Б. Островский

СТЕПАН ОСИПОВИЧ МАКАРОВ

ДЕТСТВО И ЮНОСТЬ

О предках Степана Осиповича Макарова не осталось почти никаких сведений. Его родословная начинается для нас с родителей. Да и о них известно очень мало.

В детстве влияние матери обычно сказывается особенно сильно, но у Макарова была родная мать лишь до девятилетнего возраста, и хотя Макаров и вспоминает ее с признательностью за заботы о нем и любовь, но говорит о ней немного. Известно лишь, что она была дочерью унтер-офицера, образования не получила и, имея на руках еще четырех детей, требовавших немало хлопот, делила внимание поровну; любимчиков у нее не было.

После смерти матери жизнь Степы стала много тяжелее; лишенный морального влияния и поддержки матери, он был предоставлен самому себе. В одном из писем к матери своей невесты Макаров пишет об этом времени: «Я с девяти лет был совершенно заброшен, и с девяти лет я почти никогда не имел случая пользоваться чьими-нибудь советами. Все, что во мне сложилось, все это составилось путем собственной работы. Я немало трудился над собой, но во мне все-таки, должно быть, немало странностей, которые я сам, может быть, и не замечаю».

Отец Степана, Осип Федорович Макаров, был человек незаурядный, умный, энергичный и хозяйственный. Уже одно то, что он из матросов сумел дослужиться до офицерского чина, свидетельствует о его способностях. Родился Осип Федорович в 1813 году. Военную службу отбывал рядовым в городе Николаеве в учебном флотском экипаже, в свободные часы много читал и занимался самообразованием. За исправность и расторопность по службе был назначен фельдфебелем, затем боцманом и к двадцати пяти годам получил первый офицерский чин — прапорщика, а через девять лет — поручика. Как видно из его послужного списка, он был на хорошем счету и исполнял множество весьма разнообразных и ответственных поручений. Дослужившись до чина штабс-капитана. Осип Федорович получил за службу на Дальнем Востоке усиленную пенсию, в 1873 году вышел в отставку и в 1878 году в родном городе Николаеве скончался в возрасте шестидесяти пяти лет. От первой жены у него было пятеро детей: две девочки — Анна и Елизавета и три мальчика. Старший, Иван, умер еще кадетом, второй, Яков, стал впоследствии инженер-механиком флота. Самым младшим в семье был Степан. Он родился 9 января 1849 года (28 декабря, 1848 года). Все дети родились в городе Николаеве бывшей Херсонской губернии. Неизвестно почему, но отношения младшего сына к отцу были довольно сдержанными, а впоследствии и вовсе стали холодными. Высказывалось предположение, что Степан осуждал отца за его вторичный брак, в который тот вступил через год после кончины матери.

Степану было десять лет, когда отца перевели служить в Сибирскую флотилию, располагавшуюся в то время в далеком Николаевске-на-Амуре, куда он и переехал со всей семьей[1].

По дороге в Николаевск Осип Федорович остановился на несколько дней в Петербурге. Здесь он с большим трудом выхлопотал для своих сыновей места в морские учебные заведения. Старшего, Ивана, удалось определить в Петербург, а остальных двух — в учебные заведения Николаевска: Якова в училище инженер-механиков, а Степана — в морское штурманское училище.

Чтобы поступить в училище, Степану необходимо было выдержать экзамены, а потому на всем пути из Петербурга в Николаевск он, запасшись учебниками, много и старательно готовился к испытаниям. Путешествие продолжалось пять месяцев.

Прибыв на место, Осип Федорович о головой погрузился в работу, исправлял должность адъютанта флотского экипажа. Затем был назначен смотрителем казенных портовых зданий и, наконец, командиром речных пароходов, совершавших рейсы по Амуру. В Николаевске предприимчивому Макарову без особых затруднений удалось снова обзавестись хозяйством и приобрести собственный домик.

Вскоре после приезда робкий и конфузливый Степа переступил порог училища. Экзамен был выдержан успешно. Степу зачислили в младшее отделение училища.

Началась новая жизнь, первые шаги Степана Макарова на морском поприще.

«Николаевское морское училище» — это звучало внушительно. На деле же училище представляло собой нечто вроде пансиона, где двенадцать мальчуганов обучались разного рода предметам. Преподаватели — портовые офицеры и чиновники. За свою работу они никакого вознаграждения не получали, а потому учили кому как вздумается, когда есть время. Классов было два — младший и старший, по шесть человек в каждом. Макаров в своем дневнике, который он начал регулярно вести с 1863 года, вспоминает: «…после Рождества учителя почти перестали ходить, так что из геометрии я ничего порядочно не прошел».

Так были организованы в училище занятия. Не лучше обстояло с бытом. Нравы в училище были самые грубые, распущенность полная, старшие ученики тиранили и били младших. Ежедневно в класс являлся директор училища подполковник Бабкин и за разные проступки учеников читал им длинные нотации, но его никто не слушал. Летом занятия прекращались, и кадеты старшего отделения уходили в плавание на практику на кораблях Сибирской флотилии. Младшие же, оставшись без всякого надзора, были предоставлены сами себе: каждый делал то, что ему вздумается.

Невольно возникает вопрос: чему же мог научиться в нездоровой среде этого «оригинального» учреждения «доброго старого времени» рвавшийся к свету и знаниям, скромный, впечатлительный Макаров? Какие он мог приобрести здесь полезные навыки для всей своей последующей деятельности? Совершенно очевидно, что несмотря на дурную постановку дела в училище, пребывание Макарова в Николаевске сыграло в его жизни большую и положительную роль. И, конечно, объяснить причины этого только выдающимися способностями, самостоятельностью и прилежанием Макарова — невозможно.

Лучшим ответом на этот вопрос будет знакомство со средой, окружавшей молодого Макарова в Николаевске. Семья мало чем помогала Макарову: натянутые отношения с отцом, мачеха, болезненная капризная сестра, мещанский домашний быт не могли способствовать моральному и умственному развитию Степана. Он по своим запросам к этому времени стоял уже выше членов своей семьи.

Однако несомненным является то, что Макаров воспринял от отца любовь к морю, морской службе. Отец был также для Степана примером дисциплинированности, аккуратности и трудолюбия.

С основами науки как школьной, так и морской познакомили своего воспитанника преподаватели Николаевского морского училища, быстро распознавшие в своем ученике большую восприимчивость и исключительные способности. Серьезный характер и дисциплинированность еще более расположили преподавателей к новому их питомцу. Следом за лучшими и наиболее чуткими учителями на Макарова обратили внимание и представители передового офицерства Николаевска. А в ту пору в Сибирской флотилии как среди преподавателей, так и среди прочих офицеров было немало образованных и прогрессивно настроенных людей.

Годы учебы Макарова в Николаевском морском училище совпали с началом важного периода в истории России — периода вступления феодально-крепостнической Российской империи на путь капиталистического развития. Непосредственным толчком к проведению буржуазных реформ шестидесятых и семидесятых годов послужило поражение самодержавной России в Крымской войне 1853–1856 гг. Эта война показала техническую и политическую отсталость, гнилость и бессилие крепостнического самодержавного строя в столкновении с передовыми капиталистическими странами Западной Европы.

Совершенно справедливо причиной поражения царской России в войне общественное мнение считало крепостное право.

Напуганное подъемом революционного движения в среде прогрессивной разночинной интеллигенции, идейными руководителями которой были революционеры-демократы Чернышевский, Добролюбов, Герцен, и ростом крестьянских волнений, направленных против помещиков, царское правительство вынуждено было провести ряд реформ. Важнейшей из них была крестьянская — отмена крепостного права.

За крестьянской реформой последовали и другие. Реформированы были суд, цензура, народное образование, разные области государственного управления. Наконец были введены всеобщая воинская повинность и сокращение срока военной службы с двадцати пяти до пятнадцати, а затем до шести лет, что послужило необходимым условием к превращению вооруженных сил России в армию и флот буржуазного государства.

Характеризуя состояние страны в этот период, В. И. Ленин писал: «Период 1862–1904 годов был именно такой эпохой ломки в России, когда старое бесповоротно, у всех на глазах рушилось, а новое только укладывалось, причем общественные силы, эту укладку творящие, впервые показали себя на деле, в широком общенациональном масштабе, в массовидном, открытом действии на самых различных поприщах лишь в 1905 году»[2].

И отмена крепостного права в 1861 году, и все последующие реформы, хотя и грабительские, как крестьянская, или урезанные, как судебная, все же открыли путь для перестройки социально-экономических отношений.

На основе этих новых, капиталистических отношений в стране быстро развивается промышленность, строятся невиданными для феодально-крепостнической России темпами железные дороги, растут города. Обворованное, хотя и «освобожденное» крестьянство стремительно пополняет армию русского пролетариата. «…После 61-го года, — пишет В. И. Ленин, — развитие капитализма в России пошло с такой быстротой, что в несколько десятилетий совершились превращения, занявшие в некоторых старых странах Европы целые века»[3].

Эта быстрота превращений, в числе других, более глубоких причин, объяснялась и талантливостью русского народа, выдвигавшего из своей среды замечательных ученых, изобретателей, общественных деятелей, писателей, полководцев и флотоводцев.

Однако, несмотря на наличие на флоте таких передовых людей, как адмиралы Попов, Бутаков, Аркас и др., имевших несомненное влияние на широкие круги моряков, особенно на молодежь, в нем было еще очень много консервативного и отсталого. Право занимать командные должности на флоте имели только дворяне, причем, как правило, дворяне незнатные, нетитулованные, за редкими исключениями, не могли подняться по служебной лестнице, несмотря на свои заслуги или способности.

На флоте вплоть до революции сохранилось различие на «черную кость», к которой принадлежали штурманы, судовые инженеры и механики (так как в штурманские и инженерные училища принимались недворяне), и «белую кость», которую составляли офицеры-дворяне. Назначение на должность чаще всего зависело от родства или знакомства с высшими чиновниками морского министерства. Верхушка флота, морское министерство и морской технический комитет пополнялись, как правило, из представителей узкого круга морских дворянских фамилий и поэтому в основе своей были реакционны, отличались феодально-аристократической косностью и нетерпимостью к талантливым, но незнатным морякам, которые вопреки протекционизму и кастовому аристократизму все же выдвигались на флоте. Впрочем достигали командных постов — единицы, гибли — сотни.

Органически присущую феодально-крепостническому строю боязнь нового, смелого, талантливого испытали на себе все или почти все выдающиеся деятели русской морской культуры. Достаточно вспомнить судьбу Ф. Ф. Ушакова, получившего в награду за свои подвиги отставку; Г. И. Бутакова, запрятанного в расцвете сил и способностей на «почетную», но исключающую возможность какой-нибудь деятельности должность; Г. И. Невельского, осуществившего свой патриотический подвиг на Дальнем Востоке вопреки распоряжениям министра иностранных дел Нессельроде и самого царя и чуть не разжалованного за это в матросы, и многих, многих других. Наконец очень хорошо испытал на своей спине бюрократизм высших морских кругов, за которым скрывались враждебность и кастовое презрение к «незнатному выскочке», и Макаров.

Было бы, однако, ошибочно думать, что все, чем славен был в пору Макарова русский флот, являлось плодами деятельности только таких выдающихся лиц, как Петр Первый, Ушаков, Лазарев, Нахимов, Бутаков.

Эти замечательные флотоводцы и организаторы всегда опирались в своей деятельности на передовую, прогрессивную и по-настоящему патриотическую часть русского морского офицерства, обязаны были своими успехами изумительным моральным и воинским качествам русских матросов.

Передовая, прогрессивная часть морского офицерства была в известной степени носителем революционного настроения на флоте, противостояла как аристократической и чаще всего бездарной верхушке флота, так и самому царскому правительству.

Некоторые морские офицеры, например, участвовали в декабристском движении, были последователями идей Н. Г. Чернышевского, состояли членами кружка М. В. Буташевича-Петрашевского.

Большинство прогрессивного офицерства составляли люди незнатного происхождения, понимавшие гнилость и бесперспективность крепостнического строя, болевшие душой за родной флот, ясно видевшие необходимость реформ и переустройства как общества, так и флота. Они считали позором для флота мордобой и порку матросов, царившие еще на кораблях. Многие из них поплатились за свои взгляды переводом на службу на Дальний Восток, что считалось своеобразной ссылкой для офицеров, служивших в Балтийском или Черном морях. Таким образом часть из них могла оказаться и в числе преподавателей Николаевского морского училища. Макаров стал их учеником.

Преподаватели Николаевского училища, быстро распознавшие способности своего ученика, приглашали его к себе на дом, где бесплатно давали ему уроки по предметам учебной программы. Они снабжали своего питомца также книгами и подолгу беседовали с ним на разные темы после занятий. В среде преподавателей сравнительно свободно велись разговрры по вопросам государственного устройства, развития народного хозяйства и международных отношений. Само собою понятно, что в подобных условиях восприимчивый и чуткий Макаров не мог не приобщиться хотя бы к части прогрессивных идей того времени, способствовавших его быстрому и всестороннему развитию. Как губка, впитывал он в себя все услышанное. Революционером или демократом, в собственном смысле, Макаров не стал, но вместе с тем он не отрывался и от народа, из недр которого вышел сам. Отвращение к крепостным порядкам, еще долго после реформы царившим на флоте, в частности к грубому обращению с матросами и рукоприкладству, очень характерно для Макарова с самых юных лет. С этими порядками он боролся всю свою жизнь.

Особенное влияние на Макарова оказал по-отечески относившийся к нему учитель истории и географии подпоручик корпуса флотских штурманов Ф. К. Якимов. Якимов не только без всякого вознаграждения занимался с ним у себя на дому, но и давал ему книги из офицерской библиотеки, которой заведывал. Отношения между учителем и учеником были дружеские. Примеру Якимова следовали и другие учителя: Н. Я. Стоюнин[4], преподававший французский язык и словесность, и законовед Б. А. Бровцын.

Макаров всегда любил чтение и немало времени уделял ему. Книги, получаемые от Якимова, еще более, развили эту его страсть. Впоследствии он уже не ограничивался книгами из Николаевской офицерской библиотеки, а приобретал свои собственные, на деньги, сэкономленные им во время плавания. В дневнике от 7 декабря 1864 года Макаров делает такую запись: «Я выписываю из Петербурга книги для себя и для сестры на 60 рублей серебром». Из прочитанных в эту зиму книг ему наиболее понравилась «Семейная хроника» С. Т. Аксакова. Макаров сравнивал себя с героем повести и находил с ним много общего. В его дневнике появились следующие строки, исполненные неподдельной искренности: «Третьего дня я просидел до часу, читал его первое поступление в гимназию, как он грустил в ней по своей матери, не находя ни в ком из товарищей сочувствия. Тут мне прешло в голову, что ежели бы я был его товарищем, то наверное он в первую же минуту нашел бы во мне друга, который понял бы его тоску и перед которым он легко мог высказать всю свою грусть и тем во многом облегчить себя… Увлекаюсь этой книгой, — пишет Макаров далее, — и вижу много общего: также не нахожу среди товарищей друга. Как тот находил покровительство одного из наставников, так и я был постоянно любим учителями, за это товарищи чрезвычайно меня ненавидели и даже, чтобы очернить меня в глазах друг друга, они выдумывали, как я пересказываю все директору».

Макаров зачитывался русскими классиками: Пушкиным, Лермонтовым, Тургеневым. В своем дневнике он записал: «Я читал сочинения А. С. Пушкина, они произвели на меня большое впечатление».

Вполне вероятно, что Макаров познакомился в Николаевске с трудами и взглядами Чернышевского, Добролюбова и Герцена. Известно, что герценовский «Колокол» в ту пору появился и в Сибири и на Дальнем Востоке. Было весьма вероятным, что и офицеры Николаевска имели в своем распоряжении некоторые выпуски этого журнала. Роман Чернышевского «Что делать?» навсегда остался одной из любимых книг Макарова. Впоследствии, в период, предшествовавший его женитьбе, он предлагал своей невесте следовать во многом примеру героини романа.

Большим преимуществом для Макарова было то, что он с первых же шагов обучения морскому делу встретил людей, распознавших в нем редкие способности и прилежание и тепло, по-отечески, отнесшихся к нему.

Слух о серьезном поведении и способностях кадета Макарова дошел и до контр-адмирала П. В. Казакевича[5], бывшего в ту пору военным губернатором Приморской области и командиром Сибирской флотилии, человека просвещенного и гуманного. «Нет никого в Николаевске, кто бы не был ему чем-нибудь обязан», — вспоминал впоследствии о нем Макаров. Казакевич заинтересовался кадетом и из первой же беседы с ним вынес такое благоприятное впечатление, что назначил его, как только закончились в училище занятия, в Тихоокеанскую эскадру, плававшую под флагом известного адмирала Андрея Александровича Попова (1821–1898 гг.). Произошло это на пятый год пребывания Макарова в училище.

Адмирал Попов — одна из ярких фигур старого русского флота. Академик А. Н. Крылов справедливо называет адмирала Попова «истинным учителем флота». Блестящий боевой командир, Попов во время Крымской кампании, крейсируя по Черному морю, уничтожил шесть неприятельских кораблей. В период севастопольской обороны он состоял адъютантом сначала у Корнилова, а затем у Нахимова. Выполняя боевое задание, Попов на пароходе «Тамань», сквозь блокаду неприятельских кораблей, прорвался из осажденного Севастополя в Одессу. Как строевой офицер, Попов не был специалистом по судостроению, но чрезвычайно интересовался им. Основательно изучил его уже в зрелые годы.

Сперва Попов решительно отказался от выработанной тысячелетней практикой продолговатой формы судна и стал проектировать корабли совершенно необычайной конструкции, а именно круглые. Плодом этой мысли явились два броненосца Черноморского флота — «Новгород» и «Вице-адмирал Попов». Эти суда получили наименование «поповок»[6]. Броненосцы имели шесть машин и приводились в движение столькими же винтами; для устойчивости на днище было укреплено двенадцать килей. Однако все эти средства не помогли, и при первом же испытании выяснилась вся непрактичность новинок судостроительной техники. Шесть винтов мощных машин с трудом преодолевали сопротивление воды, и ход этих пловучих батарей не превышал шести узлов, а их рыскливость не могла обеспечить правильного курса.

Попов увидел свою ошибку и, отказавшись от мысли строить круглые суда, быстро сделал большие успехи в кораблестроении. Он проявил себя не только талантливым инженером кораблестроителем, но и человеком передовой творческой мысли. Так, выстроенный по его проекту, снабженный двенадцатидюймовой артиллерией, эскадренный броненосец «Петр Великий»[7] оставался долгие годы самым сильным боевым кораблем в мире.

Англичане пытались было присвоить себе идею конструкции «Петра Великого», приписывая ее инженеру Э. Риду. Но Рид оказался человеком порядочным. В 1872 году он опубликовал в наиболее распространенной в Англии газете «Таймс» следующее заявление: «Позвольте мне опровергнуть сообщение, будто я составил проект недавно спущенного в Санкт-Петербурге русского броненосца «Петр Великий». Этот проект — произведение адмирала Попова, человека одинаково достойного как в военное, так и в мирное время. Было бы большой лестью считать меня создателем проекта этого корабля, однако я не имею никакого желания принимать эту незаслуженную мною честь, и было бы для нас пагубным самообольщением думать, что прогресс во флотах у других держав исходит лишь из Англии».

Из других кораблестроительных достижений адмирала Попова замечательны его совершенно оригинальной конструкции полуброненосные фрегаты типа «Генерал-адмирал», явившиеся предшественниками современных линейных кораблей.

В жизни Попов был отзывчивым человеком, умел хорошо разбираться в людях и ценил все оригинальное и даровитое. Он обратил серьезное внимание на Макарова, предсказал ему блестящую будущность и относился к нему с отеческой заботливостью. Но характер у Попова был неровный, крайне невыдержанный. От ласки и самого внимательного отношения он быстро переходил к вспышкам гнева и несправедливым поступкам. Самолюбивый Макаров со временем охладел к своему учителю, но сохранил самые лучшие воспоминания о Попове.

В эскадре Попова Макаров плавал с июля 1863 года по май 1864 года сначала на клипере «Абрек», а затем был переведен на флагманский корвет «Богатырь»[8]. Отправляя Макарова на выучку к Попову, адмирал Казакевич руководствовался самыми лучшими намерениями. Он надеялся, что с окончанием кампании Попов заберет с собой в Петербург такого способного кадета, как Степан Макаров, и устроит его в морской корпус, где он и довершит первоначальное морское образование. Однако дело сложилось иначе. Пришло распоряжение из Петербурга, и Казакевич вытребовал Макарова обратно в Николаевск.

Девятимесячное плавание на образцовом корвете «Богатырь» сыграло исключительно важную роль в жизни Макарова. Первое серьезное знакомство с морем и с судовой жизнью под руководством такого опытного и строгого моряка, как адмирал Попов, оказало глубокое влияние как на военно-морское, так и на общее образование и развитие Макарова. Степан Осипович всегда с волнением и благодарностью вспоминал о днях, проведенных «а флагманском корабле. «Богатырь» на долгие годы оставался для него идеалом военного судна, и о каждом из тогдашних своих руководителей он всегда говорил с особой любовью и признательностью. «Из всей моей молодости, — писал Макаров впоследствии, — самое приятное воспоминание осталось у меня о том времени, которое я провел на «Богатыре». В самом деле! И офицеры и гардемарины корвета относились к Макарову хорошо, учили его морскому делу в теории и на практике, всевозможным эволюциям, управлению парусами, давали ему уроки французского и английского языков, усвоенных им с необыкновенной быстротой. Последним он овладел настолько, что при посещении в это же плавание Сан-Франциско смог довольно сносно изъясняться.

Русские военные корабли появились у американских берегов в сентябре 1863 года отнюдь неспроста. Это не было обычным плаванием учебных кораблей вокруг света с заходом в иностранные порты; наши эскадры в этом походе преследовали вполне определенные военно-политические цели. Дело в том, что в заатлантической республике в это время происходили важные события. Здесь шла длившаяся около четырех лет (1861–1865) борьба между Северными и отделившимися Южными рабовладельческими штатами, пытавшимися образовать особую конфедерацию, экономически покоющуюся на применении рабского труда. Северные штаты, ушедшие по пути капиталистического развития значительно дальше, во главе с президентом Линкольном, противником рабства, требовали освобождения негров. Более слабые в военном отношении, обладавшие меньшей территорией, Южные штаты напали на северян в надежде, что их поддержит главный поставщик рабов в Америку — Англия, а также Франция. Южные штаты рассчитывали на интервенцию.

Россия встала на сторону Северных штатов. Дело заключалось в том, что у России обострились отношения с Англией и Францией из-за Польши, в которой при поддержке Англии и Франции вспыхнуло восстание. Таким образом полукрепостническая Россия стала поддерживать капиталистические Северные штаты, а заинтересованные в южноамериканском хлопке и торговле рабами капиталистические страны Англия и Франция поддерживали феодальные отношения в Южных штатах. В связи с создавшейся обстановкой в России и решено было послать две эскадры в Америку: одну под командой адмирала Лесовского в Нью-Йорк, а другую, где начальствовал адмирал Попов, в Сан-Франциско. Это был смело задуманный и хорошо осуществленный шаг международного значения. Под предлогом демонстрации перед всем миром сочувствия и, если потребуется, оказания военной помощи северянам, две сильные по тому времени русские эскадры прибыли в американские порты. За время пребывания в Америке русские корабли дважды оказывали давление на военные корабли южан, прямо угрожая открыть боевые действия. Дипломатические мероприятия русских увенчались полным успехом. Возможность союза России с Америкой резко изменила позиции Англии и ее союзников.

Хотя решительный шаг русских и оказал несомненную помощь Соединенным Штатам, где вскоре прекратилась война и создались условия, благоприятные для национального единства страны, все же фактического союза между Соединенными Штатами и Россией не последовало.

Макаров и был участником этой демонстрации, находясь на «Богатыре». Но, к великому огорчению Макарова, его плаванию на «Богатыре» неожиданно пришел конец. Из Николаевска последовал приказ списать с корабля кадета Макарова и отправить в училище. «Богатырь» должен был сдать Макарова на остров Ситху, где находился центр русских владений в Северной Америке[9]. Оттуда уже, минуя Алеутские и Курильские острова, на почтовом пароходе «Александр II» Макаров должен был добраться домой, в Николаевск.

Тяжело и трогательно было прощание с «Богатырем» — кораблем, имевшим такое большое образовательно-воспитательное значение в жизни Макарова. Действительно, плавание на «Богатыре» было первой его морской школой.

Часа за два до отплытия «Богатыря» с острова Ситха Макаров, едва сдерживая слезы, пошел проститься с адмиралом, офицерами и гардемаринами.

— Ваше превосходительство, позвольте вас поблагодарить за все, что… — произнес Макаров, явившись к адмиралу, и голос его дрогнул.

Предложив кадету сесть, адмирал Попов сказал ему:

— Не хотелось бы мне расставаться с вами, да что делать, так нужно; я не смею ослушаться приказания. Вы, разумеется, не будете сердиться на меня, — продолжал он, останавливаясь на каждой фразе, — если я вас иногда ругал, я делал это для вашей же пользы. В вас есть много добрых начал, но вы еще не совсем подготовлены, чтобы жить среди взрослых, и многие из взрослых также не совсем понимали, что с вами они не должны обращаться как с товарищем. Все время вы вели себя хорошо, все вас любили. Ну, знайте же, что и я вас люблю, и если нужно будет, так и пригожусь. Может быть Казакевич еще пошлет вас в Петербург. Ну, да вы и там не пропадете, если, конечно, не будете о себе очень много думать…

Адмирал начал искать что-то в шифоньерке.

— Жаль, у меня ничего нет подарить вам, врасплох застали… Не подумал прежде. Возьмите вот мою карточку. — Адмирал достал свою фотографию и написал: «Моему молодому другу С. Макарову на память о приятных и в особенности неприятных днях, проведенных им со мной. А. Попов. 18 мая 1864 г.».

Адмирал по-отечески горячо поцеловал кадета. Они расстались.

Макаров прошел в кают-компанию прощаться с офицерами и гардемаринами. Слезы душили его, он не мог даже вымолвить: прощайте, и только жал всем руки.

Так спустя два года вспоминает в своем дневнике Макаров о расставании с «Богатырем». А уже потом, когда он оставлял корвет «Варяг», Макаров замечает: «Расставаться со своим судном гораздо более тяжело, чем с родным городом или с родительским домом… Когда я прощался с «Богатырем» в 1864 г., оставаясь в Ситхе, я плакал целый день. С каким ужасом глядел я вслед «Богатырю», который удалялся из Ситхи, и с ним уходили от меня те, которые заменили мне отца, братьев, учителей и товарищей, оставляя меня одного в Ситхе дожидаться парохода в Аян».

Делать, однако, нечего. Успокоившись, Макаров те несколько дней, которые ему суждено было провести в Ново-Архангельске, как называлась наша американская резиденция, наблюдал местную жизнь. Его интересовали колоши — индейское племя, жившее на побережьях Аляски. Макаров изучал быт, нравы и экономику колошей. В особенности его внимание привлекли пироги, длинные выдолбленные колоды, обтянутые тюленьей шкурой, вмещающие по пятьдесят-шестьдесят человек. Колоши — идолопоклонники. Воду, дождь, лес, медведей, рыб они представляли себе как одушевленные силы, благосклонность которых необходимо снискать. Большим почетом у них пользовались шаманы; в лице шамана совмещался и врач, и священнослужитель, и пророк, и учитель, и поэт. У своих жилищ они сооружали столбы с человеческими и всякими фантастическими фигурами, которые должны были, по их мнению, охранять семью от несчастья.

Макаров присматривался ко всему внимательно и вдумчиво. Индейцев, которые ему были известны по книгам и в детстве так увлекали его воображение, он наблюдал теперь воочию.

В лице главнокомандующего североамериканскими владениями Д. П. Максутова и его жены Макаров встретил радушных и гостеприимных хозяев. Он подробно расспрашивал о делах Российско-американской компании, пароходах, условиях службы на них и проч., выезжал на Ситхинский рейд, набрасывал его на бумагу и описывал входы на рейд. В этом сказалась любознательность Макарова, его потребность при всяком удобном случае учиться и приобретать практические навыки.

Наконец пришел пароход Российско-американской компании «Александр II» и увез Макарова в Аян. По дороге зашли на аляскинские острова Кинай и Кадьяк. Снова экскурсии по островам, наблюдения и размышления. На Кинае, в угольных копях, — варварская эксплоатация труда и ничтожный заработок. Макаров спустился в копи, познакомился с тяжелым трудом людей и, вернувшись на пароход, излил в дневнике свое возмущение. На Кадьяке он столь же внимательно наблюдал, как промышляют морского зверя алеуты, тяжелым и опасным трудом которых существовала Российско-американская компания.

С первых же дней пребывания на пароходе у Макарова установились самые лучшие отношения с капитаном.

Зоркий глаз бывалого моряка быстро распознал в кадете молодого собрата по ремеслу, хорошую его школу и быструю сообразительность. И он разрешил ему стоять четвертую вахту в очередь и наравне с тремя давно уже плававшими штурманами.

— Ты, я вижу, парень дельный, хоть и молод. Не подкачаешь! — сказал он в напутствие.

Можно себе представить восторг Макарова, ничего так никогда не жаждавшего, как самостоятельности. В часы вахты он был полным командиром парохода, пересекавшего Тихий океан; ему подчинялись рулевые, вахтенные матросы, машинное отделение; он не побоялся ответственности и хорошо справился со своими обязанностями. Четвертого июля тихоходный «Александр II» прибыл в Аян — порт на берегу Охотского моря, во времена Российско-американской компании игравший значительную роль. Отсюда на канонерской лодке «Морж» Макаров переправился в унылый Николаевск, куда и прибыл 8 августа 1864 года.

Макарову исполнилось только шестнадцать лет, но он был уже настоящий моряк, изучивший морскую практику, знакомый со многими науками и иностранными языками. После вахт на «Александре», если б Макарову предложили стать командиром небольшого парохода, он вероятно не отказался бы. В своем собственном мнении он теперь вырос на целую голову.

После встречи с родными он тотчас отправился к контр-адмиралу Казакевичу, назначившему его в плавание в эскадру адмирала Попова, и вручил письмо. Прочитав его, Казакевич заявил, что надеется, что все сказанное в письме о его подателе не комплимент, а сущая правда. Слово Попова имело в то время значительный вес, и Казакевич почувствовал немалое удовлетворение, прочтя характеристику рекомендованного им питомца.

Училище отметило прибытие Макарова поощрительным мероприятием: за недостатком учителей старшему воспитаннику Степану Макарову было поручено заниматься с младшими учениками. Вряд ли был Макаров особенно доволен таким поощрением. Еще менее устраивало его назначение зимой 1864–1865 гг. фельдфебелем училища. Фельдфебелю была предоставлена власть наказывать по своему усмотрению провинившихся. Вначале Макаров был довольно мягок и старался действовать уговором, но когда убедился, что этот метод не приводит к цели и что старшие воспитанники демонстративно не желают видеть в нем начальника и упорно стараются поддерживать дурную славу училища, он начал по всей строгости применять предоставленное ему право. И фельдфебеля стали слушаться.

После долгого перерыва Макаров приступил к систематическим занятиям и работал серьезно и упорно. Школьное преподавание его, конечно, не удовлетворяло, и он всячески стремился расширить свои познания чтением книг не только по специальности, но и общеобразовательных.

Свои мысли, переживания и планы Макаров неизменно поверял лучшему другу юности — дневнику. «Я ужасно привязался к моему дневнику, — пишет он, — все хочется мне что-нибудь писать, даже когда уже совершенно слипаются глаза. Да! Великое дело дневник! В особенности когда нет друга, кому бы можно было высказать, кто бы мог посоветовать что-нибудь».

Духовное одиночество и неудовлетворенность чувствуются в этих словах. Для успеха в жизни, думал о себе Макаров, ему не достает прежде всего свободного, непринужденного поведения. И он настойчиво стал работать над собой, стараясь быть во внешних сношениях с людьми таким, как все. Вместе с тем он следил за своими манерами, старался взвешивать и обдумывать слова и развивать в себе вкус ко всему изящному и красивому.

Прав С. Григорьев, изображая в своей повести «Победа моря» дошкольного Макарова обыкновенным мальчиком со всеми особенностями его возраста, одержимым лишь романтическим влечением к морю, отчасти под влиянием примера отца-моряка. Что же касается Макарова — ученика Николаевского училища и Макарова-юноши, то следует отметить, что он безусловно отличался от своих сверстников чертами, вовсе не свойственными его возрасту. Необычайно вдумчивый, самолюбивый и впечатлительный, солидный в поведении, постоянно занятый анализом собственных поступков и мыслей, сторонящийся пошляков, он проявлял такие задатки, которые невольно обращали на него внимание людей.

Для старших воспитанников училища организовался при Николаевском женском институте танцкласс. Обучение производилось по субботам, совместно. «Не думаю, чтобы это послужило нам и им на пользу», — скептически замечает по этому поводу Макаров.

В свободные часы он предавался мечтам. Его воображение рисовало картины будущего. Вот, например, суровая зима, на дворе со злобным свистом завывает ветер. А он сидит вечером с молодой любимой женой в жарко натопленной комнате, вспоминает и рассказывает ей, каково ему было в плавании в пургу, когда он простаивал во время вахты по четыре часа на мостике, «не сводя глаз с парусов, которые грозят или сломать рангоут, или сами разорваться. Волны, ударяясь о борт, разбиваются и окатывают вас с ног до головы. Ну, как тут не пожалеть такого страдальца, подумает другой. А вот и нет — удовольствие в свежую погоду может испытать только моряк, когда, сдавши вахту другому, спускается вниз, снимает с себя мокрое платье, надевает сухое и обогревшись ложится на койку, где с полным спокойствием скоро засыпает».

Близилось время сдачи окончательных экзаменов. Воспитанники училища усиленной зубрежкой старались наверстать упущенное. Занимались с утра до вечера. Но Макарову нечего было бояться, он знал все настолько основательно, что учителя, уверенные в его знаниях, ставили ему хорошие отметки, не спрашивая. Но сам он не находит свои знания полными. «Я не ленюсь, — записывает он в дневнике, — а постоянно занимаюсь, но зло в том, что я сразу берусь за все, а гоняясь за двумя зайцами, ни одного не поймаешь. Эх, ежели бы я имел с моего раннего возраста хорошего наставника, который бы мог установить твердо мой характер и заставить меня прямо и неуклонно следовать по одному направлению, не блуждая то в ту, то в другую сторону».

Незаметно подошли и экзамены. Учили плохо, но теперь предъявляли к ученикам высокие требования. Макаров отлично сдал все экзамены и окончил училище первым. Адмирал Казакевич поздравил его и сообщил, что сделал представление в Петербурге о производстве его за отличные успехи, способности и поведение не в кондукторы флотских штурманов, которых выпускает Николаевское училище, а в корабельные гардемарины, что дает ему возможность стать мичманом, а затем поступить в морскую академию. Предварительно же необходимо летом идти в учебное плавание.

Вскоре Макарова назначили на транспорт «Америка». Плавание началось неудачно. Хотели выйти в море пораньше, когда оно не вполне освободилось еще ото льда. Началось передвижение льда, «Америка» села на мель, да так основательно, что потребовались сложные и продолжительные работы, чтобы корабль снять. Обычно все, с чем приходилось сталкиваться Макарову в жизни, возбуждало его интерес и любознательность. Заинтересовался он и аварией с «Америкой», внимательно следил за ходом работ по снятию корабля с мели, вникал во все мелочи, а когда работы были окончены, составил весьма обстоятельное и технически полезное описание работ, причем попутно высказал много собственных практически ценных соображений. Узнав об этой работе и ознакомившись с ней, адмирал Казакевич посоветовал Макарову обработать материал для статьи в местную газету «Восточное Поморье». Но неопытный еще автор, испугавшись, что какой-нибудь неловкий оборот заставит читателя посмеяться, после долгих колебаний не решился последовать совету адмирала. Его первая литературная работа — «Описание работ по снятию с мели парохода «Америка» — так и не увидела света[10].

Командир «Америки», человек грубый и суровый, почему-то не взлюбил Макарова и придирался к нему. За какой-то промах он разнес его и обозвал «лодырем». А за провинность матросов, которые находились под наблюдением Макарова, посадил его на салинг[11]. Взыскания, с точки зрения морской дисциплины, были сделаны правильно, хотя в первом случае и в грубой форме, и Макаров это понял. Командир назначил Макарова во время аврала находиться на марсе[12]. Работа на марсе требовала от моряка значительной ловкости и смелости. Макаров так отмечает в дневнике это распоряжение: «Я очень рад, что придется бывать на марсе и в свежий ветер при качке. Очень часто мне приходило в голову при свежем ветре в море сходить на марс, но всякий раз лень, а отчасти и боязнь заставляли оставаться на палубе. Теперь же, когда я должен ходить на марс по обязанности, трусость не придет в голову».

С транспорта «Америка» Макаров был переведен на корвет «Варяг». Оба эти корабля уступали «Богатырю». Не было на них того морского духа, того интереса к морскому делу, что так выгодно отличало корабли, плававшие под командой адмирала Попова, умевшего, как никто, воодушевлять к работе своих подчиненных. Много, очень много воспринял Макаров от Попова, но больше всего — его умение управлять людьми, вовлекая их в работу.

Последнее учебное плавание, однако, не ограничилось двумя кораблями. В ноябре 1866 года, по прибытии в японский порт Хакодате, Макарова перевели на третий корабль — корвет «Аскольд», плававший под флагом контр-адмирала Керна.

Макаров полагал, что на флагманском корабле ему придется задержаться надолго, на несколько лет. Но в декабре 1866 года неожиданно был получен приказ «Аскольду» возвращаться в Россию. Макарову надо было решать: остаться в Сибирской флотилии или же отправиться в Кронштадт и перейти в Балтийский флот? Не колеблясь он выбрал последнее. Хотя и хорошо жилось Макарову на «Аскольде», но неизвестность будущего мучила его непрерывно: произведут в гардемарины или нет? Будет ли ему обеспечена карьера морского офицера или он останется на всю жизнь в штурманах? Придется ли держать экзамены в Петербурге по предметам, не пройденным в Николаевском училище, или достаточно полученного им аттестата.

Эти мысли теснились в голове Макарова и не давали ему покоя во время длительного морского похода в Кронштадт. На всякий случай он изучал на «Аскольде» высшую математику, начала диференциального и интегрального исчисления. Его неотступно грызла не дающая покоя ужасная мысль: «а что, если снова придется вернуться в опостылевший Николаевск?» «Мне представляется, что все против меня, что всюду, куда я ни сунусь, везде неудачи…» Такие строки заносит в это время Макаров в свой дневник. Временами все кажется Макарову безнадежным, и у него возникают соображения о переходе на частную службу.

В апреле 1867 года «Аскольд» прибыл в Англию. Все, достойное быть осмотренным в Лондоне, было осмотрено и описано Макаровым в дневнике. Но особенно его поразила опера, впервые в жизни услышанная им. Для него раскрылся новый, незнакомый ему мир звуков.

Но чем ближе Кронштадт, тем более растет беспокойство Макарова, мысль — произведут ли его в гардемарины или дадут погоны штурманского кондуктора — не только с новой силой волнует его, но делает нетерпеливым, и он заранее все видит в черном свете. Он с горечью заносит в дневник: «О, блестящая карьера, предсказанная мне в молодости, вот какова ты, как милости приходится ждать для себя первого чина, и это постигает даже первых учеников морского корпуса, что же будет со мною?»

История производства Макарова в гардемарины — яркий образец волокиты всероссийской канцелярской машины и тупоумия бюрократов былого времени. Вся эта волокита несомненно была создана искусственно, с целью создать побольше препятствий для проникновения во флот лиц недворянского происхождения. Несмотря на отличны «аттестации непосредственных начальников Макарова, в том числе и двух адмиралов, только в результате двухлетней переписки, хлопот, ходатайств, прошений и справок удалось установить, что, действительно, Макаров заслуживает производства в гардемарины как по способностям и поведению, так и по праву происхождения. С последним-то и вышло всего больше хлопот. «После долгих усилий множества лиц, — пишет Макаров, — и после переписки тысячи бумаг начерно и набело, я был произведен в гардемарины флота. Как всегда, то, что я предполагаю вперед, никогда не сбывается: я вообразил себе, что главное затруднение будет — неполнота программы Николаевского училища, а вышло, что на это не обратили ни малейшего внимания, а представление было задержано оттого, что не было бумаги о моем дворянстве».

Нет надобности приводить примеры, каких колоссальных усилий и настойчивости стоило всем доброжелателям и покровителям Макарова «протиснуть» его в гардемарины. Вот несколько отзывов его ходатаев. Командующий войсками Восточно-Сибирского округа генерал Шелашников, через которого шло представление о Макарове морскому министру, в конце своего рапорта замечал, что «по отзыву его ближайших начальников, Макаров подает надежды стать со временем выдающимся по своим познаниям и усердию флотским офицером». Командир корвета «Варяг», капитан второго ранга Лунд, заканчивал свое послание в инспекторский департамент так: «Прося ходатайства о Макарове, я со своей стороны осмеливаюсь уверить, что Макаров будет одним из лучших морских офицеров молодого поколения, и, если перевод из корпуса флотских штурманов во флот есть отличие, то Макаров вполне этого достоин».

Таких отзывов было множество, и все они давали справедливую оценку способностям Макарова. Немало было и словесных ходатайств вернувшихся с Дальнего Востока адмиралов. И лишь когда окончательно выяснили, что Макаров родился в бытность его отца офицером, что давало ему дворянство, кадета Степана Макарова произвели в гардемарины.

Родись он двумя годами раньше, то есть до получения его отцом офицерского чина, ему пришлось бы остаться в корпусе флотских штурманов или перейти на частную службу, и русский флот лишился бы одного из наиболее выдающихся своих деятелей. Однако совершенно несомненно также и то, что выдающиеся способности и энергия, которыми обладал Макаров, нашли бы исход, и, рано или поздно, он занял бы подобающее ему место, если не во флоте, то на ученом или ином поприще.

Став гардемарином, Макаров после всех пережитых треволнений ощутил настоятельную потребность отдохнуть. Он получает месячный отпуск и едет в Новгородскую губернию, чтобы навестить своего старого друга по Николаевску Б. А. Бровцына, преподававшего ему законоведение. После стольких лет, проведенных в море, после Николаевска и заграничных скитаний, он впервые в жизни познакомился с привольной деревенской жизнью и увидел простой, задушевный русский пейзаж. Перед ним открылся дотоле не виданный новый мир. Его даже начинает тревожить мысль: а что если он в такой обстановке начнет отвыкать от моря? «Признаюсь, за этот месяц я почти отвык от моря, — замечает он, — мне теперь представляется верхом мучений идти в свежий ветер на шлюпке, тогда как прежде, когда не понимал прелести деревенской жизни, с каким удовольствием всегда брался я исполнять поручения, хотя бы при этом пришлось промокнуть до костей. Впрочем, это пустяки, живо снова привыкну к морю».

Опасения Макарова оказались напрасными. Когда он вернулся из отпуска, его назначили на фрегат «Дмитрий Донской», уходивший с корабельными гардемаринами в учебное плавание за границу. Он принимает самое деятельное участие в подготовке фрегата к дальнему рейсу, быстро завоевывает расположение командира и товарищей и усердно готовится к экзамену на офицера. В дневниках Макарова не сохранилось сколько-нибудь подробного описания этого плавания. Известен только его маршрут[13].

Экзамены происходили во время плавания, в присутствии командира, дававшего характеристику каждого гардемарина. Макаров выдержал испытания блестяще и получил высшие отметки по всем предметам. Но начальство нашло, что проделанного плавания недостаточно. С сентября 1868 по май 1869 года. «Дмитрий Донской» снова находился в море.

Когда корабль прибыл к Кронштадт, был назначен новый проверочный экзамен, на этот раз окончательный. 24 мая 1869 года двадцатилетний сын бывшего боцмана получает первый офицерский чин мичмана. За его плечами уже солидный стаж. В общей сложности он проплавал около пяти с половиной лет на одиннадцати кораблях, побывал во многих странах, накопил большой опыт дальнего плавания и ознакомился с военно-морской теорией корабля.

Учение закончено. Начинается новый период жизни Макарова, период непрерывных исканий, блестящих достижений и все растущих успехов.

ПЕРВЫЙ УСПЕХ

Мичман Макаров был назначен на летнюю кампанию 1869 года вахтенным начальником на двухба-шенную броненосную лодку «Русалка». Уже под конец плавания «Русалка», следуя финскими шхерами, коснулась камня и получила пробоину. Повреждение было незначительным, и на него никто не обратил внимания. «Мы прикоснулись к камню при таком малом ходе, — вспоминает Макаров, — и так плавно, что как командир, так и все бывшие наверху были уверены, что лодка не потерпела никакого повреждения». На всякий случай, однако, было приказано осмотреть все трюмы. «Русалка» имела два дна. Осмотр второго, внутреннего дна не обнаружил никаких повреждений, но когда открыли горловину в носовом отделении, то из междудонного помещения хлынула вода. Стало ясно, что корабль получил пробоину, но в каком именно месте, — выяснить оказалось невозможным. За исключением узких горловин, никакого сообщения с междудонным пространством не было. Лишь прильнув ухом к одной из горловин, можно было услышать журчание воды. Между тем вода все прибывала и прибывала. Определили, что поступает в междудонье не менее пятидесяти ведер в минуту. Такую незначительную прибыль воды с успехом можно было бы приостановить, пустив в ход машинные помпы, выкачивающие до семисот ведер в минуту. Но второе дно лишало возможности подступиться к пробоине и подвести к ней водоотливные средства.

Создавалось тяжелое, но вместе с тем нелепое положение. Современному сильному боевому кораблю, имевшему водонепроницаемые переборки, из-за ничтожной пробоины, с которой без всякого труда можно было бы справиться своими собственными средствами, угрожала гибель. «Русалка» очутилась в совершенно беспомощном положении и несомненно погибла бы, если бы не приткнулась на мель. Двойное дно, которое имела «Русалка», при такой аварии служило не средством ее спасения, а вело к гибели. Порочность подобной конструкции современного корабля поразила Макарова[14].

В том же году фрегат «Олег», столкнувшись с броненосной батареей «Кремль» и получив огромную пробоину почти в пять с половиной квадратных метров, пошел ко дну.

В одну кампанию две серьезных аварии! Одна, закончившаяся сравнительно благополучно, другая — повлекшая гибель корабля. «Случай с «Русалкой» и фрегатом «Олег», — пишет в это время Макаров, — имели решающее значение на всю мою последующую службу и привели меня к убеждению, что в технике морского дела в наше переходное время надо ко всему относиться критически и ни в чем не верить на слово. Нужно воображать себе различные положения, в какие судно может быть поставлено, и обсуждать все средства, которые придется употребить в этих случаях».

Наблюдательность и привычка «ко всему относиться критически» были развиты в Макарове очень сильно. Он видел не только бросающиеся в глаза грубые просчеты в конструкциях современных ему кораблей, но от внимательного взгляда молодого моряка не укрывались и «мелочи». Макаров видел, что организация и техника исправления повреждений во флоте далеки от совершенства, а разрешением проблемы непотопляемости[15] корабля практически никто не занимается.

Так, например, на кораблях издавна пользовались для заделки пробоин пластырем. Он состоял из большого куска просмоленной парусины, который подводили под поврежденное место на корабле. Казалось бы, что в этом деле необходимо обеспечить два главных момента: подвести как можно быстрее пластырь и позаботиться об его прочности. Но ни то, ни другое не соблюдалось. Средство для заделки пробоин изготовлялось лишь тогда, когда пробоина была налицо и через нее уже била вода. Воду старались удалять с помощью судовых водоотливных средств, одновременно заготовляли парус, просмаливали его, подводили под пробоину, натягивали, укрепляли и т. д.

Во время заграничного плавания на фрегате «Дмитрий Донской» Макаров убедился, насколько сложна и длительна вся эта процедура. На рейде Порто-Гранде немецкий пароход «Бисмарк» получил от другого парохода, неумело развернувшегося, небольшую пробоину в левый борт. Мичман Макаров поспешил на «Бисмарк», чтобы принять участие в спасательных работах. Ему пришлось быть свидетелем того, как десять человек матросов в течение трех суток изготовляли пластырь. Подобные картины Макаров наблюдал и на других судах, терпевших аварии. Именно такими медлительными и непрактичными способами заделки пробоин пользовались повсюду, как на военных, так и на торговых кораблях. И решительно никому не приходила в голову простая мысль, что пластырь нужно заготовить и просмолить до аварии, заранее, и всегда иметь наготове, под рукою, подобно пожарному насосу или огнетушителю. Макаров первым предложил это делать.

Как изготовить такой пластырь, из какого материала, использовать его одинарным или сложить вдвойне, какую придать форму, как действовать при его наложении на пробоину, — все эти второстепенные, технические вопросы Макаров изложил в специально составленной инструкции, подобной «пожарному расписанию». Первое свое предложение, как и все последующие, Макаров разработал очень основательно. «Находясь в море, — говорил Макаров, — всегда надо быть готовым ко всяким неожиданностям и заранее принять все необходимые меры».

С еще большей обстоятельностью разработал Макаров систему водоотливных труб, расположенных между двумя днищами. Он стремился к тому, чтобы полученная в любом месте подводной части пробоина не только не вела к гибели корабля, но и не выводила бы его из строя. Для этого он считал необходимым соблюдать четыре следующие правила:

1) необходимо, чтобы каждый междудонный отсек в случае надобности быстро и надежно, герметически отделялся от всех остальных частей корабля;

2) нужно ввести такую систему труб, чтобы вода могла выкачиваться из каждого отделения машинными помпами;

3) всегда иметь под рукой совершенно готовый к использованию пластырь для заделки пробоины снаружи;

4) ввести приспособление, с помощью которого можно было бы тотчас узнать, в каком из отделений образовалась течь и до какого уровня поднялась вода.

Эти положения легли в основу проекта водоотливной системы, разработанного и предложенного мичманом Макаровым в том же 1869 году. По этому проекту, две мощные магистральные трубы, укрепленные на дне судна во всю его длину, соединяются ответвлениями со всеми отделениями двойного дна. «Таким образом, — писал Макаров, — при присоединении этих труб к мощным водоотливным паровым помпам машинного отделения можно будет при любой пробоине немедленно откачать этими помпами воду».

Выполняя свое четвертое правило, Макаров подготовил проект устройства водомерных трубок, соединяющих трюмные отделения с верхней палубой. С помощью плавающих в этих трубках поплавков и прикрепленных к ним передаточных лент можно наблюдать за уровнем воды в трюме. Спустя некоторое время Макаров усовершенствовал эту систему, установив в верхнем конце водомерной трубки свисток. Если в каком-нибудь герметически закрытом отсеке трюма вода подымается, то воздух в отсеке начнет сжиматься и, вырываясь через водомерную трубку наружу, ударит в свисток и подаст тревожный сигнал. Этим сигналом автоматически действующий сторож возвещает об опасности.

Все эти проекты и соображения Макаров подробно изложил в своей первой серьезной научной работе, которая называлась так: «Броненосная лодка «Русалка». Исследование пловучести и средства, предлагаемые для ее усиления».

В этом исследовании Макаров суммировал свои наблюдения, сделал ряд очень важных теоретических выводов и ценных практических предложений. Работа мичмана Макарова решала ряд сложных вопросов проблемы непотопляемости корабля.

Закончив работу и тщательно ее отредактировав, Макаров с волнением отнес ее на просмотр своему бывшему начальнику и наставнику адмиралу А. А. Попову. Вопреки надеждам мичмана Попов встретил Макарова холодно, к труду его отнесся недоверчиво, поверхностно ознакомившись с ним, признал проект «недозрелым»! Трудно сказать, чем руководствовался адмирал, отклоняя работу Макарова. Был ли слишком занят и не имел времени как следует вникнуть в работу Макарова, или сказалось его предубеждение к молодому мичману, который представлялся Попову недоучившимся кадетом-изобретателем. Отзыв Попова произвел на самолюбивого Макарова тяжелое впечатление. Вспомнился «Богатырь», трогательное прощание с адмиралом, его отеческое к нему отношение и обещание помочь в нужном случае.

«Пришел домой совершенно расстроенный, — писал Макаров своей знакомой А. М. Поливановой[16] после неудачи с Поповым. — Думал, думал и думал, — стал ходить из угла в угол, стал перебирать равные обстоятельства и остался в полном недоумении. Наконец, путем долгих рассуждений, я пришел к тому заключению, что нужно учиться! Учиться и учиться! В этом я видел лучший исход и ответ на все мои вопросы».

Не оказав поддержки начинающему изобретателю, Попов посеял в его душе сомнение и несколько поколебал в нем веру в свои знания и силы. Однако Макаров не терял уверенности в том, что в поднятом им вопросе он прав и разработал этот вопрос добросовестно. В это время он писал Поливановой: «Я твердо убежден, что труд мой принесет несомненную пользу; каждое слово мое подкреплено цифровыми выкладками, но вы сами знаете — нет человека, который бы не ошибался… По моему мнению, суда, снабженные предлагаемыми мною средствами, будут в пять раз меньше тонуть, чем суда с настоящим устройством. Все приспособления состоят в грошовых переделках… Не знаю, насколько принятие моей системы окажется удобоприменимым на деле, и жалко, если мой первый дебют окажется неудачным; я приложил к этой работе все мои способности; неудача докажет, как мало я знаю и как много, много предстоит учиться».

Будь Макаров человеком менее настойчивым в достижении поставленной цели, участь его проекта была бы решена. Проект нигде не опубликовали бы, и он остался непретворенным в жизнь. Такова была судьба многих изобретателей. Но у Макарова был твердый характер. Сознание своей правоты побудило его действовать энергично. Он отправился в редакцию журнала «Морской Сборник» и с таким вдохновением и силой рассказал о своем проекте, обеспечивающем непотопляемость судов, что заинтересовал редактора, пообещавшего поместить статью на страницах журнала. В мартовском номере «Морского Сборника» за 1870 год появляется, наконец, статья мичмана Макарова «Броненосная лодка «Русалка», а через некоторое время в «Кронштадтском Вестнике» можно было прочесть одобрительный отзыв одного морского инженера, сразу оценившего проект.

Можно себе представить ликование двадцатидвухлетнего изобретателя! «Дела мои идут отлично», — снова пишет он Поливановой и вкладывает в письмо вырезку из газеты. «В вырезке из «Кронштадтского Вестника» вы прочтете единственный печатный отзыв о статье, для меня довольно лестный… Когда я в первый раз прочел эту заметку, я ходил на аршин от земли. Прибавьте к тому же ежеминутные поздравления товарищей, которые чистосердечно за меня радовались, и вы поймете то состояние, в котором я находился и которое так портит людей».

Решил ли Макаров сам или, быть может, ему кто-нибудь посоветовал, но он отвез напечатанную статью другому адмиралу, начальнику броненосной эскадры генерал-адъютанту Григорию Ивановичу Бутакову, и лично вручил ему.

Григорий Иванович Бутаков был не только выдающимся флотоводцем, но и передовым деятелем и новатором русского флота эпохи перехода от деревянных парусных кораблей к паровым и бронированным. Как учитель и наставник, Бутаков оказал на многих русских моряков огромное влияние. Это благотворное влияние испытали все его ученики и в первую очередь С. О. Макаров.

Вся жизнь Бутакова была посвящена морю и родному флоту. Он родился в 1820 году и мальчиком был зачислен в морской корпус. По окончании корпуса, восемнадцатилетним мичманом, был переведен на Черное море, где и плавал в эскадре знаменитого адмирала М. П. Лазарева[17], состоя при нем флаг-офицером. Имея таких наставников и учителей, как адмирал Лазарев, которого впоследствии сменили его ученики — адмиралы Нахимов и Корнилов, — Бутаков с самых первых шагов своей морской карьеры воспринял и претворил в своем опыте все самое лучшее и передовое, что было тогда в русском флоте.

Боевую славу Бутаков с честью заслужил, командуя пароходом-фрегатом «Владимир», получившим благодаря замечательному военному таланту его командира широкую популярность. Особенно прославился «Владимир» пленением после жаркого боя турецкого парового корабля «Перваз-Бахре» в 1853 году. С декабря 1854 года и до самой сдачи Севастополя Бутаков участвовал в обороне города-героя. Смелые рейды «Владимира» оказывали большую помощь осажденным. Но Бутаков считал свою деятельность незначительной. Он обратился к Нахимову с просьбой назначить его на должность, сопряженную с еще большим риском и опасностью. Нахимов ценил Бутакова не только как смелого опытного командира. Он прозорливо видел в Бутакове человека незаурядного, способного стать преемником и продолжателем дела, которому посвятили свою жизнь Ф. Ф. Ушаков, М. П. Лазарев, В. А. Корнилов и он сам, Нахимов. Адмирал ответил: «Нет, нельзя-с! Вас нужно сохранить для будущего флота». Бутаков оправдал надежды Нахимова, он заложил теоретические и практические основы тактики будущего броненосного русского флота, во многом опередив иностранцев.

С 1867 по 1877 год Бутаков служил в Балтийском море, в должности начальника броненосной эскадры. Именно в это время он разрабатывал вопросы морской тактики, основываясь на опыте замечательных русских флотоводцев, применяя их заветы к условиям современного броненосного флота. В итоге его деятельности на Балтийском море создалась так называемая «бутаковская школа», которая признавалась наилучшей в нашем флоте и перенималась в зарубежном.

Своими знаниями, любовью к делу, опытностью, неутомимой энергией и гуманным отношением к людям Бутаков снискал в среде моряков огромную популярность. Он достиг высокой, боевой выучки броненосной эскадры и подготовил флоту много хороших, инициативных командиров. Это имело особенно важное значение в переживаемый флотом переходный период.

«Каждый морской офицер, — писал Бутаков в приказе, — должен быть лучшим матросом и лучшим боцманом своего судна, чтобы иметь нравственное право требовать от подчиненных своим примером того, что им приходится исполнять». И дальше:

«Полное знание качеств и условий своего корабля, присутствие духа и спокойствие в трудных обстоятельствах, верность глаза, твердость нервов — все эти военные качества не менее командиров нужны каждому офицеру, избранному занимать такую высокую должность. Младшие офицеры также должны помнить, что им во всякое время может выпасть на долю замена старших в самые трудные минуты».

Бутаков неустанно заботился, чтобы флот в любой момент был готов встретить врага в полной боевой готовности, и призывал к бдительности и инициативе весь личный и командный состав флота.

Неподкупный и честный, Бутаков энергично боролся со всеми отрицательными явлениями, царившими тогда на флоте и в морском ведомстве: грубостью и жестоким обращением с матросами, взяточничеством, карьеризмом, протекционизмом и самодурством, чем и нажил себе немало врагов среди аристократической верхушки флота. Прогрессивный деятель и энергичный человек, Бутаков не пришелся ко двору в кастовом царском флоте. Он, полный еще сил и энергии, как «нежелательный и беспокойный элемент», получил «почетную отставку» в виде назначения членом государственного совета. Бутакова удалили из флота. Это несомненно сказалось на здоровье моряка. Бутаков умер скоропостижно при переправе на шлюпке через Неву, в возрасте шестидесяти двух лет, в 1882 году.

Влияние Бутакова на Макарова сказалось глубоко и сильно во всех областях его деятельности. Макаров был наиболее талантливым и восприимчивым учеником «бутаковской школы», а учеником Бутакова Макаров стал сразу же после первого визита к адмиралу со своей работой о «Русалке». Бутаков вполне оценил целесообразность и высокую практичность всех предложенных Макаровым мероприятий и открыто и энергично стал на их защиту. Недаром Макаров впоследствии писал о Бутакове, что адмирал считал совершенствование судов во всех отношениях своим прямым делом и поддерживал всякую здоровую мысль.

«На днях был у адмирала Бутакова с моей статьей, — спешит сообщить Макаров Поливановой. — Он обещался во вторник доложить о глухих крышках на люки в Ученом Комитете, а о пластырях сообщить в Кронштадт главному командиру. Пока дела идут как нельзя лучше».

Не проходит и десяти дней, как Поливанова получает новое, полное восторга письмо. «Во вторник, действительно, решилась моя судьба!.. Можете себе представить, что председатель кораблестроительного отделения Технического Комитета в восторге от моей работы».

Не откладывая рассмотрение проекта Макарова в долгий ящик, адмирал Бутаков созывает заседание Технического Комитета. Приглашаются виднейшие адмиралы и специалисты-кораблестроители. Для разъяснений потребовали и Макарова. Сознание, что от исхода совещания, быть может, зависит будущее его изобретения, придало мичману смелость и уверенность. «Мне задали несколько вопросов. Я стал рассказывать, объясняя значение чертежей; скажу вам откровенно, что во всю мою жизнь я не говорил так связно и методично, как тут».

Так описывает Макаров в письме к Поливановой свой первый успех. Долго совещались адмиралы и генералы. Высказывались разные соображения, но неоспоримость доводов Макарова и насущная необходимость проведения в жизнь его предложений были настолько очевидными, что все сошлись на одном — проект одобрить. Адмирал Бутаков, зная из опыта скопидомство морского министерства, выразил сомнение, пойдет ли оно на издержки.

— Не следует принимать меры лишь тогда, когда перетонут все наши суда, — возразил ему один из присутствующих адмиралов.

Проект Макарова одобрили. Но необходимо было еще утверждение морского министерства. И кто знает, как отнесется оно? Министерские порядки были известны: лучше потерять миллион, чем потратить копейку. «Я не сомневаюсь, что Комитет должен будет убедиться в пользе предложенных мною вещей, — пишет Макаров, стараясь заглушить голос сомнения. — Но насколько широко решится Комитет испробовать совершенно новую вещь на своих судах, сказать не могу, — он вообще тяжел на подъем и неохотно принимает вещи, не испытанные в других флотах. Там заседает ужасное старье: председателю в субботу будет сто лет».

Однако польза проекта была настолько очевидной, что он даже в этих условиях был утвержден без обычных проволочек.

Подготовленный по методу Макарова пластырь был применен сразу же с большим успехом при заделке пробоины на пароходе «Ильмень». С тех пор «пластырь мичмана Макарова» был рекомендован кораблестроительным отделением Технического Комитета командирам всех судов русского флота.

Казалось очевидным, что Макарову теперь предоставят все условия и возможности для дальнейшей плодотворной работы в области непотопляемости судов. Но этого не случилось. В 1870 году Макарова назначают на паровую шхуну «Тунгус», направлявшуюся на Дальний Восток. Кроме исполнения прямых обязанностей вахтенного начальника, Макарову пришлось быть также и ревизором корабля, то есть заведывать его хозяйственной частью, главным образом, питанием[18]. Эта работа была всего более не по нутру Макарову. «Дело это не по мне, — писал он, — я не создан для того, чтобы быть чиновником и корпеть над счетами, и если до сих пор не отказался от этого докучливого места, то потому, что всегда был того мнения, что «взявшись за гуж, не говори, что не дюж». И действительно, свои обязанности на корабле Макаров выполнял самым добросовестным образом.

Тяжело было Макарову сознавать, что дело, начатое с таким успехом, оборвалось, что плавание на «Тунгусе» не обещает ничего интересного, а обязанности ревизора неизбежно сулят только неприятности и хлопоты.

Едва ли случайно молодого даровитого офицера, рвущегося к плодотворной научной деятельности, полного творческих устремлений, посылают в плавание на Дальний Восток. Очевидно, что «излишне энергичный» мичман «сомнительного происхождения», с трудом допущенный в свое время в гардемарины, пришелся не по нутру в кругах морского министерства, а способ избавиться от таких людей был изобретен в царском флоте очень давно: отправить в дальнее плавание!

Все время отвлекаясь от своих прямых обязанностей хлопотливой работой ревизора, заваленный отчетностью, высчитывающий золотники судового рациона, раздраженный и утомленный, мичман клянет свою судьбу и мечтает об отставке. К кому обратиться, кого просить? На адмирала Попова надежды мало, возможно, что и адмирал Бутаков вскоре позабудет о нем, как забыл Попов.

О тогдашнем настроении Макарова и обстановке на корабле красноречиво повествуют его дневники. В них уже нет тех размышлений, восторгов и анализа чувств, которыми полны его записи во время прежних плаваний. Стиль дневника сухой, деловито-официальный. Макарову тяжело. Он начинает много понимать и вероятно догадывается о причине своего назначения в плавание. Однако его аккуратность, наблюдательность и вдумчивость ему не изменили. День за днем Макаров описывает весь переход и особенно много уделяет внимания парусам. Макаров недоумевает и старается разъяснить себе: почему плавание протекает так медленно, почему шхуна буквально ползет черепашьим шагом и переход, на который необходимо пятнадцать-двадцать дней, совершает в семьдесят семь дней; таков был, например, переход из Рио-де-Жанейро до Сэнди-Пойнт. Вопрос этот не остается без ответа. В дневнике Макаров подробно отмечает все те упущения, какие он наблюдал на корабле в управлении парусами и в расположении галсов[19]. В дневнике он высказывает соображения, как следовало бы пользоваться обстоятельствами погоды, мореходными качествами шхуны и постановкой парусов, чтобы достичь максимального хода.

Вся эта обстоятельная работа была предпринята Макаровым исключительно в целях самообразования, из желания лучше овладеть своей профессией, так как командир корабля был не таков, чтобы прислушиваться к советам мичмана.

На Дальний Восток «Тунгус» шел около семи с половиной месяцев. Выйдя 2 ноября 1870 года из Кронштадта, он прибыл во Владивосток 14 июня 1871 года. Здесь Макарова ожидало радостное известие: приказ от 1 января 1871 года о производстве его за отличие в лейтенанты. Случай столь быстрого производства офицера в следующий чин в мирное время не имел примера. Мичманом Макаров пробыл всего лишь полтора года. Как выяснилось потом, инициатива производства исходила от адмирала Бутакова.

Повидимому шхуна «Тунгус» не пользовалась доброй славой; все с нее бежали. Лишь только корабль пришел во Владивосток, как списались с корабля старший офицер и командир. Макарову, оставаясь ревизором, пришлось их заменять. Он отнюдь не жалел об уходе командира, которого не любил и не одобрял ни его порядков, ни его морского искусства. Макаров надеялся, что его самого назначат командиром «Тунгуса» — благо теперешний его чин не препятствовал этому. Тогда он сможет проверить свои наблюдения и расчеты. Кроме того, таков назначение было, конечно, лестно для самолюбия двадцатитрехлетнего моряка. Но вот прибыл вновь назначенный командир, и надежды Макарова разрушились. «День поистине невеселый, — пишет он в дневнике, — тяжелое состояние и отвратительное настроение».

Это отвратительное настроение, не покидавшее Макарова с момента прибытия нового начальника, и возникшая под влиянием всего случившегося мысль о бесперспективности дальнейшей службы привели его к решению вовсе оставить военный флот и посвятить себя гражданской деятельности. Здесь, полагал Макаров, перед ним раскроются более широкие перспективы, здесь он свободно сможет применить свои силы и инициативу. Загруженный работой на «Тунгусе» до последнего предела, исполнявший три ответственных обязанности и занятый выгрузкой на берег привезенного из России груза, Макаров с трудом урвал время, чтобы съездить на берег, когда шхуна прибыла в Николаевск. Он случайно встретил в Николаевске своего старого товарища по «Богатырю» — Изенбека, пожаловался ему на тяжесть и бесперспективность службы на «Тунгусе» и сообщил, что хочет оставить флот. Изенбек всячески приветствовал это решение и усиленно предлагал Макарову перейти к нему на службу в созданное им «высочайше утвержденное товарищество пароходства по рекам Амурского бассейна». Прельщенный широкой организацией дела и заманчивыми планами Изенбека развернуть впоследствии и морские рейсы за чайным грузом в китайские порты, Макаров согласился перейти на службу в пароходство и с радостью рассказал об этом своему бывшему преподавателю истории и географии Якимову, который попрежнему жил в Николаевске.

Опытный и дальновидный Якимов сказал Макарову, что он, Якимов, считает такое решение в корне неправильным. «Вы, — говорил он своему бывшему воспитаннику, — совершаете смертный грех, покидая флот, где вас ожидает великая будущность». Пароходное предприятие Изенбека также не внушало никакого доверия Якимову. Оно привлекательно, — говорил Якимов, — лишь для неопытных новичков, падких до высоких окладов и не видящих, что кипучая созидательная деятельность товарищества не имеет под собой прочного основания. Якимов заявил, что он лично отправится к Изенбеку и будет просить его именем старой дружбы отказать новому пайщику в приеме на службу в товарищество. Впрочем делать это ему не пришлось.

Пока шли переговоры Макарова с Изенбеком, и Якимовым, пришла депеша. Макарова спешно вызывали в Петербург, где он должен был поступить в распоряжение генерал-адъютанта адмирала А. А. Попова. Какова будет новая работа в столице и в какую форму выльются его взаимоотношения с бывшим начальником, Макаров не знал. Он колебался, как поступить: ехать ли в Петербург или оставаться в Николаевске и переходить на службу к Изенбеку. Однако Якимов убедил Макарова отправиться в Петербург. Распрощавшись с родными и знакомыми, Макаров уехал в столицу.

Несмотря на то, что плавание на «Тунгусе» было для Макарова очень неприятным, оно во многом углубило его морской опыт и дало ему хозяйственные навыки, хотя в то же время оторвало его не только от жизни флота, но и от исследовательских работ в области непотопляемости судов. Он думал теперь, что не только он сам позабыт, но позабыты и все его проекты.

Дело, однако, обстояло не так. Громадное значение предложений Макарова быстро подтвердилось практикой. «Пластырь Макарова» и «магистральные трубы» нашли широкое применение. «Магистральные трубы» были уже установлены на всех фрегатах Балтийского флота, а на заводах в спешном порядке изготовлялись водоотливные трубы по «системе Макарова». Его имя получило известность и признание в морских кругах. Узнали об его изобретениях и немедленно использовали их и за границей. Лейтенант Макаров стал авторитетом в вопросах непотопляемости судов. К нему обращались за консультациями, с вопросами.

Адмирал Попов, под непосредственным начальством которого Макаров находился в течение четырех лет, изменил свое отношение к Макарову. Теперь он поручил ему разработку водоотливных средств для сооружаемых им «поповок».

Работы у Макарова было много, главным образом вычислительной. Сохранилось множество тетрадей с подробными вычислениями и чертежами, относящимися к водоотливной системе проектируемых Поповым судов, а также и других кораблей русского флота. Макарову приходилось не только организовывать все дело, связанное с непотопляемостью кораблей, но и учить тому, как пользоваться спасательными средствами, читать лекции, писать статьи, инструкции. Обследуя корабли, чтобы определить возможность установки на них водоотливных — средств, Макаров лазил по междудонным трюмам, скорчившись иной раз в три погибели.

Вспоминая об этих временах, Макаров писал: «Работа по части непотопляемости не видная, результаты ее скажутся только после аварии, никто не вспомнит, кому корабль обязан своим спасением».

Но как ни была тяжела и неблагодарна эта работа, она принесла Макарову огромную пользу. Он в совершенстве изучил судостроительную технику и механическое дело, применял свои изобретения против непотопляемости при любых условиях на судах самых разнообразных конструкций, наконец, научился самостоятельно проектировать корабли. Многие потом недоумевали, откуда у Макарова такое поразительное знание технических качеств корабля? Четыре года работы с адмиралом Поповым объясняют, где он получил эти знания. К сожалению, Макаров был лишен возможности осуществлять свои идеи и проекты вполне самостоятельно. Располагай он этим правом, его работы над непотопляемостью несомненно приняли бы иной масштаб, а эксперименты производились с еще большей смелостью и решительностью. Однако свою первую большую задачу Макаров решил: статьей, опубликованной в «Морском Сборнике», и последующими работами он заложил начало новой отрасли кораблестроения — учения о непотопляемости корабля, опередив в этом заграничных кораблестроителей.

БОЕВОЕ КРЕЩЕНИЕ

Уничтожение в 1853 году основных морских сил Турции русской эскадрой под командованием вице-адмирала П. С. Нахимова в синопском морском бою было последней славной победой русского парусного флота. Вступившие в войну на стороне Турции развитые капиталистические страны Англия и Франция имели уже сильный винтовой флот.

Русские парусные корабли не могли противостоять значительно более быстроходным, вооруженным дальнобойной артиллерией, паровым кораблям противника. К тому же морские силы союзников в Черном море превосходили русские и в количественном отношении. Несмотря на блестящие качества личного состава Черноморского флота, руководимого талантливыми флотоводцами — адмиралами П. С. Нахимовым, В. А. Корниловым, В. А. Истоминым, — действия русских кораблей были парализованы. Флот сосредоточился в Севастополе. Крепостническая, самодержавная Россия расплачивалась за свою политическую, военную и техническую отсталость. Когда союзники высадились в Крыму и двинулись на Серастополь, большая часть флота была затоплена с целью преградить вход в севастопольскую бухту. Орудия, снятые с кораблей, были установлены на укреплениях. Моряки ушли на берег защищать город.

Героическая стойкость защитников Севастополя изумила весь мир. Одиннадцатимесячная оборона Севастополя измотала англо-французскую армию. В безрезультатных штурмах города союзники несли большие потери. Севастополь заставил Англию и Францию отказаться от широких планов ведения войны и сыграл значительную роль в том, что Россия добилась сравнительно благополучных условий мира.

Опубликованные в журнале «Современник» рассказы о защитниках Севастополя, написанные молодым офицером, участником обороны Львом Толстым, читались передовыми людьми с чувством законной гордости.

Все же война была проиграна. Севастополь пал. Черноморский флот перестал существовать.

Мирный договор, заключенный в 1856 году в Париже, нанес сильный удар царской России.

Один из пунктов договора лишал Россию права строить на Черном море военные корабли. Восстановить Черноморский флот, таким образом, Россия не могла.

Между тем реформы 1861–1874 гг. при всей их самодержавной ограниченности вызвали к жизни придавленные крепостническими отношениями общественные силы. По всей громадной Российской империи начинается коренная ломка старого, укладывание нового.

Эта ломка старого и укладывание нового отразилась и на флоте, создав перспективы быстрого его развития и технического совершенствования. Огромная работа по реорганизации флота, благодаря талантливости и инициативности передовых представителей русского народа на флоте, осуществлялась более оригинальными методами и смелее, чем в странах Западной Европы.

Один за другим появляются смелые технические проекты. На страницах «Морского Сборника» того времени из номера в номер публикуются сообщения об изобретениях морских офицеров. Адмиралы А. А. Попов и Г. И. Бутаков, ломая унизительную традицию, решительно поднимают голос против раболепного, некритичного отношения к преимуществам иностранной военно-морской тактической и изобретательской мысли.

Постепенно, — с развитием промышленности, создаются новые классы мощных по тому времени боевых кораблей (паровых, обшитых броней), появляется дальнобойная артиллерия, совершенствуется созданное впервые в России минное дело, возникают новые боевые средства, разрабатывается впервые в мире тактика броненосного флота.

Одновременно, в связи с отменой крепостного права и проведением военной реформы, устанавливаются новые принципы обучения личного состава флота, изменяется система комплектования, возникают новые отношения между офицерским и рядовым составом флота. Но наряду с возникающим новым существовало и боролось за старое все отживающее, консервативное, реакционное. Прежде всего цеплялись за старое на флоте представители феодально-крепостнических кругов. Бороться с ними было трудно. Они составляли верхушку флота, занимали в нем командные посты.

Все же Балтийский флот реорганизовался довольно быстро и представлял к концу шестидесятых годов уже серьезную боевую силу.

На Черном море военного флота не существовало. По предложению адмирала Ф. П. Врангеля[20] было решено строить винтовой быстроходный. торговый флот. В 1857 году основывается, завоевавшее вскоре широкую популярность, Русское общество пароходства и торговли (РОПИТ). Общество обслуживало порты Черного и Средиземного морей.

Однако, как бы быстроходны и маневренны ни были пароходы РОПИТ'а, замена ими в случае необходимости военных кораблей представлялась невозможной.

Россия искала случая избавиться от тягостных условий Парижского договора. И такой случай, наконец, настал. Удачно воспользовавшись поражением Франции в франко-прусской войне (1870–1871 гг.), Россия заявила об отказе от выполнения договора и стала сооружать на Черном море военные корабли.

Борьба за обладание Черным морем возобновилась. Однако увеличение русских морских сил шло медленно. Строительство свелось к сооружению адмиралом Поповым, при участии лейтенанта Макарова, плоскодонных круглых тихоходных «поповок». Имевшие некоторое значение в качестве пловучих береговых батарей для защиты портов, «поповки» совершенно не годились для боя в открытом море. Было на Черном море еще несколько тихоходных деревянных корветов и железных шхунок, но для серьезного боя они не могли быть использованы. Пароходы РОПИТ'а, обладавшие хорошим по тем временам ходом, и колесная царская яхта «Ливадия» — вот все, что плавало под русским флагом в Черном море.

Вновь приступать с такими средствами на море к разрешению одного из двух «основных вопросов» своей внешней политики царское правительство не решалось.

А этим «основным вопросом» был вопрос о проливах, и Константинополе. Еще Николай I, называя султанскую Турцию «больным человеком», предлагал Англии разделить ее. Царь выговорил право обосноваться в Константинополе за уступку Англии принадлежащих Турции Египта и района Суэца. Англия, отлично понимая, что утверждение России в Константинополе парализует британские торговые пути в Средиземном море, распространит русское влияние на Балканы и страны Ближнего Востока и нанесет непоправимый удар английским колонизаторским интересам, резко отказалась от такой сделки. С тех пор традиционной политикой Англии стала поддержка Турции против России. Поэтому Англия и приняла деятельное участие в войне 1853–1856 гг.

Потерпев поражение в Восточной войне, царское правительство вовсе не собиралось отказываться от своих планов на Ближнем Востоке и Балканах.

В начале семидесятых годов внещне-политические обстоятельства сложились для царской России благоприятно. Франция Наполеона III была разгромлена в 1870 году Пруссией, Англия, оставшаяся без своего союзника, не рисковала снова выступить в «защиту» Турции. Дипломатической поддержкой или, во всяком случае, нейтралитетом бисмарковской Пруссии, объединившей после франко-прусской войны многочисленные княжества в единое государство, царская дипломатия себя обеспечила. На Балканах и Ближнем Востоке руки у царской России были развязаны.

И несмотря на то, что Россия к новой войне с Турцией не была готова, обстоятельства заставили ее начать эту войну.

Ближайшим поводом к русско-турецкой войне 1877–1878 гг. послужили события в балканских странах, находившихся под владычеством Турции.

Летом 1875 года произошло восстание христианского населения против гнета и поборов турок, сначала в Герцеговине, а затем и в Боснии. Идея национального объединения всего южного славянства под главенством России пропагандировалась уже давно. Именно потому восставшие встретили горячее сочувствие и обещание вооруженной поддержки со стороны Сербии и Черногории. В России восстание также встретило живой отклик в обществе. В особенности в среде славянофилов, возглавляемых Иваном Аксаковым.

Борьба на Балканах разгоралась. В мае 1876 года восстание вспыхнуло и в Болгарии, где тайный национальный комитет объявил, что пробил час освобождения болгар от ненавистного турецкого ига. Турецкие войска со зверской жестокостью подавили восстание. В одном Филиппопольском округе они в несколько дней вырезали двенадцать тысяч человек.

Резня в Болгарии произвела потрясающее впечатление на общественность Европы и России и была умело использована царской дипломатией.

Война славянских народов во главе с Россией против турок казалась неизбежной. Однако была сделана лицемерная попытка уладить дело миром. Канцлеры трех империй — Горчаков (Россия), Бисмарк (Германия), Андраши (Австро-Венгрия), — собравшись в Берлине, разработали так называемый «Берлинский меморандум», по которому от Турции требовалось проведение реформ в пользу христианского населения балканских стран. Эти требования были составлены так, что, осуществив реформы, Турция становилась объектом международного контроля, в котором России принадлежала руководящая роль. Англия вновь встала на путь дипломатической «защиты» Турции. Во всей своей остроте снова выявились противоречия между английскими и русскими интересами на Ближнем Востоке. В России впрочем отлично понимали, что на этот раз Англия вступить в войну на стороне Турции не решится.

Угрозы, раздававшиеся по адресу России в английском парламенте, не имели силы. У Англии не было союзников. Все же, несмотря на выгодную внешне-политическую ситуацию, начинать войну царская Россия не решалась. Причины этой нерешительности были серьезными. После некоторого упадка, с начала семидесятых годов в России усилились революционные настроения. В связи с развитием промышленности в промышленных центрах России возникает рабочее движение, неудержимо растет количество стачек. В деревнях усиливаются волнения среди крестьян, борющихся против крепостнических пережитков, сохранившихся под прикрытием половинчатой в своей основе, реформы 1861 года. Не подготовлена к войне была Россия и в военно-экономическом отношении. Только в 1874 году начала осуществляться военная реформа, и результаты ее еще не успели сказаться на боевых качествах армии. На главном морском театре будущей войны — в Черном море — Россия почти не имела флота. Перевооружение как армии, так и флота только начиналось.

Царское правительство прекрасно понимало, что поражение в этой новой войне приведет к новому революционному взрыву в стране, так же, как это произошло после Восточной войны, заставившей приступить к реформам. Поэтому царская дипломатия действовала осторожно, стараясь выиграть время для подготовки к войне, оттягивая ее начало. С другой стороны, упустить удобный момент не хотелось. Находясь в таком сложном положении, Россия поощряет к выступлению Сербию, негласно обещая ей военную помощь.

В июне 1876 года Сербия объявила Турции войну. Во главе сербских войск встал отставной русский генерал Черняев. Вначале действия сербов развивались успешно, но турки, получив в октябре значительные подкрепления, стали теснить сербов. Сербии грозил разгром. России ничего не оставалось как вступить в борьбу. 12 (24) апреля 1877 года война была объявлена.

Однако военные действия начались лишь в конце июня, когда русская армия переправилась через Дунай.

На сухопутном театре Россия располагала значительными силами и обладала большими ресурсами. Но что можно было противопоставить противнику на море? Кроме небольших коммерческих пароходов — почти ничего. Между тем турецкий флот насчитывал в 1877 году пятнадцать броненосцев от двух до девяти тысяч тонн водоизмещением, пять винтовых фрегатов, тринадцать винтовых корветов, семь бронированных канонерок и восемь мониторов. Помимо этого, в составе турецкого флота было еще большое число парусных кораблей.

Турецкие корабли, казалось, свободно и безопасно могли курсировать по морю, вплотную подходить к русским портам и приморским городам, обстреливать их, уничтожать пароходы, совершать десантные операции.

Перед русскими моряками на Черном море встала задача парализовать турецкий флот, заставить его отказаться от активных действий, укрыться в свои порты.

До сих пор такая задача решалась только при помощи сильного, превосходящего морские силы противника, или по крайней мере равноценного им, но обладающего другими преимуществами флота. Но его как раз не было. Оставалось одно: легкие коммерческие пароходы Русского общества пароходства и торговли (РОПИТ) превратить в военные корабли, чтобы они могли вести бой с турецкими броненосцами и топить их. Задача казалась неразрешимой. Однако среди русских моряков нашлись люди, взявшиеся ее осуществить. И таких людей было немало. Но из представленных предложений и проектов выделились только два, как наиболее серьезные и обоснованные. То были проекты H. H. Баранова и лейтенанта С. О. Макарова.

Идея первого проекта заключалась в установке сильных артиллерийских орудий на укрепленные палубы пароходов и создании таким образом хотя и уязвимых, но быстроходных крейсеров.

Второй проект, несравненно более оригинальный и смелый, преследовал цель парализовать боевую силу турок минным вооружением. Иными словами, предлагалось достичь с помощью малых и несложных средств наибольшего военного эффекта.

Мысль применить мины в войне на море в сущности не была новостью. Вопрос о подводных минах получил в России развитие еще в начале XIX века, благодаря работам выдающегося русского ученого, члена-корреспондента Академии наук, изобретателя электротелеграфа Павла Львовича Шиллинга[21], предложившего применить для взрыва подводных мин гальванический ток. В последующей успешной разработке некоторых вопросов минного дела в России достигли крупных результатов академик Б. С. Якоби[22], изобретатель подводной лодки и самодвижущейся мины И. Ф. Александровский[23], лейтенант Азаров и другие. Их изобретения дали возможность использовать минное оружие на море еще во время Крымской войны, когда русский флот, впервые в истории, дал блестящий образец массового применения подводных фугасов для защиты побережий на Черном море, на Балтике, а также в устьях Дуная, Днепра и Днестра.

После окончания Восточной войны новое оружие получило быстрое развитие. Для подготовки специалистов минного дела в Петербурге была открыта «Технико-гальваническая школа», специально для саперов, где обучались также и морские офицеры. В конце 1874 года в Кронштадте был учрежден «Минный офицерский класс» с минной школой для матросов.

Новая отрасль военно-морского дела привлекла к себе немало способных моряков. Появились изобретатели. Капитан-лейтенант Бурачек предложил устанавливать на баркасах откидные шесты с укрепленными на них минами для атаки неприятельских кораблей. Заинтересовавшись этим изобретением, адмирал Бутаков приказал испробовать откидные шесты на опыте таранного боя. Опыты дали хорошие результаты и послужили образцом для последующих изобретателей, применявших мины в качестве орудия нападения.

Нет никакого сомнения, что Макаров, создавая свой проект использования минного оружия, знал об изобретениях своих предшественников и во многом использовал их достижения. Проект Макарова заключался в предложении парализовать действия турецкого флота с помощью беспалубных катеров, снабженных минами, как средством нападения. Однако ничтожный по размеру беспалубный минный катер не смог бы, разумеется, совершать сколько-нибудь значительные переходы. И вот Макарову приходит поистине блестящая мысль, далеко опередившая свое время. Он задается вопросом: нельзя ли в помощь катеру, в качестве транспортного средства, дать самый быстроходный пароход РОПИТ'а? Пароход может вести катер на буксире или подымать его с помощью талей и боканцев[24] на палубу. Первый способ мало практичен: на волне катер будет захлестывать, буксирный канат может лопнуть, к тому же всякий буксир замедляет ход парохода, что весьма нежелательно, особенно в условиях боевых действий. Остается второй способ. Имея на борту один или несколько легких катеров, снабженных минами, пароход незаметно ночью подходит к неприятельской эскадре, становится в некотором расстоянии от нее и спускает на воду минные катера. Катера внезапно атакуют неприятеля, после чего немедленно возвращаются на свою базу и их поднимают на борт; пароход дает полный ход и возвращается в ближайший отечественный порт.

Мысль Макарова, предварившая современную идею пловучей базы для торпедных катеров, вначале не нашла ни в ком сочувствия, до такой степени она казалась «неприемлемой». Но Макаров, обладавший уже опытом в продвижении изобретений, действовал энергично и настойчиво. С осени 1876 года он стал осаждать начальство записками, докладами и представлениями, всячески доказывая, что при данных условиях полной безнадежности войны на море проект следует испробовать.

О том, сколько сил и энергии ушло на борьбу с рутиной и недоброжелательностью, хорошо свидетельствуют слова самого Макарова: «Вряд ли, — пишет он, — за всю жизнь я проявил столько христианского смирения, как за эти 2 месяца. Иной раз не только язык — руки! — так и чесались!»

Дело все же не двигалось с места, пока Макаров не нашел поддержку в лице главного командира Черноморского флота адмирала Н. А. Аркаса[25]. Проект направили на утверждение в Петербург, и после обычной канцелярской волокиты Макарову поручили его осуществить. В распоряжение Макарова был предоставлен лучший пароход Русского общества пароходства и торговли «Великий князь Константин», на котором был поднят военный флаг. Макарова назначили его командиром.

Получив все полномочия, он с необычайной энергией принялся за осуществление своего проекта. Прежде всего он подобрал из добровольцев офицеров и команду. Уже через две недели после своего назначения командиром Макаров в донесении адмиралу Аркасу подробно сообщает о проделанной работе по превращению парохода из коммерческого в военный, специально приспособленный для минных атак. Всего больше хлопот доставили подъемные сооружения для четырех минных катеров, которые должен был нести «Константин». Макарова очень беспокоил недостаток на корабле мин. Они почти отсутствовали.

Самодвижущиеся мины (торпеды) в то время были новостью[26]. С превеликими трудностями Макарову удалось получить несколько таких мин только в июле 1877 года.

Макаров докладывал Аркасу, что в порядке подготовки «Константина» к боевым действиям заготовлено и окончательно опробовано двенадцать мин Трумберга, пятнадцать буксирных, десять шестовых шлюпочных; сделано четыре буксирных шеста для парохода; сделаны приспособления для их буксировки с вьюшками, блоками и проч.; сделаны, но не установлены еще два носовых минных шеста для парохода.

Донесение Макарова, рассказывающее о том, как обыкновенный торговый пароход превращается в грозный боевой корабль, является интереснейшей страницей из истории развития минного дела в России. Макаров впервые, с помощью самых примитивных средств, и во время войны, осуществлял то, что впоследствии послужило отправным толчком к созданию нового типа военных кораблей — миноносцев. Опыт русских моряков в турецкую войну, успехи их минных катеров на Черном море и на Дунае послужили мощным толчком к повсеместному развитию минного дела на флоте. Приоритет русской технической мысли здесь неоспорим.

Боевая задача, которая возлагалась на макаровские минные катера, состояла в том, чтобы атаковать неприятеля, пуская в ход, смотря по обстоятельствам, два рода мин: шестовые и буксируемые. Первые укреплялись на концах деревянных шестов, длиною от шести до девяти метров, опущенных с носовой части катера в воду. Взрывчатым веществом служил пироксилин. Чтобы нанести решительный удар неприятельскому кораблю, нужно было ночью незаметно подойти к нему почти вплотную, то есть на расстояние длины шеста, и ударить шестом в корпус. Взорванная на глубине около двух с половиной метров от ватерлинии, в том месте, где корабль не был защищен броней, мина производит огромную пробоину и выводит корабль из строя или топит его.

Буксируемые крылатые мины Макарова прикреплялись на длинном тросе к корме катера. В этом случае тактика нападения на вражеский корабль заключалась в том, что катер резким поворотом у борта или под кормой неприятельского корабля наводил буксируемую мину на цель. Взрыв происходил от соприкосновения с корпусом корабля или с помощью электрического тока. Для успешного выполнения всей этой сложной операции необходимы были исключительная крепость нервов, смелость, ловкость и самообладание. Малейшая непредвиденная случайность, неловкость в маневрировании, набежавшая волна — могли не только сорвать все дело, но и взорвать катер. Макаров все это прекрасно понимал. Он подобрал себе в помощники людей, испытанных в опасностях. Все это были добровольцы. «С такими помощниками, — писал Макаров, — я не задумаюсь идти на самую большую опасность». Он разработал подробный план действий, исключительно смелых и рискованных.

Вот как рисует Макаров картину нападения на неприятельскую эскадру по этому плану.

Когда неприятель обнаружен, все четыре катера спускаются на воду и на буксире «Константина», стараясь быть незамеченными, подходят к кораблям противника. В случае если «Константин» будет сам обнаружен, то он дает полный ход и направляется вдоль линии неприятельских судов. Поравнявшись с первым неприятельским кораблем, первый катер отдает буксир, поравнявшись со вторым кораблем, то же проделывает второй катер, и т. д. Расставшись с последним, четвертым, катером и предоставив им действовать самостоятельно, «Константин», вооруженный пятью шестовыми минными аппаратами, сам начинает наносить смертельные удары вражеским кораблям. Каждый из катеров, взорвав мину под судном, производит нападение на другое судно, пока не израсходует всех мин. Вся атака должна совершаться возможно быстрее. Выполнив задание, все катера возвращаются к своей базе, берутся на буксир, после чего «Константин» полным ходом направляется в безопасное место, где и подымает катера на палубу.

Действительность, как вскоре выяснилось, отличалась от нарисованной Макаровым картины. Не получившие еще боевого опыта в минном деле, русские моряки не могли, конечно, предвидеть всех подробностей сложного и крайне опасного дела и вначале допустили ряд промахов.

Макарова нередко называли фантазером, — настолько смелыми казались некоторые из его проектов. Но смелость у него всегда сочеталась с величайшей осмотрительностью и продуманностью всех деталей затеваемого им дела. Составив в своем воображении идеальную картину минной атаки на турецкие броненосцы, Макаров приступил к самой тщательной подготовке технического оборудования корабля-матки и к тренировке экипажа.

«Техническая часть подъема катеров была проста и настолько удобна, что все паровые катера с полным минным вооружением и снабжением, а также с парами в котлах, могли быть спущены сразу. На ученьях их спускали на воду даже при шести узлах хода; подъем производился поочередно. Подъем всех четырех катеров от команды «все наверх» до команды «стоп тали» требовал 7 минут времени, и случалось исполнять его на значительном волнении», — вспоминал Макаров много лет спустя.

Помимо главного вооружения в виде девяти шестовых цилиндрических мин с автоматическим замыкателем[27], «Константин» имел четыре девятифунтовых нарезных орудия и одну шестидюймовую мортиру.

Но основную боевую силу корабля составляли, конечно, четыре минных катера, носившие названия: «Чесма», «Синоп», «Наварин» и «Минер». Никогда еще не было на флоте случая, чтобы катера с машинами, котлами, запасом провизии, угля и различным снаряжением подымались на палубу корабля. На двух-трех судах Черноморского флота пробовали было осуществить такой подъем, но задача была признана настолько трудной, что пришлось ее оставить. С помощью особых, придуманных им, шлюпбалок Макаров добился выполнения этого маневра в несколько минут. Добился, разумеется, не сразу; катера обрывались, повисая в воздухе, тросы лопались и шлюпбалки гнулись. Но все это было преодолено. Не менее хлопотным делом оказалось и минное вооружение парохода. Конструировались и испытывались мины различной формы и веса, пока не был найден наилучший тип. Постановка их на катерах и пароходе также поглотила немало труда и терпения.

История превращения безобидного пассажирского парохода «Константин» в минный крейсер и его действия на Черном море против турок представляют исключительный интерес не только как блестящий пример русской изобретательности и бесстрашия. В пропаганде минного дела в России пароход «Константин» также сыграл весьма видную роль. В течение четырех месяцев, ушедших на переоборудование парохода, он служил практической школой для минеров Черноморского флота. Два раза в неделю на борту «Константина» собирались офицеры-минеры, чтобы ознакомиться с минным делом. Объясняли технику и тактику минного дела лейтенант Макаров и его ближайший помощник лейтенант И. Зацаренный. Оба они охотно делились с посетителями знаниями и приобретенным опытом, объясняли конструкцию придуманных ими мин, устройство проводников, запалов и т. д. Для желающих более детально ознакомиться с минным вооружением парохода делались в одной из кают сообщения с демонстрацией моделей и чертежей.

Эта практическая школа минного дела, создавшаяся в острый момент, заинтересовала не один десяток морских офицеров, ставших впоследствии видными специалистами. Лейтенант Зацаренный в статье «Заметки по минному делу на пароходе «В. кн. Константин» писал: «Этот пароход, единственный в своем роде по идее и исполнению, не только в нашем, но и в иностранных флотах давал в течение почти двух лет много тем для разговоров, даже и в не морском обществе». В словах этих не было преувеличения. Важность минного оружия понималась всеми сколько-нибудь образованными людьми. Прислушивались и к словам Макарова. «Никакие средства, никакие затраты на развитие минного дела не могут считаться чрезмерными, — писал он. — По моему мнению, в будущих наших войнах минам суждено будет играть громадную роль».

Макарова недаром называли впоследствии «дедушкой минного флота». Он первый привел в систему все изобретения по минному делу, суммировал их, применил на практике, обогатил минное дело своей творческой мыслью, изобретениями и усовершенствованиями, положил начало созданию тактики минной войны на море, причем тактики, характерной для русской военной мысли вообще — наступательной.

Макаров всю жизнь интересовался минным делом, изучал его и всячески пропагандировал, как важнейшее средство в морской войне.

12 апреля 1877 года, когда была объявлена война, Макаров вызвал всех наверх. Матросы выстроились на палубе. Макаров был заметно возбужден. «Война объявлена, — произнес он. — Мы идем топить турок. Знайте и помните, что наш пароход есть самый сильный миноносец в мире и что одной нашей мины совершенно достаточно, чтобы утопить самый сильный броненосец. Клянусь вам честью, что я не задумаюсь вступить в бой с целой турецкой эскадрой и что мы дешево не продадим нашу жизнь!..»

Командиру не дали договорить. Раздалось такое «ура», какое, по собственному признанию Макарова, ему никогда не пришлось более услышать. На корабле царило необычайное возбуждение. Макаров приказал поднять пары, чтобы идти на Константинополь, он думал врасплох атаковать турецкую эскадру. Расчет был правильный: вряд ли турки были готовы к бою, зная, что у русских нет флота. На корабле деятельно готовились к бою. Сменили проводники, поставили боевые пироксилиновые мины, вставили шашки с гремучими запалами, мины надели на шесты. Всего больше Макаров опасался какой-нибудь непредвиденной случайности, вполне возможной в деле, не имеющем еще опыта. «…Наш успех верен, — писал Макаров в приказе, — но может случиться, что из-за какой-нибудь мелочи, из-за какого-нибудь бензеля[28] произойдет неудачный взрыв. На эти-то мелочи я обращаю внимание всех служащих на судне. Я надеюсь, что всякий с любовью и полным спокойствием осмотрит свою часть».

Но инертное высшее командование не возлагало на предприятие Макарова сколько-нибудь серьезных надежд и не думало торопиться.

Тем временем, не встречая отпора, турки уже начали хозяйничать на берегах Черного моря, преимущественно вдоль кавказского побережья, и громили русские порты: Поти, Гудауты, Очемчиры. 2 мая 1877 года пять турецких броненосцев подошли к Сухум-Кале и, обстреляв артиллерийским огнем, причинили, серьезные разрушения крепости и городу.

Легко представить себе нетерпение лейтенанта Макарова, внимательно следившего за событиями на Черном море. Четыре месяца работать с лихорадочной энергией, снаряжая свой пароход для борьбы с противником, и теперь, вместо смелых набегов, боев и побед, которые так необходимы сейчас на море, выполнять будничные функции командира портового судна. Макаров несколько раз обращается к командующему флотом с настоятельными просьбами разрешить ему выйти в море. И только спустя две недели после объявления войны ему разрешили, наконец, осмотреть крымские берега.

Макаров почувствовал себя на свободе. Настало время действовать.

Сопровождаемый криками «ура» сотен провожающих, ранним солнечным утром «Константин» покидал Севастополь. В его намерение входило прежде всего обойти крымские берега. Но турок здесь не оказалось. Макаров решил идти на юг, в Батум, куда, по имевшимся у него сведениям, турки переправили войска для своей анатолийской армии. Все встречные нейтральные суда Макаров останавливал и расспрашивал, не видели ли где неприятеля. Но все отговаривались незнанием. «Константин» направился в Поти. Но и в Поти турецких кораблей не оказалось. Они уже побывали здесь накануне, бомбардировали город и ушли на рассвете. Решив, что суда должны быть в Батуме, Макаров направился туда.

Солнце клонилось к закату. «Константин», уменьшив ход, медленно приближается к батумским берегам. В девять часов сорок пять минут вечера в расстоянии семи миль остановили машину. В полном порядке и при полной тишине спустили на воду катера, и они направились к рейду. Во главе флотилии шел катер «Минер» с Макаровым в качестве командующего. Далее следовал катер «Чесма» под управлением минного офицера «Константина» лейтенанта Задаренного, за ним — «Синоп» и «Наварин» с их командирами — лейтенантом Писаревским и мичманом Подъяпольским.

Вдали замелькали огоньки неприятельского судна Макаров приказал катеру «Чесма», обладавшему наилучшим ходом, атаковать неприятеля. Остальные катера должны были приготовиться к атаке других турецких кораблей. Командир «Чесмы», лейтенант Задаренный, сбросив в воду пироксилиновую мину и ведя ее на буксире, дал полный ход и бросился в атаку. С затаенным дыханием ожидал Макаров взрыва. Тем временем на турецком корабле забили тревогу, был открыт бешеный огонь по катеру. Макаров не мог понять, что произошло. Мимо катера, на котором он находился, осыпаемая картечью и ружейными пулями, пронеслась «Чесма», за ней, догоняя ее, следовал турецкий корабль.

С «Чесмы» что-то кричали. Макаров прислушался. То был голос Зацаренного:

— Неудача. Мина не взорвалась. Подвел мину хорошо! — кричал он.

Тогда решил действовать сам Макаров. Но турки уже заметили катер и стали осыпать его пулями. Пришлось отойти в сторону, чтобы изготовиться к атаке. Необстрелянные еще люди в непривычной обстановке, находясь все время под градом свистящих пуль, несколько растерялись и замешкались, отправляя мину с поплавками за борт. Момент для молниеносной атаки был упущен. «Это же самое замешательство людей при первых выстрелах, — откровенно признается Макаров, — вероятно, было причиной невзрыва мины и на катере «Чесма». Неприятельский пароход, дав полный ход вперед, скрылся».

Оставаться на рейде было и бесполезно, и опасно, В Батуме забили тревогу, взвились сигнальные ракеты, следом погасли огни на маяке и в городе. «Нападение на Батумский рейд, когда все суда извещены и везде будут целую ночь стоять в полной готовности, я считал неблагоразумным и решил отступать», — доносил Макаров.

Макаров приказывает дать сигнал катерам возвращаться. Но, кроме «Наварина», никто не подошел. Сигналы повторились еще несколько раз. До двух с половиной часов утра ждали катеров, но их не было. Отсутствие катеров не внушало Макарову большой тревоги. Было условлено, что в случае, если связь с «Константином» будет потеряна и катера не смогут его быстро разыскать, они направятся в Поти. Решив, что так именно и случилось, Макаров поднял на палубу катера «Минер» и «Наварин» и приказал идти в Севастополь.

Неудачная экспедиция «Константина», его отсутствие в течение трех суток и неизвестная судьба двух катеров произвели немалый переполох в Севастополе.

Все недоброжелатели Макарова, осудившие задуманный им план нападения на турецкие суда с самого начала и называвшие его безумным, снова доказывали несостоятельность минных атак. «Пусть рискует собой, но нельзя же так рисковать людьми и пароходами в надежде заработать себе Георгия. Куда девались катера, отчего нет от них никаких вестей, почему они брошены командиром на произвол?»

Что бы ни было причиной осечки мины: неисправность присланного из Кронштадта запала или неопытность командира, первая неудача доставила много неприятного Макарову. Ночная экспедиция катеров, кончившаяся безуспешно, имела тяжелые последствия для всей преледующей деятельности «Константина». Если бы мина взорвалась, то положение Макарова сразу укрепилось бы. Один из биографов С. О. Макарова, Ф. Ф. Врангель, пишет об этом: «Ему (Макарову — Б. О.) не приходилось бы отвоевывать каждый самостоятельный шаг от недоверчивого начальства; его бы не посылали в бесплодные совместные плавания и не отвлекали бы транспортною службой от прямого своего дела, не держали бы столько месяцев мины Уайтхеда на складе, вместо того, чтобы дать их в руки человека, не упустившего бы случая применить их к делу».

Самого Макарова и его помощников неудача не разочаровала. Они видели свои ошибки и многому научились, а желание сразиться снова с неприятелем и победить ни у кого из состава экипажа не исчезло, а, наоборот, усилилось.

Буквально выпросив разрешение идти в Поти за катерами, Макаров 7 мая приближался к Потийскому рейду. Как и надо было ожидать, «Чесма» и «Синоп» находились в Поти. На них все было исправно и благополучно. Каждую ночь катера готовы были произвести нападение на неприятеля, но турки в Поти не появлялись. Получив сведения, что неприятельский флот находится в Сухуме, Макаров отправился туда. Но вдруг нашел такой густой туман, что все скрылось из глаз. Определить место оказалось невозможным. «Константин» направился в Севастополь.

А турки тем временем, оставив восточный берег, перешли на западный и стали крейсировать между Сулинским рукавом[29] и островом Змеиным, сильно затрудняя снабжение армии. Макарову разрешено было сделать набег. Для обеспечения успеха флотилия Макарова была усилена двумя крупными номерными катерами. Первым катером командовал лейтенант Рождественский, вторым — лейтенант Пущин. С потушенными огнями отправились в путь. Поднялся свежий ветер. Номерные катера, шедшие на буксире, заливало так, что ход пришлось уменьшить до семи с половиной узлов. Лопались буксирные тросы, с корнем вырывались кнехты, за которые крепились буксиры.

Турки никак не ожидали прихода русских. Ярко горели огни на маяках в Сулине и на острове Змеином.

На «Константине» и катерах стали зорко высматривать неприятеля. Команды готовились к атаке. Но в это время сильным течением пароход так стало прижимать к берегу, что вскоре он оказался на мели. «Константин» очутился в тяжелом положении. Если турки обнаружат беспомощный, слабо вооруженный корабль, остается одно — гибель. Макаров приказал выбрасывать уголь за борт и завозить верп[30]. Заработал кабестан[31], наматывая трос верпа; «Константин» дал полный задний ход. Пароход дрогнул и медленно стал сползать на воду. Как один, облегченно вздохнули моряки.

На рассвете, в утреннем тумане, увидели очертания корабля, прошедшего мимо «Константина» из Сулина к морю. Надо было действовать. Макаров составил такой план атаки турецких броненосцев: большие катера входят в сулинскую бухту, их ведут на буксире малые до тех пор, пока не обнаружат неприятеля. Тогда все катера выстраиваются в кильватер. Нападение производится одновременно, большие катера, как более быстроходные, заходят с флангов. Сам Макаров оставался на «Константине».

Приближалась полночь, ветер стих. На флотилии — полное спокойствие. — В добрый час! — произнес Макаров, отправляя катера на трудное дело.

Сначала катера шли вместе, но, завидев стоявшие в глубине Сулинского рейда турецкие броненосцы, разделились, и быстроходные катера первыми бросились в атаку. Они подошли незамеченными к броненосцам настолько близко, что был слышен разговор на кораблях и перекличка часовых. Командир «Чесмы», лейтенант Зацаренный, желая исправить батумскую неудачу, первым атаковал ближайший турецкий броненосец. «Но несчастье, — замечает Макаров, — повидимому преследует этого бравого офицера. Как только он бросил мину за борт, проводник запутался в винт и машина остановилась». Повидимому лейтенанту Зацаренному, несмотря на всю свою храбрость и решительность, недоставало необходимых при подобных атаках выдержки и хладнокровия; боясь упустить момент, он слишком спешил и действовал не совсем осмотрительно.

Вслед за «Чесмой» бросился в атаку на катере № 1 лейтенант Рождественский. Несмотря на обстрел, он спокойно вплотную подошел к борту одного из трех броненосцев и атаковал его. Раздался глухой взрыв, а вслед за ним — дружное «ура» со стоявшей вблизи с запутанным винтом «Чесмы». Одновременно со взрывом с броненосца был дан первый пушечный выстрел, осветивший огромный столб воды, поднятый миной. Хотя взрыв не произвел таких разрушений, от которых броненосец немедленно пошел бы ко дну, во всяком случае, как выяснилось впоследствии, турецкий броненосец «Иджалие» был поврежден настолько основательно, что вышел из строя на все время войны.

Катастрофа с «Иджалие» произвела полное смятение. Турецкие корабли, открыв сильный беспорядочный артиллерийский и ружейный огонь, снялись с якорей и, дав полный ход, бежали из Сулика.

Вторая экспедиция Макарова не обошлась без потерь и для его флотилии. Минный катер № 2, получив серьезные повреждения, вышел из строя и был затоплен своей же командой, чтобы предотвратить возможность захвата неприятелем. Командир катера лейтенант Пущин и пять матросов, надев спасательные пояса, бросились вплавь к берегу и спаслись.

Моральный эффект сулинского похода был чрезвычайно силен. Турки почувствовали серьезную и непонятную еще для них опасность. Турецкий флот не мог чувствовать себя спокойно даже на подступах к столице.

Иначе стали смотреть теперь на Макарова и его минную флотилию и в высших сферах морского министерства. Остро реагировали на черноморские события и в зарубежной печати. В Англии, впрочем, газеты всячески старались умалить действенность русского минного оружия, и «собственцые их корреспонденты» с мест утверждали, что турецкий броненосец «Иджалие» совершенно невредим, и русские попытки напугать турок являются ничем иным, как детскими забавами, опасными лишь для их организаторов.

За дело на Сулинском рейде лейтенант Макаров был награжден орденом Владимира 4-й степени с мечами и бантом, а лейтенант Рождественский — Георгием 4-й степени.

После памятной ночи под Сулином Макарову стало совершенно ясно, что его план ведения наступательной минной войны, при достаточной помощи и поддержке, вполне реален и должен проводиться в жизнь с еще большей энергией. Вместе с тем он убедился, что действие шестовых и других мин недостаточно надежно и сильно для борьбы с турецкими броненосцами. Наилучшим выходом из положения Макаров считал недавно появившиеся самодвижущиеся мины, обладающие большой взрывной силой и удобные в обращении. Такие мины уже имелись и на складах морского министерства. Однако Макарову их не выдавали под предлогом того… что на приобретение мин были затрачены большие средства. Сберегать мины из-за того, что они дороги, и не расходовать для той цели, к которой они предназначены, это было чем-то большим, чем просто глупость. «Я прошу вас, ваше превосходительство, разрешить мне сделать из Севастополя с минами Уайтхеда вылазку на Сулин, — писал Макаров адмиралу Аркасу, — лунные ночи нам будут очень полезны, чтобы найти броненосцы, когда маяк не зажжен, и подойти на 50 саж. можно с катером почти незаметно в самую лунную ночь. Если для операции будет выбрана хорошая погода в тот день, когда броненосцы стоят на наружном рейде, то есть большое ручательство за хороший успех».

Аркас отвечал уклончиво и медлил. Между тем, из разных источников поступало все больше сведений о тревоге, испытываемой каждую ночь турками на рейдах своих портов в ожидании минной атаки русских. В неменьшей тревоге были и капитаны иностранных судов, находясь в таких портах, куда русские минные катера никогда и не заглядывали. Казалось бы, разумно было воспользоваться этим настроением и почаще тревожить турок, посылая в крейсерство по Черному морю «Константин» со всей его флотилией. Но начальство рассуждало иначе и все чаще посылало Макарова на транспортные рейсы: перевозить раненых и больных солдат, всякое военное снаряжение, провиант для войск кавказской армии и т. д. Экспедиции эти совершались в глубокой тайне, по ночам. В один поход надо было захватить как можно больше груза, для чего загружались не только все трюмы, но и заваливались кулями и мешками все палубы. В пути каждую минуту с тревогой ожидали встречи с вражескими кораблями. Корабль, не имеющий своих минных катеров, был беспомощен.

Макарову такая работа не нравилась. «Если ваше превосходительство не одобрите плана нападения на Сулин, то благоволите разрешить мне идти в крейсерство к анатолийскому берегу», — как милости просил Макаров, обращаясь к Аркасу.

Наконец, внимая его настойчивым просьбам, Макарову выдали из севастопольского адмиралтейства несколько мин Уайтхеда. Обрадованный Макаров тотчас занялся со своими помощниками самодвижущимися минами, приспосабливая их к своим паровым катерам. Все было готово теперь к походу в Сулин, а главное — получено разрешение идти туда. Но разрешение запоздало. Турки покинули Сулин.

Узнав об этом, Макаров отправился в разведку на юг, к Босфору. Несомненно это был очень рискованный рейс. Но замысел его сложился у Макарова уже давно, еще в самом начале войны, и теперь был во всех деталях продуман. С «Константином» шел пароход «Эльбрус». Совместное плавание стесняло Макарова. На «Эльбрусе», в качестве командира, находился офицер чином старше его. Командовать в боевой обстановке при таких условиях будет трудно. Экипаж «Эльбруса», так же как и его командир, опыта в минных атаках не имеют, и, в случае встречи с противником, «Эльбрус» будет только помехой. Находясь уже на полпути к Константинополю, Макаров поднял сигнал: «Прошу позволения не следовать вместе», на что последовал ответ с «Эльбруса»: «Согласен».

С рассветом, при подходе к Константинополю, показались на горизонте корабли. То были две парусные шхуны. Когда Макаров, дав сигнал остановиться, направился к одной из них, на шхуне началась суета: люди бегали по палубе и спешно что-то выбрасывали за борт. То была пшеница, которую шхуна везла в столицу Турецкой империи. На второй шхуне находились переселенцы из Кюстенджи. Дав приказание переправиться всей команде с первой шхуны на вторую, Макаров утопил первое судно. У местечка Хили, в расстоянии всего лишь двадцати миль от Босфора, Макаров настиг сразу три турецких корабля. Дав экипажу сигнал перейти на шлюпки, Макаров сжег все три корабля.

Удачно выполнив рейд и нигде не встретив неприятельских военных кораблей, 23 июля Макаров прибыл в Севастополь.

Пароход «Константин» с каждым днем завоевывал все большую известность. Раздраженные турки, под руководством англичан, разрабатывали планы уничтожения ненавистного корабля. «Константин» совершенно неожиданно для турецкого флота стал неуловимым и крайне опасным противником. Действия «минного крейсера» расстраивали планы противника на море, заставляли турецкий флот находиться все время в напряженном ожидании минной атаки. Особенную же популярность приобрели «Константин» и его командир после экспедиции к кавказским берегам на выручку отряда полковника Щелковникова.

Дело обстояло так. При передвижении кавказской армии отряд полковника Шелковникова, переправляясь в Абхазию, очутился в весьма критическом положении, так как один из турецких броненосцев, заняв удобную позицию на Гагринском рейде, все время держал под обстрелом проход в Гаграх. Командующий кавказскими войсками обратился, наконец, к главному командиру Черноморского флота адмиралу Аркасу, в распоряжении которого находился «Константин», с просьбой оказать помощь.

Макаров получил задание идти к кавказским берегам и атаковать турецкий броненосец в районе Гагр или же отвлечь его от берега. Сильнейший шторм задержал «Константина» на двое суток. 6 августа, на рассвете, пароход стал приближаться к Гаграм, моряки различили стоявший вдали броненосец. Последний, однако, заметил русский корабль раньше, снялся с якоря и, дав полный ход, направился к «Константину». Вряд ли в этот момент кто-либо на броненосце сомневался в том, что через несколько минут русский пароход не будет потоплен. Слишком неравны были силы. Турецкий корабль, защищенный броней и неуязвимый для пушек «Константина», обладал и в несколько раз более мощной и дальнобойной артиллерией. «Константин» мог быть расстрелян и потоплен с дистанции, почти вдвое превышающей дальность выстрела его пушек. Заранее предусмотрев возможность встречи с турками в открытом море, Макаров распорядился, чтобы в котлах держали все время достаточное количество пара для полного хода. Предосторожность эта спасла «Константина». Повернув на запад, «Константин» дал максимальный ход. Началась бешеная погоня. Необходимо было во что бы то ни стало находиться вне досягаемости турецких орудий. Впоследствии Макаров так вспоминал об этом критическом моменте: «…А дело становилось дрянь, — нажимает, вот-вот начнет разыгрывать. Пароходишко картонный с начинкой из мин… Два-три удачных выстрела — капут!..» Первое время казалось, что броненосец настигает русский корабль. Бешено шуровали кочегары, еще выше подымая давление пара в котлах. От напряженной работы машин пароход дрожал и трясся, как в лихорадке. Через несколько минут ход прибавился еще на один узел. Одиннадцать узлов — максимальная скорость хода «Константина». Сейчас он шел со скоростью двенадцати узлов, ход все увеличивался, сверились по лагу, — оказалось двенадцать и три четверти узла. На палубу, весь мокрый, поднялся старший механик Павловский и доложил Макарову, что если нужно — можно прибавить ход еще на полузла. «Я не могу достаточно нахвалиться как старшим механиком, так и его помощниками и всею машинною командой, — рапортовал Макаров по окончании похода главному командиру. — Только благодаря опытности и знанию этих людей, я обязан несколько раз сохранению парохода. Откровенно должен признаться, что, если бы я не был уверен в своих механиках и машине, я бы не решился ни на одну смелую атаку».

Турецкий броненосец стал заметно сдавать, его ход не превышал одиннадцати с половиной узлов. «Я приказал уменьшить ход, чтобы предоставить ему интерес погони», — писал Макаров. Повидимому поиздеваться и подразнить противника молодому офицеру доставляло величайшее удовольствие. Эта игра продолжалась часа два, пока внезапно налетевший шквал с дождем не скрыл противников друг от друга. Когда дождь перестал и прояснило, броненосца уже не было.

Макаров вернулся к кавказским берегам и, обойдя побережье в районе от Сочи до Гагр и не обнаружив нигде турецких кораблей, заключил, что задача «Константина» — отвлечь броненосец — была выполнена. Когда Макаров прибыл в Новороссийск, выяснилось, что броненосец был отвлечен от Гагр в самую критическую для отряда Шелковникова минуту. В своем донесении Шелковников телеграфировал: «Колонну князя Аргутинского рассвет застал в сфере огня со стороны броненосца. Она была спасена от страшных потерь пароходом «В. кн. Константин».

Эпизод в Гаграх имел самые благоприятные последствия для Макарова. Самые ярые скептики убедились теперь в том, что «Константин» в умелых руках является полезнейшим орудием в борьбе с турками на море. На время Макарову была предоставлена свобода действий. Газеты были наполнены описаниями гагринского похода «Константина». Иногда, впрочем, в этих описаниях преувеличивались возможности русского минного крейсера, сообщались невероятные, выдуманные подробности. Это вредило делу. Но внимание к Макарову и его детищу было привлечено как на флоте, так и в обществе, и он, поощренный успехом, сумел как нельзя лучше воспользоваться благоприятными обстоятельствами. Теперь уже никто не возражал против ночной экспедиции в Сухум-Кале, которую он затевал, проведав, что там находятся неприятельские броненосцы. Макаров знал, что вскоре должно наступить лунное затмение, и предполагал использовать его для обеспечения скрытности и неожиданности нападения.

В день затмения — 11 августа 1877 года, в десятом часу вечера, «Константин», соблюдая все предосторожности, чтобы не выдать себя, подходил к Сухуму. В шести милях от берега Макаров — приказал спустить все четыре минных катера. Командование было поручено лейтенанту Зацаренному. Тихо подойдя к рейду, катера остановились и стали выжидать начала лунного затмения. Как только диск луны покрылся тенью, катера бросились в атаку на стоявший в глубине рейда лучший из турецких военных кораблей, броненосец «Шевкет». В это время на берегу вспыхнул пожар и осветил катера. На броненосце поднялась тревога. Загремели орудийные и оружейные выстрелы. Туча пуль и картечи посыпалась и с броненосца и с берега. Катера действовали смело и решительно. Первым бросился на броненосец катер «Синоп» и удачно подорвал мину. Раздался страшный взрыв, взвился к небу огромный столб черной воды, вероятно взрыв пришелся под угольной ямой, и броненосец заколебался. В отчаянии метались на броненосце люди и бросались в воду, ужасный крик и вопли перемешивались с восторженным «ура» команды «Синопа». Удачно действовали и остальные катера. От близких и сильных взрывов на рейде поднялось волнение, захлестывавшее катера; вокруг плавало множество обломков. Не прошло и пяти минут с начала атаки, как катера, согласно приказу Макарова, стали возвращаться на свою пловучую базу. Их встречали криками «ура». Возбужденные и радостные, поднимались моряки на палубу, их обнимали, поздравляли. «Веселый дух офицеров и команды, твердо верящих в силу своего оружия, не имеет границ», — доносил Макаров.

Общую радость омрачило отсутствие катера «Минер».

Лейтенант Зацаренный, взяв самый быстроходный катер, бросился искать его и вскоре привел. На руках подняли, на палубу в бессознательном состоянии командира катера — лейтенанта Писаревского, голова у него была проломлена. Оказалось, что катер сцепился с турецкой гребной шлюпкой, стоявшей у борта броненосца. Произошла горячая рукопашная схватка. Дрались отчаянно; ударом весла турок пробил голову командира катера, а затем, стаскивая его крюком в воду, хотел утопить. Но матросы спасли своего командира и, пустив в ход приклады, отбились от неприятеля.

Собрав флотилию и подняв катера на палубу, Макаров поспешил как можно быстрее выйти в море. Вдали появился турецкий броненосец типа «Османие».

Атакованный «Константином» броненосец «Шевкет» получил настолько тяжелые повреждения, что был выведен из строя на долгое время. Полковник Шелковников официально доносил со слов очевидцев, что турки возились три дня с броненосцем и на четвертый медленно повели его на буксире с большим креном в Батум. Это не мешало туркам и англичанам утверждать, что действия русских не имели никакого успеха и броненосец повреждений не получил.

После набега на рейд Сухума морское министерство предоставило в распоряжение Макарова еще несколько самодвижущихся мин. Макаров решил, выследив неприятельские корабли, испробовать мины в Батуме. Макарова привлекала глубина Батумского рейда, позволявшая использовать торпеды, да и затони здесь корабль — его вряд ли удалось бы поднять. В атаке участвовали все четыре катера, из которых два были снабжены самодвижущимися минами. Несмотря на благоприятные условия погоды и отсутствие достаточной бдительности у часовых на турецких кораблях и на берегу, атака турецкого броненосца не удалась. Обе мины, выпущенные в броненосец «Махмудие», пройдя почти вплотную подле судна, не достигли цели, выскочили на берег и зарылись в песке. Команды катеров, видимо по неопытности в новом деле, допустили ошибки в расчете.

Турки при батумской атаке не потерпели материального ущерба, но моральное впечатление от все учащающихся атак русских, — на этот раз торпедами, — было огромное. Как в Турции, так и в сочувствующих ей странах все чаще стали высказываться нарекания на бездеятельность турецкого флота, в течение войны не проявившего себя ничем. Особенно старались активизировать растерявшихся турок англичане. Предполагалось и было осуществлено привлечение англичан в качестве командиров турецких кораблей. Турки решили предпринять бомбардировку городов крымского побережья. 30 декабря два турецких корабля — «Ассари-Тефтик» и «Османие», под общим начальством английского офицера Монторпа, надевшего феску[32] и превратившегося в Монторп-бея, подошли к Евпатории и выпустили по городку сто тридцать пять снарядов, разрушивших множество зданий. На рейде находились два торговых корабля. Турки хотели завладеть ими, но при первых же метких выстрелах береговой батареи ушли. Следующим объектом бомбардировки был избран город Феодосия. Здесь турецкие корабли произвели сто пятьдесят два выстрела; в числе пострадавших домов оказался дом знаменитого русского художника-мариниста Айвазовского. Затем подошли к Анапе и разрушали город в течение двух часов.

В ответ на действия турецких кораблей Макаров предлагал осуществить разработанный им план бомбардировки в лунную ночь турецких городов Трапезунда и Батума. «Переведя все пять пушек на один борт, — писал Макаров, — я могу в полчаса выбросить в город до ста штук разрывных снарядов. Я полагаю, что это будет так внезапно, что произведет ужасную панику в городе, не ожидающем нападения».

Морское командование не приняло проекта Макарова полностью. Однако ему предписывалось все же произвести демонстрацию у восточных берегов Черного моря.

Воспользовавшись случаем, Макаров 10 января направился к Батуму. Зайдя в Поти, он узнал, что на-днях русские войска собираются штурмовать Батум и что там сосредоточена эскадра Гобарт-паши. Не доходя четырех-пяти миль до Батума, «Константин» остановился. Были спущены два катера — «Чесма» и «Синоп». На беду нашел туман, и катера с трудом пробрались в бухту. Здесь с катеров увидели семь судов, стоявших кормой к берегу. Туман рассеялся. «Свет луны и блеск снежных гор прекрасно освещали рейд, а мелькание огней на броненосцах заставляло думать, что с эскадры видны катера».

Подойдя к кораблям на расстояние тридцати-сорока сажен, лейтенанты Задаренный и Шешинский пустили самодвижущиеся мины. Обе торпеды взорвались одновременно. Послышался сильнейший взрыв, широкая стена воды на мгновение заслонила корабль. «Затем слышен был сильный треск от переломившихся частей судна и глухие вопли и крики многочисленной команды. Пароход лег на правый борт и быстро погрузился на дно с большей частью своего экипажа. Громкие крики «ура» команд обоих катеров известили эскадру Гобарта-паши, что его сторожевой пароход потоплен. От взрыва мин до того, как скрылись мачты, прошла одна или две минуты. Небольшая часть людей, оставшихся на поверхности, хваталась за плававшие обломки и разные вещи с утонувшего парохода, которые образовали около места потопления правильный круг». — Так доносил Макаров по докладу участников атаки, о потоплении на Батумском рейде в ночь с 13 на 14 января 1878 года турецкого авизо[33] «Интибах» водоизмещением в 700 тонн.

За это дело Макаров, бывший в то время уже капитаном второго ранга, получил звание флигель-адъютанта, лейтенант Задаренный — капитана второго ранга, а Шешинский — орден Георгия 4-й степени.

Макаров не лишен был честолюбия. Награды и повышения в звании он встречал всегда с искренней радостью. Но интересы дела для него всегда были дороже личных отличий. Характерна его просьба к главному командиру еще после первого батумского дела: «Осмеливаюсь быть нескромным — просить ваше превосходительство в награду за батумское дело разрешить постройку быстроходного катера в Севастополе по моему чертежу. Уверен в быстроте хода и в хороших морских качествах. Материалы вздорожали, и только поэтому он будет стоить 12.000 рублей. Могу ли надеяться получить мины Уайтхеда взамен взорванных?»

Эта записка прекрасно характеризует министерские нравы того времени. Невероятная рутина, боязнь расходов на новое дело, хотя бы и государственного значения, всегда отличали деятелей петербургского адмиралтейства. В разгар войны моряк-патриот в награду за свои славные дела просит две вещи: катер, который только потому, что «материалы вздорожали», как бы извиняясь, поясняет Макаров, будет стоить 12.000 рублей, и мины Уайтхеда взамен использованных!

Потопление авизо «Интибах» — последняя боевая операция Макарова в русско-турецкую войну 1877–1878 гг.

Минное оружие, примененное на море Макаровым, сыграло в ней немаловажную роль. С самого начала боевых операций на долю русских армий выпала труднейшая задача форсировать Дунай. Эта полноводная река, при ширине свыше одного километра и глубине, доходящей до тридцати метров, представляла серьезнейшие препятствия во всех русских войнах против Турции. Борьба за Дунай в войну 1877–1878 гг. — одна из славных страниц в истории боевых действий русских моряков, нанесших сокрушительный удар по турецкому флоту, охранявшему подступы к Дунаю. Главнейшим оружием их были мины, широко использованные как в наступательных, так и в оборонительных целях. В первом случае использовались вооруженные минами катера, во втором — неподвижные мины заграждения. Турки имели на Дунае восемь броненосцев, пять канонерок и одиннадцать вооруженных пароходов разных типов. Помимо этого, в устье Дуная, у Сулина, стояла броненосная эскадра Гобарт-паши. Русские же силы на всем Черном море были ничтожны. И все же, благодаря умелому использованию нового минного оружия и беззаветной храбрости русских моряков, Черноморскому флоту удалось обеспечить русским войскам переправу через Дунай. Особенно замечательной операцией были смелые действия четырех минных катеров, атаковавших по примеру Макарова турецкий броненосец «Сельфи» в Мачинском рукаве Дуная в ночь с 13 на 14 мая 1877 года.

Несмотря на сильный орудийный и ружейный огонь, один из катеров, подойдя вплотную к наиболее крупному в эскадре броненосцу «Сельфи», нанес ему меткий удар миной. Броненосец начал крениться. Другой катер, повторив атаку, довершил дело; последовал второй оглушительный взрыв мины. Спустя десять минут броненосец погрузился на дно. Остальные же корабли турецкой эскадры, снявшись с якоря, тотчас покинули бухту и направились к Рущуку, болгарскому городу, расположенному на правом берегу Дуная. Атака была проведена русскими моряками с большим умением и хладнокровием, обеспечившими ей успех.

Потопление броненосца произвело на турок потрясающее впечатление и имело весьма важные последствия. Турецкий флот, и без того не отличавшийся активностью и предприимчивостью, был настолько парализован смелыми минными атаками, что почти вовсе не оказывал противодействия плаванию русских кораблей не только на нижнем, но и на среднем Дунае. Создавшееся положение облегчило как переправу через Дунай, так и дальнейшее снабжение русской армии на Балканах.

Война окончилась победой России.

Однако эта победа над реорганизованной и обученной английскими инструкторами и снабженной английским оружием турецкой армией далась нелегко.

Три раза русские войска штурмовали упорно защищавшуюся турками крепость Плевну. Русский отряд, занявший еще в июле 1877 года стратегически важный Шипкинский перевал через Балканский хребет, был отрезан от своих войск и выдержал шестимесячную героическую оборону. Лишь в декабре, после падения Плевны, русская армия перешла в решительное наступление. Часть турецких войск была окружена в долине реки Тунджи, а основные силы турецкой армии были разгромлены под Филиппополем. Русские передовые отряды заняли Адрианополь и двигались к турецкой cтолице.

На малоазиатском фронте к этому времени уже были заняты Баязет, Ардаган, Карс.

3 марта (19 февраля) в пригороде Константинополя — Сан-Стефано был заключен предварительный мирный договор. Казалось, теперь, после победоносной войны, Россия продиктует свои условия побежденной Турции и разрешит, наконец, вопрос о проливах.

Однако этого не произошло. Англия сумела найти себе союзника в лице Австрии, все время ревниво следившей за успехами русских войск на Балканах. Поставленная перед угрозой новой войны, теперь уже с Англией и Австрией, царская дипломатия уступила.

На созванном под председательством такого «посредника», как Бисмарк, Берлинском конгрессе Россия вынуждена была значительно смягчить условия Сан-Стефанского договора. Разрешение вопроса о проливах отодвигалось на неопределенное время.

Россия получала обратно потерянную во время Восточной войны часть Бессарабии, приобрела Карс, Ардаган и Батум, получала контрибуцию в возмещение расходов на войну.

Однако основное политическое значение победы России заключалось в другом. Берлинским трактатом, правда в урезанном по сравнению с Сан-Сте-фанским договором виде, признавалось создание нового славянского княжества на Балканах — Болгарии.

Признавалась также независимость Сербии и Черногории, ранее находившихся во власти Турции.

Получилось так, что, разрешая один из основных вопросов своей внешней политики и не разрешив его, Россия попутно совершила акт прогрессивный, имеющий гораздо более важное значение, чем захват средиземноморских проливов, — освободила славянские народы на Балканах от турецкого деспотизма, способствовала созданию этими народами самостоятельных государств. Недаром болгарское население встречало русские войска как освободителей. Недаром во всех балканских странах к русским проявлялись самые горячие «национальные симпатии»[34].

Выступавшие же на Берлинском конгрессе, как «защитники» Турции, Англия и Австрия не задумались выторговать себе за счет подзащитной первая — остров Кипр, вторая — Боснию и Герцеговину.

Успешные действия на Черном море парохода «Вел. кн. Константин» под командой Макарова сыграли немаловажную роль в общем итоге русско-турецкой войны 1877–1878 гг.

В самом деле. Перед войной турки считали себя хозяевами моря и грозили русскому побережью, постоянно появляясь вблизи наших портов.

У России не было военного флота на Черном море. И что же? Торговый пароход, превращенный Макаровым в боевую единицу, оснащенный новым оружием, своими ловкими и смелыми действиями почти парализует военное превосходство противника на море. Страшные русские катера грезятся турецкому морскому командованию повсюду, и против них турецкий флот оказывается бессильным.

Заслуги Макарова в русско-турецкой войне были очень значительны.

Макаров впервые в мире предложил и осуществил идею минных катеров, возимых на быстроходном корабле, и этим, по существу, предвосхитил создание современных пловучих баз торпедных катеров и малых подводных лодок. Он разработал и применил новые тактические приемы ведения морского боя, превратив существовавшее и до него защитное минное оружие в грозное оружие нападения.

Макаров определил и испытал на практике методы внезапной ночной минной атаки, наметил пути развития тактико-технических данных минных катеров, также ставших предшественниками современных быстроходных и маневренных торпедных катеров и эскадренных миноносцев.

Помимо всего этого, пароход «Константин» попутно породил идею создания авианосца. Эта идея также впервые в мире была осуществлена в русском флоте.

В ходе войны Макаров успешно применял изобретенный им способ ночной сигнализации с помощью снопа лучей электрического фонаря, направленного кверху, — прототип современного прожектора. С помощью этого средства русским морякам удавалось вести переговоры между Одессой и Очаковым, то есть на расстоянии до пятидесяти миль.

В промежуток времени между подписанием Сан-Стефанского договора и заключением Берлинского трактата положение было напряженным: ожидали разрыва дипломатических отношений и даже войны с Англией и Австрией. Макаров считал положение опасным и «усиленно готовил свой «Константин» на случай, если понадобится крейсерская служба. «…Я был бы весьма счастлив получить разрешение выйти в крейсерство, как только будет объявлен разрыв, если бы мы вступили в войну с Англией. Я твердо уверен, что при нашей теперешней опытности мы можем безнаказанно сделать нападение на суда, стоящие в проливе и на другом месте». Далее, в своем обращении к главному командиру Черноморского флота, Макаров «осмеливается просить разрешить» взять ему теперь же одну или две мины, приспособления же минного в порт не сдавать, а спрятать в пароходном трюме «Константина», чтобы в случае разрыва с Англией и последующих военных действий иметь все преимущества для нападения.

Но разрыва не последовало. Англия после Берлинского трактата почувствовала себя удовлетворенной и на время успокоилась.

«Константин» под командованием Макарова вместе с другими пароходами стал совершать рейсы между портами Черного моря, эвакуируя русские войска из Турции и выполняя другие поручения, связанные с демобилизацией армии. За четко организованную и хорошо проведенную перевозку войск из Мраморного моря и Бургаса в Россию Макаров был награжден орденом Станислава 2-й степени. За боевые же подвиги во время турецкой войны, менее чем в год, молодой лейтенант получил два ордена, золотое оружие и был произведен в капитаны второго ранга с присвоением звания флигель-адъютанта.

Во время перевозок русских войск на родину «Константин» заходил в Константинополь. Здесь Степан Осипович Макаров познакомился со своей будущей женой Капитолиной Николаевной Якимовской.

Ни по происхождению и воспитанию, ни по взглядам на жизнь они не подходили друг к другу.

Степан Осипович был человек простой, прямой и глубокий. Манерность и фальшь были ему противны. Он, однако, не сумел разглядеть в своей будущей невесте именно этих, наиболее неприятных для него, недостатков. Якимовская, претендовавшая на принадлежность к аристократическому кругу, воспитывалась в иезуитском монастыре в Бельгии, ее вкусы и интересы были противоположны вкусам и интересам Макарова. Впоследствии разница в характерах отрицательно сказалась на семейной жизни Степана Осиповича.

Он сделал Капитолине Николаевне предложение и получил согласие от своей невесты. Но свадьба состоялась лишь пять месяцев спустя в Одессе, потому что в тот же вечер, когда Макаров сделал предложение, он отправился в плавание.

НА КАСПИИ И В БОСФОРЕ

Закончилась война с турками. Доставленные на родину русские войска демобилизовались. Пароход «Великий князь Константин» был возвращен Русскому обществу пароходства и торговли и стал совершать регулярные торгово-пассажирские рейсы по Черному морю. Моряки приступили к мирной работе. Макарова, как отличившегося в минных атаках, прикомандировали к гвардейскому экипажу и назначили начальником отряда миноносок.

Он предполагал заняться дальнейшим совершенствованием техники минного дела, тщательным обучением личного состава тактике минных атак. Появились новые замыслы. Надо было хорошо изучить ошибки и неудачи так же, как и победы. Опыт войны подсказывал многое.

Но командовать миноносками Макарову не пришлось. Приказ был отменен, и Макаров, совершенно неожиданно, получил другое назначение, последовавшее из Петербурга. Ему было поручено организовать и возглавить морскую часть Ахал-Текинской экспедиции 1880–1881 гг.

Чем было вызвано это назначение? Почему Maкаровy поручают дело, где мог бы справиться человек и не столь одаренный? Вместо того, чтобы использовать полученный моряком в русско-турецкой войне боевой опыт, усовершенствовать его и приумножить в спокойной, мирной обстановке, его отрывают от исследовательской работы и посылают на Каспий.

Есть все основания думать, что Макарова откомандировали не только без сожаления, но и весьма охотно, чтобы избавиться, хотя бы на время, от ставшего не в меру популярным, вышедшего из народа моряка. В жизни Макарова подобных случаев отсылки его под разными предлогами подальше можно насчитать немало.

Макарову поручалось организовать сообщение между портами восточного берега Каспийского моря с Астраханью и Баку.

Колониальная политика русского царизма в Средней Азии особой интенсивности достигла в шестидесятых и семидесятых годах. Не встречая особого сопротивления во время присоединения в середине семидесятых годов Коканда, Бухары и Хивы, царское правительство полагало, что и приведение в зависимость обширной Туркмении будет осуществлено также сравнительно легко. Но на этот раз оно просчиталось.

Прощупывание почвы для экспедиции в Ахал-Текинский оазис началось еще во время последней, русско-турецкой войны. Был занят Кизыл-Арват, впоследствии ставший конечным пунктом Закаспийской железной дороги. Но все попытки прочно завладеть Туркменией не приводили к успеху из-за трудностей с транспортом в опаленной солнцем безводной пустыне и упорного сопротивления текинцев, наиболее стойких и воинственных из племен Средней Азии. Отправленная в 1879 году большая военная экспедиция в двенадцать тысяч человек потерпела неудачу. Войска, изнуренные до крайности длительными пешими переходами, климатом и нехваткой продовольствия и воды, принуждены были отступить.

Тем не менее, царское правительство поставило себе твердую цель завладеть Ахал-Текинским оазисом — последним звеном в цепи завоевания Средней Азии. Но так же, как и на Ближнем Востоке, колониальные устремления России встретили в Средней Азии бешеное сопротивление хищнической Англии. Во-первых потому, что «…движение русских войск вглубь Средней Азии угрожало господству англичан в Индии»[35], а во-вторых и потому, что в захватнические планы Англии входило распространение своего влияния на север от Индии.

В конце шестидесятых годов Англия уже утвердилась в Афганистане и Кашгаре; предполагалось открытие английской фактории на Аму-Дарье; английские агенты всячески стремились восстановить против России среднеазиатские племена, снабжая оружием и используя их сопротивление в своих захватнических целях. В Средней Азии снова столкнулись интересы Англии и России. Но если в вопросе о проливах в минувшую войну Россия вынуждена была уступить перед лицом организуемых Англией коалиций, то в Средней Азии Россия идти на уступки не собиралась.

Средняя Азия в целом представляла большие преимущества для России как хлопковая база для развивающейся русской текстильной промышленности и новый рынок для сбыта продукции этой промышленности, и, наконец, как важный стратегический плацдарм, место, откуда можно постоянно грозить английским владениям в Индии. Присоединение Средней Азии производилось царскими генералами с чрезвычайной жестокостью, но вместе с тем это присоединение втягивало среднеазиатские феодальные ханства, стоявшие «…в стороне от мирового хозяйства и даже в стороне от истории»[36], в общий, для Российской империи, процесс капиталистического развития, уничтожало опустошительные междоусобные войны и разбойничьи набеги, ликвидировало царившее еще в Средней Азии рабство.

Экспедиция против текинцев предпринималась в крупном масштабе и поручена была генералу Скобелеву, участнику прежних походов в среднеазиатские ханства, усмирителю кокандского восстания 1875–1876 гг. и, наконец, участнику русско-турецкой войны 1877–1878 гг.

Опытный колонизатор, жестокий, но вместе с тем талантливый и смелый, генерал Скобелев с особой тщательностью разработал план похода и пригласил нужных ему людей, в том числе и Макарова для заведывания морской частью. С Макаровым он познакомился во время русско-турецкой войны.

Военные действия велись в знойной, безводной пустыне, в расстоянии четырехсот километров от Каспийского моря, снабжать же значительную по тому времени армию приходилось решительно всем, до пресной воды включительно. Несмотря на самое заботливое отношение к «кораблям пустыни» — верблюдам, единственному средству передвижения в крае, весь путь был усеян их трупами, и из тридцати тысяч верблюдов к началу зимы осталось не больше половины.

Не находя иного средства улучшить транспорт, от которого действующие войска находились в полной зависимости, Скобелев решил построить железную дорогу от Красноводска до Кизыл-Арвата. Организовать это дело и доставить все необходимое: шпалы, рельсы, вагоны, локомотивы поручено было Макарову. По подсчетам, вес этого оборудования определялся в два с половиной миллиона пудов, и все это необходимо было доставить в самом срочном порядке.

Макаров мобилизовал не только все наличные транспортные средства Каспийского моря, в том числе полностью пароходы общества «Кавказ и Меркурий», но зафрахтовал свыше ста парусных шхун, принимавших от десяти до тридцати тысяч пудов груза. «Чтобы все занятые суда не разбежались из Астрахани, — доносил Макаров, — пришлось их грузить почти одновременно, так что почти одновременно они отправлялись в путь и одновременно прибывали». Эти огромные караваны почти ежедневно прибывали к месту назначения в Красноводск и переправлялись дальше. Нередко в пути настигал шторм. Особенно памятен был зимний шторм от норд-веста, разразившийся 3 декабря. Несмотря на огромные волны, суда с грузом шпал, идя самым малым ходом, благополучно достигали Красноводска. Перед отправкой барж в путь Макаров предусмотрительно грузил лес «стыками в разгон», так что баржа представляла как бы один сплошной кусок дерева.

Макаров блестяще справился с возложенной на него задачей. Строители, не испытывая ни в чем нужды, сооружали железную дорогу с молниеносной быстротой.

Изыскивая и другие пути сообщения для транспортировки грузов в армию, Скобелев поручает Макарову произвести обследование мелководной извилистой реки Атрек, впадающей в Каспийское море и граничащей в нижнем течении с Персией. Никогда не проходила еще по Атреку ни одна лодка. Взяв паровой катер и два «киржама», то есть две плоскодонных лодки самой легкой постройки, Макаров двинулся в путь. Река оказывается местами настолько мелководной, что тяжелый катер приходится волочить по дну, поставив его на полозья из двух досок. Много затруднений причинял и растущий по обоим берегам прибрежный кустарник, стлавшийся чад рекой и до того густой, что иногда случалось пробираться сквозь сплошные заросли.

Макаров прошел вверх по течению около трехсот верст, одолев реку до местечка Гудры. Он дал подробное естественно-историческое описание реки и высказал много впоследствии оправдавшихся соображений о прошлом этой реки и ее происхождении. Он установил также и транспортные возможности реки и опроверг существовавшее убеждение о ее непроходимости в течение всего года. По мнению Макарова, зимою и весною по Атреку могут беспрепятственно плавать груженые лодки.

Несмотря на трудность перехода и крайне неблагоприятные климатические и местные условия, больных среди сопровождавших Макарова матросов не было.

Во время похода Макаров обнаружил на Атреке обильные источники нефти. В связи с этим открытием его занимала мысль о переходе на нефтяное отопление судов военного флота. Эта мысль не переставала интересовать Макарова до конца его дней.

Вернувшись из атрекского похода, Макаров застал приказ о назначении его начальником морской части при войсках, действующих в Закаспийском крае. Помимо обязанностей начальника морской части, на Макарова было возложено общее наблюдение за перевозкой всех грузов, прибывающих из Астрахани. Немного позже он был назначен начальником гарнизона в Красноводске и затем, после отъезда генерал-губернатора Анненкова, Макарову было поручено также решение всех дел по управлению Закаспийским военным отделом.

По своей инициативе Макаров оборудовал в Петровске и в форте Александровске нефтяные базы.

12 января 1881 года после ожесточенной обороны последний оплот текинцев — крепость и город Геок-Тепе были взяты штурмом. Этим закончился процесс присоединения Средней Азия к Российской империи.

Скобелев уехал, Макарову пришлось еще задержаться на Каспии, эвакуируя войска, а также перевозя больных и раненых. Ко дню его отъезда Красноводская железная дорога была проложена уже на 117 километров, работы продолжались чрезвычайно быстро, и вскоре путь достиг Кизыл-Арвата, расположенного в 224 километрах от моря. Перед отъездом в Петербург Макаров представил командующему войсками Каспийского военного округа подробный проект реорганизации всей морской части в Закаспийском крае.

Участие Макарова в Ахал-Текинской экспедиции не было значительным событием в его жизни, но и здесь проявились характерные для него качества: инициатива, изобретательность, пытливая наблюдательность, блестящие организаторские способности и умение в любом новом для него деле находить то, что надо улучшить, исправить, изменить.

Полный новых впечатлений и идей, приехал Макаров в середине 1881 года в Петербург. Необходимо было покончить с делами и отчетами Ахал-Текинской экспедиции, а затем приступить к разработке проекта миноносца. Но Макарова отрывают от намеченной работы и посылают снова на Черное море, в столицу Турецкой империи командиром стационара «Тамань», находящегося в распоряжении русского посольства в Константинополе[37]. Это полудипломатическое назначение Макарова было предпринято не без цели. В закончившейся войне «Константин» и его команда были грозой для турецкого флота. Поэтому назначение Макарова рассматривалось в Константинополе как еще одно подтверждение курса «твердой политики» по отношению к Турции со стороны царской дипломатии. Должность командира стационара, хотя и не требующая особенного напряжения ума и энергии, считалась в те времена почетной, завидной. У Макарова появилась теперь возможность отдохнуть от вечно напряженной обстановки, обычной на военном корабле.

Но бездеятельности Макаров не любил, и желания отдыхать, ничего не делая, у него никогда не было. Лучшим отдыхом для него было чередование одного занятия с другим. И он вскоре здесь, в Константинополе, нашел себе такое занятие. Стремление вносить во все, с чем он сталкивался в жизни, как в малое, так и в большое, точность и ясность, привычка не проходить равнодушно мимо любопытных, неразгаданных явлений — составляли характерные черты Макарова.

Пребывание в Босфоре явилось крупным событием в жизни Макарова, как ученого. Здесь он стал гидрологом, занявшись научно-исследовательской работой по изучению течений в проливе.

По словам академика М. А. Рыкачева[38] «сотни, быть может, тысячи моряков и интеллигентных людей всех наций проводили месяцы и годы в Константинополе, а механизм течений Босфора оставался неизвестным. Существовали одни догадки, а Степан Осипович в короткое время своего командования «Таманью» представил вполне точную и несомненную, весьма поучительную картину всего, что происходит в Босфоре, во всех его слоях».

Что же происходит в Босфоре? Безусловно, явления не совсем обычные. Еще в глубокой древности существовало поверье, что в Босфорском проливе, соединяющем Черное море с Мраморным, существует двойственное течение: на поверхности вода идет из Черного моря в Мраморное, на глубине же — в противоположном направлении. Что дало повод сделать подобное предположение — неизвестно, но одно несомненно, что поверье это возникло много столетий тому назад. Итальянский ученый Луиджи-Фернандо Марсильи (1658–1730) более двухсот лет тому назад, будучи в Константинополе, заинтересовался этим странным явлением и стал опрашивать местных рыбаков. Они подтвердили, что в проливе действительно существуют взаимно-противоположные течения, но доказать этого не могли. Удостовериться в существовании верхнего течения не представляло, разумеется, никакого труда, но как узнать, что течение существует и на глубине? Вот вопрос, оставшийся неразрешенным ни для Марсильи, ни для последующих ученых.

Как-то в разговоре с советником русского посольства в Константинополе Макаров впервые узнал и о загадочных течениях, и о попытках Марсильи разгадать их природу. Макаров не прошел безучастно мимо заинтересовавшего его явления. Его пытливость была возбуждена, и он взялся за разрешение нерешенной Марсильи задачи.

Он расспросил местных жителей, а затем и командиров иностранных стационаров, стоявших рядом с «Таманью» на Константинопольском рейде. Местные жители заявили, что ничего не знают, а командиры судов считали рассказы о нижнем течении Босфора легендами и сказками.

Тогда Макаров, раздобыв сочинение Марсильи, написанное на латинском языке и изданное в 1681 году, стал подробно его изучать.

От Марсильи Макаров перешел к книгам других авторов, также интересовавшихся и писавших о босфорском течении. К своему удивлению Макаров убедился, что среди исследователей царит полный разнобой мнений. Так, например, капитан английского флота Спратт, производивший основательную съемку Босфора и давший ряд его карт, категорически утверждал, что теория нижнего течения совершенно ошибочна, что такого течения не существует вовсе.

Мнение Спратта утвердилось в науке, и «подводным» течением в Босфоре перестали интересоваться. Но первые же сделанные Макаровым изыскания убедили его, что Спратт неправ. «Очевидность нижнего течения была поразительная, — писал Макаров, — ввиду того, что существование его многими не признается, мне казалось чрезвычайно интересным сделать такие наблюдения, опубликование которых могло бы положить конец сомнениям в действительности нижнего течения в Босфоре».

Макаров настолько заинтересовался вопросом, что решил выяснить его во что бы то ни стало. Если ему удастся экспериментально доказать, — так рассуждал он, — что нижнее течение действительно существует, — вопрос будет разъяснен раз и навсегда, и тогда только станет возможным доискиваться и разбирать его причины.

Но как это сделать, как произвести эксперимент под водой? Эксперимент, придуманный Макаровым, был столь же остроумен, сколь и прост. И после него тысячи исследователей задавали себе вопрос: почему им не пришла в голову подобная, казалось бы такая простая, мысль. Макаров вышел на четырехвесельной шлюпке на середину фарватера и опустил на глубину пятиведерный бочонок, наполненный водой, с привязанным к нему балластом. Расчеты Макарова оправдались. Опущенный на глубину бочонок стал буксировать шлюпку против довольно сильного поверхностного течения[39].

Наличие подводного течения в Босфоре было таким образом установлено! Предположения Макарова оказались достоверными.

«Когда я убедился, что нижнее течение существует, — писал Макаров, — захотелось определить точно границу между ним и верхним течением. Когда сделалось очевидным, что граница эта идет по длине Босфора не горизонтально, а с некоторым наклонением к Черному морю, захотелось выяснить этот наклон, наконец, захотелось выяснить подмеченные колебания границы между течениями, в зависимости от времени года и дня, от направления ветра и проч. Было интересно определить относительную скорость течения на разных глубинах и распределение воды по удельному весу».

В этих словах определяются порядок и последовательность проведенных Макаровым исследований. Не успокоившись после первого успеха, Макаров подробнейшим образом разработал не только теорию обмена вод между двумя морями, то есть дал простое объяснение сложному явлению, но выяснил также, как и в каких приблизительно размерах происходит обмен вод между этими морями, исследовал удельный вес и температуру воды в разных слоях верхнего и нижнего течений и, наконец, определил с большой точностью границу между течениями и наклон этой границы вдоль пролива.

Макаров приступил к босфорским исследованиям по собственной инициативе. Он не только не имел никакой инструкции, но даже не был знаком как следует с методами гидрологических исследований, не имел он и знающих помощников. Необходимых приборов у него также не было. Часть приборов ой купил на свои деньги, часть изготовил сам в мастерской на пароходе. Для определения же скорости течения на глубине он изобрел простой и достаточно точный прибор, названный им флюктометром[40]. Все приборы тщательно исследовались и проверялись.

В своей работе Макаров столкнулся с серьезными препятствиями и иного характера. Дело в том, что по турецким портовым правилам стоянка судов на фарватере не разрешалась; Макарову же как раз на фарватере и необходимо было производить наблюдения. Чтобы не вызывать подозрения турок, проявлявших особую бдительность к русским кораблям, Макаров производил промеры и наблюдения на разных глубинах, или в сумерки, или пользуясь прогулками и поездками русского посланника по рейду. Такая работа урывками представляла много неудобств. Макаров очень ловко воспользовался одним случаем, чтобы работать на самом фарватере. Однажды английский пароход, придя на рейд й не найдя свободной бочки, около которой становятся корабли, отдал якорь у той самой бочки, у которой стоял русский стационар «Тамань». Как командир военного корабля, Макаров мог, конечно, не допустить этого. Но он из хитрости поступил иначе. Он приказал немедленно развести пары, отошел от англичанина и стал на самой середине фарватера. Турки заполошились, но Макаров заявил, что нет таких правил, чтобы у одной бочки становились два парохода, он, следовательно, вынужден был сойти с места. Пока шли переговоры и пререкания и для «Тамани» подыскался другой мертвый якорь, прошло пять дней. За это время Макаров произвел, стоя на фарватере, много серийных наблюдений над течениями, температурой и соленостью воды на разных глубинах.

Результатом босфорских исследований Макарова явилась его работа «Об обмене вод Черного и Средиземного морей». Напечатанное в «Записках Академии наук», это исследование было в 1885 году удостоено премии, присуждавшейся Академией наук. Общие выводы всех своих наблюдений Макаров резюмировал в двенадцати положениях, наиболее существенными из которых являются следующие:

1) в Босфоре существуют два течения. Верхнее — из Черного моря в Мраморное и нижнее — из Мраморного моря в Черное;

2) нижнее течение происходит от разности удельных весов вод Черного и Мраморного морей. Тяжелая вода Мраморного моря производит на нижние слои больше давления, чем легкая вода Черного моря на тех же глубинах, и это побуждает воду стремиться из области большого давления в область малого;

3) разность удельных весов происходит оттого, что реки и дожди дают Черному морю больше пресной воды, чем испарения из него уносят;

5) верхнее течение происходит от разности уровней двух морей;

6) разность уровней Черного и Мраморного морей должна быть около 1 фута 5 дюймов.

Труд Макарова, в полном смысле классический, остается и до сих пор самым полным решением вопроса о течениях на Босфоре. Академик Ю. М. Шокальский считал работу Макарова замечательной не только по своей новизне, но и потому, что «автор сумел исследовать все источники ошибок своих наблюдений, сделал ясные и неоспоримые выводы. Эта работа сразу поставила Степана Осиповича на видное место среди современных физико-географов, и океанография приобрела в нем нового и талантливого работника».

По возвращении в Россию Макаров летом 1882 года был назначен флаг-офицером начальника шхерного отряда Балтийского моря, контр-адмирала Шмидта. Работы у Макарова масса. Он устанавливает систему створов и знаков для обозначения шхерных фарватеров и принимает деятельное участие в осуществлении первого в России опыта перевозки на военных судах крупных соединений войск всех родов оружия из окрестностей Петербурга в различные районы финского побережья. Еще будучи командиром «Константина», Макаров занимался такими операциями, а потому выполнил перевозку с полным успехом.

К этому же времени относится его важная работа по составлению плана реорганизации Кронштадтского порта на случай мобилизации всех военно-морских сил и изобретение способа быстрого разведения паров, который и вводится на флоте.

Зимой 1882–1883 гг. Макаров усердно обрабатывал добытый на Босфоре гидрологический материал. Одновременно он разрабатывает проект организации пароходства по рекам Аму-Дарье, Сыр-Дарье и Аральскому морю, ведет переписку с различными судостроительными фирмами, замышляет проектирование мелкосидящего парохода для среднеазиатских рек, собирает сведения о размерах и возможностях местной торговли. Не забывает он также и нефтяное дело, заинтересовавшее его во время Ахал-Текинского похода.

В этот период способности Макарова развертываются во всю ширь. Он работает необычайно много и успешно. Кончив одно дело, он немедленно принимается за другое. Его изобретательный ум рождает все новые и новые замыслы и проекты.

ВОКРУГ СВЕТА НА «ВИТЯЗЕ»

Практическая эскадра Балтийского моря бороздила свинцовые волны Балтики, разыгрывая «бои» с воображаемым противником.

В этой летней учебной кампании 1885 года участвовал капитан первого ранга С. О. Макаров, командовавший броненосным фрегатом «Князь Пожарский»[41]. Боевой командир, организатор и участник лихих минных атак на Черном море, Макаров яснее других понимал значение четких, предельно быстрых, слаженных и инициативных действий экипажа корабля в боевой обстановке. Одним из первых Макаров начал проводить в жизнь тактические принципы, разработанные для броненосного флота адмиралом Г. И. Бутаковым.

К концу кампании экипаж фрегата представлял собой дружный, хорошо слаженный коллектив, готовый ко всяким неожиданностям боевой обстановки. Корабль изготавливался к бою молниеносно.

Макаров был твердым и требовательным, но вместе с тем внимательным к нуждам личного состава, гуманным командиром. Он быстро завоевал уважение и любовь всей команды корабля.

Короткий период командования крупным боевым кораблем не прошел бесследно не только для команды, но и для самого Макарова, а также и для всего флота. По окончании учебной кампании Макаров пишет обширную докладную записку, в которой, суммируя опыт, приобретенный на «Пожарском», разрабатывает детальный и обстоятельный план приведения военного корабля в боевую готовность в минимальный срок. Многое из этой записки попадает впоследствии в инструкции и уставные положения.

В ту пору, когда практическая эскадра, а вместе с нею и фрегат «Князь Пожарский» находились еще в море, на стапелях одной из петербургских верфей уже строился корвет «Витязь», предназначавшийся для кругосветного плавания. 17 сентября 1886 года Макаров, изъявивший свое желание совершить кругосветное плавание, был назначен командиром этого корабля.

Начавшиеся в первом десятилетии XIX века кругосветные плавания русских военных кораблей главным образом имели учебные цели. В самом деле, лучшей школы для военного моряка, начиная от рядового матроса и кончая командиром корабля, нельзя было и представить.

Длительное плавание в незнакомых океанских просторах, борьба с невиданными по силе штормами и ураганами и другими многочисленными опасностями, подстерегавшими парусный корабль на каждом шагу, воспитывали в экипаже то спокойное мужество, сплоченность и высокое профессиональное воинское мастерство, которое отличало русских моряков — героев Наварина, Синопа и Севастополя.

Кроме учебных целей, кораблю, отправлявшемуся в кругосветное плавание, поручалась иногда доставка продовольствия и военного снаряжения русским портам и поселениям на Дальнем Востоке, Камчатке и Аляске[42].

Исследовательских же задач перед кругосветными плаваниями, как правило, не ставилось, и денег на закупку специального оборудования для научных работ не отпускалось. Больше того — близорукое царское правительство зачастую препятствовало инициативе многих командиров кораблей, пытавшихся доказать целесообразность использования кругосветного плавания для открытий, исследований, описаний. Характерным примером в этом отношении является история открытия в 1848 году замечательным русским моряком-патриотом Г. И. Невельским устья Амура. Г. И. Невельской опроверг ложное мнение иностранных морских исследователей во главе с Лаперузом о том, что Сахалин является полуостровом.

Но свое крупнейшее географическое открытие Г. И. Невельской сделал, не согласуясь с полученными указаниями, вопреки данной ему начальником штаба флота князем А. С. Меньшиковым инструкции.

В таких условиях поистине счастьем для науки оказалось то, что командирами русских военных кораблей, отправлявшихся в кругосветные плавания, в большинстве случаев оказались образованные, инициативные, талантливые и смелые офицеры.

Уже первые русские плаватели вокруг света — капитан-лейтенант И. Ф. Крузенштерн и Ю. Ф. Лисянский — обогатили географическую науку открытием, главным образом в Тихом океане, множества неизвестных островов, произвели обширные этнографические, океанографические и метеорологические исследования и наблюдения.

Командиры парусных военных кораблей «Невы» и «Надежды» Крузенштерн и Лисянский вписали первую страницу в историю замечательных географических открытий и научных исследований, совершенных русскими военными моряками в XIX столетии.

Следом за «Невой» и «Надеждой» в дальние плавания отправились другие русские корабли. В период с 1803 по 1849 год русскими военными моряками было совершено более двадцати пяти кругосветных плаваний. Почти все из них замечательны тем, что внесли как в географию, так и в науку о море — океанографию и гидрографию ценные вклады. Об открытиях русских моряков заговорили во всем мире. По описаниям морей, островов, материковых берегов и условий плавания, составленным русскими, были исправлены или заново написаны лоции[43] во всех морских странах. Уже первое русское кругосветное плавание Крузенштерна и Лисянского имело настолько большое научное значение, что русское правительство вынуждено было, несмотря на распространенное в кругах консервативного, высшего морского офицерства мнение о «вредности» занятий наукой на военных кораблях, кое что предпринять, чтобы использовать кругосветные плавания и для открытий и исследований. Были составлены инструкции для командиров кораблей, отправляющихся в дальние моря, отпускались, хотя и ничтожные, средства на научную работу.

Русские моряки не замедлили этим воспользоваться. В 1815 году отправился в кругосветное плавание на небольшом парусном корабле «Рюрик» лейтенант О. Е. Коцебу[44]. Корабль побывал и в Ледовитом океане у берегов Северной Америки и в южных районах Тихого океана. Это путешествие закончилось в 1818 году и по своим научным результатам оказалось одним из самых замечательных русских кругосветных плаваний.

Коцебу открыл и обследовал в Тихом океане триста девяносто девять островов! В результате плавания были даны точные описания многих берегов, в том числе и Берингова моря.

В плавании наблюдались явления приливов и отливов, велись исследования солености, цвета и прозрачности воды, измерялась температура «как на поверхности моря, так и в глубине», изучались причины образования ледяных гор и морских волн.

Программа научных работ, выполненная экипажем «Рюрика», затрагивала все важнейшие вопросы метеорологии, гидрологии и гидрографии!

Пример «Рюрика» и последующее плавание Коцебу на корабле «Предприятие» послужили впоследствии для Макарова образцом научной и исследовательской работы. Примечательно, что результаты, достигнутые экипажем «Рюрика», изумительно велики, сравнительно с незначительностью средств и снаряжения, которые имелись для научной работы.

Макаров писал об этом в своем труде «Витязь» и Тихий океан»:

«Насколько изменились корабли, можно судить по сравнению. Возьмем корабль «Рюрик», на котором в 1815–1818 гг. Коцебу совершил свое первое кругосветное плавание, и крейсер «Рюрик», строящийся в настоящее время в С.-Петербурге. Оба эти корабля имеют назначение — плавать на океанском просторе, но в то время как прежний «Рюрик» имел водоизмещение только 180 тонн, нынешний «Рюрик» имеет 10500 тонн водоизмещения. Еcли мы положим на одну чашку весов нынешний «Рюрик», то для равновесия на другую чашку надо положить 60 прежних «Рюриков» капитана Коцебу. Почти во столько же раз увеличились и мореплавательные средства самого корабля, снабжаемого всеми новейшими приспособлениями.

Но хотя современный крейсер и превосходит в 60 раз во всех отношениях корабль бессмертного Коцебу, мы не можем рассчитывать, чтобы он во столько же раз больше привез научных исследований. «Сила не в силе, — сила в любви к делу», и нет прибора, которым можно было бы измерить эту силу, так как она неизмерима.

…Капитаны начала нынешнего столетия (девятнадцатого — Ред.), оказавшие крупные услуги в свое время, послужат в будущем примером любви и преданности делу. Будущим морякам предстоит плавать не с теми кораблями и не с теми средствами, но можно пожелать, чтобы в них была та же любовь к изучению природы».

Коцебу явился посмертным учителем Макарова, как исследователя моря. Макаров очень высоко ставил научные результаты его экспедиций, а о работе русского академика Э. X. Ленца,[45] сопровождавшего Коцебу во втором его плавании на шлюпке «Предприятие», писал: «Наблюдения Ленца не только первые в хронологическом отношении, но первые и в качественном, и я ставлю их выше своих наблюдений и наблюдений «Челленджэра»[46].

Другим замечательным плаванием русских военных моряков в начале XIX столетия была антарктическая экспедиция капитана второго ранга Ф. Ф. Беллинсгаузена и лейтенанта М. П. Лазарева (1819–1821 гг.) на шлюпах «Восток» и «Мирный». Эта экспедиция в истории географических открытий занимает особое положение. Русские мореплаватели опровергли мнение англичанина Кука, утверждавшего, что за 70° ю. ш. тянется необозримое, лишенное островов ледовое море. Русские моряки первые указали на присутствие в антарктическом поясе значительной по протяжению суши и тем самым открыли шестую часть света.

Пристальное внимание Макарова привлекли также результаты наблюдений ученого моряка, одного из основателей Русского географического общества Ф. И. Врангеля, который в 1825–1827 г. на транспорте «Кроткий» совершил свое второе кругосветное плавание. «…Врангель — известный своими знаменитыми путешествиями по льду в Северном Ледовитом океане, — писал Макаров, — есть первый из командиров, который ввел у себя на корабле правильные наблюдения над температурой моря; он наблюдал температуру воды в полдень и в полночь». Отмечая, что Врангель вел научную работу на корабле по собственному почину, а не по заданию начальства, Макаров пишет: «В каждом деле великую заслугу составляет лишь первый почин».

Смелость, решительность и инициатива замечательных русских моряков больше всего привлекали Макарова, были ему по душе. Можно с уверенностью сказать, что их действия Макаров рассматривал как образец того, как ему самому следует поступать. Недаром, готовясь к выходу в открытое море на «Витязе», Макаров внимательно изучал результаты плаваний своих предшественников и восхищался ими. «Имена Крузенштерна, Лисянского, Сарычева, Головнина, Коцебу, Беллинсгаузена, Врангеля и Литке, — писал он, — перейдут в грядущие поколения. На утлых кораблях совершали наши ученые моряки свои смелые путешествия и, пересекая океаны по разным направлениям, отыскивали и изучали новые, еще неизвестные страны. Описи, съемки, которые они сделали, и по сие время служат для руководства мореплавателям и наставления их цитируются лоциями всех наций»[47].

Вполне вероятно, что мысль заняться научной работой и исследованиями на «Витязе» возникла у Макарова не во время плавания, а значительно раньше, и Макаров, как мог, готовился к своей будущей работе.

Можно также предполагать, что в ряду других причин перспектива разрешить ряд океанографических и гидрологических вопросов, занимавших Макарова еще со времени командования «Таманью» на Босфоре, была одним из мотивов, по которым Макаров охотно согласился отправиться в длительное и тяжелое плавание.

Однако время, в которое «Витязь» готовился к выходу в плавание, было далеко не благоприятным для научной работы. В восьмидесятые годы XIX столетия наступила пора «…разнузданной, невероятно бессмысленной и зверской реакции….»[48] Наука и просвещение в эту мрачную пору считались чуть ли не крамолой. Царские министры Д. А. Толстой и И. Д. Делянов вели открытую борьбу с передовой наукой, рассматривая занятие научными исследованиями, в особенности в области естественных наук, как «революционную заразу».

Реакция коснулась и императорского военного флота.

В морском министерстве вновь очень легко одержало победу мнение, что изучение моря отрывает моряков от их прямых обязанностей держать военный корабль в боевой исправности.

Под этими словами скрывались, конечно, и справедливые опасения, что экипажи кораблей, занимающиеся научными исследованиями, представляют благоприятную почву для развития революционных настроений. Царское правительство знало, что передовая наука всегда шла рука об руку с революционным движением.

Макаров, возражая против нелепого мнения о том, что научная работа на корабле мешает его боевой готовности, приводил в пример фрегат «Аврору», плававший в 1853–1856 гг. на Дальнем Востоке под командой капитан-лейтенанта Изыльметьева.

Метеорологические наблюдения велись здесь с исключительной добросовестностью, и это отнюдь не помешало экипажу «Авроры» проявить замечательное мужество в 1854 году во время военных действий при обороне Петропавловска-на-Камчатке. В эти дни в метеорологический журнал была внесена следующая красноречивая запись: «С 20 августа по 1 сентября метеорологических наблюдений не производилось по случаю военных действий».

«Для человека любознательного и одаренного, — повторял Макаров, — все интересно и все достойно его познания. Изучение же окружающей моряка стихии не только не вредит военному назначению судов, но напротив, пробуждая мысль, отрывает людей от рутины судовой жизни».

Макарову вовсе не был присущ формализм тех наблюдателей, для которых важнее всего заполнение во что бы то ни стало графы наблюдения цифрой, хотя бы и приблизительной. «Главное правило, которого следует держаться, — писал он в своем труде «Витязь» и Тихий океан», — заключается в правдивости записей. Необходимо совершенно отказаться от всяких предвзятых мыслей и вносить в журнал только действительные цифры показаний инструментов. Если наблюдения не сделаны, то следует оставить пустое место, но ни в коем случае не вносить предполагаемой величины. Пропуски в наблюдениях не составляют важного недостатка, но непростительно заполнять пустые места воображаемыми величинами. В одном журнале я встретил запись, замечательную по своей поучительности и принадлежащую давно уже, к сожалению, вышедшему в отставку штурманскому офицеру Вудрину, который отметил: «Пишем, что наблюдаем, а чего не наблюдаем, того не пишем». Слова эти стоят, чтобы их вывесить на поучение молодежи в каждой штурманской рубке. Командиры не должны ставить наблюдателям в вину случайные пропуски. Всякое наблюдение, как бы тщательно оно не было сделано, имеет только известную степень точности, а потому во всех случаях, когда можно вывести величины возможных неправильностей в показаниях инструментов, полезно их указать. Указания на возможную неточность наблюдений не только не уменьшают доверия к цифрам, но напротив, увеличат его, ибо наименее достоверные наблюдения те, о точности которых совершенно нельзя судить».

Все же «Витязю» была поставлена только одна задача — усовершенствовать морскую подготовку личного состава корабля. Средств на научную работу казной отпущено не было. Макаров, стараясь помочь делу, горячо пропагандировал необходимость и пользу научных наблюдений на корабле и нашел преданных помощников. Весь офицерский состав «Витязя» и несколько унтер-офицеров с увлечением помогали ему в продолжение всего девятьсот девяносто трехдневного плавания корабля. Сам Макаров не упускал ни одного случая собрать материал или исследовать интересное физико-географическое явление.

Подобно многим своим предшественникам, Макаров осуществил ту огромную исследовательскую работу, которой и знаменито плавание «Витязя», по собственной инициативе, на свой риск и страх. Измерительные приборы приходилось изобретать и мастерить из подручных материалов, а иногда покупать на собственные средства.

Время перед отправлением в плавание было, как и всегда, заполнено у Макарова множеством дел.

Он читал лекции по гидрологии в Кронштадтском морском собрании и в Географическом обществе в Петербурге, измерял течение Невы на различных глубинах[49], закончил две работы: «Подогревание воды в котлах миноносок и паровых катеров и о скором разведении пара» и «В защиту старых броненосцев», разработал своей системы эжектор[50], сконструировал шлюп-балку для подъема паровых катеров с машиною и котлом, вел переписку с пароходными компаниями, заинтересовавшимися изобретенным им пластырем для заделки пробоин на судах, и т. д.

Перед уходом в плавание Степан Осипович съездил навестить жену и детей[51], гостивших у родственников в имении вблизи города Ливны Орловской губернии. «Какая прелесть в этой тихой обстановке, — заносит он в дневник, — я был бы в восторге, оставаясь здесь, многим можно было бы заняться!»

Но странной кажется другая запись Макарова, сделанная им по возвращении в Петербург: «Как ни грустно расставаться, тем не менее как для меня, так и для жены это необходимо. Во-первых, этого требуют финансы, крайне расхлябавшиеся, во-вторых, я не умею разделиться на две части. Приехал домой — пусто».

До сих пор не вполне ясны скрытые мотивы, заставившие Макарова, известного изобретателя, блестящего морского офицера, флигель-адъютанта, совершившего уже столько плаваний и приобревшего огромный морской опыт, еще раз пуститься в кругосветное плавание, отрывающее его от дома и семьи, от множества незаконченных дел на целых три года.

Вряд ли «расхлябавшиеся финансы» сыграли в этом решающую роль, так же как и необходимость пройти стажировку командира корабля первого ранга, плавающего в заграничных водах, для получения чина контр-адмирала. «Приехал домой — пусто!» Без кого пусто? Без семьи или без моря? И вот у Макарова невольно срывается ценное признание: «Я не умею разделиться на две части». Или иначе: настоящая моя жизнь, истинное мое призвание — море, а не дом.

Эти слова свидетельствуют о цельности натуры Макарова. В них и ответ на поставленный вопрос: что побудило его снова пуститься в кругосветное плавание? Важно, конечно, то, что плавание было крайне интересным и дало ему широкие возможности для новых открытий и исследований. Вероятно Макаров понимал и то обстоятельство, что открытиями и исследованиями лучше и свободнее заниматься в море, а не в условиях «дома» — России восьмидесятых годов.

Письмо Макарова к жене, отправленное ей незадолго до возвращения «Витязя» на родину, ярко свидетельствует о том, как чувствовал себя Макаров на суше в обычной сутолоке нервной и неспокойной жизни, в которую ему сразу же по приезде придется окунуться. «Я этого приезда в Петербург, — писал он, — боюсь, как чего-то очень тяжелого. Страшно подумать о том, что вновь начнется бесконечная вереница визитов, обязательств и пр. и пр.!»

31 августа 1886 года «Витязь» вышел из Кронштадта в плавание.

«Витязь» следовал по следующему маршруту: Кронштадт, Киль, Гётеборг, Портсмут, Брест, Эль-Ферроль (Испания), Лиссабон, остров Мадейра и Портопрайз на островах Зеленого Мыса. 20 ноября корабль вошел в гавань Рио-де-Жанейро. Благополучно пройдя Магелланов пролив, «Витязь» 6 января 1887 года был в Вальпарайзо, а затем пересек Тихий океан в направлении на Иокогаму.

По пути русские моряки посетили Маркизские и Сандвичевы острова.

В Японии корабль пробыл несколько месяцев. Здесь «Витязь» вошел в состав Тихоокеанской эскадры вице-адмирала Шмидта, плававшей у берегов Японии. 8 июня 1887 года экипаж вступил на русскую землю. Корабль пришел во Владивосток. В середине ноября «Витязь» отделился от эскадры. находившейся во Владивостоке, и, получив срочное задание, ушел в продолжительное, опасное в это время года плавание. Необходимо было, на случай «разрыва с морской державой», осмотреть малопосещаемые дальневосточные порты и выяснить, смогут ли они служить убежищем или местом встречи для кораблей Тихоокеанского флота. На выполнение этой задачи у Макарова ушло полгода. Степан Осипович прекрасно выяснил естественные условия обороны дальневосточного побережья и ознакомился с характером и особенностями его природы. Полные и обстоятельные отчеты, доставленные им в морское министерство, легли в основу многих строительных работ военного характера, предпринятых на Дальнем Востоке.

Попутно Макаров произвел морскую съемку нескольких бухт. Выполнив, еще ряд ответственных поручений, посетив Петропавловск, острова Беринга и Медный, Макаров отправился 28 августа в наши северные порты с грузом продовольствия. Два сильнейших шторма пришлось выдержать кораблю в Охотском море. Во время одного из них волной, перекатившейся через корабль, сорвало и унесло катер. Месяц «Витязь» стоял во Владивостоке и месяц же в Иокогаме, исправляя повреждения.

В Россию корвет отправился другим путем: с востока на запад через Индийский океан, Красное море, Суэцкий канал и Средиземное море. По пути заходили в Гонконг, Пан-Ранг, Сайгон, Сингапур, Ачин, Коломбо, Аден, Суэц, Пирей, Мальту, Алжир, Гибралтар, Кадикс, Шербург и Копенгаген.

20 мая 1889 года корвет стал на якорь на Большом Кронштадтском рейде Поход «Витязя» продолжался 993 дня, из них собственно на плавание ушло 526 дней, а на стоянки — 467 дней.

Сколько стран и морей, сколько разных климатических поясов и районов сделались предметом наблюдений и изучения командира «Витязя» и его помощников! И ни одно из этих наблюдений не пропало, все они были тщательно обработаны и проанализированы и легли в основу его капитального труда «Витязь» и Тихий океан».

На протяжении своего почти трехлетнего плавания на «Витязе» русские моряки побывали в десятках портов. Познакомились с иноземными обычаями и природой, дважды пересекли экватор, испытали тропическую жару в Атлантическом и Тихом океанах и холод осенних ночей в Охотском море, боролись со штормами и ураганами, наблюдали другие интересные и необычайные явления природы. Обо всем этом можно было бы написать интереснейшую книгу.

Но свой труд «Витязь» и Тихий океан» Макаров посвящает в основном только научным работам. Вероятно он предполагал рассказать о жизни и быте моряков во время плавания, описать страны, города, порты и острова, которые посетил «Витязь», в другой книге. Известно, что Макаров вел в плавании подробный дневник, в который заносил все то, что заинтересовало или привлекло его внимание, помимо научной работы. Делал такие записи Макаров хорошо, точно и интересно, облекая свои заметки в литературную форму, обогащая их своими мыслями, сравнениями, сопоставлениями, юмором.

Однако этот дневник погиб, как предполагают, на «Петропавловске».

Правда, кое-что из наблюдений Макарова сохранилось в донесениях, рапортах и письмах к жене. Только впечатления от Японии Макаров успел обработать и выпустить отдельной брошюрой до своей гибели.

Сохранившиеся сведения о плавании «Витязя» отрывочны и случайны, но и они дают представление о том, как много интересного повидали моряки в своем путешествии, рассказывают и о характере отношений русских моряков с туземным населением.

Например, когда «Витязь» прибыл на остров Нука-Гива, самый большой из группы Маркизских островов, Макаров устроил на берегу «народное гулянье». «Гулянье вышло прекрасное, — пишет Макаров жене, — наши матросы отличались в танцах, каначки тоже танцевали…»

Дружелюбное отношение русских моряков к туземному населению резко отличалось от пренебрежительного и высокомерного, а зачастую и просто грабительского поведения экипажей других иностранных кораблей.

Туземцы радостно встречали русских, быстро знакомились и завязывали дружбу с матросами.

Из Гонолулу, столицы Сандвичевых островов, Макаров пишет жене: «Тут все в садах, и все дома состоят из ряда веранд на все четыре стороны. Лица тут очень приятны… С этим письмом я посылаю тебе небольшую группу[52], где канак и каначка показывают нашим матросам, как добывать огонь трением одного куска дерева о другой».

Были во время плавания и курьезные происшествия. Одно из них произошло по инициативе морского министерства, давшего распоряжение Макарову, как и другим командирам русских кораблей, закупить в Сайгоне для смазки судовых механизмов касторовое масло. Это распоряжение было продиктовано тем, что министерство располагало сведениями о дешевизне касторового масла в Индо-Китае.

Когда «Витязь» пришел в Сайгон, то, выполняя предписание, закупили несколько десятков бочек касторки и смазали машину. Первое время, пока было жарко, все механизмы на малых скоростях работали прекрасно. Но лишь стало прохладнее, масло в коридоре гребного вала настолько загустело, что на «Витязе» почти целые сутки не могли заставить вращаться винт. Касторку пришлось отменить и перейти попрежнему на обыкновенное машинное масло.

Во время плавания в дальневосточных водах «Витязь» зашел в Императорскую гавань[53]. Здесь был в 1853 году затоплен славный фрегат «Паллада», увековеченный знаменитым русским писателем И. А. Гончаровым. Опросив местных жителей — орочей, Макаров приступил к поискам «Паллады». Моряки со шлюпок протралили предполагаемое место затопления. Наконец нащупали корабль. Тогда отправился на дно водолаз. Оказалось, что корпус фрегата лежит на твердом грунте носом к берегу на глубине 15 метров у форштевня и в 675 метрах от берега. Водолаз увидел картину полного разрушения корабли. Палуба имела местами бугры и провалы, на ней были навалены сгнившие, шевелившиеся от движения воды деревья, у кнехтов лежала такелажная цепь и много разных металлических предметов. Поднятый наверх железный бугель оказался покрытым сплошным слоем раковин. Само железо настолько проржавело и расслоилось, что рассыпáлось от прикосновения. Кусок дерева, поднятый вместе с бугелем; представлял губкообразную, ноздреватую массу. Целых тридцать два года находился корабль под водой, вода и морские черви тередо сделали свое дело!

Макаров начертил план с точным обозначением местоположения корабля между Константиновским постом и мысом Сигнальный, поставил на берегу створы, окрашенные в белый цвет, и составил подробный отчет о том, как была найдена «Паллада». Но об открытии Макаровым останков фрегата и о водолазных работах, проведенных им впервые на месте гибели знаменитого корабля, основательно забыли[54].

В плавании Макаров был свободен от хлопот и волнений петербургской жизни, он отдыхал душой на корабле и неустанно изучал родную стихию — море. Научные наблюдения отнимали у Макарова не мало времени, но совсем не мешали, как это предполагали в министерстве, военной цели плавания. Когда позволяли условия, наблюдения на «Витязе» производились каждые четыре часа, а на границах течений, в проливах и т. д., — через каждые пять-десять минут. Глубоководных исследований было сделано более двухсот шестидесяти.

Макаров неоднократно говорил, что степень усердия личного состава корабля зависит от осмысленности самой работы. А так как в научную работу, которую он вел, был посвящен почти весь экипаж корабля, то у Макарова не было недостатка в деятельных помощниках. «Я с великим удовольствием, — пишет Макаров, — упоминаю фамилии молодых наблюдателей по старшинству: мичман Мечников, Митьков, Максутов, Кербер, Шульц, Шахновский, Пузанов и Небольскин. Особенно же много потрудился младший штурман подпоручик Игумнов».

Результат этой коллективной работы экипажа «Витязя», организованной и направляемой командиром корабля, нашел полное отражение в большом научном труде, написанном Макаровым по возвращении из плавания.

Труд С. О. Макарова был в 1894 году издан Академией наук в двух томах с таблицами для обработки удельных весов, рисунками, картами и чертежами. Макаров назвал его так: «Витязь» и Тихий океан» Гидрологические наблюдения, произведенные офицерами корвета «Витязь» во время кругосветного плавания 1886–1889 гг., и свод наблюдений над температурой и удельным весом воды Северного Тихого океана».

Первую часть своего произведения Макаров посвящает систематизированному рассказу об инструментах и способах обработки наблюдений, дает подробный обзор гидрологического журнала «Витязя», обобщая результаты измерений, наблюдений, проб.

Во второй части приводится обширная сводка температур морских вод по отчетам всех плававших в Тихом океане экспедиций. В этой же части Макаров, подготавливая выводы о значении изучения моря для океанографической науки и, в частности, для военного флота, анализирует и обобщает материалы своих предшественников, начиная с 1804 года — первого года плавания Крузенштерна в Тихом океане.

В своих собственных работах на корабле Макаров особое значение придавал точности наблюдений и измерений.

В главе «Цель производства гидрологических наблюдений» — Макаров наглядно показывает, с какой тщательностью и старанием в продолжение трехгодичного плавания на «Витязе» определялся удельный вес воды в различных морях, отмечалась температура, изучалась соленость.

Цель всех этих исследований далеко не оторвана от жизни, как полагают многие, — говорит Макаров. Ученые преследуют не только теоретические интересы, но стремятся и к более насущным задачам человеческой жизни, к улучшению материального благосостояния всего человечества. «Чем шире поставлена научная задача, — замечает Макаров, — чем глубже удается проникнуть в связь явлений, тем обильнее жатва практических применений, тем полнее делается владычество человека над силами природы». Гидрологические явления находятся в самой тесной зависимости с явлениями метеорологическими, оказывающими огромное влияние на всю жизнь человеческую. Вот пример: юго-западные ветры, так называемые муссоны, обычно дуют регулярно и приносят к берегам Индии большое количество влаги, осаждающейся на землю в виде дождя. В 1891 году, вопреки обыкновению, муссоны запоздали, были слабы и не принесли достаточного количества осадков. В результате — неурожай и голод в Индии. Мало того, нарушение привычных атмосферных условий в каком-либо из участков земного шара, как правило, отражается и на других, значительно отдаленных районах.

Так, в том же году в России неурожай постиг районы Поволжья. 20 миллионов человек остались без хлеба. Указывая на эти примеры, Макаров смутно предвосхищает создавшуюся лишь в наши дни новую отрасль метеорологии — учение о «мировой погоде», основанное на том неоспоримом, понятом Макаровым факте, что «погода в каком-либо районе несомненно есть только местное выявление причин, кроющихся в общей циркуляции атмосферы».

«Трудно надеяться, — заключает Макаров, — чтобы человек когда-нибудь настолько поборол природу, что мог бы изменять по своему произволу весь муссон Индийского океана, но будет уже и то большим шагом вперед, если, по совокупности наблюдаемых явлений метеорологических и гидрологических, можно будет предсказывать засухи, чтобы своевременно уменьшить порождаемое ими зло». При всей своей дальновидности, Макаров не мог предвидеть, что то, в чем он сомневался, осуществится на его Родине, освобожденной Октябрьской социалистической революцией, в гигантских размерах, что человек не только «поборет природу», но научится создавать ее.

Изучение гидрологических явлений, — говорит далее Макаров, — может иногда принести большую пользу и при решении более узких задач технического порядка. С постройкой Сибирской железной дороги конечный пункт ее — Владивосток — приобрел первостепенное значение, а потому изучение температурного режима здешних вод стало совершенно необходимо для правильного разрешения вопроса: как поддерживать в зимнее время связь портов Тихого океана с замерзающим Владивостокским портом.

Измерение температуры и определение удельного веса воды в море может оказать большую помощь, например, в проверке различных предположений.

Так, во времена Макарова существовало в научных кругах мнение, что туманы в северной части Японского моря и Татарского пролива образуются вследствие проникновения в Японское море с севера масс холодных вод из Амура и Охотского моря. Из этого делался такой вывод: достаточно засыпать пролив между мысом Лазарева и Сахалином, чтобы доступ холодной воды в Японское море был прекращен. Однако произведенные Макаровым исследования на Амуре с полной очевидностью показали, что засыпка пролива никакого метеорологического эффекта не даст, так как вода Амура в летнее время теплее воды прилегающей части Татарского пролива. Причину надо было искать в другом.

Разбирая особенности мелководных проливов Татарского и Корейского в связи с характером и направлениями местных течений, Макаров говорит, что, углубив эти проливы, можно было бы улучшить климат дальневосточных районов. Но, добавляет он, «вероятно надо, чтобы прошло еще много веков, пока человек вступит на подобный путь улучшения климата и такие работы, как углубление больших проливов, окажутся осуществимыми». Но и здесь Макаров ошибся в определении срока наступления такой эпохи. Прошли не века, а всего лишь полвека с небольшим, как наступила эпоха социалистического преобразования природы. И советские люди, во всеоружии научных и технических знаний, смело приступили к улучшению климата на огромных пространствах своей земли.

Огромное значение имеют гидрологические работы и для мореплавания, особенно для дальневосточного. Здешние туманы — истинный бич для моряков, источник многих бед и аварий. Ясная погода, открытый горизонт в летнее время — только счастливая случайность. Как ориентироваться моряку в тумане, нередко вблизи скалистых берегов или предательских мелей? Казалось бы, глубины лучше всего могут послужить ориентиром. Но и это средство оказывается ненадежным. На больших глубинах лот не достает дна. В этом случае нельзя судить о местонахождении корабля по глубинам, а опасность нередко подстерегает мореплавателя как раз в непосредственной близости от глубокого места. Более надежными ориентирами являются температура и удельные веса воды. «Я не хочу сказать, — замечает Макаров, — что с термометром в руках можно в туман ходить так же смело, как в ясную погоду, но термометр, а особенно ареометр[55], могут очень часто дать командиру весьма веские указания. В Лаперузовом проливе, прощупывая в туман дорогу, термометр и ареометр помогут определить, когда корабль пройдет полосу холодной воды и можно поворачивать на северо-запад к Корсаковскому посту[56]. Особенно полезным в таких случаях оказывается самопишущий термометр для поверхностной воды и приспособление для подачи сигнала о перемене температуры».

Проблеме изучения явлений тумана Макаров уделят большое внимание. Из наблюдения, что сквозь туман, как правило, видны и солнце и звезды, Макаров делает правильный вывод, что толщина туманного слоя незначительна. Он ставит вопрос, как добиться измерения высот светил во время тумана и тем самым определить свое положение в море? Макаров предвидит в будущем появление таких маяков, которые, подобно рентгеновским лучам, пронизывающим ткани человеческого тела, будут проникать сквозь туман любой густоты. Он советует физикам заняться разработкой этого важного вопроса не только для навигации вообще, но и в особенности для военных кораблей, «ибо с введением маяков, пронизывающих мглу, они днем в туман будут иметь те же тактические выгоды, какие они имеют теперь ночью без тумана».

Макаров предвосхищает здесь современные радиопеленгование и радиолокацию.

Примеры, приводимые Макаровым, свидетельствуют о том, насколько важны и необходимы исследования гидрологического режима Тихого океана. «Тот факт, — замечает он, — что о температурах воды одного Тихого океана мне приходится писать толстую книгу, показывает, что предмет этот недостаточно изучен, ибо когда все изучат, тогда результат можно будет дать в очень сжатом виде».

Круг исследований Макарова не ограничивался измерением температуры и удельных весов воды.

Помимо гидрологических и метеорологических наблюдений, Макаров измерял глубины и собирал образцы и воды и грунта. Очень интересны высказанные Макаровым соображения об отклоняющем действии вращения земли на все морские течения.

Подробная обработка наблюдений и вычисление удельных весов, конечно, не могли быть выполнены во время плавания; Макаров занялся этой работой, вернувшись из плавания в Петербург.

В июне 1889 года он поселился на даче в Лесном и с головой ушел в работу. Обширная рабочая комната была заставлена сотнями бутылок с водой, добытой почти из всех океанов и морей земного шара с разных глубин, здесь же лежали образчики грунта, гидрологические инструменты и груды таблиц. На стенах висели диаграммы и карты. Чертежник и вычислитель, нанятые Макаровым, занимались технической стороной дела. Сам Макаров группировал и обобщал наблюдения, вычислял поправки.

Это вычисление поправок оказалось самой сложной и кропотливой работой. Она заняла целый год. Степан Осипович хотел добиться идеальной точности получаемых данных. Однако это было нелегко. Например, добытая батометром[57] вода, при прохождении через более холодные или теплые верхние слои воды, изменяет свою температуру. Вода вторично изменяет температуру, когда ее переливают (как ни стараются сделать это быстро) из батометра в кружку и несут к месту наблюдения. Поправки на эти изменения и должны быть выяснены при окончательном определении истинной температуры воды, взятой с соответствующей глубины.

Для этой цели имелись таблицы.

Но Макаров, принявшись за обработку своих исследований, убедился, что таблицы недостаточно точны. Тогда он решил для точного определения величины поправок произвести опыты. Они и были поставлены в Кронштадтском морском госпитале при содействии доктора Шидловского.

Опыты производились в двух огромных резервуарах, вмещавших примерно по тонне воды каждый. В одном из них вода охлаждалась льдом, в другом — нагревалась паром. Батометр погружали в первый резервуар с холодной водой и, после того как он принимал температуру этой воды, выливали из него воду в кружку и измеряли в ней температуру. Поправку выводили из разности между температурой воды, заключенной в резервуаре, и температурой, полученной по термометру, погруженному в кружку.

Но когда Макаров занялся окончательной обработкой всех собранных им материалов, он убедился в недостаточной точности имевшихся в то время вспомогательных таблиц и других данных. Пришлось составить новые таблицы и для обработки удельных весов морской воды. После появления в печати труда Макарова прежними таблицами пользоваться перестали.

Закончив эту часть работы, Макаров приступает к широкой систематизации и обобщению имеющихся гидрологических данных и наблюдений. «Пока не начнется систематического собирания сведений, до тех пор можно сказать, что большие сокровища, заключающиеся в морских журналах, можно признать лежащими без пользы для дела», — заявляет Макаров в одном из своих сообщений. Он собирает и обрабатывает все наблюдения, когда-либо произведенные в северной части Тихого океана, как на поверхности, так и на глубинах. Сюда входит самый разнообразный материал за последние пятьдесят лет: здесь и неизданные наблюдения русских мореплавателей с начала XIX столетия, и все наблюдения, произведенные на иностранных судах, и собственные, сделанные самим Макаровым.

Стремясь во всем к максимальной точности, он часто не верил вполне и собственным выводам, как бы тщательно ни была обоснована методическая сторона проделанной работы. Приступая теперь к изучению огромного количества чужих наблюдений и материалов, Степан Осипович должен был, по его словам, отличить хорошее от плохого. Можно ли доверять всем этим показаниям, истинность которых проверить невозможно? «По наружному виду судить трудно, — заключает Макаров, — но тем не менее можно сказать, что особое доверие чувствуешь к засаленным, грязным тетрадям, на которых, кроме следов чернил, встречаются следы капель воды, падающей с фуражки — промокшего мичмана, вносящего правдивую цифру в эту летопись. Менее доверия внушают чисто переписанные беловые тетради, в которых однообразия температур поселяют сомнение в их достоверности. Судить, однако ж, приходится не по наружному, а по внутреннему содержанию журнала».

Обработка Макаровым колоссального по обилию материала дала возможность получить невиданную еще до тех пор гидрологическую картину северной части Тихого океана, причем, такие малоисследованные районы, как проливы: Лаперуза, Формозский, Корейский и Японское море, были исследованы особенно подробно. Макаров впервые составил таблицы и карты распределения океанографических элементов в северной части Тихого океана. Особый интерес и ценность представляет карта распределения температур на глубине 400 метров. Карта эта совершенно явственно показывает наличие более теплой области в районе от 20° до 30° северной широты и более холодной — в экваториальной полосе. «Ценность собственных наблюдений, собранных в тpyдe «Витязь» и Тихий океан», уже сама по себе велика, а присоединение к ним обширной обработки всей суммы данных, имевшихся для этой части океана, сделало труд Степана Осиповича замечательною работою, которая за истекшие с тех пор 20 лет еще ничем новым не замещена». Так писал в 1914 году океанограф академик Ю. М. Шокальский, хорошо знавший Макарова.

Труд Макарова, признанный классическим, получил высокую оценку в научных кругах всего мира. Российская Академия наук в 1893 году присудила ему премию, Географическое общество — золотую медаль.

Уже своими работами на Босфоре Макаров обратил на себя внимание ученого мира. Научные исследования на «Витязе» окончательно закрепили за ним репутацию талантливейшего и неутомимого исследователя моря. Макаров, как гидролог и исследователь морей и океанов, приобретает с той поры мировое имя. Со всех концов земного шара к нему обращаются, ученые различных специальностей за справками, разъяснениями, советами. На фронтоне международного океанографического института в Монако имя корвета «Витязь» занимает почетное место среди названий других прославленных кораблей, заложивших основы современной океанографии.

Как и всякий крупный оригинальный труд, предвосхищающий свое время, труд Макарова «Витязь» и Тихий океан» намечает немало вопросов, требующих дальнейшей разработки. «Море попрежнему ждет исследователя», — говорит Макаров[58].

Зимою 1890 года Макаров выступил на Всероссийском съезде естествоиспытателей и врачей с докладом. «О разности уровней морей, омывающих берега Европы». Ученые, и в том числе известный русский геодезист А. А. Тилло[59], доказывали, что средние уровни морей, омывающих берега Европы, почти не отличаются один от другого, что возможна разница всего лишь в несколько сантиметров, Макаров считал такое утверждение неправильным и, в доказательство значительной разницы уровней морей приводит ряд весьма убедительных доводов. «Поверхность морей и океанов — говорит он, — была бы везде нормальна к направлению силы тяжести и, следовательно, точки океанов лежали бы на одном уровне, если бы ветры, приливо-отливные волны и разность плотностей воды не выводили бы воды из этого положения. Имея в виду, что эти причины действуют с неодинаковою силою в разных точках земного шара, средний уровень разных точек может быть одинаков только в виде исключения, когда упомянутые причины случайно взаимно уравновешиваются». В подтверждение своего мнения Макаров на основании разностей плотности воды вычисляет и дает таблицу уровней европейских морей.

Таковы были научные результаты плавания на корвете «Витязь».

Однако научные изыскания нисколько не мешали выполнению основной задачи, поставленной перед Макаровым. Официально «Витязь» отправился в плавание для включения, в боевой состав флота, а также для того, чтобы принять участие в учениях плававшей тогда в дальневосточных водах эскадры контр-адмирала А. А. Корнилова.

На Дальнем Востоке во время болезни адмирала Корнилова Макаров был временно назначен командующим эскадрой и тотчас развернул кипучую деятельность, всех заставив работать. Главной задачей дальневосточной эскадры была в то время не только подготовка кораблей и личного состава «на всякий случай к встрече с врагом», но и изучение природных условий мест возможных боев с противником.

До прибытия на Дальний Восток «Витязя» с Макаровым изучение это шло вяло, по-казенному, без страсти и энергии. «Бог даст — пронесет, может ничего и не будет. Стоит ли особенно стараться». Так думали многие во главе с командующим эскадрой и к этой мысли приспособляли свои действия.

Но Макаров очень хорошо знал, что, рано или поздно, столкновение неизбежно. Став во главе эскадры, он немедленно принялся за подготовку кораблей и их экипажей к бою. Прежде всего он созвал комиссию командиров и поручил им разработать план действий. Сам он ввел новый способ обучения. Почти ежедневно, если позволяла погода, суда поочередно уходили в Амурский или Уссурийский заливы, выбирали себе укрытое место и, потушив огни, терпеливо ожидали прихода «неприятеля». С наступлением темноты появлялись корабли «противника». Начинались поиски, нередко весьма продолжительные. Но вот «враждебный» корабль найден, начинается «атака». Катера набрасываются со всех сторон на него и пытаются торпедировать. Обнаруженный корабль открывает боевое освещение, начинает бешено «стрелять» по атакующим и пытается, прорвав блокаду, уйти.

Ночные занятия вносили оживление в однообразную раньше жизнь эскадры, особенно нравились они молодежи. Как к настоящему сражению, готовились офицеры к ночной экспедиции. Обширное поле для применения и развития самых ценных на море качеств: находчивости в отыскании лучших способов атаки, ловкости, быстрой сообразительности и глазомера, — все получало здесь блестящее развитие, все это было налицо. И в самом деле, моряки вовлекались почти в боевые условия. Бесспорно, ночные сражения, введенные Макаровым, строились на опыте его собственных настоящих минных атак в былое время на Черном море.

Чтобы занять свободных от вахты моряков в дневные часы, Макаров ввел не менее интересное, захватывающее и полезное занятие: парусные гонки кораблей. В них обычно участвовали три корабля: «Витязь» с Макаровым на борту в качестве арбитра, «Рында» и клипер «Вестник». Макаров был горячий сторонник соревнований на флоте. Он считал соревнование могущественной силой и всячески использовал эту силу. Любил Макаров и шлюпочные гонки и всячески поощрял и награждал любителей парусного спорта. Вообще он был сторонником развития спорта на флоте. Сам прекрасно управлял шлюпкой под парусами, занимался гимнастикой и отлично плавал.

В методах боевой подготовки личного состава флота Макаров продолжал лучшие традиции воспитания русских моряков, созданные еще адмиралом Ф. Ф. Ушаковым. Пропаганда состязаний и соревнований на флоте сближает Макарова с другим его предшественником — адмиралом М. П. Лазаревым.

Прошедший в начале своей карьеры хорошую парусную школу, Макаров на всю жизнь сохранил к ней самое горячее расположение. «Воистину говоря, это была чудная школа! — восклицает он в своей брошюре «Без парусов». — Природа на каждом шагу ставит вам препятствия, и тот, который много плавал, привыкал верить, что нет работы без препятствия, и что всякое препятствие надо тотчас же устранять. В бою тоже на каждом шагу будут препятствия. Если человек привык их устранять, то он и в бою их устранит. Парусное дело было тоже хорошей школой и для матросов. Они видели и чувствовали, какое огромное значение имеет быстрота, а потому все, что они делали, они привыкли делать быстро. Эта быстрота движений, столь необходимая в работе с парусами, целиком переходила и на работу с артиллерией». Помимо воспитания ловкости, умения приспособляться к различной обстановке, Макаров видел в парусном деле еще одно ценное качество: отбор людей, пригодных к морской службе, то есть смелых и расторопных. «Морская жизнь полна случайностей, — говорит Макаров, — и тот, кто умеет быстро найтись при различных обстоятельствах и устранить затруднение, тот всегда готов к этим случайностям».

«Витязь» во время похода обнаружил прекрасные парусные качества. Макаров с восторгом любовался «Витязем», когда он в свежую погоду под зарифленными парусами несся птицей, рассекая волны.

Но при всей своей любви к овеянным романтикой-парусным кораблям, Макаров хорошо понимал, что эпоха парусного флота навсегда миновала, что пришедший на смену парусу винтовой двигатель вскоре не оставит на флоте ни одного парусника.

В своей книге «Без парусов», являющейся прощальным приветом парусному делу, Макаров, идя в ногу с веком, прямо высказывает мысль, что отныне бесполезно тратить столько времени на изучение на флоте парусной морской практики, требующей для усвоения долголетнего опыта и труда. На войне паруса уже не нужны, и теперь всякий военный моряк должен стремиться овладеть в первую очередь своей новой, современной специальностью.

Полную интересных мыслей брошюру «Без парусов» замолчала как специально морская, так и вообще официальная печать. Прежде всего не понравился новаторский тон автора. Автор требовал; чтобы каждый моряк проходил суровую школу морской практики. Настаивая на коренной ломке всего военно-морского воспитания и образования, он требовал также, чтобы офицер, кроме основного знания своего дела, знал все, что знает нижний чин. В этом требовании видны принципы школы адмирала Бутакова. Только в таком случае, считал Макаров, офицер может предъявлять к матросу должные требования и взыскивать с него. Этого было достаточно, чтобы труд «Без парусов» не получил признания.

Макаров тщательно изучал стратегическую обстановку дальневосточного края, его берега, природные особенности. Будучи председателем комиссии по обсуждению вопроса о зимовке судов русской эскадры на Дальнем Востоке, он обратил внимание на то, что Владивосток не оборудован как военно-морская база. Макаров доказывал морскому министерству, что при разработке плана войны следует обратить самое серьезное внимание на отсутствие такой базы на Востоке. «Комиссия осмеливается думать, — писал Макаров в одном из протоколов, отправленных в Петербург, — что если бы в главном морском штабе был учрежден отдел, не связанный с текущими делами и специально ведущий военно-стратегическую часть, то организация войны много бы выиграла».

Капитан первого ранга Макаров, в ту пору единственный из русских моряков, правильно понял дальневосточную обстановку и еще за шестнадцать лет до войны с Японией указывал на ряд необходимейших на Востоке мероприятий. Смысл протокола Макарова таков: да проснитесь же наконец, бросьте заниматься пустяками, когда беда на носу!

Действия Макарова были восприняты в главном морском штабе как дерзость, его предложения остались без последствий и лишь прибавили ему врагов, которых и без того у Макарова было достаточно.

Горячее беспокойство Макарова, видевшего беззащитность дальневосточных берегов и неподготовленность флота и баз к назревающей войне, было продиктована чувством глубокого патриотизма, всегда свойственного Макарову. Но горькие истины о положении дел на Дальнем Востоке были поняты царским командованием лишь в позорные дни русско-японской войны, когда самого Макарова уже не было в живых.

Стремление Макарова обеспечить русский флот хорошей базой на Востоке было настолько сильно, что он подымает вопрос: возможно ли искусственным путем воспрепятствовать замерзанию владивостокской бухты Золотой Рог?

Макаров пытается разрешить этот вопрос практически. Он считает необходимым прежде всего изучить условия замерзания Владивостокского порта, исследовать температуру воды и постепенное увеличение толщины ледяного покрова. Одновременно следует производить искусственное поднятие воды нижних, более соленых и замерзающих при более низкой температуре, слоев на поверхность. Циркуляцию воды можно производить двумя способами:

Самый простой из них состоит в том, чтобы с помощью водолазного насоса нагнетать струю воздуха в нижний слой воды. Воздух из шланга устремится в виде пузырьков кверху и погонит вместе с собой нижние слои воды. Второй способ, предложенный Макаровым, заключался в применении винта парового катера и особой трубы, установленной под винтом и другим концом опущенной на глубину. «Приводя в движение машину катера, мы образуем всасывание из трубы, через которую и направится кверху нижняя вода»[60].

Привести в исполнение проект не пришлось, так как в следующем же, 1897 году Россия получила от Китая в аренду на двадцать пять лет Порт-артурскую гавань, и проект Макарова под этим предлогом был похоронен в министерских папках.

Макаров прекрасно понимал, что ко всему следует готовиться заранее, систематично и основательно, он хорошо знал, что флот нельзя готовить в тот момент, когда он окажется необходимым для решительных боевых действий. Подготовка и обучение личного состава, так же как и постройка боевых кораблей, должны производиться исподволь, задолго до момента, когда гром грянет. «Помни войну», — настойчиво твердил Макаров. Он говорил вообще о войне, но в частности подразумевал, конечно, неизбежную войну с Японией, к которой и рекомендовал тщательно готовиться. Флот требовал, по мнению Макарова, коренной реорганизации. Он полностью хотел осуществить девиз Суворова: «тяжело в учении — легко в бою».

По окончании трехлетнего плавания на «Витязе» Макаров представил в морское министерство подробный отчет. Как обычно у Макарова, отчет представлял собой не сухой перечень событий дня, подобно вахтенному журналу, а описание событий с подытоживанием результатов, замечаниями и выводами по всем отраслям судовой службы.

К отчету были приложены сделанные Макаровым многочисленные фотоснимки. Некоторые из них показывают работу матросов на реях во время постановки и уборки парусов.

Поражает обилие мыслей и конкретных предложений, которые высказывает Макаров в отчете. Здесь его замечания и предложения о системе нумерации всех предметов на корабле, о высадке корабельного десанта, о постановке донных мин с корабля, о стрельбе минами на ходу, о подготовке корабля к бою, о работе машин, о неправильной пригонке различных частей машин, о двойном и тройном расширении пара, о быстром подъеме пара, об устройстве боевых угольных ям, о непотопляемости, о водяном балласте, о парусиновом охладителе, об опреснении воды от динамо-электрической машины, о паровом судовом катере, о ванной для кочегаров, о приготовлении наиболее вкусных щей и выпечке хлеба, и т. д. Вся практика военно-морской службы собрана здесь!

Все это темы, конечно, практического порядка. Но в каждую из них, включая инструкцию для двойного и тройного расширения пара, Макаров вносит что-нибудь свое, оригинальное.

Главные принципы всех макаровских мероприятий: упрощение, механизация и извлечение максимальной пользы. Приготовить, взвесить и продумать все заранее, чтобы в нужный момент действовать вполне уверенно, без малейших колебаний и замешательства, — вот к чему стремился, чему учил и что осуществлял на практике Макаров. Его корабль во время учений, маневров и тревог превращался в идеально-четкий, безотказно действующий по расписанию механизм. Все было занумеровано и обозначено яркой краской на видном месте: орудия, котлы, трубы, краны, цистерны, шпангоуты, отсеки. Ни путаницы, ни бестолковщины, ни суетливой беготни никогда на корабле у Макарова не случалось.

На редком военном корабле можно было встретить такую дисциплину и порядок, как на тех кораблях, которыми командовал Макаров.

Но если Макаров много требовал от матросов, то и заботился о них чисто по-отечески, вопросу же питания уделял всегда исключительное внимание.

Он, как и полагалось командиру, никогда не садился за стол, не отведав сначала матросской пищи. К качественной стороне ее он был неумолимо строг. Он следил, чтобы еда была не только обильна и питательна, но и хороша на вкус. Он справедливо утверждал, что вкусная пища влияет на хорошее настроение команды. Кто виноват, если матросы получают невкусный обед? Разумеется кок, — отвечает Макаров. «От уменья кока зависит как вкус, так и питательность приготовляемой для команды пищи», — говорит он.

Для кока «Витязя» Макаров сам написал специальную инструкцию, в которой объяснялось, как надо готовить щи, поджаривать мясо, поддерживать огонь в камбузной плите. Но Макаров понимал, что полностью винить в плохой или невкусной пище кока было несправедливо, так как очень часто на кораблях значительная часть продуктов разворовывалась прежде, чем доходила до матросов, хозяйственниками корабля. Макаров беспощадно боролся с хищениями, и на тех судах, которыми он командовал, воровства не было.

До Макарова редкое кругосветное трехгодичное плавание обходилось вполне благополучно. Случались посадки на мель, падения людей с рей, травмы, всевозможные аварии, кончавшиеся смертью или увечьем матросов. На «Витязе» таких случаев не было. В черном списке плавания значатся лишь три смерти от болезней, да во время сильнейшего шторма в Охотском море были потеряны катер и шлюпка.

«Щегольский вид судна и команды, быстрота и отчетливость всех маневров, производившихся на корвете «Витязь» после его возвращения из плавания, служили наглядным доказательством, что научные наблюдения не были помехой для строевой службы, а лишь расширили кругозор офицеров, внося новый, облагораживающий интерес в их службу», — писал о возвратившемся в Петербург «Витязе» Ф. Ф. Врангель.

За плавание на «Витязе» Макаров получил чин контр-адмирала. Раннее производство увеличило число завистников и недоброжелателей Степана Осиповича. В высших морских кругах все чаще и чаще Макарова называли «выскочка», «мужик», но молодежь с восторгом произносила его имя, которое приобретало все большую популярность и на родине и за рубежом.

21 апреля 1891 года, в день пятой годовщины подъема флага на «Витязе», у Макарова состоялся товарищеский обед, на котором сослуживцы по плаванию поднесли своему бывшему командиру жетон и решили ежегодно отмечать этот памятный день. Отправляясь в плавание на «Витязе», Макаров сделал такую запись в своем дневнике: «Дело командира составить имя своему судну и заставить всех офицеров полюбить его и считать несравненно выше других судов». Слова эти оправдались полностью.

«РАССУЖДЕНИЯ ПО ВОПРОСАМ МОРСКОЙ ТАКТИКИ»

В конце XIX века противоречия крупнейших держав резко обострились. Капиталистический мир вступил в высшую, последнюю стадию своего развития — империалистическую. На арене борьбы за рынки сбыта, за колонии появились новые сильные империалистические хищники — Германия и Япония, выступавшие с требованием «жизненных пространств», с притязанием на передел мира в основном за счет старых колониальных стран — Англии и Франции. Возникают конфликты, ведутся колониальные войны, заключаются дипломатические союзы и тайные сделки. Немецкие военные корабли и «научные экспедиции» рыскают по всему свету в поисках «свободных» территорий. Япония начинает экспансию в Корее и Китае. Франция захватывает Алжир и Тунис, Англия — Египет, Италия — Эритрею и Сомали.

Каждая из передовых империалистических стран стремительно строит и совершенствует свой военно-морской флот — одно из основных орудий колониальной империалистической политики. Техническое и тактическое совершенство военных кораблей делает быстрые шаги вперед. Деревянный парусный флот умер. Модели знаменитых парусных кораблей заняли свое место в морских музеях. На смену парусному флоту пришел мощный броненосный флот. Резко возрастает тоннаж основных классов военных кораблей, что позволяет увеличивать мощность двигателей и толщину брони.

С появлением брони военные корабли, казалось, становятся неуязвимыми для снарядов противника. Но развивалась и артиллерия. Увеличивалась толщина брони и улучшалось ее качество, а в то же время появились новые дальнобойные орудия и более крупного калибра снаряды бóльшей разрушительной силы.

Долгое время с переменным успехом продолжалось соревнование брони и снарядов. Оба эти средства противостояли друг другу. Артиллерия являлась главным средством поражения противника, а броня — основным средством защиты от разрушительного действия снарядов.

Флот, получивший преимущество в одном из этих средств, имел бы значительное превосходство над противником. Возникал вопрос: каков же должен быть флот, какова должна быть конструкция кораблей? Ведь для создания новых типов кораблей и выработки соответствующих им тактических приемов боя необходимо было знать степень преимущества своей артиллерии и брони над артиллерией и броней флота противника. В противном случае, выстроенные новые корабли в первом же бою оказались бы обреченными на гибель, а затраченные на их сооружение огромные средства и время — невосполнимо потерянными. Изыскание путей, по которым шло развитие артиллерии и броневой защиты, представляло поэтому важнейшую проблему подготовки флота к войне. Разрешение этой проблемы было исключительно важным делом, и неудивительно, что осенью 1891 года в русском флоте началась широкая и оживленная дискуссия. Возникла масса вопросов, касающихся как степени уязвимости броневых плит, так и увеличения пробивной силы снарядов. В разгар дискуссии Степан Осипович Макаров, получив новое назначение, стал главным инспектором морской артиллерии[61]. Чем руководствовалось высшее морское командование, назначая Макарова на пост инспектора артиллерии, — неизвестно. Высказывалось мнение, что его назначили на это место лишь потому, что другого подходящего назначения не нашлось, а быть может и не без тайной мысли — «утопить» беспокойного человека в канцелярском болоте морского Технического комитета. Дело в том, что и инспектор морской артиллерии работал под руководством этого комитета, консервативность, неповоротливость и крючкотворство которого были хорошо известны. Результаты назначения получились, впрочем, совершенно неожиданные.

Однажды утром вновь назначенный инспектор морской артиллерии присутствовал на полигоне при испытании броневых плит, закаленных по способу американца Гарвея и считавшихся неуязвимыми для снарядов любого калибра. Испытания эти имели большое значение для русского флота, так как необходимо было решить вопрос: заключать ли договор с фирмой «Гарвей-Виккерс» на приобретение этих плит для строящихся броненосцев или нет. Случайно, по недосмотру, одну из броневых плит, подлежащих испытанию, установили к орудию не лицевой, закаленной стороной, а противоположной, не закаленной.

Началась стрельба. Снаряды без труда пробивали плиту, считавшуюся неуязвимой.

Стрельбу приостановили и стали доискиваться причины столь неожиданных результатов. Ошибка была, наконец, замечена, плиту перевернули как нужно, лицевой стороной, и испытания возобновились. Броню не пробил ни один снаряд.

Испытания на полигоне закончились. Случай с плитой, поставленной обратной стороной, служил несколько дней предметом веселых разговоров. На том и успокоились. И никому, кроме Макарова, не пришло в голову задуматься над этим «курьезным случаем», проанализировать его и сделать выводы.

«Мне пришла в голову следующая мысль, — говорил впоследствии Макаров, — если закаленную поверхность плиты легко пробить с обратной стороны, т. е. с изнанки, то нельзя ли эту самую изнанку насадить на головную часть снаряда? А что, если при этом получится такой же эффект, как с плитой, по ошибке поставленной задом наперед?»

Предложение Макарова заключалось в том, чтобы на головную часть снаряда из твердой стали надеть колпачок из относительно мягкой стали, качественно такой же, как обратная сторона броневой плиты.

Макаров был инспектором артиллерии, а потому ему не трудно было произвести на полигоне испытание такого снаряда с колпачком из мягкой стали.

Испытания блестяще подтвердили предположение Макарова. Снаряды с колпачками насквозь пронизывали гарвеевскую броню.

Вывод получался очень важный: снаряды русской артиллерии, снабженные макаровскими колпачками, оказывались способными поражать все военные корабли, защищенные американской броней.

Можно представить себе то ошеломляющее впечатление, которое произвело испытание снарядов с колпачками на представителей иностранных фирм! Они глазам своим не верили, когда им показали пробитые русскими снарядами их «неуязвимые» плиты, и потребовали повторения опытов в их присутствии.

Макаров не без иронии вспоминал: «Так как все испытания снарядов производились в плиты, предложенные заводами бесплатно, то мы обязаны были результаты наших испытаний показать представителям заграничных фирм, и хотя им не показывали самые снаряды до выстрела, но они не могли не догадаться, что так называемое «магнитное приспособление» состоит из приставной головки. В Америке подумали, что головка «держится силой магнетизма», но так как, вероятно, намагнитить должным образом снаряды им не удавалось, то головка сваливалась со снаряда еще в канале, который и портился… Без сомнения, все представители иностранных фирм стремились сколько возможно достать чертеж магнитных приспособлений, но не достали».

Вот откуда родилась быстро распространившаяся за границей легенда о так называемом «магнитном приспособлении адмирала Макарова», ни с каким магнитом ничего общего не имевшем!

Изобретение вскоре стало достоянием всех флотов мира.

Объяснить, почему это важное в оборонном отношении изобретение не было засекречено, трудно. Никаких сведений о виновнике такой слишком грубой ошибки не сохранилось. Но если учесть, что в то время в высших правительственных и морских кругах царской России было засилие иностранцев, а также прямых или косвенных тайных агентов многих иностранных государств, то можно предположить и объяснение этой странной ошибки. Макаровские колпачки вскоре получили широкое распространение повсюду, за исключением России, где они были приняты на вооружение лишь перед войной 1904–1905 гг.

Этот случай служит яркой иллюстрацией судьбы изобретений и изобретателей в царской России.

За границей же Макарова называли «победителем брони».

В должности инспектора артиллерии Макаров состоял до осени 1894 года. За это время он осуществил множество полезных нововведений. На флоте при его непосредственном и настойчивом участии был введен бездымный порох, изобретенный гениальным русским ученым Д. И. Менделеевым. «Введение бездымного пороха, — писал Макаров, — есть крупный шаг как в баллистическом отношении, так и по отношению к видимости цели. Флот, снабженный бездымным порохом, будет иметь над своим противником крупные преимущества. Полный переход на бездымный порох у орудий всех калибров в некоторых флотах уже совершился. Дело это — насущной важности»[62].

Макаров ввел также на флоте патронные пушки и уцентрированные башенные орудийные установки[63]. В его воображении зрели еще многие замыслы и изобретения. Так же как на любой другой должности, Макаров искал и находил то, что нужно было изменить, усовершенствовать, переделать.

Но Макарова подолгу не оставляли ни на одной из должностей. В конце 1894 года он получает новое назначение — командующим эскадрой Средиземного моря.

Закончившаяся в 1895 году победой Японии японско-китайская война создает тревожное положение на Востоке. Япония захватила у Китая остров Формозу (Тайван), Пескадорские острова и, обосновавшись в Корее, уже мечтает о захвате Маньчжурии и Сахалина.

Вероятность столкновения России с Японией усиливается. Эскадру из Средиземного моря спешно переправляют через Суэцкий канал в Тихий океан.

В этом переходе Макаров вдруг заболевает и довольно тяжело. Сильно простудившись в штормовую погоду во время продолжительного стояния на мостике, Макаров принужден слечь в постель. У него начинается воспалительный процесс коленного сустава на почве ревматизма. Когда приступы острой боли несколько ослабевают, он, не в силах усидеть в каюте, появляется на палубе на костылях. Ему предлагают списаться на берег и заняться лечением. Но Макаров и слышать об этом не хочет. Хотя и на костылях, он лично ведет эскадру в Тихий океан, преодолевая бури и непогоды.

Прибыв на Дальний Восток, Макаров с головой погрузился в дальневосточные дела. Он обследует порты, производит морские промеры, присутствует на совещаниях высшего командного состава Тихоокеанского флота, разрабатывает тип пригодного для дальневосточных вод корабля, изыскивает средство на случай столкновения кораблей во время частых здесь туманов[64].

Макаров провел на Дальнем Востоке немногим более полугода. Приказом от 1 января 1896 года он снова назначается на другую должность — старшим флагманом 1-й флотской дивизии, дислоцирующейся в Кронштадт. В Петербург Макаров поехал не через Сибирь, а через Соединенные Штаты. Он хотел посмотреть на Великие озера[65], где сообщение зимой поддерживалось с помощью ледокольных пароходов, с недавнего времени сильно заинтересовавших Степана Осиповича.

В марте 1896 года Макаров прибыл в Кронштадт и приступил к исполнению своих новых обязанностей. В этот период он возвратился к разработке и разрешению вопросов морской тактики. Вопросы тактики интересовали Макарова давно. Еще в 1887 году, за девять лет до возвращения Макарова в Кронштадт с Дальнего Востока, в журнале «Морской Сборник» была напечатана статья без подписи под названием «В защиту старых броненосцев и новых усовершенствований».

Эта статья, облеченная в форму полуфантастической повести, была написана Макаровым и излагала его взгляды на тактику военного флота.

Вероятно стремление приблизить рассматриваемые тактические проблемы и принципы к пониманию широкого круга читателей продиктовало Макарову необходимость писать о сложных и глубоких темах в форме не сухой и официальной, а беллетристической. Еще никто из военных деятелей не пользовался таким приемом. Макаров выступил в этом отношении первым.

Содержание повести таково. Где-то, в стороне от морских дорог, к востоку от Новой Зеландии, на соседних островах, возникла неведомая ни для кого на свете, оригинальная, высоко развитая культура, принадлежавшая двум сходным во всем республикам.

Наступил день, когда правителям этих республик «наскучило изолированное положение в мире», и они, прослышав о несогласиях и неустройстве, царящих в Европе и других культурных странах, решили «сбросить таинственное покрывало и смело положить свой меч на весы политического равновесия всего мира».

«Со стороны, — пишет Макаров, — островитянам хорошо был виден всемирный вред, происходящий от натянутых отношений между всеми европейскими нациями, и вызываемые этим огромные расходы на содержание войск. Вечные интриги и постоянные притязания англичан с их безграничными интересами окончательно вывели из терпения островитян, которые решили рассечь все дипломатические узлы одним взмахом меча и переместить центр политического равновесия на Тихий океан. Довольно европейцы правили всем миром, пора уступить место их антиподам. Обе республики решили выйти из таинственного положения, захватить некоторые колонии европейцев и потребовать собрания всемирного конгресса для окончательного подписания условий о распущении войск в Европе и о вечном мире».

Попытке островитян вмешаться в дела цивилизованных народов и созвать «всемирный конгресс» для водворения мира и безопасности во всем мире предшествовало событие, которое и составляет сущность тактической повести Макарова.

Бороться за мир островные республики начали после того, как окончилась ожесточенная война, возникшая между ними из-за ничтожного повода. В ходе этой борьбы наглядно выявились достоинства и недостатки судов обоих противников и действенность тактических приемов, принятых флотоводцами. Во главе флотов стоят два выдающиеся флотоводца; в повести они являются представителями двух противоположных тактических взглядов.

На фоне развивающихся событий, во время которых сталкиваются противоположные тактические принципы, Макаров и высказывает свои тактические взгляды. Выразителем его взглядов является один из вымышленных героев повести — адмирал Форвард, командующий флотом «белых».

Еще в 1869 году, после несчастного случая с броненосной лодкой «Русалка», на которой плавал в то время Макаров, Степан Осипович заинтересовался проблемой непотопляемости судов. Над этой проблемой он продолжал работать все последующие годы вместе со своим учеником и последователем А. Н. Крыловым[66]. Водонепроницаемость отсеков корабля, наличие мощных водоотливных средств, изыскание способов скорейшей заделки пробоин, наиболее быстрое определение места пробоины и уровня воды, затопившей тот или иной отсек, — вот определенные Макаровым основные условия неуязвимости корабля, получившего пробоину.

Адмирал Форвард так характеризует современное состояние проблемы непотопляемости, которая, казалось бы, больше всего должна интересовать всех моряков: «Непотопляемость не дочь, а падчерица (морских знаний. Б. О.). Она с завистью может смотреть на своих цветущих подруг, артиллерию, минное дело и механику, и нужны новые печальные случаи, чтобы обратили внимание на ее справедливые и скромные требования. Флоты всех наций грешат против непотопляемости».

Сознание Форварда — так же как и Макарова — не может помириться с той мыслью, что современный броненосец, эта грозная на вид железная крепость, с такой легкостью преодолевающая большие расстояния и наносящая огромный вред врагу, сама чувствительна к малейшему уколу, и достаточно всего лишь одной мины, чтобы пустить эту несокрушимую крепость ко дну.

«Теоретически, современные корабли совершенно непотопляемы, так как они подразделены на 100 и более независимых отделений. Практически же, как только такой непотопляемый корабль получит пробоину, так сейчас же тонет самым постыдньш образом. Если бы во время потопления были посторонние наблюдатели, то они могли бы выяснить причину, почему непотопляемые корабли тонут; но, так как во время аварии каждый занят своим делом, то выясняется только одно то, что в деле потопления многое очень неясно».

Макаров, выступая под именем Форварда, находит сильные и точные слова, чтобы обратить внимание и морских кругов, и строителей, и исследователей на исключительную важность разработки проблемы непотопляемости: «Тот, кто видел потопление судов своими глазами, — пишет он в повести, — хорошо знает, что гибель корабля не есть простая гибель имущества; ее нельзя сравнить ни с пожаром большого дома, ни с какою другою материальною потерею… Корабль может и должен быть обеспечен от потопления. Существующие наступательные средства не столько сильны, чтобы от них тотчас же тонуть, и Белые корабли легко переносили те удары, которые были роковыми для Синих; следовательно, и Синие могли бы быть в тех же условиях».

Макаров рисует в повести картину гибели броненосца от мины во время сражения Синих с Белыми. «Сила взрыва была так велика, что многие орудия сбросило со своих станков, полетели мачты и шлюпки. Сдвинутые котлы оборвали все паровые трубы. Пар и горячая вода бросились в кочегарные и машинные отделения и задушили все, что было в них живого. Вслед за взрывом, огромная масса воды хлынула в середину судна через пробоину. Переборки были разрушены, ничто не задерживало страшного потока, и броненосец стал быстро погружаться в воду… Общая картина бедствия была поистине ужасна: крики и стоны людей, полузадавленных орудиями и падавшим рангоутом, оглашали воздух; клубы пара извергались всеми люками из батарей, в которых, как в аду, ничего не было видно…»

31 марта 1904 года броненосец «Петропавловск» наткнулся в водах Порт-артурского рейда на неприятельскую мину. Если сравнить показания немногочисленных моряков, спасшихся с «Петропавловска», с приведенным описанием гибели броненосца Синих, аналогия получается почти полная; даже время от момента взрыва до полного погружения корабля совпадает в точности. Как известно, «Петропавловск» затонул молниеносно, всего лишь в полторы минуты. Совпадение созданной воображением картины с действительностью свидетельствует, насколько правильно, до малейших подробностей, Макаров понимал и представлял неизбежные следствия хорошо известных ему причин!

Боевые качества корабля выясняются только во время сражения, средства же против потопляемости должны быть заранее предусмотрены и изысканы. Адмирал Форвард в поисках таких средств приходит к смелому заключению. Он предлагает искусственно затоплять суда, чтобы, «записывая все явления, сопровождающие потопление», найти способы сохранить другие корабли. Сам Макаров применял более экономный и простой способ: он топил модели кораблей. Этот вспомогательный способ научно-исследовательской работы прочно вошел у него в практику; особенно сложным испытаниям подвергалась модель спроектированного им и впоследствии построенного ледокола «Ермак». С целью выяснить, достаточно ли корабль несет в себе живой силы, чтобы опрокинуть от таранного удара равное себе по мощности судно, Макаров соорудил точную модель английского броненосца «Виктория» и долгое время испытывал ее в бассейне Петербургского порта.

Поводом к этому послужила необычная катастрофа, которая произошла с английским броненосцем, носившим это имя, в 1893 году у берегов Сирии[67]. Стали доискиваться причины гибели, появилась масса статей, высказывались различные предположения, но ничего определенного установить не удалось. Тогда выступил Макаров и, заказав точную модель броненосца, после продолжительных испытаний установил, что причиной гибели корабля были продольные переборки.

В своем рассказе о битве Синих с Белыми Макаров также указывает на опасность таких переборок, чаще всего именно они ведут к гибели корабля. «Никто не хотел, — писал Макаров, — вдуматься заблаговременно в средства непотопляемости, никто не хотел вникнуть в сущность этого дела, что и повело к весьма горьким для Синего флота последствиям. В особенности, медвежью услугу оказали продольные непроницаемые перегородки, идущие по диаметральной плоскости и разделяющие машинные и котельные отделения на две части. Как известно, переборки эти предназначены с весьма благой целью уменьшить размеры отделений. Но они грешат против основного принципа непотопляемости: «не допускать крена во время аварии».

Макаров точно разобрал и выяснил причину гибели английского броненосца и в апреле 1894 года прочел публичную лекцию «О непотопляемости современных броненосцев и гибели «Виктории». После окончания лекции Макаров продемонстрировал в бассейне на модели «Виктории» картину ее гибели. Толпа зрителей окружала бассейн. Пустив модель на воду, Макаров осторожно снял пластырь, соответствовавший месту пробоины, и, дав ход судну, едва успел произнести: «Вот, господа, у нас раненый корабль, он еще совсем немного набрал воды…», как модель внезапно нырнула носом в воду, затем перевернулась вверх килем и упала на дно бассейна. Опыт был очень убедителен и красноречиво подтверждал выводы лектора о причинах гибели броненосца.

Макаров, постоянно развивая теорию непотопляемости судов, боролся за ее практическое осуществление, изыскивал средства, которые дали бы возможность кораблю оставаться на воде, имея в корпусе подводные пробоины. Макаров считал, что, помимо аварийных средств, должны быть проведены научные испытания и приняты все профилактические мероприятия. Первое из них и главное — это предварительное испробование модели, когда проверяются расчеты, второе — чтобы корабль по окончании постройки был подвергнут полному испытанию по части непотопляемости. Иными словами, необходимо искусственное затопление выстроенного корабля, не целиком конечно, а по отдельным отсекам и отделениям, в соответствии с заданными условиями. Каждое отделение должно быть затоплено до верхних переборок. Если нигде не обнаружится течи, то корабль можно признать вполне надежным. Но указаниям Макарова и его примеру нигде не желали следовать. «Непотопляемость, — с горечью говорит Степан Осипович в своей книге «Рассуждения по вопросам морской тактики», — находится в упадке на всех флотах, и даже такой случай, как потопление броненосца «Виктория», не вызвал должных мероприятий. На кораблях все еще боятся напускать и выкачивать воду в должном количестве. Виноваты в этом исключительно флотские офицеры, они же и понесут наказание за свою вину в бою, если только не возьмутся за это дело обеими руками».

Предупреждение Макарова не подействовало, и флот, действительно, заплатил за это дорогой ценой. В числе других причин гибели русской эскадры в Цусимском бою было и полное пренебрежение к средствам непотопляемости боевых кораблей.

Обычно вместе с гибнущими в бою судами гибнут и сотни людей. Если нельзя спасти корабль, то необходимо спасти людей. Мимо этого вопроса Макаров, конечно, не мог пройти. Но как это сделать? На корабельные шлюпки вряд ли можно рассчитывать. Много ли их уцелеет в бою? К тому же иметь на борту много деревянных шлюпок опасно в пожарном отношении. Макаров предлагает пробковые или металлические пустотелые понтоны, пловучестью каждый на одного человека. Если люди, очутившись в воде, соединят все свои понтоны в один или несколько больших, получатся плоты, пригодные для спасения значительного количества людей[68]. Очень полезно, по примеру коммерческого флота, иметь пловучие скамейки и табуреты, а также ввести пловучие мостики. Макаров предлагает еще одну меру — укреплять выше ватерлинии снаружи бортов деревянные брусья. С помощью особого приспособления они могли бы сбрасываться в воду и служить средством для спасения людей[69]. Эти брусья были бы также полезны в качестве защитного средства при столкновении с другим кораблем. Кроме того, Макаров предлагает еще ряд спасательных, самовсплывающих при гибели корабля средств.

Адмирал Форвард, — а значит и Макаров, — считают, что «бедный корабль, бьющийся в агонии», следует оставлять лишь в том случае, если все средства к спасению корабля исчерпаны.

Излагая свои тактические взгляды перед решающим боем, адмирал Форвард говорит: «Мое правило: если вы встретите слабейшее судно, нападайте, если равное себе — нападайте, и если сильнее себя — тоже нападайте.

Если увидите, что и другой наш корабль избрал целью нападения то же судно, на которое вы напали, продолжайте ваше нападение, — пока не уничтожите неприятеля. Не гонитесь за неприятелем, который далеко, если перед вами находится другой близко. Забудьте всякую мысль о помощи своим судам: лучшая помощь своим есть нападение на чужих».

Совершенно очевидно, что уже в этом первом своем произведении по вопросам морокой тактики Макаров воскрешал суворовские принципы ведения боя.

История войны между Белой и Синей республиками была для Макарова первой попыткой изложить свои взгляды широко, открыто попробовать расшевелить морское начальство, напомнить ему о том, что к войне надо готовиться заранее.

Но Макаров не тешил себя надеждами на скорое торжество своих идей. «Главная трудность провести в жизнь какое-нибудь нововведение заключается в том, — писал он, — что люди сживаются с существующими неудобствами, тогда как новое представляется чем-то гадательным, а потому непрактичным. Чтобы яснее видеть дело, полезно иногда оглядываться на прошлое, а оно нас учит, что даже предложение ввести прицелы к орудиям было встречено несочувственно и потребовались многие годы, пока пришли к тому убеждению, что прицел улучшает наводку».

Макарову, глядевшему в суть дела глубже своих современников, всю жизнь приходилось бороться с предрассудками, с рутиной, с непониманием «сущности». Как-то Макаров обратил внимание на необходимость окраски боевых судов в защитный цвет[70]. Наилучшей краской следует признать серую, матовую, — писал он. — Окрашивать корпус следует весь целиком, не исключая ни труб, ни рангоута, ни полосок, ни меди; позолоту закрашивать или прикрывать. «Дело тут не в щегольстве, а в уменьшений видимости судов ночью и в затруднении наводки неприятельских орудий днем».

Но на этот дельный совет никто не обратил внимания, рутина торжествовала. Слишком привыкло в то время начальство к внешнему блеску корабля, к полированным бортам, начищенной до ослепительного блеска меди, к черному блестящему корпусу и видимой за много миль желтой трубе. Позднее, уже в русско-японскую войну, вступив в командование порт-артурской эскадрой, Макаров тотчас же отдал приказ (29 февраля 1904 года, № 3): «Объявляю для руководства, что для военных целей хорошая окраска наружного борта вредна, ибо при хорошей окраске очерчиваются линии судна, что выгодно неприятелю для измерения расстояний, для распознавания типа и имени судна, своих нападений и вообще для видимости. Чем хуже окрашено судно, тем для военных целей лучше…» Макаров считает вредной ненужную щегольскую окраску, предвосхищая идею современного камуфляжа, принятого теперь не только на флотах, но и в армии (раскраска танков, автомашин, халатов бойцов и пр.). «Для дня, — писал он в Порт-Артуре, — лучше всего грязный, вылинявший, сероватый цвет».

Адмирал Рожественский повел свою огромную эскадру на Дальний Восток, не позаботившись окрасить суда в защитный цвет. В пути корабли русской эскадры, выкрашенные в черный цвет, с яркожелтыми трубами, были видны за много миль, а во время Цусимского боя эта окраска во многом повредила эскадре.

В своих трудах, лекциях, выступлениях и докладах Макаров неоднократно повторял, что моряку необходимо самым тщательным образом изучать и твердо знать, как вести морской бой. Без военных знаний военный моряк — бесполезен. Но указания Макарова очень часто не доходили до сознания современников. Его или не понимали, или не хотели понять. Во флоте занимались всем чем угодно, тысячами разных технических мелочей и пустяков, но неизменно упускали самое главное. Никто не задумывался о том, что такое морской бой и как его вести. Казалось, что случись бой, все необходимые соображения и решения придут стихийно, во время боя, сами собой.

Еще в период последнего своего пребывания с эскадрой в дальневосточных водах Макаров на практике убедился, что личный состав флота плохо подготовлен к бою и не имеет ясного взгляда на его сущность. Военно-теоретические труды его предшественника и учителя, основоположника тактики броненосного флота, адмирала Бутакова уже не могли вполне удовлетворить возросшие требования тактики, так как не выходили за пределы описания эволюции паровых кораблей. К тому же многое из указаний замечательного адмирала было основательно позабыто. Макаров ясно видел, что морякам необходимо настольное руководство по военно-морской тактике, такое руководство, которое касалось бы не только принципиальных вопросов ведения морского боя, но и освещало бы с необходимой полнотой вопросы подготовки и воспитания офицеров флота и матросов.

Макаров решил написать такое руководство.

Напечатанное впервые в «Морском Сборнике» в 1897 году новое тактическое произведение Макарова имело необычайный успех, особенно за границей, где было переведено на многие иностранные языки, в том числе на турецкий и японский.

В своем сочинении Макаров обобщил опыт всех предыдущих войн, а также практику развития военно-морского дела в мирное время. Все наследие прошлого, приспособленное для применения в современных Макарову условиях, нашло в «Тактике» отражение, все было направлено к разрешению основного вопроса: как победить врага, если он посягнет напасть на родную землю? Ответ такой: помнить о войне, и готовиться к ней ежедневно, ежечасно.

Этот призыв — помнить о войне — явился следствием неотступно преследовавшей Макарова мысли о неизбежности нападения Японии на Россию. Он понял опасность, которая грозила его родине, к войне не подготовленной, пренебрежительно относящейся к военно-морским знаниям и морскому опыту. «Тактика» Макарова, — это «боевая тревога», которую бил моряк-патриот. Недаром Макаров в предисловии к своей книге писал: «Каждый военный или причастный к военному делу человек, чтобы не забывать, для чего он существует, поступил бы правильно, если бы держал на видном месте надпись «Помни войну», принятую нами за девиз настоящего труда». Такую надпись Макаров сам постоянно держал перед глазами на своем письменном столе. Желание спасти в предстоящем столкновении честь Родины в значительной степени обусловливало все направление его деятельности и мыслей. В своей книге Макаров не только указывал, как следует вести морской бой, но одновременно стремился усовершенствовать и реорганизовать флот, вооружить его всем тем, что он считал наиболее современным, полезным и нужным.

С обычной для Макарова широтой кругозора, он универсально подошел к решению задачи и дал в своем труде сумму военно-морских знаний и опыта того времени. «Тактика, — говорит Макаров, — имеет своим назначением дать возможность видеть всю картину военно-морского дела, а не одни лишь ее детали, и в этом отношении польза ее бесценна».

Углубляя и расширяя тему, Макаров коснулся в своей книге таких моментов, которые выходят за пределы военно-морской тактики. Он разбирает такие вопросы, как искусство извлекать пользу из жизненного опыта, приучать себя не бояться смерти, как научиться «уметь не находить затруднений», какие следует читать книги и т. д. Все сочинение полно острых мыслей, метких замечаний и советов.

Трудно предположить, чтобы сочинение по специальным вопросам морской тактики читалось бы так легко и свободно, как макаровская «Тактика». Этому оно обязано живостью и простотой изложения.

Опытность во всяком деле безусловно значит много, но ни для какого серьезного предприятия одной ее недостаточно. Макаров резко обрушивается на тех ленивых недоумков, которые утверждают, что в морском деле достаточно одной практики. Он видел в этом, к сожалению очень распространенном явлении, неуважение к науке. «Выгода тактических знаний, — говорит Макаров, — в том и заключается, что занимающийся и много работавший над этим скорее приобретает глазомер в широком смысле этого слова, т. е. уменье ясно оценить обстановку. Ждать, когда мы научимся из одной практики, значит ждать несбыточного и предрешить большие потери при первых же встречах с неприятелем».

«Рассуждения по вопросам морской тактики», получившие мировую известность и тщательно изученные японцами, в России не пользовались популярностью. Самая значительная в свое время по вопросам морской тактики книга даже не вошла в списки рекомендуемых произведений, которыми снабжались судовые и экипажные библиотеки[71]. О том, насколько труд Макарова был у нас непопулярен, свидетельствует следующий случай.

Летом 1902 года в Кронштадт пришло учебное судно с гардемаринами флота Аргентинской Республики «Президенте Сармиенте». Главным командиром Кронштадтского порта был в это время адмирал Макаров. В присутствии гардемарин, офицеров и команды командир аргентинского корабля приветствовал Макарова, как великого учителя военных моряков, победителя брони и творца классической книги, по которой в Аргентине изучают морскую тактику. Макаров не смог скрыть своего искреннего изумления и, вместе с тем, сомнения. «Для красного словца прилгнул видно пылкий аргентинец», — подумал он. Произошла неловкая сцена; моряки недоумевающе смотрели друг на друга. Наконец аргентинский капитан понял, в чем дело. Чтобы доказать правдивость своих слов, он приказал принести экземпляр «Морской тактики» Макарова, напечатанной в Буэнос-Айресе на испанском языке, и торжественно вручил его русскому адмиралу.

— Хоть наш флот еще совсем молод, — сказал он, — но странно было бы, если бы мы не знали книгу, достоинства которой оценены во всех государствах Европы и Америки.

Впрочем и после этого случая отношение к макаровской «Тактике» не изменилось. Все оставалось по-старому.

Причин к этому, казалось бы, странному невниманию было немало. В числе их оставалось и пренебрежительное отношение со стороны высшего морского командования к адмиралу «из мужиков», и то, что труд Макарова шел вразрез с насаждавшейся на флоте рутиной и казенщиной.

Но основное значение имело то обстоятельство, что царское правительство, тщетно боровшееся в этот период с громадной волной революционного движения, охватившего Россию, боялось всего нового, прогрессивного, в чем бы оно ни проявлялось, справедливо опасаясь, что это новое, прогрессивное может послужить почвой для дальнейшего развития революционных настроений. Макаровский труд содержал критику, требовал изменений существующего порядка на флоте, нововведений. Но заниматься реорганизацией армии и флота, даже перед лицом назревающей войны с Японией, царское правительство не считало необходимым.

Вот истинные причины пренебрежения к «Тактике» адмирала Макарова со стороны морского министерства.

В настоящее время «Тактика» Макарова, пользующаяся среди советских моряков большим уважением, имеется во всех флотских библиотеках, а многие из ее положений вошли в различные морские уставы, инструкции.

В предисловии к советскому изданию макаровской «Тактики», напечатанной полностью вместе с другими его военными трудами, говорится: «Многочисленные высказывания и мысли С. О. Макарова, изложенные им в разное время в разных статьях, докладных записках, докладах и книге «Рассуждения по вопросам морской тактики», не утратили своей ценности и по настоящее время. Имеют они также большое историческое значение, показывая, что ряд вопросов, ставших в настоящее время достоянием всех флотов мира, впервые ставился и разрабатывался в России С. О. Макаровым и его последователями[72].

Макаровской «Тактике» предшествовало другое его очень содержательное сочинение, изданное в 1894 году: «Разбор элементов, составляющих боевую силу корабля». Вместе с «Защитой броненосцев», оно содержало изложение тактических взглядов Степана Осиповича, выраженных им с большой полнотой в «Тактике».

В «Разборе элементов» впервые подробно разобраны основные положения, из которых складывается боевая сила корабля. Макаров считает, что современный военный корабль должен отвечать следующим основным требованиям:

а) быстро и благополучно плавать при любом состоянии моря и погоды;

б) наносить неприятелю всеми наступательными средствами наибольший вред.

В связи с этими требованиями боевая сила судов разделяется на следующие три основные элемента:

1. Морские качества (сюда относятся: ход, дальность плавания без возобновления запасов угля[73], поворотливость, остойчивость, способность не сбавлять ход при сильном волнении, способность хорошо переносить качку).

2. Наступательные средства (мощь артиллерии, мины, сила таранного удара) и, наконец,

3. Оборонительные средства (неуязвимость, непотопляемость, живучесть).

Как наступательные, так и оборонительные средства с каждым годом во взаимной связи прогрессируют. Но вместе с тем, как правило, ни одно из них не может быть усилено иначе, как за счет другого, и если, например, для мощи корабля выгодно усиление его брони, то это, отяжеляя его невыгодным образом, отражается на его размерах и ходе. А с другой стороны, то, что выгодно для его хода, — невыгодно для размещения различных боевых средств, оборудования и т. д.

Как же сочетать оборонительные и наступательные средства в более или менее выгодные комбинации или, вернее, в наименее невыгодные?

В ответ на этот вопрос Макаров разобрал относительную ценность каждого из элементов, составляющих боевую силу корабля, и показал в каких условиях и какие элементы могут проявиться лучше.

Особенно подробно Макаров остановился на своей любимой теме о непотопляемости судов. Попутно он выдвинул проект создания так называемого «учебного водяного судна», то есть такого судна, на котором личный состав обучался бы борьбе с пробоинами, чтобы во время плавания поменьше было неожиданных сюрпризов. «Я предлагаю, — заявляет Макаров, — чтобы для обучения как офицеров, так и нижних чинов всему необходимому по части непотопляемости был приспособлен специальный водяной корабль, у которого в борту должно быть сделано несколько пробоин… Надо, чтобы люди видели, что такое пробоина, как вода бьет через плохо закрытые двери, почему необходимо должным образом задраивать горловины и проч. До сих пор мы учили трюмному делу рассказом; пора, однако, начать учить показом».

Учения на таком корабле должны, конечно, производиться на мелком месте. При заделке пробоин пластырями всегда возможен промах; в таком случае корабль не должен погружаться в воду полностью, а лишь до верхней палубы. По проекту Макарова учение должно вестись так: снимают один из пластырей и дают воде заполнить ту или иную часть корабля. От умения и ловкости практикантов зависит как действовать, чтобы возможно быстрее подвести пластырь под пробоину, изолировать все прочие помещения и пустить в ход водоотливные средства. Иногда, чтобы поставить корабль на ровный киль, приходится затапливать помещения, расположенные в корме или в носу корабля. В общем, комбинаций, как спасти корабль, получивший пробоину, существует множество, следует лишь выбрать наилучшую. Упражнения на «водяном корабле» помогут также установить наилучший тип пластыря. Если люди научатся спасать корабль в искусственно созданной обстановке, то в критический момент они не растеряются и спокойно проделают то же самое, что и на учении.

Макаров предвидел возражения, что подобный способ обучения людей очень сложен и рискован. Чтобы доказать, что эти опасения напрасны, Макаров приводил в пример корабль, идущий под всеми парусами и захваченный внезапно налетевшим шквалом. «Действия, которые приходится произвести во время аварии для удержания корабля на воде, гораздо менее сложны, и если мы умели приучить экипаж к уборке парусов во время шквала, то сумеем научить также людей делать все необходимое во время аварии, — надо только найти способ, каким образом практиковать их».

Замечательная мысль Макарова не встретила сочувствия, и «водяной корабль» тогда не был испробован на практике, вероятно из опасения возможных неудач и связанных с этим хлопот по подъему корабля.

В заключительной части руководства Макаров рассматривает вопрос, интересовавший его всю жизнь, — вопрос о величине боевых судов. Макаров не был сторонником тяжелых, громоздких броненосцев. Он отдавал преимущество малым, быстроходным, небронированным крейсерам. Несколько таких боевых единиц, снабженных сильной артиллерией, по мнению Макарова, могли бы оказаться в бою более сильными и действенными, чем один гигант-броненосец. «…Я бы составил флот, — писал Макаров, — исключительно из безбронных малых боевых судов с сильной артиллерией».

Макаров приводил очень много доводов в пользу легких крейсеров. Чем крупнее корабль, тем сложнее его устройство и управление им, тем большее количество он расходует угля и всяких других запасов. Он писал: «…прежде размер определял силу, и чем больше корабль, тем он был сильнее. Теперь размер не определяет силы, ибо маленькая миноноска может утопить большой корабль, а потому к кораблям больших размеров должно быть больше недоверия теперь, чем прежде… Если поставить вопрос, — читаем у него далее, — что лучше: корабль в 3000 тонн или в 900 тонн, то на него нельзя ответить иначе, как в пользу корабля в 900 тонн, но если спросить, что лучше — один корабль в 900 тонн или три корабля по 3000 т., то произойдет колебание в ответе. Дело это требует всестороннего обсуждения».

Несомненно взгляд на преимущества легких крейсеров сложился у Макарова главным образом под влиянием собственного боевого опыта, полученного в русско-турецкую войну на Черном море. Мысль, что броненосец, эта грозная дорогостоящая железная крепость, от какой-нибудь случайности или мины может в одно мгновение пойти со всем своим почти тысячным экипажем ко дну, — преследовала Макарова всю жизнь и явилась стимулом ко всем его изысканиям в области непотопляемости судов.

Помимо этого, пристрастие Макарова к легким, небронированным крейсерам вытекало из его основной концепции морского боя, из его стремления обеспечить себе активный, наступательный образ действий, при котором тяжелые, неуклюжие броненосцы могли бы, по его мнению, явиться серьезной помехой, стесняя действия остальных судов.

Однако, отстаивая мысль о том, что большие, мощные броненосцы бессильны против небольших, ловких и быстроходных кораблей — крейсеров и миноносцев, Макаров совершал серьезную ошибку. Несомненно, что корабль-миноносец является сильным средством морского боя, но отрицать на этом основании необходимость постройки крупных линейных кораблей было неверно.

Успех современного морского боя зависит от умелого применения в тесном взаимодействии кораблей всех классов, в том числе и в первую очередь сильных, бронированных линейных кораблей, вооруженных мощной артиллерией, способной наносить сокрушительные удары кораблям противника. И если постоянно совершенствующиеся со времен русско-турецкой войны торпедные катера и миноносцы и обладают способностью наносить тяжелые удары крупным кораблям, то и броненосцы, в свою очередь, сохраняя мощь своей артиллерии, имеют сильные средства обороны против торпедных атак.

В современных условиях морского боя мощные военные корабли — линкоры, прикрытые миноносцами, подводными лодками и авиацией и действуя в контакте с другими классами кораблей, наносят противнику наиболее мощные артиллерийские удары. Тоннаж же этих кораблей превышает тоннаж броненосца времен Макарова почти в пять раз, Неправ был также Макаров, предлагая использовать безбронные корабли против прибрежных крепостных батарей противника: «Так как большие корабли не обеспечены от повреждений, то не лучше ли отказаться от брони даже и для судов, бомбардирующих крепости?» — писал он.

Практика войн показала, что лишь мощный военный корабль, покрытый броней, может вести борьбу с сильно укрепленными береговыми батареями.

Рассуждая о типе легкого крейсера будущего флота, Макаров предлагал, в практических целях и для удобства управления флотом, выработать стандартный, так называемый унифицированный, то есть универсальный, тип корабля, который был бы пригоден для самых разнообразных функций: для боя, для крейсерской службы, для разведочной службы, при бомбардировке крепостей и т. д. Не говоря уже о современном флоте, даже во времена Макарова проектируемый им «унифицированный» тип корабля был бы неприемлем ввиду невозможности совмещения стольких задач в едином типе корабля.

Впрочем и сам Макаров на практике нередко отклонялся от своего проекта и допускал иное решение вопроса.

Неверным было и утверждение Макарова, что в бою не нужны резервы. Ему казалось, что наличие резервов дает возможность противнику уничтожать эскадры по частям, что, конечно, неправильно. Он в своих тактических взглядах допускал и другие неверные суждения, и не все выдвинутые им предложения оказались жизненными. Многие из ошибочных взглядов Макарова проистекали из недопонимания им природы войны как явления социального. Однако ошибочность некоторых тактических взглядов Макарова не умаляет значения большинства его смелых, передовых идей, до нашего времени сохранивших свою ценность.

Моральному элементу, как в формировании духовного склада воина, так и во время боя, Макаров отводит исключительно важную роль. Влияние личного примера начальника, полного воли к победе — важный фактор всякого военного предприятия, надежный залог успеха, — говорит он и приводит многочисленные примеры из опыта войн всех времен, подтверждающие его мысль.

В области воспитания моральных качеств воина Макаров имел замечательных предшественников. Их мысли и дела послужили ему основой в разработке этого вопроса. И если в «Рассуждениях по вопросам морской тактики» методам воспитания экипажа корабля, осуществлявшимся великим русским флотоводцем Ф. Ф. Ушаковым, отводится незначительное место, то на принципах другого гениального русского военного воспитателя и полководца — А. В. Суворова строится значительная часть раздела книги, посвященного этому вопросу.

Тем не менее влияние на Макарова и великого флотоводца-новатора очевидно. Изданных печатных трудов Ф. Ф. Ушакова после его смерти не осталось. Наоборот, официальная историография постаралась предать забвению замечательные дела слишком «самостоятельно мыслившего и поступавшего» флотоводца. То немногое, что знал Макаров об Ушакове, он почерпнул, вероятно, изучая труды и дела Суворова.

Суворов глубоко чтил Ушакова. Будучи на пятнадцать лет старше, он говорил ему: «Я желал бы быть мичманом в вашей эскадре».

Оба военачальника внесли ценнейший вклад в развитие отечественной и мировой военной науки, оба они доказали всему миру, что русская теоретическая мысль не является пленницей иностранных влияний, а оригинальна и вполне самобытна. Решительные наступательные действия в борьбе с противником, осуществляемые по заранее выработанной программе, составляли основное правило военной тактики Суворова и Ушакова, а впоследствии и Макарова.

Жизненный путь их был необычайно труден и тяжел. В своем новаторстве они встречали со стороны своих завистников и тайных и явных врагов такие препятствия, что менее сильные духом неизбежно были бы сломлены. Но в своих действиях они опирались на воспитанных ими русских воинов, в которых они видели прежде всего людей и к которым истинно по-человечески относились. Огромная популярность и любовь, завоеванная среди солдат и матросов, одинаково характерна для обоих великих военных деятелей — Суворова и Ушакова. Они гордились своими воинами чудо-богатырями и горой стояли за них, а матросы и солдаты называли их отцами.

Подняв на огромную высоту русское военное искусство, Суворов и Ушаков во многом способствовали превращению русских армии и флота в грозную силу. Оба они не знали поражений. Успехи Ушакова и Суворова объясняются не только их исключительной личной одаренностью, но и тем, что они, не боясь нажить себе врагов, всю жизнь боролись с застоем, косностью и рутиной, внедряя во все области военного искусства все живое, новое и прогрессивное.

С редкой добросовестностью и прилежанием изучил Макаров жизнь, мысли и победы великого полководца А. В. Суворова. «Суворов близок к нам потому, — говорит Макаров, — что он понял дух русского человека и умел из этой цельной и богатой натуры создать армию богатырей, удививших всю Европу».

Военное искусство, — говорил Суворов, — заключается не только в быстроте исполнения и решительности, но и в умении ориентироваться, не колеблясь, в неустрашимости, не останавливаемой никакими препятствиями. Отсюда требования Суворова или, как он выражался, — «три воинских искусства»: глазомер, быстрота и натиск. Воспитанию войск Суворов придавал огромное значение и свою воспитательно-педагогическую систему изложил в замечательном труде «Наука побеждать».

Большое влияние Суворова на Макарова сказалось во многих положениях его «Тактики». Да и в характерах у них было много общего. Те же бескорыстие, щедрость, добродушие, простота в обращении в одинаковой степени были присущи обоим. Именно этими качествами объясняется их необычайная популярность среди солдат и матросов. Подчиненные безгранично доверяли своим командующим и готовы были идти за ними в огонь и воду. Вслед за Суворовым Макаров придавал исключительное значение в бою моральному элементу. Он настойчиво и убедительно, при всяком удобном случае, говорил о важнейшей роли в бою нравственной силы.

Но идеи Макарова, так же как и в свое время мысли Суворова, чаще всего не находили отклика или встречались пренебрежительно, как «чудачества» или «беспокойство».

Как военные руководители, и Суворов и Макаров отличались методичностью и всегда умели выбрать главную цель среди второстепенных. Оба неизменно сохраняли инициативу боя в своих руках и всегда, придерживались наступательного образа действий. Планы Суворова и Макарова были всегда просты, понятны, что и составляло главное их достоинство, не говоря уже о личной храбрости обоих.

Макаров указывает, что суворовские «три искусства» особенно необходимы для моряка. Глазомер — это не что иное, как хороший морской глаз, прежде всего умение ориентироваться в отношении других судов и берега. На войне же моряк должен «по отрывочным и часто неточным данным ясно представить себе всю обстановку, чтобы, так сказать, на глаз или в силу военного чутья быстро выбрать правильное решение».

«Из суворовской системы обучения, — замечает Макаров, — и его сквозных атак моряки могли бы почерпнуть для себя кое-что поучительное. Суворов хорошо понимал, что маршировкой на плацу нельзя приучить людей к войне, что надо в мирное время делать маневры, которые сколько можно ближе напоминали бы войну. Суворов учил: «Тяжело в учении — легко в походе (то есть на войне); легко в учении — тяжело в походе».

Суворов говорил: «Быстрота и натиск — душа настоящей войны». «Бегущего неприятеля истребляет одно преследование». «Когда неприятель бежит, то его провожают ружейным огнем. Он не стреляет, не прикладывается, не заряжает… Много неудобств спасаться бегством!»

Замечание Суворова — «неприятельская картечь летит поверх головы» — Макаров рекомендует запомнить «идущим на миноносках в атаку, ибо неприятельские снаряды мелких орудий полетят так же, как картечь».

Если от быстроты принимаемых решений так много зависит во время войны на сухопутном театре, то еще более необходимо это качество для моряка, как на войне, так и в мирное время. Здесь счет времени часто измеряется секундами и долями секунды.

Суворов, любивший всей душой русского солдата, хорошо изучивший и понявший его, свои выражения и литературный стиль неизменно приспособлял прежде всего к его пониманию. Отсюда и проистекала своеобразность его речи. Его «Наука побеждать» сплошь состоит из отрывочных, коротких фраз, на особый манер построенных и как-то особо, попросту понятных и приподнятых.

Макаров приводит характерный отрывок из «Науки побеждать» о том, как готовиться к стремительной атаке: «…неприятель думает, что ты за сто, за двести верст, а ты, удвоив шаг богатырский, нагрянь быстро, внезапно. Неприятель поет, гуляет, ждет тебя с чистого поля, а ты из-за гор крутых, из-за лесов дремучих налети на него, как снег на голову: рази, тесни, опрокинь, бей, гони, не давай опомниться; кто испуган, тот побежден вполовину; у страха глаза большие; один за десятерых покажется. Будь прозорлив, осторожен, имей цель определенную».

Макаров считал необходимым знать военное искусство противников, и в этом отношении стоял на голову выше своих современников. Изучая военную деятельность английского адмирала Нельсона и полководческое искусство Наполеона, он дает им свою особую, оригинальную характеристику, не склоняя, однако, головы перед ними.

Макаров знал и «теоретические» труды американского адмирала Мэхэна и английского адмирала Коломба. Это были наиболее реакционные военно-морские теоретики конца XIX века, взгляды их являются и в настоящее время официальными в Америке, Англии и в других морских государствах капиталистического мира. Теории этих адмиралов выросли на почве колониально-грабительской политики государств, подданными которых они являлись. Сущность их «теорий» состояла в утверждении якобы вечных и неизменных принципов войны на море как для эпохи парусных, так и паровых флотов, вне зависимости от хода общественно-экономического и технического развития.

И вот в то время, когда в правительственных и морских кругах повсюду восторженно приветствовали новоявленных «создателей» морской стратегии, Макаров первым выступил против теории Мэхэна и Коломба. Он нашел правильный путь критики мэхэно-коломбовской теории, высказал сомнение в ее научности и доказал ее несостоятельность. Макаров писал: «Заговорив о принципах вообще, позволю себе сказать еще раз, что к ним надо относиться осмотрительно. Коломб и Мэхэн проповедуют, что раньше, чем предпринимать десантную экспедицию, нужно уничтожить военный флот противника. Руководствуясь этими принципами, японский адмирал Ито должен был сначала уничтожить китайский флот, потом уже приняться за содействие армии фельдмаршала Ямагато… но обстоятельства заставили Ито поступить иначе»[74].

Таким образом один из основных принципов «теории» Мэхэна-Коломба был взят под обоснованное сомнение.

Одна из глав макаровской «Тактики» посвящена самообразованию и самовоспитанию моряка. «Человек, окончивший школьное образование, должен вступить в жизнь с сознанием, что он еще ничего не знает и не имеет никакого военного воспитания и что его познакомили лишь с программой знаний и показали рамки, в которые должна вложиться его личность в смысле воспитания, но и то и другое ему придется достигнуть самому…» Так начинает Макаров главу, имеющую не только военное, но и общепедагогическое значение. Он считает, что каждый военный должен воспитать в себе сознание, что ему придется, когда это потребуется для защиты Родины, пожертвовать даже своей жизнью.

Важнейшим средством работы молодого человека над собой служит самообразование, в частности чтение. Что же и как следует читать? «Наш совет молодому человеку, — говорит Макаров, — читать побольше оригинальных сочинений и в выборе книг не столько руководствоваться интересом излагаемого предмета, сколько достоинством автора».

Чтение не только обогащает познаниями, но и показывает идеалы, к которым надо стремиться, — говорит Макарова Гоняться за многознанием не следует, но какой-нибудь один предмет необходимо усвоить основательно. Читая, надо изучать не только общие черты, но и исследовать все подробности, чтобы вникнуть в связь вещей.

Одним чтением ограничиться, конечно, нельзя. Дополнением к нему служат жизненный опыт из которого должно извлекать для себя полезные указания, и размышление. Без вдумчивого отношения ко всему виденному, слышанному и прочитанному человек утрачивает свое главное достоинство перед всем окружающим его неодушевленным миром — способность мыслить.

«Только размышление или, точнее выражаясь, способность приводить свои понятия в порядок (логически мыслить) отличает человека от вьючного животного».

Воспитание моряка должно протекать, конечно, на море. Обучению личного состава в плавании Макаров уделяет в своей книге большое место.

«Надо уметь не находить затруднений» — таково название одной из глав «Тактики». Автор обращает ее к молодежи, начинающей службу во флоте, и смысл главы заключается в совете Макарова молодому члену экипажа корабля: следуя примеру своего командира, научиться не находить ни в каком деле затруднений. «Если молодой человек, получив приказание, начнет находить затруднения, это значит, что он или не служил у хорошего командира, или, служа у него, не старался чему-либо научиться. Человек, который, получив приказание, говорит о затруднениях, стоит на ложном пути, и чем скорее его направят на путь истинный, тем лучше!» Всего хуже, если получивший приказание начнет сомневаться в возможности его выполнить. Несомненно половина его сил будет тогда парализована. Вот почему в военном деле так важна четкость и продуманность распоряжения. Неточное распоряжение или последующая его отмена никогда не должны производиться без крайней необходимости. Частая отмена распоряжений порождает в исполнителе неуверенность и сомнение в целесообразности самого распоряжения.

Моряк должен выработать в себе морской глаз, то есть умение на глаз сразу оценить положение своего корабля и эскадры относительно чужих судов и берега. Морской глаз — глазомер, смелость и находчивость есть важнейшие качества моряка. И у кого они в той или иной мере присутствуют, можно практикой и воспитанием развить их и усовершенствовать.

Исчерпав вопросы военно-морской педагогики и общей тактики, Макаров переходит к специальной части. В отдельных главах трактуются тактические приемы действия артиллерии, применения мин и тарана, затем излагаются соображения, как готовиться к бою и вести его при различных условиях.

Таково в общих чертах содержание замечательной для своего времени, не утратившей в некоторых частях свое значение и сейчас, книги Макарова «Рассуждения по вопросам морской тактики». Недаром ее с интересом и пользой читают советские моряки.

ЛЕДОКОЛ «ЕРМАК»

Полярные страны с незапамятных времен привлекали к себе внимание человека. Никакие другие географические открытия и исследования не потребовали столько упорного труда, самопожертвования и энергии, не сопровождались таким количеством жертв, как путешествия в полярные страны. Но неудача не охлаждала смелых исследователей. В продолжение более чем трех столетий они стремились на Север с редким упорством и настойчивостью. Большинство из них были русскими. Дежнев, Беринг, Малыгин, братья Лаптевы, Прончищев, Челюскин, Пахтусов, Циволька, Розмыслов и многие, многие другие[75]. Все они были продолжателями дела целой плеяды бесстрашных и славных, хотя и безвестных наших «ходоков на север», плававших туда на утлых ладьях еще со времен древнего Новгорода.

Новая Земля еще издавна посещалась нашими поморами, которыми повидимому и была открыта еще в XI веке, об этом свидетельствуют два креста, найденные голландским мореплавателем Виллемом Баренцом на северном острове Новой Земли в 1596 году.

Далекий Шпицберген, получивший широкую известность с 1596 года, после вторичного открытия его голландцами, фактически еще задолго до этого времени был хорошо знаком нашим поморам под именем Груманта. Поморы не только ежегодно хаживали туда на промыслы, но и подолгу там жили; так помор Старостин прожил на Груманте безвыездно тридцать семь лет.

Многие экспедиции снаряжались и отправлялись в северные ледовитые моря с задачей открыть новые морские пути и неизвестные земли, попытаться проникнуть к скрытому бесконечными льдами загадочному Северному полюсу. Но редкая из этих экспедиций возвращалась благополучно.

В XVIII веке громадное научное значение имела лишь русская Великая северная экспедиция, в результате которой были обследованы и нанесены на карту необозримые пространства сибирского побережья Ледовитого океана, открыты и описаны новые земли и острова.

В конце первой половины XIX века особенно ретиво за разрешение полярной загадки взялись англичане. Но мрачная эпопея Франклина, трагически погибшего со всеми своими спутниками, произвела в Европе настолько сильное впечатление, что интерес к исследованию полярных стран пропал надолго.

Только в начале XX столетия экспедиция мужественного норвежского ученого и полярного исследователя Фритьофа Нансена к Северному полюсу (1893–1896 гг.) снова повсеместно привлекает внимание к изучению полярных стран. Арктикой заинтересовываются не только моряки, но и ученые, инженеры.

Неудивительно, что и Макаров, всегда живо отзывавшийся на все, что имело отношение к морю, заинтересовался проектом Нансена еще в 1892 году, когда организовывалась его экспедиция.

Арктическая проблема пробудила у Макарова мысли прежде всего практического порядка: «сможет ли человек, пользуясь современными средствами, достичь в исследовании Арктики серьезных успехов?» Вот вопрос, который задал себе Макаров. Он не был согласен с Нансеном, что достичь полюса удобнее всего, дрейфуя на вмерзшем в лед корабле. Макаров стал изыскивать другой способ, более действенный и верный. Но, отвлекаемый постоянно другими делами, на время вынужден был отложить решение заинтересовавшей его проблемы. Свой проект — как победить мощные полярные льды — он до времени не опубликовывал. Лишь Ф. Ф. Врангеля Макаров посвятил в свою идею.

«Мысль о возможности исследования Ледовитого океана при посредстве ледоколов, — писал Макаров, — зародилась во мне еще в 1892 году перед отправлением Нансена в Ледовитый океан. Я еще в то время говорил о ней Ф. Ф. Врангелю, но так как тогда я не имел времени заняться этим вопросом, то отложил все дело, хотя и продолжал им интересоваться».

Разговор происходил зимою 1892 года, когда заседания в Географическом обществе, где обсуждался смелый проект Нансена. Разговорились о видах на успех предприятия. Макаров, отвергая проект как весьма проблематичный, был заметно возбужден. Вдруг он остановился и, понизив голос, убежденно сказал своему спутнику: «Я знаю, как можно достигнуть Северного полюса, но прошу вас об этом пока никому не говорить: надо построить ледокол такой силы, чтобы он мог ломать полярные льды. В восточной части Ледовитого океана нет льдов ледникового происхождения, а следовательно ломать такой лед можно, нужно только построить ледокол достаточной силы. Это потребует миллионов, но это выполнимо».[76]

Так родилась идея мощного ледокола — покорителя Арктики. С той поры мысль о ледоколе неотступно преследовала Макарова. Он пользовался всяким случаем, чтобы обогатить свои познания о природе и жизни арктических стран, собирал сведения о полярных льдах, его свойствах и особенностях, детально изучал литературу об Арктике и описания полярных путешествий, производил опыты, знакомился с конструкцией ледоколов.

Макаров предвидел огромные затруднения в осуществлении своей идеи. Предстояла борьба не только с полярными льдами, но и с людьми, с рутинными взглядами на вещи. Помимо этого, сооружение ледокола потребует огромных средств, придется израсходовать миллионы рублей. Как быть? Выступить ни с того, ни с сего с предложением построить огромный полярный ледокол, это значило бы идти на риск, провалить все дело. Нужен был какой-нибудь веский предлог для оправдания больших затрат. И Макаров решил, что самым подходящим предлогом сможет оказаться сама экспедиция Нансена. Если от Нансена в течение трех лет не последует никаких вестей, это даст Макарову самый подходящий предлог выступить с предложением идти на выручку или розыски следов пропавшего путешественника. Тогда он и предложит свой проект. Но расчет этот не оправдался. Нансен благополучно вернулся после трехлетнего дрейфа. «Возвращение Нансена и «Фрама», — замечает Макаров, — лишило меня того предлога, который мог дать возможность собрать средства к постройке ледокола, и мне пришлось придумать другой мотив, на этот раз чисто коммерческий». Речь шла об открытии правильного грузового пароходного сообщения в летний период с сибирскими реками Обью и Енисеем, а также — балтийских портов с Петербургом в зимнее время.

Макаров решил действовать. Но первое его выступление потерпело полную неудачу. Он подал 13 января 1897 года морскому министру Тыртову записку, в которой высказывал следующие соображения: «Полагаю, что при помощи ледокола можно открыть правильные товарные рейсы с рекой Енисей… Также считаю возможным с ледоколом пройти к Северному полюсу и составить карты всех неописанных еще мест Северного Ледовитого океана… Содержание большого ледокола на Ледовитом океане может иметь и стратегическое значение, дав возможность нам при нужде передвинуть флот в Тихий океан кратчайшим и безопаснейшим в военном отношении путем…»[77]

Даже последний аргумент, казалось бы должный особенно заинтересовать морского министра, не произвел впечатления на Тыртова. «Морское министерство никоим образом не может оказать содействие адмиралу ни денежными средствами, ни тем более готовыми судами, которыми русский военный флот вовсе не так богат, чтобы жертвовать их для ученых, к тому же проблематических задач», — так отвечал Тыртов Макарову.

Неудача ничуть не ослабила энергии Макарова. Он добился разрешения прочесть доклад-лекцию в конференц-зале Академии наук академикам, профессорам и инженерам на тему о постройке мощного ледокола для плавания к устьям Оби и Енисея и в Финском заливе. Чтобы не испортить дела, Макаров вовсе не коснулся своей сокровенной идеи о достижении полюса, но зато много говорил о метеорологических, магнитных и других научных исследованиях, которые сможет осуществить ледокол во время плавания, чем расположил ученых и, прежде всего, присутствовавшего на докладе профессора Д. И. Менделеева.

Лекция Макарова имела успех. Почувствовав некоторую почву под ногами, он решил действовать смелее, искать поддержки в широких слоях общества. 30 мая 1898 года в Мраморном дворце состоялось экстренное заседание Географического общества, где Макаров повторил свою лекцию. Большой зал дворца был полон, хотя и пускали туда по особым пропускам. Послушать адмирала явились ученые, инженеры, офицеры, писатели, моряки военного и торгового флотов, представители печати, «пожаловали» также и некоторые члены императорской фамилии и многие высокопоставленные лица. Макаров основательно подготовился к выступлению. Для большей убедительности своих положений он иллюстрировал лекцию картами, чертежами, картинами и моделями ледоколов. К себе в помощники он привлек Ф. Ф. Врангеля, который должен был во вступительном слове к лекции Макарова ознакомить аудиторию с историей полярных исследований и природой Ледовитого океана. Сам же Макаров взялся рассказать о том, «что сделала техника по подобному делу и действительно ли ее успехи дают теперь возможность пробраться в северные широты не при посредстве одних только собак и прежних способов, а напролом, при помощи сильных машин, которыми человечество располагает для своих нужд».

«К Северному полюсу — напролом!» Такова была тема лекции Макарова. «Дело ледоколов, — начал он, — то есть таких пароходов, которые ломают лед, есть дело новое. Однако, то, что мысль новая, не может еще служить доказательством, что эта мысль неверная. Нужно считаться с цифрами, взвесить все, что дала техника в этом отношении, и тогда только решить вопрос — действительно ли льды Ледовитого океана могут быть взламываемы или же техника не доросла еще до этого?»

Далее докладчик отметил, что «дело ледоколов» зародилось у нас в России. Позже другие нации опередили нас, но может быть мы опять сумеем опередить их, если примемся за дело.

«Дело ледоколов зародилось у нас в России». Это замечание Макарова заслуживает особенного внимания.

Первый человек, которому пришла мысль активно бороться со льдом силой самих судов, был Петр Первый. Еще во время Выборгской операции 1710 года, по его приказанию, суда, «пустяся всеми парусами, лед разбили, а разбив стали на якорь»[78].

Макаров напомнил в своей лекции о кронштадтском купце Бритневе, поддерживавшем вплоть до глубокой осени пароходные рейсы между Кронштадтом и Ораниенбаумом. В 1864 году, желая продлить навигацию еще на несколько дней, Бритнев построил пароход с отлогим срезанным носом в расчете на то, чтобы он мог с полного хода взбираться носовой частью на льдину и продавливать ее своею тяжестью. Этот пароход сделал то, что невозможно было сделать никакими иными средствами: пароходное сообщение между Кронштадтом и материком было продлено на несколько недель. Опыт оказался настолько удачным, что изобретательный Бритнев по специально разработанным им чертежам через год заказал еще более усовершенствованный ледокольчик. В течение десятков лет пароходики делали свое дело. Идея Бритнева не привлекла тогда внимания и не была применена к судам более мощного тоннажа.

Как это неоднократно случалось уже в истории русской техники, отечественным изобретением, не получившим в царской России признания, воспользовались иностранцы. В 1871 году по всей Европе установилась чрезвычайно суровая зима. Не замерзавшие ранее порты покрылись ледяной коркой. В Гамбурге мороз в одну ночь сковал порт настолько сильно, что стоявшие у причалов пароходы вмерзли в лед. Это застало всех врасплох. Торговые компании понесли огромные убытки. Тут-то гамбургские моряки поддерживавшие рейсы с Кронштадтом, вспомнили о ледокольчиках Бритнева. Чтобы избежать повторения последствий суровой зимы на будущее время, немецкие инженеры в ту же зиму отправились в Кронштадт, чтобы на месте изучить конструкцию ледокольчиков Бритнева. Последний не только не сделал из своего изобретения секрета, но передал предприимчивым немецким инженерам чертежи ледокола. И вскоре же по типу бритневских самодельных ледоколов в Гамбурге сооружается более мощный ледокольный пароход, на который возлагается обязанность поддерживать навигацию в Гамбургском порту в течение всего года. Польза ледокола оказывается настолько очевидной, что вскоре там же сооружается второй, еще более сильный ледокол.

Ледоколом, как замечательной новинкой судостроения, заинтересовываются повсеместно, и вскоре подобные суда появляются почти во всех портах Балтийского и Северного морей, где они оказывают судам незаменимую помощь. В России также сооружают ледоколы, уже по типу гамбургских. Они появляются в Ревеле[79], Николаеве и Владивостоке. Из Европы идея перекочевывает в Америку, на Великие озера, и в Канаду. Такова была судьба изобретения скромного кронштадтского купца Бритнева.

В своей лекции в Мраморном дворце Макаров рассказал не только об изобретении Бритнева, но и о современных ледоколах, плавающих на озере Мичиган. Он привел массу фактов, примеров и цифр и доказывал, что России необходим мощный ледокол.

Он говорил: «Плавание по Ледовитому океану вызывается потребностями науки, но постройка двух ледоколов, в 6000 тонн каждый, потребует таких затрат, на которые для одних научных целей средств найти невозможно. К счастью, есть практические цели, которые также требуют постройки больших ледоколов. Самой природой Россия поставлена в исключительные условия. Почти все ее моря замерзают зимой, а Ледовитый океан покрыт льдом и в летнее время. Если сравнить Россию со зданием, то нельзя не признать, что фасад его выходит на Ледовитый океан. Туда стекаются главнейшие реки Сибири и туда мог бы идти весь сбыт богатой страны. Если бы Ледовитый океан был открыт для плавания, то это дало бы весьма важные выгоды. Теперь Ледовитый океан заперт, но нельзя ли его открыть искусственным путем?.. Ни одна нация не заинтересована в ледоколах столько, сколько Россия. Природа заковала наши моря льдами, но техника даст теперь огромные средства, и надо признать, что в настоящее время ледяной покрое не представляет более непреодолимого препятствия к судоходству».

Макаров предвидел огромные возможности для ледокола в будущем. Горячий сторонник планомерного изучения наших полярных окраин, Макаров утверждал, что ни научный прогресс в изучении отдаленных районов Арктики, ни, в частности, возможность плавания в Карском море немыслимы без деятельной помощи мощного ледокола. Увлечение Макарова идеей ледокола было настолько велико, что он вначале доказывал возможность достичь на ледоколе даже Северного полюса, идя «напролом». Как военный моряк, Макаров прекрасно сознавал также всю важность для России в военно-стратегических целях освоения Северного морского пути из Кронштадта в дальневосточные порты. Без «помощи мощного ледокола этот путь был бы невозможен.

Заканчивая свой доклад, Макаров произнес: «Я наметил три крупных дела, которые могут быть выполнены ледоколами:

1. Научное исследование всего Ледовитого океана, на котором огромная область в 2 тысячи верст длиною, в 1½ тысячи шириною ни разу не была посещена ни одним путешественником.

2. Открытие правильного грузового пароходного сообщения с Обью и Енисеем в летнее время.

3. Открытие правильного грузового пароходного сообщения с Петербургом в зимнее время».

По мнению Макарова, с помощью двух ледоколов в 6000 тонн водоизмещением и с машинами в 10000 сил все три цели могут быть достигнуты.

Лекция имела большой успех. Макаров выиграл серьезное сражение: главная задача была решена. Он привлек, наконец, внимание к своему проекту не только широких общественных кругов, но и, что самое трудное — кругов правительственных. В петербургских и провинциальных газетах появились подробные отчеты о лекции. Она была издана отдельной брошюрой, что еще более способствовало популяризации дела. Доброжелатели Макарова из провинции стали присылать ему сочувственные письма. Один из таких корреспондентов предлагал организовать всенародную подписку на постройку ледокола. По просьбе членов Географического общества и Кронштадтского Морского собрания лекция была повторена в этих учреждениях. Макаров торжествовал. Но до практического осуществление проекта было еще далеко. Быстро прошел общий подъем, надежды сменились разочарованиями, впереди предстояло много хлопот и огорчений.

Министр финансов С. Ю. Витте, заинтересовавшийся проектом Макарова, отлично понимал, что продление навигации в Петербургском порту ничего, кроме пользы морской торговле, принести не может. Еще большие выгоды он предвидел от организации морского пути к устьям сибирских рек. Ничего не понимая в условиях плавания во льдах, он обратился за консультацией к замечательному русскому ученому Д. И. Менделееву.

Менделеев дал самый благожелательный отзыв как о проекте, так и об его авторе. Этот отзыв имел решающее значение на судьбу проекта Макарова. Вигте обещал свою поддержку, но счел полезным, чтобы адмирал предварительно лично ознакомился с полярными льдами, отправившись в Карское море и далее на Обь и Енисей в ближайшую навигацию. Вскоре же состоялось свидание Макарова с Менделеевым. Они договорились по всем вопросам и совместно составили для министра докладную записку, где подробно объяснялась цель постройки будущего ледокола.

Макаров согласился с предложением Витте совершить экспедицию в Карское море и в Сибирь. Получив от морского министерства отпуск, Макаров стал собираться в путь. Он предполагал отправиться в плавание на крейсере первого ранга «Минин», устаревшем как боевой корабль, но обшитом броней и обладавшем сильной машиной, что вполне подходило бы для плавания в арктических широтах. Однако морское министерство, по привычке подозрительно относившееся к очередной «затее» Макарова, категорически отказалось предоставить ему крейсер. Пришлось искать другой способ достижения цели.

Все же 29 июня 1897 года Макаров отправился в путь. Ехал он через Швецию. В окрестностях Стокгольма находился в это время на покое знаток полярных льдов профессор Норденшельд. Прибыв в шведскую столицу, Макаров направился к нему. Норденшельд приветствовал идею создания мощного ледокола и подтвердил выводы Макарова об условиях образования полярных льдов.

— Я не вижу причин, — сказал Норденшельд Макарову, — почему было бы невозможно с помощью сильных ледоколов разбивать льды в Ледовитом океане.

Глыбы, составляющие торос, — пояснил он, — спаяны между собою весьма слабо, подводные же глыбы почти вовсе не спаяны. И если водяной струей переднего винта удается сдвинуть с пути подводные глыбы речного тороса, то нельзя сомневаться. что глыбу полярного тороса можно сдвинуть подобным же способом.

Дальнейший путь Макарова лежал в Норвегию, где он должен был сесть на пароход. В Гаммерфесте, еще до выхода в задуманное плавание, Макаров встретился с капитаном Отто Свердрупом, бывшим командиром нансеновского «Фрама». Оказалось, что ныне Свердруп — капитан того самого парохода «Лафотен», который привлек внимание Макарова тем, что отправлялся очередным рейсом на Шпицберген. Макаров решил сходить на Шпицберген на «Лафотене». В продолжение шести дней, ушедших на рейс туда и обратно, Макаров успел вдоволь наговориться со Свердрупом и узнать от него много нужного и интересного. Свердруп полностью подтвердил все высказывания Норденшельда и добавил, что ледяной покров Ледовитого океана даже в начале лета не представляет сплошного поля, а состоит из отдельных островов большей или меньшей величины. Вообще же, — добавил капитан, — летние полярные льды, по большей части, весьма слабы. В доказательство Свердруп припомнил случай, как однажды «Фрам», обладавший машиною всего в 200 сил, решив пробиваться сквозь льды, благополучно одолел пространство в 180 миль. В дневнике Макарова мы находим такую запись: «Ежедневно разговариваю со Свердрупом о плавании с ледоколами в Ледовитом океане и все более и более убеждаюсь в полной возможности плаваний, в особенности летом, ибо в это время лед состоит из островов…»

Вернувшись в Гаммерфест, Макаров застал ожидавший его пароход «Иоанн Кронштадтский», на котором он 14 июля 1897 года и отправился через Карское море к Енисею. По пути к «Иоанну Кронштадтскому» присоединилась целая флотилия судов англичанина Попхэма, ежегодно доставлявшего грузы к Енисею.

Караван судов отправился из Вардэ 7 августа и, нигде по пути не встречая льдов, через четверо суток вошел в устье Енисея. Опыта плавания в ледовых условиях, как этого ему хотелось, Макаров по существу не получил, так как навигация 1897 года в ледовом отношении была на редкость благоприятна. Однако сведения, собранные им от бывалых моряков об условиях плавания во льдах, были чрезвычайно ценны.

Когда «ледовое» плавание закончилось, Макаров сел в Гольчихе на пароход «Дельфин» и отправился вверх по Енисею. Он посетил Енисейск, затем Красноярск, потом по пути из Сибири побывал в Томске, Тобольске, Тюмени. Пользуясь случаем, Макаров всюду выступал с докладами о перспективе развития Северного морского пути и в связи с этим — о значении ледокола. Местные купцы сочувственно относились к планам Макарова, но дать денег на постройку ледокола отказались.

Сибирская экспедиция продолжалась два с половиной месяца. 19 сентября 1897 года Макаров верлулся в Петербург. Все собранные им в пути материалы, научные наблюдения и сведения о местной торговле Макаров изложил в обширном отчете министру.

Живой отклик, который нашли повсюду выступления Макарова, газетные статьи и заметки, корреспонденция из-за границы, частные разговоры, все это служило доказательством, что речь идет о подлинно полезном и нужном для государства деле. Витте решил ассигновать крупную сумму на постройку ледокола. Разумеется, интересы науки не очень волновали министра.

Брошенное Макаровым замечание, что возможно будет «перебросить с помощью ледоколов военный флот Северным морским путем в Тихий океан», приобрело в связи с напряженной обстановкой на Дальнем Востоке в глазах министра особое значение. Он настолько увлекся возможностью выслужиться перед царем с помощью осуществления идеи Макарова, что пытался впоследствии присвоить себе инициативу самого дела. В своих мемуарах он не смущаясь писал: «В 1897 г., а именно в конце этого года, был по моей инициативе заказан ледокол «Ермак».

Предполагалось соорудить два ледокола. Но первоначально необходимо было убедиться, насколько окажутся правильными сделанные Макаровым расчеты. С этой целью решили построить пробный ледокол. Под председательством Макарова была образована комиссия для выработки технических условий, которым должен удовлетворять ледокол. В комиссию вошли Д. И. Менделеев, инженеры Янковский и Рунеберг, Ф. Ф. Врангель и другие. Среди членов комиссии не было ни одного полярника, а потому, по настоянию Макарова, был приглашен из Норвегии недавний его спутник в плавании на Шпицберген капитан Свердруп. Подробно обсудив технические условия, которым должен был удовлетворять будущий ледокол, комиссия предложила привлечь к участию в конкурсе три крупнейшие европейские судостроительные фирмы: немецкую «Шихау» в Эльбинге, датскую «Бурмейстер» в Копенгагене и английскую «Армстронг» в Ньюкастле». Из присланных вскоре проектов лучшим оказался, проект завода Армстронга. Деньги на постройку фирма запросила не маленькие — 1500000 рублей, но обещала спустить ледокол на воду через десять месяцев. Помимо этого, фирма «Армстронг» предусматривала увеличение запасов угля на ледоколе сверх конкурсных условий с помощью спроектированного дополнительного бункера. Комиссия решила передать заказ фирме «Армстронг». На Макарова возлагались заключение договора, наблюдение за постройкой и детальная разработка чертежей и спецификаций.

Для Макарова наступили страдные дни. Дело было новое, он сознавал всю ответственность, которую брал на себя, утверждая и доказывая, что его детище сможет стать покорителем Арктики. Недругов во флоте было у него немало. Малейшая неудача, ничтожное упущение даст им повод опорочить его идею, разрушить с таким трудом начатое дело. Макаров, как мог, старался обезопасить себя от будущих неприятностей. Прежде всего он установил самый жесткий контроль за работой верфи. Он был настолько требователен, что несколько раз дело чуть не доходило до разрыва. Но фирма, не желая упускать выгодный заказ, уступала справедливым требованиям адмирала. «Хотя проектирование частей, — пишет Макаров, — и было предоставлено заводу, тем не менее контроль наш этим не устранялся, и все главные чертежи просматривались мной». Макаров хорошо знал судостроительное дело еще со времен совместной работы с Поповым. Разумеется, корабль, которому предстояло прокладывать путь в тяжелых арктических льдах, должен был отличаться особой прочностью. Но принятые в кораблестроении нормы прочности не гарантировали корабль от повреждений и пробоин. Забота о непотопляемости корабля путем устройства в нем водонепроницаемых переборок была поэтому одной из самых насущных забот Макарова. «Контрактом с заводом Армстронга, — вспоминает Макаров, — я выговорил одно весьма важное условие, которое до меня никогда не вводилось даже на судах военного флота, а именно: я выговорил, что все главные и второстепенные отделения должны быть опробованы наливанием их водою до уровня верхней палубы».

Требования Макарова все же выполнялись верфью. Повидимому фирма была заинтересована не только в доходах от такого крупного заказа, но имела в виду и ту славу, которую принесет ей постройка первого в мире мощного ледокола. Эта слава впоследствии, конечно, поможет получить новые выгодные заказы, — рассуждали владельцы фирмы.

Макаров отмечал, что испытания построенного судна были выговорены им суровые. Конструктор добился права производить пробу в любой части Ледовитого океана, разбивая лед какой угодно толщины. По условиям, ледокол во время пробы можно было направлять на лед с полного хода.

В конце 1897 года договор был подписан, верфь приступила к работе. В феврале следующего года Макаров вторично отправился в Англию следить за постройкой. Одновременно он воспользовался отпуском, чтобы осмотреть и ознакомиться с работой и конструкциями наиболее примечательных ледоколов в Европе и Америке.

При осмотре он беседовал с капитанами и инженерами и подробно расспрашивал их, как они борются со льдами, каковы качества и особенности их кораблей. Расспрашивать людей и получать от них в короткое время массу нужных ему сведений Степан Осипович умел очень хорошо.

Когда на обратном пути Макаров вновь посетил Ньюкастль, он убедился, что огромное днище уже выложено во всю длину, высоко вздымаются с обеих сторон шпангоуты, подвозятся гигантские стальные плиты для обшивки корпуса. Макаров с молотком в руках обошел все днище, проверяя качество и прочность креплений.

1 апреля 1898 года адмирал вернулся в Петербург.

Здесь от постоянных мыслей о ледоколе его отвлекали основные, официальные обязанности командира эскадры.

Весной 1898 года, лишь только устье Невы и Финский залив освободились ото льдов, на Большой Кронштадтский рейд вышла в полном составе практическая эскадра Балтийского моря под флагом вице-адмирала Макарова. Начиналось учение — страдная пора в жизни флота. Дел и забот было много, но думы о ледоколе попрежнему не покидали Макарова. Прежде всего надо было кому-то поручить наблюдение за работой, неусыпный надзор за точным соблюдением всех договорных условий и пунктов. Перебрав в памяти всех хорошо известных ему моряков, пригодных для выполнения этой нелегкой задачи, Макаров остановился на капитане второго ранга Михаиле Петровиче Васильеве[80], энергичном, исполнительном моряке: «На него можно было положиться как на самого себя, он завершит постройку и станет моим заместителем», — решает Макаров и обращается к министру с просьбой назначить Васильева командиром строящегося ледокола.

Просьба Макарова была удовлетворена, и М. П. Васильев отправился в Ньюкастль. Встал вопрос о названии корабля, и Макаров предложил назвать его «Добрыня Никитич», но в конце концов утвердили другое название — «Ермак». Предполагалось, что стальной корабль так же успешно пройдет через сибирские ледовые морские окраины, как удалось сделать это легендарному землепроходцу на суше.

На эскадре, несмотря на занятость, Макаров все же находил время для ведения исследовательской работы. Мысль о возможности получения пробоины при плавании во льдах беспокоила адмирала, и старая забота о непотопляемости судов возникла перед ним с новой силой. Он заказал цинковую модель ледокола «Ермак». Модель имела точно такие же водонепроницаемые отделения, как и на большом, строящемся «Ермаке». Можно было, по желанию, любое отделение наполнить водою и наблюдать, какую перемену это произведет в крене и диференте[81] корабля. Для этих опытов требовалось, конечно, чтобы модель находилась на воде. В адмиральском помещении на флагманском корабле находилась ванна, в которой Макаров почти ежедневно производил испытания модели. Опыты дали крайне интересные и наглядные результаты. Так, выяснилось, что даже в том случае, когда водой заполняются три главные, кормовых отсека, корма держится достаточно высоко над, водой и корабль не тонет. Насколько эти исследования были важны и принесли пользу, свидетельствует случай с «Ермаком» во время первого его пробного плавания в Арктику. «Ермак» получил серьезную пробоину, и носовое его отделение наполнилось водой. Но благодаря водонепроницаемым переборкам, испытанным на модели и введенным на корабле, Макаров продолжал плавание во льдах и совершил благополучно длительный переход от Шпицбергена до Ньюкастля.

В середине сентября эскадра закончила плавание, и Макаров снова отправился в Ньюкастль. Постройка подходила к концу. Сформированная для «Ермака» команда и командный состав уже находились на месте. Макаров тщательно ознакомился с работами, побывал решительно всюду, проверил каждое крепление, исследовал крепость водонепроницаемых переборок, изоляцию. «Весь ледокол бородой обмел!» — добродушно шутили матросы, среди которых бородатый адмирал вскоре приобрел величайшую популярность. Свое судно матросы окрестили: «Ермак Степаныч». Не меньшим уважением Макаров пользовался и среди англичан — строителей-инженеров, мастеров и рабочих. Они с восхищением отзывались о глубоких знаниях русского адмирала в кораблестроительном искусстве. Особенно их удивляла быстрота, с которой Макаров разрешал такие затруднения, перед которыми становились в тупик опытные английские инженеры.

«Приходя с утра на работу, — замечает Макаров, — я целый день был занят тем, что решал различные возникавшие вопросы. Их было без счета, причем иногда приходилось обсуждать решение с главным строителем, иногда с мастерами, а иногда и с мастеровыми. Несмотря на спешность решений, ни разу не приходилось перерешать вопрос».

Дело шло очень хорошо, на совесть трудились рабочие.

Все же «Ермак» был спущен на воду на месяц позже срока. 17 октября 1898 года, в присутствии огромной толпы зрителей, расцвеченный флагами огромный корпус «Ермака» дрогнул и стал медленно сползать со стапелей в воду. Спуск прошел благополучно.

Макаров не присутствовал при спуске. Только в декабре адмиралу удалось отлучиться ненадолго из Петербурга в Ньюкастль. Началась проба водонепроницаемых переборок на свободной воде. Отделения, в том числе котельное и машинное, наполнялись водой до уровня верхней палубы. Переборки выдержали испытания. Расчеты Макарова полностью оправдались. После этого начались испытания корабля и механизмов. «Ермак» удовлетворил требованиям контракта, машины развили при пробе мощность в 11,960 индикаторных сил и дали ход в 15,9 узла[82]. Были испробованы и вспомогательные машины, установленные на случай аварии главных машин и разобщенные с ними переборками. Они дали скорость хода в 6,7 узла[83].

В особенности судостроителей интересовали мореходные качества «Ермака». Когда свежий ветер развел значительную волну, «Ермак» вышел в открытое море. Плоскодонный, с наклонными бортами, без килей, ледокол закачался так сильно, что пришлось вернуться в гавань.

Макаров предвидел это неудобство, неизбежное на корабле подобной конструкции, но все же не думал, что его «Ермак» будет так сильно качаться. Чтобы уменьшить качку, Макаров соорудил особую водяную камеру, установив ее поперек корабля[84]. Но насколько такая камера будет подходить к конструкции «Ермака» и какие она должна иметь размеры, — все это необходимо было еще испробовать.

По настоянию Макарова, эти опыты были организованы на модели «Ермака» в опытном морском бассейне в Петербурге, и выяснили, что цистерна действительно уменьшает размахи корабля. Когда настоящая цистерна была установлена на «Ермаке» и он в свежую погоду вторично вышел на пробу, все убедились, что качка стала значительно слабее. Дополнительно на «Ермаке», по указаниям Макарова, было сделано еще множество других конструктивных улучшений и приспособлений.

Заводские испытания «Ермака» были закончены, и 20 февраля 1899 года состоялась приемка. Все неполадки и недочеты быстро исправили. Предстояло самое главное: померяться силами со льдами. Подняв коммерческий флаг, «Ермак» 21 февраля вышел в море. Путь лежал в родной Кронштадт. В Северном море порядком «трепануло», «Ермак» тяжело зарывался в волну, но качка была сравнительно легкой: цистерна значительно помогала. Минуя мыс Скаген и далее через пролив Большой Бельт, вошли в Балтийское море.

Вечером 28 февраля, когда находились вблизи от Ревеля, вахтенный доложил, что видит впереди тонкую полоску льдов. Утром на другой день вошли в сплошные ледяные поля. Стоя на мостике, адмирал напряженно следил за схваткой «Ермака» с ледяной стихией. Еще в Ньюкастле до него дошли слухи, что нынче лед в Финском заливе очень тяжел и разбить его нет никакой возможности. Такие сведения обязывали к особому вниманию и осторожности. Вначале лед легко уступал напору стального гиганта, шедшего со скоростью семи узлов. Но постепенно лед становился крепче, появились внушительные нагромождения. Идти становилось все труднее. Невдалеке от острова Гогланда «Ермак», войдя в тяжелое поле, принужден был в первый раз остановиться. Дали задний ход, немного отошли и снова, полным ходом вперед, изо всей силы ударили в то же место и с тем же результатом. Как ни бились, ничего не выходило, а ведь балтийские льды — не арктические. Что же будет в Арктике? — мысленно спрашивал себя Макаров. Крайне утомленный, спустился он в каюту отдохнуть. «Все мы в это время, — замечает Макаров, — были очень неопытны в деле ломки льда, и насколько было приятно новое впечатление хода по 7 узлов через толстые льды, настолько остановка ледокола произвела на всех тяжелое впечатление».

Чтобы выбраться из ледового плена, Макаров приказал накачать воды в носовое отделение. Расчет его был таков: от тяжести воды нос осядет ниже и обломает под собою лед. Затем следует перекачать воду в кормовое отделение и дать полный ход назад, нос тогда будет освобожден и корабль сможет сдвинуться назад. Макаровский расчет оправдал себя вполне. После перекачки воды «Ермак», к общей радости, действительно медленно пополз назад. Тогда отошли в сторону от трудного места и стали пробираться более легкими льдами по шести-семи узлов.

Без особых приключений шли дальше, постепенно продвигаясь вперед.

В Кронштадте в это время мало верили, что «Ермак», сокрушив лед, толщина которого в эту зиму была свыше метра, достигнет Большого Кронштадтского рейда. Но «Ермак» пробивался в поле сплошного льда, заполнившего Финский залив от одного берега до другого, приближаясь к Кронштадту. По пути корабль встречало много рыбаков. Они, привычные и опытные располагались на льду как дома — с будками, лошадьми, санями и собаками. Иногда ледокол проходил от них совсем близко. Увидев ползущий по льду пароход, люди бросали работу, бежали поблизости от ледокола и безустали кричали «ура!».

К перекачиванию воды с носа на корму или с одного борта на другой приходилось прибегать неоднократно, так как ледокол часто застревал во льду. Иногда, кроме этого, приходилось завозить ледовый якорь, закреплять его и затем подтягиваться на лебедке. Моряки быстро осваивали ледовое плавание. Сильные удары об лед, после которых «Ермак» часто останавливался, никого уже не беспокоили. Вода для перекачки была наготове. Быстро приступали к этой операции или завозили якорь и освобождали корабль. Прокладывали канал довольно медленно, идя со скоростью не более двух-трех узлов. Невдалеке от Толбухина маяка остановились для приема лоцмана из деревни Лебяжье. Лоцман впервые в истории мореходной практики подъехал к борту «Ермака» на лошади, запряженной в сани.

Вдали виднелся Кронштадт. Там уже заметили приближение ледокола. Быстро разнеслась по городу волнующая весть. Люди массами стали стекаться на набережную. Обыкновенно при заходе в гавань большого парохода ему помогают несколько буксиров. «Ермаку» приходилось действовать вполне самостоятельно, притом в совсем неизученных еще условиях. Никто не знал, насколько крепок лед вблизи берега, как станет он ломаться, возможно ли по льду подать конец на берег, не будет ли зажат ледокол в воротах при входе в гавань и т. д. Возможны были всякие неожиданности.

Встреча ледокола началась гораздо раньше, чем предполагал Макаров. Лишь только «Ермак» прошел Толбухин маяк, расположенный невдалеке от Кронштадта, к ледоколу бойко подбежали на лыжах солдаты и приветствовали его криками «ура». Еще более был удивлен Макаров, когда увидел, что навстречу «Ермаку» двигались по льду толпы народа, причем многие ехали на лошадях и даже на велосипедах. Люди торопились взглянуть на корабль, который смело и уверенно проложил себе дорогу через льды.

Пришлось уменьшить ход, чтобы людям, окружившим корабль, не пришлось бежать. «Ермак» ломал лед с глухим треском. Его могучий нос мягко, как в масло, врезался в лед и подбирал его под корпус, не производя вокруг трещин. За кормой извивался неширокий водный канал, заполненный разбитыми кусками льда. Толпа все росла и ближе продвигалась к ледоколу. Всем хотелось рассмотреть самого творца «Ермака», стоявшего на верхнем мостике и отдававшего приказания. А Макаров в эту торжественную минуту больше всего опасался как бы не произошло беды: а что если лед не выдержит тысячной толпы и обломится. Но все обошлось благополучно. Подходя к Купеческим воротам, «Ермак» стал салютовать. Белые клубки порохового дыма вылетали то с правого, то с левого его борта. С расположенного на краю Купеческой гавани форта грянуло «ура». С «Ермака» отвечали тем же. С броненосца «Пересвет», стоящего на швартовах у стоянки, доносились звуки марша. Кронштадтская газета «Котлин» на другой день поместила статью своего корреспондента. Он писал: «Встречавшая толпа все более и более наэлектризовывалась. Я думаю, что мало кто в эту минуту отдавал себе ясный отчет о всей важности события, но все единодушно приветствовали новый блестящий подвиг человеческого ума и энергии. В каждом из присутствующих невольно поднималось чувство гордости за нас, русских, что из нашей среды нашлись люди, не только способные делать теоретические выводы, но на деле доказывать и подтверждать идеи, открывающие новые горизонты. Многие скептически относились к «Ермаку», многие не верили в его силу, несмотря на легкость, с которою он преодолевал ледяной покров. Вселяется убеждение, что какой бы толщины ни был лед, он больше не будет прекращать торговли, не будет запирать Балтийский флот на 6 месяцев, и мы в Кронштадте будем так же близки к свободному морю, как и прочие государства. Теперь нет времени перечислять все случаи практического применения «Ермака», но мы были только свидетелями его победы и шлем свои пожелания счастливой и долгой работы «Ермаку» на пользу родного флота и на славу его инициатору и тем, которые способствовали его осуществлению. «Ермак» уже не мечта, а, совершившийся факт. Зрелище, увиденное нами вчера, было поистине грандиозное, о котором на всю жизнь сохранится воспоминание».

«День 4 марта, — писал Макаров, — будет надолго у меня в памяти».

Создатель «Ермака» получил множество приветственных телеграмм из различных городов России.

Д. И. Менделеев так приветствовал его: «Лед, запирающий Петербург, Вы победили, поздравляю. Жду такого же успеха в полярных льдах. Профессор Менделеев».

Недолго отдыхал «Ермак» в Кронштадте. Вскоре же потребовалась его помощь и притом самая неотложная. Около Ревеля затерло льдами одиннадцать пароходов. Вышедший к ним на помощь ревельский ледокол «Штадт Ревель» был также затерт. Пароходы и люди находились в серьезной опасности. «Ермаку» было поручено спасать пароходы. Когда ледокол приблизился к ним, стало ясно, что подойти прямым курсом невозможно, а потому Макаров решил разбить весь лед, который отделял пароходы от свободной воды, плескавшейся невдалеке. Для этого ледокол стал взламывать огромные глыбы льда, описывая вокруг каравана постепенно суживавшиеся круги. Маневр удался: когда «Ермак» закончил четвертый обход, лед разошелся и пароходы вышли на свободную воду. «Это была очень красивая картина, и вся операция продолжалась, полчаса», — с удовлетворением замечает Макаров. Утром следующего дня «Ермак» входил в Ревельскую гавань, за ним в кильватер тянулись двенадцать пароходов. Эффект, произведенный в городе этой операцией, был очень велик. Многолюдная толпа, высыпавшая на набережную, приветствовала возвращение каравана. Благодарностям со стороны городских властей не было конца. На «Ермак» являлись депутации с подарками, произносились речи, устраивались банкеты. «Действия ледокола «Ермак» под Ревелем, — замечает Макаров, — были тогда новинкой для публики, и из Ревеля ежедневно телеграфное агентство посылало известия во все концы России о работе ледокола. Мне потом передавали люди, никогда меня не знавшие, что они в это время в газетах прежде всего искали новостей об «Ермаке» и чувствовали себя разочарованными, если известий было мало или они были недостаточно полны. «Ермак», действительно, в это время был самою интересною новостью». В достопамятный ревельский поход «Ермак» освободил в общей сложности двадцать девять пароходов. Это первое серьезное «коммерческое» испытание ледокола принесло ему огромную популярность не только в России, но и за границей. Вместе с тем возрастала популярность и самого Макарова. Его портреты, биографические сведения о нем, открытки с изображением «Ермака» и описания ревельского похода сделались на время злободневной темой для печати всего мира. Петербуржцы выражали все более настойчивое желание как следует познакомиться с ледоколом. Когда после ревельского похода Макаров прибыл в Кронштадт, ему было приказано привести «Ермак» в Петербург.

Поход «Ермака» в Петербург через морской канал представлял дело далеко не легкое. Необходимо было принять все меры предосторожности, чтобы не сесть на мель при входе в канал, где лед, как оказалось, сорвал много вех, обозначающих фарватер. Шли с большим риском, возникала даже мысль: не вернуться ли, пока не поздно, назад в Кронштадт. Лоцман посоветовал Макарову наиболее узкую, опасную часть фарватера пройти полным ходом. Это удалось.

Уже вечерело, когда «Ермак» плавно подошел к Николаевскому мосту[85]. Освещенный лучами заходящего зимнего солнца могучий корпус ледокола выглядел величественно. Следовавшие за ним четыре портовых парохода казались небольшими суденышками.

Появление «Ермака» огромная толпа, заполнившая обе набережные, встретила дружным криком «ура». Многие, вооружившись биноклями, пытались разглядеть бородатого адмирала, стоявшего на мостике в легкой шинели.

Восторг, с которым встречала «Ермака» в Петербурге многотысячная толпа, собравшаяся на набережной Невы, был необычаен. С любовью глядели люди на огромный корабль, у многих на глазах стояли слезы. Всех охватило чувство гордости за русского моряка, сумевшего создать такой корабль, которому, как всем тогда казалось, не страшны никакие льды, хотя бы на самом Северном полюсе. Впрочем, большинство имело о Северном полюсе весьма смутное представление.

Адмирал Макаров и «Ермак» приобрели всюду огромную популярность.

На ледоколе, за время его трехдневной стоянки в Петербурге, побывали тысячи народу. Никому не отказывали. Все газеты были заполнены сообщениями и статьями о ледоколе и его создателе. Однако зачастую эти сообщения были преувеличенными, статьи неосновательными, а предположения о возможностях «Ермака», высказываемые в статьях, — фантастическими. Это в значительной мере обусловливалось непониманием большинством авторов сути дела. Им казалось, что при наличии такого мощного ледокола проблема полярного мореплавания разрешается просто. Столетние и бесплодные усилия тысяч смельчаков проникнуть в недра Арктики становятся достоянием истории. Открываются блестящие перспективы: достижение Северного полюса, освоение пути через полюс во Владивосток, открытие морского пути вдоль сибирских берегов с выходом в Тихий океан и прочее. Стоит только организовать как следует разведывательную экспедицию на «Ермаке» — и все будет достигнуто.

Результаты преувеличенных надежд сказались очень скоро. Стоило только «Ермаку» при пробных плаваниях в Арктику потерпеть первую неудачу, как отношение к Макарову и «Ермаку» резко изменилось как в печати, так и в правительственных кругах.

Когда Макаров убедился, что в обществе и в прессе царит заблуждение и от него, не побывавшего еще со своим ледоколом в полярных льдах, ожидают несбыточных подвигов, он выступил с официальным опровержением, в котором доказывал, что пути через Арктику еще не изведаны, арктические льды не изучены и никто никогда не испытывал ломки полярного льда в высоких широтах. А потому, — заявлял Макаров, — не создавая планов на будущее, необходимо предварительно испытать «Ермака» в борьбе с тяжелыми арктическими льдами, где-нибудь в районе Шпицбергена, на пути в Сибирь, в ледовом Карском море. Научную сторону экспедиции необходимо обставить возможно полнее, чтобы ученые различных специальностей могли бы во время плавания производить необходимые наблюдения. Макаров полагал также, что «Ермаку» следует идти в северные широты с таким расчетом, чтобы оставалась полная возможность в течение одного сезона вернуться назад тем же путем. Что же касается последующего плавания Северным морским путем в Тихий океан, то Макаров полагал, что один ледокол не сможет справиться с этой задачей, а потому для ее решения придется построить второй подобный корабль.

Заявление Макарова явилось для многих холодным душем.

Как бы то ни было, предстояло испытать качество ледокола во льдах Ледовитого океана. План похода был такой: в середине мая, когда Балтийское море освободится ото льдов, «Ермак» отправляется в Ньюкастль, где остается дней на десять. Здесь ледокол после осмотра подготовится к полярному плаванию. В начале июня «Ермак» прибудет в Екатерининскую гавань в Кольском заливе и оттуда пойдет через Карское море на Енисей в сопровождении небольшого парохода финляндского пароходного общества. Назначение парохода — обследовать мелководные места в устье Енисея. Закончив работу в Карском море, «Ермак» вновь возвратится на Мурман, заберет полный груз угля и отправится во льды у западной стороны острова Шпицберген.

Когда проект был утвержден, Макаров приступил к приготовлениям. Морское министерство взялось снабдить экспедицию продовольствием и дало на ледокол второй паровой катер. Одежда, охотничьи принадлежности, ледовые шлюпки, кинематографический аппарат и многое другое пришлось купить за счет членов экспедиции. После этого Макаров принялся за организацию научной части. Научные исследования он хотел обставить возможно лучше. Д. И. Менделеев, весьма сочувственно относившийся как лично к Макарову, так и к его идее использования ледокола, обещал оказать помощь экспедиции при подборе научных работников и в приобретении необходимых приборов.

Однако впоследствии Менделеев и Макаров разошлись во мнениях по ряду вопросов организации экспедиции, и их отношения друг к другу охладели.

Собираясь в поход, Макаров, как человек расчетливый и предусмотрительный, готовился ко всякого рода неудачам, почти неизбежным в деле новом, большом и никем еще не изведанном. Но широкая публика и невежественная пресса не хотели и слышать о действительных трудностях, которые могли возникнуть перед «Ермаком» и его командиром. «Им и море по колено», — недовольно замечал Макаров. В газетах вдруг появилось известие, что ввиду отправления «Ермака» прямым рейсом во Владивосток, письма на Дальний Восток следует адресовать на «Ермак». Он-де быстрее их доставит по назначению. И письма стали поступать на борт ледокола сотнями. Раздраженный адмирал принужден был написать опровержение, разъясняя, что никакого плавания во Владивосток «Ермак» совершать не собирается.

Опасаясь новых недоразумений, Макаров решил поскорее отправиться в море. Об уходе он сообщил всего лишь нескольким друзьям и знакомым.

Без всяких торжественных проводов «Ермак» 8 мая 1899 года вышел в далекое плавание.

В Ньюкастле техники завода Армстронга, подробно осмотревшие ледокол, сделали кое-какие исправления в корпусе корабля. Машины оказались в полной исправности. В Тромсе ледокол прибыл 3 июня. Его ожидал здесь известный ученый-геолог Э. В. Толль[86], приглашенный Макаровым для участия в плавании, и лоцман Ольсен, нанятый русской шпицбергенской градусной экспедицией для проводки «Ермака» на Шпицберген. Дело в том, что Макаров обещал оказать этой экспедиции помощь в проводке ее судов через шпицбергенский Стуре-Фиорд. Однако к условленному сроку суда экспедиции не прибыли в Тромсе, а Макарову был дорог каждый день. К тому же лоцман Ольсен, хорошо знакомый со шпицбергенскими фиордами, сообщил Макарову, что для такого крупного корабля, как «Ермак», плавание в Стуре-Фиорде представляет большую опасность, так как дно имеет там шхерный характер и неровные глубины. Макаров не смог поэтому оказать обещанной помощи академику Чернышеву[87], возглавлявшему шпицбергенскую градусную экспедицию. «Мне было крайне тяжело отказаться от содействия шпицбергенской экспедиции, — замечает Макаров, — но я не считал себя в праве рисковать «Ермаком». Мой отказ вызвал целую бурю несправедливых негодований, и в газетах появились заметки, которых нельзя было ожидать от ученых людей».

4 июня «Ермак» вышел из Тромсе на Шпицберген. Свежий ветер развел крупную волну, но корабль держался превосходно. Три дня плыли моряки, не встречая льда. В полночь на 8 июня в широте 78°00′ и долготе 9°52′ появились первые его признаки.

Предстояла серьезная схватка с полярным льдом. Все на корабле, и прежде всего сам Макаров, находились в приподнятом настроении, как перед сражением.

Почти всю ночь из адмиральской каюты раздавались гулкие равномерные шаги. Адмирал волновался.

В самом деле! Трудно оставаться спокойным, когда завтра «Ермаку» придется держать экзамен, от результатов которого зависит все его будущее.

В 5 часов утра Васильев постучался в каюту адмирала и доложил, что впереди показались сплошные льды. Макаров, быстро вышел наверх и приказал поднять пары во всех котлах. Была изморозь и туман, дул умеренный ветер с юга и разводил порядочную зыбь. Сквозь клочья расползавшегося тумана кое-где просвечивали мощные льдины, о которые разбивался прибой. Зловещая картина!

После недолгого колебания Макаров приказал полным ходом идти вперед.

Все ближе и ближе подходил ледокол к бесконечному ледяному полю. И только перед тем, как стальной нос ледокола уже готов был взобраться на льдину и проломить ее, Макаров быстрым движением скинул меховую ушанку и размашисто перекрестился.

Сильный удар заставил многих упасть. Слегка покачиваясь, ледокол вполз на льдину и с оглушительным треском проломил ее. Затем рванулся и, как ни в чем не бывало, пошел дальше, ломая ледяную кору и далеко разбрасывая осколки. Льды послушно раздвигались и пропускали «Ермака». Три могучих винта подгребали куски льда и пенили воду.

Лицо адмирала преобразилось до неузнаваемости. И тени суровости не было на нем теперь. Он разглаживал рукой свою бороду и русые большие усы, глаза его, казалось, ласково улыбались.

— Так… так, Ермаша, так, родной! — вполголоса говорил он. — Наддай еще маленько… вот так… Не выдай! Оправдай меня перед страной и народом…

В своем дневнике Макаров потом записал: «Первое впечатление было самое благоприятное: льды раздвигались и легко пропускали своего гостя!»

Однако корабль вздрагивал от ударов о лед слишком сильно, корпус его трясся, как в лихорадке. Это начинало несколько беспокоить адмирала. К тому же передний винт действовал как бы толчками и поминутно останавливался.

Разница между льдом, который «Ермак» крошил в Балтийском море, и здешним — огромная. В Балтике лед распадается на мелкие куски и собирается настолько густо, что корабль останавливается. Здесь же, в Арктике, лед растрескивается на отдельные глыбы, среди которых можно двигаться, но зато толчки этих глыб настолько сильны, что вызывают невольные опасения за целость корабля.

Так совершилась первая встреча с полярными льдами.

Собравшиеся на палубе моряки с восхищением наблюдали поразительную по грандиозности и красоте картину. Мощный лед яркосинего цвета с оглушительным треском разламывался от ударов ледокола, медленно продвигавшегося вперед, на огромные глыбы. Обмерив одну из них, убедились, что толщина льда более четырех метров.

Все глубже забирался «Ермак» в гущу торосистых полей. На корабле кипела работа. Весь научный персонал экспедиции был занят делом. Лейтенант Шульц измерял глубины: пришлось размотать 1075 метров троса, прежде чем лот достиг дна. Лейтенант Ислямов с инженером Цветковым доставали с различных глубин воду и отмечали ее температуру. Астроном Кудрявцев, он же физик, определял удельный вес воды, а штурман Эльзингер, спустившись на лед, занялся распилкой большой глыбы, с целью выяснить ее крепость и структуру. Распилить глыбу было нелегко. На целых полчаса задержался «Ермак» на месте, пока был отпилен и поднят на палубу кусок льда весом в четыре тонны. Тут же художник Столица быстро заносил на полотно причудливые очертания торосов. По временам раздавались ружейные выстрелы. Это Толль стрелял по неизвестно откуда взявшимся птицам.

К Макарову подошел механик и несколько встревоженным голосом доложил, что обшивка корпуса сильно вибрирует и в нескольких местах показалась течь. Макаров приказывает остановиться и посылает капитана Васильева спуститься в трюм и выяснить, в чем дело. Никаких повреждений обнаружено не было. Вероятно течь появилась от вибрации и сотрясения корпуса при ударах о льдины. Когда «Ермак» выбрался изо льдов и вышел на свободную воду, течь прекратилась. Макарову стало ясно, что крепость корпуса не соответствует испытываемым толчкам при столкновении со льдами. Решив проверить сделанный им вывод, он приказал вновь войти во льды «для того, чтобы обстоятельнее прощупать, в чем заключаются недостатки ледокола». Вторичная проба дала те же результаты, с той лишь разницей, что течь значительно усилилась. Застопорили машину и занялись до полуночи наблюдениями.

Как ни было это грустно, но Макаров все более убеждался, что «Ермак» не способен выдержать толчков о полярный лед, даже при малом ходе, а потому необходимо, прежде чем продолжать испытания корабля, сделать в его корпусе кое-какие улучшения. Макаров решил немедленно отправиться в Ньюкастль. Непредвиденная переделка корабля срывала намеченную программу работ. Плавание в Карское море отменялось. Но иного выхода не было. Макаров старался успокоить себя. Он заносит в дневник: «Ледокол идет вперед — и это главное. Если бы ледокол останавливался и не двигался ни вперед ни назад, то над всем поднятым мною делом надо было бы поставить крест. К счастью эти опасения не оправдались, а, напротив, выяснилось, что полярный лед ломается хорошо на большие глыбы, которые, прикасаясь к корпусу ледокола, не производят значительного трения. Что же касается крепости корпуса, то ее можно значительно улучшить, и если одною сталью нельзя достичь необходимой крепости, то надо искать решения вопроса в комбинации стали с деревом и найти наилучшую форму корпуса. Короче сказать, идея, проповедуемая мною, оказалась верна — и это главное. Легкая ломка полярного льда была для меня большим утешением. С плеч свалилось крупное бремя — ответственность за исполнимость идеи, и я могу сказать, что, взвесив все обстоятельства, я остался доволен испытаниями этого дня».

Несомненно, при всей своей способности делать из опыта правильные выводы, Макаров несколько недооценивал в то время всех трудностей борьбы с тяжелыми полярными льдами для корабля, подобного «Ермаку». Срочные переделки креплений на заводе Армстронга, как показали последующие плавания, мало помогли делу, и если сильные машины ледокола успешно продвигали его вперед, то корпус оказался все же слабым для сопротивления ударам массивных и крепких ледяных торосов. Макарову казалось, что успех дела зависит главным образом от успешной ломки льда, на деле же выяснилось, что крепость корпуса корабля имеет едва ли не большее значение.

Целый месяц ушел на ремонт ледокола в Ньюкастле, куда он прибыл 14 июня. Шпангоуты по ледяному поясу в носовой части заменили более прочными, было удвоено число заклепок у шпангоутов в носовой части. Решено было снять передний винт, заменив его конусом.

14 июля 1899 года «Ермак», обновленный и подкрепленный, вышел во второй полярный рейс. По просьбе Макарова, завод командировал в плавание своего представителя.

В море налетел сильнейший шторм. Даже сдержанный Макаров замечает, что волнение было огромное и высота волн достигала восьми метров. При стремительной качке с креном в 47° «Ермак» почти, плашмя ложился на воду. Подошедшей волной смыло метеорологическую будку, находившуюся на самом верху командирского мостика. «В продолжение 17 часов продолжалась эта убийственная качка, — вспоминает штурман «Ермака» Николаев, — самочувствие у всех было неважное, и только адмирал был весел, все 17 часов он выстоял на мостике, шутил и хвалил погоду и, глядя на кренометр (прибор для измерения крена), маятник которого переходил за пределы крайних делений, говорил, что этот прибор для «Ермака» не годится».

Достигнув Шпицбергена, «Ермак» повернул на север и вошел в обширные ледяные поля, на всякий случай уменьшив ход. Макаров был чрезвычайно удовлетворен, убедившись, что после переделок корпус не так дрожит при ударах о торосы. Разница была очевидна для всех, и ледокол шел то разводьями, щелями, то проламывая путь напрямик.

Под вечер, когда «Ермак» двигался средним ходом, впереди появились мощные нагромождения торосов. Тотчас уменьшили ход, но было поздно, ледокол ударился о лед с такой силой, что остановился. Кинулись в носовое отделение и обнаружили большую пробоину. Ледокол ударился самой нижней носовой частью о выдвинувшийся вперед на большой глубине подводный ледяной выступ. Образовалась пробоина около полутора метров в длину и пятнадцать сантиметров в ширину. Два носовых шпангоута были смяты. Вода хлынула в пробоину. Пустили в ход водоотливную помпу, водолаз подвел пластырь. С помощью мешков с паклей удалось, наконец, заделать пробоину я откачать воду. Но вода продолжала поступать.

Вторая проба «Ермака» в полярных водах оказалась не удачнее первой. «Как бы пробоина ни была подкреплена деревянными распорками, — замечает Макаров, — все же корпус в этом месте ослаблен и не столь крепок, как был прежде. Сознание того, что в подводной части есть большая дыра, ни в каком случае не действует поощрительно и, хотя у меня была полная уверенность в непроницаемых переборках, все же благоразумие требовало сдержаться, насколько это возможно, и не заходить за некоторые пределы.»

Несмотря на такое замечание, Макаров все же решается идти на север.

Конечно Макаров был уверен в прочности надежно испытанных им водонепроницаемых переборок. Очень вероятно, что он, не желая, по его собственным словам, останавливать плавание, хорошо понимал, с каким злорадством встретят неудачу его враги. Макарову в этих условиях надо было доказать, что даже серьезные повреждения не могут помешать «Ермаку» продолжать плавание во льдах, и плавание продолжалось. «Ермак» благополучно прошел «по разным направлениям около 230 миль, частью легким льдом, частью очень тяжелым». «Пробоина не представляла опасности немедленного потопления для судна, снабженного переборками, но дальнейшее следование через лед должно было увеличить повреждение, и это могло вызвать опасное положение», — замечает Макаров. Опасное положение корабля, несомненно, чувствовалось всеми и, конечно, не способствовало особенно веселому настроению. Сопровождавший Макарова, хорошо приглядевшийся к нему, штурман Николаев, вспоминая впоследствии о плавании, писал: «В совершенстве изучив все отрасли морского дела, адмирал изучил и душу человеческую. Он умел расположить к себе людей, умел угадывать их настроение и вдохнуть энергию и бодрость в упавших духом. Во время плавания «Ермака» на север бывали случаи, когда команда и офицерский состав вместе с ученой экспедицией впадали в уныние. Тогда, чтобы ободрить команду, адмирал шел к ней в кубрик, собирал всех вокруг себя и говорил о родине, патриотизме, чувстве долга и величии души русского человека. Говорил так убедительно и вдохновенно, что лица матросов оживлялись, а в глазах, устремленных на любимого адмирала, загоралась энергия и готовность идти с ним хоть на край света»[88]. Тот же Николаев сообщает и о другом примере спокойного мужества и находчивости адмирала. В трюме, наполненном паклей, керосином и другими легко воспламеняющимися материалами, вспыхнул пожар. «Адмирал первый спустился в горящий трюм и лично руководил тушением пожара, спокойным и твердым голосом отдавая нужные распоряжения. Только благодаря его находчивости и присутствию духа не произошло паники и гибельных последствий».

Макаров вообще был человеком очень организованным, умевшим ценить время. Учил он этому и других.

Рабочий день на «Ермаке» обычно проходил так: за утренним чаем, посоветовавшись с Макаровым, каждый решал что будет сегодня делать. Макаров советовал экономно распределять время.

«Не забывате, — говорил он, — что лето на севере очень короткое, нам дорог каждый день, каждая минута. Старайтесь все, а сам я буду стараться как только могу, чтобы ни один день у нас не пропадал даром. Мы должны доказать всему миру, что не одни только иностранцы способны вносить ценные вклады в науку, но и русские люди. Они готовы даже жертвовать собою, чтобы только принести пользу своей Родине, вплести хоть один лист в ее лавровый венок».

После чая все расходились по своим местам и принимались за работу. Ровно в полдень колокол возвещал о сборе к обеду. После обеда полагался короткий отдых. Степан Осипович уходил к себе писать дневник. В 3 часа, выпив по стакану чая, каждый снова возвращался к своим обязанностям. Окончив работу в семь часов вечера, все собирались в кают-компанию, где обменивались впечатлениями, и около восьми часов ужинали. После ужина Макаров обыкновенно задерживался в кают-компании. Нередко его просили что-нибудь рассказать. Он охотно соглашался. Рассказывал он увлекательно и картинно и невольно будил у слушателей мысль. Отличительной его чертой была скромность. Даже говоря о случаях из своей жизни, он умел как-то не выдвигать себя на первый план.

Около одиннадцати часов дела и разговоры на «Ермаке» заканчивались, и все уходили в каюты, чтобы с рассветом вновь приняться за работу. Так текла жизнь на ледоколе в спокойные дни, в штормовую погоду приходилось жить и работать по-иному.

Между тем «Ермак», разрушая многолетние мощные торосы, шел дальше на север. Все, сколько-нибудь заслуживающее внимания, тщательно заносится адмиралом в дневник. Вот, например, запись от 28 июля: «Утром поймали акулу, что очень меня удивило. В таких широтах, в воде, температура которой ниже 0, я никак не ожидал встретить этого, по преимуществу, тропического хищника. На завтрак подали блюдо из акулы, которое было очень вкусно, также были вкусны и пирожки из нее. Много портило дело сознание, что это мясо акулы. Удивительная живучесть! Акула шевелилась, — когда из нее были удалены все внутренности и содрана шкура».

От времени до времени, когда «Ермак» вклинивался в торосистое поле и начиналась его борьба со льдом, Макаров отдавал распоряжение лейтенанту Шульцу, заведующему киносъемкой, принести аппарат. Начиналась съемка. «Кинематограф должен составлять принадлежность каждой ученой экспедиции, — говорил Макаров. — Он дает не только эффектную картину, но и материал для научного изучения движения ледокола во льду»[89].

В дневнике Макарова есть запись о какой-то неведомой, не обозначенной ни на одной карте, земле, которую якобы видели с «Ермака» на широте 71°. «Общая радость при виде этой земли, — замечает Макаров, — была несказанная». Подойти к земле было невозможно, и спустя некоторое время возник даже вопрос: «Действительно видели ли мы землю? Думаю, что да, но поручиться за это невозможно».

Иногда «Ермак» делал остановку — «станцию». Члены экспедиции уходили на лед охотиться, производить различные наблюдения, совершать прогулки. Однажды вахтенный сообщил, что к самому борту подошли трое медведей — двое взрослых и один медвежонок. Разбудили охотников. Они погнались за медведями и ранили медвежонка, а потом убили и взрослых.

Макаров много пишет о медведях в своем дневнике, так как они часто встречались по пути «Ермака». Из этих записей видно его гуманное отношение к животным. Ему отвратительно убийство ради убийства, он удерживал ретивых стрелков от кровавых «упражнений». «К чему без нужды ранить безвредных обитателей ледяных полей, если невелики шансы убить и доставить животное на корабль?» — говорил он. Как-то за обедом Макаров порядком отчитал одного из любителей медвежьей охоты за то, что тот стрелял в убегавшего от него медведя.

— Стыдно-с, очень даже стыдно-с! — говорил он смущенному «победителю», — зверь от вас убегает, а вы посылаете ему вдогонку предательскую пулю… Это-с не охота, а убийство… Мы ведь не какие-нибудь промышленники-живодеры, которые этим живут, а люди науки, и нам напрасная смерть медведя никакой пользы не принесет. Вот если бы медведь на вас пошел, так я понимаю: по крайней мере риск, грудь с грудью, и с глазу на глаз!

Такой случай, когда медведь действительно пошел на человека и тот сразился с медведем почти вплотную, грудь с грудью, произошел на «Ермаке» через несколько же дней после сцены за столом. Человеком этим был сам Макаров.

Как-то один из бродивших вокруг ледокола медведей, решив познакомиться с кораблем, полез по трапу наверх. Тотчас же прибежали охотники с ружьями. Макаров находился на палубе. Не желая напрасной гибели животного, он приказал прогнать его мощной струей из брандспойта, стоявшего тут же. Но брандспойт не устрашил, повидимому, голодного зверя! Намерения его были очевидны. Пригнув голову и рыча, он прямо пошел на Макарова. Подпустив зверя на расстояние пяти шагов, Макаров вынул браунинг и хладнокровно уложил медведя меткой пулей в голову. Медведь весил свыше двадцати пудов, из него сделали чучело и поставили при входе в кают-компанию. Но об этом случае, рассказанном одним из участников экспедиции на ледоколе, Макаров в своем обширном труде «Ермак» во льдах» не упомянул.

Обычно, пока «Ермак» стоял у торосистого поля, инженер Цветков и лейтенант Ислямов спускались с корабля и тщательно изучали лед, его структуру, толщину и глубину.

Встречались мощные айсберги, высотою до восемнадцати метров. «Издали они казались настоящими островками», — замечает Макаров. Шульц и Ислямов обследовали их. Поверхность одного из айсбергов была сплошь покрыта валунами, причем некоторые камни были не менее метра в диаметре. Собрав целую минералогическую коллекцию и отколов кусок льда для исследования, моряки вернулись на корабль. «Откуда пришли все эти ледяные горы? — спрашивает Макаров, — со Шпицбергена, с Земли Франца-Иосифа или с той Земли, которую мы считаем, что видели?»

Наличие айсбергов наводит Макарова на новые размышления. Как пробраться на те острова, где рождаются эти ледяные горы, как увидеть их рождение и образование? Летом вокруг этих островов находится лед в разбитом состоянии. Ни на лыжах, ни на собаках не попадешь туда, зимою же путешествие еще более затруднительно. И сколько смелых, мужественных людей стремилось проникнуть в эти недоступные для человека дебри, сколько полегло здесь жизней, молодых и нужных! Нансен кажется сделал больше всех, но сколько еще волнующих, жгучих проблем впереди! Роберт Пири с исключительной настойчивостью, вот уже в который раз, стремится пробраться в сердце Арктики, и все неудачно.

Макаров снова возвращается к своей идее. Надо построить еще более мощный ледокол, который победит любые льды, пробьется к полюсу. Только с помощью этого средства науке раскроются тайны, разрешить которые она тщетно стремится столько времени. На ледоколе можно будет производить научные изыскания в специально оборудованных по последнему слову науки лабораториях. Если случится открыть новую землю, — к услугам геодезистов и астрономов самые точные инструменты. А что с корабля с успехом можно обследовать дно, хотя бы оно было на глубине нескольких тысяч метров, — хорошо показало настоящее плавание.

Однажды трал, опущенный на глубину свыше тысячи метров, принес огромное количество морских животных: мшанки, губки, черви, актинии, офиуры, морские звезды, креветки, раки-отшельники, крабы, моллюски, всевозможные рыбы и много камней. Никак не ожидали биологи экспедиции — доктор Чернышев и Толль — такого обильного улова. Целая ночь ушла на тщательную сортировку: одних препарировали, других опускали в спирт, третьих — в формалин. Только тогда, когда программа научных работ была выполнена, «Ермак» выбрался изо льдов и направился к Шпицбергену.

В бухте Адвент Макаров соорудил бетонированной знак, так называемую «вековую марку» для отметки изменений уровня моря.

От Шпицбергена «Ермак» повернул на юг, в Ньюкастль.

Второе полярное плавание «Ермака» было закончено. Вечером 16 августа ледокол прибыл в Ньюкастль, на верфь Армстронга.

Возвращение в европейские воды было для Макарова далеко не радостным. «Ермак» вернулся с тяжелым повреждением, доказывающим, что арктические льды крепче корпуса ледокола, хотя и исправленного и укрепленного после первого ледяного рейса.

Если бы Макаров был искушен в министерских хитростях и обычаях, он выехал бы в Петербург и лично доложил о результатах плавания Витте и тем польстил бы его самолюбию. Но царедворство было противно всему существу Макарова. Он, с присущей ему прямотой, не представляя еще ясно последствий, поступил иначе, объективно изложив результаты плавания в короткой телеграмме. Вот эта телеграмма: «Ермак» оправдал все ожидания относительно возможности пробиваться сквозь льды. Он разбивал торосы высотой 18 глубиной в 42 фута[90] и ледяные поля в 14 футов. Прошел около 230 миль полярным льдом, но при разбивании одного тороса получена пробоина ниже ледяного пояса, где корпус не был подкреплен. Пришлось отказаться от дальнейшего следования».

Инициатива выпала теперь из рук Макарова. Неизвестно, к кому обратился Витте за консультацией, но последующий ход дела сложился не в пользу Макарова. Вспоминая о наступивших для Макарова черных днях, Ф. Ф. Врангель пишет: «Я был в то время в Петербурге и не могу не упомянуть о том тяжелом впечатлении, которое произвело на меня нескрываемое злорадство, с каким многие встретили грустную весть о неудаче».

В числе этих многих первую скрипку играл непримиримый враг Макарова, бездарный и заносчивый, но имевший силу в морских и правительственных кругах, адмирал А. А. Бирилев. Он ненавидел Макарова и искренно радовался всякой его неудаче.

Как же поступил Витте, получив телеграмму из Ньюкастля? Макаров полагал, что в ответной телеграмме он получит инструкции относительно ледокола, а сам будет вызван в Петербург для подробного доклада. Но вышло иначе. Предварительно переговорив с морским министром Тыртовым, Витте шлет Макарову следующую телеграмму: «Оставайтесь в Ньюкастле до прибытия комиссии». Макаров был поражен. Только теперь он понял, что сделал ошибку, послав Витте телеграмму. Он опасался как за состав комиссии, так и за поручения, которые ей будут даны. Желая парировать удар, он написал Витте письмо, в котором подробно излагал обстоятельства дела, не скрывая своих ошибок, но и не умаляя заслуг. Он писал: «Надеюсь, что комиссия эта будет состоять из техников, что она соберется под моим председательством и поможет мне выяснить вопрос, как наилучшим образом побороть выяснившиеся технические трудности. Надеюсь, что комиссия назначена не для того, чтобы раскрыть фактическую сторону дела, ибо таковую я не скрываю, и разъясню ее лучше, чем кто-либо. Если я сделал ошибку, то я откровенно в ней признаюсь и, кроме того, покажу, как ее исправить. Я действительно сделал ошибку, но ошибка эта заключается главным образом в том, что я недостаточно подготовил Ваше Высокопревосходительство к возможности неудачи в первое время. Я помню, что, прощаясь с Вами, я обратился с единственной просьбой поддержать меня в случае какой-либо неудачи».

Но было уже поздно. На скорую руку была наряжена комиссия и спешно отправлена в Ньюкастль. Письмо Макарова пришло, когда члены комиссии находились уже на полпути в Англию. Комиссия, стараниями Тыртова, полностью состояла из недоброжелателей или завистников Макарова, отрицательно относившихся к идее ледокола. Во главе комиссии был поставлен контр-адмирал Бирилев.

Большинство газет, еще вчера всячески превозносивших адмирала Макарова, сегодня порочили и чернили и его и «Ермака».

В желтой, продажной газете «Новости» какой-то развязный и невежественный писака, скрывшийся за псевдонимом Корданус, писал: «…с какой физиономией покажется теперь могучий «Ермак», когда всем стало известно, что до настоящих полярных льдов он и дойти не мог, а не то что ломать их?» Корданус предлагал, «чтобы не было стыдно», славное имя «Ермака» отменить и кораблю присвоить название: «Ледокол № 2».

«Шушера взяла верх, и мне опять много хлопот с ней», — пишет Макаров Врангелю. Когда адмирал узнал о составе следственной комиссии, для него стал ясен исход дела. Он обратился тогда к Витте с просьбой ввести в комиссию хотя бы командира «Ермака» Васильева, но министр ему отказал. В поисках помощи Макаров обращается к председателю Географического общества П. П. Семенову с письмом, в котором слышатся горечь, досада и боязнь, что ему не дадут довершить начатого им дела. Он пишет: «Дело ломки полярного льда есть дело новое и небывалое. Никто никогда не пробовал ломать полярный лед, и было бы чудом, если бы, построив специально для этого дела судно, мы бы сразу нашли наилучшую комбинацию форм и машин. В то время, как английские ученые приветствуют меня с успехом, наши газеты делают все возможное, чтобы возбудить против меня общественное мнение, и я боюсь, что мне не дадут докончить дело». Но и это письмо почему-то осталось без ответа.

«Мне не дадут докончить дело!» — Вот мысль, которая больше всего угнетала адмирала-изобретателя. Никак нельзя было примириться с сознанием, что дело похоронено. Макаров хорошо понимал, «что предположения необыкновенные обыкновенным людям всегда кажутся несбыточными, до тех пор, пока они не сбудутся». Он считал своего «Ермака» лишь «прототипом» будущего, еще более мощного и совершенного ледокола. Большинство же судит иначе, оно хочет успехов немедленных, кричащих и эффектных. Ничто не делается сразу! «Свое дело я не считаю проигранным и умру с этой мыслью, если мне даже не удастся осуществить дело полностью… Мы еще не исчерпали все наши средства. Сражение затянулось, но еще может быть выиграно», — говорит он с горечью, но не теряя надежды на победу.

Всякий сторонник его идеи — его лучший друг. С большой радостью узнает Степан Осипович, что на родине у него есть доброжелатели. «Не помню, писал ли я Вам, что адмиралы Чихачев и Пилкин вполне за меня», — сообщает он Врангелю. За границей Макарова также поддерживали английский ученый-океанограф Джон Меррей, Нансен, Норденшельд.

Бирилев, прибыв со своими помощниками в Ныюкастль, приложил все усилия, чтобы опорочить Макарова. Устранив его от всякого участия в работе комиссии, не обращаясь к нему ни за какими разъяснениями, Бирилев начал для чего-то как заправский следователь опрашивать команду. — Это не помешает, — думал он, — смотришь, и еще что-нибудь всплывет. Члены комиссии не отставали от своего председателя в «служебном рвении». Они искали недочеты в корпусе ледокола, облазили его сверху донизу, проверяли каждое крепление, каждую гайку. А по вечерам, обложившись чертежами, отыскивали недостатки в конструкции корабля. Макаров, наблюдая издали это «следствие с пристрастием», проявлял огромную выдержку, чтобы сохранить спокойствие, но под конец не выдержал.

15 сентября он заносит в дневник: «Оставил комиссию на ледоколе. Чувствую полное омерзение к людям, которые приехали специально для того, чтобы правдой или неправдой разыскать обвинения и всякими кривыми путями помешать делу. Они не пригласили меня ни на одно заседание и при мне боятся высказываться»[91]. Ф. Ф. Врангель, хорошо понимая настроение Макарова, пишет ему из Петербурга: «Желаю Вам спокойствия и уверенности в борьбе с противниками, которых Вы теперь грудью победить не можете, а лишь временем и силою аргументов»[92].

Тяжелое настроение Макаров старается заглушить работой по исправлению повреждений на ледоколе, а в остальное время готовит к печати свой капитальный труд «Ермак» во льдах», где подробно обосновывает свою идею и дает полную картину работы ледокола во льдах[93]. Цель книги — снова привлечь внимание широких общественных кругов к вопросам ледового плавания и снять с себя несправедливые, злобные обвинения. С неутомимой энергией Макаров пишет свою книгу, желая, чтобы она скорее была издана. В эти дни он работал, почти не поднимая головы, с восьми часов утра до двух часов ночи.

Тем временем деятельность комиссии Бирилева закончилась. На страницах акта подробно перечислялись все недостатки «Ермака» и указывалось, что может и чего не может выполнять ледокол. Общий же вывод сводился к тому, что «ледокол «Ермак» как судно, назначенное для борьбы с полярными льдами, непригодно по общей слабости корпуса и по полной своей неприспособленности к этого рода деятельности. Каждый раз, когда ледокол встречался или будет встречаться с полярными льдами, получались и будут получаться более или менее серьезные и тождественные аварии, что происходит как от конструктивных недостатков ледокола, так и от недостаточно тщательного производства кораблестроительных работ на этом судне». Ледокол рекомендовалось использовать в наших дальневосточных или северных водах, «ледокол может служить также прекрасным спасательным пароходом, а в военное время, состоя при эскадре, принесет бесценные услуги». В большинстве пунктов акта в основе правильно отмечались действительные недостатки «Ермака». Но все эти недостатки были преувеличены, искажены.

Никак нельзя было, например, согласиться с утверждением, что корабль совершенно не приспособлен к полярному плаванию, тогда как он превосходно разрушал ледяные торосы и прошел во льдах до 81°28′ северной широты. Несправедливо было также и обвинение верфи в недостаточно тщательно выполненной работе. При всех недостатках корабля, «вовсе не приспособленного к полярному плаванию», как заключила комиссия, ей пришлось в одном из пунктов признать, что при таких-то и таких-то исправлениях (которые перечисляются) может быть «какая-нибудь надежда» на успех.

Однако дело было не в критике отдельных дефектов «Ермака», которых было на нем немало, — их не отрицал и сам Макаров, — а в общем придирчиво-недоброжелательном тоне акта, в явном преувеличении отрицательных качеств корабля и в умалчивании положительных его сторон, доказанных во время плавания. Члены комиссии сознательно не хотели понимать той простой истины, что опыта ледокольного плавания, опыта борьбы с полярными торосами ни у кого вообще еще не было, в том числе и у Макарова, и что определить заранее точную конструкцию корабля, предназначенного для подобной работы, было совершенно невозможно. Сделать больше, чем Макаров, для осуществления при подобных условиях идеи полярного мореплавания, не смог бы никто. Если члены комиссии были бы объективны в своей работе, то им не оставалось бы ничего иного, как признать правильность общего замысла ледокола при некоторых конструктивных недоделках.

На акт Бирилева Макаров ответил обстоятельным отзывом: «Отзыв вице-адмирала Макарова об акте комиссии, назначенной для ближайшего выяснения обстоятельств происшедших аварий на ледоколе «Ермак», а равно и общего его состояния». В этом отзыве Макаров дал достойную отповедь Бирилеву по всем пунктам его акта. В Кронштадте отзыв был напечатан отдельной брошюрой и произвел немалое впечатление. Заканчивается отзыв следующими словами, в которых звучит горечь обиды: «Комиссия не сочла нужным переговорить со мной, а потому сей акт наполнен неправильными суждениями, которые бросают тень и на меня и на все дело. Сколько бы я их ни опровергал и как бы ни были мои опровержения вески, след несправедливых нареканий комиссии, к сожалению, не скоро изгладится».

Отзыв, вместе с новым проектом плавания в Арктику, Макаров представил Витте. Было ясно, что адмирал решил бороться до конца и не сойдет со своих позиций. В проекте он писал: «…все мои соображения вполне подтвердились: переход к Петербургу зимою оказался возможным, полярный лед поборим и плавание к Енисею без ледокола невозможно. Постройка же полярного ледокола не имела прецедента, опыт показал, что такое полярный лед, и будет жаль, если мы не доведем дело до конца».

Но сама жизнь оказалась наиболее сильным союзником Макарова. Огромная практическая польза «Ермака» стала вскоре очевидной для всех. Когда в начале ноября отремонтированный в Ньюкастле «Ермак» прибыл в Кронштадт, пароходовладельцы, которые собирались прекращать навигацию, изменили свои намерения и, несмотря на позднее время, продолжали доставлять грузы в Петербургский порт. Одновременно Макаров стал получать многочисленные запросы от зарубежных фирм: смогут ли они рассчитывать, что их пароходам «Ермак» окажет содействие в случае если внезапно наступят морозы. Макаров дал положительный ответ. Конечно ледовая работа в Финском заливе не очень-то интересовала его. Мысли его попрежнему принадлежали далекой Арктике, борьбе с полярными торосами. И принимая предложения пароходовладельцев, Макаров продолжал обдумывать улучшение конструкции «Ермака». По договоренности с Армстронгом было решено, после окончания навигации в Петербурге и в портах Балтийского моря, заново перестроить носовую часть ледокола, оказавшуюся недостаточно крепкой для плавания в Ледовитом океане.

В ноябре Макаров сразу получил несколько телеграмм от пароходовладельцев, просивших оказать в срочном порядке помощь их пароходам, застрявшим во льдах Петербургского порта. Внезапно грянувшие морозы застали их врасплох. Не все успели даже выйти из Невы. Макаров отдал распоряжение разводить пары, чтобы тотчас идти на помощь. Но в это же время получил другое извещение, более серьезное. Главный командир порта сообщил, что крейсер первого ранга «Громобой», следуя из Кронштадта в Петербург, сел на мель в морском канале, его необходимо немедленно выручать. Когда на следующий день Макаров на «Ермаке» прибыл в Петербург, он был немало удивлен, увидев, что все устье заковано крепким льдом. С помощью «Ермака» «Громобой» благополучно сошел с мели. В этот же поход «Ермак» освободил двенадцать застрявших во льду пароходов и вывел их на открытую воду.

Вернувшись в Кронштадт и став на якорь на Малом рейде, «Ермак» был готов по первому требованию выполнить новое распоряжение. Оно не заставило себя ожидать. Во время бури со снежной пургой броненосец береговой обороны «Генерал-адмирал Апраксин», направляясь из Гельсингфорса в Кронштадт, на полном ходу наскочил на камни у южной оконечности острова Гогланда.

Расположенный посредине Финского залива, весь состоящий из гранитных утесов, окруженный льдами, остров в зимнее время был лишен связи с материком.

Положение броненосца становилось серьезным. Многие категорически заявляли, что спасти броненосец не удастся. В зимних условиях снять громадный корабль с камней очень трудно, а весною прибрежный лед своим напором потащит броненосец по камням и разломает его. Никакие якоря не помогут. По словам местных жителей, напор льда на Гогланд бывает таков, «что весь остров трещит». Не будь «Ермака», вряд ли возник бы вообще вопрос о спасении «Апраксина», «Ермак» решил все дело. Были организованы спасательные работы, начальником которых назначили контр-адмирала Амосова. Работы по спасению броненосца «Апраксин» продолжались всю зиму. «Ермаку» пришлось снабжать организаторов спасательных работ всем необходимым. Никакому другому кораблю это было не под силу. На борту ледокола была организована ремонтно-механическая мастерская. В течение зимы «Ермак» сделал четыре рейса в Кронштадт и шесть рейсов в Ревель. Прибытие ледокола на Гогланд всегда было радостным событием для апраксинцев, которые переселились на остров в деревянные бараки, привезенные все тем же «Ермаком». На ледокол приходили развлекаться, отогреваться и обедать. «Ермак» получил среди офицеров наименование: «Отель[94] Гогланд».

В то же время возникавшие при сложных спасательных работах вопросы требовали постоянной связи Гогланда с материком. Осуществить такую повседневную связь «Ермак», естественно, не мог. Да и вообще это представлялось совершенно невозможным. О прокладке кабеля в зимнее время нечего было и думать, сухопутные сообщения с материком, отдаленным от острова на 46 километров, могли осуществляться лишь с большим трудом и риском, и то лишь несколькими смельчаками-почтальонами из числа жителей Гогланда; световые сигналы системы Миклашевского также не помогли.

Выручил снова Макаров. Он вспомнил о своем друге — преподавателе Кронштадтских минных классов — А. С. Попове, демонстрировавшем ему свой аппарат-грозоотметчик. В этом году, летом, Попов производил опыты на Черном море, пытаясь установить связь при помощи изобретенного им аппарата со станциями, установленными на трех броненосцах. Ему удалось достичь успеха, сигналы принимались на расстоянии свыше пяти километров, но на большем расстоянии они не улавливались. Не видевшее, по обыкновению, в опытах Попова ничего, заслуживающего особенного внимания, морское ведомство отнеслось к зарождавшемуся величайшему изобретению века безобразно равнодушно. Денег не дали, и опыты прекратились.

Теперь, вспомнив о Попове, Макаров подает высшему морскому начальству мысль: пригласить Попова и попытаться с помощью его грозоотметчика установить связь между Гогландом и материком. Морскому министерству в сложившихся условиях ничего не оставалось, как принять этот совет. Но верные своим скопидомским привычкам морские чиновники, приглашая Попова, отпустили на производство опытов совершенно ничтожную сумму. К счастью, помощниками изобретателя оказываются чрезвычайно энергичные и способные молодые люди, чутьем угадавшие, что могут дать опыты Попова. То были: лейтенант А. А. Реммерт, ассистент минных классов Н. П. Рыбкин, капитан второго ранга Залевский и унтер-офицер Андрей Безденежных.

Началась горячая пора. Рыбкин с Залевским занялись оборудованием станции на Гогланде, Реммерт с Безденежных — на материке, вблизи финского городка Котка. Вскоре «Ермак» доставил на Готланд с рабочей партией все необходимые приборы. Ввиду спешности дела приборы были взяты из лаборатории, приемником же служил телефонный аппарат, приспособленный к приему сигналов самим Поповым. Одновременно сооружалась станция и на материке.

Когда станции были оборудованы и установлены огромные антенны, начались приемы сигналов. Великое изобретение Попова впервые в мире получало практическое применение. Сначала на сигналы с Котки не было ответа. Но вскоре стали замечать какие-то регулярные знаки на телеграфной ленте, которые нельзя было объяснить тихими электрическими атмосферными разрядами. «Я немедленно сообщил об этом Попову, — вспоминает Реммерт, — и он быстро приехал. Началась слежка, настройка, поскольку такая в то время могла так называться. Так продолжалось всю ночь. Настало утро. Наконец, около 3 часов дня, спустя почти месяц после нашего приезда, на ленте довольно четко начали получаться знаки, но слова еще не были достаточно разборчивы. На следующий памятный день, наконец, разобрали несколько слов. Смысл этих слов был тот, что наши сигналы «Гогланд» принимает и спрашивает, получили ли мы их сигналы. Надо было видеть состояние Александра Степановича Попова. У него не держалась лента в руках от дрожи в них, он был бледен, как полотно, но улыбка озаряла его доброе лицо. Мы, народ молодой и горячий, решили, что «сношение установлено», и бросились целовать Попова».[95]

Так родилось величайшее изобретение начала XX века — радио. Лабораторные опыты были закончены. Настала эра его практического применения. Это замечательное событие в истории русской и мировой техники произошло 24 января 1900 года.

Макаров оказал большую поддержку великому изобретателю. Предвидя огромные возможности в будущем для радио, он одним из первых оценил его и позже решительно отвергал притязания Маркони на приоритет в области изобретения «беспроволочного телеграфа». «Профессор Попов, — заявлял Макаров, — первый открыл способ телеграфирования без проводов, Маркони выступил после Попова»[96].

На другой же день после установления связи с Гогландом началась регулярная работа первых русских радиостанций. Вначале, правда, не все сигналы разбирались отчетливо, а на разряднике появлялся целый пучок искр.

Когда доложили о результатах опытов с беспроволочным телеграфированием начальнику главного морского штаба адмиралу Авелану, он воскликнул:

— Как кстати! Это очень хорошо! Где находится сейчас «Ермак»?

Ему ответили, что ледокол стоит у Гогланда. Тогда Авелан взял листок бумаги и быстро набросал:

«Командиру ледокола «Ермак»

Около Лавен-Саари оторвало льдину с 50 рыбаками. Окажите немедленно содействие в спасении этих людей.

Авелан».

Радиограмма полностью, без всяких искажений и неточностей, была принята на Гогланде.

«Когда принимавший прочел вслух эту телеграмму, — вспоминает один из очевидцев первых шагов радио, — то по крайней мере минута прошла при мертвой тишине, никто не проронил ни слова. Все присутствовавшие были глубоко взволнованы. Они поняли, какую громадную услугу оказывает только что установленный способ сообщения, и в общем сознании мелькнуло, что этим призывом к спасению погибающих беспроволочный телеграф наилучшим образом осветил начало своей деятельности на нашей родине».

«Ермак» в точности выполнил приказание, 50 человеческих жизней было спасено. Впоследствии А. С. Попов в письме к Макарову так вспоминает об этом случае: «Первая официальная депеша содержала приказание «Ермаку» идти для спасения рыбаков, унесенных в море на льдине, и несколько жизней было спасено благодаря «Ермаку» и беспроволочному телеграфу. Такой случай был большой наградой за труды, и впечатление этих дней, вероятно, никогда не забудется».

Быстро разнеслась повсюду весть о первой крупной победе, одержанной беспроволочным телеграфом. Уже через неделю связь по радио между Гогландом и Коткой настолько наладилась, что передавались телеграммы до ста слов.

Макаров в период описываемых событий уже не плавал на «Ермаке». Назначенный главным командиром Кронштадтского порта и военным губернатором города Кронштадта, он находился по своей должности в Кронштадте, всеми же делами на ледоколе в течение памятной зимы 1899–1900 гг. руководил ученик и товарищ Макарова капитан второго ранга Васильев.

Когда Макарову доложили, что беспроволочная связь Гогланда с Коткой установлена, он послал А. С. Попову следующую приветственную телеграмму:

«А. С. Попову 26/1, 1900 г.

От имени всех кронштадтских моряков сердечно приветствую Вас с блестящим успехом Вашего изобретения. Открытие беспроволочного телеграфного сообщения от Котки до Гогланда на расстоянии 43 верст есть крупнейшая научная победа.

Макаров».

С установлением радиосвязи спасательные работы на «Апраксине» стали заметно подвигаться вперед. Камень, продырявивший дно броненосца, был постепенно удален с помощью взрывов и, наконец, 11 апреля «Ермак» стащил «Апраксина» с мели. Стали заделывать огромную пробоину пластырями. Укутали ими весь нос. Через несколько дней Макаров получил по радио от руководившего спасательными работами адмирала Рожественского, сменившего адмирала Амосова, следующую радиограмму: «Ермаку» и его доблестному командиру, капитану 2-го ранга Васильеву «Апраксин» обязан спасением. В непроглядную снежную метель броненосец, обмотанный вытянутыми в струну цепями, стальными и пеньковыми тросами, прикреплявшими до 450 кв. метров пластырей, шел 7 часов в струе «Ермака» ледяными полями между отдельными глыбами торосистого образования и каналом, пробитым в сплошном льде, и ни одна цепь, ни один трос не были перерезаны льдом».

Морской министр адмирал Тыртов, еще совсем недавно заявлявший, что не видит в «Ермаке» никакой пользы, теперь, обращаясь к Витте, писал: «…мне остается только благодарить вас за предоставление в мое распоряжение ледокола, неутомимая деятельность которого много способствовала успеху работ по снятию с камней броненосца «Апраксин»…»

Спасая «Апраксина», «Ермак» несколько раз ходил в Ревель и Кронштадт. В одно из этих плаваний в Ревель ледокол оказал еще одну большую услугу военному флоту. Он освободил застрявший во льдах крейсер первого ранга «Адмирал Нахимов», отправившийся из Ревеля в дальнее плавание. Боевой корабль со своими грозными орудиями и бронированным корпусом оказался совершенно беспомощным в борьбе с ледяной стихией. Всякая надежда выйти в море была потеряна, к тому же крейсеру угрожали серьезные повреждения. Но вдруг, неожиданно для всех, на горизонте показался «Ермак», подошел к «Нахимову», освободил его и вывел на открытую воду. Крейсер благополучно продолжал свое плавание.

Когда в список кораблей, которым ледокол оказал помощь, стали входить такие крупные боевые единицы, как крейсер «Нахимов» и броненосец «Апраксин», — отношение к Макарову и «Ермаку» изменилось.

— А что, если явится необходимость военный флот отправить в зимнее время в открытое море? Ведь может произойти такой случай, а вдруг война? Какую пользу может тогда оказать «Ермак»? — подобные вопросы задавались теперь не только военными моряками. «Ермак» снова привлек внимание, о ледоколе и его создателе все чаще стали говорить и писать. Однако твердолобый и завистливый Бирилев попрежнему был врагом Макарова и его идеи.

Макаров воспользовался переменой обстановки и поднял, казалось бы, похороненный вопрос о новой экспедиции под своим водительством во льды Ледовитого океана. Он снова обратился к Витте с большим письмом, в котором энергично доказывал возможность осуществления этого плавания. Макаров высказывал уверенность, что перестройка носовой части «Ермака» обеспечит ему успех. Более острые новые обводы ледокола «дадут ему возможность легче раздвигать ледяные поля в Ледовитом океане». Макаров писал, что к северу от Шпицбергена расположены «новые, неоткрытые еще земли, до которых никто, кроме «Ермака», дойти не может». «Эти земли необходимо описать и присоединить к России». Заканчивается письмо так: «…у нас есть корабль, который дает возможность сделать то, что не под силу ни одной нации и к чему нас нравственно обязывают старые традиции, географическое положение и величие самой России… было бы неестественно останавливаться перед полуоткрытыми дверями к тому, что обещает такие благие результаты».

Но Витте не хотел рисковать, утверждая экспедицию, и отказал Макарову, ссылаясь на мнение консультантов.

Получив отказ, Макаров не сложил оружие. Он обстоятельно отвечает консультантам, отправляет обширное письмо и к Витте, где снова доказывает «пользу организации экспедиции». «Ермак» в теперешнем виде, — говорит Макаров, — гораздо крепче, чем он был прежде». «Есть все основания надеяться, что ледокол теперь выдержит удары в полярный лед с значительного хода, но форсировать полярные льды таким образом нет никакой нужды». Макаров обещает действовать осторожно и осмотрительно, не задавая непосильной работы ледоколу, и выражает полную уверенность, что с таким кораблем, как «Ермак», можно многое сделать, не подвергая его излишнему риску, и благополучно вернуться на родину. Заканчивая письмо, Макаров говорит, что он не просит лично для себя никакой награды за те дела, которые «Ермак» уже совершил. «Наградою будет возможность довести дело до конца, благодаря чему уже осуществилось и осуществляется в гораздо более широких масштабах, — говорит Макаров, — мероприятие в высшей степени полезное для преуспевания русской морской торговли».

Трудно сказать, что в конце концов повлияло на Витте, вероятно доводы Макарова были убедительны. С другой стороны, Витте попрежнему питал честолюбивые замыслы. Так или иначе он разрешил Макарову организовать экспедицию и предложил ему представить подробный план нового арктического похода.

Закончив дела на Гогланде, «Ермак» 16 апреля прибыл в Кронштадт. За зиму ледокол проделал огромную работу; он прошел 2257 миль, из них 1987 — во льдах. Срочные дела не позволяли отдохнуть ни кораблю, ни его команде. В Кронштадте «Ермак» был всего неделю и снова отправился в рейс на помощь застрявшим во льдах пароходам.

Вблизи маяка «Нерва»[97] с «Ермака» заметили вдали пароход, подававший сигналы бедствия. Немедленно отправились к нему. Но было уже поздно. «Ермак» подоспел к пароходу, оказавшемуся норвежским, в тот момент, когда он стал погружаться в воду. Забрав со льдины команду и пассажиров, «Ермак» отправился дальше. У острова Сескар были спасены семь финнов, застрявших на поврежденной шлюпке среди льдов; изнуренные и обессиленные люди нашли радушный приют на ледоколе.

Летом 1900 года «Ермак» ушел в Ньюкастль для капитальной перестройки носовой части; конструкцию Макаров предложил совершенно изменить. Передний винт, не оправдавший себя, был снят. Решено было удлинить носовую часть на четыре с половиной метра. Превращение носовой части ледокола в более острую и длинную, по мнению Макарова, позволило бы кораблю легче врезаться в ледяные поля, раздвигать льдины. Предложение Макарова было одобрено специальной комиссией. Более полугода потребовалось верфи, чтобы справиться с переделками. Лишь в феврале следующего года ледокол вышел в Кронштадт. У Толбухина маяка его встретил Макаров. Он хотел лично убедиться, каковы стали качества ледокола после конструкции. Проба прошла вполне успешно. Было очевидно, что «изменение носа значительно улучшило ледокольные качества корабля». Правда, испытания происходили не в арктических льдах, а в Финском заливе, но Макаров не сомневался, что ледокол в его новом виде будет лучше работать и в полярных условиях.

Удачно проведенные испытания положили конец колебаниям Витте, и он окончательно разрешил экспедицию. Через два дня Макаров представил полную программу плавания и план всех подготовительных работ. Путь «Ермака» был намечен к устью Енисея, но не через Югорский Шар[98], как обычно ходили туда, а вокруг северных берегов Новой Земли. Такой маршрут, сравнительно менее рискованный, был вполне сознательно избран Макаровым из опасения, что более смелые и широкие замыслы смогут испугать Витте и не будут утверждены. Намеченный маршрут, правда, не удовлетворял Макарова, но он вынужден был с ним смириться.

«Моя уступка в этом отношении, — пишет он в своем обзоре плавания «Ермака» к берегам Новой Земли, — оказалась единственным средством, чтобы экспедиция могла состояться».

Вместе с тем этот маршрут все же заслуживал внимания, так как северные окраины Новой Земли и трудные условия плавания в этом районе никем еще не были изучены. Обратный путь, в зависимости от состояния льдов, намечался более северный.

Такая программа не вызвала возражения и была утверждена. На вице-адмирала Макарова возлагалось поручение «исследовать летом настоящего года на ледоколе «Ермак» путь по северную сторону Новой Земли и одновременно произвести определение западного берега этого острова».

Макаров не скрывал своей радости. Полтора года с удивительной настойчивостью добивался он разрешения вновь спуститься на своем ледоколе в неизведанные просторы Арктики и наконец достиг своего.

Макаров был человеком, обладающим большим жизненным опытом, человеком, всегда трезво оценивающим складывающуюся обстановку, он отлично понимал, что пускается в дело чрезвычайно рискованное, и неудача может постичь его так же, как и в предыдущих плаваниях. Об этом свидетельствует его «весьма секретная записка», составленная им перед отправлением в плавание на имя царя и переданная в запечатанном конверте адмиралу В. Мессеру «на случай если к 15 октября 1901 года никаких известий о благополучном возвращении «Ермака» не будет». Содержание этой записки теперь известно.

Вот что пишет «беспокойный» адмирал в своей секретной записке: «Теперь предстоит плавание в Ледовитый океан. Вся ответственность, как за мою мысль, так и за ее исполнение, лежит на мне одном, и если на «Ермаке» что-нибудь не сделано, то виноваты не те, которые сумели помешать, а я, который но сумел этого отвратить. Мною сделано все, что оказалось в данных условиях возможным, чтобы ледокол «Ермак» мог выдержать всякие случайности, которые сопряжены с этим плаванием…»[99]

Далее Макаров указывает, что надо будет делать и как поступать, если придется посылать экспедицию на поиски исчезнувшего ледокола. Посылку санной партии Макаров не считает делом целесообразным. Он советует тотчас же приступить к постройке ледокола, вдвое меньшего, чем «Ермак». Тут же Макаров прилагает чертежи этого ледокола. Командиром нового ледокола он рекомендует назначить бывшего старшего офицера «Ермака» лейтенанта Шульца. Заканчивается записка так: «Прошу великодушно простить мне это, ибо единственное побуждение, которое толкает меня на север, есть любовь к науке, желание раскрыть те тайны, которые природа скрывает от нас за тяжелыми ледяными преградами».

Начались сборы. Времени оставалось мало. Макаров представил программу министру 11 апреля. В середине мая «Ермак» должен был отправиться в путь, а ничего еще не было готово. Такой короткий срок на приготовление к полярному плаванию, — замечает Макаров, — можно признать беспримерным, и в этом отношении мы побили всякий рекорд. Не следует забывать также, что сам Макаров, занятый в это время обязанностями главного командира Кронштадтского порта, имел очень мало свободного времени, «лишь небольшие обрывки», — как говорил он. «Нечего было и думать о каких-нибудь особых приготовлениях; надо было брать то, что возможно было найти».

И все же экспедицию нельзя было упрекнуть в плохой организации. Особенно внимательно Макаров относился к подбору людей. Команда была предупреждена о возможных трудностях и случайностях, вплоть до вынужденной зимовки. Но заявление это отпугнуло немногих. Личный состав «Ермака» остался почти полностью тот же, что плавал на «Ермаке» зимой. Всего в экипаже «Ермака» числилось девяносто три человека. Это был народ молодой, энергичный и бесстрашный. Хорошо была обеспечена экспедиция и научным персоналом. На корабле были: астроном, геолог, метеоролог, гидролог, физик-магнитолог, зоолог, ботаник, топограф и фотограф.

16 мая 1901 года «Ермак» отправился в путь. Он должен был зайти в Ньюкастль за углем, затем в Тромсе. Макаров не участвовал в плавании. Он должен был закончить еще дела в Кронштадте. В Ньюкастле было погружено 3200 тонн угля — столько, сколько могли вместить бункера. Перед походом к Новой Земле «Ермак» временно поступил в распоряжение русской градусной экспедиции академика Ф. Н. Чернышева. Под его начальством «Ермак» сходил на Шпицберген и 14 июня вернулся в Тромсе. Через три дня приехал и Макаров.

В Тромсе Макаров собрал всех членов экспедиции на совещание и подробно разъяснил, кто и что должен делать. На себя он взял руководство гидрологической частью. Закончив все приготовления и пополнив запасы угля, «Ермак» 21 июня 1901 года отправился в путь, взяв курс на расположенный в северной части Новой Земли полуостров Адмиралтейства. Обычно в это время западные берега Новой Земли на значительном протяжении бывают свободны ото льда, но нынче «Ермаку» явно не повезло. Еще до новоземельских берегов ледокол вошел в большое, совершенно ровное поле льда толщиной около одного метра. Однако новоземельский лед был для «Ермака» не труден. Он смело и уверенно шел вперед. Нос корабля разбивал лед совсем легко.

По пути встречалось много медведей. Они с любопытством, вытягивая вперед морду и нюхая воздух, смотрели на невиданное зрелище. Не привыкшие кого-либо бояться, они иногда почти вплотную подходили к борту ледокола.

Научные работы велись с самого начала плавания. Через каждые пятьдесят миль делали станцию[100] и производили глубоководные исследования.

Но чем дальше продвигался «Ермак», тем яснее было, что изменения, произведенные в конструкции носовой части, помогают ледоколу мало. Ему все труднее становилось бороться со льдами. Щель, которую он прокладывал во льдах, становилась все уже и извилистее. Не доходя до полуострова Адмиралтейства, несколько южнее от него, ледокол, наконец, оказался в сплошном торосистом льду и дальше продвигаться не смог. Эта стоянка продолжалась несколько дней. По временам лед слегка ослабевал, расходился, и «Ермак» тогда немного продвигался. Но эти ничтожные результаты никого не радовали. Угля расходовалось очень много. Тяжело было на сердце у Макарова. Все же он решил бороться. Начались бешеные удары в лед с полного хода. Ледокол после каждого удара продвигался вперед всего на десять-пятнадцать саженей. За первым ударом следует второй, третий… Успеха нет. После первого удара впереди тороса образуется густая каша из осколков разбитого льда; она-то и ослабляет силу последующего удара. Третий удар ослаблялся еще более и т. д. Однако Макаров с настойчивостью, в которой сквозило отчаяние, приказывал разгонять «Ермака» еще и еще. С каждым разом ледокол продвигался все меньше, «тратя всю энергию на бесполезную работу спрессовывания каши разбитого льда».

«Надо было придумать что-нибудь для того, чтобы уменьшить компактность этой снеговой массы», — замечает Макаров. Пробовались всевозможные средства: на лед лили теплую воду, завозили якорь на проволочном перлине[101], и ледокол подтягивался на брашпиле[102], но брашпиль не выдержал: сломалась рама, согнулся вал.

«Ермак» застрял во льдах. Через несколько дней лед несколько ослабел и удалось пройти вперед около двух миль, но затем снова началось сжатие льдов, «более сильное, чем когда-нибудь раньше».

Всегда жизнерадостный и веселый, всех заражавший своей бодростью, Макаров на этот раз сам начал терять уверенность в благополучном исходе. Однако виду не показывал. Вот запись в его дневнике от 11 июля: «Проснулся в 4½ часа и до утра не мог заснуть. Мысль, что мы совершенно во власти природы, меня страшно гнетет. Если льдины раздвинутся — мы можем выйти, а если нет — мы останемся и зазимуем. Мы находимся в торосистом поле. Перед носом и за кормой у нас тяжелый лед, слева — легкое поле. Все усилия повернуть ледокол в эту сторону оказались напрасными. Ледокол крошил лед, образовывая из него ледяную кашу, которая под действием воды и ночного мороза смерзалась. Все это производило весьма неблагоприятное впечатление, и, чтобы занять всех общей работой, я пробовал руками растащить часть льда».

«Все, начиная от меня, — пишет Макаров, — вышли на работу с лопатами, кирками и прочими инструментами. Казалось вначале, что работа идет чрезвычайно успешно, ибо теплая вода из холодильников производила обильное таяние в то время, как мы руками разбрасывали куски льда в разные стороны. После полутора часов усиленной работы лед под нами зашевелился и из-под низа выступили такие глыбы, которых прежде совсем не было видно. Место, в котором мы работали, казалось заполненным льдом еще более, чем прежде. Это не остановило энергии, и работы усиленно продолжались до вечера. Потом, поднявшись на ледокол, я увидел, какую ничтожную часть работы мы произвели. Очевидно руками в Ледовитом океане много не сделаешь».

Работы на льду пришлось отменить. Сидение на корабле все же быстро наскучило. Многие отправлялись на прогулки по льду. Уходили нередко за несколько километров. На льду много запорошенных снегом проталин. Провалиться в такую проталину — ничего не стоит. Макаров сам два раза выкупался.

Как-то вечером группа участников экспедиции отправилась пешком к западу на разведку. Впереди расстилались бесконечные поля смерзшихся льдин. Светило незаходящее полярное солнце. Прошли версту, другую, — ничего утешительного вокруг, нигде никаких признаков свободной воды. Наконец группа, ничего не разведав, повернула назад, к ледоколу. Решение было принято во-время. Неожиданно началась сильная передвижка льда. Огромные льдины, не менее пятидесяти метров в поперечнике, с шумом расходились, образуя полыньи в три-четыре метра. Но тотчас же из воды выныривали, неизвестно откуда взявшиеся, другие льдины второго слоя. В этой ледяной каше все с шумом перевертывалось, рассыпалось, разламывалось и, сталкиваясь, нагромождалось в огромные торосы. «Все это происходило, — замечает участник похода геолог Вебер, — как бы беспричинно. Явление стихийно-зловещее; чувствовалось, что подо льдом океан. Насилу мы добрались к «Ермаку».

Дни текли в напряженном ожидании перемены. «Что это такое — я решительно не могу понять, — заносит Макаров в дневник. — 28 июля, а между тем холодно, ветры сжимают лед. Какое заколдованное место! Я сильно опасаюсь, что нам не удастся выбраться отсюда».

Впрочем об этих тревожных мыслях никто не знал. «Во время стоянки во льдах общее настроение было хорошее, особенно у адмирала, он всех нас воодушевлял», — вспоминает впоследствии старший механик «Ермака» М. А. Улашевич. 30 июля Макаров устроил совещание научных работников, штурманов и механиков. В ободряющей речи Макаров заявил, что есть полная надежда выйти из ловушки, так как лед распался на мелкие глыбы. Стоит только задуть ветру, и мы свободны!

А на другой день вечером, сидя в своей каюте, угрюмый и сосредоточенный, он записывал: «Обыкновенно засыпаю около часу ночи, но в 3 просыпаюсь. Мысли о предстоящей зимовке не выходят из головы. Потом читаю, опять засыпаю и опять просыпаюсь и т. д. до 7 часов утра, когда входит капитан. Вечером обдумывал и писал письма, которые хочу послать о помощи».

А погода словно дразнит. Тишина. Весь день солнце, горизонт чистый. В прозрачном сверкающем воздухе отчетливо видны мрачные берега Новой Земли. Чистота полярного воздуха удивительная! В поисках метеорной пыли геолог В. Н. Вебер профильтровал снеговую воду и не нашел ни одной пылинки. Недаром на «Ермаке» все здоровы и даже умиравший от воспаления легких в тромсенской больнице матрос Лизунов быстро поправился и теперь здоров»[103].

Положение не улучшалось. Льды стояли неподвижно. Наконец Макаров созвал совещание, на котором объявил, что если лед в ближайшее время не разойдется, придется готовиться к зимовке. Предварительно же, — говорил он, — необходимо добраться пешком до Новой Земли, в ближайшее поселение Малые Кармакулы — опорный пункт всех научных новоземельских экспедиций. Там — самоедское становище, русская церковь, школа, врачебный пункт и спасательная станция. До Кармакул 285 километров. Цель похода — дать знать в Петербург о положении, в котором находится «Ермак». Было решено, что в поход отправятся шесть человек с двухмесячным запасом продовольствия, под начальством геолога Вебера. Намечалась посылка и второй партии. Немедленно приступили к сборам. Вечером засели писать официальные донесения и письма к родным и друзьям.

В письме к жене 22 июля 1901 года Макаров пишет: «Широта 74°4′, долгота 54°23′. Мы вошли под берегом Новой Земли в торосистое поле, в то время когда оно было случайно в периоде ослабления; но затем оно пришло в состояние сжатия, и мы едва можем в нем пошевельнуться. Все зависит от ветра. Если будет свежий норд-ост, то льдина может ослабнуть в своем сжатии, и мы быстро освободимся. Но вот уже почти месяц и таких условий пока не наступало… Через месяц могут грянуть морозы (и теперь по ночам иногда 3° мороза). Необходимо подумать о том, как снять с «Ермака» экипаж, поэтому я посылаю две партии… Необходимо уговорить Витте, чтобы он устроил посылку ледокола № 2 и парохода «Рюрик» к границе постоянных льдов, снять экипаж… надо снимать команду в начале сентября, ибо позже будет труднее…

Я совершенно здоров, но сильно озабочен участью «Ермака». Напрягаю все силы, чтобы найти выход. Пробиваясь с ледоколом, прилагаю все мое искусство и всю мою энергию. Результатов нет, и мы нисколько не двигаемся. Эта работа во-всю без результатов в высшей степени тяжела и физически и психически. Неделю тому назад это у меня отозвалось на неправильной работе сердца, но я сейчас же бросил курить и пить кофе… И теперь я опять здоров. Как это будет грустно бросить «Ермак»! И еще будет грустней остаться здесь на зиму…» Далее Макаров перечисляет, какие необходимо будет осуществить в Петербурге мероприятия, чтобы спасти «Ермак»: передать царю письмо, заказать второй ледокол и т. д. Затем идет прощание: «крепко целую тебя и моих милых деток и поручаю вас милосердию божию. Любящий вас С. Макаров»[104].

Ледовая обстановка, сложившаяся в 1901 году у берегов Новой Земли, была исключительно неблагоприятной. Никогда не наблюдалось здесь ничего подобного. Вместо обычно дувших здесь в это время года восточных ветров, целый месяц упорно держались западные, нагнавшие столько льда и «наторосившие, — по словам Вебера, — такую кашу, что ее надо сначала видеть, а потом уж винить «Ермак». Температура поверхностного слоя воды, вместо +4, +6°, была отрицательной. «Со стороны глядя, — заносит Вебер в дневник, — дело выходит позорное: начать работу с полуострова Адмиралтейства, и, не подойдя к нему, застрять, при том не на мели или камнях, но во льду (ледокол!). Но если посмотреть, что проделала с ним природа, то придется оправдать и судно и руководителей экспедиции».

Между тем жизнь на корабле шла обычным порядком: все занимались своими делами, готовились к ледовому пешему походу на Новую Землю, читали книги с описанием полярных путешествий и, со все возрастающим нетерпением, ждали одного — «раздвижки льдов». А сам Макаров производил опыты. Из кусков листового железа, отшлифованного и неотшлифованного, он сделал две модельки парохода и пробовал их в корыте с водой и льдом, чтобы вывести заключение: если ледокол отшлифовать, то будет ли это способствовать его продвижению в сжатом льду или нет?

Почти месячное сидение «Ермака» в торосистых нагромождениях вблизи новоземельских берегов положило конец полярным замыслам адмирала Макарова. Неудачей снова воспользовались его тайные и явные враги. Опять «неопровержимо доказывалась» абсурдность идеи ломки полярного льда с помощью ледокола. «Ермак» же был назван «негодным» судном и впоследствии на долгие годы отстранен от серьезной работы в Арктике. Было ли справедливо такое решение? Нет. Все три похода «Ермака» в Арктику выявили полностью его блестящие качества и, одновременно, наметили предел его возможностям. Вопреки утверждениям адмирала Бирилева и его единомышленников, «Ермак» оказался вполне пригодным к полярному плаванию, необычайно крепким и выносливым кораблем. Его корпус выдерживал борьбу с тяжелыми полярными льдами в любом из районов Арктики, где побывал ледокол. От бешеных ударов с полного хода в льдины корпус ледокола не претерпел никаких изменений. Не только корпус, крепления и непроницаемые переборки, но и котлы и машины не нуждались в ремонте после окончания плавания. Шутя Макаров говорил, что механиками корабля «были приложены все старания, чтобы сломать машины, но эти старания не увенчались успехом». «Ермак» превосходно выдержал испытание. Он взбирался на ледяные глыбы высотою более двух с половиной метров и продавливал их. Блестяще оправдались расчеты Макарова и при пробе на сжатие. Никакой другой корабль, будь он иной конструкции, чем «Ермак», не смог бы выдержать того напора льда, какой выдерживал ледокол во время новоземельского плена. Этому он был обязан исключительно своей конструкцией, своему бочкообразному корпусу. Напиравший лед не давил на его бока, а уходил под корпус, подминался кораблем.

Но против самой серьезной арктической беды, против льда в состоянии сжатия, «Ермак» ничего не мог поделать. Войдя в мощное торосистое поле, ледокол свободно ломал его, вползая на лед. Но вот лед пришел в движение, начиналось сжатие, проложенный ход замыкался, и корабль оказывался в ловушке. Ни вперед, ни назад он двинуться уже не мог.

Все те, кто критиковал Макарова, с пеной у рта доказывая бессмысленность его замыслов, ничего не понимали в условиях полярных плаваний и вникнуть в эти условия, понять их, не хотели. От Макарова требовали невозможного.

Как же отнесся к своей неудаче сам Макаров? Он был вполне удовлетворен качествами созданного им корабля. После третьего похода в Арктику Макаров удостоверился в силе и выносливости ледокола, с успехом выдержавшего сильнейший натиск льдов. Он попрежнему был убежден, что «Ермак» может успешно бороться с полярным льдом и побеждать его, но при непременном условии, чтобы плавание не было стеснено коротким сроком. Состояния сжатия всегда возможны, и всегда нужно быть готовым к ним. Попав в сжатие, ледокол должен отказаться от всякой попытки форсировать преграду и терпеливо выжидать, когда лед, в зависимости от перемены ветра и течения, разойдется и даст возможность кораблю двигаться.

Все уже было готово к двум пешим экспедициям на Новую Землю, написаны донесения и письма, уменьшен суточный рацион и продумана подготовка к предстоящей зимовке, и вдруг неожиданно пришло освобождение. 6 августа в три часа вахтенный заметил, что лед как будто тронулся. Стали проверять. Средством проверки служил шпагат с колышком, спущенный с борта судна на лед и там закрепленный. Взглянули на шпагат и убедились, что за время последней вахты он немного натянулся. Сообщили командиру. Осмотрев лед, Васильев приказал будить команду и немедленно разводить пары. На палубе показался адмирал. Он был спокоен и не проявлял никаких признаков волнения или радости. Может быть начавшаяся передвижка также неожиданно кончится, и лед снова сожмет корабль, — думал он.

Но лед расходился по-настоящему. Все шире росли полыньи, черными лентами извивались вокруг появившиеся во льду каналы, то и дело раздавался треск лопнувшей льдины.

В пятом часу утра «Ермак» шел полным ходом, но уже не к берегам Новой Земли, а к загадочной Земле Франца-Иосифа, где не побывало еще ни одно русское судно[105]. Путешествие это предпринималось взамен неудавшегося рейса на Енисей. От Земли Франца-Иосифа решено было идти к мысу Ледяному на Новой Земле, а потом, если позволят условия, плыть на Шпицберген, производя по пути научные исследования.

День 6 августа был незабываемым для всех участников похода. «Мы были выпущены на свободу и, выйдя изо льда, испытывали то же, что выпущенные из тюрьмы», — замечает Вебер. В этой ледовой тюрьме путники находились двадцать дней.

На третий день похода в туманной мгле стали вырисовываться очертания угрюмого архипелага. Многие, выходя на палубу и всматриваясь вдаль, спрашивали: где же земля? И в самом деле, Земля Франца-Иосифа не похожа на землю. Скорее это какой-то грандиозный ледяной купол, поражающий своей суровостью даже видавшего всякие виды полярника. Земля Франца-Иосифа — подлинная Арктика. Чем ближе подходил к ней «Ермак», тем чаще встречались огромные плавающие ледяные горы, айсберги, особенно много их нагромоздилось у мыса Флора.

Ледокол вступил в полосу льда, не испытавшего повидимому сжатия. Льдины гладкие, без нагроможденных на них барьеров, не то что у Новой Земли.

«Ермак», легко и свободно расталкивая лед, пробирался к берегу. По временам встречались более тяжелые, торосистые поля, но и они не были сколько-нибудь серьезным препятствием.

Всего несколько часов были путешественники на полярной окраине мира. Ученые, во главе с адмиралом Макаровым, разбившись на группы, производили наблюдения. Осмотрели жилище и запасы, оставшиеся после джексоновской экспедиции[106]. Вечером, возвращаясь домой, все были крайне удивлены, заметив вдали корабль. То была американская шхуна «Фритьоф», бросившая якорь вблизи «Ермака». Командир ее побывал на борту ледокола, говорил с Макаровым и принял корреспонденцию.

На другой день поутру «Ермак» взял курс на северные новоземельские берега. Почти весь день он пробивался через сплоченные пловучие льды, по-прежнему периодически делали станции и производили океанографические наблюдения. Вблизи Новой Земли, у мыса Нассау, встретились такие тяжелые льды, что войти в них не рискнули, учитывая недавний тяжелый урок. Макаров решил вернуться к Земле Франца-Иосифа. Попытка пройти вокруг Мыса Желания не удалась.

Секретная записка, оставленная Макаровым перед уходом в плавание, заканчивалась такими словами: «…единственное побуждение, которое толкает меня на север, есть любовь к науке, желание раскрыть те тайны, которые природа скрывает от нас за тяжелыми ледяными преградами». Раскрыть тайны, — думал Макаров, — это значит надежно обследовать и изучить незнакомые раньше никому места, открыть новые земли. Он не без основания предполагал наличие в отдаленных районах Арктики неизвестных еще земель и островов. Во время второго ледового плавания «Ермака» Макарову показалось, что он увидел такую землю в западном направлении от Шпицбергена, но разглядеть ее как следует не удалось.

Теперь у Макарова были вполне серьезные основания предполагать наличие не открытых еще земель к востоку от Земли Франца-Иосифа. О существовании их можно было догадываться по целому ряду соображений. В оставшейся после Макарова рукописи, относящейся к плаванию 1901 года, можно прочесть: «Места к востоку от Земли Франца-Иосифа мне представляются особенно интересными, так как есть некоторая вероятность найти там острова. Мне кажется, что если бы там не было островов, то в пролив между северной оконечностью Новой Земли и Землей Франца-Иосифа должен бы направляться довольно значительный поток полярных льдов. Между тем, этого нет, и корабль Вейпрехта «Тегетгоф» несло первоначально на северо-восток вдоль Новой Земли, а потом уже двинуло на запад к южной оконечности Земли Франца-Иосифа».

Спустя тридцать четыре года предположение Макарова подтвердилось. В 1935 году советской экспедицией на ледоколе «Садко» в указанном Макаровым месте был открыт остров, названный в честь участника экспедиции — островом Ушакова.

Во второй раз, подойдя к Земле Франца-Иосифа, «Ермак» почти вплотную приблизился к островам. Натуралисты немедленно отправились на берег. Они произвели много интересных наблюдений, собрали коллекции и убили двух белых медведей. 18 августа «Ермак» снялся с якоря и снова отправился к северо-восточным берегам Новой Земли. Тяжелые, многолетние льды, еще более придвинувшиеся к берегам, снова преградили ему путь. Попытка проникнуть в Карское море не удалась. Проход туда был закрыт прочно.

Но южнее море было почти совершенно свободно ото льдов. Время позволяло еще заняться съемочными и другими научными работами у берегов Новой Земли в районе от полуострова Адмиралтейства до Сухого Носа.

По сравнению с безжизненной Землей Франца-Иосифа Новая Земля кажется югом.

В Крестовой губе — живописнейшем из фиордов Новой Земли — была сделана продолжительная остановка. Значительные глубины позволяют безопасно маневрировать здесь судам любых размеров. Чрезвычайная прозрачность яркозеленой воды с непривычки изумляет. Вокруг каменистая пустыня, влажная и липкая от тающего снега, по сторонам — белеющие пятна фирновых[107] полей, а в глубине — резкая цепь заметенных снегом гор, — вот Крестовая губа. Настроение было у всех приподнятое, бодрое.

Целые дни проходили в работе, в научных наблюдениях и исследованиях. Было собрано много геологических образцов и окаменелостей. На берегу разбили лагерь. Определили астрономический пункт. Макаров приказал установить на этом месте большой крест с надписью на доске: «Ермак», астрономический пункт 10 (23) августа 1901 г.» Около креста соорудили будку, куда сложили запасы провианта для потерпевших беду мореплавателей. Эта постоянная забота о человеке, о брате-моряке весьма характерна для Макарова. Даже на такой отдаленной, редко посещаемой полярной окраине, как Земля Франца-Иосифа, он, на всякий случай, оставил значительный запас угля[108].

Пока сотрудники Макарова работали на берегу, он сам разъезжал на катере по необъятной Крестовой губе, делая ее гидрологические разрезы и производя другие исследования. Если позволяла погода, «Ермак» выходил в море для фотограмметрической съемки в районе между Машигиной губой и Сухим Носом.

29 августа впервые «пахнуло зимой по-настоящему». Погода испортилась, началась вьюга, палуба покрылась снегом. «На машинном люке сидят три куличка с длинными носами, людей боятся, но не улетают: все равно — смерть, а на люке тепло»[109].

Установив на берегу мареограф для определения высоты прилива, снялись с якоря и вышли в море. Путь лежал на материк, в норвежский порт Вардэ. Через каждые пятьдесят миль останавливались и производили исследования. Из Вардэ «Ермак» направился в Тромсе, куда прибыл 2 сентября. Оттуда — домой, в Кронштадт.

Неприветливо встретили Макарова на родине. Еще из Тромсе он послал Витте телеграмму о результатах экспедиции, хотя из опыта знал, что этого делать не следовало.

«Северная часть Новой Земли, — писал в телеграмме Макаров, — в это лето была обложена тяжелыми прибрежными льдами, которые находились весь июль в сжатии. «Ермак» потерял три недели в упорной борьбе с этими льдами, вследствие чего пришлось программу сократить. Сделаны два рейса к Земле Франца-Иосифа и обратно, первый раз через льды, второй — по свободной воде. Собрали большой материал по ледоведению, глубоководным и магнитным исследованиям, составлена карта Новой Земли и Сухого Носа до полуострова Адмиралтейства[110]. Путь на Енисей кругом Новой Земли для коммерческих пароходов считаю непрактичным…»

Сообщение Макарова было расценено как признание в поражении. Зашевелились старые враги, более всего торжествовал, конечно, адмирал Бирилев. Он являлся наиболее ярким выразителем определенного настроения, господствовавшего в высших реакционных морских кругах по отношению к Макарову. Зная настойчивый и упрямый характер «беспокойного адмирала», там хорошо понимали, что на следующий же год он снова будет добиваться очередного плавания в Арктику. Поэтому теперь решили положить конец дальнейшим «проискам» Макарова. Была организована комиссия под председательством адмирала Чихачева. Макаров видимо наскучил Витте; министр несомненно хотел избавиться от хлопот с ним и вероятно соответствующим образом проинструктировал Чихачева.

Когда комиссия представила свои соображения Витте, вопрос о дальнейшей судьбе «Ермака» был решен окончательно.

13 октября 1901 года Макаров получил от товарища министра финансов В. Ковалевского отношение следующего содержания:

«Государь император, по всеподданнейшему докладу министра финансов о дальнейшей эксплоатации ледокола «Ермак», 6 октября с. г. высочайше повелеть соизволил:

1) Ограничить деятельность ледокола «Ермак» проводкою судов в портах Балтийского моря.

2) Передать ледокол в ведение комитета по портовым делам с освобождением Вашего Превосходительства от лежащих на Вас обязанностей по отношению к опытным плаваниям во льдах и ближайшее заведывание работами ледокола возложить на Отдел Торгового Мореплавания».

Так закончилось дело, начатое Макаровым. Ему не удалось покорить Арктику с помощью замечательного, изобретенного им корабля.

Не такое было время![111]

Все же Макаров не сдавался. Он был настойчив до конца, несмотря на все неудачи. Прошло некоторое время, и он снова подымает вопрос об экспедиции в Арктику. На этот раз он нашел поддержку в Физико-химическом обществе. Общество подробно рассмотрело новый проект Макарова и создало специальную комиссию для обсуждения «научной экспедиции вице-адмирала Макарова в полярные страны на ледоколе «Ермак». По счету это уже четвертая экспедиция. Но кто же будет ее финансировать? Получив отказ от Академии наук, Макаров обратился в Географическое общество. Вице-председатель общества П. П. Семенов также ответил ему отказом.

Обращаясь в Географическое общество, Макаров конечно не рассчитывал получить деньги на экспедицию, ему нужна была поддержка такого влиятельного ученого, каким был вице-председатель общества, член государственного совета П. П. Семенов. Ответ П. П. Семенова окончательно отрезал Макарову всякие пути к организации новой экспедиции на «Ермаке». Раздосадованный Макаров написал Семенову: «Если Географическое общество откажется оказать мне чисто идейную поддержку, то оно заслужит справедливый упрек потомства, ибо дело мое остановится и Ледовитый океан останется неисследованным, пока другая нация не примется за постройку ледокола для этой цели».

Дело, которому адмирал посвятил восемь лет непрерывного труда и забот, за которое он боролся с редкой настойчивостью и самоотвержением, оборвалось, а после гибели Макарова было забыто на долгие годы. Замечательный корабль, созданный по совершенно оригинальному плану, явившийся крупнейшим шагом вперед в области судостроения, предназначенный для разрешения не только научных проблем, но и для других важных задач, был обречен на службу второстепенного значения. Он не нашел в дореволюционное время лучшего применения, как вводить и выводить караваны торговых судов из замерзавших портов Балтийского моря.

Макаров предвидел большое будущее «Ермака». Как военный моряк, он понимал также, что ледокол может оказать неоценимую помощь и военным кораблям, как в мирное время, так и во время войны. После случая с броненосцем «Генерал-адмирал Апраксин» это поняли и многие другие моряки. Даже такой непримиримый враг Макарова, как адмирал Бирилев, и тот вынужден был признать, что в военное время «Ермак» смог бы принести бесценные услуги. Но в чем именно должны заключаться эти услуги, помимо проводки военных кораблей через лед, никто не знал и не задумывался.

Ответить на этот вопрос взялся сам Макаров. 4 декабря 1899 года в Петербурге, в зале армии и флота, он прочел для специалистов лекцию на тему: «Влияние ледоколов на военно-морские операции».

«Можно ли допустить, — спрашивает Макаров, — что изобретение ледоколов останется без всякого влияния на военно-морские операции?» — и подробно разбирает влияние ледовых условий на применение наступательных и оборонительных средств, на действие артиллерии, мин (самодвижущихся и якорных) и тарана. Все эти условия требуют тщательного изучения потому, — говорит он, — что «нельзя питать твердых надежд, что зимнее нападение неприятеля невозможно. Благоразумие требует, чтобы все особенности зимней морской кампании были выяснены. Лишь тот флот может стать господином положения, который имеет ледоколы, хорошо изучил льды и приспособился к плаванию в них».

Страна, имеющая замерзающие порты, если у нее нет ледоколов, «будет поставлена в необходимость на все время войны оставлять свой флот в тех портах, в которых он замерз». Это замечание Макарова заслуживает особенного внимания.

Благодаря «Ермаку» Россия смогла вывести свой флот из замерзшего порта в открытое море во время войны с Японией. В феврале 1905 года «Ермак» провел через льды Либавского порта в полном составе эскадру Небогатова, отправлявшуюся на Дальний Восток.

Великую помощь оказал «Ермак» в 1918 году, когда он провел в Кронштадт из Гельсингфорса первый отряд кораблей революционного Балтийского флота, героически пробившийся сквозь необычайно тяжелые в тот год льды Финского залива. В состав эскадры, проведенной «Ермаком», входили линкоры: «Петропавловск», «Севастополь», «Полтава», «Гангут», крейсеры — «Адмирал Макаров», «Рюрик», «Богатырь» и другие корабли. Всего же в течение марта и апреля 1918 года «Ермак» при содействии других ледоколов привел в Кронштадт 211 разных военных кораблей. Этот исторический, единственный в истории флотов всего мира ледовый поход протекал в исключительно тяжелых условиях. Корабли то и дело затирались льдом, приходилось не только очищать путь ото льда, проламывать канал и обкалывать суда, но и протаскивать через торосы более легкие суда — миноносцы и транспорты, у которых гнулись форштевни и ломались винты. Особенно трудно стало, когда лед тронулся. Движущийся лед представлял еще большую опасность для кораблей, чем торосы. Ледовый поход 1918 года оправдал самые смелые предположения Макарова. Флот наш был во многом обязан спасением макаровскому ледоколу «Ермак».

Современники Макарова не оценили да и не могли полностью оценить идею мощного ледокола. Немногие смогли понять ее широко и правильно. Ф. Ф. Врангель после смерти Макарова писал: «Сдается мне, что когда в близком будущем обновленная Россия развернет во всей своей мощи неисчерпаемые силы ее народа, использует неисчерпаемые сокровища ее природных богатств, то смелая мысль русского богатыря Макарова будет осуществлена. Будут сооружены ледоколы, способные проходить среди льдов Ледовитого моря так же свободно, как проходит «Ермак» по льдам Финского залива, которые до него были также непроходимы. Омывающий наши берега Ледовитый океан будет исследован вдоль и поперек русскими моряками, на русских ледоколах, на пользу науки и на славу России».

Но только Великая Октябрьская социалистическая революция открыла пути к невиданному размаху и развитию человеческих способностей, вызвала к жизни неисчерпаемые народные силы. Изменилась и судьба «Ермака».

Его конструкция оказалась настолько удачной и продуманной до мелочей, что осталась почти неизмененной до настоящего времени. «Ермак» вступил на службу советскому народу, советской передовой науке. Прошло полвека после его сооружения, а «дедушка ледокольного флота» все еще является и по виду и по работоспособности вполне современным кораблем, одним из самых мощных ледоколов в мире. Это лучшее доказательство жизненности и полезности детища Макарова. Спустя почти сорок лет после своей постройки, «Ермак» 29 августа 1938 года достиг рекордной широты свободного плавания кораблей в водах Северного Ледовитого океана, а именно 83°05′.

«Ермак» послужил прообразом для создания еще более мощных ледоколов во главе с флагманом советских ледоколов — линейным ледоколом «Иосиф Сталин». Задачи, решаемые советскими ледоколами, оставили за собой смелые мечты создателя первого в мире мощного ледокола.

Но почин Макарова в деле исследования полярных стран и освоения Северного морского пути заслуживает глубокого уважения.

Вооруженные Макаровым и теоретически и практически, советские полярные мореходы впервые в истории широко использовали ледокольный флот для планомерного исследования Арктики и проводки караванов судов по трассе Северного морского пути.

«Так наша страна, — замечает профессор H. H. Зубов, — стала родиной первого в мире могучего линейного ледокола. Самая идея создания такого корабля была принципиально новой уже по одному тому, что она исходила из принципа активного плавания, активной борьбы со льдом, в то время как на всем протяжении истории с древнейших времен до создания «Ермака» мореплаватели лишь приспосабливались ко льдам, выбирали слабые места, плавали пассивно. Принцип активного плавания в полярных льдах, впервые осуществленный Макаровым, ознаменовал собою начало новой эры в освоении арктических морей с применением вполне современной техники»[112].

В КРОНШТАДТЕ

В то время когда «Ермак» под командой капитана второго ранга Васильева приступил к работе по спасению броненосца «Генерал-адмирал Апраксин», Макарова приказом от 6 декабря 1899 года назначили главным командиром Кронштадтского порта и военным губернатором города Кронштадта. Именно поэтому Макаров не смог принять непосредственное участие в спасении броненосца.

Боевой командир, изобретатель, ученый, создатель морской тактики и конструктор «Ермака», Макаров стал полным хозяином славной русской морской твердыни. Должность эта была почетна и внешне эффектна. Макарову, как губернатору, принадлежал теперь дворец-особняк, как главному командиру порта, — яхта, свой выезд.

Но все эти внешние удобства и почести мало интересовали Макарова. Он чувствовал себя дома не на берегу, а в море. Однажды, вскоре после состоявшегося назначения, его спросили, доволен ли он своей должностью. Степан Осипович ответил, что считал бы себя на месте сейчас в Порт-Артуре, а здесь он чувствует себя «у тихой пристани».

Но творческая энергия адмирала находила приложение в любом деле, на любом месте.

Можно быть небесполезным для Порт-Артура, находясь и в Кронштадте, — решил Макаров. Он энергично принялся за наведение порядка в Балтийском флоте и Кронштадтском порту.

Еще в 1884 году, будучи флаг-капитаном практической эскадры Балтийского моря, он указывал на крупные недостатки порта. Главным из них он считал большую отдаленность мест стоянки военных судов от пароходного завода, адмиралтейства и казарм. В случае мобилизации эта отдаленность привела бы к большим осложнениям. Макаров предлагал сделать средоточием всех сил и средств среднюю гавань, что впоследствии и было сделано. Макаров в особой записке разработал также план мобилизации флота и предлагал держать корабли в боевой готовности.

Начальство сочло эти заботы излишними; не понравилось также слово «мобилизация», звучавшее для адмиралтейства тревожно и создававшее «ненужную напряженность». Записка, полная дельных советов и практических высказываний, не получила хода и осталась под сукном.

Теперь Макаров снова в Кронштадте, но он уже не флаг-капитан и многое может осуществить самостоятельно.

Кронштадтское «болото» ожило. Все почувствовали, что пришел хозяин, настоящий командир, требовательный и энергичный.

Дел у Макарова было много. Помимо своих основных обязанностей по управлению портом и городом, Макаров принимал участие в работе всех важнейших комиссий, собиравшихся в министерстве, писал докладные записки о вооружении порт-артурской крепости, а позднее принимал участие в разработке грандиозной двадцатилетней судостроительной программы.

Макаров всегда отличался умением распределять свое время так, чтобы его хватало на все дела, теперь же, с наплывом разного рода административных обязанностей, приходилось быть особенно пунктуальным.

Рабочий день Степана Осиповича складывался так: в 7 часов утра он вставал, делал гимнастику, принимал душ и пил в своем кабинете чай. На все это полагалось полчаса. В половине восьмого он уже сидел за рабочим столом, просматривал программу дня, отдавал распоряжения или делал запросы по телефону. С 8.45 до 9.30 — прием являющихся по службе адъютантов со срочными докладами или начальника канцелярии и полицмейстера, которому чаще других порядочно «влетало». С 9.30 до 11.00 Макаров выезжал в казармы, в гавань, на корабли, на пароходный завод, где ремонтировались суда и производились различные испытания, в том числе по непотопляемости кораблей, неизменно пользовавшихся особенным его вниманием.

Приезжал адмирал обычно совершенно неожиданно. Если оставалось время, объезжал торговые помещения, заглядывал на рынки, а иногда посещал и местную мужскую гимназию или реальное училище. Садился на свободную парту и внимательно слушал, как отвечает ученик или объясняет учитель. Но чаще бывал он в специальных учебных заведениях — морском инженерном училище, минном офицерском классе и фельдшерской школе. В 11 часов утра Степан Осипович возвращался домой и в течение получаса занимался спешными, но несложными делами. Следующие полчаса, с 11.30 до 12, — уходили на прием доклада начальника штаба порта. К этому времени приемная адмирала заполнялась посетителями, являвшимися к нему с личными делами и просьбами. Никому из них не был закрыт доступ.

В числе ежедневных посетителей было много матросов. «Если судить по довольным лицам, с которыми они выходили из кабинета, адмирал делал для них все, что было в его силах», — замечает в своих воспоминаниях о Макарове его племянница К. Савкевич. Обычно спокойный и уравновешенный, редко сердившийся и возвышавший голос, Макаров приходил в страшный гнев, когда узнавал от потерпевшего или иным путем, что матроса ударил офицер или боцман. Он не щадил любителей «рукоприкладства».

Прием посетителей продолжался с двенадцати до часу. Ровно в час дня подавался завтрак. В течение получаса просматривались газеты.

Иностранные журналы и газеты читали его неразлучные друзья-помощники: капитан второго ранга М. П. Васильев и лейтенант К. Ф. Шульц; оба они погибли вместе с адмиралом на «Петропавловске». Интересные и важные места они подчеркивали. Вечером Макаров сам просматривал подчеркнутое и, если было нужно, делал выписки в особую тетрадь.

В два часа дня в сопровождении старших портовых техников являлся с подробным докладом капитан порта. Вместе с ним Макаров вторично выезжал в порт для наблюдения за срочными работами. Иногда совершался выезд и на рейд, на суда. Осмотр корабля начинался с посещения матросского камбуза и пробы щей. Если щи оказывались скверными, Макаров предлагал съесть их по полной тарелке командиру, старшему офицеру и ревизору. Обычно эти макаровские приемы действовали безотказно. Можно было быть уверенным, что в следующий раз, когда адмирал посетит корабль, матросский обед будет хорош. В пять часов вечера Макаров возвращался домой, раздевался, ложился в постель и мгновенно засыпал. Ровно в 5.45 вестовой будил его; вторично — душ, одеванье и обед. Пообедав, он вставал и уходил работать в кабинет.

Как вспоминает К. Савкевич, обычно в это время Степан Осипович что-то быстро писал, сидя за большим письменным столом, весь обложенный книгами и бумагами. Справа от него лежала большая груда остро отточенных карандашей. Чуть карандаш тупился, он откладывался в кучу налево. В кабинете находился верный друг и помощник адмирала, никогда с ним не расстававшийся, бывший его вестовой, матрос Иван Хренов. Он бесшумно ходил по кабинету, подавал с полок необходимые книги, разыскивал в папках материалы, постоянно подтачивал затупившиеся карандаши и перекладывал их слева направо. Для всех, кроме него, вход в кабинет в часы работы Степана Осиповича был закрыт.

Вечером снова начинался служебный прием. С восьми до десяти часов вечера являлись с внеочередными докладами начальники отдельных подведомственных Макарову частей, а также лица, вызванные по особым делам. Если же вечером в морском собрании, в специальных классах или где бы то ни было читались лекции или делались доклады по тематике, интересовавшей Макарова, он отправлялся туда и принимал живое участие в обсуждении. Нередко такие лекции и доклады читал он сам.

К десяти часам вечера Макаров всегда старался быть дома, чтобы заняться литературной работой, отредактировать свою очередную рукопись или составить доклад. В половине двенадцатого адмирал пил вечерний чай, после чего наступала пора заниматься собственными делами. Макаров диктовал машинистке письма или дневник, или беседовал с приятелями-моряками.

Оживленный разговор заканчивался обычно около часу ночи. Макаров уходил спать. Шесть часов для сна было ему достаточно. Он сам говорил, что, ложась спать не позже часа ночи, он никогда не переутомляется. Будучи сам организованным, точным до пунктуальности человеком, Макаров был требовательным в этом отношении и к подчиненным. «Служить с адмиралом было нелегко, — замечает В. Семенов, один из адъютантов адмирала. — …Но в общем хорошо». Хорошо потому, что каждый видел в Макарове гуманного, заботливого и справедливого, хотя и требовательного начальника, уважавшего каждого человека вне зависимости от его служебного положения и звания. Эта основная черта душевного склада Макарова как-то бессознательно воспринималась решительно всеми, кто имел дело с ним. В приемную к Макарову смело шли различного ранга и образования люди со своими большими и малыми просьбами. Если матрос в оправдание своего поступка, за который получил наказание, хотел дать объяснение, Макаров не обрывал его грозным окриком, а выслушивал и иногда соглашался с ним. Иное отношение к матросам Макаров считал не соблюдением дисциплины, а аракчеевщиной.

Макаров всегда с отвращением относился ко всякого рода беспорядкам, суете и бестолковщине. «Тайна делать все и делать хорошо, есть тайна порядка распределять свое время, — говорил Макаров. — Порядок — это здоровье». Не терпел Степан Осипович также и пространных разглагольствований, переливаний из пустого в порожнее и канцелярской волокиты. Обладая способностью схватывать на лету, с полуслова иногда весьма запутанное положение или мысль, он сам, однако, вовсе не требовал того же и от других. Он не сердился, не нервничал, если его сразу не понимали, или понимали, но не вполне четко и понятно, не торопясь разъяснял он суть дела, пока не убеждался, что слушатель овладел его мыслью полностью. Больше всего Макарова раздражало слепое, пассивное повиновение, которое он считал вреднейшим проявлением угодничества и человеческой безличности. «Пассивное повиновение, — говорил он, — это почти то же, что пассивное сопротивление». По его мнению всякий, даже самый малый чин, не только имел право, но и обязан был, не кривя душой и не подхалимствуя, по совести высказывать перед кем бы то ни было свое мнение и дать если нужно совет. Только такой человек, — говорил Макаров, — имеет право претендовать на уважение. Ведь и сам Макаров, когда он был убежден в своей правоте, шел напролом, не уступая никому, даже «великим князьям» и другим членам царской фамилии. Случалось и так, что он ставил вопрос об отставке, и «наверху», зная о его неспособности идти ни на какие компромиссы, зачастую уступали. Подлиз и хамелеонов, способных перекрашиваться в любой цвет, Макаров не выносил. Каждый из приходивших к нему с каким бы то ни было делом мог свободно высказывать свое мнение, нередко несогласное с мнением самого Макарова; адмирал не видел в этом ни умаления своего престижа, ни подрыва дисциплины. «Самодуры не создают дисциплины, а только развращают людей, — неоднократно повторял Степан Осипович, — весь мой дисциплинарный устав укладывается в одну фразу: «не только за страх, но и за совесть».

Точность Макарова в выполнении своих обязанностей вошла в Кронштадте в поговорку. Намеченное дело никогда не откладывалось и не отменялось, а проводилось при любых условиях. Требовал такой точности Макаров и от других. Однако не всем это нравилось. В Кронштадте было немало людей, рассматривавших энергичное и точное исполнение обязанностей как причуды «беспокойного адмирала». Чаще всего это были люди, служившие ради выгод, приносимых им должностью, привыкшие жить при предшественниках Макарова тихо и покойно.

В Макарове же всегда был какой-то хороший юношеский задор. Он любил море всей душой. Свист ветра, бешеная пляска волн, пена и брызги радовали его, В бурном море он чувствовал себя прекрасно, оно зажигало его страстью к борьбе, к преодолению трудностей.

Осенью 1902 года эскадра контр-адмирала Штакельберга, заботливо приведенная Макаровым в полный порядок, должна была выходить на Дальний Восток, в Порт-Артур. Съемка с якоря была назначена в десять часов утра. В ночь накануне отхода задул свежий юго-западный ветер, к утру начался шторм, и связь рейда с берегом прекратилась.

По традиции, главный командир перед самым уходом судов в дальнее плавание выходил на рейд, производил смотр эскадре и прощался с экипажем. На эскадре Штакельберга, полагая, что катер с адмиралом из-за большой волны не сможет выйти на рейд ранним утром, запросили штаб Макарова по семафору: не отменяется ли поход главного командира? Макарову такой вопрос, содержащий в замаскированной форме совет не выезжать, не понравился. Он отдал приказ: «форма — пальто». Это значило, что по случаю штормовой погоды разрешается офицерам быть во время визита адмирала не в парадной форме, а в пальто. К назначенному времени, в 8 часов утра, на Петровской пристани собрался в полном составе штаб Макарова. Среди собравшихся несколько пожилых тучных адмиралов пожимались от резкого ветра. На их лицах было написано недоумение и недовольство. Приехал Макаров, быстро прошел на пристань, наскоро поздоровался и, взглянув на прыгающие у сходней катера, сказал: «на этих не выгресть!» Адмиралы обрадовались. Кто-то предложил поход отменить, а эскадре послать прощальный сигнал: «желаю благополучного плавания». Сделав вид, что он этого предложения не слышал, Макаров отдает приказание подать ледокол № 2. Уже в гавани ледокол бросало на волне, когда же вышли за ворота, его стало так трепать, что в самом деле казалось, — благоразумнее послушаться адмиралов и вернуться обратно. Но опытный шкипер из отставных боцманов быстро выровнял пароход и повел его на Большой рейд к эскадре. С берега следили, как, зарываясь в волнах, вздымая тучи брызг и пены, ледокол смело пробирался вперед.

Покачиваясь, в полной готовности к отходу, на рейде стояли корабли. Ледокол подошел к крейсеру. Ступить на спущенный с подветренного борта трап не так-то легко. Ледокол подбрасывало волнами метра на два. Изловчившись, Макаров первым удачно прыгнул на сходни, но подошедшая волна накрыла его с головы до ног. За ним последовал начальник штаба, остальные не решились.

Приняв рапорт командира и вахтенного начальника, поздоровавшись с выстроившимися на шканцах офицерами, адмирал, — словно не замечая, что вода льет с него в три ручья, обошел вытянувшуюся длинным фронтом команду. Выхоленная, раздвоенная на две части борода его потеряла теперь все свое величие: смоченная, она скомкалась и сделалась похожей на паклю.

Но это лишь подняло его в глазах матросов.

— Не побоялся… Весь обмок, а проститься и пути счастливого нам пожелать приехал, — подумали все. Макаров обошел строй и поздоровался с экипажем.

Он говорил напутственную речь, но ветер в клочья рвал фразы и доносил до стоявших в строю лишь их обрывки и отдельные слова.

— Какова погода, а?.. Кронштадт-то на прощанье расходился!.. Да где ему против Артура!. То ли там еще увидите!.. Служи не за страх, а за совесть… Смотри, не подгадь!.. В добрый час!..

Матросы как будто позабыли устав.

— Рады стараться!.. Покорнейше благодарим!.. Так точно!.. — вразброд, нестройно неслось со всех сторон. Но вдруг, словно в каком-то стихийном порыве, заглушая свист ветра и плеск волн, грянули такое «ура!», что его слышно было на многих кораблях эскадры. Это было совсем другое: не только дисциплина, но и любовь.

Макаров улыбнулся, что-то шепнул командиру — повидимому, чтобы он не взыскал за неположенное уставом приветствие, попрощался с офицерами и быстро покинул крейсер.

Во время посещения других кораблей случилось маленькое происшествие. Ледокол ударило бортом о спущенный с корабля трап. Нижнюю часть трапа разнесло в щепки, и Макаров поднимался на палубу, рискуя упасть в воду. Обстоятельство это всего больше огорчило шкипера ледокола.

Пока Макаров производил смотр на корабле, один из оставшихся на ледоколе адмиралов отчитывал шкипера. «Эх ты, разиня! Еще с якоря сняться не успели, а уж повреждение и по твоей вине. Русский военный корабль придет за границу со сломанным трапом». Шкипер ждал теперь взыскания и от главного командира.

Но вот смотр эскадры окончен. Ледокол благополучно вошел в гавань и стал у Петровской пристани. Началась церемония отъезда главного командира. Садясь в экипаж, Макаров обращается к адъютанту: — А где же шкипер? Позвать его. — Тот является и стоит руки по швам, с виноватым видом. Строгое лицо адмирала вдруг озаряется приветливой улыбкой.

— Молодчина, дружище… выручил… Управлял лихо, спасибо тебе… — сказал Макаров и крепко пожал опешившему старику руку.

То, что Макаров в обращении со всеми людьми был прост и внимателен, создало ему необычайную популярность среди подчиненных нижних чинов и офицерской молодежи, но, одновременно, вызывало недовольство и иронические замечания в среде завидовавших ему бездарных чиновников адмиралтейства и офицеров-аристократов. Не нужно быть моряком, чтобы понять, какое впечатление на матросов уходящей в дальнее плавание эскадры и на старика-шкипера должны были произвести все действия Макарова в это бурное осеннее утро.

Популярность Макарова не была показной, основанной на отдельных проявлениях видимого внимания, которым любили щеголять некоторые командиры. Он в самом деле хорошо знал нужды и запросы матросов, глубоко интересовался их бытом, жизнью, внимательно выслушивал их просьбы и никогда не забывал выполнить то, что обещал кому-нибудь. Как-то Макаров в одной из кронштадтских казарм знакомился с матросами. Ротный давал краткую характеристику каждому.

— А вот этот любит читать книжки и даже иногда пишет, — говорит ротный, приказывая подойти к адмиралу матросу Шишмареву.

— Как, — восклицает Макаров, — он читает и пишет?

Шишмарев встревожился. Как-то отнесется адмирал к такому времяпрепровождению матроса. Всякие адмиралы бывают. Но тотчас успокоился. По глазам адмирала видно, что он это занятие не осуждает, как сделал бы на его месте какой-нибудь «другой» адмирал. Макаров оживляется и начинает расспрашивать Шишмарева, что он читает, кто из писателей ему больше нравится, и советует прочесть книги Станюковича, Мамина-Сибиряка, Короленко и других.

— Любопытно взглянуть, что и как ты пишешь. Есть при себе что-нибудь?

Шишмарев лезет в сундук и, весь побагровев от смущения, подает адмиралу две тетрадки стихов. Макаров прячет их в боковой карман сюртука и, пообещав ознакомиться дома и прислать стихи обратно, направляется дальше.

Проходит два месяца. Шишмарев шел в плавание, уверенный, что адмирал забыл про него и про тетради со стихами. Возвращается, а на его имя пакет: «Матросу Шишмареву от вице-адмирала Макарова». В пакете тетрадка и записка, в которой Макаров сообщал, что другую тетрадь оставил у себя для того, чтобы поместить стихи в очередном номере журнала «Море и его жизнь», и предлагал Шишмареву навестить его в свободное время, чтобы потолковать с ним о его будущем.

Впоследствии Шишмарев сделался литературным работником.

Макаров, за все время пребывания своего в Кронштадте, уделял исключительно большое внимание жизни, обучению и быту матросов как в казарме, так и на корабле. В 1903 году весною, с увеличением количества судов Балтийского флота, в Кронштадт должно было прибыть на пять тысяч больше матросов, чем обычно. В представлении другого командира вопрос размещения дополнительных пяти тысяч людей не составлял бы значительной проблемы. Уплотнить казармы, назначенные на одиннадцать тысяч, для размещения шестнадцати тысяч человек — и все. Так предложили поступить и Макарову, но он решил по-своему, и хотя подходящего помещения для казарм в городе не нашлось, адмирал вышел из положения. Он предложил надстроить четвертые этажи в казарменных флигелях и превратить сгоревший канатный завод, от которого остались почти одни стены, в жилое помещение. Макарову пришлось преодолеть сопротивление удивленных такой заботой о матросах интендантов морского министерства, пока проект был одобрен. Наконец приступили к восстановлению завода. Степан Осипович был очень озабочен постройкой, всячески стараясь выполнить ее в срок. Он ежедневно по два раза ездил на завод, давал указания и поторапливал строителей. Постройка была окончена в изумительно быстрый по тому времени срок, всего лишь в четыре месяца.

Устроив новобранцев, Макаров стал заботиться об их быте. Нары повсюду были заменены кроватями. Для того чтобы матросы с самого начала службы во флоте приучались к порядку, чистоте и опрятности, необходимых в судовой жизни, Макаров устроил при казармах бани-прачечные. В одном помещении мылись, в другом — стирали белье, сушившееся здесь же в предбаннике в особых сушильных шкафах. Помывшись, каждый получал вымытое и высушенное белье. Таких бань-прачечных было организовано шесть.

Макаров ввел в казармах и вообще в Кронштадте газовое освещение, по тому времени считавшееся чуть ли не роскошью. По его распоряжению казармы снабжались питьевой кипяченой водой, это сразу резко снизило количество заболеваний брюшным тифом. При казармах были организованы швальни, занятые подгонкой выданного обмундирования, чтобы оно у каждого сидело по фигуре. Наконец при казармах появились так называемые артели нижних чинов, попросту казарменные лавочки, где матросы могли покупать все по дешевой цене.

Ненавидевший торгашей Макаров организовал общество морских врачей, имевшее в Кронштадте свой продуктовый магазин, и учредил офицерскую обмундировочную мастерскую тоже с магазином при ней. В скромном бюджете морского врача и офицера оба эти кооперативные учреждения явились весьма ценным подспорьем. Сам адмирал все свое обмундирование шил в этой мастерской, называя ее своей «экономкой».

Но главной заботой адмирала оставался попрежнему вопрос питания. В этом отношении Макаров был внимателен ко всем мелочам, не говоря уже о матросских щах, качество которых он считал показателем отношения командира к своей команде. «Матросские щи», — любил говорить Макаров, — должны быть такими аппетитными и наваристыми, чтобы любой господин, почувствовав их аромат, захотел бы их отведать».

Однако он заботился не только о способах приготовления пищи, но и о самих продуктах. Прекрасно зная воровские нравы поставщиков морского министерства, торговцев мясом, он решил, построив холодильник, приобретать мясо не у перекупщиков, а прямо в Сибири. Через некоторое время дело настолько встало на ноги, что морской холодильник снабжал не только казармы и суда, но и весь сухопутный гарнизон Кронштадта. Оказалось, что экономится большое количество денег. Они шли на улучшение питания матросов. Все же, находя сумму приварочных денег для матроса недостаточной, Макаров хлопотал об увеличении ее более чем вдвое.

Впрочем Макаров беспокоился не только о матросах. Вскоре после того, как вступил в должность командира, он обратил внимание на значительное количество несчастных случаев как на кораблях, так и среди рабочих пароходного завода. Специальной инспектуры по охране труда в то время не было, и большинство несчастных случаев приписывалось неосторожности самого рабочего или матроса. Макаров взглянул на дело иначе. В стремлении свалить вину за увечье на самого пострадавшего он видел некрасивую уловку с целью избежать ответственности. Он стал наряжать комиссии для расследования причин увечий, а многие случаи разбирал и сам. В одном его приказе было написано: «Командиры обязаны внушить своим подчиненным, что нравственный и служебный долг каждого офицера — неусыпно следить, чтобы при работах применялись необходимые предосторожности, дабы уменьшить число несчастных случаев, имеющих иногда печальный исход». В инструкции «о предотвращении ушибов и увечий» Макаров писал: «Долг каждого из распорядителей так наладить работы, чтобы случаев ушибов не было и от непредусмотрительности люди не оставались бы искалеченными на всю жизнь. Нахожу, что случаи ушибов как нижних чинов, так и мастеровых чересчур часты, и мне, вероятно, придется делать более строгие расследования в случаях поранения и при ушибах людей».

У рабочих Кронштадтского пароходного завода Макаров пользовался не меньшей популярностью, чем у матросов. Все, что было в его силах для них сделать, он сделал, хотя и нажил себе много врагов. Предлагаемые им проекты изменения правил предельного возраста службы, обеспечения рабочих постоянным заработком, отпусками и пенсией встретили озлобленное сопротивление со стороны главного управления кораблестроения и снабжений, с которым Макаров уже издавна был не в ладах. Но убежденный в правоте и справедливости дела, которое он брал под свою защиту, он боролся и достиг многого.

На Кронштадтском пароходном заводе существовал нелепый и жестокий порядок увольнения. Рабочий, достигший 55-летнего возраста, увольнялся по старости. Ни его работоспособность, ни здоровье, ни мастерство, ни аккуратность, ни стаж при этом не учитывались. В виде исключения, при условиях ежегодного освидетельствования, рабочего могли оставить еще на пять лет, но никак не больше, будь он хоть самый искусный мастер. На этой почве происходило немало трагедий. один превосходный мастер, «человек с золотыми руками», как отзывались о нем, достигший предельного возраста, был уволен. Попытки устроиться ни к чему не привели. Тогда он решил покончить с собой, вышел на лед и застрелился. Это стало известно Макарову и произвело на него такое сильное впечатление, что он решил во что бы то ни стало уничтожить этот тупоумно-бездушный порядок. С большим трудом, но он изменил порядок увольнения рабочих.

На пароходном заводе для рабочих были введены отпуска. Это право, полученное ими благодаря настоянию Макарова, рабочие особенно ценили.

Следующим шагом главного командира было распоряжение о назначении всем рабочим, прослужившим не менее десяти лет, пенсии. По его инициативе в Кронштадте были основаны портовая техническая школа, вечерние классы для рабочих пароходного завода и три школы для их детей.

Для рабочих в Кронштадте были организованы клубы, которые адмирал нередко посещал сам, принимая живое участие в проводившихся там развлечениях. Такое отношение к рабочим военного губернатора города было для многих совершенно непонятным и, уж во всяком случае, новым, тем более, что вообще положение рабочих в царской России было необычайно тяжелым. Петербургские рабочие в петиции, которую они хотели подать царю в предательское «кровавое воскресенье» 9 января 1905 года, говорили о своей жизни: «Мы обнищали, нас угнетают, обременяют непосильным трудом, над нами надругаются, в нас не признают людей…»

В таких условиях нововведения Макарова были почти вызовом царскому правительству. Всякие попытки, откуда бы они ни исходили, умалить и обесценить рабочий труд, недоплатить им — глубоко возмущали Макарова. Так, когда «Ермак» вернулся из своего первого полярного плавания с аварией, то обстоятельство это, несколько пошатнувшее позиции Макарова, отнюдь не прмешало ему энергично требовать для всей команды ледокола выплаты двухмесячного оклада. В письме к министру финансов Витте он писал: «Люди работали все время без отдыха, все механизмы действовали исправно, и люди заслуживают поощрения за плавание в столь тяжелых и необыкновенных условиях. Если мы не будем поощрять людей, то мы не найдем хорошего экипажа для будущих плаваний».

Как рачительный хозяин города, Макаров очень много сделал и для Кронштадта. Его любовь к порядку и благоустройству сказалась в целом ряде нововведений, начиная от рациональных способов уборки городского мусора до сооружения электрической станции. Здесь и его инструкции «для действий при тушении пожаров» и о мерах борьбы с распространением заразных болезней, и распоряжение об устройстве парка в запущенном овраге, и приказ о мерах предосторожности при возвышении воды, и многое, многое другое.

Борьба с наводнениями пользовалась особым вниманием адмирала. Он разработал подробные правила, как подавать помощь при наводнениях в адмиралтействе, казенных зданиях и на городских улицах, какие и где иметь в готовности шлюпки, чем они должны быть снабжены и т. д.

Вопрос невских наводнении интересовал Макарова не только как администратора, но и как гидролога и инженера. Будучи в Кронштадте, Степан Осипович много работал над выяснением вопроса о колебаниях уровня воды в окрестностях Кронштадта и Петербурга. Изучив этот вопрос, Макаров предполагал выработать проект мероприятий для защиты Кронштадта и Петербурга от регулярных и часто катастрофических нашествий моря. Работа эта не была закончена, ее оборвала смерть адмирала.

Но несмотря на всю свою занятость, Макаров находил время и для того, чтобы закончить обработку материала, собранного им еще во время плавания на «Витязе». Накануне отъезда на Дальний Восток, 2 февраля 1904 года, эта работа со множеством чертежей и карт была переслана Макаровым академику М. А. Рыкачеву вместе с письмом: «Работа окончена, — писал он, — но еще раз ее следовало бы прочесть. Между тем, меня посылают весьма срочно, и кто знает, что готовит судьба».

Вдобавок к самым разнообразным обязанностям по должности главного командира Кронштадтского порта, Макаров принимал участие в работах различных военных комиссий. Эта сторона его деятельности еще не освещена полностью, и часто мысли и идеи Макарова, претворенные в жизнь, приписывались другим лицам. Ему часто приходилось бороться и за разрешение вопросов, не связанных с морем. Так, в вопросе о вооружении порт-артурских верков он оказался более дальновидным, чем многие генералы-специалисты. 8 февраля 1900 года на заседании комиссии по вооружению крепостей выяснилось, что военный министр для артиллерийского обеспечения линии обороны протяженностью в 22 версты рассчитывал назначить лишь 200 орудий. Макаров, считая, «что оборону с сухого пути не предполагают обставить должным образом», требовал увеличить число орудий по крайней мере втрое и подал министру докладную записку, где обосновал свое мнение. Записка оказала свое действие. На линию было назначено 572 орудия и 48 пулеметов, что впоследствии имело очень важное значение при обороне Порт-Артура.

В другом чрезвычайно важном вопросе о большой судостроительной программе Макаров проявил такую же проницательность, как и в вопросе вооружения порт-артурских укреплений. В секретной записке, представленной морскому министру, Макаров высказывает соображение, что Россия, охраняющая свои границы со стороны трех морей, должна иметь три совершенно самостоятельных флота, так как рассчитывать на соединение их в случае нападения возможных противников нельзя.

Макаров высказал свои мысли о вооружении, тоннаже, типах и числе кораблей, постройку которых следует обеспечить в каждый из годов двадцатилетней программы. Одновременно он разработал меры, с помощью которых можно сократить расходы, — главнейшими из них он считал однотипность судов и стандарт предметов снабжения.

Предложения Макарова встретили со стороны многих адмиралов яростное противодействие, вызванное скорее не принципиальными возражениями, а завистью или непониманием. В результате горячей полемики число врагов и недоброжелателей Макарова увеличилось, особенно же обострились у него отношения с адмиралом-реакционером Ф. В. Дубасовым. В этом споре союзниками Макарова оказались не адмиралы, а крупный военный писатель и теоретик генерал М. И. Драгомиров[113], выступивший с поддержкой взглядов Степана Осиповича.

А пока шли эти споры, политическая атмосфера на Дальнем Востоке сгущалась все более. После нападения японцев без объявления войны на наши корабли в Порт-Артуре Макаров убедился, что его предположения оправдались. При всей его выдержке, адмирал не мог скрыть в эти дни своего волнения. Он знал неподготовленность русской армии и флота к войне и беззащитность русских дальневосточных окраин, видел бездарность большинства царских генералов и адмиралов и с болью в сердце предчувствовал, что за все это придется своей кровью расплачиваться русским матросам и солдатам.

Считая, что его боевой опыт, энергия и знания должны найти применение в тяжелый для Родины час, он с нетерпением ждал назначения на Восток.

ПОСЛЕДНИЙ ПОДВИГ

В конце XIX века в борьбу за господство на Тихом океане вступает новый империалистический хищник — Японская империя.

Свою «деятельность» на мировой арене Япония начала с захватов в Китае.

В результате грабительской войны 1894–1895 гг., проводившейся при поддержке Англии и, в особенности, Соединенных Штатов Америки, Япония захватила у Китая остров Тайван, потребовала по навязанному Китаю Симоносекскому договору (март 1895 г.) уплаты громадной контрибуции, закрепила свои позиции в Корее и получила в аренду Ляодунский полуостров.

Однако плодами своей «победы», в той мере, как этого им хотелось, японским империалистам воспользоваться не пришлось, так как захватнические аппетиты Японии встретили сопротивление со стороны царской России.

Несмотря на поддержку Японии Англией и Соединенными Штатами Америки, президент которых еще перед началом японо-китайской войны угрожал Франции и Германии тем, что, если они активно встанут на сторону России, то США пойдут «так далеко, как этого потребуют обстоятельства», Симоносекский договор был пересмотрен на конференции в Чифу (1895 г.). Японии пришлось отказаться от ряда своих «завоеваний». Главным ударом для нее было то, что ей не удалось сохранить «арендованный» по Симоносекскому договору Ляодунский полуостров.

Ляодунский полуостров, благодаря своему выгодному стратегическому положению, в планах японских империалистов занимал едва ли не главное место, как плацдарм для дальнейших захватов Кореи, Маньчжурии и даже русских дальневосточных земель.

«Япония уже тогда мечтала о захвате Сахалина и Дальнего Востока», — писал товарищ Сталин[114].

Неудача с Ляодунским полуостровом вызвала ожесточение империалистической клики Японии против России, тем более, что вытеснив Японию, царская Россия сама получила права на Ляодунский полуостров с портом Артур, построила вблизи Артура новый город и порт Дальний, оборудовала порт Артур как крепость и базу для своего Тихоокеанского флота, провела через всю Маньчжурию к Дальнему и Порт-Артуру железную дорогу. Царская Россия преградила путь к дальнейшим захватам японских империалистов в Китае и на Дальнем Востоке. Назревала русско-японская война.

К этой войне Япония стала усиленно готовиться тотчас же после заключения Симоносекского мира и конференции в Чифу. Замышляя напасть на Россию, Япония рассчитывала на поддержку других империалистических держав, враждебно относившихся к усилению царской России на Дальнем Востоке и прежде всего — на поддержку Англии и США.

В 1900 году в Китае вспыхнуло народное восстание, получившее название «боксерского», направленное одновременно против чужеземного империалистического ига и собственных китайских грабителей — феодалов. Крупнейшие империалистические державы объединились в стремлении подавить это восстание, грозившее выбросить из Китая всех захватчиков.

Под ставшим уже традиционным для всяких интервентов предлогом «наведения порядка», империалистические державы начали настоящую войну против народных повстанцев.

В статье «Китайская война», опубликованной в газете русской революционной социал-демократии «Искра», В. И. Ленин в 1906 году с гневом писал:

«…десятки тысяч войска отправлены в Китай, дан ряд сражений, одержан ряд побед, — побед, правда, не столько над регулярными войсками неприятеля, сколько над китайскими повстанцами и еще более над безоружными китайцами, которых топили и избивали, не останавливаясь перед умерщвлением детей и женщин, не говоря уже о грабеже дворцов, домов и лавок».[115]

Особенно усердствовала в этой антинародной войне Япония, защищавшая не только свои империалистические интересы, ни и, по негласной договоренности, интересы Англии и США.

Объединение империалистических держав в войне против Китая было временным. Вскоре после зверского подавления «боксерского» восстания Япония заключила договор с Англией, направленный против России и заручилась обещанием помощи со стороны США в подготавливаемой войне.

Япония рассчитывала напасть на Россию внезапно.

С необычайной поспешностью строились на английских верфях заказанные Японией броненосцы[116]. Английские офицеры руководили обучением личного состава японского флота. Из Соединенных Штатов Америки в Японию текли деньги, вооружение, военные материалы.

Царская Россия также стремилась к войне, хотя и менее активно, чем Япония.

«К этой войне, — писал товарищ Сталин, — толкали царское правительство крупная буржуазия, искавшая новых рынков, и наиболее реакционные слои помещиков»[117].

Царское правительство рассчитывало, что победоносная война поможет ему укрепить свое внутреннее положение, трещавшее под напором мощного революционного движения, охватившего всю страну, поможет предотвратить надвигавшуюся первую русскую революцию.

«Но, — пишет товарищ Сталин, — его расчеты не оправдались. Война еще более расшатала царизм»[118].

В отличие от Японии, тщательно готовившейся к войне, раскинувшей в России хорошо организованную шпионскую сеть, царское правительство относилось к надвигающейся войне беспечно. Армия была плохо вооружена и обучена. Во главе ее стояли бездарные и продажные генералы. Основные контингенты войск и снаряжение находились за десять тысяч километров от будущего театра войны. Флот на Дальнем Востоке был слабее японского, командовал им слабовольный, нерешительный адмирал Старк. Среди офицеров на Дальнем Востоке также царила беспечность. Верхушка офицерского состава проводила время в кутежах, балах, попойках. Личный состав армии и флота к войне не готовился, боеприпасами, вооружением и снаряжением армия и флот обеспечены были плохо. Дальний Восток кишел японскими шпионами. Каждый шаг и распоряжение русского командования тотчас становились известными японцам.

Несмотря на сложившуюся на Дальнем Востоке грозную обстановку и совершенно очевидную неподготовленность России к войне, в правительственных кругах царило мнение, что Япония не посмеет напасть на «такую могущественную страну как Россия». Это мнение подозрительно усиленно поддерживали контр-адмирал Абаза, возглавлявший образованный в 1903 году особый комитет по Дальнему Востоку и проходимец и авантюрист статс-секретарь Безобразов. Им вторил дальневосточный наместник царя, побочный сын Александра II адмирал Алексеев.

Были в России, конечно, и люди, хорошо понимавшие, что на Дальнем Востоке назревают события, в которых так же как пятьдесят лет тому назад в Севастополе, русские солдаты и матросы будут расплачиваться за отсталость царской России и гнилость царского правительства своей кровью.

«Народные массы, — писал товарищ Сталин, — не хотели этой войны и сознавали ее вред для России. За отсталость царской России народ расплачивался дорогой ценой»[119].

Ленин и большевики, вскрывая грабительский характер этой войны как со стороны Японии, так и со стороны России, мудро предвидели, что поражение царской России ослабит царизм, усилит ненависть к царизму в широких народных массах и ускорит революцию. Поэтому большевики стояли за поражение царизма в этой войне и боролись с меньшевиками и предателем Троцким, стоявшими на позиции «…защиты «отечества» царя, помещиков и капиталистов»[120], лживо прикрываясь маской патриотизма.

«Не русский народ, — писал впоследствии В. И. Ленин, — а русское самодержавие начало эту колониальную войну. Не русский народ, а самодержавие пришло к позорному поражению»[121].

Адмирал Макаров был далек от глубокого революционного понимания назревавших событий, но он прекрасно разбирался в военной обстановке, складывающейся на Дальнем Востоке, видел слабость и неподготовленность к войне русской армии и флота и, как настоящий патриот Родины и своего народа, с болью в душе думал о тех бессмысленных жертвах, на которые обрекает правительство прежде всего матросов и солдат.

Еще в 1899 году, получив новое назначение на пост главного командира Кронштадтского порта, он в кругу друзей говорил, что ему надлежало бы сейчас находиться не на административной должности в Кронштадте, а в Порт-Артуре командовать Дальневосточной эскадрой. И при этом добавлял с грустной улыбкой, что его пошлют на Восток лишь в том случае, если дела наши там станут совсем плохи. «Наш флот и без того слабее японского, — говорил он, — а с устройством военного порта в Порт-Артуре наши морские силы разбиты надвое, и между ними находится неприятель».

Макаров неоднократно повторял, что на Востоке крепнет грозная сила и нельзя ее недооценивать, он настойчиво указывал, что наша оборона там никуда не годится, и при первом же испытании это станет ясным для всех. И не только в частных беседах с моряками и военными, но и в официальных донесениях Макаров напоминал об этом. Как член «Комиссии по обороне крепостей», Макаров писал в секретной записке от 22 февраля 1900 года морскому министру адмиралу Авелану: «… Подкомиссия за основания своих расчетов приняла предположение, что неприятель будет брать Порт-Артур открытой силой, а не долговременной осадой… Вследствие этого вся сухопутная оборона состоит из орудий небольших калибров, и нет ни одной пушки на сухопутной обороне, которая могла бы отвечать на огонь больших осадных орудий (неприятель может подвести большие осадные орудия и безнаказанно расстреливать наши укрепления)…

Я подробно указывал на важное значение Порт-Артура для нашего флота, причем высказал, что Порт-Артур по отдаленности своей должен быть настолько укреплен, чтобы представлять вполне самостоятельную единицу, что японский флот имеет перед нашим стратегические преимущества, ибо он опирается на множество сильно вооруженных портов, снабженных всем необходимым для ремонта и комплектования кораблей… Кроме того, Япония имеет многочисленный коммерческий флот, способный нести вспомогательную службу при броненосных эскадрах. В случае войны между Японией и Россией, Япония употребит все свои средства, чтобы выиграть дело. Война эта будет для Японии первая с европейской нацией, от нее будет зависеть все будущее положение Японии… Заняв Корею, японцы могут двинуться к Квантунскому полуострову и сосредоточат там более сил, чем у нас. Вся война может быть ими сосредоточена на этом пункте. Это будет война за обладание портом Артур, к которому они подступят с потребною для сего силою, и мы должны быть готовы к должному отпору с сухого пути».

На записку Макарова, в которой слышится предупреждение патриота, военный министр Куропаткин, позевывая, ставит следующую суконную резолюцию: «Читал. Не имея средств и сил на Западе, мы не можем особо расходоваться лишь на Порт-Артур уже в настоящее время. Куропаткин».

Куропаткина не смутили даже следующие заключительные строки Макарова: «Падение Порт-Артура будет страшным ударом для нашего положения на Дальнем Востоке. Флот, лишившись своего главного опорного пункта, оставшись лишь при одном Владивостоке, будет крайне стеснен в своих операциях… Чтобы этого не случилось, Порт-Артур должен стать неприступным и снабженным провизией, порохом и углем в таком количестве, чтобы выдержать продолжительную осаду, пока не прибудет подкрепление…»[122]

Нетрудно представить себе моральное состояние Макарова после прочтения резолюции Куропаткина!

Спустя три года, в другой секретной записке по поводу широко задуманной судостроительной программы 1903–1923 годов, Макаров пишет: «Недоразумения с Японией будут из-за Кореи или Китая… Чтобы этого разрыва не случилось, нужно иметь на Дальнем Востоке флот, значительно более сильный, чем у Японии, и быть готовым к военным действиям во всякую минуту. Разрыв последует со стороны Японии, а не с нашей… Успех Японии возможен лишь при условии недостаточности нашего флота, если же наш флот будет в состоянии командовать морем, то Япония будет совершенно бессильна что-нибудь сделать»[123].

Глубокое знание обстановки и соотношения сил на Дальнем Востоке позволили Макарову с точностью предугадать развитие событий. Они действительно развивались так, как предполагал Макаров.

Закончив свои приготовления к войне с помощью Англии и США и заручившись их поддержкой, Япония стала искать повода для развязывания войны.

Задача японских империалистов заключалась в том, чтобы начать войну как можно скорее, не дав подготовиться к ней России. Японские дипломаты получили задание возобновить переговоры с царским правительством об урегулировании спорных вопросов. Мирное решение, однако, не устраивало Японию. Переговоры были лишь ширмой, скрывающей истинные ее намерения и способом обмануть мировое общественное мнение.

Наметившаяся возможность довести переговоры до конца испугала Японию. 10 декабря 1903 года японское правительство изложило свои требования к царской России в наглой ультимативной форме. Однако русское правительство пошло на уступки. Истолковав этот шаг, как слабость, Япония через несколько дней повысила требования, и русское правительство, зная о своей военной неподготовленности, собиралось удовлетворить и их, но несколько задержало ответ.

Вечером 24 января русский министр иностранных дел Ламсдорф известил японского посланника в Петербурге, что окончательный ответ уже послан телеграммой в Порт-Артур наместнику Алексееву для передачи русскому послу в Токио — Розену. Но Японии нужен был не ответ, а война, а потому 24 января, прервав переговоры, она заявила о разрыве дипломатических сношений с Россией.

Без объявления войны, в ночь на 27 января 1904 года, японцы совершили вероломное нападение на корабли русского тихоокеанского флота, стоявшего в полном составе на внешнем рейде Порт-Артура. Несмотря на предшествующие событию длительные переговоры и общую напряженную атмосферу, дипломатические представители России и военно-морское командование были застигнуты почти врасплох.

Но Макарова дальневосточные события не застали врасплох. Находясь в Кронштадте, он пристально следил за ходом событий и хорошо предвидел, что должно произойти на берегах Тихого океана. И душою и мыслью он был в далеком Артуре, он рвался туда, хорошо зная, как необходимо там его присутствие.

Узнав о разрыве дипломатических отношений с Японией, Макаров отправил вечером 26 января 1904 года морскому министру записку следующего содержания: «Если мы не поставим теперь же во внутренний бассейн флот, то мы принуждены будем сделать это после первой же ночной атаки, дорого заплатив за ошибку». Как известно, в эту же ночь, а по некоторым данным в тот же час, в Порт-Артуре были подорваны стоявшие на внешнем рейде русские корабли.

1 февраля морской министр адмирал Авелан сообщил Макарову, что он назначается командующим флотом на Тихом океане. Судить трудно, но весьма возможно, что именно посланная министру записка, в которой дана верная оценка военной обстановки в Порт-Артуре и в точности предугаданы последовавшие события, способствовала назначению Макарова командующим морскими силами на Дальнем Востоке с целью «поправить испорченное дело».

Разбойным нападением в Порт-Артуре японцы хотели вывести из строя лучшие наши корабли и тем обеспечить себе беспрепятственную переброску войск на континент. Одновременно, шесть японских крейсеров и восемь миноносцев под командой адмирала Уриу, ворвавшись в воды нейтрального корейского порта Чемульпо, блокировали во внутренней гавани русский крейсер первого ранга «Варяг» и канонерскую лодку «Кореец», предъявив им ультимативное требование сдаться. Это было вопиющим нарушением международного права. Но никто из представителей иностранных государств, имевших свои суда в Чемульпо, не протестовал, даже представитель «дружественной» России Франции не нашел нужным вступиться. Иностранцы спокойно следили в бинокли со своих кораблей за ходом событий.

Командир «Варяга» капитан первого ранга В. Ф. Руднев отклонил наглое требование японцев. Решив лучше погибнуть со славой, чем опозорить честь русского флага, «Варяг» поднял сигнал: «Корейцу» следовать за мной» и полным ходом ринулся на японскую эскадру. Два русских героических корабля в течение трех часов вели неравный бой с противником. «Варяг» своим огнем нанес сильное повреждение крейсеру «Такашихо», который впоследствии затонул, и потопил японский миноносец. Казалось, возникла возможность прорваться, но сосредоточенный огонь всей японской эскадры нанес страшные раны «Варягу». Орудия вышли из строя, паровые котлы были пробиты, рулевое управление испорчено. Чтобы русский корабль даже в таком виде не достался врагу, исчерпав все средства борьбы, команда затопила свой корабль на глазах японской эскадры и иностранных судов. Канонерская лодка «Кореец» была взорвана. «Ровно в 4 часа пополудни, — описывает очевидец, — «Кореец» взлетел на воздух. Когда мало-помалу пламя и дым рассеялись, по зеркальной поверхности бухты понеслось пение русских матросов, сопровождаемое громкими всплесками обломков, падавших вокруг со всех сторон в воду».

После славной гибели «Варяга» и «Корейца», японцы беспрепятственно высадили военный десант и захватили Корею. Замыслы японского командования, казалось, были близки к осуществлению: два корабля русского флота были уничтожены, а другие, получив тяжелые повреждения, оказались надолго выведенными из строя. Потерпев урон, русские не могли предпринимать активных, наступательных действий в море. Воспользовавшись этим, японский адмирал Того с основными силами флота предпринял блокаду подступов к Порт-Артуру. Одновременно, японская эскадра под командою вице-адмирала Камимуры повела наступательные действий против владивостокского отряда крейсеров, чувствительно тревоживших японское северное побережье. Усилия Камимуры никакого успеха не имели. Быстроходные и ловкие русские крейсера были неуязвимы. Тогда Того, желая основательно закупорить вход в Порт-артурскую гавань, предпринял свои закупорочные операции с брандерами[124]. Первая операция в ночь на 12 февраля закончилась полной неудачей.

Так развивались события в первые дни войны на море. Военными удачами для русского флота этот период не ознаменовался.

На Макарова возлагались большие надежды. От него ожидали теперь многого. В газетах вспоминали его былые подвиги, приводили биографические сведения, отдельные эпизоды из жизни, отмечали его решительность, отвагу и полученные им награды.

Спустя четыре дня после того как морской министр сообщил Макарову о новом назначении, вечером на вокзале у одного из вагонов первого класса, входившего в состав дальневосточного поезда, собралась небольшая группа провожающих. В большинстве — морские офицеры. Настроение у всех было приподнятое, торжественное. В центре группы выделялась грузная, коренастая фигура адмирала Макарова с георгиевской лентой в петлице пальто. Спокойный и серьезный, он что-то наставительно говорил своей жене Капитолине Николаевне. Рядом стояла девятнадцатилетняя дочь Дина с заплаканными глазами и сын Вадим.

Дорожа каждой минутой, Макаров отправился в путь, не дождавшись даже официального приказа о назначении. Он успел все же создать свой штаб из деятельных и энергичных морских офицеров. Вместе с Макаровым на Дальний Восток отправлялась группа подобранных им опытных рабочих Обуховского и Балтийского заводов и пять вагонов материалов, необходимых для быстрейшей починки поврежденных в Порт-Артуре кораблей. Перед отъездом он поднял в министерстве вопрос о посылке кораблей Средиземноморской эскадры для пополнения Тихоокеанского флота. Накануне Макаров в Кронштадте простился с матросами: «Спасибо, что собрались проводить меня, — сказал им Макаров. — Там, на Востоке началось жаркое дело. Нужны люди — поеду и я. В эти минуты нужно поддерживать друг друга. До свиданья! В добрый час… быть может и увидимся… прощайте!»

Макарову по должности полагался специальный поезд, но он отказался от этого ненужного ему права, указав, что сейчас дорог каждый вагон для отправки войск. Он занял для себя и своей канцелярии только два смежных купе в вагоне и категорически отклонил торжественные проводы с воинским караулом, музыкой и толпой провожающих. Об его отъезде ничего не было сообщено и в газетах. С Макаровым уезжали два преданнейших его помощника, уже издавна делившие с ним все его радости и невзгоды: бывший командир «Ермака» Михаил Петрович Васильев и Константин Федорович Шульц, минный офицер, плававший вместе с Макаровым еще на «Витязе».

Отправлялись в Порт-Артур также полковник генерального штаба профессор А. П. Агапеев[125] и несколько высококвалифицированных корабельных инженеров для руководства ремонтными работами на судах дальневосточной эскадры.

Макаров был противником широко распространенного в правительственных кругах мнения, что война с Японией не представляет серьезных трудностей, что японцев можно «шапками закидать». Он отчетливо представлял себе сложность положения на Востоке и видел грубые ошибки, уже совершенные там. Ненавидевший вообще помпезные проводы и встречи, хвастливые заявления и выспренные разглагольствования, Макаров на этот раз считал особенно необходимым, чтобы об его отъезде в Порт-Артур знали очень немногие.

В Москве он почти не выходил из вагона, стоявшего на запасных путях в ожидании подачи состава, приводил в порядок свои дела, писал много деловых и частных писем. Министерству он напоминал о срочных мерах по усилению Дальневосточного флота, указывал на недостаточное количество миноносцев и вторично просил немедленно же заказать и отправить в Порт-Артур 48 миноносцев и минных катеров.

Своей жене Макаров писал о деньгах. Капитолина Николаевна не любила отказывать себе в чем-нибудь. Предметом ее постоянных забот были дорогостоящие наряды. Своими привычками она не раз ставила всю семью в затруднительное положение, и Макаров постоянно должен был беспокоиться о деньгах. Во многих его письмах к жене слышится настойчивая просьба — быть экономнее, жить по средствам. Характерно в этом отношении и его письмо, написанное жене на пути в Харбин 19 февраля 1904 г.

Макаров писал Капитолине Николаевне: «Я телеграфировал Федору Карловичу[126] о выдаче тебе 5400 руб. Получив столько денег, ты прежде всего захочешь подновить туалеты и таким образом деньги эти быстро исчезнут… Очень прошу тебя быть благоразумной, у нас уже было много примеров, что мы сидели без денег… Теперь неприлично тебе и Дине наряжаться в большие шляпы. Вы гораздо больше выиграете, если будете держать себя скромнее. Пожалуйста, еще раз прошу тебя поберечь деньги, и имей в виду, что, если ты истратишь 5400 р. или часть их, то я тебе ничего не переведу впоследствии. В первые два месяца с меня будут вычитывать все увеличение жалованья, так как я оставил тебе доверенность на 1200 р. Месяц я не получу здесь береговых почти ни копейки».[127]

Поражает беспечность, с которой Капитолина Николаевна относилась не только к расходованию денег, но и к самому факту начала войны.

В самом деле, не случайно Макаров напоминает жене о том, что «теперь неприлично тебе и Дине наряжаться в большие шляпы».

К начавшимся событиям Макаров и светское общество, к которому причисляла себя Капитолина Николаевна, относились по-разному.

Для Капитолины Николаевны война была лишним поводом к тому, чтобы блистать новыми туалетами на благотворительных («в пользу раненых») балах, Макаров расценивал войну как серьезную опасность, нависшую над Родиной, над народом. Впрочем Макаров видел и другие примеры беспечности. Один из них поразил его на пути в Порт-Артур.

Чем дальше углублялся поезд в Сибирь, тем больше обгонял по пути воинских эшелонов. Немало поездов двигалось и в обратном направлении, из района боевых действий в Петербург и Москву. «Вчера вечером, — пишет Макаров в письме от 9 февраля, — встретили поезд, на котором ехали порт-артурские дамы, выехавшие в день бомбардировки, — Гаврюшенко, Гиляровская и др. Они вызвали меня на платформу и были превеселы».

Тем временем в Порт-Артуре со все возрастающим нетерпением ожидали прибытия Макарова. После ночного нападения японцев на корабли, стоявшие на рейде, и бомбардировки Порт-Артура, на эскадре, которой еще командовал, дожидаясь приезда Макарова, адмирал Старк, господствовало настроение томительного выжидания. Моряки в течение дня по несколько раз справлялись на телеграфе: где сейчас Макаров и скоро ли он будет в Артуре? Молодежь, плававшая на транспортах, стремилась перейти на боевые корабли. «…Обидно, при таком адмирале, как Макаров, поведущем в бой корабли, прозябать на каком-то транспорте!» — говорили они.

Рано утром 24 февраля Макаров прибыл в Порт-Артур. Ему готовили торжественную встречу. Полковник Вершинин произнес приветственную речь. Но Макарову было не до речей. Он холодно выслушал приветствие и тотчас же отправился на крейсер «Аскольд», где поднял вице-адмиральский флаг. Многие высшие офицеры, знавшие Макарова по Кронштадту, были несколько встревожены. Его необычайная стремительность, резкость и некоторая сухость в обращении, казалось, не сулили ничего доброго. Не так восприняли поведение Макарова матросы. Многие из них знали адмирала еще по Кронштадту. Все быстро поняли: приехал настоящий командир, который не потерпит ни в чем расхлябанности, беспорядка и несправедливости. Это не Старк!

Приняв во время военных действий пост командующего флотом, лучшие корабли которого были уже выведены из строя, а база блокирована крупными силами неприятеля, Макаров прекрасно понимал всю ответственность, ложившуюся на него. Он еще давно говорил, что его отправят на Дальний Восток лишь тогда, когда дела там примут плохой оборот. Теперь он брался за нелегкую задачу — исправить положение. Надо было в кратчайший срок, отбиваясь от атак противника, навести порядок на эскадре, привести ее в боеспособное состояние, ввести в строй поврежденные корабли, научить командный состав правильной для существующего положения тактике, вырвать инициативу из рук японцев. Недостатка в помощниках среди офицеров и в особенности матросов у Макарова не было. Почти все, кроме карьеристов, подхалимов, трусов и обиженной бездари, поняли, что во главе с таким командиром и организатором, как Макаров, можно сделать многое. Все были заняты своим делом и горячо работали, стараясь наверстать упущенное, В день приезда, побывав на «Ретвизане» и «Цесаревиче», испытавших первый удар врага, Макаров убедился, что ремонт идет недопустимо медленным, «черепашьим», темпом. Он тотчас распорядился командировать в помощь приехавших вместе с ним обуховцев и балтийцев. «Русский человек под хорошим руководством может творить чудеса», говорил Макаров.

Сразу же после приезда Макаров тщательно ознакомился с условиями обороны Порт-Артура как, с моря, так и с суши, участвовал в совещаниях, на которых разрабатывались планы согласованных действий войск и флота на случай высадки японцев. Все остальное время он проводил на кораблях эскадры, проверяя боевую готовность, знакомясь с командами и офицерами. Его задачей было не только обеспечить оборону Порт-Артура с моря, но подготовить эскадру к активным действиям в открытом море.

Однако соотношение сил на море было далеко не в пользу России.

Японский флот, еще совсем недавно не имевший ни одного боевого корабля, был создан на английских и американских верфях чрезвычайно быстро.

Во время постройки «Ермака» на верфи Армстронга, Макаров видел заложенные там для Японии броненосцы и тогда еще обратил на это серьезное внимание.

К началу войны Япония имела сильный флот, построенный по последнему слову военно-морской кораблестроительной техники. Он состоял из шести эскадренных броненосцев водоизмещением от 12000 до 15440 тонн; четырех броненосцев береговой обороны, восьми броненосных крейсеров водоизмещением от 9500 до 9900 тонн, двух легких крейсеров, трех канонерских лодок, двадцати семи контр-миноносцев и девятнадцати номерных миноносцев и минного транспорта и других кораблей, — всего из восьмидесяти боевых единиц.

Русский флот на Дальнем Востоке, имевший только две базы — Порт-Артур и Владивосток, хотя и усиленный перед войной, насчитывал не более шестидесяти боевых кораблей.

Большая часть из них, в том числе и все броненосцы, были блокированы в Порт-Артуре в первые дни войны. В качественном отношении Тихоокеанская эскадра в целом также уступала японскому флоту, так как, наряду с сильными современными боевыми кораблями, имела в своем составе корабли старые, тихоходные, со слабым вооружением. Например, двадцать четыре миноносца, входившие в состав Порт-артурской эскадры, постоянно находились в ремонте из-за различных неисправностей.

После первых же разбойничьих нападений японского флота на Порт-Артур и Чемульпо русский флот уменьшился еще на несколько единиц. Героически погибли в Чемульпо, после боя с целой японской эскадрой, крейсер «Варяг» и канонерская лодка «Кореец». Получили серьезные повреждения стоявшие на рейде во время предательского нападения японцев на Порт-Артур броненосцы «Ретвизан» и «Цесаревич» и крейсер «Паллада».

Японцы располагали не только более сильным флотом, удобством коммуникаций и большим количеством баз, но и возможностью группировать силы для ударов. Все это стало ясно в первые же дни войны.

Неравное соотношение сил и невыгодное стратегическое положение, в котором очутилась Россия на Дальнем Востоке, все же не решали вопроса победы. Несмотря на элемент «неожиданности», на который японцы рассчитывали, и неподготовленность России к войне, они несли весьма тяжелые потери на море и часто не умели воспользоваться до конца своими же успехами.

Русские офицеры и матросы в большинстве оказались героями. Они показали всему миру замечательную стойкость и мужество; примером тому был подвиг «Варяга», а позднее — и защита Порт-Артура.

Наместником царя на Дальнем Востоке был адмирал Алексеев. Бездарный руководитель, карьерист, никудышный организатор, он, увидев в прибывшем Макарове «конкурента», делал все, чтобы затормозить, исказить, представить в ложном свете его энергичные действия. Выведенный из терпения Макаров несколько раз сам, через голову наместника, отправлял телеграммы непосредственно царю.

Алексеев был принужден выполнить ряд требований Макарова. Но он счел себя оскорбленным и, чтобы отомстить, — неоднократно поднимал вопрос об ограничении прав командующего флотом. В конце концов его доносы подействовали. Но распоряжение об ограничении прав и полномочий Макарова пришло уже после его смерти.

Система жалоб, доносов, наушничества была обычным явлением в среде высшего командования на Дальнем Востоке еще до начала войны. В Порт-Артуре организатором склоки и разжигания вражды между армией и флотом был генерал Стессель.

Грызня, царившая в Порт-Артуре между генералами, и враждебность большинства из них к Макарову не могли не сказаться на успешности проводимых им оборонных мероприятий. Из этой порочной среды, правда, выделялось несколько генералов, известных своей личной храбростью и решимостью бороться. В первую очередь это были генералы В. Ф. Белый и в особенности Р. И. Кондратенко.

О состоянии Дальневосточного флота Макаров хорошо знал еще уезжая из Петербурга. Он понимал, что с теми силами, которые сейчас налицо в Порт-Артуре, — вряд ли можно будет добиться победы. Усилить Тихоокеанский флот новыми судами — самая неотложная задача. Он снова просил морское министерство направить на Восток из Средиземного моря эскадру адмирала Вирениуса. В состав эскадры входили: броненосец «Ослябя», крейсеры первого ранга «Аврора», «Дмитрий Донской» и семь эскадренных миноносцев. Кроме того Макаров считал необходимым: во-первых, переслать по железной дороге в разобранном виде восемь миноносцев типа «Циклон», для сборки их на месте, во-вторых, «теперь же разработать, заказать и выслать на Дальний Восток в целом виде 40 миноносцев малого размера… Назначение этих миноносцев, — писал Макаров, — обслуживать порты в ночное время… За два часа до темноты они могут выходить из своего порта и к 11 часам вечера, идя по 15 узлов, они будут находиться в 100 милях от порта. Вот район их действия. В ночное время они будут хозяевами моря на заданном им районе».

Отсутствие достаточного количества дежурных миноносцев позволяло японцам хозяйничать в море, давало им возможность предпринимать ночные торпедные атаки, брандерские операции и ставить на Порт-артурском рейде мины. Это, в конечном счете, и послужило причиной гибели «Петропавловска».

Морское министерство отказало Макарову. Ему сообщили, что эскадра Вирениуса возвращается в Россию «по величайшему повелению», а миноносцы типа «Циклон» решено оставить в Балтийском море, «где они тоже очень необходимы». Что же касается малых миноносцев, то они были заказаны, но строились так медленно, что были готовы лишь к концу 1905 года, то есть когда война уже закончилась.

Приходилось рассчитывать исключительно на наличные силы Тихоокеанской эскадры. Для командного состава кораблей эскадры Макаров написал подробную инструкцию. В ней он ясно и просто изложил основные вопросы морской тактики. Эта инструкция в создавшихся условиях была настоящим руководством к ведению боя. Тактические принципы Макарова, разработанные им еще в «Рассуждениях по вопросам морской тактики», должны были найти, наконец, свое применение в условиях боевой обстановки. «Командиры судов должны внушать комендорам, — писал Макаров, — что в их руках поражение неприятеля. Пусть они забудут о себе, сосредоточив все свое внимание на наводку орудий и приложат все свое старание, чтобы отличиться и разбить врага». Подбить неприятельский корабль мало. Его надо добить или заставить сдаться в плен.

«Победой можно назвать, — написано в инструкции, — лишь уничтожение неприятели, а потому подбитые суда надо добивать, топя их или заставляя сдаться. Подбить корабль — значит сделать одну сотую часть дела. Настоящие трофеи — это взятые или уничтоженные корабли». В инструкции было предусмотрено все или почти все: от способа заделки пробоин подручными материалами до требования извещать всю команду корабля о каждом удачном выстреле по неприятелю.

Макаров, и в этом не было ничего нескромного, считал необходимым ознакомить весь командный состав эскадры со своими «Рассуждениями по вопросам морской тактики». Он обратился в морское министерство с просьбой отпечатать возможно скорее в достаточном количестве экземпляров его книгу и выслать в Порт-Артур. Спустя месяц он получил от исполнявшего должность начальника Главного морского штаба отношение, в котором сообщалось, что морской министр «не признал возможным отнести этот расход на военный кредит». Макаров настаивает и просит морского министра Авелана доложить о его просьбе генерал-адмиралу великому князю Алексею Александровичу. Великий князь также отказывает: «За неимением средств в текущем году». Одновременно издевательски добавляет, что в будущем году, когда отпустят кредиты, можно будет разрешить печатание книги. Если учесть, что на издание книги потребовалось бы не более пятисот рублей, можно понять раздражение Макарова. Взбешенный, он пишет, что мотивировку отказа понимает, как «неодобрение свыше его взглядов на ведение войны», а потому просит освободить его от обязанностей командира Тихоокеанского флота. Угроза подействовала. На печатание книги, наконец, выдают пятьсот рублей. Но книга вышла уже после гибели адмирала и, конечно, не была послана в Порт-Артур.

На каждом шагу Макаров видел не только беспечность, но и преступную небрежность со стороны руководителей русской армии.

Еще на пути в Порт-Артур, во время остановки поезда на Киньчжоуском перешейке, Макаров осматривал укрепления. Он был удивлен тем, что здесь не было орудий крупного калибра, необходимых для обороны флангов этой позиции со стороны моря. Он настойчиво доказывал, что такие орудия нужны не только для отражения неприятеля с моря, но и при сухопутных операциях, в случае, если японцы предпримут штурм Киньчжоуских позиций[128]. Доставить их было еще не поздно, но этого не сделали.

Во время одной из бомбардировок Порт-Артура японскими кораблями с дальней дистанции, Макаров заметил, что береговые батареи хранят молчание. В чем дело? — спросил он у начальника крепостной артиллерии. Тот ответил, что крепость не отвечает из-за отсутствия стальных сегментных снарядов, обеспечивающих необходимую дальность стрельбы. Попутно адмирал узнал, что фугасных снарядов в крепости также нет, а есть лишь чугунные снаряды с уменьшенным зарядом, которые имели предельную дальность восемь с половиной километров. Японцы же стреляли с дистанции свыше десяти с половиной и даже пятнадцати километров.

Макаров не мог примириться с таким положением. Через адмирала Алексеева завязалась переписка с артиллерийским ведомством в Петербурге. Макаров требовал снарядов, допускающих стрельбу на дистанции, избираемые противником. Но артиллерийское ведомство упрямо утверждало, что крепостные орудия все равно не смогут стрелять дальше восьми-десяти километров, и рекомендовало не отвечать на огонь неприятеля, если он стреляет с дальней дистанции. В ответ на этот глупый совет Макаров дает крепостным артиллеристам для пробы несколько стальных сегментных снарядов с одного из броненосцев. Выясняется, что стальные снаряды действуют на дистанции значительно больше десяти с половиной километров. Донесение об этом Макаров телеграфировал в Петербург. Артиллерийское ведомство обещает выслать такие снаряды, но ограничивается обещанием. Снаряды так и не были посланы.

Требовательный к себе, Макаров неумолимо строг и ко всем своим помощникам. Людей способных и исполнительных он всячески поощрял и стоял за них горой, к нерадивым же, бездельникам и трусам был беспощаден. Так, побывав на двадцати двух миноносцах эскадры и познакомившись с работой их командиров, Макаров отстранил многих от должности и заменил другими. Командир порта был снят за нераспорядительность. Впрочем и здесь не обходилось без столкновения с наместником.

С переводом командира броненосца «Цесаревич» на другую работу, на эту должность Макаров назначил бывшего командира «Ермака» капитана первого ранга Васильева, в высоких боевых качествах которого был уверен.

Однако адмирал Алексеев, имея уже своего кандидата, воспротивился этому назначению. Хотя Макаров был подчинен Алексееву, он все же настоял на своем «в силу предоставленного ему морским уставом права». Алексеев принужден был уступить.

Упорно настаивая на присылке в состав Тихоокеанского флота подкреплений, Макаров принимал деятельные меры к тому, чтобы вернуть в строй поврежденные и неисправные корабли. Это было предметом его особой заботы. Неоценимую помощь оказали приехавшие вместе с Макаровым и подобранные им петербургские рабочие, техники и инженеры. Они привезли с собой и необходимые для ремонта кораблей материалы и инструменты. Обуховцы и балтийцы работали хорошо. Сразу двинулись работы по залечиванию тяжелых ран на броненосцах «Ретвизан» и «Цесаревич», вскоре отремонтировали несколько неисправных миноносцев, заделали сотни пробоин на различных кораблях. Порт-артурская эскадра пополнялась.

Перетряхнув по собственной инициативе запущенное имущество артиллерийских складов Порт-Артура, обуховцы извлекли около 40 старых китайских пушек, отремонтировали их и, увеличив угол обстрела, установили на батарее Электрического утеса. Макаров почти ежедневно навещал рабочих, тщательно следил за их работой и условиями, в которых они жили.

Макарову приходилось обращать внимание на многое, особым предметом его забот был уголь. Как он и предполагал, в Порт-Артуре угля было мало. Макаров выработал «инструкцию для сбережения топлива и скорой разводки паров» и строжайше проводил ее в жизнь. Экономия коснулась, конечно, и продовольственных запасов, которых также оказалось явно недостаточно.

Сотни мелких и крупных дел, тысячи вопросов успел сделать или разрешить Макаров за пять недель своего пребывания в Порт-Артуре. Все вместе взятое возможно было лишь при огромной энергии и работоспособности «беспокойного» адмирала. Но главным в его Порт-артурской деятельности все же было то, что он своим примером утроил энергию всего личного состава Тихоокеанского флота, вдохнул в людей, находившихся до его приезда в состоянии апатии, веру в свои силы и в конечный успех дела, превратил «пловучие казармы» в подлинно боевые корабли. Макаров стал душой обороны города. После его гибели многие из героических защитников крепости стремились поступать по-макаровски.

На второй день после своего приезда Макаров вышел в море. Японцы этого не ожидали. Пользуясь отсутствием в русском флоте дозорной службы, японские корабли безнаказанно шныряли на подступах к гавани, ставили минные заграждения, вели друг с другом переговоры сигнальными фонарями.

Узнав об этом, Макаров за два дня в корне реорганизовал дозорную службу. 25 февраля, японцы, выйдя в очередной набег, были застигнуты врасплох отрядом наших миноносцев, под командой капитана первого ранга Матусевича. Попытка уйти не удалась. Пришлось принять бой, во время которого миноносец «Акацуки» был потоплен. Остальные, пользуясь темнотой, скрылись. Корабли отряда Матусевича, конечно, тоже были повреждены, но успех был очевиден и произвел большое впечатление на всех кораблях эскадры. «Заслуги в этом успехе надо целиком отнести к полученным от адмирала Макарова решительным инструкциям и к смелости капитана первого ранга Матусевича, который немедленно бросился на неприятеля в решительную атаку, как только его заметил», — писал один из участников обороны Порт-Артура.

На утро 27 февраля снова произошла стычка с вражескими судами.

Возвращаясь домой с ночной разведки, миноносцы «Решительный» и «Стерегущий» подверглись нападению неприятеля. Силы были слишком неравные. «Решительному» удалось, развив ход, прорвать вражеское кольцо и прийти в Артур. «Стерегущего» же постигла неудача. Случилось повреждение паровых труб, и миноносец сразу остановился. Подошедший почти вплотную неприятель сосредоточенным огнем в упор расстреливал мужественно сражавшийся миноносец. Начался страшный бой. «Стерегущий» оказался в критическом положении. Его командир, лейтенант Сергеев, был убит в самом начале боя, погибли также лейтенант Головизнин и инженер-механик Анастасов. Начальствование перешло к мичману Кудревичу, он же принял на себя обязанности рулевого, так как последний был убит. Вскоре погиб и Кудревич…

Наконец вся команда «Стерегущего» вышла из строя. Прекратилась стрельба, окутанный паром, в многочисленных пробоинах, неподвижный русский миноносец безмолвно покачивался на волнах. Но он все еще был грозен для врага. На мачте попрежнему развевался русский морской флаг. Когда японские миноносцы, осмелев, стали подходить к «Стерегущему», от безжизненного, казалось, миноносца отделилась торпеда и понеслась навстречу японцам. Это один из тяжело раненных матросов русского корабля дополз до уцелевшего минного аппарата и выпустил по врагу последнюю мину. Японские миноносцы с трудом успели отвернуть и поспешно отошли, снова открыв ожесточенный беспорядочный огонь по «Стерегущему». Прошло немало времени пока японцы спустили шлюпки, и они с опаской подошли к «Стерегущему». На его палубе, залитой кровью, лежали лишь обезображенные трупы, да умирали несколько тяжело раненных русских матросов.

Японцы начали хозяйничать на корабле, считая его своей добычей. Но в то время, когда они приготовлялись брать «Стерегущего» на буксир, миноносец начал быстро погружаться в воду.

Японцы бросились заделывать пробоину. Но трюм был заперт изнутри. За переборкой слышались русские голоса. Там находились оставшиеся в живых два матроса команды «Стерегущего». Тут только поняли японцы, что сделали русские матросы. Открыв кингстоны, они потопили свой корабль, вырвав его из рук врага.

Имена этих двух героев точно установить не удалось. Но ведь каждый из членов команды мог поступить и поступил бы только так. «Стерегущий» погиб со славой.[129]

«Решительный» пробился в Артур. Прибывши на рейд, контуженный командир миноносца капитан второго ранга Боссе немедленно явился к Макарову и доложил, в каком отчаянном положении находится его товарищ. Доложив, Боссе потерял сознание.

Адмирал сам решил идти спасать миноносец. Подняв свой флаг на самом быстроходном на эскадре легком крейсере «Новик», Макаров вихрем понесся к «Стерегущему». За ним следовал крейсер «Баян». Адмирал решился на крайне рискованный маневр: спасать гибнущий миноносец с помощью двух крейсеров, на виду стоявшей поодаль в полном составе японской эскадры. Но оставить в беде свой, русский корабль он не мог. Весь личный состав флота это понял, и поступок Макарова произвел на всех огромное, поистине неизгладимое впечатление. Моряки смотрели на поднятый на «Новике» вице-адмиральский флаг с восхищением.

«— На «Новике»! Флаг на «Новике»! — вдруг закричал сигнальщик на крейсере «Диана».

Все разом всколыхнулось. Команда кинулась к бортам. Офицеры вырывали друг у друга бинокли из рук… Сомнений не было! На мачте «Новика», этого небольшого крейсера, смело мчавшегося на выручку одного миноносца, развевался флаг командующего флотом.

— Не утерпел!.. Не дождался «Баяна» — пересел на «Новик»! Чорт возьми!.. Это уж чересчур!

Но это было не «чересчур», а именно то, что требовалось. Это были похороны старого лозунга «не рисковать» и замена его чем-то совсем новым…»

Так рассказывает в своих записках об этом поступке Макарова очевидец, старший офицер крейсера «Диана» В. Семенов. Макаров показал себя не только смелым, не боящимся опасности, командиром, но и начальником-товарищем, готовым рисковать и пожертвовать собой ради спасения своего собрата-моряка.

Если в Порт-Артуре почти все моряки, и в особенности молодежь, по достоинству оценили действия Макарова, то не так посмотрели на него в далеком Петербурге. Выражая петербургское настроение, жена писала Макарову 12 (25) марта 1904 г. «Все находят, что ты слишком рискуешь собой, выходя на «Новике» и даже на «Аскольде», что командующий флотом не может подвергаться такой опасности; боятся тоже, что ты будешь рисковать эскадрой и кораблями. Очень много о тебе говорят».

Макарову не удалось спасти «Стерегущего». Помощь запоздала. Когда крейсера подошли к месту сражения, «Стерегущий» уходил на дно, а японские миноносцы поспешно удалялись, избегая боя с русскими крейсерами. На горизонте показалась в полном составе эскадра адмирала Того. «Новик» с «Баяном» вернулись в Порт-Артур.

События этого дня стали для всего флота примером беззаветной преданности Родине и товарищеской выручки. Гибель «Стерегущего», так же как и «рискованный» шаг Макарова в значительной мере способствовали подъему боевого духа на кораблях Порт-артурской эскадры вызывали чувство гордости личного состава своими братьями героями-моряками «Стерегущего» и своим адмиралом — Макаровым.

Неуверенность в своих силах и подавленность, царившие на кораблях эскадры после первых неудач на море, бесследно исчезали.

Макаров с поразительной быстротой ориентировался в обстановке, в условиях обороны, в людях, за тридцать шесть дней своего командования он не только преобразил флот в отношении четкости выполнения задач и дисциплины, но и вдохнул в него веру в свои силы.

Конечно, не следует думать, что в Порт-Артуре все хорошее исходило только от адмирала Макарова, и что до него, так же как и после его гибели, флот находился в руках полных невежд, пассивных или даже недобросовестных людей, совершавших лишь одни ошибки и промахи. Можно привести много примеров блестящих подвигов как отдельных лиц, так и целых кораблей, как до прибытия Макарова, так и после его смерти. Много было проявлено моряками инициативы, упорства и смелости в бою, предложено ценных мыслей. И если адмирал сумел в несколько дней поднять упавший после ряда несчастий боевой дух личного состава и сделать так много, то произошло это потому, что у Макарова среди офицеров эскадры оказалось много союзников и верных помощников в деле защиты чести Родины, ему верили и его любили русские матросы. Главная беда тихоокеанского флота в создавшихся к началу войны условиях — после основной — гнилости и порочности царского строя — заключалась не столько в бездарности и нерадении личного состава, сколько в отсутствии умного, волевого и популярного начальника, для которого интересы Родины были бы дороже всего.

Таким командиром для флота в полном смысле был Макаров — «Дедушка», «Борода», как любовно звали адмирала матросы.

Как только Макаров ознакомился с кораблями и личным составом флота, произвел перемещения офицеров, а некоторых отстранил от должностей вовсе, не обращая внимания на их знатность или связи, он стал уверенно готовиться к началу активных действий против японского флота. Макаров всемерно форсировал ремонтные работы на подорванных кораблях, чтобы, выйдя в море всей эскадрой, дать решительный бой врагу.

Пока чинились корабли, командующий приступил к систематическим маневренным учениям. Он часто, перенося каждый раз свой флаг на другой корабль, выходил с эскадрой в море, внимательно приглядывался к эволюциям каждого корабля, изучал способности и возможности командиров и слаженность личного состава. Всякие недоразумения и неполадки ликвидировались быстро и решительно. Необычное оживление царило на эскадре. Особенно старалась отличиться и быть отмеченной адмиралом молодежь.

«Беречь и не рисковать» — лозунг, прочно привившийся на флоте до прибытия Макарова в Порт-Артур — приобретал теперь совсем иной смысл. Беречь корабли, беречь флот, по мнению, существовавшему в Порт-Артуре и отражавшему мнение высших петербургских морских кругов — значило уклониться от боя с противником. Беречь флот по-макаровски — значило уничтожать корабли противника, действовать расчетливо, но решительно, подготовив и собрав все наличные силы в кулак.

Рисковал Макаров также с большим расчетом и совсем не для того, чтобы показать свою личную храбрость, в чем обвинили Макарова его враги в Петербурге, а лишь тогда, когда в сложившихся обстоятельствах иначе поступить было невозможно.

«Никогда, даже в лучшие дни эскадры Тихого океана не приходилось мне наблюдать такого увлечения, такого подъема духа!» — замечает в своих записках В. Семенов.

Макаров не смущался, что ему приходится обучать флот во время военных действий буквально под выстрелами врага. «Теперь уже поздно вести систематическое учение и занятия по расписанию, — говорил он. — Помните, что мы не знаем, как считать свое свободное время, данное нам на подготовку к решительному моменту, — месяцами, днями или минутами. Размышлять теперь некогда. Выворачивайте смело весь свой запас знаний, опытности, предприимчивости. Старайтесь сделать все, что можете. Невозможное останется невозможным, но все возможное должно быть сделано. Главное, чтобы все, понимаете ли «все» — прониклись сознанием всей огромной возложенной на нас задачи, сознали всю тяжесть ответственности, которую самый маленький чин несет перед родиной… Дай бог, в добрый час!..» — заканчивал адмирал наставления своим любимым выражением.

Для действий Порт-артурской эскадры большое значение имели приливы и отливы. Флот мог выходить на внешний рейд через мелководный пролив только во время прилива — «большой воды».

Когда суда из-за малой воды не могли выйти в море и стояли скопом в узком внутреннем бассейне, Макаров устраивал между отдельными кораблями состязания в стрельбе по небольшим, различной окраски щитам, расставленным на обсыхающей части бухты. Эти стрельбы по существу служили репетицией отражения минной атаки и носили характер соревнования.

Возникали горячие споры между комендорами, кто более искусен в наводке, каждый орудийный расчет старался стрелять лучше другого и прилагал к тому все свои усилия.

Макаров искренне радовался, видя что военная игра в отражение минной атаки приносит хорошие результаты. Он невольно вспоминал то время, когда он организовывал на своем корабле полузабытые теперь соревнования. Но то было мирное время, а сейчас приходилось ждать нападения японцев в любой момент.

Внутренний порт-артурский бассейн был не только узок и мал, но к тому же имел лишь один выход в море, настолько мелководный, что вывести из него эскадру в полном ее составе было совершенно невозможно. Утвердилось мнение, будто вывести эскадру на внешний рейд в один прием, то есть за время одной полной воды нельзя. Считалось, что вывести все корабли на рейд можно не менее чем за целые сутки. Это неудобство давало врагу огромное преимущество. Следовало или все время оставаться на рейде или выходить в море, чтобы принять бой и отогнать японцев в два приема, то есть по частям.

Макаров сразу по приезде заявил, что такого порядка более не потерпит. Он нарисовал подробную схему вывода всей эскадры полностью в один прием с помощью портовых судов, которые должны «стараться всеми силами» помогать кораблям разворачиваться в узких местах пролива, «не страшась никакой ответственности за свои аварии, раз только они успешно выполняли возложенную на них задачу». Командир корабля должен также забыть совершенно о риске и помнить только то, что «в наискорейший срок должен вывести свой корабль в море». «Если у исполнителя западет сомнение, — говорил Макаров, — то этим самым половина его сил парализуется».

Для большинства командиров новый прием вывода судов казался либо невыполнимым, либо слишком рискованным. Правда, многие энергичные, в основном молодые командиры загорелись идеей Макарова. После совещания с флагманами и командирами кораблей, Макаров собрал шкиперов с буксиров и портовых судов и в подробности изложил им свою схему. Морякам такое решение вопроса казалось слишком непривычным. Они молчали. Тогда Макаров взялся сам вывести эскадру на внешний рейд, добившись предварительно того, чтобы шкиперы точно усвоили свои задачи.

27 февраля во время утренней полной воды эскадра благополучно, в один прием, полностью вышла на внешний рейд. Буксиры работали прекрасно.

«Мы смотрели, — замечает один из очевидцев, — тактику Макарова в действии, — и глазам не верили. Действительно было чем полюбоваться! — Да, это не портовые баркасы, а тигры! — восхищались мичманы, — кидаются, хватают, тащат, бросают, торопятся к следующему!..»

В тот же день во время вечернего прилива эскадра вернулась обратно в гавань.

Японцы тотчас же сообразили в чем дело, когда увидели на следующее утро русскую эскадру в полном составе на рейде; накануне там стоял лишь дежурный корабль. Они стали реже показываться, во всех их действиях чувствовалась большая осторожность. Адмирал Того был вынужден несколько изменить тактику борьбы с Порт-артурской эскадрой. Подкарауливать ее по частям стало бессмысленно.

Однажды утром, когда на внешнем рейде стоял лишь один дежурный корабль, в ковш (так называлась внутренняя гавань Порт-Артура) залетел двенадцатидюймовый неприятельский снаряд, подняв огромный столб воды. В ковше, на близком расстоянии один от другого, стояли корабли Порт-артурской эскадры, здесь же чинились «Ретвизан» и «Цесаревич». К счастью снаряд упал в воду. За первым снарядом последовал второй, затем третий. Моряки недоумевали в чем дело. Оказалось, что зайдя за Ляотешанский мыс, японские броненосцы из-за горы открыли перекидной огонь, то есть стрельбу по невидимой цели, по заранее намеченным квадратам[130]. Снаряды стали ложиться все чаще. Вот снаряд попал в только что подведенный к «Ретвизану» кессон[131], другой — в его правый борт. Чтобы не затонуть, броненосец выбросился на берег. На эскадре и в городе, куда также стали ложиться снаряды, заволновались. Крепостные орудия не могли отвечать японцам. Эскадра также безмолвствовала. Никто не предвидел возможности такой стрельбы. Орудийных станков, допускающих большой угол возвышения, и пушек для стрельбы по невидимой цели в крепости не было. На Ляотешане же вообще береговых батарей не устанавливали, считая ляотешанскую гору естественным укрытием. Не на шутку перетрусивший комендант крепости генерал Стессель отмечает это событие в своем дневнике так: «Снаряды сегодня падали далеко в город, и даже разорвался один у нашего сада. Две ночи подряд не спал».

Макаров в разгар бомбардировки прибыл на эскадру и распорядился немедленно приступить к разработке подобного же метода стрельбы для ответного удара по японцам. Эта сложная работа, то есть разбивка окружающей местности на квадраты, выбор вспомогательной точки наводки, реконструкция орудийных станков и системы сигнализации, через несколько же дней была закончена. Ответный перекидной огонь был полной неожиданностью для япнцев. Меткая стрельба с «Ретвизана» и «Победы» расстроила все их расчеты и нанесла им значительный ущерб; один из обстреливавших гавань броненосцев был сильно поврежден и едва выбрался из засады.

С каждым днем японцы все явственнее чувствовали сильную и уверенную руку нового командира русского флота. Против каждого их маневра, в самом непродолжительном времени, изобретался контрманевр, точно рассчитанный и действенный. Когда японцы с подбитым броненосцем вышли в море, Макаров, решив, что настал подходящий момент дать бой, вывел из гавани пять броненосцев и шесть крейсеров и смело двинулся в атаку. Но японцы не приняли боя и, развив большую скорость, скрылись.

Больше всего опасался Макаров, темных ночей — по ночам японцы пытались прорваться к Артуру и заградить выход из гавани, затопив брандеры и сбросив мины. На дежурный ночной крейсер возлагалась поэтому особенно ответственная служба, и сам он находился в большой опасности, рискуя быть взорванным неприятельской торпедой. Очень часто Макаров всю ночь проводил на крейсере, выходил на палубу, проверял дежурных, устраивал тревоги, часами всматривался в ночную тьму. На рейде с адмиралом обычно находился полковник Агапеев — начальник военного отдела штаба Макарова.

На ночь спускались предохранительные противоминные сети. Такой порядок был введен на эскадре, тотчас же по прибытии Макарова в Артур. Отсутствие сети в ночь на 27 января, во время первого нападения японских миноносцев на наш флот, и сыграло роковую роль: японцам удалось вывести из строя три лучших наших корабля. Кстати сказать, эти сети должны были быть поставлены, и адмирал Старк, бывший в то время начальником эскадры, даже отдал такое распоряжение, но наместник Алексеев отменил эту разумную меру, считая ее «несвоевременной и неполитичной».

Закупорить вход в Порт-артурскую гавань брандерами японцы стремились упорно и настойчиво.

Первая неудачная попытка была совершена ими еще до приезда Макарова в Порт-Артур, в ночь на 12 февраля. По замыслу японцев брандерские операции протекали ночью. Японские пароходы бесшумно приближались к берегу и старались проникнуть к входу в гавань. В нужный момент командир брандера должен был отдать якорь, нажать кнопку электрического замыкателя и взорвать корабль. Подрывные патроны в особых железных ящиках находились у обоих бортов судна. Получив пробоины, судно быстро шло ко дну. Команду брандеров составляли смертники.

Долгое время русское командование не могло понять: каким образом японцы, приближаясь к Артуру, ориентируются в темноте. Потом выяснилось: японские агенты сигнализировали створными огнями с окрестных гор.

Первая операция с брандерами японцам не удалась. Меткий огонь «Ретвизана» и некоторых батарей, главным образом ставшей потом знаменитой батареи № 15 Электрического Утеса, не позволил японцам приблизиться к берегу, три парохода были затоплены, остальные два не смогли точно ориентироваться и выбросились на берег.

Неудача не сломила упорства японцев. Они подготовляли второй налет, на этот раз более серьезный. В городе ходили слухи, что японцы собираются применить какие-то совершенно особенные брандеры, начиненные сотнями тонн динамита, взрыв их якобы будет такой силы, что уничтожит не только весь флот, но и крепость с городом. Говорили также, что роль брандеров будут выполнить устаревшие броненосцы. Не обращая внимания на панические преувеличения, Макаров подготовил флот и береговые батареи к отражению брандерной операции. Был разработан четкий план уничтожения брандеров. Основной задачей было — не допустить подхода японских кораблей к гавани. Топить их в море.

В ночь на 14 марта командующий японской эскадрой адмирал Того приказал брандерам, под конвоем крейсера «Тацута» и отряда из девяти миноносцев двинуться к Порт-Артуру. Ночь была пасмурная, и это давало возможность японцам подобраться незамеченными. Но японцы встретили хорошо организованную оборону. Несколько русских прожекторов осветили брандеры. Дежурные корабли и береговые батареи открыли такой сильный и точный огонь, что противник смешался и сбился с курса. Один пароход, не дойдя четырехсот метров до бассейна, выбросился на берег и взорвался. Другой был атакован миноносцем «Сильный» и затонул, миноносец «Решительный» потопил третий пароход, четвертый так же как и первый выбросился на берег.

Особенно отличился в эту ночь миноносец «Сильный», действовавший под командой лейтенанта Криницкого. Под градом сыпавшихся снарядов «Сильный» в первую очередь расправился с брандером, а покончив с ним, врезался в отряд сопровождавших брандеры японских миноносцев и вступил с ними в бой. Один вражеский миноносец был затоплен. Стреляя из всех орудий, «Сильный» на полном ходу пошел к другому, желая его протаранить.

Но тот положил руль на борт и увернулся. Не выдержав схватки с «Сильным», остальные японские миноносцы скрылись в темноте. С перебитым паропроводом и пробитой носовой частью, «Сильный» не смог дойти до базы и выбросился на отмель Золотой Горы.

Наблюдавший всю картину сражения и с восхищением следивший за действиями «Сильного» и «Решительного» Макаров на другой же день наградил Криницкого орденом Георгия.

Когда начался ночной бой, адмирал, заслышав первые выстрелы русских орудий, велел подать катер, чтобы лично руководить боем. Потом он перешел на канонерскую лодку «Бобр», которая приняла участие в бою с японскими миноносцами.

«Бобр» вернулся в гавань, когда стало ясно, что брандерская операция кончилась для японцев бесславно.

На утро, когда к водам Порт-Артура приблизилась эскадра адмирала Того, Макаров приказал всему флоту выйти в море. Покружившись, японцы скрылись за горизонтом. Инициатива на море стала понемногу переходить в руки русского флота.

Ночные события 14 марта явились для него экзаменом, и он его блестяще выдержал, потому что прошел хотя всего лишь трехнедельную школу, но школу Макарова. Исключительно смелые действия «Сильного», сражавшегося с пятью японскими миноносцами, и «Решительного», блестящая работа артиллерии, хладнокровие, энергия и неустрашимость личного состава, общий подъем боевого духа, — все это говорило о том, что флот за короткое время стал неузнаваем.

Но останавливаться на достигнутом, — значило идти вспять, — считал Макаров. «Горе тому, кто почиет на лаврах», — часто говорил он. Сделать еще надо было очень много. Казалось бы, что после второй, окончившейся полным провалом, попытки запереть Порт-артурскую эскадру, японцы откажутся от своей затеи. Но Макаров попрежнему, с еще большей энергией, работав над планом отражения очередной брандерской операции. И в самом деле вскоре стало известно, что японцы готовятся к третьей попытке запереть Порт-артурскую эскадру.

Можно было предполагать, что японцы отправят в эту третью операцию значительно большее число брандеров, с расчетом на то, что часть пароходов все-таки сможет прорваться и войти в проход. Макаров решил поэтому организовать три линии оборонительных заграждений. Было установлено круглосуточное дежурство двух миноносцев у самого входа в гавань, они должны были при появлении брандеров с двух сторон атаковать и взорвать их.

Естественно было также ожидать, что брандеры в своем набеге изберут кратчайший путь к проходу в гавань. На этом-то «критическом» направлении адмирал распорядился затопить три огромных парохода Восточно-Китайской железной дороги: «Хайлар» и «Харбин», а еще ближе к входу — «Шилку». Таким образом, вход в гавань прямым путем для брандеров был недоступен.

Район затопления пароходов был минирован. Этим решались сразу две задачи: был загорожен прямой проход для вражеских судов и создавалось прикрытие для дежурных миноносцев. По особому расписанию, помимо миноносцев, в обороне гавани должны были участвовать крейсера и канонерские лодки.

Макаров тщательно выбирал позиции для кораблей, предназначенных к отражению атак брандеров. Так, затонувший на мели японский брандер стал прикрытием, за которым стояла канонерская лодка «Гиляк». Береговая оборона также была усилена. Из снятых с транспорта «Ангары» пушек была устроена новая береговая батарея. Все вместе взятое: дежурные миноносцы, минированные участки, новая батарея — составляло первую линию обороны. Расположившиеся по правую и левую стороны прохода канонерские лодки составляли вторую линию и, наконец, в глубине, наблюдая за всем проходом, стояли крейсера «Аскольд» и «Баян» — третья линия. Все корабли несли дежурство со спущенными в воду противоминными сетями. Общим сигналом для всей эскадры, извещавшим о появлении неприятеля, служила ракета. Флот готовился встретить неприятеля во всеоружии.

Бесконечное количество вопросов, которые надо было разрешать, дел, которые надо было сделать, никогда не ставило Макарова в тупик. За любое, даже кажущееся незначительным дело он брался с такой энергией и воодушевлением, что немедленно заражал этой энергией окружающих.

Обладая завидным физическим здоровьем и выносливостью, Макаров работал в Артуре по восемнадцати часов в сутки и своей работоспособностью и энергией вселял во всех подчиненных несокрушимую веру в общее дело.

В. Семенов в письме от 14 марта 1904 года к жене Макарова дает такую характеристику Степану Осиповичу: «Он имеет вид бодрый и здоровый, много лучше, чем за последний год в Кронштадте. По-видимому, бесследно пропала и вся раздражительность, которая проявлялась в нем за последнее время, так как теперь у него в руках свое большое дело… С его приездом эскадра ожила и зашевелилась. Раньше командиров не только не звали для объяснений и разговоров, но даже и думать им считалось предосудительным. Теперь их призывают то порознь, то вместе и все они стали какими-то бойкими и бодрыми!»[132]

Поднять боеспособность флота, заставить моряков поверить в свои силы Макарову удалось быстро. Его уважали и по-настоящему любили не только матросы эскадры и младший офицерский состав, он нашел себе верных помощников и среди старших офицеров флота — командиров кораблей.

Такими помощниками в первую очередь были командир броненосца «Ретвизан» капитан первого ранга Щенснович, командир отряда миноносцев Матусевич, командир крейсера «Аскольд» Грамматчиков, знавший Макарова с детских лет, капитаны второго ранга Эссен, Юрасовский, Бубнов, лейтенант Криницкий и многие другие, не говоря уже о приехавших в Порт-Артур вместе с ним его испытанных помощниках и друзьях — капитане первого ранга Васильеве и капитане второго ранга Шульце. Это были смелые, решительные командиры, сторонники энергичных действий флота. Все они, поддерживая начинания Макарова, направленные к укреплению дисциплины и поднятию боеспособности эскадры, были опорой и в его попытке ликвидировать вражду между офицерским составом армии и флота, искусственно разжигавшуюся Стесселем и его штабом.

Макаров прекрасно понимал, что для надежной обороны Порт-Артура с моря и суши необходимы общие и дружные усилия армии и флота, согласованные их действия, направляемые волей командира, сосредоточившего в своих руках командование и сухопутными и морскими силами.

Попытки Макарова объединить армию и флот перед лицом надвигающихся решительных боев за Порт-Артур, которые он предвидел, натолкнулись на странное для Макарова противодействие Стесселя, нерешительность и вялость коменданта крепости генерала Смирнова, молчаливую неприязнь со стороны наместника царя Алексеева, сидевшего в Мукдене и управлявшего военными действиями с помощью невразумительных телеграмм.

Начиная с отказа выслать по его просьбе для усиления Порт-артурской эскадры миноносцы и бюрократической проволочки с печатанием его «Тактики», Макаров постоянно чувствовал скрытое недоброжелательство со стороны высшего командования. Так перемещение им в эскадре ряда неспособных офицеров на низшие должности вызвало недовольство Алексеева, который прислал Макарову телеграмму с требованием такие перемещения впредь производить с его, Алексеева, ведома. Меры, принятые Макаровым к улучшению быта и жизни ремонтных рабочих, работавших над заделкой пробоин на поврежденных кораблях, также не понравились Алексееву.

Наконец, в качестве начальника военно-морского отдела его штаба, Макарову прислали из Петербурга великого князя Кирилла Владимировича. Иметь в качестве подчиненного «сиятельного князя», не отличавшегося ни умом, ни тактом и обладавшего только великокняжеской спесью, было для Макарова чистым наказанием.

Однако больше всего беспокоила Макарова бездеятельность и небрежность сухопутного командования в подготовке Порт-Артура к обороне. Система береговых батарей продумана не была. Например, к сооружению батарей на горе Ляотешань приступили только после того как неприятельская эскадра обстреляла гавань и город перекидным огнем. Общей сигнализации и службы оповещения также организовано не было. В результате береговые батареи несколько раз обстреляли свои корабли, нанеся им повреждения. А когда Макаров после одного из таких случаев предложил послать на батареи сигнальщиков с кораблей, Стессель ответил отказом. Все вместе взятое вывело из терпения Макарова. У него даже появилось желание уйти в отставку. Но ненадолго. «Ведь за десятком дураков, — думал он, — стоит народ».

Через голову Стесселя Макаров связался с командиром крепостной артиллерии генералом Белым и согласовал с ним вопросы взаимодействия береговой и корабельной артиллерии при отражении атак противника.

Чванливость и спесь, как казалось Макарову, начальника Квантунского укрепленного района Стесселя[133] мешала ему видеть зияющие прорехи в обороне Квантунского полуострова и крепости. Еще когда Макаров в поезде подъезжал к Порт-Артуру, он, предвидя возможность атаки крепости с суши, отметил слабость и неподготовленность русских оборонительных позиций у Кинчжоуского перешейка. Теперь он и в самом Порт-Артуре видел вопиющую беспечность Стесселя и бездеятельность Смирнова, не предпринимавших по существу почти никаких мер к усилению обороны Порт-Артура. Макаров встречается с командиром стрелковой бригады генералом Кондратенко, саперным инженером по образованию, и обсуждает с ним вопросы обороны Порт-Артура. Примечательно, что именно этот умный, энергичный и смелый генерал стал после гибели Макарова душой героической обороны Порт-Артура[134].

Знакомство с положением дел на суше все больше укрепляло Макарова в мысли о необходимости сосредоточить командование обороной Порт-Артура и всего Квантунского полуострова как с моря, так и с суши, в одних руках. «Стессель на это не способен, — думал Макаров. — Но ведь командовал же обороной Севастополя адмирал Нахимов?»

28 марта в Порт-Артур приехал художник В. В. Верещагин[135], старый знакомый адмирала. Макаров его встретил и повез смотреть как будут затапливать на рейде торговые суда для защиты входа в Порт-артурскую гавань от японских брандеров. Вскоре Верещагин перебрался к Макарову на «Петропавловск», где адмирал держал свой флагманский флаг.

Наступали решающие дни русско-японской войны.

В течение первых трех месяцев войны центр тяжести всех военных операций почти исключительно сосредоточился на морском театре. Одна сторона всячески пыталась переправить свои войска на материк, другая стремилась этого не допустить. Все усилия японцев были направлены к тому, чтобы уничтожить русский флот по частям или хотя бы ослабить или парализовать его. С этой целью были произведены и пиратские нападения на Порт-Артур и Чемульпо в ночь на 27 января, для этого японцы предприняли отчаянные попытки запереть русскую эскадру в Порт-Артуре с помощью брандерских операций, ночной установки минных полей на внешнем Порт-артурском рейде, наконец, нанести урон флоту, докам и городу артиллерийским обстрелом.

Все же сколько-нибудь серьезных успехов на море японцы добиться не смогли. Русская эскадра в Порт-Артуре становилась все более боеспособной и усиленно готовилась к началу активных действий. Японцы вынуждены были торопиться и начать переброску войск на континент, не решив основной задачи первого этапа войны — уничтожения русского флота.

Японское командование знало, что в Петербурге готовится к выходу на Дальний Восток 2-я Тихоокеанская эскадра, с прибытием которой соединенные силы русского флота стали бы по меньшей мере равными японскому, и положение на море могло бы резко измениться.

К концу марта 1904 года Япония заканчивала высадку в Корее I армии генерала Куроки. В это же время подходило к концу формирование II армии генерала Оку. Для перевозки ее стягивались в порт Хорошима многочисленные транспортные средства. Высадка I армии охранялась вспомогательными отрядами японского флота, главные же силы находились под начальством адмирала Того, Его задачей было следить за Порт-артурской эскадрой, не допускать, чтобы она расстроила наладившуюся перевозку войск. До прибытия Макарова пассивная русская эскадра не представляла большой опасности для японцев, теперь же дело стало принимать иной оборот. Несмотря на вывод из строя лучших кораблей, эскадра стала быстро превращаться в значительную силу. Японцы убедились в этом во время последней попытки брандерами закупорить Порт-артурский рейд. В кратчайший срок Макаров добился таких результатов, что можно было уже говорить о начале активной борьбы на море. Порт-Артур и русская эскадра беспокоили все больше и больше японское командование.

Японцы предполагали высадить вторую армию или на корейском берегу в порту Цинампо или вблизи Бицзиво — на берегу Ляодунского полуострова, невдалеке от Порт-Артура. Окончательное решение зависело от результатов сухопутных операций, от того, где будет встречено бóльшее сопротивление. В этот, острый для японцев, период кампании на суше, они очень опасались за судьбу своей первой армии, высадившейся в Корее в районе реки Ичжу. При достаточно смелом и энергичном натиске русских японская армия могла бы оказаться отрезанной и уничтоженной. Против 60-тысячной армии генерала Куроки, русские имели более 100 тысяч войск. Но бездарный и медлительный генерал Куропаткин, придерживавшийся пассивной тактики и бесконечно повторявший: «терпение, терпение», не сумел воспользоваться удачно сложившейся обстановкой и отступил к Ляояну, оставив без боя всю Корею и Ляодунский полуостров. Японцы воспользовались этим и немедленно же приступили к перевозке на Ляодун II, а вслед за ней — III и IV армий, одна из которых в мае 1904 года и блокировала Порт-Артур.

Макаров, получив сведения о происходящей в Японии подготовке к массовым перевозкам войск, немедленно разработал план борьбы на море. Хотя Порт-артурская эскадра и не была еще полностью приведена в порядок и выведенные из строя суда не вошли в ее состав, он тем не менее решился боем в море сорвать японский план вторжения. Недостаток сил Макаров хотел компенсировать кораблями отдельного крейсерского отряда, имевшего базу во Владивостоке. Командиру владивостокского отряда адмиралу Иессену было подготовлено следующее приказание: «выйти скрытно из Владивостока, построиться, тоже скрытно проскочить Корейским проливом (например ночью) и итти туда, где будет происходить высадка японской армии (к Ляодуну или к Инкоу), о чем и будет указано в телеграмме, итти туда с определенной целью поддерживать артурскую эскадру, которая двинется туда же, чтобы воспрепятствовать японской высадке»[136].

После брандерской операции 14 марта японский флот не подходил к артурским берегам в течение двух недель. Это не могло не показаться подозрительным, и действительно подозрения подтвердились. В ставке Алексеева стало известно, что в конце марта следует ожидать появления вражеского флота с транспортами у берегов Ляодуна. 29 марта об этом узнал и Макаров.

Двинуться всей массой транспортные суда, хотя бы и под охраной крейсеров, вряд ли рискнули бы: первоначально должны быть оборудованы якорные стоянки, где-либо на Ляодунском полуострове, — так заключил Макаров и решил назавтра же осмотреть острова Эллиот, расположенные в 60–70 милях от Порт-Артура и вполне пригодные в качестве временной базы. Если на островах будет обнаружена подготовленная база, ясно, что именно здесь-то и собирается противник высадить вторую армию и тогда, поутру, Макаров явится сюда с главными силами и даст сражение.

30 марта он созвал совещание командиров 1-го и 2-го отрядов миноносцев и отдал им распоряжение вечером идти в ночную разведку к островам Эллиот. В случае же, если будут встречены вражеские суда — транспортные или военные — решительно атаковать их. Командирами отрядов были назначены капитаны второго ранга Бубнов и Елисеев, в каждый отряд входило по четыре миноносца.

Проводив миноносцы, Макаров около десяти часов вечера прибыл на дежурный крейсер «Диана», где и остался на всю ночь. Адмирал чувствовал себя тревожно и не спал. Вероятно он беспокоился за участь миноносцев, ушедших в опасную разведку, или ожидал новой операции японских брандеров.

Вот, что пишет в своих воспоминаниях Семенов о вечере 30 марта 1904 года:

«Только что адмирал успел обойти батареи, бросив тут и там несколько ласковых, в боевой обстановке так много значащих, фраз команде, застывшей на своих постах, — как «что-то увидели»… Трудно сказать, что именно, но несомненно в лучах прожектора Крестовой горы обрисовывались силуэты каких-то судов…

Особенно мешала разобрать, в чем дело, сетка мелкого дождя, ярко освещенная прожекторами… Казалось, что подозрительные силуэты не то стоят неподвижно, не то бродят взад и вперед по тому же месту. Было 10 ч. 20 м. вечера.

Ни у кого на «Диане» не было, казалось, сомнений, что под покровом ночи пришли японцы и сейчас забрасывают рейд минами.

— Прикажете открыть огонь? — спросил командир.

— Эх!.. кабы знать! — досадливо махнул рукой адмирал… — Вернее всего наши же!.. Не умеют еще ходить по ночам! Отбились, растерялись… и теперь толкутся около Артура! И своих найти не могут, и вернуться не решаются, чтобы за японцев не приняли!.. Чистое горе!.. — Но тотчас же, поборов свою досаду, он добавил спокойным, уверенным тоном: — Прикажите точно записать румб и расстояние. На всякий случай, если не наши, надо будет завтра же с утра протралить это место, не набросали бы какой дряни…

Видение только мелькнуло и быстро скрылось за сеткой дождя».

Дежурные наблюдатели на береговых батареях также заметили подозрительное движение на рейде и сообщили об этом генералу Стесселю[137].

Трудно сказать, каково было в ту ночь душевное состояние Макарова, что он переживал и думал, но одно ясно, что и собственное наблюдение и сообщения как-то оттеснились в его сознании на второй план, он перестал о них думать и не повторил утром приказания протралить подозрительное место. А между тем, силуэты были замечены, как выяснилось после, как раз на том месте, где произошла катастрофа с «Петропавловском».

На следующий день с рассветом Макаров с «Дианы» перебрался на «Петропавловск». Тут же был весь его штаб и художник В. В. Верещагин. Макаров уговаривал его оставить корабль. «Сегодня возможен бой, и вы рискуете жизнью», — заметил он. Но Верещагин ответил, что он в Порт-Артур и приехал затем, чтобы увидеть на близком расстоянии морской бой и запечатлеть его на картине, а рисковать он привык и в сражениях бывал.

Приняв рапорт командира «Петропавловска» капитана первого ранга Яковлева, Макаров быстро поднялся на мостик, взял бинокль и стал смотреть вдаль, куда накануне вечером отправились наши корабли. Вскоре на востоке показались дымки. Миноносцы возвращались, но не в полном составе. Что-то было неладно.

Ночная экспедиция закончилась трагически. Подойдя к островам Эллиот и не обнаружив там неприятеля, русские корабли повернули к Артуру. Они шли в дождь, среди непроницаемой темени, едва-едва различая, а временами и вовсе теряя друг друга из вида. Близость островов, обилие подводных камней и мелей заставляли командиров быть особенно осторожными. Не разойтись в такой обстановке было почти невозможно. Все же, повинуясь скорее чутью, миноносцы не отходили на большое расстояние один от другого.

Не повезло лишь миноносцу «Страшный». Около полуночи он основательно заблудился в островах. Как ни меняли направления, нигде не могли найти своих товарищей. Тогда решили взять курс на Артур и идти самостоятельно. Часа два шли благополучно. Но вот вдали замелькали огоньки. — Наконец-то нашли своих! — решил командир, капитан второго ранга Юрасовский и стал подходить к замеченным огням. Из осторожности «Страшный» шел без огней. Как только забрезжил свет, командир, все еще не различая очертания судов, приказал дать позывные. Эти позывные и погубили миноносец. В ответ на позывные грянул залп, и моряки различили во встречных судах шесть неприятельских миноносцев и два крейсера. Окружив «Страшного», японцы стали засыпать его снарядами. Прорваться сквозь кольцо из восьми японских кораблей оказалось немыслимо, хотя такая попытка и была сделана. Оставалось или сдаться, или погибнуть в бою. Командир Юрасовский выбрал бой. И бой начался. Подобно экипажам «Стерегущего» и «Сильного», моряки «Страшного» покрыли себя славой. Одним из первых 6-дюймовых снарядов, попавших в миноносец, разорвало Юрасовского. Этим же снарядом убило всю прислугу у носового орудия и подбило само орудие. Снаряды с восьми японских кораблей сыпались непрерывно. Палуба миноносца устилалась убитыми и ранеными. Командование перешло к лейтенанту Малееву.

Исход боя был, конечно, предрешен заранее, на помощь рассчитывать было трудно, но лейтенант Малеев решил, что он, да и вся команда, дешево свою жизнь не отдадут. В эти критические минуты все действовали необычайно слаженно, толково. Малеев распоряжался точно и отчетливо, поспевая всюду. Его видели то на носу, то на корме, там, где происходила какая-нибудь заминка; он успевал крикнуть подбадривающее словцо и в машинный люк. Его товарищ, мичман Акинфиев, упал с развороченным осколком снаряда боком. Но все же, превозмогая боль, собрав последние силы, он успел уничтожить секретные карты и сигнальные книги, уложив их в мешок и выбросив с балластом за борт.

С каждой минутой редело число членов команды миноносца. Море кипело от рвущихся вокруг снарядов. Но на палубе среди раненых и трупов товарищей уверенно работали у орудий матросы. Пример Малеева вдохновлял комендоров; из немногих уцелевших орудий они слали в корабли противника выстрел за выстрелом. Улучив удобный момент, Малеев приказал минеру Черепанову пустить в близко подошедший японский крейсер торпеду. На палубе «Страшного» грянуло «ура»: торпеда достигла цели, крейсер стал быстро крениться на борт, к нему на помощь бросились другой крейсер и два миноносца. Сразу четыре единицы вышли из боя. Положение изменилось, и у Малеева на короткое время даже появилась надежда пробиться. Воспользовавшись замешательством врага, он решил пустить ко дну и второй крейсер. Черепанов уже зарядил аппарат, но только он взялся за спусковой рычаг, как неприятельский снаряд попал в самую торпеду. Раздался ужасный взрыв. Все находившиеся поблизости были убиты, инженеру-механику Дмитриеву оторвало голову. Машина вышла из строя. «Страшный» остановился. Японские миноносцы вплотную подошли к «Страшному» и стали в упор расстреливать его. «Страшный» получил пробоину, последняя 47-миллиметровая пушка была уничтожена. Корабль доживал последние минуты, но все же не сдавался. В распоряжении Малеева осталась лишь небольшая пятиствольная митральеза[138], снятая им 14 марта с японского брандера. Приладившись к ней, он осыпал палубы японских миноносцев картечью. Наконец кончились заряды в митральезе, и «Страшный» замолчал. Японцы подошли еще ближе и предложили сдаться. «Лучше погибнем, но не сдадимся», — ответил Малеев, обращаясь к команде. В это время миноносец начал медленно погружаться в воду. Он уже погибал, но японцы не переставали стрелять. И больше всего Малеева удручало в эти минуты сознание того, что уже ничем нельзя ответить противнику. На случай абордажного боя Малеев приготовил револьвер. Осколком снаряда у него сорвало фуражку и ранило в висок. Вдруг он с удивлением заметил странное движение на неприятельских судах, стрельба прекратилась, и миноносцы стали быстро уходить от «Страшного». В чем дело? Малеев осмотрелся и увидел, что на помощь «Страшному» несется полным ходом четырехтрубный крейсер «Баян». Но было уже поздно. «Страшный» погружался в воду. Палубу его уже захлестывала волна.

— Братцы, — крикнул Малеев, беспокоясь об оставшихся в живых матросах, — спасайся кто на чем может!

Это были последние слова моряка-героя. Малеев погиб вместе со своим кораблем. Как ни летел «Баян», его помощь запоздала. Из сорока восьми человек команды и четырех офицеров «Страшного» удалось подобрать всего лишь пять матросов, закоченевших, цеплявшихся за всплывшие обломки корабля.

Бой «Страшного» стал прологом к дальнейшим событиям памятного дня 31 марта[139].

«Баян» был послан на помощь «Страшному» адмиралом Макаровым. Утром, заметив на горизонте дымки возвращавшихся после ночной разведки миноносцев, Макаров уловил раскаты отдаленных выстрелов С трудом удалось различить, какие именно корабли ведут бой, однако было ясно, что не крупные. Макаров немедленно послал на выручку «Баяна». С волнением следили моряки за «Баяном». Вдруг все увидели — крейсер остановился. Забеспокоились, решили что случилось несчастье, повреждена машина. В действительности же в тот момент, когда «Баян» подходил к месту гибели «Страшного», где в холодной воде еще барахтались люди, сквозь пелену налегшего с востока тумана стали вырисовываться очертания кораблей японского крейсерного отряда, в том числе были видны силуэты двух крупных броненосных крейсеров: «Асамы» и «Токивы».

Командир «Баяна» доложил об этом Макарову по радио и приказал приготовить шлюпки.

Несмотря на серьезную опасность, «Баян» выполнил свою задачу блестяще. Став лагом к неприятелю, он с одного борта открыл сильнейший огонь, а с другого, заслонив своим корпусом место гибели «Страшного», спустил шлюпки и стал спасать тонущих матросов. Лишь после того как были подобраны все, кого смогли заметить, «Баян» повернул в Артур.

Заслышав канонаду и получив радио с «Баяна», Макаров выслал в помощь ему быстроходные корабли «Новик» и «Аскольд». Следом должна была идти не отличавшаяся быстротой хода «Диана».

Но «Баяну» помощь не понадобилась. Выполнив свою задачу, он вернулся в Артур. Вскоре пришли и миноносцы, посланные в ночную разведку на острова Эллиот.

Командир «Баяна» подробно доложил Макарову о своих действиях и добавил, что возможно в боевой суете и не удалось подобрать всех cо «Страшного». Макаров заволновался: не так его беспокоили японские крейсера, как судьба людей со «Страшного», которые возможно и сейчас еще тщетно ожидали помощи. Сигнальщики просигналили приказание эскадре: «Быть в строе кильватера. «Баяну» идти головным и вести эскадру к месту. Всем смотреть за плавающими обломками».

Пока корабли занимали места в колонне, в море вышел «Петропавловск» под флагом Макарова. Погода тем временем разгулялась, проглянуло солнце, с моря дул свежий ветер и разводил порядочную волну. Адмирал стоял на верхнем мостике, тут же находились командир корабля капитан первого ранга Яковлев и флаг-капитан адмирала капитан первого ранга Васильев. На Макарове было пальто с барашковом воротником, борода его развевалась по ветру.

— Здорово, молодцы! — раздался сильный голос адмирала, когда «Петропавловск» проходил мимо крейсера «Диана».

— Здравия желаем, ваше превосходительство! — ответили с «Дианы» как-то особенно дружно, громко и радостно.

Адмирал вплотную подошел к поручням, снял фуражку и, широко улыбаясь, замахал ею.

— Ура! — загремело на палубе «Дианы». Матросы громоздились на плечи друг другу, чтобы увидеть «Деда»… — Ура-аа! — кричали и офицеры. Они проталкивались к борту и тоже размахивали фуражками.

Ни моряки с «Дианы», ни сам Макаров не думали, что видятся в последний раз.

Макаров решил сегодня вывести в море весь исправный флот и, несмотря на неравенство сил, дать сражение. Хотя он и не говорил об этом прямо, но, как свидетельствует находившийся при нем младший флаг-офицер мичман В. П. Шмидт, никто не сомневался, что именно таково было его намерение. «Чувство приподнятости духа, — замечает Шмидт, — передалось от адмирала всем нам, и мы были нервно возбуждены и наполнены сознанием, что наконец настал момент отомстить за январскую атаку. Это чувство инстинктивно передалось всем».

Вслед за «Петропавловском» вытянулись из гавани «Полтава», затем «Победа». Посматривая на часы, адмирал внимательно и серьезно следил за выходом кораблей на рейд. Он проявлял заметное нетерпение, в первый раз его видели таким. Все шло гладко, но вот произошла заминка с «Севастополем». Броненосец будто застрял на одном месте в проливе и никак не мог из него выйти.

Макаров отдал приказание запросить «Севастополь», почему он не выходит. Тотчас был получен ответ, что броненосец сильным ветром прижимает к стенке и четыре портовых буксира бессильны его оттащить. Адмирал рассвирепел, выругался, топнул ногой и приказал подать сигнал: «Севастополю» остаться в гавани».

Не дожидаясь выхода остальных кораблей, Макаров с «Баяном» и броненосцами «Полтавой» и «Пересветом» вышел в море. Он спешил к месту гибели «Страшного», где могли быть еще люди. «Баян», развив полный ход, далеко ушел вперед. Вскоре он нагнал японский крейсерский отряд адмирала Дева и отважно бросился в бой. Тем временем подоспели и остальные наши корабли. Как внимательно ни всматривались сигнальщики в волнующееся море, никого из команды «Страшного» они не обнаружили.

Макаров приказал кораблям занять места в кильватерной колонне. Порядок был следующий: «Петропавловск», «Полтава», «Пересвет», «Аскольд», «Баян», «Диана» и «Новик». На фланге, мористее, шли миноносцы. С этими силами Макаров решил вступить в бой с эскадрой адмирала Дева. Но японский адмирал уклонился и, поспешно повернув, стал отходить, отстреливаясь. Макаров сразу разгадал маневр японского адмирала. Он был таков: завлечь русскую эскадру подальше в море и, соединившись с главными силами, обрушиться на нее. Как выяснилось впоследствии, Макаров оказался совершенно прав. Дева по радио известил Того: «Главные силы неприятеля вышли из гавани и ведут с нами бой».

Тем временем, развив предельную скорость, русские корабли настигали японцев и засыпали их снарядами большого калибра. Особенно доставалось кораблям «Токива» и «Иосино». «Только бы догнать и дать настоящий бой!» — таково было в тот, момент страстное желание всех моряков на эскадре. Вдруг впереди показались новые неприятельские вымпелы — один, другой, третий… Число их вскоре возросло до двадцати трех. Это адмирал Того, получив радиограмму, шел на выручку Дева. Положение резко менялось не в пользу русской эскадры. Принимать бой с противником, втрое сильнейшим, вдали от береговых батарей, которые могли бы помочь, было, конечно, неправильно, и Макаров дал приказ повернуть к Артуру. Эскадра быстро перестроилась и двумя колоннами, во главе с «Петропавловском», направилась в Артур. Впереди неслись миноносцы. Огромная эскадра Того шла полным ходом, пытаясь догнать Макарова, но, войдя в район действия крепостных орудий Порт-Артура, прекратила погоню и отошла.

Моряки, особенно молодежь, искренне огорчились. Все поначалу сулило удачу, разгром врага казалось был неминуем. Но сложилось иначе…

На крейсере «Диана» занялись утренней приборкой палубы. Старший офицер «Дианы» отдавал обычные распоряжения боцману. Только что испытанное напряжение готовности к бою сменилось обыденными заботами.

Погода выправилась окончательно. От вчерашнего ненастья не осталось и следа. Наступал день, поразительно ясный и солнечный. Корабли подходили к Артуру. «Петропавловск» уже поравнялся с Золотой горой. Вдали, за пределами выстрелов, маневрировала неприятельская эскадра.

Вдруг, раздался сильный гул, похожий на приглушенный залп двенадцатидюймовых орудий. Все бросились наверх и с ужасом увидели, что над «Петропавловском» взвилось гигантское облако чернобурого дыма. Дым на мгновение совершенно окутал броненосец, закрыв и нос и среднюю часть корабля. Секунды через три последовал второй взрыв. Броневая палуба раскрылась, и светложелтое пламя вырвалось наружу. Было видно, как рушится в воду сорванная взрывом носовая башня, летит фок-мачта, труба и разбитый пополам командирский мостик вместе с рубкой. «Петропавловск» после первого же взрыва накренился на правый борт и быстро стал погружаться носом в воду. Охваченная пламенем, высоко поднявшаяся над водой корма с работающими винтами будто повисла в воздухе. Было видно, как метались люди, густой толпой сгрудившиеся на корме, прыгали в воду. Раздался третий, более слабый, взрыв в кормовой части, и вслед за ним вырвалось густое облако пара.

Один из офицеров, наблюдавших с соседнего корабля катастрофу, сделал такие две записи: «9.43 м. взрыв «Петропавловска», а затем: «9 ч. 44½ м. — все кончено».

В полторы минуты все было кончено! Огромный броненосец лежал на дне[140].

Мгновенная гибель «Петропавловска» настолько потрясла всех, что многие не сразу поняли, что произошло. Положение было опасное. Замешательством мог воспользоваться наблюдавший издали адмирал Того. Младший флагман контр-адмирал Ухтомский, понявший и оценивший положение, поднял сигнал на «Пересвете»: «Вступаю в командование эскадрой. Быть в строе кильватера. Следовать за мной». Этот во-время поданный сигнал отрезвил многих.

Тем временем к «Петропавловску» со всех сторон спешили на помощь. Первым подошел к месту катастрофы минный крейсер «Гайдамак». Хватаясь за плававшие в воде обломки, ящики, вышибленные двери, остатки деревянной рубки, плавали в холодной, пятиградусной воде люди. Их подхватывали и совсем окоченевших втаскивали в шлюпки.

«Где же адмирал, где Макаров?» — этот вопрос был на устах у всех моряков эскадры. С надеждой и тревогой всматривались они в сверкающие на солнце зеленые волны: не покажется ли голова любимого «Деда». Но Макарова не было. Спрашивали и спасенных, не видал ли кто из них адмирала. В большинстве никто ничего не мог ни сообразить, ни сказать.

«Всех сверлила мысль: только бы… он… был жив, только бы… его спасти. Кажется всех плававших уже вытащили из воды… Но что это плавает вдали, головы не видно, только спина. Подошли вплотную и вытащили пальто с двумя орлами на погонах, с барашковым воротником и с лентой Георгия в петлице… Его… пальто! Человека уже нет, а пальто уцелело.

Пальто бережно развесили на поручнях «Гайдамака». Поодаль стояла кучка матросов и сосредоточенно, угрюмо смотрела на пальто, с которого стекала вода. От кучки отделился старый бородатый боцман, весь в нашивках за сверхсрочную службу, подошел к пальто, перекрестился и поцеловал его… и махнув рукой, заплакал и отошел».[141]

Около четверти часа спасали экипаж с «Петропавловска». Всего удалось спасти семь офицеров и пятьдесят два матроса. От тяжелых увечий спасенный флаг-офицер Макарова лейтенант Дукельский скончался в тот же день в артурском госпитале.

Вместе с адмиралом Макаровым погибли адмирал Молас, полковник генерального штаба профессор А. П. Агапеев и художник В. В. Верещагин, всего — 29 офицеров и 652 матроса.

Когда шлюпки вернулись на корабли и эскадра приблизилась ко входу в гавань, новый мощный взрыв потряс воздух, и шедшая следом за «Пересветом» «Победа» стала медленно крениться на бок.

Какой-то паникер на «Пересвете» крикнул: «подводные лодки!» И порядок тотчас нарушился. «Пересвет» застопорил машину и подался влево. Остановились и другие корабли. Произошло замешательство. Строй спутался, корабли сбились в кучу. Началась беспорядочная стрельба по несуществующим подводным лодкам.

Постепенно на эскадре удалось водворить порядок. Первым оправился «Пересвет».

— Вот вам… гибель Макарова… паника! Дух сломлен! А что будет дальше? — проговорил Ухтомский, обращаясь к командиру «Пересвета». А ведь могло быть гораздо хуже, если бы японцы воспользовались моментом, — добавил он, помолчав.

Ухтомский был прав. Как и в памятную ночь на 27 января, когда было совершено разбойничье нападение на наши корабли, адмирал Того не сумел разобраться в обстановке, благоприятно сложившейся для него.

Японская эскадра во все время событий на рейде ничего не предпринимала.

На флагманском корабле взвился сигнал: «Войти в гавань, начиная с броненосцев». Было 10 ч. 25 м. утра.

К полудню, за исключением дежурных крейсеров, вся эскадра втянулась в гавань. На берегу собралась толпа взволнованных людей. Никто не хотел верить, что Макаров погиб. Ждали официального подтверждения. С надеждой вглядывались в прибывающие катера со спасенными; среди них много в бесчувственном состоянии, искалеченных, залитых кровью. А вдруг адмирал Макаров спасен?.. Подавленные, со щемящим чувством непоправимого горя, расходились по домам. Многие плакали.

Лучше и проще всех, буквально в двух словах, выразил общее настроение пожилой боцман, хорошо знабший покойного адмирала: «Что броненосец? — Хоть бы два да еще пару крейсеров в придачу! Не то! — Голова пропала!.. Вот что!»

Макаров погиб, и в русском флоте того времени не нашлось ни одного адмирала, способного его заменить. Недаром матросы эскадры говорили: «Другого Макарова не пришлешь».

И неудивительно. Макаров был единственным из крупных военно-морских деятелей царского флота, близким к народу человеком, вышедшим из его среды, понимавшим, хотя и ограниченно, интересы народа, отдавшим свои исключительные способности, энергию и самую жизнь Родине.

Гибель адмирала Макарова была не просто военной неудачей, а несчастьем. Так думали все передовые, прогрессивные люди в России.

Для Порт-Артура смерть Макарова имела те же последствия, что и смерть Нахимова для Севастополя.

Из спасенных с «Петропавловска» в живых осталось всего пятьдесят восемь человек. Они и рассказали подробности гибели корабля, хотя многое так и осталось невыясненным. Особенно ценным из всех отрывочных и скудных сведений о гибели Макарова был рассказ сигнальщика матроса Бочкова, находившегося в момент катастрофы на мостике рядом с адмиралом и выполнявшего непосредственно его распоряжения.

«Последний сигнал адмирала был: «Миноносцам войти в гавань». Ход замедлили, почти стали. Вдруг корабль вздрогнул, раздался ужасный взрыв, за ним сейчас другой, потом третий. Первый взрыв был как будто в середине, под мостиком. Бросился я к дверям рубки, но в это время оттуда выходил какой-то офицер. Тогда я выскочил в окошко. Кренило. На мостике я увидел нашего старика, адмирала Макарова. Он лежал на палубе ничком. Лицо и борода были в крови. Бросился к нему, хотел было поднять. Корабль падал. Вода вкатывалась на самый мостик. Со всех сторон падали обломки, балки, шлюпки. Что-то гудело, трещало, валил дым, показался огонь. Я вскочил на поручни. Меня смыло».

Другие очевидцы также подтвердили, что видели Макарова, лежавшего в крови, лицом книзу.

Младший флаг-офицер Макарова мичман Яковлев видел, как адмирал в момент взрыва обеими руками закрыл лицо как бы от сильной боли или отчаяния при виде того, что произошло.

Другой флаг-офицер мичман Шмидт рассказывает: «Когда раздался взрыв, мы бросились к правому выходу из рубки на мостик. «Петропавловск» сильно кренился на правую сторону и настолько быстро погружался, что, стоя на твердом мостике, казалось, не имеешь опоры и летишь с головокружительной быстротой. Говорить, конечно, нельзя было из-за рева пламени, шума воды, постоянных взрывов и всеобщего разрушения. Выскочив на правую сторону мостика, мы увидели впереди себя море пламени, от удушливого едкого дыма почти задыхались. Здесь я заметил фигуру адмирала, стоявшего спиной ко мне. Он прошел вперед, сбросив с себя пальто (повидимому, чтобы броситься в воду. Б. О.), и вот можно предположить, что он был оглушен или убит одним из сыпавшихся обломков».

Таковы показания очевидцев последних минут жизни адмирала Макарова. Их разноречивость объясняется тем, что адмирала видели в различные моменты катастрофы, последовательность которых определить, конечно, невозможно. Подробности гибели художника Верещагина передает спасшийся лейтенант Иениш. «Все время слышался гул, и весь броненосец дрожал. Люди бросались с поднявшегося борта в воду, и с этого же борта около кормы показалась пелена пламени со струйками дыма.

…Я повернулся к корме. На самом свесе — смотрю — стоит группа матросов и Верещагин среди них в расстегнутом пальто. Часть из них бросается в воду. За кормой зловеще шумит в воздухе винт. Несколько минут, и взорвались котлы. Всю середину корабля вынесло со страшным шумом вверх. Правая шестидюймовая башня, сорвавшись, отлетела в море. Громадная стальная стрела на спардеке для подъема шлюпок исчезает из глаз. Взрывом ее метнуло за корму, и место, где стояли люди и Верещагин, было пусто. Их раздробило и смело».

Когда Иениш, находившийся в момент взрыва во внутренних помещениях броненосца, с толпой людей протискивался по трапу наверх, он увидел часового с ружьем, стоящего у денежного ящика. — «Бросай и иди наверх спасаться!» — крикнул Иениш часовому. — «Никак нет, не могу», — отвечал он. Часовой так и остался у денежного ящика.

Особенно тяжело переживали гибель Макарова матросы, среди которых он пользовался всеобщей любовью и где горе по поводу его смерти было наиболее искренним. Эту глубокую связь адмирала с матросами уловил безвестный поэт, наивное, но искреннее стихотворение которого было напечатано в одной из русских газет:

Спи, северный витязь, спи, честный боец,

Безвременной взятый кончиной.

Не лавры победы — терновый венец

Ты принял с бесстрашной дружиной.

Твой гроб — броненосец, могила твоя —

Холодная глубь океана,

И верных матросов родная семья —

Твоя вековая охрана:

Делившие лавры, отныне с тобой,—

Они разделяют и вечный покой!

В связи с гибелью «Петропавловска» возник целый ряд вопросов. Все недоумевали, как мог предусмотрительный и опытный адмирал Макаров, всю жизнь работавший над решением проблемы непотопляемости судов, погибнуть при условиях, противоречивших им же разработанной морской тактике? И многие решили, что «Петропавловск» был торпедирован японской подводной лодкой. Это тем более казалось правдоподобным, что сам Макаров допускал существование у японцев подводных лодок и вменял в обязанность дежурным как на кораблях.

Так и на берегу, особо тщательно следить за их появлением[142]. Паника на эскадре после гибели флагманского корабля и взрыва на «Победе», когда образовавшееся на месте гибели «Петропавловска» темное пятно было принято за силуэт подиодной лодки, еще более способствовала быстро распространившемуся слуху, что броненосец — жертва подводного оружия японцев. В газетах появлялось множество нелепых вымыслов. Так одна из газет сообщала по «авторитетным данным» версию о том, что «Петропавловск» погиб от собственной же мины, на которую случайно наскочил.

Наконец было опубликовано разъяснение Морского Технического Комитета, которое на основании заключения специальной комиссии устанавливало причины гибели «Петропавловска». В разъяснении говорилось: «Броненосец коснулся мины, поставленной неприятелем в пределах обычного маневрирования нашего флота, — и последствием этого взрыва под носовыми минными аппаратами и погребами «Петропавловска» были последовательные взрывы от детонации пироксилина в судовых минах и 12 дюймовых снарядах, воспламенение и взрыв пороховых и патронных погребов и взрыв цилиндрических котлов».

Гибель «Петропавловска» не была следствием беспечности или невнимания со стороны Макарова. На борьбу с вражескими минами затрачивались почти ежедневно масса сил, энергии и судовых средств, хотя работы по очистке рейда были связаны с немалой опасностью. Мобилизовывались на тральные работы не только миноносцы и портовые баркасы, но даже плоскодонные шаланды землечерпательного каравана. Команды этих кораблей с замечательной смелостью вели эту тяжелую и опасную работу[143]. Макаров придумывал всевозможные меры для борьбы с этим злом, привлекая к работе предприимчивых изобретателей. Но взамен выловленных и уничтоженных мин на утро появлялись новые. И так каждый день.

День 31 марта был насыщен событиями. Началось с гибели «Страшного», затем произошел бой «Баяна» с японскими крейсерами. Все это отвлекло людей от привычных забот, от необходимости, как это делалось всегда при выходе эскадры в море, протралить рейд.

Командир «Петропавловска» капитан первого ранга Яковлев, правда, напомнил Макарову, что идти прямым курсом через места, где накануне видели японцев, опасно, а потому необходимо изменить курс. Но Макаров спешил на выручку гибнущих матросов «Страшного» и «Баяна». Была дорога каждая минута. К тому же в течение дня через подозрительное место совершенно благополучно прошли уже несколько кораблей, в том числе и «Баян», прошел в море и «Петропавловск» со всей эскадрой. Но возвращаясь в Порт-Артур тем же путем, броненосец первый наскочил на целую «банку мин»[144].

Разорвись мины в ином месте корпуса броненосца, например под угольной ямой, как это случилось через несколько мгновений с «Победой», «Петропавловск», не понеся тяжелых людских потерь, как-нибудь добрался бы до гавани. Но взрыв угодил под погреб, где было сложено пятьдесят торпед. От детонации последовал второй взрыв, еще более ужасный. Вслед за этим по той же причине произошел третий взрыв 12-дюймовых снарядов, затем взорвались судовые котлы. Броненосец мгновенно ушел на дно.

Макаров был сторонником быстроходных, подвижных крейсеров, на которых обычно плавал. Прибыв в Артур, он поднял свой флаг на «Аскольде». Вместе с «Новиком» «Аскольд» был наиболее быстроходным из артурских крейсеров. Адмирал остался бы на «Аскольде» на все время своего пребывания в Артуре. Но когда Макаров перебрался на «Аскольд», наместник Алексеев его всячески уговаривал перенести свой флаг на броненосец типа «Петропавловск», считая его наиболее надежным из всех кораблей Порт-артурской эскадры. «Находясь на «Аскольде», — говорил он Макарову, — вы рискуете не только своей жизнью, но и жизнью чинов штаба и великого князя». На последний аргумент он особенно напирал. Скрепя сердце, Макарову пришлось уступить. Около месяца спустя после гибели «Петропавловска», при подобных же обстоятельствах погиб один из лучших японских броненосцев «Хатсусе» водоизмещением в 15200 тонн. Как и при гибели «Петропавловска», вслед за взрывом мины заграждения произошел внутренний взрыв на корабле, и корабль, словно получив хороший таранный удар, затонул в одну-две минуты. Гибелью «Хатсусе» начался так называемый период «черных дней японского флота». В этот период были потоплены русскими кораблями и затонули, подорвавшись на минах, два броненосца, два крейсера, канонерская лодка и два первоклассных миноносца. Помимо этого целый ряд кораблей, в числе их крейсер «Кассуга» и «Тацута», надолго вышли из строя. Всего японский флот потерял более двадцати кораблей. Совершенно очевидно, что эти потери были следствием деятельности адмирала Макарова в Порт-Артуре, хотя его самого уже не было в живых.

Царская Россия потерпела поражение в войне с Японией. Царские войска под командованием Куропаткина были разбиты под Ляояном и Мукденом. В июне 1904 года в Цусимском проливе была разгромлена 2-я Тихоокеанская эскадра, посланная из Кронштадта на Дальний Восток под командованием бездарного и ограниченного адмирала Рожественского.

Наконец, с помощью прямого предательства генерала Стесселя японцы овладели Порт-Артуром.

Многими тысячами жизней, в том числе и жизнью Макарова, заплатил русский народ за поражение в войне с Японией.

Япония захватила принадлежавшие России Курильские острова и южную половину острова Caхалин, заняла Корею и распространила свое влияние на Маньчжурию. Однако хищнические аппетиты Японии этими захватами не ограничились. На протяжении нескольких десятков лет после русско-японской войны Япония при поддержке то одной, то другой из империалистических держав стремилась захватить весь Китай, Индо-Китай, Бирму. В агрессивные планы Японии входил и захват территории Советского Союза вплоть до Урала.

Несколько раз японские империалисты пытались осуществить свои планы. Но если им удалось на некоторое время захватить большую часть Китая и всю Корею, то в попытках напасть на Советский Союз Япония постоянно несла поражения.

В 1922 году японские интервенты были выброшены Красной Армией из пределов Дальнего Востока, в 1938 году они были разбиты в районе Хасана, а в 1939 году разгромлены в районе Халхин-Гола.

«Но поражение русских войск в 1904 году в период русско-японской войны, — сказал товарищ Сталин в своем обращении к народу 2 сентября 1945 г., — оставило в сознании народа тяжелые воспоминания. Оно легло на нашу страну черным пятном. Наш народ верил и ждал, что наступит день, когда Япония будет разбита, и пятно будет ликвидировано».

Осуществляя дружескую помощь народам Китая и Кореи, Советская Армия разбила в 1945 году японскую армию и изгнала японских интервентов из Китая и Кореи. Империалистическая Япония капитулировала.

Советские пехотинцы и моряки, побывав в Порт-Артуре, переданном впоследствии Советским Союзом своему законному владельцу — китайскому народу, почтили память славных защитников Порт-Артура и замечательного флотоводца и человека — «беспокойного» адмирала Макарова.

Адмирал Макаров вошел не только в историю отечественного флота, как прогрессивный, передовой деятель, но — и в историю русской науки, как талантливый ученый-океанограф, полярный исследователь и изобретатель.

Адмирал Макаров был едва ли не самым крупным русским морским деятелем дореволюционного периода после адмирала Ушакова и адмирала Лазарева. Этих замечательных людей роднит величие замыслов, чувств и дел, универсальность стремлений и, наконец, их патриотизм. Неприязнь к Макарову со стороны высших чиновников царской России так же, как и к Ушакову и Лазареву, имела одну причину: народность замечательных русских адмиралов, их новаторство, насаждение новых начал, решительный разрыв с рутиной.

Несомненно, что Макаров полностью не выявил себя и не развернул во всю ширь своих дарований. Этому помешали условия современного ему строя и его сравнительно ранняя гибель.

В наше время заслуги Макарова перед Родиной и наукой оценены вполне[145]. Многое в его жизни и многосторонней деятельности может и сейчас служить примером.

ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ДЕЯТЕЛЬНОСТИ С. О. МАКАРОВА

1848 27 декабря (1849 9 января) — Макаров родился в г. Николаеве.

1858 сентябрь — Переезд семьи Макаровых в Николаевск-на-Амуре и поступление С. О. Макарова в Николаевское морское училище.

1863 июль — 1864 май — Плавание Макарова на клипере «Абрек», а затем на флагманском корвете «Богатырь» в Сан-Франциско. Начало ведения дневника.

1864 август — Возвращение Макарова в Николаевск.

1865 — Макаров оканчивает Николаевское морское училище и назначается в плавание на пароходе «Америка».

1865 — Макарова переводят в Тихоокеанскую эскадру на корвет «Варяг».

1866 11 ноября — Назначение Макарова на флагманский корабль «Аскольд», отправляющийся в Кронштадт.

1867 14 июля — Производство Макарова в гардемарины.

1867–1869 — Плавание Макарова на фрегате «Дмитрий Донской».

1869 24 мая — Производство Макарова в мичманы и назначение его вахтенным начальником на броненосную лодку «Русалка».

1870 март — Появление в журнале «Морской Сборник» первого печатного труда Макарова «Броненосная лодка «Русалка».

1870 ноябрь — Назначение Макарова на паровую шхуну «Тунгус», отправляющуюся на Дальний Восток.

1871 1 января — Макарова производят в лейтенанты.

1871 14 июня «Тунгус» — прибывает во Владивосток. Конец кампании. Макарова спешно вызывают в Петербург (декабрь).

1875 март — Появление на страницах журнала «Морской Сборник» исследований мичмана Макарова «О непотопляемости судов».

1876 13 декабря — Назначение Макарова командиром парохода «Великий князь Константин».

1877 28 мая — Минными катерами с парохода «Константин» подорван у Сулина турецкий броненосец «Иджалие».

1877 июль — Сожжение пароходом «Константин» в Босфоре трех турецких кораблей.

1877 август — Пароход «Константин» оказывает помощь отряду полковника Шелковникова у Гагринского ущелья.

1877 12 августа — В Сухуми поврежден турецкий броненосец «Шевкет».

1877 16 декабря — В Батуми Макаров впервые применил самодвижущиеся мины.

1878 14 января — Потоплен в Батуми турецкий корабль «Интибах» в 700 тонн водоизмещением.

1878 — Смерть отца Макарова в г. Николаеве.

1879 ноябрь — Женитьба Макарова на Капитолине Николаевне Якимовской.

1880 — Назначение Макарова в Ахалтекинскую экспедицию.

1881 — Назначение Макарова командиром стационара «Тамань» в Константинополе.

1882 — лето Назначение Макарова флаг-офицером начальника отряда Балтийского моря контр-адмирала Шмидта.

1882 — Рождение дочери Ольги.

1885 март — Выступление в Географическом обществе с докладом о течениях в Босфоре.

1885 — Макаров вносит в морское министерство проект о мобилизации кораблей.

1885 март — Назначение Макарова командиром броненосного фрегата «Князь Пожарский».

1885 17 сентября — Назначение Макарова командиром корвета «Витязь».

1886 февраль и март — Опубликование в журнале «Морской Сборник» труда Макарова «В защиту старых броненосцев и новых усовершенствований».

1886 21 августа — «Витязь» отправляется из Кронштадта в кругосветное плавание.

1886 — Рождение второй дочери, Александры (впоследствии Голубевой).

1887 — Присуждение Академией наук премии за труд «Об обмене вод Черного и Средиземного морей».

1888 — Смерть дочери Ольги.

1889 20 мая — Окончание кругосветного плавания на «Витязе».

1890 1 января — В возрасте 41 года (21½ года службы в офицерских чинах) Макаров произведен за отличие по службе в контрадмиралы, с назначением младшим флагманом Балтийского моря.

1890 зима — Выступление на Всероссийском съезде естествоиспытателей и врачей с докладом «О разности уровней морей, омывающих берега Европы».

1890 — Назначение председателем комиссии по испытанию артиллерии на броненосце «Император Александр II».

1891 8 октября — Назначение исполняющим должность главного инспектора морской артиллерии.

1892 май — Макаров передает в Академию наук свой труд «Витязь» и Тихий океан».

1892 — Рождение сына Вадима.

1893 — Академия наук присуждает Макарову полную премию за труд «Витязь» и Тихий океан».

1893 — Поездка за границу для осмотра заводов, изготовляющих орудия и броню.

1894 июнь — Опубликование в «Морском Сборнике» работы «Разбор элементов, составляющих боевую силу судов».

1894 2 декабря — Назначение командующим эскадрой Средиземного моря. (В этой должности Макаров состоял до конца января 1895 г.)

1896 1 января — Назначение старшим флагманом I флотской дивизии, находящейся в Кронштадте.

1896 декабрь — Чтение лекций в Кронштадтском морском собрании на тему: «Рассуждения по вопросам морской тактики».

1897 — Опубликование в «Морском Сборнике» работы Макарова «Рассуждения по вопросам морской тактики».

1897 12 марта — Выступление в Академии наук с докладом об исследовании Северного Ледовитого океана при помощи ледоколов.

1897 29 июня — Макаров отправляется через Стокгольм в плавание на Шпицберген и далее к берегам Сибири.

1897 19 сентября — Возвращение из путешествия в Петербург.

1897 24 декабря — Подписание договора на строительство ледокола «Ермак» в Ньюкастле.

1898 17 октября — Спуск «Ермака».

1899 20 февраля — Окончание постройки «Ермака» и его приемка.

1899 4 марта — Прибытие «Ермака» в Кронштадт.

1899 1 апреля — Избрание Макарова членом-корреспондентом Главной Физической Обсерватории.

1899 29 мая — «Ермак» выходит из Ньюкастля в первое полярное плавание.

1899 6 декабря — Назначение Макарова главным командиром Кронштадтского порта и военным губернатором г. Кронштадта.

1901 февраль — Выход в свет труда Макарова «Ермак» во льдах».

1901 16 мая — «Ермак» вторично отправляется в полярное плавание из Кронштадта.

1901 13 октября — Макаров освобождается от руководства «Ермаком».

1904 1 февраля — Назначение Макарова командующим флотом на Тихом океане.

1904 31 марта (13 апреля) — Гибель Макарова на броненосце «Петропавловск».

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК СОЧИНЕНИЙ С. О. МАКАРОВА

1. Инструмент Адкинса для определения девиации в море. Журнал «Морской Сборник», 1867, № 10.

2. «Броненосная лодка «Русалка». Исследование пловучести лодки и средства, предлагаемые для усиления этого качества. «Морской Сборник», 1870, №№ 3, 5, 6.

3. О прекращении подводной течи на судах. Необходимость иметь на судах средства для заделывания пробоин (пластырь). «Морской Сборник», 1873, № 5.

4. Трюмы двухдонных судов. «Морской Сборник», 1874, № 3.

5. О непотопляемости судов. «Морской Сборник», 1875, № 6.

6. Средства против потопления судов. Причины потопления фрегата «Vanguard». Недостатки в системе непроницаемости переборок, в самих переборках и дверях и механические недостатки принятых средств. Непотопляемое судно. «Морской Сборник», 1876, № 1.

7. О содержании в исправности непроницаемых переборок и водоотливных приспособлений. «Морской Сборник», 1876, № 7.

8. Крейсерство парохода «Великий князь Константин» под начальством Макарова по Черному морю и рапорты его. «Морской Сборник», 1877, №№ 1–3.

9. Предположения об устройстве морской части в Закаспийском крае. «Морской Сборник», 1882, № 4.

10. Об обмене вод Черного и Средиземного морей. Исследевание флигель-адъютанта капитана I ранга С. О. Макарова, изд. Ак. Наук, СПб, 1885 (прилож. к II тому 3. H. A. H. № 6).

И. В защиту старых броненосцев и новых усовершенствований (без фамилии автора). «Морской Сборник», 1886, № 2 и № 3.

12. О двойственных течениях в проливах. Извест. И. Р. Г. О. 1886, т. XXII.

13. Сведения о плавании корвета «Витязь». Замечания командира корвета «Витязь» Макарова по воем частям, по окончании кругосветного плавания с 1886 по 1889 гг. «Морской Сборник», 1886–1889 гг.

14. Об уменьшении гибельных последствий при столкновении. «Морской Сборник», 1891, № 6. Тоже, изд. Морского Министерства. СПб, 1891.

15. О трудах русских моряков по исследованию вод Северного Тихого океана. «Морской Сборник», 1892, № 5. Тоже, изд. Морск. Министерства. СПб, 1892.

16. Об изменении удельного веса морской воды. Оттиск журнальной статьи, СПб, 1894 г.

17. Разбор элементов, составляющих боевую силу судов. «Морской Сборник», 1894, № 6.

18. О необходимости международного соглашения на опубликование материалов, заключающихся в морских метеорологических журналах. «Морской Сборник», 1894, № 10. Тоже, изд. Ак. Наук, СПб, 1894 г.

19. «Витязь» и Тихий океан». Гидрологические наблюдения, произведенные во время кругосветного плавания корвета «Витязь» 1886–1889 гг. В 2-х томах, СПб, 1894 г.

20. О средегвах для сохранения целости борта судов при столкновении. «Морской Сборник», 1895, № 5.

21. На пароходе «City of Peking» торгового флота. «Морской Сборник», 1896, № 6.

22. Рассуждения по вопросам морской тактики. «Морской Сборник», 1897, №№ 1, 4, 7.

23. Рассуждения по вопросам морской тактики, «Разбор элементов, составляющих боевую силу судов» и другие статьи. Военно-морское изд-во НКВМФ Союза ССР 1943 г.

24. Об исследовании Северного Ледовитого океана при помощи ледоколов. Доклад «Морской Сборник», 1897, № 7. Тоже, изд. Академии Наук, СПб, 1897 г.

25. С. О. Макаров и Ф. Ф. Врангель. Об исследовании Северного Ледовитого океана. Лекция, Изв. Русск. Географического общества, т. 33, вып. 5, СПб, 1897 г.

26. Об однообразии в судовом составе флота. «Морской Сборник», 1898, № 4.

27. Рассуждения по вопросам непотопляемости судов. «Морской Сборник», 1898, № 7.

28. Отчет вице-адмирала Макарова об осмотре им летом 1897 г. по поручению министра финансов С. Ю. Витте морского пути на p.p. Обь и Енисей. Изд. департамента торговли и мануфактур, СПб, 1898 г.

29. С. Макаров и Р. Рунеберг. «О постройке ледоколов», «Морской Сборник», 1898, № 10. Тоже, СПб, 1898 г.

30. «Ермак» во льдах». Описание постройки и плаваний ледокола «Ермак» и свод научных материалов, собранных в плавании. В 2 частях с 152 иллюстр. и 4 картами. СПб, 1901 г.

31. «С. О. Макаров и завоевание Арктики». Сборник. Изд-во Главсевморпути. 1943. В сборнике помещено также составленное Макаровым описание плаваний «Ермака» к Новой Земле и Земле Франца-Иосифа в 1901 г. и его статья «Морская компасно-фотографическая съемка». Кроме того в сборнике опубликованы: статья Д. Левоневского «С. О. Макаров, как деятель Арктики», выдержки из дневника участника похода «Ермака» в Арктику В. Н. Вебера, статья другого участника плавания В. К. Неупокоева и другие материалы.

32. Броненосцы или бездонные суда. «Морской Сборник», 1903, № 4.

33. Без парусов. Морская практика. «Морской Сборник», 1903, № 7. То же, изд. Морского Министерства. СПб, 1903 г.

34. Извлечения из отчета Главн. командира Кронштадтского порта вице-адмирала Макарова и собрание его же приказов, обязательных постановлений и циркуляров по Кронштадтскому порту, городу и гарнизону 1900–1904 года. Кронштадт, 1904 г.

35. Секретная записка С. О. Макарова о 20-летней судостроительной программе. «Морской Сборник», 1913, № 9.

36. Влияние ледоколов на военно-морские операции. Лекция Макарова, прочитанная 4/XII-1899 г. «Морской Сборник», 1941 г., № 4.

37. Океанографические работы. Под редакцией и со вступительной статьей H. H. Зубова и А. Д. Добровольского. Географгиз, 1950 г.

ЛИТЕРАТУРА ОБ АДМИРАЛЕ С. О. МАКАРОВЕ

Книги и статьи, изданные до 1917 г.

1. Ф. Ф. Врангель. Памяти С. О. Макарова. «Морской Сборник», 1904, № 7.

2. Ф. Ф. Врангель. Вице-адмирал С. О. Макаров. Биографический очерк. СПб, 1911 г., ч. 1, (317 стр.); 1913, СПб, ч. II, Изд. Главы. Морского Штаба.

3. Ислямов. Пробное плавание «Ермака» на север в 1899 г. Записки по гидрографии т. XXIII, 1901 г.

4. З. Бутаков. Памяти С. О. Макарова. «Морской Сборник», 1904 г., № 9.

5. К. Житков. Светлой памяти Макарова. Известия общества офицеров флота, 1912, №№ 5 и 7.

6. В. И. Семенов. Дедушка минного флота. Воен. Вестник, 1909.

7. В. И. Семенов. Адмирал Макаров. «Вестник Европы», 1910, № 3. То же, отдельное издание М. О. Вольфа, 1913.

8. А. Шторре. Памяти С. О. Макарова, «Вестник Европы», 1910, № 3.

9. В. П. Шмидт. Гибель эскадренного броненосца «Петропавловск». «Морской Сборник», 1911, № 9.

10. В. П. Шмидт. Из воспоминаний минного офицера на броненосце «Петропавловск», СПб, 1913 г.

11. Деятельность адмирала Макарова в Тихом океане. «Морской Сборник», 1912, №№ 7 и 9.

12. Вице-адмирал Макаров. Биограф. очерк. Кронштадт, 1912 г.

13. Ю. Шокальский. Памяти адмирала С. О. Макарова. Записки по гидрографии, т. XXXVIII, вып. 2, СПб, 1914.

Советские издания

14. Л. Еремеев. Адмирал Макаров, Военмориздат, Л., 1939 г.

15. Л. Еремеев. С. О. Макаров. «Морской Сборник», 1938, № 12.

16. А. Н. Крылов. С. О. Макаров. Биографический очерк. Известия Военно-морской Академии им. Ворошилова. Выпуск 2-й, 1939 г.

17. А. Н. Крылов. Вице-адмирал Макаров. Военмориздат, 1944.

18. К. Осипов. Адмирал Макаров. Госполитиздат, 1943, г.

19. А. Лурье. Новое об адмирале Макарове. «Знамя», 1946 г. Книги VIII–IX.

20. А. Лурье. С. Q. Макаров. Воен. издательство, 1949 г.

21. Добровольский. Адмирал Макаров, путешественник и океанограф. Географгиз, 1948 г.

22. А. Смесов. Адмирал Макаров. Географический сборник «Глобус», Детгиз, 1949 г.

Иллюстрации

С. О. Макаров в возрасте 18 лет, в период плавания на корвете «Варяг».

Адмирал Андрей Александрович Попов.

Адмирал Григорий Иванович Бутаков.

Модель двухбашенной броненосной лодки «Русалка». Хранится в Военно-морском музее в Ленинграде.

Русские минные катера атакуют на Батумском рейде в ночь с 13–14 января 1878 г. турецкий корабль «Интибах». С картины А. П. Боголюбова.

Минный катер «Чесма».

Схематический чертеж парохода «Великий князь Константин».

Типы буксируемых мин, употреблявшихся в русском флоте в русско-турецкую войну 1877–1878 годов. (Чертеж 80-х годов XIX века).

Пароход «Великий князь Константин» сжигает турецкие корабли в Босфоре. С картины Л. Ф. Лагорно.

Капитан-лейтенант С. О. Макаров в бытность командиром парохода «Великий князь Константин».

Дом в Ленинграде по Моховой ул. № 7, в котором жил С. О. Макаров.

С. О. Макаров по окончании русско-турецкой войны.

Парусные ученья на корвете «Витязь» под руководством С. О. Макарова. На марсе Макаров.

Корвет «Витязь» на рейде в Нагасаки.

Карта кругосветного плавания С. О. Макарова на корвете «Витязь» в 1886–1889 гг.

С. О. Макаров производит гидрологические исследования в Лаперузовом проливе. Со снимка, помещаемого впервые. Оригинал хранится в Военно-морском музее в Ленинграде.

С. О. Макаров рассматривает экспонаты во Владивостокском краеведческом музее. Со снимка, помещаемого впервые. Оригинал в Военно-морском музее в Ленинграде.

Постройка ледокола «Ермак». Положение работ спустя два месяца после закладки корабля.

Командир ледокола «Ермак», капитан II ранга Михаил Петрович Васильев.

С. О. Макаров в опытовом бассейне в Петербурге при испытании модели корабля.

Схематический чертеж «Ермака».

Ледокол «Ермак» входит в Кронштадтскую гавань.

Разрез корпуса ледокола.

Схема действия «Ермака» во льдах. Носовая часть ледокола скошена. Это позволяет ему с полного хода взбираться на льдину и проламывать ее тяжестью корпуса. Линия I показывает положение ледокола до встречи со льдом или после пролома льдины: нос опущен, корма поднята. Линия II изображает положение корпуса во время наката на льдину: нос приподнят, корма опущена.

Отпиливание льдины для исследовательских работ во время первого похода ледокола «Ермак» в Арктику. (Вдали на льдине С. О. Макаров.)

Ледокол «Ермак» в тяжелых полярных льдах.

А. С. Попов демонстрирует С. О. Макарову изобретенный им грозоотметчик. С картины И. С. Сорокина, удостоенной Сталинской премии.

Броненосец «Генерал-адмирал Апраксин» на камнях у острова Гогланда и ледокол «Ермак».

Карта полярных плаваний С. О. Макарова в 1897–1901 гг.

Первая в мире радиостанция на острове Гогланде.

Бюст С. О. Макарова.

Фуражка и золотое оружие, принадлежавшие С. О. Макарову.

Крестовая губа на северном острове Новой Земли (74°10′ северной широты). Снимок Б. Г. Островского в 1910 году.

Памятник в Ленинграде героям-матросам эскадренного миноносца «Стерегущий».

Командир эскадренного миноносца «Страшный» К. К. Юрасовский.

Старший вахтенный начальник миноносца «Страшный» лейтенант Э. А. Малеев.

Карта театра русско-японской войны 1904–1905 гг.

Художник В. В. Верещагин.

Схема внешнего и внутреннего рейдов Порт-Артура.

Эскадренный броненосец «Петропавловск».

Гибель эскадренного броненосца «Петропавловск» на Порт-артурском рейде 31 марта 1904 года.

Памятник С. О. Макарову, воздвигнутый в 1913 году в Кронштадте. Работа скульптора Л. В. Шервуда.

Примечания

1

Николаевск-на-Амуре был основан Геннадием Ивановичем Невельским в 1850 году, всего лишь за девять лет до переезда туда Макаровых.

2

В. И. Ленин. Сочинения, изд. 4-е, т. 17, стр. 31.

3

В. И. Ленин. Сочинения, изд. 4-е, т. 17, стр. 95–96.

4

Один из учителей и наставников Макарова Николай Яковлевич Стоюнин, преподававший русскую словесность, был братом замечательного русского педагога и литературоведа Владимира Яковлевича Стоюнина, прогрессивные идеи которого оставили глубокий след в истории русской педагогики. Основой воззрений Владимира Яковлевича было требование, чтобы русская школа явилась прежде всего национальной, самобытной школой. Попытки создать школу по иностранным образцам всегда встречали возражения со стороны Стоюнина. «Дело школы можно рассматривать только в связи со всеми условиями жизни того народа, для которого она предназначается», — писал он.

Стоюнин был врагом всяческой схоластики и рутины, пролагал новые пути в образовательной и воспитательной работе. Любовь к человеку и уважение к человеческой личности, — в этом по мнению Стоюнина должна состоять основа всякой воспитательной работы, в этом же и руководящий принцип всякого общественного деятеля.

Нет никакого сомнения, что воспитатель Макарова Николай Яковлевич Стоюнин был хорошо знаком со взглядами своего брата на образование и воспитание, разделял эти взгляды и проводил их в жизнь в своей преподавательской деятельности.

В формировании характера и мировоззрения Макарова стоюнинские принципы имели большое значение.

5

Казакевич, Петр Васильевич (1814–1887), адмирал, принадлежал к передовой части офицеров русского флота. Был сподвижником и помощником выдающегося русского моряка и исследователя Г. И. Невельского, с которым участвовал в экспедиции 1849 года на транспорте «Байкал», закончившейся открытием устья Амура.

В 1851 году Казакевич произвел описи рек Ингоды и Шилки. В 1856 году в чине контр-адмирала Казакевич был назначен военным губернатором Приморской области и командиром портов Восточного океана и Сибирской флотилии. В 1871 году Казакевич занял пост главного командира Кронштадтского порта и военного губернатора Кронштадта.

6

В итоге Крымской войны (1853–1856 гг.) Англия и Франция продиктовали условия мира, причем одним из главных пунктов Парижского договора было запрещение России иметь военно-морской флот на Черном море.

Ввиду беззащитности Черноморского побережья, особенно Днепро-Бугского лимана и Керченского пролива, было решено создать в дополнение к береговым укреплениям небольшие броненосные суда с сильной артиллерией. Учитывая местные условия (глубины не превышали 3–5 метров), эти корабли при небольших размерах и малой осадке должны были превосходить иностранные броненосцы по вооружению и бронированию, а также быть неуязвимыми от таранных ударов и обладать достаточной остойчивостью.

Адмирал Андрей Александрович Попов (1821–1898 гг.) предложил проект круглого корабля, удовлетворяющего этим требованиям. Было решено построить десять таких кораблей, но в 1873–1876 гг. было построено только два: «Новгород» и «Вице-адмирал Попов». Первый корабль «Новгород» при диаметре 30,8 м, осадке 3,8 м и водоизмещением 2500 тонн был защищен 275 мм поясной броней, покрыт 60 мм броневой палубой и вооружен двумя 280 мм нарезными орудиями в барбетной башне. Он приводился в движение 6 винтами и развивал скорость 6–7 узлов.

Второй корабль — «Вице-адмирал Попов» имел диаметр 36,6 м, осадку 4 м, двухслойную броню общей толщиной 400 мм, броневую 75 мм палубу и вооружен двумя 305 мм орудиями в барбетных башнях. Диаметр башни 10,3 м, — толщина барбета 450 мм. Этот корабль имел скорость хода 8,5 узлов. Круглые корабли по вооружению и броневой защите значительно превосходили мониторы и башенные фрегаты. Они явились прообразом современных броненосцев береговой обороны. Главный корабельный инженер английского флота Рид в газете «Таймс» от 25 октября 1875 г. писал: «Совершенно справедливо, что суда эти не быстроходные, но как военные корабли с их бронею, пушками и небольшой осадкой они полны интереса и значения… У нас нет судов, которые были бы способны двигаться по мелководью и там сражаться с русскими броненосцами… Поповка «Вице-адмирал Попов» представляется первым в мире плавающим броненосцем, носящим 19-дюймовую броню и 40-тонные орудия».

Имя адмирала Попова в кораблестроении тесно связано с эпохой коренных преобразований в русском флоте в период замены парусного флота паровым и броненосным.

В 1867 г. Попов разработал проект броненосного корабля «Петр Великий», который был построен под его руководством и спущен на воду 15 августа 1872 г. «Петр Великий» был самым мощным броненосцем в мире: имел сильное бронирование и вооружение, превосходил по скорости новейшие в тот период английские броненосцы и имел гораздо большую остойчивость.

Затем, в конце семидесятых годов XIX века Попов создал оригинальный тип броненосного крейсера, который стал прообразом тяжелых крейсеров нашего времени.

И, наконец, еще в период войны с Турцией (1877–1878 гг.) адмирал Попов создал класс вспомогательных крейсеров. За всю свою кораблестроительную деятельность адмирал Попов много ценного и оригинального внес в теорию непотопляемости судов.

7

Спущен на воду в Петербурге в 1872 году.

8

В начале XIX века основными классами кораблей парусного военно-морского флота были:

Линейные корабли — самые большие по тому времени корабли, которые строились из дерева; основным и единственным двигателем являлся парус. Водоизмещение — от 1000 до 4300 тонн. Линкор имел две или три палубы (двухдечные или трехдечные), на которых ставилась артиллерия. Обычно линкор имел на вооружении 72—120 пушек (количество пушек зависело от общего тоннажа и числа палуб). Самая крупная по калибру артиллерия (42-х и 32-фунтовые пушки) устанавливалась в нижней палубе (в сумме до 30 пушек на всю палубу); на средней палубе — 30 орудий 24-х или 18-фунтовых; на верхней палубе — обычно 18–12 пушек 9-ти или 6-фунтовых на оба борта. Кроме того, на верхней палубе, иногда в носу корабля, а чаще в корме, ставилось 15–20 погонных пушек среднего и мелкого калибра, предназначавшихся для ведения боя на преследование или на отступление. Экипаж линкора состоял из 750–800 человек. При хорошем попутном ветре линкор мог развить скорость до 13 узлов.

Подводная часть линкора обшивалась медными листами, чем предохранялась от действия соленой морской воды и от обрастания ракушками.

Фрегаты — следующие по классу корабли парусного флота. Они отличались от линкоров меньшим водоизмещением, меньшей по численности артиллерией и большей скоростью хода. Фрегаты обычно имели водоизмещение от 700 до 1200 тонн и только две палубы, на которых по тем же принципам, как и на линкорах, размещалось от 35 до 60 пушек. Они обладали большой устойчивостью на воде, так как имели невысокие надстройки и лучшие обводы, а такая же мощность парусного вооружения, что и у линкоров, позволяла им развивать бóльшую скорость. Фрегаты считались самыми быстроходными кораблями парусного флота — они могли развивать скорость до 15 узлов. Экипаж — от 300 до 500 человек.

Корветы — деревянные однодечные корабли с меньшим водоизмещением (от 75 до 250 тонн) и парусным вооружением. На третьей бизань-мачте прямые паруса иногда отсутствовали. На корветах ставилось от 20 до 30 пушек. Экипаж — от 100 до 200 человек. Скорость — близкая к скорости фрегата.

Бриги — мелкие однопалубные суда, водоизмещением 100 тонн. Вооружение состояло из 14–20 пушек среднего и мелкого калибра. Экипаж — 100–150 человек. Скорость хода — 9–12 узлов.

Шлюпы и куттеры — небольшие парусные суда, низкобортные и мелкосидящие, имевшие в носу и в корме пушки небольшого калибра; они предназначались для борьбы с корсарами, захватывавшими торговые суда в прибрежных водах. Шлюпы и куттеры использовались и для транспортных целей.

9

В 1732 году русские мореходы Федоров и Гвоздев впервые подошли с востока к бepeгам Аляски, открыв неизвестные для европейцев земли В 1741 году русские мореплаватели Беринг и Чириков на кораблях «Петр» и «Павел», отплыв из Камчатки, достигли Америки, высадились в разных местах на берег и дали первое описание берегов Аляски. После них, к берегам Северной Америки все чаще направляются русские исследователи и обогащают науку новыми открытиями. Наконец, в 1784 году, известный исследователь Сибири Григорий Шелехов, основав на острове Кадьяке русскую колонию, положил начало планомерному изучению и освоению русскими края.

Ситха или Ситка (с 1799 года город Ново-Архангельск), расположенная на острове Баранова под 57° северной широты 135°18′ западной долготы, во времена ученичества Макарова была центром русских владений в Америке и главной резиденцией Российско-американской компании в Аляске. Русские владения в Америке занимали значительное пространство на крайней северо-западной части Северной Америки от 55° северной широты до Берингова пролива и далее, а также острова: Алеутские, Прибылова, Чичагова и др.

В 1867 году русские земли в Америке были проданы царским правительством за ничтожную сумму (11 миллионов рублей) Соединенным Штатам Америки.

10

Кроме описания работ по снятию с мели во время плавания на «Америке» Макаров, выполняя задание адмирала Казакевича, переводил с английского лоцию Охотского моря объемом в 49 печатных листов. На «Америке» он перевел 20 листов, остальные докончил на берегу.

11

Салингом называется вторая от палубы площадка на мачте корабля. Находиться там, особенно при качке, для неопытного трудно.

12

Марс — первая от палубы площадка на мачте корабля.

13

Маршрут фрегата «Дмитрий Донской» был таков: В 1867 году — Кронштадт, Нибург, Плимут, острова Зеленого Мыса, Рио-де-Жанейро, Саймонстоун (мыс Доброй Надежды), Плимут, Киль, Кронштадт. В 1868–1869 гг. — Кронштадт, Киль, Шербург, Лиссабон, Мадейра, острова Зеленого Мыса, Бахия, Рио-де-Жанейро, Плимут, Киль, Кронштадт.

14

Двадцать лет спустя, в 1894 году «Русалка» со всем экипажем погибла в Финском заливе, во время осеннего шторма на коротком (четырехчасовом) переходе из Ревеля в Гельсингфорс. Обстоятельства ее гибели выяснить не удалось. Было высказано предположение, что на «Русалке» взорвались котлы, так как перед выходом в море командир «Русалки» настойчиво доказывал, что котлы неисправны и выход корабля в шторм крайне рискован, но начальник порта настоял, и командир принужден был подчиниться. В городе Таллине (б. Ревель), на берегу моря, в память погибших на «Русалке» моряков был сооружен памятник. Он стоит и поныне.

15

Под «непотопляемостью» судна следует понимать его способность плавать и сохранять свои мореходные и боевые качества в случав, если какие-либо его отсеки будут заполнены водой от полученных пробоин.

16

Во время, отпуска, в имении у Б. А. Бровцына, Макаров познакомился с Анной Михайловной Поливановой. Впоследствии Поливанова помогла Макарову подготовить к печати его первую работу о броненосной лодке «Русалка». Встречался ли Макаров с Поливановой в более поздние годы — неизвестно, но дружеская переписка Макарова с ней продолжалась несколько лет.

17

Лазарев, Михаил Петрович (1788–1851), адмирал, — один из самых замечательных моряков старого русского флота. Он побывал в трех кругосветных плаваниях.

В 1819–1821 гг. совершенное вместе с капитаном Беллинсгаузеном плавание на шлюпах «Восток» и «Мирный» повлекло за собой блестящее географическое открытие. Беллинсгаузен и Лазарев открыли шестой материк света — Антарктику и описали часть ее берегов.

В морской битве при Наварине в 1827 году Лазарев показал себя отважным и умным боевым командиром. Назначенный впоследствии командующим Черноморским флотом, Лазарев следовал в воспитании русских моряков традициям замечательного русского флотоводца Ф. Ф. Ушакова. Русский Черноморский флот во многом обязан Лазареву своими высокими боевыми качествами.

Лазарев был также талантливым кораблестроителем и географом. Он имел, много учеников и последователей. Из его школы вышли такие моряки, как Нахимов, Корнилов и Истомин. Влияние лазаревских тактических и воспитательных принципов испытал и Макаров.

18

Должность ревизора на кораблях русского флота была выборной, переходившей по очереди от одного офицера к другому, за исключением командира и старшего офицера. Являясь общественной нагрузкой, должность эта не оплачивалась. На обязанности ревизора лежало снабжение корабля всем жизненно необходимым: продовольствием, углем, водой и проч.

19

Во время хода корабля галсом называют его курс относительно ветра.

20

Врангель, Фердинанд Петрович (1796–1870), адмирал, известный русский мореплаватель и полярный исследователь, автор классического сочинения «Путешествия по северным берегам Сибири по Ледовитому морю, совершенные в 1802, 21, 22, 23 и 24 годах».

Сын адмирала Ф. П. Врангеля, Фердинанд Фердинандович Врангель был близким другом и биографом Макарова. Известен своими гидрологическими исследованиями Черного моря. Состоял профессором Морской Академии по кафедре гидрологии и метеорологии.

Написанная им двухтомная биография Макарова является по обилию фактического материала наиболее капитальным из трудов о Макарове.

21

Шиллинг, Павел Львович (1786–1837) член-корреспондент Академии наук, талантливый русский ученый, изобревший и устроивший в Петербурге электромагнитный телеграф. Ему принадлежит также идея применения гальванического тока для подрыва мин. Помимо работ в области электротехники, Шиллинг был известен как крупный знаток китайского языка и участвовал во многих экспедициях в Монголию и Китай.

22

Якоби, Борис Семенович (1801–1874) — замечательный русский физик, академик. Среди его многочисленных изобретений наиболее важным является создание им первого в мире электродвигателя. Установленный на лодке электродвигатель был настолько мощным, что позволял лодке с четырнадцатью пассажирами в течение нескольких часов двигаться против сильного течения. Якоби продолжил работы П. Л. Шиллинга в области телеграфа и минного дела, в том числе создал якорную мину. Совместно со своим другом академиком Ленцем, Якоби много и плодотворно работал над изучением электромагнитных явлений. В 1838 году Якоби обессмертил свое имя изобретением гальванопластики.

23

Александровский, Иван Федорович, художник-фотограф по профессии, во второй половине прошлого века первый в мире создал самоходную торпеду и построил подводную лодку большого водоизмещения, приводившиеся в движение сжатым воздухом. Сооружавшаяся три года лодка Александровского была спущена на воду 8 июня 1866 года. Она имела в длину 34 метра при ширине в 4 метра и высоте в 3,5 метра. Во время маневров на Тронзундском рейде лодка блестяще выдержала испытания. Впоследствии, когда лодка испытывалась на погружение на глубину 28 метров, она затонула. Хотя ее и удалось извлечь, но больше испытаний не возобновляли и лодку сдали в порт на слом. Так было погребено, а затем и позабыто, замечательное русское изобретение.

Другое изобретение Александровского — самоходная торпеда имела почти такую же судьбу. Она была построена и испытана впервые еще в 1857 году, но царские морские чиновники пренебрежительно отнеслись к отечественному изобретению и предпочли торпеде Александровского изобретенные позднее мины Уайтхеда, на приобретение которых тратились громадные деньги.

24

Боканцы — деревянные или стальные балки, выдающиеся за борт для подвешивания шлюпок.

25

Аркас, Николай Андреевич, адмирал, в период русско-турецкой войны 1877–1878 гг. занимал пост главного командира Черноморского флота и портов Черного моря. Аркас был умный и смелый моряк прогрессивного направления. При переходе парусного флота на паровой, он доказывал Николаю I необходимость проведения этой реформы и в русском флоте, но царь не послушал его совета. Накануне объявления войны С. О. Макаров прибыл из Петербурга в Николаев и представил Аркасу свой проект активных действий против турецкого флота с помощью минных катеров. Аркас одобрительно отнесся к проекту Макарова и способствовал назначению Макарова командиром парохода «Великий князь Константин». Во время военных действий Аркас поддерживал смелую инициативу Макарова.

26

Основываясь на документальных данных, профессор Н. И. Фальковский на заседании комиссии Академии наук СССР по истории техники, состоявшемся 17 мая 1949 года, доказал, что изобретение самодвижущейся мины-торпеды принадлежит не Уайтхеду, а русскому изобретателю И. Ф. Александровскому. Александровский представил свой проект в начале шестидесятых годов прошлого столетия. Роберт Уайтхед повторил изобретение Александровского, создав подобную же мину самостоятельно, но в 1867 году.

27

Первоначально все мины на «Константине» были заряжены порохом. Впоследствии Макаров применил пироксилин. Каждый минный заряд весил три с половиной пуда.

28

Бензель — оплетка из тонкой веревки, соединяющая два троса, идущих рядом.

29

Сулинский рукав — средний из трех главных рукавов в дельте Дуная.

30

Верп — якорь небольшого размера, удобный для завоза на шлюпках.

31

Кабестан — вертикальный ворот, на который наматывается якорный трос.

32

Феска — круглая, обыкновенно красного цвета, шапочка с черной кисточкой.

33

Авизо — военное посыльное судно.

34

К. Маркс. Сочинения, т IX, стр. 377.

35

В. И. Ленин. Сочинения, изд. 4-е, т. 23, стр. 116.

36

В. И. Ленин. Сочинения, изд. 4-е, т. 3, стр. 521.

37

Стационаром называется военный корабль, находящийся на постоянной стоянке в крупном порту иностранного государства.

38

Рыкачев, Михаил Александрович (1840–1907), академик, генерал-майор флота и известный русский ученый. Был директором Главной Физической Обсерватории, автор многих трудов по метеорологии, земному магнетизму и физической географии. Некоторые из них были премированы Академией наук и Географическим Обществом. Макаров очень уважал Рыкачева и был с ним хорошо знаком лично.

39

Использование нижнего течения в качестве транспортного средства было впервые применено знаменитым русским моряком Ф. П. Врангелем на реке Лене во время его путешествия к северным берегам Сибири. Он устроил подводный парус, то есть спустил на веревках под воду, с помощью груза камней, на глубину укрепленный на жердях обыкновенный парус. «Нижнее течение в реке, — замечает Врангель, — не будучи подвержено влиянию ветра, понесло нас вперед посредством нашего подводного паруса, вопреки ветру и сильному волнению, причем наш повозок не мотало поперек реки, как прежде».

40

Подробное описание устройства флюктометра С. О. Макаров дает в своем труде «Витязь» и Тихий океан».

41

До этого назначения, с весны 1884 года, Макаров плавал на том же корабле в должности флаг-капитана адмирала Чихачева — командующего практической эскадрой Балтийского моря. Временно ему приходилось замещать Чихачева.

42

Аляска была продана в 1867 году царским правительством Соединенным Штатам Америки за 11 миллионов рублей, якобы из-за бесполезности для России.

43

Лоция — книга, содержащая описание условий плавания в каком-нибудь море или водном бассейне. В лоции содержится характеристика рельефа дна, очертаний берегов, гидрологические и метеорологические данные и т. п.

44

Коцебу, Оттон Евстафьевич (1787–1846). Талантливый русский моряк и географ-исследователь Коцебу совершил три кругосветных плавания, давших богатейший научный материал. Наиболее замечательным плаванием, осуществленным под его руководством, было плавание на «Рюрике» (1815–1818 гг.). Главная его цель заключалась в отыскании пути из Тихого океана в Атлантический, вдоль северных берегов Америки (Северо-восточный морской проход).

В 1823 году Коцебу отправился в новое трехгодичное кругосветное плавание на шлюпе «Предприятие». В этом походе принял участие знаменитый русский физик Э. X. Ленц, впоследствии академик, сделавший классические океанографические наблюдения.

Коцебу был учеником И. Ф. Крузенштерна и участвовал в первом кругосветном плавании русских (1803–1806 гг.).

45

Ленц, Эмилий Христианович (1804–1865), знаменитый русский физик, академик, профессор Петербургского университета, а впоследствии его ректор. Участвовал в кругосветном путешествии Коцебу на шлюпе «Предприятие». Результаты своих наблюдений, главным образом по океанографии, опубликовал в «Мемуарах Академии наук» за 1831 год. Ленц известен своими замечательными работами по электромагнетизму и изучению теплового действия электрического тока.

46

Англичане провели в 1872–1876 гг. богато обставленную океанографическую экспедицию под начальством Нерса и Томсона на корабле «Челленджэр».

47

Крузешшерн, Иван Федорович (1770–1846), адмирал, замечательный русский мореплаватель, путешественник и морской деятель, много способствовавший усовершенствованию русского флота. В качестве начальника экспедиции и командира шлюпа «Надежда», вместе с Лисянским, командовавшим шлюпом «Нева» (см. Лисянский), в 1803–1806 гг. первым из русских моряков совершил кругосветное плавание, во время которого сделал много открытий и важных наблюдений. Составленное им описание путешествия переведено на все европейские языки. К описанию приложен богатейший атлас рисунков и карт. Крузенштерну принадлежит также разработка плана второго кругосветного плавания русских, осуществленного его учеником О. Е. Коцебу, на корабле «Рюрик» в 1815–1818 гг. В Ленинграде на набережной Невы стоит памятник И. Ф. Крузенштерну. На нем написано: «Первому русскому плавателю вокруг света…»

Лисянский, Юрий Федорович (1773–1837), адмирал, выдающийся путешественник. Командуя шлюпом «Нева», совершил вместе с И. Ф. Крузенштерном (с которым воспитывался вместе в морском корпусе) первое русское плавание вокруг света. Полное описание этого плавания Лисянский оставил в труде «Путешествие вокруг света в 1803, 1804, 1805 и 1806 гг.» (СПб, 1812 г.). Его описание заключает много оригинального, в частности им подробно описана Ситха. Лисянский сам перевел свой труд на английский язык.

Сарычев, Гавриил Андреевич (1763–1831), адмирал, выдающийся русский моряк и гидрограф. Ему принадлежит много ценных работ по гидрографии и морскому делу. Наибольшую известность приобрело его сочинение: «Путешествие флота капитана Сарычева по северо-восточной части Сибири, Ледовитому морю и Восточному океану с 1785 по 1793 г.», изданное в Петербурге в 1802 году.

Головнин, Василий Михайлович (1776–1831), адмирал. Замечательный русский моряк дважды совершил кругосветные путешествия. Первое из них сопровождалось необыкновенными событиями, во время которых Головнин проявил изумительное мужество и спокойствие. В 1807 году на шлюпе «Диана» Головнин отправился с целью географических открытий в северную часть Тихого океана. На пути в Тихий океан шлюп «Диана» был арестован в бухте Саймонс у мыса Доброй Надежды англичанами, так как в это время Англия объявила себя в состоянии войны с Россией. Лишь через полтора года Головнину удалось в штормовую ночь вывести «Диану» в море под носом у всей английской эскадры и продолжать свой путь. В 1811 году, во время описи Курильских и Шантарских островов, Головнин был у острова Кунашира вместе со своими спутниками вероломно захвачен японцами и находился у них в плену свыше двух лет. Описание этого путешествия появилось в печати в 1816 году, было переведено на многие европейские языки и создало Головнину широкую популярность. В 1817–1819 годах Головнин совершил другое кругосветное плавание на шлюпе «Камчатка», во время которого произвел опись берегов Северной Америки.

Беллинсгаузен, Фаддей Фаддеевич (1779–1852), адмирал, знаменитый русский мореплаватель и морской деятель, «Колумб Антарктики». Участвовал в первом кругосветном плавании русских (1803–1806). В 1819 году вместе с лейтенантом М. П. Лазаревым, командовавшим шлюпом «Мирный», отправился в качестве начальника экспедиции и командира шлюпа «Восток» в южные полярные широты. Это замечательное, в своем роде беспримерное, плавание русских моряков увенчалось крупнейшим географическим достижением: открытием шестой части света, антарктического материка. Беллинсгаузен написал очень ценное сочинение: «Двукратные изыскания в Южном Ледовитом океане и плавание вокруг света в продолжение 1819, 1820 и 1821 годов, совершенное на шлюпах «Востоке» и «Мирном», СПб. 1831. В Кронштадте Беллинсгаузену поставлен памятник.

Литке, Федор Петрович (1797–1882), адмирал, известный русский мореплаватель и путешественник. Исследовал берега Новой Земли, Белое море, Берингово море и близлежащие районы. По его инициативе было учреждено Русское Географическое общество, первым вице-президентом которого он и был. Главные его труды: «Четырехкратное путешествие в Северный Ледовитый океан в 1821–24 гг.», «Путешествие вокруг света на шлюпе «Сенявин» и др.

48

В. И. Ленин. Сочинения, изд. 4-е, т. 1, стр 267.

49

Плодом этих измерений явилась работа С. О. Макарова «О скорости течения реки Невы на различных глубинах под Литейным мостом».

50

Эжектор — пароструйный насос для быстрого выкачивания воды на судах.

51

У Макаровых было трое детей: дочь Ольга, родившаяся в 1882 году, умерла в шестилетнем возрасте, когда Степан Осипович находился в плавании на корвете «Витязь», дочь Александра (впоследствии Голубева) родилась в 1886 году; и сын Вадим, родившийся в 1892 году и воспитывавшийся в Морском корпусе. После его окончания Вадим Макаров плавал на крейсере первого ранга, названном в честь его отца «Адмирал Макаров».

52

Фотографию. (Ред.)

53

Ныне Советская гавань.

54

Об открытии Макаровым останков фрегата «Паллада» и о водолазных работах, проведенных им впервые на месте затопления знаменитого корабля, — основательно позабыто. Так, Н. Е. Фельтон в статье «Конец фрегата «Паллада» в разделе: «Паломничество на могилу «Паллада», перечисляя всех побывавших у места гибели «Паллады», ни единым словом не упомянул о С. О. Макарове, первым открывшем место, где лежат останки фрегата. В 1948 году, по указаниям Приморского краеведческого музея, водолазы извлекли с «Паллады» значительное количество предметов, представляющих большой музейный интерес. В числе этих предметов разные деревянные и металлические части, медная обшивка, станки для орудий и проч.

55

Ареометр — прибор для определения удельного веса воды.

56

Корсаковский пост (ныне город Корсаков) расположен в южной части о-ва Сахалина, в заливе Анива. Основан русскими в 1876 году.

57

Батометр — прибор для добывания воды из глубин.

58

В 1950 году труд Макарова «Витязь» и Тихий океан» вместе с другими его океанографическими работами был переиздан Географгизом. Переиздание в наши дни специального труда, впервые напечатанного 56 лет тому назад, свидетельствует о большом его значении и сегодня. Редакторы издания — Н. Н. Зубов и А. Д. Добровольский замечают в предисловии: «Книги замечательного русского ученого-океанографа адмирала С. О. Макарова составляют целую эпоху в науке. В самых современных книгах по океанографии приводятся данные, полученные Макаровым. Это показывает, что живой интерес к работам Макарова сохраняется до сих пор… Главная ценность книги, бесконечное количество мыслей и догадок Макарова, его рассуждений и предложений, которые помогут современному советскому ученому развивать свои исследования. Современные мореведы глубоко уважают труды Макарова, и его работы находят достойное продолжение в трудах советских ученых».

59

Тилло Александр Андреевич (1839–1899), генерал. Известный русский путешественник и геодезист. Тилло установил новый научный взгляд на рельеф России. Он известен также работами по метеорологии и земному магнетизму. Макаров, несмотря на то, что опроверг мнение Тилло о равности уровней морей, относился к его работам в области геодезии и метеорологии с большим уважением.

60

Записки Об-ва изучения Амурского края, том V, вып. 1. Владивосток, 1896. Сообщение контр-адмирала С. О. Макарова «Возможно ли искусственным путем воспрепятствовать замерзанию бухты Золотой Рог?»

61

Одновременно Макаров нес обязанности младшего флагмана практической эскадры Балтийского моря.

62

С. О. Макаров. Рассуждения по вопросам морской тактики. Военмориздат, 1943, 215 стр.

63

В прежних башенных установках (не уцентрированных), имевших большой эксцентриситет, поворот башен при наводке орудий вызывал большой, крайне нежелательный, крен корабля. В уцентрированных, уравновешенных установках этот недостаток отсутствует.

64

Чтобы мягчить удар при столкновении судов во время тумана, Аскаров предлагал укрепить на форштевне корабля особое приспособление, так называемый намордник (кранец).

65

«Большие» или «Великие» озера — 5 огромных озер в Северной Америке (Верхнее, Гурон, Мичиган, Эри, Онтарио). Одно из них — Верхнее озеро — самое крупное пресноводное озеро на земном шаре. Длина его достигает 600 клм, наибольшая ширина 290 клм, глубина 296 м. Близки к нему по размерам Мичиган и Гурон.

66

Крылов, Алексей Николаевич (1863–1945), академик, ученик и сподвижник С. О. Макарова, в течение всей своей жизни с большой настойчивостью развивал воспринятую им от своего учителя идею о непотопляемости судов. Он пошел дальше Макарова в разработке непотопляемости, раьно как и в других вопросах кораблестроения. Без использования созданных Крыловым «Таблиц непотопляемости корабля» не строится теперь ни один корабль. Крылов работал также над разрешением интересовавшей Макарова проблемы успокоения качки, намного опередив в разработке теории качки зарубежную научную мысль. Теоретические, глубокие исследования Крылова во всевозможных вопросах кораблестроения и кораблевождения составляют основу современной науки о непотопляемости, об умерителях качки, остойчивости, поворотливости, пловучести и прочности корабля.

Крылов оставил свыше 400 трудов, всесторонне освещающих вопросы, связанные с теорией корабля. Он был первым начальником основанного в 1900 году в Петербурге по замыслу Д. И. Менделеева опытового бассейна, где испытывались на моделях в искусственно созданной обстановке морские качества кораблей. Много часов провел в этом бассейне и С. О. Макаров. Опытовый бассейн существует и поныне (Ленинградский кораблестроительный институт).

67

Английский броненосец «Виктория» был протаранен в тихую погоду броненосцем «Компедаун» при перестроении эскадры. При катастрофе погибло, кроме командующего эскадрой адмирала Трайона, двадцать два офицера и триста тридцать семь человек команды, что составило 55 процентов всего экипажа. «Обстоятельства, сопровождавшие эту катастрофу, — писал Макаров в своей книге «Рассуждения по вопросам морской тактики», — полны трагизма и беспримерны, ибо броненосец «Виктория» перед погружением на дно неожиданно для всех перевернулся и увлек вместе с собой адмирала и большую часть экипажа. Случай этот следует приписать общим причинам, а не частным, и разбор его представляет необычайный интерес, заставляя нас, моряков, вникнуть в общий вопрос — насколько боевые корабли приспособлены к бою и его случайностям?» Мгновенная гибель «Виктории» не только произвела большое впечатление на Макарова, но послужила сильным импульсом в его дальнейшей, более углубленной работе над вопросом о непотопляемости судов. В своих научных работах Макаров неоднократно возвращался к случаю с броненосцем «Виктория».

68

После гибели Макарова идея спасательных понтонов была осуществлена в военных и торговых флотах всего мира.

69

Деревянные брусья для спасения экипажа применения не нашли. Зато широко применяются «привальные брусья» — для смягчения ударов корабля бортом при швартовке и на стоянке у причалов.

70

Впервые маскировочная окраска кораблей была осуществлена в русском флоте на Балтийском море в 1854 году. К концу XIX века этот ценный опыт был забыт.

71

Отдельной книгой на русском языке труд Макарова вышел лишь после его смерти.

72

С. О. Макаров. Рассуждения по вопросам морской тактики. Военмориздат, 1943.

73

Макаров проектировал корабль водоизмещением в 3000 тонн, который смог бы пройти иуть от Кронштадта до Владивостока, не возобновляя нигде запасов угля.

74

Речь идет о японо-китайской войне 1894–1895 гг.

75

Имена Дежнева, деятелей Великой Северной экспедиции Беринга, Чирикова, Малыгина, братьев Лаптевых, Прончищева, Челюскина, а также первых исследователей Новой Земли Пахтусова, Цивольки и Розмыслова, всегда привлекали внимание Макарова, относившегося к их замечательной деятельности с глубоким уважением.

Знаменитый землепроходец Семен Дежнев первый прошел в 1648 году пролив, отделяющий Азию от Америки. Великая Северная экспедиция, продолжавшаяся десять лет (1733–1743), организованная в неведомом дотоле не только для России, но и для всего мира масштабе, по результатам своей работы имела громадное значение. Задавшись целью исследовать северные берега России, экспедиция сделала очень многое в деле изучения Севера: были описаны северные берега Европы и Азии от Белого моря до устья реки Колымы, Охотское море, Камчатка; исследована Сибирь; на специально выстроенных кораблях совершены плавания к загадочным в ту пору берегам Японии и Америки, причем окончательно было установлено существование пролива, разъединяющего Азию и Америку, названного Беринговым проливом.

Замечательный русский полярный путешественник XVIII века штурман Федор Розмыслов является основоположником изучения Новой Земли. В 1768–1769 гг. он провел зиму на Новой Земле и описал пролив Маточкин Шар. А. К. Пахтусов (1800–1835) производил опись реки Печоры и берегов Ледовитого океана, а также описал юго-восточный берег Новой Земли до Маточкина Шара. В 1834 году он, вторично перезимовав на Новой Земле, описал и восточный ее берег до острова Пахтусова.

Циволька, Август Карлович (год рожд. неизвестен, умер в 1839 г.) — штурманский офицер, известный исследователь Новой Земли. Принимал участие в гидрографических работах на Новой Земле в экспедиции Пахтусова в 1832–1834 гг., а затем, по приглашению академика К. Бера, в 1837 году снова отправился на Новую Землю, где руководил исследовательскими работами. В 1838 году, в качестве начальника экспедиции, занимался обследованием Северного острова Новой Земли, но, не закончив работ, заболел во время зимовки цынгой и скончался 28 марта 1839 года.

76

Ф. Ф. Врангель. Отрывки из биографии Степана Осиповича Макарова. «Морской Сборник», 1913, № 2.

77

Центральный государственный военно-морской архив, фонд Макарова, дело 417.

78

А. Лурье. С. О. Макаров. Воениздат, 1940, стр 180.

79

Ревель — ныне Таллин, столица Эстонской ССР.

80

Васильев, Михаил Петрович (1857–1904). Верный помощник и друг адмирала Макарова, участник многих плаваний Макарова; бывший командир «Ермака». В 1904 году Васильев отправился на Дальний Восток вместе с Макаровым в качестве его флаг-офицера. Произведенный в марте 1904 года в капитаны первого ранга, Васильев был назначен командиром эскадренного броненосца «Цесаревич». Но не успев еще вступить в новую должность, погиб вместе с адмиралом на «Петропавловске».

81

Крен — наклон корпуса корабля на тот или другой борт. Диферент — разность углубления носа и кормы судна.

82

Узел — единица скорости корабля, численно равная морской миле —1,87 км/час.

83

Основные показатели «Ермака», по сложности своего устройства, не уступавшего броненосцу, таковы: водоизмещение 6000 тонн (при 1800 тоннах угля); длина 105 метров, наибольшая ширина 22 метра, высота от киля до палубы 9 метров, осадка 6½ метров, ход 15,9 узла. Число индикаторных сил — 11247.

84

Эта камера устроена так, что движение воды в ней задерживается узкой горловиной, соединяющей две бортовые цистерны. При качке вода из одной цистерны устремляется в другую, но не успевает проскочить через горловину и тем самым уравновешивает размахи корабля.

85

Ныне мост лейтенанта Шмидта.

86

Толль, Эдуард Васильевич (1858–1902). Известный русский полярный путешественник и геолог. Совершил ряд путешествий на Новосибирские острова и в область реки Яны, откуда вывез богатейшие коллекции и где произвел ценные наблюдения по географии и геологии, во многом выяснив природу Ледникового периода. Принимал участие в первом пробном плавании в Арктику на «Ермаке» с Макаровым. Проникшись убеждением, что севернее Новосибирских островов расположена неоткрытая еще никем Земля Санникова, Толль добился посылки в район этой неведомой территории экспедиции и стал во главе ее. В мае 1900 года судно «Заря» покинуло Петербург. Все члены экспедиции осенью 1902 года возвратились обратно, сам же Толль с одним из членов экспедиции астрономом Зебергом и двумя спутниками погиб при попытке достичь пешком Земли Санникова. Впоследствии Земля Санникова так и не была обнаружена. Когда было решено послать на поиски исчезнувших путешественников экспедицию, Макаров предложил отправить для этой цели ледокол «Ермак».

87

Чернышев, Феодосий Николаевич (1856–1914), выдающийся русский геолог и палеонтолог, особенно известный своими исследованиями на Урале и на Севере России. В 1895 году Чернышев состоял во главе экспедиции на Новую Землю. В 1899–1902 гг. был начальником экспедиции по русско-шведскому градусному измерению на Шпицбергене. В этой экспедиции русскими была построена и оборудована в Тронзунде магнитометеорологическая обсерватория, работавшая в течение зимы 1899–1900 г.

88

ЦГВМА, фонд Макарова, дело № 1–2.

89

Макаров впервые в научных целях использовал только что появившийся тогда съемочный киноаппарат. С его помощью он получил точную регистрацию движения ледокола при проходе через торос. Заснятый во время экспедиции киноматериал Макаров передал А. Н. Крылову для изучения степени сопротивления торосов пробивающемуся через них ледоколу.

90

Фут — 31 сантиметр.

91

ЦГВМА, фонд Макарова, дело № 63.

92

ЦГВМА, фонд Макарова, дело № 2.

93

В создавшейся после возвращения «Ермака» из полярного плавания атмосфере травли и недоброжелательства Макаров не нашел в Петербурге издателя для своей книги. Он вынужден был издать ее за свой счет в количестве всего лишь двух тысяч экземпляров.

94

Отéль (фр.) — гостиница.

95

«Изобретение радио А. С. Поповым». Сборник документов и материалов. Изд. Академии наук, 1945.

96

29 июня 1902 года в Кронштадт прибыл итальянский крейсер, в числе его офицеров был Г. Маркони. По существующему морскому обычаю Макаров пригласил итальянских гостей к себе на обед.

Маркони, сидевший за столом рядом с адъютантом Макарова В. Семеновым, настойчиво расспрашивал о Попове и его изобретении.

Позже стало известным, что Маркони предлагал морскому ведомству купить у него патент на радио. Макаров, узнав об этом, категорически протестовал против приобретения патента у Маркони, указывая на то, что радио изобретено А. С. Поповым и нет никакой необходимости и смысла покупать русское изобретение у иностранца.

Макаров считал гениальный научный подвиг А. С. Попова величайшим открытием века. Он сразу же оценил значение радио и всемерно способствовал его развитию.

30 июля 1902 года в газете «Русские ведомости» появилось такое сообщение: «Главным командиром Кронштадта С. О. Макаровым разрабатывается проект новой организации беспроволочного телеграфа на судах флота». Однако этот проект осуществить Макарову не удалось — министерство не отпустило денег. Не дали денег Макарову даже на то, чтобы оборудовать радиоустановку на «Ермаке», хотя для этого требовались очень незначительные затраты.

97

Нерва — остров в Финском заливе.

98

Югорский Шар — пролив, разделяющий северный и южный острова Новой Земли.

99

А. Лурье. «Новое об адмирале Макарове». Журн. «3намя», август-сентябрь, 1946.

100

Станция — стоянка корабля на время, необходимое для того, чтобы произвести измерения, опустить и поднять тралы, и т. п.

101

Перлинь — трос толщиной от восьми до двенадцати сантиметров.

102

Брашпиль — горизонтальный ворот, установленный в носовой части корабля для подъема якоря.

103

Перед отходом «Ермака» в плавание Лизунов, лежавший в беспомощном состоянии в больнице в Тромсе, не желая умирать на чужбине, просил, чтобы его взяли с собой: «Я хочу умереть среди своих», — заявил он. Макаров исполнил «последнюю просьбу» умирающего, и тем спас его.

104

ЦГВМА, фонд Макарова, дело № 69, книга 4.

105

Декретом от 15 июля 1926 года Земля Франца-Иосифа включена в состав Советского Союза.

106

В 1894–1897 гг. здесь работала английская экспедиция под начальством Фредерика Джексона. Ее целью было всестороннее знакомство с архипелагом.

107

Фирн — плотный, слежавшийся снег.

108

Уголь, заботливо оставленный Макаровым на случай, если он понадобится терпящим бедствие полярникам, был сожжен в 1903 году американской полярной экспедицией Фиала. Запасы топлива никто не пополнил, и поэтому экспедиция Г. Я. Седова, вынужденная в 1913 году зазимовать на Земле Франца-Иосифа, оказалась в очень тяжелом положении.

109

С. О. Макаров и завоевание Арктики Дневник В. Н. Beбера. Изд Главсевморпути, 1943.

110

Обширный научный материал, собранный экспедицией Макарова, был использован как участниками экспедиции, так и отдельными специалистами в целом ряде работ. Во время плавания работы велись по девяти разделам (топография, астрономия, метеорология, гидрология, геология, земной магнетизм, зоология, ботаника и почвоведение). Преждевременная, неожиданная смерть Макарова не позволила ему полностью обработать собранные лично им материалы по гидрологии. Материалы экспедиции были обширны, одних глубоководных исследований было сделано 107.

111

Академик А. Н. Крылов в статье, посвященной Макарову (Известия Военно-морской академии им. Ворошилова, выпуск 2, 1939), замечает, что при сооружении «Ермака» Макарову пришлось вынести едва ли не самую сильную, упорную борьбу из всех, которые ему приходилось вести за свои изобретения и за все новшества, которые он предлагал на пользу военного флота.

112

Проф. Н. Н. Зубов. Русские в Арктике. Изд. ЦО «Правды», 1948.

113

Драгомиров, Михаил Иванович (1830–1905), генерал, выдающийся русский военный деятель и военный писатель. Тяжело раненный в ногу во время турецкой войны в 1877 году, принужден был оставить действующую армию. С 1878 года начальник академии Генерального штаба. Из его многочисленных работ наиболее известны «Очерки австро-прусской войны 1866 года» и «Опыт руководства для подготовки частей к бою» (1885 год).

114

История ВКП(б) Краткий курс, Госполитиздат, М., 1946, стр. 52.

115

В. И. Ленин. Соч., изд. 4-е, т. 4, стр. 347.

116

В 1903 году три громадных по тому времени корабля, по 15000 т водоизмещением каждый, были готовы и вступили в строй японского флота.

117

История ВКП(б) Краткий курс Госполитиздат, 1946, стр 52.

118

История ВКП (б) Краткий курс. Госполитиздат 1946. стр 53.

119

История ВКП(б). Краткий курс. Госполитиздат, 1946 г., стр. 53.

120

История ВКП(б). Краткий курс. Госполитиздат, 1946 г., стр. 53.

121

В. И. Ленин. Соч. изд. 4-е, т. 8, стр. 37.

122

ЦГВМА. Фонд Макарова. Дело № 138.

123

Морской сборник. 1913. № 10.

124

Брандер — судно, которое затопляют с целью заградить им вход или выход из порта.

125

Агапеев, Александр Петрович (1868–1904), профессор академии Генерального штаба, полковник, один из наиболее образованных и доблестных сподвижников адмирала Макарова во время его пребывания в Порт-Артуре. Агапеев занимал должность начальника военного отдела штаба Макарова и погиб вместе с ним на «Петропавловске». Агапеев был выдающимся знатоком военного дела и военной истории. Ему принадлежит ряд напечатанных работ: «Арколе», «Война наверняка», «История развития стратегии и тактики наемных и постоянных армий новых государств» и др. Его правдивые и талантливые письма из Порт-Артура, опубликованные в «Варшавском дневнике», представляют ценный материал к истории русско-японской войны. В Порт-Артур Агапеев отправился по приглашению Макарова добровольно.

126

Так звали, морского министра адмирала Авелана.

127

Это письмо, приведено в статье А. Лурье «Новое об адмирале Макарове». Журнал «Знамя», 1946 г. август-сентябрь.

128

При осаде Порт-Артура замечание Макарова полностью подтвердилось. Будь в Киньчжоу тяжелые орудия, позиция не перешла бы так легко в руки японцев, как это произошло.

129

Точно установить имена героев, потопивших миноносец «Стерегущий», не удалось. С большой долей вероятности предполагают, что это были трюмный машинист Новиков и машинный квартирмейстер Иван Бухарев.

130

До русско-японской войны артиллерия стреляла только прямой наводкой по видимой от орудия цели. Стрельба по закрытой, невидимой цели, так же как и стрельба по квадратам была изобретена русскими полевыми артиллеристами, но очень скоро стала достоянием японской армии и флота.

131

Непроницаемая для воды большая камера, применяемая для работ по ремонту подводной части корабля.

132

ЦГВМА. Фонд Макарова, дело № 185, I папка. Личная переписка К. Н. Макаровой.

133

Стессель, как выяснилось после окончания русско-японской войны, был предателем.

134

Генерал Р. И. Кондратенко погиб в декабре 1904 г. в бою при отражении одного из штурмов Порт-Артура японцами.

135

Верещагин, Василий Васильевич (1842–1904), художник-баталист, погибший вместе с Макаровым на «Петропавловске». В отличие от других баталистов Верещагин на своих полотнах изображал не эффектные картины сражений с лежащими на переднем плане в живописных позах убитыми и ранеными, а войну во всей ее неприкрашенности и ужасе. Питая отвращение к войне, Верещагин являлся энергичным борцом за мир, за гуманное отношение к человеку, он старался своими картинами широко популяризировать идею мира… В серии картин из эпохи завоевания англичанами Индии, он показал зверскую расправу колонизаторов над восставшими туземными войсками — сипаями. Много картин Верещагина посвящено русско-турецкой войне 1877–1878 гг., среднеазиатским походам русских войск, но особой популярностью пользуются его картины из времен Отечественной войны 1812 года. Верещагин много путешествовал. Он лично участвовал во многих сражениях и несколько раз был ранен.

136

A. Heмитц. Очерк морских операций русско-японской войны. Морской сборник, 1912, № 9.

137

Характер сообщений береговых наблюдений отличался полной определенностью, в них было сказано, что замеченные силуэты похожи на миноносцы, которые находятся все на одном месте.

138

Митральеза — многоствольная скорострельная мелкокалиберная пушка, стреляющая картечью — предшественница современного пулемета.

139

В честь героев «Страшного» впоследствии корабли русского военного флота были названы их именами: «Лейтенант Малеев», «Инженер-механик Дмитриев».

140

Эскадренный броненосец «Петропавловск», водоизмещением в 10960 тонн был построен в 1894 году в Петербурге. Его вооружение составляли 57 орудий, из которых четырехдюймовых и двенадцать 6-дюймовых. Ходил броненосец со скоростью семнадцати узлов. Одного типа с ним были броненосцы «Полтава» и «Севастополь». Девять лет спустя после гибели броненосца, в июне 1913 года в каютах кормовой части «Петропавловска» водолазами были обнаружены шесть трупов офицеров, одного удалось опознать. То был труп контр-адмирала Моласа, начальника штаба Макарова. Вице-адмирал Яковлев, бывший в момент гибели «Петропавловска» его командиром, присутствовал на торжественных похоронах погибших моряков в качестве представителя от России.

141

Из воспоминаний корреспондента Ольгинского.

142

В ту пору подводные лодки только начинали появляться на вооружении флотов.

143

Временно командовавший Порт-артурской эскадрой, после гибели Макарова, адмирал Витгефт доносил: «В районе 10 миль мины ежедневно взрываются на всех направлениях… Все судовые паровые катера, землесосы ежедневно тралят. Уничтожено более 50 тралов, один землесос взорван; вылавливаем скоро вторую сотню мин».

144

Так назывались несколько мин, соединенных между собою цепями.

145

В декабре 1948 года советская общественность торжественно отметила столетие со дня рождения Степана Осиповича Макарова. Это событие было ознаменовано присвоением Высшему арктическому морскому училищу имени адмирала С. О. Макарова, постановлением об установке на доме, где жил Макаров в Ленинграде, мемориальной доски, выпуском серии почтовых марок с изображением С. О. Макарова и переизданием некоторых его трудов.

Content

Б. Островский
СТЕПАН ОСИПОВИЧ МАКАРОВ

ДЕТСТВО И ЮНОСТЬ

ПЕРВЫЙ УСПЕХ

БОЕВОЕ КРЕЩЕНИЕ

НА КАСПИИ И В БОСФОРЕ

ВОКРУГ СВЕТА НА «ВИТЯЗЕ»

«РАССУЖДЕНИЯ ПО ВОПРОСАМ МОРСКОЙ ТАКТИКИ»

ЛЕДОКОЛ «ЕРМАК»

В КРОНШТАДТЕ

ПОСЛЕДНИЙ ПОДВИГ

ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ДЕЯТЕЛЬНОСТИ С. О. МАКАРОВА

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК СОЧИНЕНИЙ С. О. МАКАРОВА

ЛИТЕРАТУРА ОБ АДМИРАЛЕ С. О. МАКАРОВЕ

Иллюстрации

Примечания