ну что же, в этом случае нам надо еще многое узнать. До свидания, господин Мораветти.

Джиджи захлопнул дверь машины, чувствуя, что остался в дураках. Был уже вечер. Он побрел к своей стоящей на тротуаре «пятисотке»[29] и поехал в пансионат. Когда он позвонил домой, то услышал от матери, что в Риме настоящее светопреставление, а отца со вчерашнего дня нет дома. «Ничего не знаю, сынок, кроме того, что сообщают газеты и телевидение. А что у тебя? Тебя уже зачислили?»

Покорившись судьбе, он положил трубку и для порядка набрал еще раз номер Моники, но там, естественно, ему никто не ответил.

Главная комиссия христианско-демократической партии беспрерывно заседала. Слишком серьезные дела происходили в стране, чтобы возглавляющие ее политики и государственные деятели не отдавали себе отчет в том, какие последствия могут быть в связи с похищением сенатора. Прежде всего был установлен не вызывающий сомнения факт, что протоколы последних заседаний совета, на которых обсуждалась тактика и стратегия партии и которые получил каждый из членов руководства партии, имелись также у сенатора Пирелли. Протоколов этих не смогли обнаружить ни в его бюро, ни в римской квартире, не было их также и в доме сенатора в Милане. Произведена также проверка сейфа в его адвокатской канцелярии, несмотря на заверения ее сотрудников, что Пирелли никогда не держал в нем никаких других документов, кроме адвокатских. Вывод напрашивался один: протоколы, а вместе с ними, конечно, еще и другие политические документы находятся в руках похитителей. А если так, то их публикация — это только вопрос времени.

Вкратце смысл политического плана христианских демократов сводился к тому, что их союз с левыми является лишь инструментом, при помощи которого они хотели удержаться у власти. Затем после нескольких показных законодательных мероприятий союз предполагалось расторгнуть, заявив при этом, что левые партии препятствуют проведению реформ в стране. Самая большая в истории Италии послевоенных лет политическая провокация имела до вчерашнего дня все шансы на успех. Однако сегодня христианским демократам грозит катастрофа. Разоблачение этих закулисных намерений неизбежно приведет к срыву подготовленного договора и будет способствовать отказу левых от сотрудничества. А это значит, что будут нарушены мир и спокойствие в стране, а заодно погублено все, что христианским демократам удалось достичь за послевоенные годы в Италии. Партия, которая роняет свое достоинство, не имеет шансов на поддержку и доверие масс.

— Факты говорят сами за себя, господа. Неизвестно, когда террористы начнут процесс Пирелли, но нет оснований считать, что по каким-либо причинам они отложат его начало, — заявил председатель Главной комиссии. — Они предупредили, что будут публиковать материалы расследования с первого дня процесса. Это может случиться уже завтра. Вся надежда на силы охраны общественного порядка. Может быть, отставка Липетти была преждевременной, но фактом является то, что его бригада до сих пор проявила свое полное бессилие. Министр внутренних дел образовал кризисный штаб. В его подчинение переданы все контрразведывательные организации. Мой представитель ночью отправился в штаб ВЕТО с просьбой о помощи секретных служб пакта. Его допустили к некоторым документам, но не знаю, имею ли я право быть оптимистом…

Так начиналась агония самой могущественной политической партии Италии, так обратилась в прах возможность провести реформы и справиться с кризисом в этой стране. Партии левых находились в ожидании.

В Милан прибыл министр и его штаб. Они обосновались в квестуре, куда непрерывно поступали донесения о ходе операций. Сенатор и его похитители бесследно исчезли. Продолжались интенсивные поиски Моники Пирелли, поскольку отсутствие ее показаний затрудняло деятельность следственных органов. Пресса всей страны строит догадки. Что случилось с Моникой Пирелли? Ее университетские товарищи ничего не знали о ее намерении уехать. Кем является друг Моники?

Около полуночи «Мерседес», везущий Монику и Рико, остановился у круглосуточно работающего придорожного ресторана, который находился уже на территории Франции. Молодые люди быстро поужинали, потому что Рико намеревался как можно быстрее добраться до Парижа: ему хотелось хоть немного поспать перед ожидающими его делами. У Моники прекрасное настроение, она не чувствует усталости и рассматривает эту поездку как замечательное приключение. Когда молодые люди снова сели в машину, Рико попросил водителя включить радио: как обычно, в полночь передавались последние известия. Первые же слова диктора заставляют Монику судорожно вцепиться в руку Рико. Водитель усиливает громкость, диктор читает:

«…продолжающаяся уже почти сутки операция по розыску похищенного террористами «Огненных бригад» итальянского сенатора Пирелли не принесла результата. Полиция проводит обыски в тысячах квартир и автомобилей по всей Италии. Идут также поиски дочери сенатора, Моники. Как нам сообщили, существует предположение, что Моника Пирелли в настоящее время находится во Франции».

— Выключите, пожалуйста, радио, — сказал Рико, прослушав сообщение. — Похищение… Это еще ничего не значит, возможно, речь идет об обычном выкупе.

— Боже, боже, когда это случилось? Почему меня не было? Откуда его похитили? Из Рима или из дома? Рико, давай вернемся, прошу тебя, давай сейчас же вернемся. Далеко ли мы от дома?

— Спокойно, Моника. Нам еще почти ничего не известно. Жаль, что мы не читали газет. Разыскивают тебя, это естественно. Говорила ли ты кому-нибудь о нашем отъезде?

— Только отцу, по телефону. Ты же знаешь, что он должен был вернуться домой после моего отъезда, поэтому я оставила ему записку…

— Да, понимаю. До Парижа еще около двухсот километров. Быстрее всего ты можешь вернуться самолетом. Да, только самолетом. В связи с этим едем прямо в аэропорт. Не плачь, прошу тебя. Поиски продолжаются, еще не все потеряно. Я не хотел бы тебя покидать в такую минуту, но я должен быть на этой завтрашней конференции. Я вернусь сразу же, как только смогу. Обещаю тебе.

Моника молчала. Она с трудом понимала, что ей говорит Рико. Отец. Единственный человек, который был с ней всегда. Кто у нее его отнял? Зачем? Что там случилось на самом деле? Ее сотрясают рыдания. Рико молча отодвинулся в угол машины. Его план выполнен с точностью до секунды. Через два часа он передаст ее полиции в аэропорту, пусть теперь они ею занимаются. Его в восемь часов ожидает Зифф на конспиративной квартире в аллее Фоша. В десять начинается конференция руководителей европейских отделений американской фирмы, в которой он работает. Алиби подготовлено специалистами. Рико знает, что ему еще раз придется вернуться в Италию, он должен проследить за публикацией некоторых документов, все, что возможно, выжать из сенатора, который уж больно наивен как политик, и только тогда можно будет исчезнуть. Хорошо, что в машине темно, ибо Рико ухмыляется при мысли, что вскоре итальянской полиции объявят об его исчезновении. Но тогда он уже будет в полной безопасности. В Палм Бич во Флориде для него заказана гостиница и неплохая моторная лодка. А в перспективе — более спокойная работа на родине. Если ему это местечко не подойдет, он всегда может поместить заработанные деньги, к примеру, в прачечные. Там у него тоже неплохие связи.

— Что ты говоришь, дорогая? — Он подвинулся к Монике и сжал ее влажную ладонь. — Уже скоро Ле-Бурже, держись. Там тебе помогут, чтобы ты как можно скорее попала домой. Мы уже на автостраде, которая ведет прямо в аэропорт. Успокойся, прошу тебя.

Вдруг до нее дошло, что Рико уж слишком спокоен, словно его ничто не волнует. Неужели ее несчастье не трогает его? Она хочет об этом спросить, но понимает, что такой вопрос не имеет смысла. Да и что значит в этой ситуации Рико? Неожиданно у нее закололо в сердце при воспоминании о пощечинах, которые он ей отвесил, вышвырнув из машины по дороге на обед, который они так и не съели. Она помнит тогдашнюю свою ненависть к нему и начавшееся тогда любовное безумие. Снова слезы навертываются на глаза. Ведь эти ее дурацкие переживания — ничто по сравнению с несчастьем, которое на нее свалилось. Это хорошо, что она одна вернется в Милан. Она должна бороться за отца и найдет людей, которые ей в этом помогут.

Ле-Бурже утопает в огнях, которые отражаются в сверкающих лаком автомобилях и в блестящих от дождя асфальтовых покрытиях дорог и тротуаров. И хотя уже два часа ночи, но вокруг полно людей. Желтый «Мерседес» останавливается перед главным входом.

— Подождите, пожалуйста, — говорит Рико водителю и сам достает сумку Моники из багажника.

Он берет девушку за руку и уверенно ведет ее, никого не спрашивая, по дороге. Наконец толкает какую-то дверь и говорит человеку в мундире, который при виде их встает:

— Это мадемуазель Моника Пирелли, дочь похищенного в Милане сенатора. Она была в отъезде и ничего не знала о несчастье. Можете ли вы ей помочь как можно скорее добраться домой?

Полицейский наклоняется и откуда-то вынимает фотографию. Да, это она, все детективы в аэропорту имеют при себе такую фотографию.

— Прошу садиться, мадемуазель, прошу садиться, месье. Извините, как ваша фамилия?

— Вы меня простите, у меня нет времени, мадемуазель Пирелли остается под вашей опекой. — Рико коснулся рукой щеки Моники и толкнул входную дверь.

Полицейский не двинулся с места, он лишь взял микрофон и сказал:

— Проверь документы и запиши данные брюнета, который только что вышел от меня… Нет, нет, задерживать его не надо. Честно говоря, — обратился он к Монике, — полиция нескольких европейских стран порядочно поволновалась из-за вас в последнее время. Нужна ли вам какая-нибудь помощь?

— Я хочу как можно скорее вернуться домой. Больше мне ничего не нужно.

— Конечно, конечно, это понятно, мы вам сейчас поможем. Жаль, что у меня сегодня дежурство, а то бы я лично посадил вас в самолет. Но сейчас придет комиссар, он это сделает не хуже меня.

Моника сидела как парализованная. Она дословно запомнила содержание переданного в полночь сообщения. Там не было ничего сказано о месте похищения. А Рико минуту назад представил ее: дочь похищенного в Милане сенатора… Выходит, он знал? Знал о похищении и скрывал от нее? Беззаботный, довольный собой? И быстренько поехал в отель, чтобы выспаться перед конференцией?

— Мадемуазель Пирелли? — Перед ней стоял симпатичный мужчина. — Прошу в мой кабинет, там вам будет удобней.

Как раз в этот момент от аэропорта отъехал желтый «Мерседес».

— Ну и службисты же эти французы, — засмеялся Рико, — все данные моего паспорта записали…

— И к тому же номер этого такси, — добавил водитель. — Брюссельская регистрация, у них будет дополнительная работа. А теперь куда?

— Метро Сен-Дени. Там отдашь машину и можешь быть свободен…

Полчаса спустя Моника заняла место в самолете, вылетающем в Цюрих. Так быстрее всего можно было добраться до Милана. В восемь утра самолет швейцарской авиакомпании приземляется в аэропорту Линате. Монику уже ждет машина и вежливое приглашение министра внутренних дел позавтракать с ним.

Моника измучена и подавлена.

— Есть ли какие-нибудь вести об отце? — спрашивает она сопровождающего ее мужчину.

— К сожалению, нет. Даже террористы не сделали никакого нового заявления.

— А что было в предыдущем?

— Заявили о том, что сенатор предстанет перед народным трибуналом.

— В чем его обвиняют?

— Прошу меня извинить, но я политикой не занимаюсь. Какие-то обвинения политического характера, точно не помню. Вы скоро все узнаете.

Министр очень любезен, выражает ей свое сочувствие, уверяет, что задействованы все органы общественного порядка и безопасности, что операция проводится во всех уголках республики. Моника может не сомневаться — они сделают все, что в их силах, чтобы спасти отца для страны и для близких.

Моника давно знакома с министром. Он навещал ее отца еще в старой квартире в центре города, когда она была ребенком. Один из тех, кто довольно рано сделал карьеру. Способности и умение приспосабливаться позволяют ему в зависимости от обстановки переходить с одного правительственного поста на другой. Его фамилия часто упоминалась в разговорах отца.

— Прошу вас, съешьте что-нибудь, синьорина Моника. — Министр показывает на блюда, но у Моники нет желания ни есть, ни вести разговоры.

Она знает, что не сможет отказать ему и расскажет обо всем, что он только пожелает узнать, ибо речь идет о жизни отца, а это самое главное.

— Я просто потрясена, господин министр, прошу меня извинить.

— Это понятно. И все же я хотел бы позаботиться о вас, это моя обязанность. Я хочу подчеркнуть, что не по службе, а исключительно из-за дружеских чувств, связывающих меня с вашим отцом, ведь я имею честь работать с ним в течение многих лет.

Моника пьет кофе маленькими глотками, раздумывая над тем, расскажет ли ей министр о деталях похищения. И сама задает первый вопрос.

— Из дома, — слышит она ответ. — Приехала машина «скорой помощи», и через минуту вынесли на носилках вашего отца. На входной двери следов взлома нет. Похоже, что дверь он открыл сам. Вначале мы предположили, что дверь открыл кто-то другой, думали, что вы… Мы были страшно обеспокоены вашим отсутствием.

— Невезение, — говорит Моника. — Надо же, именно тогда я решила уехать. Если бы это можно было предвидеть…

— Преступники были прекрасно информированы. Они знали, что вас нет дома. Вероятно, вели наблюдение.

Моника кивнула головой. Они также знали, каким образом можно попасть в дом, чтобы не вызвать подозрений. Отец никогда не открывал дверь, если не знал, кто пришел. Выходит, он открыл знакомому?

— Отец уже много лет не пускал в дом незнакомых, значит…

— Выходит, он всегда так поступал, понимаю. Синьорина Моника, не могли бы в нашем разговоре принять участие два моих сотрудника? Само собой разумеется, это не имеет ничего общего с допросом, но мы хотели бы выяснить некоторые обстоятельства.

— Пожалуйста. Вы напрасно оправдываетесь, господин министр. Мне нечего скрывать, ведь дело касается моего отца.

Несколько минут спустя министр представляет ей двух высокопоставленных полицейских чиновников. Оба они серьезны и внимательны. Мужчины благодарят, отказываясь от еды, они будут пить только кофе.

— Я хотел бы вас предупредить, синьорина Пирелли, — сказал один из полицейских, — что мы вынуждены будем задать вам несколько вопросов, касающихся вашей личной жизни. Прошу нас извинить за это.

Моника пожимает плечами, а министр поясняет:

— Синьорина Пирелли готова к любым вопросам. Она понимает серьезность положения и хочет нам помочь.

— Тем лучше. Итак, синьорина Пирелли, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с человеком по имени Генри Фабиани?

— Во время каникул. На Сардинии. Обычное знакомство…

— Можно вас попросить рассказать подробнее?

Моника безучастно отвечает на вопросы, стараясь говорить короче. Ей казалось, что это обычная полицейская, ничего не дающая формальность. Мужчины внимательно слушают. Разумеется, никто ничего не записывает, разговор должен проходить в атмосфере дружеской беседы. Но вдруг характер беседы меняется. Один из полицейских достает из кармана фотографию.

— Стало быть, с Фабиани вы познакомились на Сардинии, — говорит он, — в начале июля. Но у меня здесь фотография, сделанная восемнадцатого мая.

Моника берет в руки снимок. На нем Рико открывает дверь машины на стоянке, перед клубом, приглашая жестом Монику сесть в автомобиль.

Моника краснеет.

— Ах, собственно говоря, тогда это еще не было знакомством, — говорит она тихо. — Он подошел ко мне в бассейне, я немного боялась и на всякий случай предупредила портье… Он сделал этот снимок…

— И вы решились принять приглашение незнакомого мужчины? И поехали с ним?

— Я не знала, что это имеет какое-то значение, поэтому не говорила о нашей майской встрече. Так вот, тогда Рико представился мне, сказав, что он тот человек, который долгое время преследовал меня своими телефонными звонками.

— Преследовал? Каким образом? Угрожал?

— Нет, никогда. Говорил милые словечки и тому подобное. Но по-настоящему я познакомилась с ним только на Сардинии, где он тоже проводил отпуск.

— Минутку. Вы поехали с ним в тот день. Куда?

— Не поехала. Он высадил меня из машины, проехав несколько метров. Я тотчас же вернулась домой.

— Синьорина Пирелли, — в тоне вежливого министра прозвучал упрек, — вы нам не говорите всего до конца. Прошу мне верить, что любая деталь в операции по спасению вашего отца имеет громадное значение.

— А что наши отношения с Рико имеют общего с отцом? Копаетесь в моих личных делах. Это к делу не относится.

— Пока мы не знаем. Чтобы в этом убедиться, мы просим вас сотрудничать с нами. Отсюда все наши вопросы. На этой стадии любая мелочь имеет значение.

Дальнейший допрос превратился в бесконечное обсуждение всех деталей ее отношений с Рико. Моника чувствовала себя загнанной в угол, она не могла избавиться от мучительного чувства, что и ее тоже в чем-то подозревают.

После двух часов таких мучений наконец она услышала от министра:

— Мы вам очень благодарны за беседу. Уже сейчас я могу сказать, что вы нам очень помогли. Самое время вам сейчас немного отдохнуть. К сожалению, мы не можем отвезти вас домой. Беспокоимся за вашу безопасность. Мы предлагаем вам погостить в доме семейства Павези. Там вы будете в полной безопасности.

Моника согласно кивнула головой. Рудольфе Павези был компаньоном отца и в последнее время почти самостоятельно управлял адвокатской фирмой. Синьора Павези, женщина скромная и тихая, избегающая светской жизни, умела хранить молчание.

— И еще одно, господин министр. Как вы знаете, единственным близким мне человеком сейчас является Рико. Завтра, послезавтра он вернется в Милан. Если он не застанет меня дома…

— Прошу вас не беспокоиться, мы известим господина Фабиани о месте вашего пребывания. Он будет иметь возможность увидеться с вами сразу же после приезда.

12

Профессор Замбетти сегодня определенно был в плохом настроении. Он отругал ассистента, отказался присутствовать на заседании ученого совета, заявив, что не может прервать опыты, накричал по телефону на Конни, чтобы она ему не морочила голову, поскольку он не знает, в каком часу вернется домой, и в конце концов закрылся у себя в лаборатории. Это был третий день проводившейся операции объединенных сил безопасности против «Огненных бригад». До сих пор все шло согласно плану и без помех. Группа «21» безукоризненно выполнила задание, а ее члены проявили высокую дисциплинированность. Судя по сообщениям прессы, полиция действует вслепую и не напала ни на один след. Одновременно чувствовалось, что все ждут дальнейшего развития событий.

Беспокойство Тангенса вызывал сейчас Рико Фабиани. Только его фамилия появилась в печати. К счастью, его не связывали с террористической деятельностью, но зато подчеркивали близкое знакомство Фабиани с дочерью похищенного сенатора и исчезновение обоих за день до похищения Пирелли. Спекуляции бульварной прессы, готовой ради сенсации раскопать даже мельчайшие подробности жизни этой пары, вызвали опасения Тангенса. Сегодня ночью должен состояться первый допрос Пирелли, и пленки с записями показаний сенатора окажутся в руках профессора. Тангенс машинально взглянул на стеллаж, заставленный плоскими картонными коробками, содержащими магнитофонные записи радиосигналов. Этот богатейший архив, являющийся неоценимым подспорьем в научных исследованиях, был идеальным местом для хранения материалов допросов. Итак, с завтрашнего утра ему предстоит заниматься очень важным делом, которое займет довольно много времени. В результате этих допросов появятся новые сообщения в печати и будет намечено направление по дальнейшей обработке пленника. Железное правило не делать никаких записей требовало постоянного напряжения мысли.

В самое ближайшее время ему не следует встречаться с Фабиани. Так было решено. И все же нужно внести поправку в принятый план. Изменение будет касаться только одного — Фабиани не должен участвовать в допросах. Если существует хоть капля сомнения, следует скрыть от него место, где содержится сенатор. Комендант никак не может освободиться от подозрения, что Рико стремится к чему-то, о чем не знает он — создатель и руководитель всей этой подпольной организации. Поведение Рико во время решающего разговора на озере явилось сигналом того, что этот человек старается не только влиять на направление деятельности организации, но и непосредственно руководить самой этой деятельностью. Какой же выход? Его нужно убрать. Как и когда это сделать, Тангенс решит в ближайшие дни.

Комендант самой опасной в Италии террористической группировки почувствовал облегчение. В такой работе сомнения решаются однозначно. Не было и не будет места для кропотливого поиска правды. Целью является уничтожение, сеянье страха, неуверенности. Деморализовать аппарат власти так, чтобы эти люди не знали покоя ни днем, ни ночью. Их семьи должны жить в постоянном, парализующем страхе. И тогда они не в состоянии будут осуществлять власть. Испытывает ли Фабиани такую же ненависть, как Тангенс? Деньги, канал для переброски оружия и боеприпасов — все это действует бесперебойно. А если? Если все это было лишь подготовительной работой для уничтожения его организации?

Нет, это не полиция, не итальянцы, хотя бы даже самые продажные политики. Тут что-то более опасное. Но ломать себе над этим голову ему сейчас не хотелось.

Он открыл дверь и отправился к директору института.

— Не сердись, что я не пришел на заседание, — сказал он. — Я на последней стадии исследований, с завтрашнего утра приступаю к подведению итогов. Пан или пропал, сам понимаешь.

— Ты собрал уже все материалы?

— Почти. С тридцати перехватывающих станций в южной системе и с сорока пяти — в широтной.

— Много работы. И ты хочешь это сделать один?

— Не один. Ведь в моем распоряжении компьютер. Что касается ассистентов, то я предпочел бы как раз к этой работе их не допускать. Заложат в память компьютера какую-нибудь неточность — и пропала работа.

— Ну вот, и ты уже страдаешь той же самой болезнью, что и я? Антипатия к юнцам. — Он приложил шутливо палец к губам. — А вдруг нас здесь кто-нибудь подслушивает?.. Вот люди, которым общество доверило воспитание и обучение молодого поколения. Так разве может в нашей стране быть хорошо, профессор Замбетти?

Они рассмеялись. В институте царила прекрасная дружеская атмосфера. Директор, который был чуть старше Тангенса, не вмешивался в работу своих сотрудников. Замбетти вдруг почувствовал сожаление, что по отношению к этому человеку ему приходится быть двуличным, что нельзя сказать ему прямо: «Старик, я тебя обманываю, уже давно научная работа является лишь ширмой, меня интересует совсем другое».

— Пообедаешь со мной? — неожиданно предложил директор.

— С удовольствием бы, но дело в том, что сегодня я обедаю дома. Конни только что звонила…

— И американская кухня удовлетворяет твой привередливый итальянский желудок?

— Представь себе, что да. Правда, по-американски она готовит только мясо, а остальное — это уже наша кухня, вот я и доволен.

— Счастливчик! Моя супруга хоть и итальянка, но не балует меня домашними обедами.

Они собрались уже было выходить, как вдруг в дверях появилась секретарша института.

— Синьор профессор, пришел какой-то господин из полиции, говорит, что по срочному делу.

— Из полиции? — удивился директор. — Только этого еще не хватало в храме науки. Прошу, пусть войдет.

— Комиссар Зоннтаг, — представился прибывший. — Прошу меня извинить, что беспокою вас, профессор, но… — Тут он посмотрел на Замбетти, и директор поспешно пояснил:

— Профессор Замбетти, мой заместитель.

— В таком случае до свидания, — сказал Тангенс и слегка поклонился.

— Вы можете остаться, профессор. Я пришел предупредить вас, что в ближайшее время на территории института будут находиться мои люди. Они не помешают вам в работе, мы позаботимся об этом. Хотим убедиться, что никто из студентов не принимает участия в деятельности экстремистских группировок, которые в последнее время доставляют нам столько хлопот. Я получил уже согласие ректора.

— Есть какие-то подозрения?

— Не в подозрениях дело. Просто для профилактики. Это в общем-то относится к студенчеству в целом, и не только вашего института.

— Ах, так… Ну что же, не очень-то приятно быть объектом полицейского наблюдения. Вы позволите, прежде чем высказать свое мнение, я еще посоветуюсь с ректором?

— Пожалуйста, господин профессор. Однако я хотел бы заметить, что эти действия мы предпринимаем в чрезвычайной ситуации.

— Что это значит?

— Мы обязаны выполнить свой долг, независимо от мнения руководства института, хотя, как я уже сказал, мы получили согласие ректора.

— Вы не считаете, господин комиссар, что при отсутствии доброй воли такое заявление можно было бы признать невежливым? Однако мы не страдаем отсутствием доброй воли. Правда, профессор Замбетти?

Замбетти кивнул головой. Сохраняя каменное выражение лица и глядя в глаза комиссару, он сказал:

— Коли дело обстоит так, как вы говорите, то ваш визит является излишним.

— Не совсем так. Я хотел бы попросить, чтобы известие о деятельности наших сотрудников в институте вы согласились объявить публично.

— А вы будете наблюдать за реакцией молодежи. Неплохо придумано, ничего не скажешь. Есть ли у вас еще какие-нибудь поручения? — спросил директор института. — Если нет, то позвольте нам удалиться на обеденный перерыв.

Комиссар поклонился и молча вышел.

— Это неслыханно! — сказал директор. — Видишь, к чему приводит работа террористов? К нарушению существующих веками университетских прав. Я буду протестовать!

Он схватил телефонную трубку и начал набирать номер. Замбетти, уже стоя в дверях, сказал безразличным тоном:

— Протестуй. Пока эти господа не будут мешать моей работе, их присутствие в институте мне безразлично.

С десятиминутным опозданием Тангенс появился в битком набитом людьми ближайшем ресторане. Пока комендант протискивался к столику, который занимал его связной, он по пути сделал заказ официанту. Почти сразу же ему подали тарелку макарон, политых томатным соусом с кусочками молотого мяса. Занятый едой, Тангенс производил впечатление человека, пришедшего в обеденный перерыв отдохнуть. На самом деле нервы его были напряжены до предела.

— Вино? — спросил официант за спиной и, не ожидая ответа, поставил графин перед профессором.

Царивший в помещении шум благоприятствовал интимной беседе. Тихий разговор не могли услышать уши посторонних.

— Со вчерашнего дня отмечено повышенное внимание полиции к Фабиани, — докладывал связной. — Следят за его бюро, на помощь призвали налоговую полицию. Сам он сегодня должен вернуться. Его могут задержать, если найдут что-нибудь незаконное. Наша квартира в порядке. Сегодня ночью допрос согласно инструкции. Пленки доставлю в институт завтра утром.

— Нет. В институте шпики. Я сам заберу их у тебя. Восемь утра, бар «66», вариант «папка».

Это означало замену одинаковых папок, неоднократно ими проверенный способ.

— Хорошо. Буду в восемь. С Корой я договорился в «Станде», как было условлено. Что-нибудь еще передать?

— Им не надо. Пусть действуют как договорились. Зато «Семинариста» предупреди. Пусть не является на встречу с Рико. Прервать с Фабиани всякую связь. В случае, если он сам начнет ее искать, не проявлять инициативы и тотчас же сообщить мне.

— Это значит, что отменяется «Паром», да?

— Я, кажется, выразился ясно. «Парома» не будет.

Итак, он принял окончательное решение: Рико не узнает, где содержится сенатор, и, само собой, не будет принимать участия в допросах.

— Известишь Кола́, — продолжал профессор, — чтобы он был готов. Новое сообщение он получит в три часа пополудни. В четыре оно должно быть доставлено в «Коррьере делла Сера». После того как задание будет выполнено, отошлешь Кола́, пусть сидит и ждет вызова. На его место введешь «Барана». Это все.

Связной отставил тарелку и позвал официанта.

— Три тысячи восемьсот, — сказал официант и тут же получил четыре банкнота по тысяче лир каждый.

Связной покинул общество профессора, попрощавшись с ним обычным «чао». Здесь его знали как приятеля профессора и корреспондента римской газеты, кем он и был в действительности, работая для небольшого либерально-демократического журнальчика.

Едва самолет поднялся с парижского аэродрома, стюардессы, как обычно, разнесли газеты и напитки. Рико опустил спинку кресла, расстегнул ремни и лег вздремнуть. Ему не хотелось ни пить, ни есть, не было и желания разговаривать с сидящими рядом пассажирами. Он спокойно анализировал положение, в котором оказался. Из слов Зиффа он понял, что положение Босса несколько пошатнулось. Было ясно, что это Степпс довольно успешно высаживает его из седла. Будучи более глупым, чем Босс, и к тому же страдая неудовлетворенным самолюбием, адмирал может оказаться гораздо худшим начальником, чем нынешний шеф, тем более что он будет стараться любой ценой провести в жизнь новые концепции и методы. Вполне вероятно, что Степпс постарается доказать нецелесообразность и плохое руководство проводимой сейчас операции. Рико без труда понял, что Зифф очень осторожно формулирует свои оценки. Он ограничился только передачей приказаний и не дополнил их, как это бывало раньше, собственными комментариями или общими рассуждениями о характере операции. Кроме того, Зифф скрупулезно проверял все европейские пункты контактов, исключая лишь Италию, как бы тем самым давая понять, что за проводимую там операцию полностью отвечает Рико. О’кей, старик, справлюсь сам.

После встречи с Зиффом он прямо поехал на конференцию представителей своей фирмы. Рико презрительно усмехнулся, вспомнив, как наивно действовала французская полиция, представители которой появились в конференц-зале вскоре после начала заседания. Тем самым они вызвали гнев председателя контрольного совета фирмы. «Прошу немедленно покинуть зал! — требовал он в порыве злости. — Я сейчас же сообщу послу, это вмешательство в американские интересы, антиамериканская провокация!» Руководящий операцией человек спокойно выждал, пока бизнесмен выкричится, в то время как его люди быстро проверяли документы у находящихся в зале участников совещания. «Месье Фабиани, очень хорошо. Это вы путешествовали с мадемуазель Пирелли? Да. И отправили ее вчера домой? Когда вы уехали из Милана?»

Рико с улыбкой на губах, совершенно спокойный, вежливо давал показания дотошному полицейскому, спросив его в конце, не захотят ли они получить от него более подробную информацию. Если да, то он готов ее дать. В то время как комиссар, раскланиваясь, извинялся перед разгневанным американцем, одновременно дав знак покинуть помещение своим сотрудникам, Рико протянул на прощание руку полицейскому и сказал: «Передо мной не извиняйтесь. Я понимаю, что похищение отца Моники привело в движение множество механизмов. Завтра же я буду в распоряжении итальянских властей…»

Естественно, французские легавые проследили, чтобы он, как и обещал, сел в соответствующий самолет. Рико не сомневался, что сразу же после приземления его пригласят на беседу.

— Синьор Фабиани? Могли бы вы нам уделить немного времени? — прозвучало вежливое приглашение мужчины, который ждал его у трапа самолета. Показав на стоящий недалеко автомобиль, он добавил: — Это продлится недолго.

— Я прежде всего попрошу вас дать возможность мне позвонить. Я должен немедленно поговорить с невестой.

— Конечно, конечно, — согласился полицейский. — Сейчас будем на месте.

Его провели в довольно мрачное помещение в квестуре. При виде Фабиани из-за стола поднялся седоватый мужчина и подошел к нему.

— Синьор Фабиани, наш земляк из Америки возвратился из служебной командировки, — буркнул он. — Прошу, садитесь, пожалуйста.

Он пододвинул к себе стул, сел напротив Рико и начал внимательно его разглядывать.

— Я задам вам несколько вопросов. Будете ли вы отвечать на них или нет, дело ваше, но предупреждаю, от этих ответов зависит очень многое. Итак: почему вы полетели в Брюссель, а не в Париж?

— Дела. Я не обязан ни перед кем отчитываться. В крайнем случае перед моим шефом, который в этой поездке не нашел ничего предосудительного.

— Вы отправляете часть прибыли вашей фирмы в банк в Швейцарию?

— Нет. Наоборот. Это швейцарский банк финансирует некоторые наши дела на итальянском рынке.

— Как в таком случае вы можете объяснить двойную бухгалтерию вашей фирмы?

— Таковой не существует.

— Другое мнение у финансовых служб.

— Это ложь. Кто-то хочет подорвать мой престиж и убрать с итальянского рынка.

— Какие у вас связи с «Огненными бригадами»?

— Никаких. Вы себе слишком много позволяете…

— Вы отрицаете такую связь?

— Отказываюсь дальше отвечать. Требую моего адвоката. Это провокация! Разрешите мне сейчас же позвонить!

— Take it easy[30] — так у вас говорится, правда? У вас есть повод волноваться, нервничать? Не странно ли это?

Седоволосый мужчина явно не обращал внимания на повышенный тон допрашиваемого.

— Я предупреждал, что от этих ответов многое зависит. — Он полез в карман и, вытащив лист бумаги, подал его Фабиани.

Это был ордер на арест. Рико побледнел.

— Чтобы не было сомнений. Ордер выдан по просьбе контрольно-финансовых органов. Вы подозреваетесь в налоговых махинациях и вывозе без разрешения итальянской валюты. Естественно, мы известим вашего адвоката.

Допрашивающий встал, приоткрыл дверь и кивнул головой. Двое одетых в черное полицейских появились тотчас же и встали рядом с арестованным.

— Я требую немедленно сообщить о моем задержании американскому консулу! — только и смог выдавить из себя Рико.

На лице седоволосого мужчины появилась снисходительная улыбка.

— Конечно, господин Фабиани, конечно. Как вы пожелаете.

Во время личного обыска и переписи вещей Рико был вне себя от своего бессилия. Сюрприз, который ему приготовили в Италии, оказался совершенно неожиданным. Он совершил ошибку, однако не знал, где и когда. Именно это больше всего его и беспокоило.

Как хорошо, что отец Джиджи позвонил министру внутренних дел и попросил, чтобы тот взял под опеку сына, который проявляет большой интерес к дочери похищенного. Через час после этого разговора посланец министра отыскал Джиджи в пансионате и предложил ему свою помощь.

— Помощь? — удивился Джиджи. — Я никакой помощи не жду и не нуждаюсь в ней. О моих подозрениях я заявил полиции. Делу, как у вас обычно бывает, не придали значения, только и всего. Я много раз просил, чтобы мне сказали, где находится Моника, но именно в этом мне отказали. А теперь вы являетесь с предложением помочь?

— Прошу нас извинить, синьор Мораветти, у нас уйма дел. Синьорину Пирелли мы изолировали прежде всего от журналистов. Она в доме друзей ее отца. Если вы пожелаете, я могу вас туда отвезти. Пожалуйста, вот номер ее телефона.

— Поехали, сейчас же поехали. Я не буду звонить, она вряд ли захочет меня видеть.

Но она хотела. Ему даже показалось, что она рада его появлению.

— Хорошо, что ты меня разыскал. Ты привез какие-нибудь новости, знаешь что-нибудь об отце?

— К сожалению, — он развел руками, — ничего не знаю.

— Я принесу тебе кофе, хочешь?

— Никуда не ходи. Давай лучше поговорим. Тебя информируют о ходе следствия?

— Да. Ежедневно кто-нибудь звонит, то министр, то какие-то комиссары. Говорят, что проводятся обыски, облавы, не оставляют без внимания любые заявления от населения, но результатов никаких.

— Ну что же, будем надеяться. Ведь в любой момент ты можешь узнать, что отец освобожден, что он цел и невредим.

— Дай бог… Но не трать время на утешения. Все равно не рассеешь мои опасения. Я боюсь за отца, очень боюсь. Может, его уже убили, может, убьют сегодня или завтра. Никто на свете не может гарантировать мне его безопасность. Господи, если бы я знала кого-нибудь из них, из этих «Огненных бригад»… Почему, скажи мне, это должно было случиться именно с моим отцом?

— Никто не ответит на твой вопрос, Моника. Я так бы хотел тебя утешить. Может, поедешь в Рим и поживешь у нас? Мама была бы рада.

— Не тронусь с места, Джиджи. Отца, вероятно, держат тут, в Милане. Я это чувствую.

— Тебе нельзя выходить?

— Я сама не хочу. Представляешь себе толпы журналистов, телевизионные камеры, нездоровое любопытство? Это ужасно.

Джиджи было ее очень жаль. Он знал, что не располагает ничем, что могло бы ее утешить. А ему хотелось облегчить ее страдания. Интересно, тот человек, который бывал у Моники, поддерживает ли отношения с ней? Задать ей прямо вопрос он не осмеливался, но Моника сама сказала об этом.

— Я была в дороге, когда узнала о несчастье с отцом. Мы ехали в Париж. Рико тотчас же отвез меня в аэропорт. Ему пришлось остаться. Надеюсь, что он вот-вот здесь появится. Я только что звонила ему в бюро, там ничего не знают. В чем же дело, почему он не приехал?

— Наверное, дела, ничего удивительного.

— Ты так думаешь? До сих пор он держал слово. Сказал, что вернется на следующий день. Может, и с ним что-нибудь случилось?

— Ну зачем думать только о плохом.

— Я рада, что могу с тобой откровенно поговорить. Меня мучает совесть. Если бы я не уехала, им не удалось бы так легко похитить отца.

— Я не думаю, что они выполнили эту операцию без надлежащей подготовки. Они знали, что тебя нет дома, должны были знать.

— Как, откуда?

— Трудно сказать. Но такого рода работу выполняют обычно очень четко. Им, вероятно, пришлось рассмотреть множество вариантов. И они выбрали самый подходящий. Я уверен, что «Огненные бригады» знали о твоем отъезде. Кому ты об этом говорила?

— Пожалуй, никому. Позвонила отцу, и все.

— А сокурсникам на факультете?

— Нет. Собственно говоря, я ни с кем не дружу. Кроме Роберта, но с ним я не виделась уже несколько недель.

— Выходит, вот оно как…

— Что значит «выходит»?

— Три варианта: или твой разговор подслушали, или отец кому-то сказал о твоем отъезде, или…

— Продолжай!

— Или этот твой знакомый сообщил кому-то о вашей поездке.

— Ты с ума сошел! Если и говорил, то о своей служебной командировке. Перед сослуживцами не стал бы он хвастаться, что едет со мной, ведь это вряд ли помогло ему выполнять свои служебные обязанности.

— Логично.

— Что логично?

— То, что ты говоришь. Таким образом, остаются два первых предположения.

— Перестань. Твои предположения ничего нового не вносят. Полиция давно уж до этого додумалась.

— Я не уверен. Сомневаюсь во всем, что касается эффективности их действий.

Моника не ответила. Рассуждения Джиджи ее скорее раздражали, чем успокаивали. Джиджи должен понять, что она от него уже устала. Но сказать ему об этом она не могла. Девушка перевела взгляд на молчащий телефон и голубоватый экран выключенного телевизора. Она ждет сообщений и одновременно боится их, хотя знает, что именно эти технические устройства должны в конце концов принести информацию, которую она так боится услышать. Джиджи слегка коснулся ее ладони и встал.

— Ну, я пошел. Если я тебе понадоблюсь, звони, вот тебе номер телефона пансионата, где я живу.

Она кивнула.

— Спасибо, что пришел.

В шестнадцать ноль две Кола́ бросил голубой конверт в почтовый ящик редакции, после чего пешком отправился на железнодорожный вокзал, где выпил чашку кофе и съел миндальное пирожное. В шестнадцать пятьдесят пять он покинул Милан пассажирским поездом, следующим до Генуи. По пути он вышел на маленькой станции Серравалле. Там Кола́ ждала его девушка Андреа, которая на мотороллере отвезла его в свой домик в горах.

Секретный протокол с заседания Главной комиссии христианско-демократической партии появился в редакции «Коррьере делла Сера» уже в начале пятого вместе с кратким сообщением, что это один из первых направленных для публикации материалов, свидетельствующий о политических махинациях в государстве. Сообщение сопровождалось угрозой о том, что в случае, если представленное: «Огненными бригадами» материалы не появятся в печати, то будут предприняты соответствующие меры. Полчаса спустя состоялось бурное заседание руководства христианско-демократической партии, на котором было решено действовать так, чтобы не допускать публикации протокола. Около семнадцати часов вопрос был поставлен на заседании правительства. Христианские демократы большинством голосов протащили решение своей партии. Сразу после этого подали в отставку министры, представляющие партии либералов, демократических социалистов, а также консерваторов. В правительстве остались лишь христианские демократы.

— Это не «Огненные бригады», а правительство сегодня выносит приговор Пирелли. Это правительство является его убийцей, — в своей короткой речи заявил седой политик-либерал. — И этого общественность вам не простит. В таком правительстве моя партия участвовать не будет.

Вслед за ним такие же краткие заявления сделали представители других партий. Все они покинули зал заседаний. Премьер-министр соединился по телефону с президентом и известил его о произошедшем. В тот же момент засверкали сотни блицев репортеров, фотографирующих покидающих заседание политиков, микрофоны радиовещательных станций и объективы телевизионных камер фиксировали каждое их слово. Это был исторический момент. Крах правительства! Произошел не обычный кризис, а полная катастрофа. Требование «Огненных бригад» не будет выполнено…

В тот момент, когда правительство принимало свое позорное решение, в помещение миланской газеты вторглась полиция, конфискуя все материалы, касающиеся дела Пирелли. Полицейские уничтожили также уже готовые газетные полосы. Посягательство на свободу печати и нарушение конституции стали вызовом, брошенным всему обществу.

Ровно в семнадцать часов в кабине — камере заключенного сенатора Пирелли загорелся свет, а из динамика раздался женский голос:

— Мы начинаем допрос. Вы находитесь перед народным трибуналом «Огненных бригад». Готовы ли вы отвечать на вопросы?

Ослепленный светом сенатор, которого уже в течение нескольких часов держали в полной темноте, моргал глазами, вытирал лицо рукой, а затем ответил:

— Да.

— Господин Пирелли, предлагало ли вам в последние дни руководство вашей партии занять пост в правительстве?

— Да.

— Какой же пост вам предложили?

— Премьера правительства республики.

— Согласно единодушному мнению, которое высказывала вся итальянская печать, вы должны были получить лишь министерский портфель. Чем вызвано такое принципиальное изменение?

— Развитие кризиса в политической ситуации страны.

— Могли бы вы нам разъяснить это более подробно?

— Пожалуйста. Главная комиссия христианско-демократической партии пришла к выводу, что правительственный кризис не удастся остановить обычными средствами, внутренними перестановками и временными соглашениями с постоянно входившими с нами в коалицию партиями. Нужно было в корне изменить политическую систему, отказавшись от бывших союзников и создав новую коалицию при поддержке левых партий. Я был единственным человеком в руководстве моей партии, который до сих пор не занимал никакого поста ни в одном из правительств. Поэтому моя биография была чиста.

— Вы вели переговоры с левыми партиями?

— Да.

— С кем? Когда? Где?

Допрос шел в темпе. Его вела Кора, а шеф группы с наушниками записывал все сказанное на магнитофонную ленту. С внешним миром их соединяли лишь электрический кабель и канализационные трубы.

В семнадцать тридцать в помещении американского агентства печати ЮПИ в Милане зазвонил телефон. Человек, представившийся как репортер уголовной хроники «Коррьере делла Сера», предложил продать ксерокопии конфискованных полицией материалов. Директор представительства моментально принял, пожалуй, самое важное решение в своей жизни: подписал чек на сумму сто тысяч долларов. Телетайпы ЮПИ начали выстукивать тексты спустя пятнадцать минут, и именно в ту же секунду на лентах телетайпов редакций всех газет, в том числе и Италии, появились тексты, которые итальянские власти запретили печатать. Приняли их и телетайпы миланской газеты.

В девятнадцать сорок пять в камеру предварительного заключения миланской префектуры полиции вошел полицейский и предложил арестованному Энрико Фабиани покинуть помещение. В дежурной комнате ему вручили отобранные вещи и объявили, что он свободен.

— Прошу принять наши извинения за то, что мы поторопились вас задержать. Мы будем очень признательны, если вы сообщите в свое консульство о вашем освобождении, — сказал комиссар на прощание.

— Это неслыханно, комиссар, это просто бесправие. Прошу принять к сведению, что я буду требовать возмещения за нанесенный ущерб.

Комиссар развел руками и повел подбородком, показывая таким образом свое бессилие в отношении решений, которых он не разделял.

В двадцать часов радиовещательные станции всего мира известили о политическом скандале в Италии, вслед за этим государственная радиосеть РАИ, нарушив правительственные директивы, начала подробный пересказ содержания документов. В девять часов вечера на улицах городов начали собираться толпы народа, которые час спустя превратились в массовую демонстрацию. Появились транспаранты:

«Смерть правительству! Смерть обманщикам! Хотим правды! Требуем правды и хлеба!»

Отряды карабинеров не смогли сдержать толпы, направляющейся к зданиям, где размещались комитеты христианско-демократической партии. Неизвестно откуда взялись бутылки с бензином. Министр внутренних дел призвал на помощь армию, которая через забаррикадированные улицы не смогла прорваться к центру города. По всей Италии уже пылали здания христианско-демократической партии, всюду разгоряченная толпа не допускала к ним пожарные команды. Около полуночи были зарегистрированы первые случаи со смертельным исходом. Погибшими оказались те, кто не сумел выбраться из горящих зданий. Повсюду грабили, били витрины магазинов, на улицах валялись продукты, одежда и мебель.

Так начинался Апокалипсис.

В пять минут после полуночи президент республики объявил по всей территории страны чрезвычайное положение.

13

Потратив почти час на телефонные звонки, она наконец застала Роберта.

— Мне нужно с тобой посоветоваться, Роберт. Ты сможешь уделить мне немного времени?

— Где ты находишься? Подожди, записываю адрес… Хорошо, буду через полчаса.

Всегда готов прийти на помощь, с горечью подумала она. На него всегда можно положиться, независимо от обстоятельств. Почему так получается, что не он стал ей близок, а Рико? Это было нехорошо с ее стороны, эгоистично и, как оказалось, несправедливо по отношению к этому благородному парню. После разговора в Швейцарии она чувствовала себя глупо, очень глупо.

Роберт явился, как обещал, поцеловал ее в щеку и не сказал ни слова. Он ждал. Моника грустно взглянула на него.

— Знаешь, мне тяжело. Я очень беспокоюсь. Полиция действует, а результатов никаких.

— Нужно время. Раньше полиция мало интересовалась «Огненными бригадами».

— Министр заверил меня, что сделают все возможное. Но… видишь ли, они наверняка что-то недоговаривают. Если это связано с какой-то игрой, я имею в виду политику… то все может кончиться очень плохо.

— У тебя есть какие-нибудь подозрения?

— Ничего конкретного. Но с детства я была свидетелем разных политических интриг. В доме также говорилось о некоторых деликатных делах. Ты не думай только, что о делах незаконных, нет… На очень высоком уровне не дают противозаконных распоряжений.

— Признаюсь, я не очень тебя понимаю.

— Во время последней поездки в Америку отец получил предупреждение. На каком-то приеме к нему подошел человек и сказал, что подготовленная отцом политическая программа там очень не нравится. Отец говорил мне об этом, поскольку он взвешивал все возможные трудности, которые ему могли встретиться.

— Господи, что общего могут иметь террористы с американцами?

— Этого я не знаю, возможно, ничего. Но я должна об этом сказать кому-нибудь из высокопоставленных лиц. Нет, не полиции… Об этом я и хочу с тобой посоветоваться. Ехать ли мне в Рим?

Роберт нахмурился. Подумав, он ответил:

— Да. Тебе надо ехать. Нельзя ничего упускать. Попроси, чтобы тебе дали сопровождающего.

— Как раз этого я и не хочу. Я не намерена никому сообщать о поездке, а моих хозяев я попрошу держать это в тайне.

— Тебе одной ехать нельзя. Если ты не возражаешь, то я поеду с тобой. Надеюсь, мне удастся вырваться на два дня.

— Я не посмела тебе это предложить. Спасибо. В таком случае — поехали. Прямо сейчас. Ты знаешь расписание самолетов?

— Узнаю. В течение часа сообщу, будь готова к поездке.

Вечером, после того как самолет приземлился в Риме, они напрасно пытались пробраться к зданию, где размещалось руководство христианско-демократической партии. Разгоряченная толпа разлилась по улицам, плотно загораживая дорогу.

— Я дальше не поеду, — сказал таксист, — сейчас полностью перекроют все улицы.

Им пришлось стоять в толпе, двигаться вместе с ней среди криков и поднятых кулаков. Монику охватил ужас. Она судорожно сжимала руку Роберта, стараясь понять по лицам людей, что же вызвало их гнев.

— Ничего не понимаю, Роберт, ничего не понимаю, — шептала она.

Сквозь гул толпы пробивался стонущий вой полицейских сирен.

— Нечего нам тут делать, — пробормотал Роберт. — Нужно отсюда выбираться и искать ночлега. Завтра снова попытаемся, может, все успокоится.

Перепуганный хозяин какого-то второразрядного отеля долго разглядывал их студенческие удостоверения.

— Синьорина Пирелли? Вы, случайно, не родственница этого несчастного сенатора?

— Нет. Просто однофамильцы, — быстро ответил Роберт. — Ну так как? Мы получим номера?

— Номера? Так вы хотите два? У вас столько денег?

— Идем, — разозлившись, сказал Роберт, забирая документы у владельца.

— Минутку, не нервничайте, пожалуйста. Я сам боюсь, вы же видите, что происходит в городе. Прошу, вот ваши ключи. По пять тысяч лир за ночь.

Когда они поднимались по лестнице, хозяин отеля покачал головой. Похоже, зря он дал им номера. Раз их привела сюда не постель, то черт знает, кто они такие.

В Риме беспорядки затихли в три часа утра. В других городах после полуночи или даже, как в Мессине, лишь на рассвете. Утром жители итальянских городов увидели блокированные автострады, железнодорожные вокзалы и аэропорты. Улицы городов кишели полицейскими, карабинерами и солдатами. Многочисленные патрули вооруженных людей не столько свидетельствовали об опасной ситуации в стране, сколько должны были вызывать чувство неуверенности у граждан. Что будет дальше?

Около восьми утра Роберт постучал в дверь номера Моники. Она сидела уже одетая, подперев голову руками.

— Плохо спала? Ничего удивительного. В городе было слишком шумно. Владелец отеля сказал, что все уже успокоилось, но на улицах полно военных и полиции. Попробуем пробраться туда, куда вчера нам не удалось пройти. По пути где-нибудь выпьем по чашечке кофе.

Моника встала, не проронив ни слова. Роберт заметил в глазах у нее страшную усталость.

Первая попытка оказалась неудачной. Здание христианско-демократической партии было окружено плотным кольцом солдат и полиции — туда не пропускали никого, кроме официальных лиц. Все вопросы решал на месте сидящий в автомобиле штатский с нацепленными на голову наушниками и микрофоном. Однако он и слышать не хотел о том, чтобы пропустить Монику и Роберта. На все приводимые ими аргументы он коротко отвечал:

— Если вы им нужны, то они будут знать, как вас туда провести.

Молодые люди отошли от машины и из ближайшего бара попытались дозвониться до окруженного здания. После нескольких разговоров и очередных звонков Моника наконец услышала голос ответственного должностного лица. Чиновник вежливо сказал:

— Конечно, синьорина Пирелли, вы можете пройти к нам, но только одна. Вы понимаете, сегодня все адски заняты. Я назову полиции вашу фамилию, скажите, пожалуйста, им, что вы к нам вызваны.

— Я могу войти туда, но одна, — сказала она Роберту, который кивнул головой и ответил:

— Ничего страшного. Я подожду тебя. Запомни этот бар.

Она пошла. Роберт с тревогой проводил ее взглядом. В баре несколько посетителей пили кофе. Он уселся у окна и достал газеты. «Попытка свержения правительства или государства?» — задавала вопрос передовая статья «Репубблики». Правительства или государства, действительно…

Спустя два часа Моника вернулась.

— У меня есть пропуск. Можем ехать в Милан.

— Что тебе сказали?

— А ну их! Холодные, бездушные и смертельно перепуганные люди. Сейчас речь идет об их шкуре, а не о жизни моего отца. Пошли отсюда, прошу тебя…

Обед они съели в аэропорту, непривычно безлюдном. Самолет в Милан должен был лететь через час, билеты им продали лишь после предъявления пропуска. Только теперь Моника рассказала о подробностях своего визита в резиденцию руководства отцовской партии.

— На все мои опасения ответ этого господина был один: «Нужно доверять органам охраны общественного порядка. Мы не можем вмешиваться, так сказать, в технологию действий полиции. Это они, а не мы — специалисты в этом деле. Политика, синьорина Пирелли, — это искусство переговоров и компромисса. В наших условиях ее продолжением не может стать война». Потом этот человек, который руководит партией, сказал, что его призывают неотложные дела, поэтому все остальные вопросы я могу решить с его секретарем. И конечно, они готовы оказать мне помощь в любой форме. Помощь, понимаешь? Ведь мне нужна их помощь только для того, чтобы спасти отца, и они прекрасно об этом знают. А спасти его могут только непосредственные контакты с похитителями и переговоры. Именно это я и хотела объяснить сидящим там людям.

Она замолкла. Роберт не может избавиться от мысли, что нечто страшное и зловещее скрывается за трагедией сенатора. Политики не хотят контакта с террористами. Может, действительно, это для них рискованно? Но ведь существуют еще и другие методы.

— Я подумал, что стоит, к примеру, покрутиться на нашем факультете. Мне кажется, что среди студентов есть… Не хочу ничего предрекать, скажем так, сочувствующие «Огненным бригадам». Может, стоит поговорить?

Моника взглянула на него с надеждой.

— Ты считаешь, что это возможно?

— Думаю, что да. Нужно всем говорить, что мы ищем с ними контакта. Ты должна вернуться в университет.

— С удовольствием. Но боюсь, что мне не разрешит полиция. Естественно, заботясь обо мне.

— В таком случае я сам займусь поисками. Хотя, согласно введенным сегодня указам, попытка такого контакта для них вдвойне опасна. Усиливаются наказания, вводятся военно-полевые суды, появляется возможность арестовывать без санкции прокурора, все делается для того, чтобы затруднить жизнь тем, кто пытался действовать против существующего строя. Если сегодняшний день пройдет спокойно, если демонстрации не возобновятся и не будет покушений, есть шанс восстановить спокойствие.

— Сегодня, может быть, спокойно, но завтра, послезавтра? Ведь люди почувствовали себя обманутыми, опубликованный протокол просто страшный, а отец принимал во всем этом участие. Я знаю, что он честный человек, но ведь он не мог не знать, понимаешь — не мог. Значит, он тоже виноват. И такие политики пытаются что-то объяснить людям? Они струсили и ссорятся между собой, взваливая вину то на одного, то на другого. Сколько раз я была свидетелем подобных ссор в нашем доме! Однако тогда речь шла о мелочах, а теперь…

— Конец? Что ты имеешь в виду?

— Конец государства, которое существовало. Но неужели это также будет приговором отцу? Ох, Роберт…

— Не думай так. Нельзя опускать руки, не все еще потеряно. Ты не должна терять надежды.

Он отдавал себе отчет в том, что никакие слова ее не успокоят. Ведь последние события — это действительно симптомы конца света, и никто не знает, что будет дальше. В самом деле никто? Неужели развитие событий в стране происходит совершенно стихийно и никем не контролируется? Роберт никогда не занимался политикой, считая ее особым искусством, которым занимаются специалисты, годами шлифующие свою квалификацию. Ведь нельзя утверждать, что ими исключительно руководит жажда власти и удовлетворение собственных амбиций. Политики — это люди, у которых имеются собственные рецепты для создания по возможности счастливого будущего государства и народа. Эти свои рецепты они и пытаются претворить в жизнь. Вот и все, или так, по крайней мере, должно быть. Однако последние события свидетельствуют о том, что все происходит иначе, чем он думал. Неизвестно только, случайность ли это. Об этом он Монике, конечно, не скажет. Однако чем ей, кроме как словами, можно еще помочь? Да, он будет искать контакта с теми людьми, только ведь они, решившись на такой шаг, стремятся к цели. На этот раз их целью не являются деньги. Удивительно, что они ни разу не выдвинули требования о выкупе, как это уже бывало раньше. А раз дело не в выкупе, шанс сенатора остаться в живых уменьшается.

В самолете они летели молча. Потом он отвез ее в гостеприимный дом начавших уже беспокоиться Павези, а сам вернулся домой.

Босс, погруженный в тексты донесений, подчеркнул лозунг, который выкрикивали демонстранты в Болонье: «Не дадим собой торговать!» Что это значит? Неужели уже туда дошли закулисные слухи? Засыпался кто-нибудь из этих всегда готовых к драке ребят, работающих в управлении? Вероятно, все же что-то было бы в донесениях, если бы у них произошла какая-нибудь заминка. А может, эти донесения фальшивые? Ему давно уже не дает покоя мысль: а вдруг они, сохраняя видимость благополучия, подсовывают ему ложную информацию? Подлинные попадают куда-то в другое место. Куда? А если дурак Степпс не такой уж дурак?

Президент продолжает приглашать Босса на секретные заседания и внимательно выслушивает донесения. Иногда задаст какой-нибудь вопрос, но впечатление такое, что его мало все это интересует. «Секретные службы, — часто повторяет он, — политики не делают. Они ей служат». В этом все дело. А ведь осуществляемый в течение многих лет план, который наконец-то сейчас приносит результаты, — это нечто иное, чем обеспечение политических и военных интересов Америки в Европе. Никто не может утверждать, что все это делается ради каких-то других интересов. И все же. Как раз вчера президент велел ему остаться после заседания и необычно долго и подробно расспрашивал о деталях операции. Они одни сидели в овальном кабинете, президент был в отличной форме. И все время внимательно приглядывался к Боссу. В конце разговора он неожиданно сказал:

— Ты, похоже, устал, Стив. Тебя ничто не беспокоит?

Босс горячо возразил и потоком информации постарался доказать, что вовсе не потерял своей формы.

— Well[31]. Все мы стареем, Стив. Все меньше остается у нас времени, поэтому время нужно беречь. И некогда позаботиться о себе. Работа, работа, одна лишь работа, — вздохнул он притворно, ведь Босс хорошо знал, что президент уделяет государственным делам не больше чем три часа в день. Его рабочая неделя выглядит так: четыре дня он проводит на своей ферме, а остальные три в Вашингтоне. Правда, даже на прогулке, в собственном парке в деревне, за ним следует адъютант с черной папкой, пристегнутой к запястью цепочкой, а в доме находится центр электронной связи, но все это не мешает президенту часами сидеть с удочкой в руках над быстрым потоком, протекающим через его имение. Честно говоря, он, похоже, самый ленивый президент, который когда-либо правил этой страной. Ну и что? Очередные четыре годика он себе обеспечил, а потом, потом уже остается только ждать конца с сознанием, что когда-то ты держал судьбы мира в своих руках.

— Ну как, Стив, ты исключаешь возможность нашей компрометации в этом деле?

— Клянусь вам, господин президент, мы предприняли все возможные меры предосторожности. При нынешней технике, имеющейся у нас, провал просто исключается.

— Ну, ну… — Однако в словах президента прозвучало какое-то сомнение.

Выходит, кто-то хочет подложить ему свинью. Наверняка Степпс. Интересно, сколько людей ему служит? Успел ли он создать свою сеть? До сих пор Босс не получил ни одного тревожного донесения от Виллерса — шефа внутренней полиции, действующей в Главном разведывательном агентстве. Наоборот, Виллерс часто убеждал его в том, что, кроме мелких дел, о которых даже нет нужды кому-то докладывать, ничего нет и среди сотрудников царит полное спокойствие. Как будто эти люди — ангелочки и в течение суток занимались исключительно скрупулезным выполнением порученных им заданий.

И тут Босса осенило. Так ведь это заговор против него. И замешаны в нем все — от президента, Степпса до Виллерса. Да, так оно и есть. Он связал теперь все разговоры, действия, оценки.

Разозлившись, Босс встал из-за стола и открыл сейф. В нем, как обычно, стояла батарея прямоугольных бутылок. Он налил полный бокал виски и залпом выпил. Сразу почувствовал себя лучше. После второго бокала Босс совсем повеселел.

— Вызови-ка мне адмирала, — сказал он в микрофон и снова сел на свое место. Когда Степпс явился, Босс, широко улыбаясь, пригласил его сесть в кресло. Начал он добродушно:

— Ну и негодяй же ты, Степпс. Донесение об аресте Фабиани ты получил в одиннадцать, когда я еще был в бюро. А когда это донесение попало ко мне? На следующий день, помнишь? А почему, мой дорогой адмирал, это донесение попало ко мне только на следующий день? А потому, что ты не хотел, чтобы я узнал о возможности провала, и провала гораздо более важного, чем потеря одного человека. Ты доложил мне об этом деле только тогда, когда его освободили. Ведь так?

— Ну не совсем так. Донесение я получил, не отрицаю, но я хотел представить более полную картину случившегося и потребовал дополнительных данных. Я думал, что они поступят через час-два, вот почему…

— Дурацкое объяснение, Степпс. Ты был у меня и даже не заикнулся об этом. Думаешь, что я такой же дурак, как ты?

У адмирала забегали глаза. Он не смог справиться с вдруг охватившим его волнением, в которое привели его эти слова. К чему он клонит? Чего он хочет на этот раз? Похоже, Босс чему-то рад, глаза блестят. Неужели он что-то узнал?

— Я не собирался ничего скрывать от вас, шеф.

— Не собирался, а скрыл. Правда?

Степпс опустил голову.

— Для пользы дела, — буркнул он, — я считал…

— Для пользы дела, — перебил его Босс, — здесь я принимаю решения. И уверяю тебя, что принимаю их правильно. Выпьешь? — спросил он неожиданно адмирала и, не ожидая ответа, подошел к сейфу. Наполнил два бокала. — Пей!

Степпс взял бокал и с отвращением отпил глоток теплого алкоголя. И хотя на расстоянии вытянутой руки стоял сосуд со льдом, он не осмелился его взять.

— Пей, говорю, ты не на приеме, а в кабинете своего начальника. До дна!

Босс смотрел, как у адмирала двигается кадык и краснеет лицо. Когда тот выпил, он взял его бокал и всунул ему в руки свой.

— Пей!

— Но…

— Пей, иначе я рассержусь. Ну…

Степпс жалобно посмотрел и выполнил приказание. Тогда Босс спрятал оба бокала, закрыл сейф электронным ключом и нажал кнопку микрофона.

— Пусть войдет!

В кабинет вошел стройный молодой человек и вытянулся посреди кабинета по стойке смирно.

— Проводите господина адмирала. Взять у него кровь и исследовать на содержание алкоголя. И в любом случае арестовать на сорок восемь часов. Потом дело рассмотрит суд…

Степпс хлопал глазами. Он производил впечатление человека, который не понимает, что происходит вокруг.

— Здесь решаются государственные дела, адмирал. Причем исключительно в трезвом виде. Не думаю, что мы могли бы теперь служить вместе.

Молодой человек молча указал адмиралу на дверь. В глазах Степпса вспыхнула ненависть. Когда они вышли, Босс снова открыл сейф. У него было такое прекрасное настроение, что, когда зазвонил президентский телефон, он поднял трубку и непринужденно сказал: «Привет, старина». Однако воцарившаяся тишина вернула его к действительности, и он тут же добавил: «Извините, господин президент, я перепутал трубки». Президент велел ему доложить о развитии ситуации в пять часов после полудня. «Yes, sir[32], я буду готов».

Босс отложил трубку, вытер платком ладони и на чистом листе бумаги по пунктам набросал план действий на сегодняшний день: ускорить допросы Пирелли, поставить в состояние боевой готовности американские спецслужбы во всех государствах ВЕТО, приступить к ликвидации коммунистических и близких к ним партий в странах блока.

— Я успею к пяти, — пробормотал он, — наверняка успею. Люси не может ждать.

Прослушав первую пленку с показаниями сенатора, Замбетти снял наушники и положил бобину с пленкой под головку аппаратуры, стирающей запись. Затем вставил ее в чистую картонную коробку и поместил на полку. Рядом, в ряду таких же упаковок, ожидали прослушивания очередные пленки.

Он знал, что не успеет прослушать их сегодня. Сообщение для газет у него уже было готово, его содержание должно усилить ощущение страха и неуверенности в обществе. «Христианско-демократическая партия на службе империализма» — так он озаглавил сообщение. «Пирелли регулярно консультировался в Америке, чтобы потом выполнять американские приказы в стране, — гласил текст. — Вот доказательства: в сентябре прошлого года во время пребывания в Вашингтоне сенатор Пирелли встретился с высокопоставленным чином Главного разведывательного управления, который предостерег сенатора, заявив, что правительство падет, если правящая партия немедленно не прекратит свои попытки установить союз с левыми».

Профессор поморщился. Нет, это все-таки плохо написано, в ситуации, когда все кипит, нужно подливать масло в огонь. Связной должен получить этот текст через два часа, время еще есть. Итак…

Он сжег бумагу над пепельницей и старательно растер пепел. Потом вставил лист в машинку и снова напечатал: «Христианско-демократическая партия на службе империализма. Пирелли признает, что выполнял в Италии задания, полученные им от высокопоставленных чинов Главного разведывательного управления».

Погруженный в работу, Тангенс не заметил, что прошло время, когда он обещал прийти домой на обед. Раздался стук в дверь, он вдруг очнулся и, вытащив лист бумаги из машинки, сунул его под лежащие на столе компьютерные карточки. Затем повернул ключ и открыл дверь.

— Это ты? — встретил он жену удивленно. — Ты здесь?

— Ведь ты обещал быть дома. Я звонила, а… ты отключил телефон, — показала она пальцем на свисающий с книг телефонный провод. — Неужели ты и в самом деле так занят?

— Входи, — буркнул он, отступив от двери. — Ты же сама видишь, что я работаю.

— Мог бы позвонить.

— Забыл, извини.

Конни осмотрела захламленную лабораторию. Она никогда здесь не была, не интересовалась родом занятий мужа, ее скорее интересовали результаты его работы.

— Ты уже закончил?

— Почти. — Он не пригласил ее сесть. Профессор понимал, что это невежливо, но никак не мог побороть своего недовольства.

— Почему ты мне мешаешь? Или ты не можешь понять, что я и в самом деле работаю?

— Могу. — Конни села за стол на его место и тронула карточки с колонками цифр.

— Не трогай, нарушишь очередность, — предостерегающе сказал он и встал у нее за спиной.

Конни повернулась вместе с креслом и сказала:

— Ты не слишком любезен.

— Знаю. Видишь ли, работа обязывает…

— Брось. Я знаю, к чему обязывает работа, зато ты не знаешь, что требуется женщине, к тому же еще твоей жене. Я пошла работать, поскольку мне надоело сидеть в четырех стенах и ждать возвращения мужа, который придет неизвестно когда. Если все-таки, несмотря на работу, я время от времени хочу приготовить тебе обед, то надеюсь, что ты это оценишь. Тебя вообще не интересует, чем я занимаюсь. И как провожу время. Иногда я думаю: зачем ты на мне женился? Чтобы иметь в доме дополнительную мебель? Ты даже перестал учить меня итальянскому языку. У тебя ни на что нет времени, даже на постель. Так вот, я пришла спросить, как долго это будет продолжаться?

Вот ведь нашла время для ссоры, как будто нельзя с этим подождать. Ведь не мог же Тангенс ей сказать, что она нужна лишь как маскировка для такого страшно важного дела, как «Огненные бригады», которые он создал, которыми руководит, с которыми вместе ведет борьбу. Что она может знать, эта ужасно глупая американская девушка, для которой карьера — это «удачно» выйти замуж, об истинных причинах их союза? Американское происхождение Конни, положение ее отца и уровень, не выходящий за рамки мещанской жизни, создают ему прекрасную позицию человека вне всяких подозрений.

— Конни, прошу тебя, не здесь и не сейчас, я знаю, что ты во многом права, но прошу тебя, оставь меня одного. Обещаю тебе, что через три часа я буду дома.

Она не спускала с него глаз. Конни отдавала себе отчет в том, что он вынужден говорить таким мягким тоном, хотя внутри у него все кипит. Он старается владеть собой. Хорошо хоть и это. Она уйдет, сейчас уйдет, но ей еще хочется поиграть у него на нервах. Очень хочется вывести его из себя, спровоцировать, чтобы с него слетела внешняя личина и открылось его истинное нутро. Почему он закрывается в своей лаборатории? Что он тут скрывает? Конни слышала, как он печатал на машинке, а бумаги не видно. Печатал, значит, у него есть тайна. Письмо? Письмо какой-нибудь девке?

Конни потихоньку возвращается в прежнее положение, опирается руками о машинку и пристально вглядывается в черный валик. Профессор, обеспокоенный ее неподвижностью и молчанием, тут же встает сбоку у стола.

— Конни, прошу тебя, время идет, я ведь тебе обещал, — сказал он умоляюще, словно это был не он — обычно решительный, сухой, мужественный и властный.

Должно быть, ему очень нужно, чтобы она отсюда ушла. Конни поднимается. Перебирает стопку карточек. Замбетти меняется в лице, внезапно накрывает ее руку своей, сжимает ее и шепчет:

— Я предупреждал тебя, чтобы ты мне не мешала…

Она резко выдернула руку — на пол летят бумаги, среди них страницы машинописного текста. Профессор встает на колени и пытается сгрести бумаги под себя. Но Конни успела прочитать несколько хорошо известных ей слов: «Христианско-демократическая… Пирелли… Италия…»

Замбетти лежит на полу, грудью прикрывая бумаги. Затем он чуть приподнимается. Конни видит его бледное лицо и глаза, страшные глаза безумца. Гаснет ее улыбка, теперь уже он стоит над ней, его пальцы сжимают шею жены, в ее горле застревает крик, хрип, свист. Вдруг она слабеет и сползает со стула.

— Я ведь тебе говорил, чтобы ты оставила меня одного, — шепчет он про себя, разминая пальцы рук.

Вдруг профессор стремительно бросается к двери и поворачивает ключ. С минуту стоит неподвижно, окидывая взглядом все, что находится в лаборатории. Затем из-под груды беспорядочно лежащих на полу бумаг вытаскивает листок с началом сообщения «Огненных бригад», складывает его и прячет в карман рубашки. Потом, переступив через тело Конни, Замбетти вынимает магнитофонные кассеты. Непродолжительное жужжание генератора — и пленки уже чистые. Он кладет их на место. Поглаживает рукой стоящие рядами пленки с записями сигналов, которые анализировал месяцами. Профессор знает, что уже никогда не вернется в эту лабораторию, к научной работе, в университет. Знает, что с этого момента станет одним из самых разыскиваемых в Италии преступников. Он поднимает телефонный провод и включает его в розетку.

Тангенс уже давно готов к этому, давно знает, что будет скрываться в подполье, исчезнет из нормальной жизни, что когда-нибудь дела зайдут так далеко, что ему придется спасать то, что важнее всего, — борьбу с государством. Не предвидел он лишь этого визита и того, что Конни увидит листок. Поэтому ему пришлось ее убить. Обстоятельства заставили.

Он спокойно набирает известный ему номер телефона и человеку, который поднимает трубку, говорит: «Доктор, мигрень не проходит…» Затем кладет трубку на место и идет к двери. Какое-то время Замбетти прислушивается, потом тихо поворачивает ключ и быстро выходит в коридор. В тот момент, когда он закрывает дверь, в коридоре появляется фигура сторожа.

— Господин профессор, вы уже сегодня не вернетесь в лабораторию?

— Не вернусь, Франческо. Иногда полезно побыть дома, да? — Он улыбается сторожу.

— Вы правы, господин профессор, лучше дома ничего нет, а если к тому же старуха сделает, как в каждую пятницу, пиццу с frutti di mare[33], то жить можно.

Замбетти кладет ключ в карман и подает руку сторожу:

— A rivederci[34], Франческо.

— A rivederci, синьор.

Он не перестает внутренне улыбаться. В такое хорошее настроение его приводит мысль о том, что полицейские ищейки, которые сюда должны заявиться, будут иметь глупый вид из-за того, что у них все так сходится: время смерти жертвы, его уход и короткая беседа со сторожем, отпечатки папиллярных линий. И всеобщее возмущение — профессор, ученый с именем — и женоубийца. На этом закончится не слишком длинная, но и не такая уж короткая история научной деятельности профессора Замбетти.

Насвистывая, он выходит из опустевшего здания института. Теперь его ждет небольшая пластическая операция, на этот случай все подготовлено. В то же время он знает, что операция ему не помешает продолжать руководить деятельностью своей организации. Доктор привел в действие все аварийные контакты. Очередное сообщение «Огненных бригад» выйдет с опозданием на один день.

14

Подробно описав обстоятельства своего ареста в аэропорту, а также неожиданное освобождение, Рико передал зашифрованный текст связному и набрал номер Моники. Ответил мужской голос, спрашивающий, кто и по какому делу звонит. Таким же вежливым тоном Рико назвал свою фамилию, должность, а также номер телефона, с которого звонит, и попросил позвать Монику. «Синьорина Моника на какое-то время уехала», — услышал он.

«Выходит, наблюдения еще не сняли», — подумал Фабиани и потребовал сообщить место пребывания дочери сенатора. «Мы позвоним вам сами, прошу ждать».

Само собой разумеется, Рико учитывал, что Моника находится под охраной полиции, и звонил совершенно сознательно, чтобы подчеркнуть свою связь с девушкой, от которой он не отказывался. Действуя таким образом на глазах органов безопасности, Рико считал этот путь наиболее правильным и лучше всего обеспечивающим ему алиби. Он был уверен, что находится под заботливым наблюдением агентов, не спускающих с него глаз. В принципе цель уже была достигнута. Рост общественного недовольства являлся лучшим свидетельством того, что удар был направлен точно. Введение чрезвычайного положения в какой-то степени приостановило деятельность организаторов волнений, ведущих к анархии, но это вовсе не значит, что оно предотвратило самое важное. Все организации и общественные движения, связанные с коммунистами, а также сотрудничающие с ними деятели других левых партий должны быть выметены с политической карты Италии. Это делается ценой репутации христианско-демократической партии, которая по сути дела сама обрекла себя на поражение. Гнев народа будет направлен не только против христианских демократов, он должен ударить также и в коммунистов. И не только ударить, а раз и навсегда исключить их из общественной жизни Италии.

Рико отдает себе отчет в том, что он выполняет лишь часть плана, который родился на самом верху. Он не знает, какие будут дальнейшие действия и политические шаги президента и его команды, которая поставила себе главную цель — добиться в мире политического и военного превосходства. Чтобы достичь этой цели, надо уничтожить и скомпрометировать левых. Сначала в этой стране, а затем в других. В Европе, Южной Америке, Азии.

Да, цель прекрасная.

«Синьор Фабиани? Сообщаем вам номер телефона квартиры, где находится ваша невеста. Прошу записать… Если вы захотите ее навестить, мы ничего не будем иметь против», — сказал голос по телефону.

Ничего себе! Это дерьмо ничего не имеет против! Кто-то совершил ошибку, приказав арестовать американского гражданина и уважаемого бизнесмена, а сейчас хочет показать, что полиция не вмешивается в его личные дела. Моника наверняка обеспокоена его молчанием, не знает, что и думать, вероятно, обиделась на него, считая, что свои дела он ставит выше ее несчастья. Да, в глубине души ему немного ее жаль. Она бросилась в эту любовь, как в омут. Что и говорить, если бы он был только тем, чью роль он играет, возможно, у нее был бы шанс. Но это всего лишь небольшая часть огромной работы, ведущей к цели. Ведь кто-то должен был проникнуть к сенатору, кто-то должен был незаметно сфотографировать секретные и конфиденциальные материалы, которые находились в его миланской вилле. А поскольку у Моники сон был крепкий, то у него было много времени и свободы действий.

Все выглядело бы иначе, если бы он ее встретил, как встречаешь девушку — в компании друзей, в клубе или на каникулах, в какой-нибудь поездке. Если бы он заинтересовался ею только потому, что она красива, что имеет в себе нечто такое, что его привлекает, заставляет восторгаться и возбуждает желание. Но все его изощренные уловки, к которым он прибегал в то время, когда еще ее ни разу не видел, не знал, убили в нем всякую возможность зарождения настоящего чувства. Профессия, которой он посвятил свою жизнь, не терпит сентиментальности или мягкости. Достичь цели. Любой ценой достичь цели и доложить Зиффу: задание выполнено.

Сейчас без пяти двенадцать. Теперь надо действовать особенно внимательно, спокойно, не спеша, осторожно.

Рико берет трубку, набирает только что записанный номер.

— Это я. Извини, но раньше я не мог позвонить. Меня арестовали в аэропорту в Милане.

— Откуда ты звонишь? Ты на свободе? — Голос у Моники немного дрожал, она говорила тихо. — Прошу тебя, приезжай ко мне, я жду. Я у знакомых, на улице…

Через двадцать минут он уже был там. Движение автомобилей в городе не уменьшилось, но на улицах полно было солдат, полиции и карабинеров. Их машины стояли на тротуарах в нескольких десятках метров друг от друга. Однако никто не останавливал автомобили и не проводил досмотра. Только при входе в указанный Моникой дом двое мужчин в штатском преградили ему дорогу.

— Документы? Куда? С какой целью?

Услышав фамилию Моники, они дали ему пройти. Похоже, о его приезде предупредили. Спустя минуту Моника уже обнимала Рико.

— Я не знала, что о тебе и думать, — сказала она. — Мне не пришло в голову, что тебя могут задержать. Ну конечно, ты ведь бывал в нашем доме.

— Вот именно. Они быстро узнали о том, что я бывал у вас, что мы уехали вместе путешествовать. Ну что же, полицейские имеют на это право. Давай лучше поговорим о тебе. Как ты себя чувствуешь? Очень плохо? Есть какие-нибудь известия об отце?

Она указала ему на кресло, сама села на диван.

— Об отце? Нет, нет ничего нового. Ничего не знаем, абсолютно ничего. Только то, что находится в руках «Огненных бригад», которые его судят. Я была в Риме и…

— В Риме? — прервал он ее удивленно. — Зачем?

— Думала, что мне там помогут. А они отделались от меня. Я поехала с Робертом, сама попросила его об этом. Не сердись, тебя же ведь не было, а мне там надо было обязательно побывать.

Рико кивал головой, естественно, он был согласен с ней, но его мучило любопытство.

— Кто тебя принял? Что сказали?

— Мне даже не хочется об этом говорить. Я ничего не узнала. Они боятся за свою шкуру, только это их и интересует. От родного отца отрекутся. Рико, я в самом деле не понимаю, что происходит в этой стране. Какой-то страх висит в воздухе. Что будет дальше?

— Значит, они тебе так ничего и не сказали, — задумчиво сказал Рико. — Негодяи.

В этот момент раздался стук в дверь и женский голос сообщил: «Пришел синьор Мораветти».

Моника поднялась и быстро открыла дверь.

— Прошу.

— Привет, Моника. Здравствуйте, — раскланялся Джиджи. — Не помешаю?

— Садись.

Но, прежде чем сесть, он поцеловал Монику в щеку и подал руку Фабиани.

— Как вам удалось ее найти?

— Очень просто. Для чего существует полиция? — буркнул Рико. — Вы тоже, кажется, не имели с этим трудностей.

— Ну почему же, имел. Если бы не отец, Моника исчезла бы с моего горизонта.

— Что вы говорите… У меня, к сожалению, нет такого влиятельного отца, господин Мораветти. Приходится самому справляться.

— Господа, не вижу повода для ссоры, — поторопилась вмешаться Моника. — Я рада, что вы не оставляете меня одну.

Какое-то время стояла тишина. Пока Джиджи искал в карманах сигареты, Рико вежливо предложил ему свои. Моника подвинула пепельницу.

— «Огненные бригады» молчат, — заметил Джиджи. — Как можно объяснить их поведение?

— Вероятно, это всего лишь пауза. Уж вряд ли они упустят случай сообщить общественности, как протекает этот их так называемый процесс. — Рико был взбешен, но не показывал вида, тщательно подбирая слова. — Думаю, что они столкнулись с какими-то трудностями.

— Трудностями? — удивился Джиджи.

— Ну что же, вряд ли в ситуации, когда десятки тысяч прекрасно оснащенных современными техническими средствами людей преследуют террористов, они могли бы чувствовать себя в безопасности.

— Но если они впадут в панику, жизнь моего отца…

— Она и так в опасности, и нам нельзя прятать голову в песок, — твердо сказал Рико.

Моника испуганно посмотрела на него.

— Нет, нет, я ни в коем случае не хочу тебя пугать, но ведь все так ужасно, непонятно, что трудно логично мыслить.

— Ты прав, трудно. Я это поняла в Риме, — подтвердила Моника. — Если бы сидящие там люди по-настоящему отдавали себе отчет в том, что они проиграли, то давно ушли бы в отставку. А так…

— Ты была в Риме? — удивился Джиджи. — Моего отца видела?

— Ох, нет, Джиджи. Я была только в здании Главной комиссии партии. Визит так меня разочаровал, что мы решили вернуться.

— Ага, выходит, вы ездили вместе. Понимаю.

— Не совсем, господин Мораветти. Не я ездил с Моникой.

— Мы поехали с Робертом, я сама попросила его об этом. Он был так любезен, что согласился, хотя был очень занят.

Джиджи опустил голову. Она никогда не будет принадлежать ему. Или этот американец, или Роберт. Он не в счет, хотя оставил ей свой телефон. В Риме, благодаря связям отца, все могло бы быть совершенно по-другому. Он хочет ей помочь, но Моника в его помощи не нуждается, не хочет. Свою драму она переживает с другими, не с ним. И все же он не может из-за своего самолюбия просто так встать и уйти в столь трудный для нее момент.

— Если ты снова решишь поехать в Рим, то вспомни обо мне. Возможно, я был бы тебе полезен, — говорит он тихо. — Очень хотел бы тебе помочь, Моника.

— Я знаю. Спасибо тебе за это, Джиджи. Пока что я не собираюсь никуда ехать, да и полиция не очень-то рвется освободить меня от своей опеки.

— Понимаю, — кивнул головой Джиджи. — Так я пойду…

Моника проводила его в прихожую. Вернувшись, она сказала:

— Хороший парень. Верю, что он хочет мне помочь. Но как?

— Влюбился, это видно. И отдает себе отчет в том, что ты его отвергаешь. Любимое твое занятие. Помнишь, сколько труда мне стоило убедить тебя, что иногда и в этом вопросе стоит рискнуть? — Рико сказал это беззаботным тоном, словно сейчас можно было вести пустые разговоры и думать совсем о другом, а не о самом важном — о жизни и смерти самого близкого Монике человека.

— Прекрати! — сказала она с отвращением. — Сейчас меня мало что интересует. Главное — это спасти отца. Я испытываю ужасное бессилие. Оказалось, что в моей стране можно безнаказанно нарушать покой, похищать людей, сажать их, угрожать смертью. Рико, что происходит?

— Оказалось? Вспомни, сколько людей погибло в последние годы. Взрывы бомб, шантаж, похищения с целью получить выкуп. И почему-то до сих пор не предпринимались решительные действия, чтобы ликвидировать эту опасность. Только тогда, когда посягнули на головы тех, кто наверху, начали действовать. Боюсь, что уже поздно.

— Как же так? Неужели нет спасения?

— Не знаю. Быть может, твоего отца спасут. Но не спасут старых порядков. Это не «Огненные бригады» угрожают твоей стране. Несчастьем для Италии являются коммунисты, которые должны были прийти к власти. Ты представляешь себе последствия такого шага?

— Нет. Но ведь существует конституция, свобода, закон. Коммунисты — такие же итальянцы, как я, Джиджи или мой отец. Они никому не угрожают.

— Не неси чепухи! Ты даже себе не представляешь, насколько они опасны. Коммунисты стремятся к мировой революции…

— Смешно! Ты не имеешь понятия о том, что говоришь. Мировая революция — это мечта романтиков, которые когда-то попытались строить новый мир. Они давно от этого отказались. Достаточно почитать их руководителей, эта литература у нас доступна. Извини, что я тебе об этом говорю, но твои взгляды очень… Очень ограниченные, они основаны на типично американском невежестве. Ты уже несколько лет живешь в Европе и все еще не понимаешь, что все эти дела выглядят у нас иначе? Ты никогда раньше не говорил о коммунистах. Я не знала, что ты их так ненавидишь.

— Моника, неужели ты с ними? — удивленно воскликнул Рико, вскочил с кресла и встал перед ней, заложив руки за спину. — Ты, дочь демократического политика, католичка, ты — с ними? Опомнись, девушка! Ведь это они похитили твоего отца!

— Не кричи! Ты ничего не понимаешь! Займись лучше своим бизнесом, ты в этом хорошо разбираешься, но не говори ерунды. Я не была и не буду коммунисткой. И поэтому имею право их защищать. Не путай их с террористами. Они не имели и не имеют с ними ничего общего. Так нельзя упрощать. Нельзя! Если ты живешь в этой стране, то постарайся хоть что-нибудь понять.

Она была рассержена, резка, неприветлива. От удивления Рико даже потерял дар речи. Никогда раньше он не говорил с ней на эту тему и был уверен, что у них по этому вопросу одинаковые взгляды. Ну а что теперь? Сделать вид, что он рассердился? Момент вполне подходящий. Рико встает, стараясь смотреть на нее холодно.

— Так вот, оказывается, ты какая, — говорит он. — Скрытая коммунистка. Так проси их, чтобы они вернули тебе отца, возможно, они помогут. А меня в это дело не вмешивай. — Бросив на нее ледяной взгляд, он направился к двери.

— Что это значит? Ты оставляешь меня одну, Рико?

Он не ответил. А когда за ним закрылись двери, Моника спрятала лицо в ладонях. Но ее слез уже никто не мог видеть.

С бритой головой под Юла Бриннера[35], со стянутой за ушами кожей благодаря простой хирургической операции, следы которой закрывал пластырь, профессор Замбетти быстрым шагом направлялся к автобусу, чтобы добраться к известному ему дому. Он совершенно не походил на симпатичного профессора, привлекающего внимание студенток и одним своим видом вызывающего доверие. Сейчас с легко выступающими скулами и лысым черепом он больше походил на эксцентричного актера, чем на ученого. Наблюдая за взглядами прохожих, Замбетти понял, что совершил ошибку, изменив свою внешность таким образом, что она стала бросаться в глаза. В его так четко работающем до сих пор мозгу, должно быть, случилось что-то нехорошее. И уж это ни в коем случае не имеет ничего общего с убийством Конни. Если была хоть тень подозрения в том, что Конни каким-то образом связывает его с «Огненными бригадами», она должна была навеки замолчать. В этой игре все имеет значение, и не только его личная безопасность, хотя и она тоже очень важна. А если бы его убили, то уцелели бы «Огненные бригады»? Он никогда не думал о преемнике, его такие вещи не интересовали. На случай его собственной смерти, болезни или ареста должен быть автоматически включен сигнал тревоги, приостанавливающий операцию. Правда, человек, который имел право подать этот сигнал, мог занять его место. Командует тот, у кого есть связь. Но воспользуется ли он такой возможностью?

Ну, черт побери, и взбудоражили они эту страну! Хорошо направленный удар, попавший в политических авантюристов из правых и левых партий, сделал свое дело. Коммунисты — это предатели, захотелось им, видите ли, войти в правительство. А ведь в парламенте они резвятся с конца войны. И чего добились? Как долго можно действовать в структурах буржуазного государства? Где их революция? Только я и мои люди показали всему миру… Где ваше паршивое могущество? Где полиция, которая крутится вокруг собственного хвоста, ничего не зная и не умея? Чрезвычайное положение… Ну, предположим, горсточке борцов удалось создать угрозу государству. Это ведь прекрасно. Трупами отдельных людей устелем дорогу в будущее, которое принадлежит народу!

Со злобной гримасой на лице он вошел в лифт. В последнюю минуту, перед тем как захлопнулись двери, вбежала маленькая девочка.

— Ой, какой вы смешной! — прыснула она. — У вас не растут волосики?

— Да нет, растут, — ответил он, с трудом возвращаясь к действительности. — На какой этаж едешь?

— На пятый. А вы?

— Еще выше.

— А, наверное, к той синьоре, у которой была полиция, когда похитили сенатора.

— Полиция? — Он почувствовал, как у него холодеют ноги. — Когда была полиция?

— Давно уже, наверное, месяц назад. Как только его похитили…

«Месяц назад, — подумал он, — а ведь это случилось всего лишь пять дней назад. Неужели ребенок иначе воспринимает время?»

Лифт остановился на пятом этаже. Двери бесшумно раздвинулись. Малышка кивнула головой и сказала: «A rivederci».

Когда двери снова закрылись, он нажал на кнопку последнего этажа. Потом вышел из лифта и спустился вниз по лестнице. «Нечего бояться; если бы полиция была здесь сегодня, девочке это стало бы известно». Впрочем, в случае необходимости ему сообщили бы об опасности. Он подошел к двери и нажал на кнопку звонка.

Кора невольно отступила назад, увидев перед собой незнакомого человека со странной наружностью. Он пришел точно в назначенное время, позвонил условленным образом, но ее не отпускал страх.

— Я пришел по поводу графики. Меня интересует цикл «Безлюдные острова», — быстро сказал Замбетти и вошел в квартиру.

Кора тщательно закрыла дверь и жестом предложила пройти в комнату. Напротив входной двери в инвалидной коляске сидел какой-то мужчина, который держал руки под пледом, прикрывающим колени.

— «Безлюдные острова», — сказала Кора, а мужчина отбросил плед и встал, держа в руках автомат.

— Так вот как выглядит наш комендант. — Он протянул руку вошедшему. — Докладываю, что все в порядке. Заключенный ведет себя спокойно.

— Говорит?

— Отвечает на все наши вопросы. Пленки пересылаю, как…

— Знаю. Убери оружие.

Мужчина положил автомат на кресло. Замбетти наклонился над ним, но в руки брать не стал, а лишь некоторое время внимательно его рассматривал. Это был сверхсовременный, снабженный двойным глушителем автомат израильского производства, большая партия которых была поставлена по каналам Рико для боевых групп «Огненных бригад».

Замбетти выпрямился и сказал ожидающим в молчании Коре и руководителю группы:

— Вели девушке сматываться. Ей теперь предстоит карантин. В этот город она вернуться не сможет. Канал эвакуации — пятнадцать.

— Поняла? — спросил Кору ее шеф.

— Да. Эвакуация — пятнадцать. Немедленно.

Девушка знает, что спрашивать ни о чем нельзя, что ей придется отсюда уйти немедленно и навсегда, но она колеблется еще какое-то время. Только громкий повелительный окрик пришельца «Выполнять!» заставляет ее выйти и плотно закрыть за собой дверь.

— Вы будете его допрашивать, комендант?

— Нет. Достаточно того, что мы уже получили. Сейчас ты приведешь приговор в исполнение. Но сначала покажи мне его.

Мужчина провел Замбетти в спальню, отодвинул портьеру, заслоняющую кабину, и показал на глазок. Комендант прильнул к нему и с интересом начал разглядывать заключенного, который, опершись о стену, сидел в ярком свете мощной лампочки. Его лицо было зеленым от усталости и отсутствия свежего воздуха, взгляд погасший.

— Нечего терять время на дальнейшее расследование. Он виновен. Виновен в существовании империалистического государства, ставшего тюрьмой для народа. Доказывать еще что-то нет никакой необходимости. — Комендант отошел от входа в камеру и посмотрел на шефа группы «21». — Ну, принимайся за работу.

Тот кивнул и пошел за оружием. Вернувшись, он рывком открыл дверь изолятора и, прежде чем сенатор успел обернуться, трижды нажал на курок. Голова сенатора упала на грудь.

Точно в семнадцать часов по вашингтонскому времени Босс дает сигнал тревоги всем американским спецслужбам по коду ноль-ноль. Это означает, что в самое ближайшее время следует ожидать удара ядерных сил противника. Это означает также, что президент вместе со своим штабом должен немедленно проследовать в убежище — на командный пункт. Начальники штабов отдельных родов войск отдают приказания в точном соответствии с имеющимися в запечатанных конвертах директивами. С этого момента решение о применении ядерного тактического оружия находится исключительно в руках президента.

Времени остается чертовски мало, ведь он обещал Люси, что сегодня возьмет ее на яхту. Она должна ждать его к шести. Босс наклоняет бутылку и, не отрывая ее ото рта, выпивает солидную порцию виски. Спустя три минуты начинает пульсировать красный огонек на пульте управления связи, действующий попеременно со звуковым сигналом. Босс нехотя включает переговорное устройство.

— Что случилось, Стив? — слышится взволнованный голос президента. — Ты где? Отвечай! Ведь молчит наша система раннего предупреждения. Что происходит?

— Неужели вы ничего не знаете, господин президент? Только что в Кремле закончилось совещание. Они должны на нас напасть, должны нас уничтожить.

— Мне по этому поводу никто не докладывал. Джексон, откуда у тебя такая информация?

— Как откуда? Ведь Люси только что вернулась из Москвы. Она хорошо информирована, вы сами об этом прекрасно знаете. Они уже запускают ракеты. Одна из них должна взорваться в саду Белого дома. Ха! Ха! Ха!.. Ну и торопятся же они, да? Но мы их разделаем, как вы думаете? Я очень рад, что наконец-то, наконец-то, наконец-то…

Последние три слова он произносит все тише и тише и тут же падает на пол. Микрофон передает шум падающего тела.

В ту же минуту открывается дверь и в кабинет врываются Степпс, начальник штаба военно-воздушных сил и врач. Степпс перешагивает через тело лежащего и нажимает на большую голубую кнопку на пульте управления связи. В мир летит сигнал, отменяющий тревогу: «Афина, Афина…»

Два человека кладут на носилки потерявшего сознание Джексона. Врач вводит ему иглу в вену у сгиба руки и подключает капельницу. Придерживая вверху бутыль с лекарством, он сопровождает санитаров, направляющихся к стоящей во дворе машине «скорой помощи».

За стол всемогущего до сегодняшнего дня Босса садится адмирал Степпс. Он вытирает пот со лба и соединяется с президентом.

— Адмирал Степпс докладывает: руководство Национального совета безопасности принял. Тревога отменена. Приступаю к выполнению операции «Квиринал»… Так точно, господин президент, по решению врачебного консилиума Джексон до конца своих дней останется в госпитале «Нотр-Дам».

— Теперь долго не протянешь, Большой Шеф, — буркнул про себя адмирал. — Ты уже стар и немощен. Без этого кресла ты снова станешь никем.

В полдень все радио- и телевизионные станции Италии сообщили о декрете президента республики, который распустил парламент, все политические партии и общественные организации. Тот же декрет сообщал о создании временного правительства республики под председательством малоизвестного политика, выполнявшего до сих пор функции политического советника в штабе ВЕТО, Анджело Веттурани. Эти решения, совершенно легальные, ибо в стране продолжал действовать закон об угрозе политическому строю государства, означали, что власть в стране взяли в свои руки крайне правые политические силы. В телеграмме президенту США Веттурани заверил, что Италия останется активным участником борьбы с коммунистической опасностью, которая грозит миру.

В этот день не вышла ни одна газета, редакции и типографии были заняты органами безопасности. С самого утра продолжались аресты и облавы на деятелей коммунистической и сотрудничающей с ней социал-демократической партий. Арестованных отвозили в помещения казарм многочисленных военных частей. Стихийно возникавшие попытки организовать рабочие демонстрации и митинги жестоко подавлялись при помощи огнестрельного оружия. С этого момента стали заполняться больницы и морги. Над страной, известной своей красотой и солнцем, — колыбелью европейской культуры — навис кошмар страха и самого настоящего террора.

Американский флот на Средиземном море начал маневры вблизи итальянского побережья, а гарнизоны американской армии в Западной Германии были подняты по боевой тревоге.

На следующий день состоялось чрезвычайное заседание Совета Безопасности Организации Объединенных Наций. Решительные протесты против преследования коммунистов начали поступать не только из европейских стран. Из Москвы пришло предостережение в связи с дальнейшей эскалацией международной напряженности, и одновременно начали работать телетайпы «красной линии», непосредственно связывающей столицы обеих супердержав. Мир затаил дыхание.

— Бизнес, господин комиссар, имеет свою логику. Меняются географические направления коммерческих сделок, меняются их условия, а дела идут проторенными, неизменными путями, — сказал с улыбкой Рико. — Мы, люди бизнеса, не любим таких чрезвычайных ситуаций, неожиданностей и неуверенности в завтрашнем дне. Знаете, надо продавать, чтобы жить…

— Это значит, что ваша фирма свертывает свои дела в Италии? Вы предвидите застой?

— Наоборот, господин комиссар. Я предвижу расцвет сталелитейной промышленности. Италия несколько отстала в области вооружений. Моя фирма будет действовать, вы не беспокойтесь. Но мы будем совершенствовать нашу деятельность, совершенствовать.

— Понимаю. Пожалуйста, вот разрешение на выезд. Когда вы собираетесь уезжать?

— Ближайшим самолетом во Франкфурт-на-Майне. Завтра там начинается совещание представителей нашей фирмы.

— Желаю успеха, синьор Фабиани. — Комиссар подал ему руку и проводил до двери.

Вернувшись в свою квартиру, Рико бросил в чемодан кое-какие личные вещи и оглянулся. Эти комнаты в течение двух последних лет служили ему домом. Он оставляет здесь мебель и кое-какие воспоминания. Рико немного подумал, потом взял фломастер и написал большими буквами: «Успеха!», а записку положил на телевизор. Это для его преемника. Он не знает, кто этот человек, и, вероятно, никогда в жизни с ним не встретится, но уверен, что на него возложат не менее важные задания, чем те, которые пришлось выполнять ему самому.

«Семья» дала знать, что пора уходить с государственной службы. После возвращения домой его ждут дела совсем другого рода и несколько другого масштаба. Теперь он будет пускать в оборот миллионы и умножать их в соответствии с железными законами, действующими в самой совершенной мафии в мире. Если все пойдет хорошо, то через несколько лет он сам станет главой «семьи». Да, это не такие уж плохие перспективы.

В таком же прекрасном настроении, довольный собой и выполненной работой, Рико через несколько часов встретился с Зиффом. На американском военном аэродроме на базе около Франкфурта в офицерском клубе проходило небольшое торжество. Новый шеф Национального совета безопасности, адмирал Степпс, поручил Зиффу вручить Фабиани приказ о присвоении ему звания полковника Главного разведывательного управления. Полковник Рико Фабиани по этому случаю дал торжественный обед, в котором кроме Зиффа участвовали офицеры базы. Вечер был необыкновенно приятным, и его жалко было прерывать, но тут доложили о готовности к полету специального самолета военно-воздушных сил США.

Уже над Атлантическим океаном немного уставший, но довольный Рико спросил Зиффа:

— Не знаешь, согласится ли адмирал на мою отставку? Пришло время позаботиться о своем будущем…

— Согласится ли он? Так ведь он именно для того и отозвал тебя, чтобы уволить со службы.

Рико моментально протрезвел.

— Что, неужели я совершил какую-нибудь ошибку?

— Наоборот, ты был молодцом. Эта работа закончилась, начинается другая. Кроме того, ты был человеком Босса.

— Я?

— А ты не знал? Адмирал теперь назначает на ответственные должности только своих людей. И нечему тут удивляться.

— А ты, Зифф? Разве ты не был человеком Босса?

— Я? — засмеялся тот. — Я уже десять лет работаю на адмирала. И поэтому назначен директором Главного управления.

— Поздравляю тебя. Ну и ну, быстро же вы отделались от Большого Шефа. Кто бы мог подумать! Я и не подозревал…

— Вот видишь. Надо уметь думать о будущем и преодолевать препятствия. Ты что так побледнел? Ошибаешься, старик. Никто тебя и пальцем не тронет, ведь ты под защитой «семьи». Да, чуть не забыл… Три часа тому назад какие-то неизвестные в Милане застрелили одного профессора, кажется, его фамилия Замбетти. Это случилось спустя всего несколько часов после того, как по приговору «Огненных бригад» был убит сенатор Пирелли. Должен признаться, что эти террористы из «Огненных бригад» страшно действуют мне на нервы. Они такие неэтичные… Хорошо, что у нас не было и нет с ними ничего общего, правда, Рико?

— Так точно, Зифф, ты прав. У нас не было и нет с ними ничего общего. Ты не знаешь, какая погода в Вашингтоне?

— Солнечная, Рико, очень солнечная.

Примечания

1

Известный американский киноактер. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Береговая охрана (англ.).

3

Голубой домик (итал.).

4

Проспект (итал.).

5

Вторая половина августа (итал.).

6

Полдень (итал.).

7

Дамский купальный костюм без верхней части (англ.).

8

Возрождение (итал.).

9

Всемирная компания.

10

Больше ставок нет (франц.).

11

Дорогой (англ.).

12

Вот как? Вы американка? (англ.).

13

Со льдом, хорошо? (итал.).

14

Комендант (итал.).

15

Добрый вечер, Моника (итал.).

16

Доброе утро, Босс (англ.).

17

Заведение для игры в рулетку.

18

Пиццерия, где делают пиццу по-венециански (итал.).

19

Кофе с молоком (итал.).

20

«Старое римское» (итал.).

21

Мисс Пирелли, моя подружка (англ.).

22

Ты говоришь по-английски? (англ.)

23

Вот как? (англ.).

24

Добрый день (итал.).

25

Беспошлинная торговля (англ.).

26

«Доброй ночи» (итал.).

27

Извините, синьор (итал.).

28

Местное полицейское управление в Италии.

29

Имеется в виду «Фиат-500».

30

Не принимайте близко к сердцу (англ.).

31

Хорошо (англ.).

32

Так точно (англ.).

33

Плоды моря (итал.).

34

До свидания (итал.).

35

Известный американский киноактер.

Content

Одержимые

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Примечания