Генри Лайон Олди, Андрей Дашков

Марина и Сергей Дяченко,

Марина Наумова

Книга Тьмы

(Сборник)

Самый страшный монстр

«Книга Тьмы» — звучит, быть может, и чуть пафосно, зато в достаточной мере отражает суть антологии, а также главный смысл такого литературного направления, как «хоррор» (horror), или «литература ужасов». Тьма — непременный атрибут ужаса; при свете дня кошмары и призраки исчезают, оставляя по себе смутные воспоминания, что лишь слегка щекочут нам нервы. Но стоит сгуститься ночным теням — и монстры, таящиеся во мраке, порождения «темной стороны» нашего сознания, обретают плоть и уже не кажутся нам досужей фантазией.

Классические персонажи «литературы ужасов» — зомби и вампиры, чудовища и призраки, демоны и маньяки — предпочитают действовать под покровом ночи. Тьма придает им сил, в ней порождения кошмаров чувствуют себя комфортно и уверенно. И она же лишает их жертвы мужества и воли, дезориентирует, заставляет дрожать от страха и дергаться от каждого шороха.

Но это внешняя тьма. Зачастую она куда менее страшна, чем тьма внутренняя — та, что таится в укромных уголках нашей души. Сон разума, как говорится, рождает чудовищ.

Главное мастерство писателя, отдающего дань «литературе ужасов», не в том, чтобы сотворить очередное чудо-юдо (хотя, конечно, без монстров — то есть ужаса внешнего — не обойтись), а в том, чтобы вскрыть, словно скальпелем хирурга, темные глубины человеческого подсознания, явить читателю прячущихся там жутких фантомов, продемонстрировать нам нашу собственную «темную сторону».

Именно такие произведения мы и постарались собрать под обложкой этой книги — попав в экстремальные обстоятельства, на грани жизни и смерти, герои под пером своего создателя являют нам как самые лучшие, так и наиболее жуткие стороны своей души.

Впрочем, те, кто жаждет увидеть на страницах антологии зловещих монстров, инфернальные исчадия ада и армии Апокалипсиса в виде легионов зомби, тоже, думается, не будут разочарованы.

Итак, «Книга Тьмы».

Почему шутов раньше хоронили за оградой кладбища? Что может скрывать под собой маска паяца? Попробуй, примерь ее — и весь мир вокруг тебя превратится в театр, в жуткий и соблазнительный балаган, где ты же в качестве зрителя замер в зале в предвкушении катарсиса. Что движет тобой в эти мгновения? Чужая древняя воля, сила зловещего артефакта — или вырвавшаяся на свободу твоя собственная «темная сторона»?

Что нужно древнему богу для пробуждения? Человеческая душа? Кто же согласится добровольно пожертвовать душу зубастой твари?! Но когда тебя окружают равнодушные монстры в человеческом обличье… Быть может, вложить душу в тело татуированной акулы — далеко не худший выход.

Как поведут себя люди, запертые в странной гостинице, когда выхода нет, время идет, а голод и жажда напоминают о себе все настойчивей? Кто победит в душе узников — зверь или человек?

Язык не поворачивается назвать «положительным героем» бандита, убийцу и похитителя. Но что же тогда случилось с остальными людьми, обитателями инфернального мирка, если он — единственный, кому сопереживаешь, единственный, кто сохранил в себе хоть что-то человеческое?

Чем залатать прореху в Мироздании, откуда на тебя смотрит сама Смерть? Только жизнью. Чужой жизнью. Кем ты готов пожертвовать, чтобы уцелеть? А дыра продолжает расти, Смерть ненасытна, она требует новых и новых жертв.

Красота тоже требует жертв. Как и Вечность. Ибо живая красота увядает и запечатлеть ее навсегда можно лишь в смерти. Ты силишься избежать уготованной тебе судьбы, но кошмар все равно становится явью; он проступает сквозь Тьму пластиковым лицом дьявольской куклы, внимательно глядит на тебя. И это уже не сон!

Говорят, неупокоенные духи обретались на Земле испокон веков. Но кто верит в них сейчас, в век прогресса и высоких технологий? Увы, иногда приходится вновь поверить — чтобы остаться в живых. Ибо пресловутый прогресс имеет и свою оборотную сторону, даруя неупокоенному новые возможности. Казалось бы, что может быть банальнее счета за электричество? Но платить по счетам порой приходится жизнью…

Ну и, конечно же, зомби. Впрочем, зомби бывают разные. Не всякий сразу кинется выгрызать тебе мозги. И когда тебя забыли, бросили, оставили подыхать одного — если тебе очень повезет, к тебе на помощь придет живой мертвец…

«Книгу Тьмы» составили повести и рассказы Марины и Сергея Дяченко, Г. Л. Олди, Андрея Дашкова, Марины Наумовой. Переверните страницу — и окунитесь во Тьму, вглядитесь в нее, узнайте, какие чудовища в ней скрываются. И сами решите для себя, какой из монстров — самый страшный…

Только не забудьте, закрыв книгу, сперва посмотреть в зеркало.

Дмитрий Громов, Олег Ладыженский (Г. Л. Олди), январь 2012 г.

Генри Лайон Олди

Ваш выход, или Шутов хоронят за оградой

Я — зритель.

Сплю в объятьях зала

И вижу сон, Как жизнь убитому сказала:

«Прости за все».

Ниру Бобовай

Бери мое добро да горе-злосчастье в придачу…

С. Маршак

1

Ненавижу «частный сектор». Нашу местную «одноэтажную Америку». Нет, воскресным днем, конечно, чудненько выбраться сюда с друзьями: шашлычок, «Изабелла», «Бери шинель, пошли домой». Расслабленно привалиться к стволу старой груши, ощущая спиной его тепло даже сквозь рубашку…

Слиться с природой, без лишней фамильярности с ее стороны.

Зато ночью или поздним вечером, как сейчас, — благодарю покорно! Особенно когда ты не груши под шашлык околачиваешь, а, матерясь сквозь зубы и спотыкаясь через два шага на третий, ковыляешь по здешним канавам. И добро б пьяный! — трезвый я сегодня. Сотка «Борисфена», распитого на скорую рюмку в Доме офицеров, не в счет. Во-первых, по стону, который здесь песней зовется, только на танке бечевой ездить. Во-вторых, фонари отсутствуют как классово чуждый элемент, а исключения из правила разбиты шаловливыми аборигенами. В-третьих же, поскольку я редкий гость на окраинах, есть немалый шанс плутать по этой самой Гиевке, как Моисей по пустыне, сорок лет, пока выберусь к земле обетованной. Решил, называется, «дорогу срезать», придурок…

Неподалеку, кажется, со стороны «Красного Октября», что-то бахает: раз, другой. Шпана петардами балуется. Или самодельными взрывпакетами. Если в наш просвещенно-рыночный век кому-то еще не лень набивать их смесью магниевых опилок и перманганата калия, более известного в народе под названием «марганцовка». Эх, помню, в золотые школьные годы… Ч-черт! Так и ноги переломать недолго. А они, родимые, меня — волка — кормят. Повернуть обратно? Проживет Наташкина бабушка без моей двадцатки до воскресенья, ничего ей не сделается! Она всех нас переживет, эта бабулька. Так, Мальбрук вернулся из похода: кажется, к метро отсюда направо.

На повороте имелась счастливая достопримечательность: косой от гордости фонарный столб, озаренный сплошь засиженной мухами лампой. Или кто там ее засиживал, эту лампу. Вот прямо под столбом из кустов махровой сирени на меня и выпал человек.

— П-по… моги! «Скорую»… раненый я…

Пальцы, покрытые ржавой коростой крови, клещами вцепляются в лацканы куртки. Трещит ткань. Прямо перед глазами — блеск металла. Наручники! Небось, уголовник, из-под конвоя сбежал… тюрьма же рядом, на Полтавском!..

— Напали, гады… деньги! деньги забрали!.. Менты… или бандюги в форме… м-ментовской…

Левое ухо у него надорвано, торчит хрящом. Глаза мутные, лицо, как и руки, вдрызг испачкано кровью. В мертвенном свете фонаря оно кажется неживым, будто в меня вцепился покойник. Или клоун в гриме. Цирковой грим вблизи — то еще зрелище. Не для слабонервных.

— Спаси, б-брат…

Вырваться и удрать?

— Я… извините, я…

В этот миг силы оставляют человека. Видно, все ушли на последний бросок. Хватка разжимается, я едва успеваю подхватить раненого подмышки. Тяжелый, зараза, хоть и росточку воробьиного.

— Держись, мужик! Я сейчас… сейчас…

Едва ли не сваливаю его на землю, прислоняю спиной к забору. Вроде сидит, не падает. И дышит… пока. Проклиная свою мягкотелость, колочу в ближайшую калитку:

— Хозяева! Человеку плохо! «Скорую» вызовите! Эй, хозяева!

А может, у них телефона нет? Должен быть. Хотя бы мобильник. Дом богатый: двухэтажный, с балкончиком… Хозяева дома: вон, окно голубым светится. «Поле чудес» смотрят. «Пользуясь случаем, хочу передать привет сестре Марусе из Пупырьцов, а также ее супругу, почетному стрелочнику Ивану Кузьмичу…»

— Эй, есть кто-нибудь?!

— Вася, гони раклов! Пьянчуги, твари, житья от них нету…

На крыльце загорается свет, в дверном проеме возникает шкаф с головой — надо полагать, Вася. Классический. В руке — сучковатое орудие насилия.

— Чего орешь? Вали отсюда, алкаш!

— Да не алкаш я! Врачей надо… тут мужику плохо…

Про то, что «мужик» ранен и в наручниках, благоразумно умалчиваю.

— Слышь, Ирка? Вызвать? — Шкаф разворачивает фасад в глубь дома.

— А потом штраф платить? Гони в шею!

Амбал в дверях как-то неопределенно, по-бабьи, пожимает плечами. Свет на крыльце гаснет. Вот такие у нас люди. Добрые самаритяне. Эра милосердия во плоти.

Меня берет зло. Бросаюсь к забору напротив — и слышу топот ног.

— Не двигаться! Буду стрелять! Руки на забор!

Ослепленный фонариками, краем глаза успеваю заметить троих в форме.

Все. Приплыл. Сушите весла.

Сердце отчаянно екает, ухая куда-то в область желудка. В животе — ледяной спазм, и очень хочется в сортир. Медленно, словно в дурном сне, кладу руки на забор.

— Ноги ширше! Так и стой.

Так и стою. Если это бандиты, им лишний свидетель — кость в горле. А если и вправду милиция — на меня дело и «повесят». Застали на месте преступления, руки в крови, коньяком пахнет… М-мать! У меня еще и ножик на поясе! Швейцарский «Victorinox», подарок любимой тещи… Маленький? Ну и что?! Человека при желании карандашом зарезать можно.

— Не он это, Сеня!

— Точно… Б-блин!

— Повернитесь.

Поворачиваюсь. Все смотрят на меня. Трое ментов, два фонарика и два ствола. Менты смотрят пристально, фонари — ярко, стволы — нервно. Наконец стволы с фонарями неохотно опускаются.

— Старший лейтенант Стратичук, — козыряет бесфонарный и безоружный мент, привычно распахивая удостоверение у меня перед носом. Разглядеть ничего не успеваю: «корочка» сразу возвращается в нагрудный карман. — Вы здесь не видели человека в наручниках? Возможно, раненого.

Врать бессмысленно: все равно они его сами вот-вот заметят. Да и не собираюсь я врать! Менты, похоже, настоящие, никакие не бандиты. Хотя… одно другого не исключает.

— Вон, у забора, — для верности показываю рукой.

Двое срываются с места. Мигом оказываются рядом с раненым.

— Он! Живой…

— Две дырки, Семен! Ну ты стрелок! Ворошиловский!..

— «Скорую» надо… загибается, п-падла…

— Черт, рация в машине осталась, — чертыхается старший лейтенант Стратичук. — Стойте здесь и не пытайтесь бежать. Нам надо будет снять с вас показания.

Тон у старлея почти дружелюбный. Мой живот потихоньку отпускает. Взамен все тело начинает бить мелкой дрожью. Пытаюсь расслабиться, но начинаю позорно стучать зубами. Не получится из меня Брюс Уиллис. Ни хрена из меня не получится.

Тем временем старлей принимается колотить в знакомую калитку.

— Вася, опять раклы! Опять! — визгливо орет из дома стервозная Ирка. — Я щас мусарню вызову!

Мельком сочувствую Васе. И долго, подробно сочувствую себе. Юморок прорезался… Висельный.

— Мусарня уже здесь! Врачей вызывай, гражданочка! — рявкает старлей.

Из окна неожиданно гремит: «А сейчас, пользуясь случаем, хочу передать привет…» Наверное, Ирка с перепугу дистанционку уронила. Кому хотят передать привет, остается загадкой: телевизор булькает и смолкает.

— Та вызвали их, врачей ваших, — басом откликается шкаф-Вася. — Ломился тут один козел…

Выходит, зря я о нем плохо подумал. Добро, оно завсегда проявится.

— Это я козел. — Служивые смотрят на меня, как на психа. — Я ломился. Этот… беглый… Он из кустов на меня вывалился. Весь в крови. «Помогите», — стонет. Я и начал стучать…

Старлей кивает с удовлетворением:

— Хорошо. Вы все правильно сделали.

За поворотом слышится шум машин. Проулок озаряют суматошные сполохи мигалок, и из-за угла выруливают сразу два «бобика». Один антикварный, с верхом из брезента. Из второго, поновее, выбирается грузный дядька в штатском. Старлей Стратичук спешит навстречу, вскидывая руку к мятому околышу фуражки.

— Взяли, товарищ подполковник! Взяли! Тут свидетель есть, он «скорую» вызвал…

— Ясно.

Взгляд у подполковника генеральский. Насквозь. Во взгляде — лагеря без права переписки. Лет сто, не меньше.

— Поедете с нами, гражданин. Хворостов, проверьте факт вызова. Пусть подтвердят.

А у меня в голове, влетев с изрядным опозданием, бьется одно-единственное слово: «Свидетель! Свидетель!» Ф-фух, гора с плеч… Наверное, со стороны я выгляжу полным идиотом: стою, не зная, куда девать испачканные в крови руки, глупо улыбаюсь всем сразу и одновременно — никому. Самому себе.

Хлопают дверцы, становится шумно. Старлей наконец расслабляется, достает пачку сигарет. Подхожу.

— Извините, у вас сигаретку можно?

— Нужно, — улыбается мент, протягивая мне пачку «LM», и сразу становится очень милым парнем. Похоже, сегодня ночью он напьется до полного обаяния. — Курите.

Вообще-то я курю редко и потому сигарет обычно не ношу, но сейчас организм властно требует успокоительной дозы никотина. Когда прикуриваю от дешевой «одноразки» старлея, руки у меня уже почти не дрожат. Затягиваюсь — так, чтоб легкие и мозги продрало до самого основания. Из проулка подтягиваются еще двое. Оба в цивильной одежде. С ними тащится размалеванная девица, волоча по земле драный жакет. Девице холодно. В свете фонаря видно: на скуле у нее набухает изрядный кровоподтек. Губы пляшут, девица что-то сбивчиво говорит, размазывая по лицу «поплывшую» косметику.

Машинально вслушиваюсь.

— …совсем псих! Совсем! Ненормальный. С ног сбил — и в яр… А вы где были? Где вы были, дебилы?! Он же меня… Он меня чуть не убил! Нож к горлу: читай, кричит, стихи!

— Какие стихи?

Это подполковник.

— Не знаю! — Девица близка к истерике. — Ну, стихи! Как там… сейчас… «Но ты меня пугаешь. Ты зловещ, когда стращаешь… вращаешь..».

— «…когда вращаешь бешено глазами, и как я ни чиста перед тобой, мне страшно».

Честное слово, само вырвалось.

Девица умолкает, жалко шлепая губами. Подполковник с живостью оборачивается ко мне:

— Что вы сказали?

— Это Шекспир. «Отелло». Диалог Дездемоны и Отелло, акт пятый, сцена вторая, — лепечу я.

— Откуда вы это знаете? — Подполковничья бровь ползет вверх. По склону Фудзи, до самых высот.

— Как — откуда? Из пьесы. Я Шекспира читал… в театре видел…

Такое впечатление, будто я оправдываюсь.

— Ясно.

По лицу подполковника видно, что ничего ему не ясно, кроме смутных подозрений на мой счет. Язык мой — враг мой! Молчал бы в тряпочку… К счастью, объявляется «скорая». Раненого в наручниках грузят на носилки. Когда двое санитаров проносят его мимо меня, он вдруг приподнимается и отчетливо, дикторским тоном произносит: «Ваш выход». После чего вновь падает на носилки.

— Что он сказал?

— Ваш выход.

Чушь. Ахинея. Бредит, наверное.

— Вы знакомы?

— Нет. Впервые его вижу.

Подполковник со значением кашляет. Ловит за плечо проходящего мимо врача:

— Куда повезете?

— В «неотложку», куда ж еще?

— Стратичук, возьми кого-нибудь. Будешь сопровождать. Потом позвоните в отделение, доложите. А вы, — это мне, — поедете с нами.

2

Где располагается отделение, я так и не понял. «Бобик» долго петлял, подпрыгивая на ухабах, лучи фар деловито ощупывали заборы, кирпичные стены домов — и вдруг мы остановились. Табличку у входа я тоже прочитать не успел. Какое-то отделение. А какое? Кажется, в районе Южного вокзала.

Снимать с меня показания взялся лично подполковник. Предварительно соизволив наконец представиться:

— Качка Матвей Андреевич. Старший следователь по особо важным делам, подполковник МВД.

— Смоляков Валерий Яковлевич. Культработник широкого профиля.

— Широкого? Это как?

— Массовик-затейник. Слегка режиссер, чуть-чуть сценарист, частично гример, местами артист, немного…

Я прикусил язык. Когда меня «несет», важно вовремя остановиться. Про «немного пиротехника» следователю знать не обязательно. Во избежание лишних вопросов.

— И швец, и жнец… — Матвей Андреевич излучает здоровый скепсис. — Работаете где?

— Большей частью по разовым контрактам. Клубы, ДК, массовые мероприятия. День города, Проводы зимы, КВН…

— Ясно. Значит, так и запишем: «Постоянного места работы не имеет».

Формулировка мне не понравилась.

— Документы с собой?

— Нет. Только визитки. Вот…

Подполковник берет визитку за краешек, словно не желая оставлять отпечатки. Подносит к свету настольной лампы под полукруглым стальным колпаком. В фильмах такие лампы обычно направляют в лицо допрашиваемому. Хорошо, что я свидетель. У меня от яркого света глаза болят зверски. Профессиональное заболевание. Пять минут под лампой, и я признаюсь в сговоре с Шекспиром.

— Дома сейчас есть кто-нибудь?

— Есть. Должны быть. Жена, сын…

— Позвоните домой. Пусть жена приедет, привезет ваши документы.

Телефон у них старый, черный. Металл диска вытерт до блеска; трубка треснула, перевязана синей изолентой. И гудит, как иерихонская труба. В сей антиквариат хочется кричать до хрипоты: «Барышня! Барышня! Дайте Смольный!»

— Алло, Наташа? Это я… Что? Из милиции звоню, из отделения… Ну почему сразу пьяный?! Ничего не случилось. Свидетель я. Свидетель! Паспорт мой привези — им для протокола надо… Потом расскажу. Да, все в порядке. Живой, здоровый, трезвый, ничего не натворил… Одну минуту! Матвей Андреевич, какое это отделение? Номер и адрес скажите, она сейчас приедет.

Когда кладу трубку на рычаг, натыкаюсь на сочувственный взгляд подполковника.

— Продолжим, Валерий Яковлевич. Полагаю, до приезда вашей супруги успеем закончить. Итак, расскажите, как вы оказались на месте происшествия.

— Из Дома офицеров возвращался. Юбилейный концерт помогал готовить. Засиделся потом с директором…

— А каким образом оказались в районе Нижней Гиевки? Вам что, по пути?

— Там у жены бабушка живет. Денег ей хотел занести. А тут этот тип… из кустов…

— Вот теперь давайте поподробнее.

И я дал подробнее.

Уже в самом конце рассказа (Матвей Андреевич время от времени делал пометки на листе бумаги) нас прервал требовательный зуммер телефона. Подполковник снял трубку, что-то буркнул и затем долго слушал, а я от нечего делать стал осматривать кабинет. Грубо беленый потолок, стены крашены эмалевой «зеленкой». Под потолком — тусклая лампочка без абажура, сплошь в многолетних напластованиях пыли. Пара стульев с жесткими спинками. В углу — облезлый сейф; из скважины, знаменуя утерю бдительности, торчит ключ. Занавеска на окне задернута небрежно, без малейшего желания скрыть грубую прозу решетки.

С особой остротой почувствовалось: времени нет. Сейчас зайдет Берия или Железный Феликс. Или Малюта Скуратов.

— …отлично! Что врачи говорят? Дня три? В сознании? Хорошо. Будет ему завтра нотариус, так и скажи. Оставайтесь дежурить в палате. Оба. Можете спать по очереди. Чтоб жив был! Если что, всю больницу на уши ставь. Утром вас сменят. Все.

Подполковник бухнул трубку на рычаг. По его полному, щекастому лицу блуждала улыбка сытого кота. Неожиданно Матвей Андреевич подмигнул мне.

— А не принять ли нам с вами, Валерий Яковлевич, по пятьдесят капель? Ночь у обоих трудная выдалась, а главное — есть за что. Вы небось, добрая душа, и знать не знаете, кого спасали?

— Не знаю. — Мне удалось качнуть головой сразу утвердительно и отрицательно. — Преступник?

— Х-ха! — Матвей Андреевич уже колдовал над сейфом. На удивление, дверца открылась без малейшего скрипа. — Преступник! Мы этого… этого фрукта четвертый год ловим!.. Как в кино, зар-раза… Серийный маньяк-убийца по кличке Скоморох — чистый Голливуд!

С этими словами подполковник торжественно водрузил на стол бутылку дорогой «Каховки». Снова нырнул в сейф. В результате чего объявились две вполне чистые рюмки, лимон и поломанная дольками (когда успел?!) плитка шоколада «Цирк». Мой ножик пришелся как нельзя кстати.

— За ним не меньше десятка трупов, — продолжал рассказывать Матвей Андреевич, ловко откупоривая бутылку. — И ведь что главное: почерк разный! Ну, давайте. — Коньяк забулькал в рюмки, я потянул носом: аромат оказался весьма недурственным. — За успiх нашої безнадiйної справи! Ох, попил он из меня кровушки…

Чокнулись. Выпили.

— …почерк, говорю, плавает. Студента-заочника ножом пырнул, кассиршу из «Познани» задушил. Утопление, тупые тяжелые предметы… Вроде вас: работник широкого профиля — Сравнение подполковника вызывает у меня легкую оторопь, но я полагаю за лучшее смолчать. — Пока додумались второстепенные детали сопоставить! Оказалось, есть-таки почерк. Только неявный. Потом пара свидетелей нашлись. Вот тогда мы его Скоморохом окрестили. Он с жертвами черт-те что разыгрывал. Футболисты из ДЮСШ буквально вплотную кросс бежали, в лесопарке вечером, — посмеялись и дальше рванули. Решили: актеры пьяные дурачатся. Еще по одной? Праздник у нас сегодня. Не каждый день серию берешь. Ну что, родимый город может спать спокойно?!

Дзынь.

— Вам, между прочим, еще повезло, что он в наручниках был и ранен. Когда его, гада, вязали — он всю бригаду раскидал. Едва не ушел. С двумя пулевыми в корпус. Ну, есть Бог на небе, есть! — взяли Скомороха. Вещдоки собраны, свидетели в наличии… Мне сейчас Стратичук по телефону доложил: готов чистосердечное подписать. Взамен, сукин сын, нотариуса требует. Завещание составить решил. Ну ничего, дня три, врачи сказали, протянет, — будет ему нотариус. И можно дело закрывать. Кстати, напомните еще раз, откуда те стихи были?

— Какие? А-а… Шекспир, «Отелло».

— Это где негр бабу свою душит?

— Да.

— Ну-ка, ну-ка!

— «Но ты меня пугаешь. Ты зловещ, когда вращаешь в бешенстве глазами, и как я ни чиста перед тобой, мне страшно…» Матвей Андреевич, он ее после этого не сразу душит! Там у них диалог. Потом Отелло душит Дездемону и, недодушив, дважды ударяет кинжалом.

— Точно! Нож у него отобрали. Значит, собирался сперва душить, а потом ножом… Ясно. Жаль, Валерий Яковлевич, что мы с вами раньше не познакомились! Привлекли бы в качестве эксперта!

Мы оба смеемся этой несмешной шутке, подполковник наливает по новой: «За все, что хорошо кончается!» — и как раз, когда мы чокаемся, раздается стук в дверь.

На пороге в сопровождении дежурного объявляется моя Наталья.

3

Пока мы ехали домой — втридорога, в полуночном такси, — Наталья сперва дулась: я, дескать, вся изнервничалась, а он с ментами коньяк глушит! Потом вдруг замолчала, прижалась ко мне, и так мы сидели, обнявшись, до самого дома. Мир. Все обошлось, все хорошо. Все она прекрасно понимает. И я ее понимаю: переволновалась за любимого мужа.

Денис уже дрыхнул, а вот мы долго не могли уснуть. Лежали в постели, я Наташке излагал свои похождения, красочно, в лицах, расплескивая остатки испуга, переплавляя их в смех, в пустячную клоунаду, а дальше как-то внезапно…

Нет, не заснули.

Наоборот.

Разбудил меня телефонный звонок. В половине десятого. Звонил щекастый подполковник Качка. Просил зайти, сверить и подписать свидетельские показания. Но уже не в привокзальное отделение, а на Совнаркомовскую, в Серый дом. На аудиенцию к следователю я отправился пешком, благо от улицы Фрунзе до Совнаркомовской рукой подать. Символично, однако: Фрунзе вроде бы и числился в наркомах, если не ошибаюсь.

А у нас сейчас наркомами наркоманов зовут.

Дежурный на входе о моем визите был явно предупрежден. Мельком взглянул в журнал, в предъявленный паспорт и сразу выдал пропуск, строго предупредив: «Не забудьте сдать на выходе!» Забудешь тут, как же! Это в Австралии один мой приятель ухитрился заначить разовый пропуск в тамошнее министерство обороны — просто так, в качестве сувенира на память! Часовому на выходе сказал, что пропуск потерял, и пока бедняга абориген, жертва цивилизации, соображал, что делать, — преспокойненько себе ушел. А нам Австралия не указ! Потеряешь пропуск — небось вообще отсюда не выпустят. Будешь скитаться по этажам бесприютным призраком коммунизма, стеная и гремя цепями до скончания дней…

— Простите, где здесь тридцать шестая комната?

— Пятая дверь по коридору.

Вот это уже было по-взрослому! Настоящие апартаменты старследа по особо важным. Видно, в отделении ему «времянку» выделили, какая нашлась. Огромный стол — буква «Т» красного дерева. На стенах — панели «под дуб» (или взаправду дубовые?!), книжные полки, тяжесть портьер на окнах. Роскошный письменный прибор (черненая бронза…), два телефона «под старину». Новенький компьютер смотрелся в этом окружении подозрительным иностранцем.

— Здравствуйте, Валерий Яковлевич. Присаживайтесь.

Кресла обиты скрипучей кожей. Сядешь — утонешь.

— Вот, ознакомьтесь.

Беру пачку листков, распечатанных на «лазерке». Следом вручается зеленый маркер.

— В случае расхождений — правьте.

Оперативно работают! И когда успели?

Читаю. Фразы сухие, казенные, не мои — но по сути вроде все верно. Хорошая память у подполковника Качки! Стоп. А это что?

— Простите, Матвей Андреевич… Тут написано: «Услышав подряд три выстрела»…

— Что-то не так?

— Ну, поначалу я вообще не понял, что это выстрелы. Думал, пацаны с петардами. И, кроме того, выстрелов было два.

— Вы уверены? Не ошибаетесь?

— Ну… — Я замялся, пытаясь вспомнить. — Вроде бы два. Но точно ручаться не стану.

— Я понимаю вас, Валерий Яковлевич. Шли, думали о своем, под ноги смотрели, чтоб не упасть… А выстрелов на самом деле было три. Один предупредительный, в воздух, и два на поражение.

Качка смотрит на меня. Ласково, по-отечески. Он смотрит — а мне уже, в общем, все ясно. Конечно, выстрелов было два. Оба — на поражение. А подполковнику надо, чтобы три. Чтобы первый — предупредительный. Понятное дело, начальство в любом случае закроет глаза — опасный преступник, не карманник задрипанный. Ну почему бы не пойти навстречу хорошему человеку?

— Полагаю, вы правы. Пусть остается три выстрела. Я, скорее всего, ошибся.

Качка кивает. Мы прекрасно друг друга поняли. Читаю дальше.

Пару мелких неточностей исправил. Возле каждой правки вывел на полях «Исправленному верить» — и подпись. Еще одна подпись — в конце, после «С моих слов записано верно».

— Большое спасибо, Валерий Яковлевич. Вы нам очень помогли. Ну, бывайте здоровы. Если понадобится, мы вас еще вызовем, но, думаю, надобности такой не возникнет. До суда Скоморох, судя по диагнозу, не доживет… Всего хорошего.

Тем не менее Матвей Андреевич позвонил мне на следующей неделе.

4

Знакомый кабинет. Зато сам подполковник Качка, друг-собутыльник, сегодня незнакомый. Вроде как заново ко мне присматривается. Сидит, сигарету в пальцах крутит. Но прикуривать не спешит. Молчит. Я тоже молчу. В конце концов, это он меня вызвал. Ему и говорить первому.

— Скажите, гражданин… э-э-э… господин Смоляков, были ли вы знакомы с гражданином Кожемякой Николаем Игоревичем?

Что-то мы сегодня больно официальны. Темнишь, начальник?

Морщу лоб.

— Да вроде бы нет. Фамилию не помню. Может, в лицо…

— Вот фотография. Узнаете?

Мужчина. Примерно одного со мной возраста. Плоское рябое лицо, нос картошкой, каштановые волосы небрежно расчесаны на косой пробор.

— Нет, не знаю. Хотя… — Еще раз вглядываюсь в фотографию.

— Попытайтесь вспомнить.

Честно пытаюсь. В голове прокручивается калейдоскоп лиц. Примеряю их, словно маски, к фотографии. Маски… грим… лицо — клоунский типаж, кровь на щеке, надорванное ухо…

— Скоморох?!

— Он самый. Так вы были знакомы?

— Нет. Тогда, на Гиевке, увидел впервые.

— С одной стороны, у меня нет оснований вам не верить. — Голос Матвея Андреевича звучит вкрадчиво. Кошачья лапа, не голос: бархат скрывает острые когти. — Но с другой стороны, как вы в таком случае объясните, что покойный Кожемяка Николай Игоревич, он же Скоморох, упоминает вас в своем завещании?

Потолок валится на голову.

— Меня?!

Видимо, все, что я думаю по этому поводу, написано аршинными буквами на моей физиономии. Поэтому подполковник вопросов больше не задает. Во избежание инфаркта. Ловко, словно карточный шулер, пускает по столу два листка ксерокопий.

— Ознакомьтесь.

В моих руках — копия заверенного нотариусом завещания Кожемяки Николая Игоревича, находившегося на момент подписания «в здравом уме и трезвой памяти». В последнем я, честно говоря, сомневался. Следующие строки подтверждают сомнения:

«Резное же изделие из кости домашнего животного, сделанное согласно китайской традиции „шар-в-шаре“, завещаю Смолякову Валерию Яковлевичу, проживающему по адресу…»

Адрес правильный. Мой адрес.

— А вот и это… Резное изделие. — Матвей Андреевич извлекает из ящика стола некую безделушку. — Возьмите, не бойтесь.

Действительно, «шар-в-шаре». Самый крупный, наружный — чуть больше шарика для пинг-понга. Сколько ж их тут, шаров этих? Четыре? Пять? Искусная резьба, фигурные отверстия в форме листьев, цветов, значков Инь-Ян и хитрых загогулин. А внутри, в самой глубине, что-то тускло мерцает, переливается сиреневым… бордовым?.. нет, все-таки сиреневым светом. Красивая цацка.

И тут до меня доходит!

— Вы что здесь, совсем охренели?! — Кажется, я говорю свистящим шепотом, но стекла на окнах отзываются слабым дребезжанием. — Какого… черта?! Я спрашиваю: какого черта вы сказали вашему маньяку, как меня зовут?! И адрес?! А если его дружки теперь заявятся в гости?! У меня сын подросток! Жена! А если…

Не могу остановиться. Кричу, испуганный самим собой: «наехать» на подполковника милиции в его собственном кабинете?! А Качка-то стушевался, моргает, безуспешно пытаясь вставить хоть слово:

— Не давали мы ему вашего адреса!

— Это произвол! Хуже! Это пособничество преступнику!

— …не давали! Он ведь и не спрашивал! Мы вообще ничего…

— Откуда же он тогда узнал?!

Шарик выпадает из пальцев. Катится к следователю.

Гаснет блеск в сердцевине.

Будто финальный прожектор в конце спектакля.

Я постепенно остываю, и мне становится стыдно за мальчишескую вспышку. Но, как ни странно, Матвей Андреевич, похоже, совсем не обиделся. Наоборот: расцвел, заулыбался.

— Вот и мы думали: откуда? Может, знакомы вы были? Может, скрываете? Теперь-то ясно… Шарик этот, кстати, у Скомороха при себе был на момент ареста. А дружков не опасайтесь: нет у него дружков, в одиночку работал, гаденыш. И претензий со стороны родственников тоже не бойтесь: завещание законное, заверено нотариусом. Он же вам не квартиру, как жене, завещал! Шарик — ерунда, дешевка, наши эксперты смотрели. Будет вам на память. Сейчас нотариус введет вас в право наследования…

Действительно, едва я начал извиняться за нервный срыв, как в кабинете возник молодой еще человек. Чистое тебе «северное сияние»: блеск лысины, лак туфель, заколка для галстука и очки в тонкой золотой оправе. Вывалил на стол груду бумаг, показал, где расписаться, содрал двенадцать гривен пятьдесят копеек пошлины (хорошо хоть, деньги с собой были!), пожал мне руку и дематериализовался.

Я обалдело глядел на наследство.

— Что ж, поздравляю, — встал из-за стола подполковник, давая понять: аудиенция окончена. — Больше у меня к вам вопросов нет.

Ухожу, ухожу…

Дома я продемонстрировал шарик Наташке. Вместе с копией завещания. Первой ее фразой было «Ой, какая прелесть!». Затем Наталья осмотрела шарик внимательнее и уже более скептически. Вчиталась в текст завещания. А когда я, заикаясь и робея, пояснил, кто есть наш благодетель Скоморох-Кожемяка, — грянул гром.

— Лерка, рехнулся? На кой черт ты дал маньяку наш адрес?!

Я даже не обиделся. Вспомнил миролюбие подполковника.

Однако оправдываться пришлось больше получаса.

— Может, она антикварная? Дорогая? — поинтересовалась в финале супруга, сменив гнев на милость.

— Ага, как же! Тогда б с меня не двенадцать пятьдесят пошлины слупили!

Довод показался Наталье достаточно убедительным, и она потеряла к шарику всякий интерес. Явившийся из школы Денис повертел цацку в руках, скривился: «Фигня какая-то» — и ушел в свою комнату.

На серванте шарик смотрелся нелепо, поэтому я забросил его в ближайшую вазочку.

Пусть лежит.

5

— Там Денис из ящика эпистолу вытащил. — Наташка ткнула пальцем в телевизор, на котором белел длинный конверт. — Поминальную. Тебе, беженец ты наш! Интересуются, когда добежишь!..

Это была обычная для нашей семьи шутка.

Десять лет назад, когда мама с дедом собрались мотать в Штаты, я умудрился получить статус беженца. За компанию. Время перемен между уроками жизни: рок-н-ролл и Союз были уже мертвы, притворяясь живчиками, а мы — еще нет и тупо смотрели на ряды банок с хреном в «Гастрономах». Телевизор разливался кладбищенским соловьем, деньги мутировали в обои для сортиров. Мама силком вытащила нас с Натальей и шестилетним Дениской в Москву, в посольство США; мы проторчали там полдня, в жаре и толкучке, не имея возможности выйти даже на минуту. Анкеты, бланки, справки… Особенно ярко из общего контингента запомнилась грудастая баба-зоотехница, Арина Тихоновна Шапиро. Уроженка села Большие Варнаки, в цветастой шали и ситцевом сарафане с рюшами, она активно страдала от погромов. Всякий желающий мог слиться в сочувствии к Арине. Увы, жертву насилия слушали вяло, сочувствовать и вовсе отказывались, втайне завидуя несокрушимому здоровью: призрак медосмотра пугал многих. Уж не знаю почему. Дениска просился в туалет, хотел кушать; позже, когда мы уже покинем гостеприимное здание, он остановится у помойки во дворе и грустно скажет: «Кашей пахнет!» Представ наконец перед мрачным Ответственным Сотрудником Службы Иммиграции и Натурализации, озверевшим от многочасового собеседования с отъезжантами, я посочувствовал ему и себе. Вслух. Это был первый случай, когда моя болтливость оказалась кстати. «Вы собираетесь ехать?» — с интересом спросил Ответственный Сотрудник, внезапно став похожим на человека. Нет, честно ответил я. И поправился: думаю, что нет. Разве что танки на улицах… «Вас притесняли?» — у Ответственного Сотрудника пробился легкий, почти неуловимый акцент. Или просто намек. Нет, честно ответил я. И без рвения поправился: ну, не особенно… «А зачем вы тогда подали документы?!» — Ответственный Сотрудник наклонился ко мне, внимательно разглядывая мое лицо. Будто диковинную рыбу в аквариуме. Не знаю, честно ответил я. Мама очень просила, а дед старенький, его огорчать вредно. Вот и подал.

Все равно ведь не примете.

Снаружи, выслушав содержание нашей беседы, вся очередь дружно вынесла мне диагноз: дегенерат. И зря. Я обрел вожделенный ими статус, «в соответствии с разд. 207 (с) Закона США об Иммиграции и Национальности (INA), с учетом поправок…», а большинство из этих тертых, битых, заранее подготовленных к любым каверзам ходоков осталось с носом. С тех пор по сей день (слава заокеанской бюрократии!) я получаю регулярные напоминания: «Если вы в такой-то срок… будете лишены… ваши данные…»

«Поминальные эпистолы», — смеется Наташка.

Я дегенерат. Я выбрасываю эпистолы в мусорное ведро.

Беги, Лола, беги…

Совершенно не представляю, что буду делать за океаном. Жить на пособие? Кому я там нужен с моей профессией, вернее, с полным ее отсутствием?! Иногда, матеря жизнь за суету сует, втайне понимаю: иначе я уже просто не смогу существовать. Вода для пескаря, грязь для червяка — вот что значит для меня ежедневная беготня, грызня, дурацкая самодеятельность и посиделки с такими же бедолагами, как я. Отними — сдохну.

Думаю, патриотизмом здесь пахнет меньше всего.

Эгоизмом пахнет.

— Денис опять прогулял школу, — сказала Наташка. Я спиной чувствовал ее взгляд: напряженный, ожидающий. — Мне звонила завуч.

Пытаясь отмолчаться, прячу конверт в бюро. Делаю вид, будто роюсь в бумагах. Как назло, под руку не лезет ничего путного, кроме престарелого вирша, написанного к рождению сына. «Тили-бом, тили-бом, на ушах стоит роддом…» Бумага потерлась на сгибах, чернила выцвели.

Дела давно минувших дней…

— Ты совершенно не занимаешься ребенком. Вчера от него пахло пивом.

Вечерний моцион. Наташке надо скинуть напряжение дня. На самом деле Дениска не так уж плох. Учится нормально. Ходит на карате: я рядом с ним выгляжу тщедушным хлюпиком. Леонид Петрович, Денискин тренер, очень хорошо о нем отзывается. Пивом, значит? В его годы я пил за гаражами приторно-сладкую настойку «Клубничка», закусывая ломтиком «Докторской». А однажды, подгуляв в компании друзей-оболтусов, стал разбрасывать по двору пустые бутылки — в полной уверенности, что за ночь они лягут в борозду, взойдут и заколосятся.

Мне тоже завуч домой звонила.

— Ему через год поступать! А он сам не знает, чего хочет!

— Я тоже не знал…

Вот это зря. С женой, захотевшей выговориться, надо молчать. Как партизан. Как Аладдин в сказке. «И встретит тебя в подземелье женщина, ликом подобная матери твоей, крича „Сын! Сын мой!“ — но остерегись отвечать ей, ибо, ответив хоть слово, пропадешь и навеки останешься там…»

Теперь надолго. Когда придет Дениска, на его долю ничего не останется. Кроме курицы с остывшими макаронами. Все остальное получу я.

— Оно и видно! Посмотри на себя! Ты хочешь сыну такой же судьбы?

Наташка раскраснелась, глаза горят праведным гневом. Мы очень любим друг друга. Это правда. Мы оба очень любим Дениску. Это тоже правда.

Мы — все трое — слишком часто цепляемся острыми углами. От любви.

И это куда бóльшая правда, чем две предыдущие.

Сажусь на диван. Я знаю, что произойдет в ближайшие двадцать минут. Архитектоника пьесы, игранной тыщу раз. Экспозиция и завязка благополучно состоялись. Теперь: развитие действия, кульминация и развязка. Постановочный план утвержден худсоветом ныне, присно и вовеки веков, аминь. Главное — вовремя подавать реплики, терпеливо дожидаясь занавеса. Не пуская драму внутрь. Формально являясь участником, оставаться зрителем.

Китайская дребедень «шар-в-шаре». Шар в шарике, и в шарике, и еще в шаре…

Наследство.

Наташка включается сразу:

— С тобой когда-нибудь можно поговорить серьезно?!

Шутов хоронят за оградой

Акт I Явление первое

Столовая в квартире Смоляковых.

На заднем плане большое четырехстворчатое окно. Две створки посередине открыты. За ними, на заднике, изображен пейзаж, возможный только с третьего этажа: ветви цветущей акации и часть улицы, полускрытая листвой. Видна пластиковая вывеска «Вторая жизнь: дешевая одежда из Европы».

Валерий сидит в левом углу сцены, на диване. Откуда-то, вероятно, из чужой машины, слабо доносится «Ай-яй-яй, убили негра, убили…».

Наталья (нервно ходит по просцениуму, между столом и сервантом). Если ты приносишь деньги в дом…

Валерий. Наташ, не надо.

Наталья. …это не значит, что все остальное тебя не касается! Парень скоро жену в дом приведет! Вроде этой Насти! Или найдет другую шлюшку!

Валерий (потянувшись, машинально берет столовый нож, начинает крутить в руках). Почему обязательно шлюшку? И потом: рано ему еще. Хороший парень, напрасно ты… Ну, слегка разгильдяй. А кто в его возрасте уже определился с профессией?

Снаружи, в невидимой машине, добавляют громкость. Видимо, владелец скрашивает себе возню с ремонтом. Назойливое «Ай-яй-яй, убили негра, суки, замочили…» лезет в уши, заставляя ссорящихся людей говорить еще громче, перекрикивая музыку.

Верхний свет становится тусклым, будто в люстре погасли две лампочки из пяти.

Фигуры людей больше похожи на тени.

Наталья. Я! Я определилась! Я всегда знала, что хочу на филфак!

Валерий (заводясь). А толку? Ну, закончила. Ну, сидишь редактором за гроши. Великая победа!

Наталья. Я пишу! Я творческий работник!

Валерий. Да ладно! Пишет она… Ах, Наташенька, вот наброски Остапа Ибрагимовича «Как я бросил пить и стал депутатом!». Сделайте из них приличный мемуарчик к восьмому января! Творческий работник!

Наталья (резко останавливаясь). Какая же ты все-таки сволочь! Нет, какая же…

Света почти нет.

Блестит нож, вертясь в пальцах Валерия.

Очень громко: «Ай-яй-яй, убили негра…»

6

Когда Наташка наконец скисла, я обнаружил, что кручу в пальцах нож. Столовый. С прожженной ручкой из пластмассы. Очень даже недурственно кручу. Для такого колчерука, как я, разумеется. Лезвие подмигнуло солнечным (верней, электролампочным) зайчиком, напомнив давний эпизод, когда в ТЮЗе ставили Эдлиса, «Жажду над ручьем». О Франсуа Вийоне. Я тогда шабашил на полставки: фонограмму под заказ монтировал, а потом сидел на музыке. Это сейчас компакт-диск ткнул, и всех делов, а тогда ленту «Свема» ножничками, да ракорды цветные вклей, да следи, чтоб старенький «Юпитер» не зажевал в самый ответственный…

Премьера. Скучаю в будке за пультом. Сцена — как на ладони, зал тоже. Бью баклуши: знай-снимай с паузы, крути громкость, микшируй и снова вовремя на паузу ставь. Главное — не промахнуться. Мне их главный так и сказал перед началом: «Промахнешься — убью». И про сверхзадачу плести начал. А я его на хрен послал. Убьет он меня, Немирович драный, если я их бодягу наизусть знаю! Плюс партитурка рядышком, с ключевыми репликами. В общем, голый робот. И надо же: в зубах давно навязло, на генералках волком от тоски выл — а увлекся, как малолетка в первой кровати.

Одна из самых удачных сцен. Когда Франсуа в исполнении истерика Артема Тарасюка достал всех и банда собралась его резать. Рыжебородый статист первым выхватывает нож. Красиво — черный плащ крылом взлетает вверх, и из этого крыла (руки не видно!) прямо в луч прожектора высверкивает лезвие. Рыжебородый медленно идет на Артемку, крутя порхающий в пальцах нож — с виду жуткий тесак, а может, и не только с виду, я их режиссера знаю, он же фанат, он пропустит… Тарасюк пятится к рампе. Сейчас главарь банды должен схватить заранее поставленную у задника бочку и с ревом швырнуть ее в братву. Только главарь отчего-то запаздывает. Артемка у самой рампы, дальше отступать некуда. Еще шаг, жест, миг — и нож рыжебородого войдет ему в грудь. Ну же!.. Смесь ужаса и восторга. Взлетает мрачное крещендо «Чаконы» Ганса Найзидлера, с «подписанной» сзади грозой — рука машинально выводит громкость на максимум. Я там, в зале, со всеми, я смотрю, как впервые, я жду катарсиса…

Краем глаза замечаю: покраснев от натуги, главарь на арьерсцене с усилием вырывает над головой бочку. Юрка Литвин, бывший морской пехотинец, похож сейчас на Верещагина из «Белого солнца пустыни». Ваше благородие, госпожа Удача… Зачем пуп рвать, она ж пустая?! Рев главаря заглушает музыку к едрене фене, лютни не слышно, «Чакона» сдохла, одна гроза огрызается хриплым лаем грома. «Кореша», включая рыжебородого, шарахаются врассыпную, тараканами от хозяйского тапка. Перед рампой с грохотом разлетается в щепки бочка, из нее — чертова уйма песка… часть просыпается в зал, на ноги первому ряду…

Овации. Зал рукоплещет. Я — тоже, даже не заметив, когда успел снять звук и нажать «паузу». Здорово! Но странное чувство не дает покоя, отравляя катарсис. Да, театр. Да, пьеса. И тем не менее трудно отделаться от мысли: если бы рыжебородый все-таки зарезал Тарасюка — катарсис был бы полным! А он мог, я нутром чую — мог бы… Что за чушь в голову лезет?!

После премьеры выяснилось: утром не в меру ретивый пожарник насыпал в бочку-реквизит кучу своего противопожарного песка! Юрка Литвин, хватаясь то за спину, то за живот и ругаясь, как целый взвод морской пехоты, собрался набить пожарнику морду, но не нашел.

А чувство ущербности катарсиса я запомнил, наверное, на всю жизнь.

— …положи ножик, — сказала остывшая Наташка. — Порежешься.

Слушаюсь, мэм.

И этот проклятый сосед, с его машиной, сменил наконец волну. Настройки радио с полминуты ворчали, обнюхивая шкалу, пока из моря звуков не всплыл Михаил Щербаков:

…Неужто разговоры тебя, брат, не пресытили,

Когда весь мир вокруг — актеры,

а мы с тобой — простые зрители,

И кто-то там другой, над сценою,

давно пропел мои слова дрожащие

О том, как я люблю тебя, бесценная,

люблю тебя, дражайшая…

7

Благовещенский собор — понимаю.

Благовещенский базар — не понимаю. Никогда не пойму. Однофамильцы, ясное дело. И похожи: яркие, наляпистые. Наш собор, говорят, на дурном месте построен. То с него кресты валятся, то молния по кумполу шарахнет. Вот и базар: толкотня, гвалт, и никаких тебе благих вестей, кроме навязшего в зубах «Подходи-налетай!». Не люблю я их обоих.

От пищи духа до жрачки брюха — пять минут наискосок.

— Почем кинза?

— Сорок копеек пучок.

— Давай. И петрушки…

Если бы не стиральный порошок, в жизни бы сюда не пошел. Мало ли тихих базаров? Сумской, например. И к дому ближе. И пиво там в кафешке холодное. Темное «Монастырское» пополам со светлым в один бокал. Вобла… Словно отзвук восторженного мата: «Во!.. бла!.» И карман все время придерживать не надо. Зато тут порошок дешевле, м-мать его… Еще на старте семейного бытия подписал для жены шутейную грамоту. Обязуюсь, мол, то да се, менять носки, крутить мясорубку, включая походы на базар раз в неделю. По причине грубой физической силы и отсутствия тачки. Вона чем шутка обернулась…

— В-ва, дарагой, какой гранат! Ц-ц-ц! Счастье, не гранат!

— А уступить?

— Слюшай, мущин, куда уступить?! Зачем уступить! Вах! Обидеть хочешь?!

Ага, обидишь его, вахаббита. Ладно, беру два ядреных счастья. Один лопнул, в трещину кроваво-сочная мякоть прет. Толкаюсь мимо россыпей зелени, мимо штабелей яиц. Мимо желтых кур, бесстыже раздвинувших жирные ляжки. Окорочка, значит. Фламандский натюрморт кисти Ламме Гудзака. Нет, братцы-сестрицы, мне к выходу. Рюкзак на ходу завязал, застегнул, за спину кинул. Ненавижу тяжести в руках таскать. А на спине — милое дело.

Вьючное я животное.

— К-куды прешь?!

Куды надо, туды и пру. Ну, зацепили тебя пряжкой. Ну, смолчи: бывает, мол.

Нет, развякался.

Яблоки-груши на прилавках вдруг показались восковыми. С вмятинами от пальцев нерадивого бутафора. Петрушка с укропом — ткань на проволочках. Абхазец в кепке — плохо загримированный статист. Галдеж — фонограмма, вся в склейках. В косых лучах прожекторов пляшет пыль. Изнанка представления. Показанная зрителю, она разрушает магию.

— …льдь! Сельдь! Малосоленая…

Иду за порошком. Самую здоровую пачку возьму. Чтоб надолго хватило.

Когда, осчастливленный увесистым мешком «Бинго-автомат», выбирался на мост, — воронья лапка уцепила рукав. Над головой ветер драл когтями вывеску «Торгiвельний майданчик». Рюкзак упрямо сползал на задницу: надо снять, лямки подтянуть. Домой хочу. По Бурсацкому спуску, в метро. Домой. А тут — лапка.

— Погадать, абрикосовый? Всю правду скажу, на прошлое, на будущее, на любовь, на удачу…

Вот это «абрикосовый» меня доконало.

Молодая цыганка встряхнула цветастое полено, спавшее у нее на руках. Полено зашлось было со сна пронзительным воплем — и смолкло. Зачмокало, засопело… Не захотело помогать маме крутить толстого фраера. Или у цыган не фраер? Жаль, спросить не у кого: я из истории трудовых ромалэ только «Возвращение Будулая» изучил. С молдаванином Михаем Волонтиром в главной положительной роли.

— Ай, абрикосовый, Катя все знает, все ска…

Впервые увидел, как цыганки бледнеют. Щеки пеплом засыпало. Лоб — в синеву. Под левым глазом жилка ударила пульсом. Чуть ребенка в реку не швырнула. И бочком, бочком от меня.

Странный кураж поджег сердце. Будто окурок — мешковину декораций.

— Стой! Стой, говорю! Гадать будем!

Рукав ее блузки оказался тонким, но прочным.

— Пусти! Пусти, абрикосовый!

— Ах, абрикосовый? Все, значит, яхонтовые, все брильянтовые, а я абрикосовый?! Гадай, Катя! На!

Свободной рукой рванул из кармана червонец. Последний. Чуть не рассыпал мелочь.

— Пусти!

— Гадай! Кому сказано!

Тут старуха Изергиль подлетела. Юбки — радугой, в лошадиных, вывороченных зубах — темная палочка «More». Хорошо живут, кучерявые…

— Джя! Джя! — это она к молодой. Беги, мол.

Следом детвора: стайкой. Еще три бабы. Нет, четыре. И два мужика. Целый табор. Сейчас будут в небо уходить. Червонец в руке мокрым показался. Выпустил я Катину блузку. А кураж не гаснет. Все утреннее раздражение в одно сошлось. Не хочешь мне гадать, красивая? Будешь!

Темно кругом сделалось.

Уютно.

И твердый бархат кресла за спиной.

Шутов хоронят за оградой

Акт I Явление второе

Мост через реку, выше Благовещенского базара. На тротуаре сидит безногий нищий, рядом женщина торгует шнурками и средством от насекомых. Дальше — лотки с игрушками, сигаретами, батарейками для бытовой техники. Возле арки, ведущей к оптово-промышленным рядам, толпа цыган окружает Валерия Смолякова. На заднике блестит купол колокольни и темно-синий плакат рекламы «Winston: скажешь, у меня нет вкуса?!»

Девица с плаката, похожая на скурвившуюся Золушку, строит зрителю глазки.

1-й цыган (набычась). Зачем кричишь? Зачем держишь? Разойдемся по-хорошему…

Валерий закидывает рюкзак повыше, спиной пятясь на авансцену. Ярко-красный рюкзак с белой надписью «Marlboro» собирает на себя внимание, мешая отвести взгляд. Цыгане как приклеенные движутся следом. Галдят дети. Поверх гомона, из турели малых колонок, размещенных высоко, у самых падуг, медленно возникает знакомая по фильму «Табор уходит в небо» мелодия. «Я умираю, мама» в исполнении Тахира Боброва.

Остро вспыхивает, захлебываясь, соло гитары, чуть позже — плачущий голос.

1-й цыган. Разойдемся, да?

Валерий. Пусть гадает! Я ей ручку позолочу!

2-й цыган (монотонно, без интонаций). Хочешь, денег дам? Хочешь? Денег…

Старуха. Катька дура! Дура! Слепая дура…

Валерий (близясь к истерике). Гадай! Что было?! Что будет?

Старуха. Ой дура… ведь видела же!..

Валерий. Что?!

Гаснет рампа. Левый выносной прожектор берет в круг двоих: Валерия и 1-го цыгана. Остальные люди становятся безликой массой. Из кулис добавляются статисты, растворяются во тьме, наполняя пространство дыханием.

Издалека плачет скрипка.

В зале, у боковой двери, тускло светится оранжевый плафон с надписью «Аварийный выход».

1-й цыган. Отпусти девку…

Валерий (скидывает рюкзак к ногам, долго хохочет). Я что, держу? Держу?! Я?!

1-й цыган. Отпусти… Возьми меня.

Валерий. Спляши, кудрявый! Спляши мне! Тогда отпущу! Все пляшите! Все!!!

Мелодия плавно переходит в плясовую. Тонкие, резкие лучи «пистолетов», затененных цветными фильтрами, шарят по толпе. В их мелькании люди начинают двигаться: топают, шевелят руками. В такт музыке — нервно, зло — кричит младенец на руках танцующей Катьки. Толпа статистов пляшет: со скучной неистовостью. Калейдоскоп бликов, взмахов, жестов. Языками пламени бьются алые рубахи, создавая иллюзию адского костра. Стихия пляски постепенно захватывает всю сцену, кроме оазиса неподвижности вокруг Валерия. Он напоминает гвоздь в кипятке.

Кое-кто из танцоров падает, продолжая дергаться на полу.

1-й цыган — растерзанный, хромающий — не прекращая пляски, как заведенный, вырывается из общей массы. Падает на колени. Вздрагивая от навязанного ритма, ползет к Валерию.

В музыке возникают жесткие, металлические диссонансы.

1-й цыган. П-пусти… пусти-и-и!..

Валерий смеется и начинает бить цыгана ногами.

Один за другим гаснут «пистолеты». Остается один: густо-красный.

8

— Что? Что случилось?

— Да цыганва, м-мать их… Пацана одного на бабки поставить хотели. Набежали, с-саранча: дай, погадаю! Позолоти ручку! А пацан, блин, крутой…

— Так им и надо! Кто б всю ихнюю породу…

— Та вы, товарышу сержант, спизнылысь! Усе, гаплык…

Я обернулся уже у самого входа в метро. Рюкзак, подхваченный наспех, немилосердно оттягивал левое плечо. На мосту расходились люди, Бурсацкий спуск выглядел тихим и ленивым, словно объевшийся кроликами удав. На ступеньках Академии культуры толстоногие студентки громко обсуждали какую-то «лярву Светку». Никто не гнался за мной. Никто меня не преследовал. А мне по-прежнему хотелось бежать.

На станции царила прохлада.

Поезд пришел сразу.

Выйдя на Пушкинской, я взял пива в окошке кафе «Тайфун» и присел за крайний столик. Спокойно, Валера. Спокойно. Самое удивительное, что подобные уговоры оказались нужны, как мертвому припарки. Я чувствовал себя вполне спокойно, и это было чудней всего. Тогда, скандаля в столовой с Наташкой, я вообще не заметил странного надлома сознания. Прошло мимо, вскользь; выпало из памяти, едва успев туда нырнуть. А сейчас я помнил все.

Сцену.

Прожектора.

Тщательно поставленную пляску. Сколько ж на нее репетиций угробили?..

И себя помнил. Не на сцене. Нет. В зале. Пятый ряд, третье место направо от прохода. Премьера, наверное, — полный аншлаг, яблоку некуда упасть. Плечи соседей, мощный, коротко стриженный затылок впереди. Тетка-капельдинер притулилась сбоку, на табурете, под «Аварийным выходом» — смотрит, затаив дыхание. И я смотрю. И все смотрят. А на сцене…

Нет, не я.

Не-Я, Тот-Кто-На-Сцене.

Пиво набухло над краем бокала. Лихой картуз пены: набекрень. Мама моя родная, твой сын сошел с ума! Двадцать минут назад я чуть было не забил до смерти случайного цыгана… Я. Тихий, местами трусливый. Безобидный. Даже доноса ни разу не написал. Даже анонимки. Дрался только в школе: дважды. Оба раза неудачно. Скучный, по пьяни сентиментальный человек, склонный к рефлексии и кухонным протестам, я бил человека ногами. На улице. На глазах у толпы… Делаю машинальный глоток: пиво горчит, но в целом приемлемо. Не верю, как говорил крутой братан Станиславский. Не верю. Вся катавасия, случившаяся у базара, вспоминалась ярко, остро и искусственно — как память о спектакле. Где все понарошку. Где Гамлеты встают, Офелии сплетничают в уборной, а Ромео, сняв повешенное в первом акте ружье, если и стреляет, то сигаретку у графа Париса. Что помнилось всерьез — я-зритель в темном зале. Завороженно гляжу на сцену, боясь дышать. Сейчас там случится такое!.. такое!.. и вспыхнет катарсис, потрясение, восторг, руки обожжет хлопками, аплодисментами, овацией!..

В душе пивной пеной вместо страха или возбуждения оседало разочарование.

Катарсис не состоялся.

— У вас прикурить не найдется?

— Найдется.

Вместо спичек рука нашарила теплый-теплый, почти горячий шарик. Резной. Вынув наследство, я поднес его к глазам. Так… Эту штуку я с собой на базар не брал. Она лежала дома, в вазочке. Эту штуку. Не брал. Я. Черт возьми, я хотел, я искренне желал испугаться — и не мог! Не получалось. Зритель не может пугаться. Зритель всегда в безопасности. Шар-в-шаре, и в шаре, и в шарике… Теряясь в тончайшей, ювелирно точной резьбе, за глубиной костяных граней тускло блестела звездочка. Или глаз. Или еще что — не разобрать. Густо-красная, похожая на каплю томатного сока. Кажется, раньше она была бордовой. Или сиреневой.

Забыл.

— Вам плохо?

— Мне? Нет… извините…

Домой я пошел дворами. Долго стоял у помойки, привлекая внимание кучки насторожившихся бомжей. При виде рюкзака и прилично одетого человека, бывшего слегка не в себе, они сделали стойку, часто-часто дыша перегаром. Как выяснилось, зря.

Человек вынул дурацкий шарик. Повертел в пальцах.

Сунул обратно в карман.

Исчез за гаражами.

9

Самый стабильный заработок дают самые идиотские проекты. У доброго боженьки все в порядке с чувством юмора. Зато у меня — не очень. Я уже давно не улыбаюсь, видя в школьных фойе, рядом с объявлением о родительском собрании и рекламой курсов рукопашного боя, афишу «Голубой волшебник газ». Внизу, под «Автор-исполнитель В. Смоляков», набрано красным курсивом «Явка младших классов обязательна». Вот с воплями и гиканьем в актовый зал набивается малышня, по бокам озабоченным конвоем выстраиваются учителя, и я, любимый, варварски подыгрывая себе на гитаре, пою с эстрадки на мотив приснопамятных «Утят»:

— Голубой волшебник газ

Есть у вас и есть у нас,

Есть у вас и есть у нас

Волшебник газ!..

А потом на скорбном примере двух мышей-рэкетиров и одного кота Леопольда излагаю популярно, как пользоваться плитой и колонкой. Куда звонить по номеру «04». В каких случаях. С шуточками-прибауточками. С моралитэ, достойными Стивена Кинга: «Маленькая девочка услышала запах газа, но не сказала об этом маме. И вот темной-темной ночью…»

— В доме восемь дробь шестнадцать

Кот живет,

Этот кот утечки газа

Не дает…

Когда я ухожу, учителя благодарят. Они всегда благодарят. Как мне кажется, искренне. Просят заходить в следующем году. А у заведующей местной столовой можно купить по дешевке мясо и молочные продукты. Еще ватрушки с творогом. В принципе, Управление газового хозяйства требует, дабы я просвещал детишек «поклассно». Не больше тридцати человек за раз, для лучшей усвояемости. Но тогда я рехнусь окончательно. Слава очковтирательству! — начальство «голубого волшебника» и директора школ закрывают глаза на то, что в среде массовиков-затейников с вульгарной ухмылочкой именуется «кидать палки». Делаешь один концерт, а в отчете ставишь пять палочек. Дескать, пять классов обслужил. Чисто конкретно, не оптом, а в розницу. Зато платит Управление регулярно. Иногда думается: так они отмывают наркомиллионы. Или отрабатывают гранты фондов пропаганды сексуальных меньшинств.

Когда меня заберут в психушку, я всех психов научу правильно открывать вентиль.

Услышав взрыв, знайте: это я.

…гость пришел в среду. Вечером. Наташка возилась на кухне, грохоча сковородками. Пахло карпом, жаренным в кляре. Еще пахло луком, нарезанным тоненькими колечками: размять пальцами, чтоб пустил сок, постное маслице, капелька уксуса, щепоть сахара, перец… И чекушка «Охотничьей» в холодильнике. Я валялся на диване с книжкой в руках, предвкушая таинства вечерней кулинарии. Это тоже старая привычка, связанная с ритмом работы вольного художника: завтрак на бегу, обед галопом и полновесный, из трех блюд, ужин. Зачастую глубокой ночью. Ненавижу тех, кто предлагает мне ужин отдать врагу. Нет у меня таких врагов, кроме гадов-советчиков.

Но и им я ужин не отдам.

Звонок глухо брызнул трелью. «Лерка, открой! — крикнула Наташка. — Это, наверное, Денис!» Сунув ноги в шлепанцы, я поплелся в коридор. Втайне радуясь: сын редко приходил домой к ужину, предпочитая утаптывать асфальт в компании однолеток. И через минуту проклял свою лень, из-за которой так и не удосужился вставить дверной глазок.

На лестничной площадке топтались двое громил. Кожаные куртки, шарфы из мохера. (По нонешней теплыни в таком «прикиде» упреешь в два счета. Но ничего не попишешь — форма одежды обязывает!) У обоих чернявый ежик начинается над бровями и шустро катится назад, погребая узенький рубеж лба. Тупое дружелюбие взглядов. Шкаф-Вася с Нижней Гиевки рядом с ними выглядел бы дистрофиком. Очень захотелось иметь помповое ружье. С картечью. Или бомбарду. Выкатываешь на позицию и под бодрый марш «Голубой волшебник газ»…

— Вы к кому?

— Добрейший денечек, Валерий Яковлевич! — приятным баритоном донеслось из-за «сладкой парочки». — Я к вам. Можно?

Голиафы раздвинулись, пропуская вперед крохотного, прилично одетого старичка. Очень прилично. Особенно мне понравился галстук. И шляпа. Мало кто способен так изысканно приподнять шляпу, явившись на ночь глядя в дом незнакомого человека.

— Э-э-э… А, собственно, по какому поводу?

Когда нервничаю, голос становится гнусно-сварливым.

— По поводу досадного инцидента. Имевшего место в прошлую субботу у Благовещенского базара.

— Вы… вы из милиции?

— Вы поражаете меня, Валерий Яковлевич. Я похож на работника органов? В данном случае я, скорее… м-м-м… представитель виноватой стороны. Имеющий полномочия уладить конфликт. Впрочем, если вам угодно, мы можем говорить здесь, на площадке.

На цыгана он был похож, как я на Майю Плисецкую. Даже меньше.

Адвокат? Всем табором нанимали?!

— Н-нет… н-не надо. Заходите…

Он зашел один. Долго возился в коридоре, снимая туфли. Я с подозрительной услужливостью сунул старичку тапки. Ч-черт, один порванный!.. Стыдно. И шляпу некуда повесить. Чувствуя себя лакеем, пытающимся без протекции устроиться к князю Потемкину, примостил шляпу на краешек вешалки — старинной, еще дедовской, с завитушками-вензельками, но разбитой по самое не могу.

Из кухни ударил ритуальный бубен:

— Денис! А хлеба купить? Почему я вечно должна…

— Это не Денис, Наташа. Это ко мне.

— Кто?

— Цыганский барон!

Ну кто меня за язык дергал?!

Старичок смеялся на редкость вкусно. Прыгали очки в тонкой оправе. Платочек из батиста промокал уголки губ. Бегали, веселясь, морщинки. И пахло дорогим одеколоном, забивая даже чад жареной рыбы.

— Вы весьма остроумны, Валерий Яковлевич. И наблюдательны. По рюмочке?

Откуда он извлек бутылку? Загадка. Я пригляделся. Рот наполнился слюной, как у собачки Павлова. «Юбилейный», выдержка и цена примерно одинаковы. Если выдержку считать в годах, а цену — в баксах.

— Прошу в комнату…

Внимательно следя, чтобы в рюмках не оказалось дохлого пруссака (были случаи!), наскоро сервирую стол. В комнату заглядывает Наташа, мигом проникаясь расположением к импозантному старичку. Он не по летам бодро вскакивает с продавленного кресла. Целует моей жене ручку — по-гусарски, у запястья. Представляется Вольдемаром Павловичем, хотя ожидалось что-то вроде брата Жемчужного. Категорически отказывается ужинать: надолго не задержу, коньячку для плезира и баста, обсудить мелочи… Наташка цветет. Поглядывает на меня: такие знакомые? откуда?! Я ничего не рассказывал ей о цыганах на базаре. Я ей вообще ничего не рассказывал.

Зачем?

«А громилы скучают на лестнице, — мелькает невпопад. — Вынести по чарке?»

— Итак, — начинает понятливый Вольдемар Павлович, едва Наташка выходит. — Целью моего визита является загладить неприятный осадок, вполне способный остаться у вас, Валерий Яковлевич…

Он внимательно смотрит мне в лицо. Залпом, варварски опрокидывает рюмку, которую грел в ладошке. Я вдруг понимаю: он боится. Он нервничает. Сильно, до озноба, до мокрых подмышек. Цыганский барон Вольдемар не знает, как со мной разговаривать. Отсюда замашки дореволюционного юриста.

— Валерий Яковлевич, давайте начистоту?

Слабо киваю. Начистоту — значит, начистоту.

— Я старше вас, Валерочка. Я намного старше вас. И очень прошу вас: простите им. Катерина еще очень юная… Она просто не успела. И Федька, дурак, поспешил влезть. Вы его правильно отвозили. Жаль, мало.

Он наклоняется ко мне. Близко. Я вижу припудренные мешки под глазами.

Шевелятся сухие, будто лакированные губы.

— Они до сих пор… иногда…

— Что — иногда?!

— Танцуют. Идут по улице и вдруг… Вы простите их, хорошо? Оставьте в покое. А я, со своей стороны…

Короткий, небрежный щелчок пальцами. В ответ слышен стук отворившейся двери. Когда я с ужасом понимаю, что дверь открыли снаружи, один из громил уже входит в комнату. С новеньким «дипломатом» в лапе. Откидывается крышка.

Какие-то бумаги…

— Это дарственная, Валерочка. — Громила растворяется под гул Вольдемарова баритона. — Все честь по чести, все заверено. Знаете платную автостоянку возле Политеха?

— Знаю.

— Там стоит «хонда». Цвет «металлик». Спросите у сторожа, он покажет. Машина ваша. Здесь все записано: номер, прочее… Мы могли бы выбрать и подороже, но тогда это привлекло бы внимание. Вы понимаете меня? Машину можете держать на стоянке сколько угодно. Хоть круглый год. Там блок гаражей… Это тоже оплачено. У вас есть права?

— Нет…

— Но водить вы умеете?

Чувствую себя Алисой в Стране Великанов. Или Джеком-Потрошителем в Зазеркалье. Очень плохо я себя чувствую.

— Нет. Жена умеет. Ее отец научил… Только на права никак не соберется сдать.

— Запишите мне данные ее паспорта. Через недельку вам позвонят, скажут, куда идти сдавать. Раньше не могу, извините…

Когда я провожал Вольдемара Павловича, на лестничной клетке обнаружился мой сын. Денис стоял на последней ступеньке, обалдело глядя на громил, сомкнувших плечи.

— Папа! Они меня не пускают! Домой! Не пускают! — И тоном ниже: — Говорят, ты очень занят…

Тот громила, что заносил «дипломат», поймал беглый взгляд старичка. Сгорбился. Повернулся к пышущему гневом Денису.

— Хочешь дать мне в рожу? — спросил громила. — Давай.

— Вы простите их, Валерий Яковлевич, — сказал старичок, непонятно кого имея в виду. — Ладно?

Я был очень рад, когда Денис отказался.

А я — согласился.

10

Поначалу, когда принес сюда первый заказ на афиши, даже и не думал, что знакомство с директором «Блиц-Пресс КПК» может оказаться полезным. Казалось бы, что нам Гекуба и что мы Гекубе? Ан нет! Пять процентов посреднику от суммы добытого заказа — не кот начихал. Плюс бесплатные визитки. Вот сейчас жена сосватала брошюру некоего Ф. М. Варенца «Тысяча километров по Пслу, или Туда и обратно». В их издательстве эту муть завернули, хотя автор грозился «за свой счет». Видимо, брезгливость победила. Что ж, тем лучше. Комиссионные за «километры по Пслу» выйдут явно побольше Наташкиного гонорара за редактуру. И пусть печатается «в авторской редакции», согласно желанию малопочтенного господина Варенца.

Из офиса «Блиц-Пресса» я вышел в благостном расположении духа: считай, на ровном месте полторы сотни срубил. Оное расположение еще не успело измениться, когда рядом мягко притормозила черная «Волга». Опустилось тонированное стекло.

— Добрый день, Валерий Яковлевич.

Подполковник Качка в собственном соку. Чуяло сердце: неладно дело с баронской «хондой». Вроде все бумаги в порядке. И сама машина — не новье, но в очень приличном состоянии. Жена вокруг стоянки объехала, на место поставила — а глаза прямо светятся. Мигом помчалась документы на права подавать, по наводке Вольдемара-благодетеля. У Дениски вообще челюсть отпала, когда узнал. «Ну, батя! Ну!.. Cool!!! А я-то думал…» И немедленно тоже на права сдавать намылился. Труднее всего было правдоподобно объяснить, за какие-такие дела мне эта «хонда» досталась. Пришлось рассказать почти правду. Мол, обжулить хотели, да не вышло. Теперь боятся, что в суд на них подам, — решили откупиться. Кажется, Наталья до конца не поверила — ну на сколько меня обжулить можно?! — но допытываться не стала.

А подарок-то, выходит, «троянским конем» оказался. Краденая небось тачка…

— Здравствуйте, Матвей Андреевич. По мою душу?

Улыбка вышла кривая. Все недавнее благодушие разом кануло в тартарары.

— Можно и так сказать, — получаю в ответ отеческий прищур. — У вас часок-другой найдется? Засядем где-нибудь, пивка возьмем?..

Интересное предложение. По кружечке и без протокола? Или хитрит Качка? Разомлеет подозреваемый, расслабится… Да к черту! Что я, жулик?! Подозревал бы — в кабинет вызвал. Повесткой. Кстати, он ведь следователь по особо важным. Старший. Тоже мне, «особо важное дело» — машина краденая! Если она вообще краденая.

— Найдется. С удовольствием.

— Тогда садитесь. Знаю я один чудный подвальчик… И от вас недалеко.

Устраиваюсь на заднем сиденье. В салоне — запах кожи и хорошего табака. Едем в центр. Молчим. Качка время от времени косится на меня, но разговор начинать не спешит. Может, при водителе не хочет?

«Чудный подвальчик» обнаружился на Маяковского, возле Сумского рынка. Машину Матвей Андреевич отпустил, и мы чинно спустились в полутемный бар. Людей внутри не оказалось вовсе, из колонок ностальгировал усталый блюзмэн, судя по голосу — негр. Интим, прохлада, аккуратные столики. Действительно уютно.

К нам сразу подскочила нимфетка-официантка с бэджем «Светлана» на форменной жилетке. Вручила меню. Надо же, и цены вполне божеские. Странно, что я этого места раньше не знал.

— Вы какое будете? Светлое? Темное?

— «Золотую Эру».

— А я «Славутич». Светочка! Еще чипсы с беконом и пару бутербродов с балычком!

Заказ принесли на удивление быстро.

— Знаете, Валерий Яковлевич, я и сам в недоумении: зачем вас сюда пригласил? Ну, пиво — это святое. — Качка кривит губы в плохой, болезненной усмешке. — Наверное, просто поделиться не с кем. Коллеги не поймут. Разве что вы. Странная история выходит с нашим Скоморохом. Признание есть, вещдоки в наличии, свидетельские показания — тоже. Преступник был смертельно ранен при задержании и умер в больнице. Суда, соответственно, не будет, дело можно закрывать. Да оно, считайте, уже закрыто. И все-таки…

Выходит, он не насчет цыганской «хонды». Ф-фух, полегчало!

— Этот красавец Кожемяка у нас и раньше проходил. Лет десять назад. Свидетелем. То-то, думаю, откуда мне его физия знакома? Было одно дело, полный «глухарь». Я еще с капитанскими звездочками хаживал… Вроде к разному привык, задубел сердцем, но до сих пор как вспомню — мороз по коже. Три случая. В общей сложности девять трупов за неделю. И ни единой зацепки! Расчлененка без мотивов. Некоторые части тел вообще не нашли. На останках — следы когтей, зубов… Нет у нас таких зверюг! Нет и не было! Тем более в городе. Так вот, Кожемяка в двух случаях из трех свидетелем проходил. Ничего толком не видел, правда. Хотя теперь думаю: врал. Видел он. Может, тогда и подвинулся, на почве стресса. Потом, через год, его, кстати, за ерунду сцапали — мелкое мошенничество. Штрафом отделался…

Качка помолчал. В два глотка допил пиво. Кликнул официантку, заказал еще. Я жевал бутерброд с балыком, но после рассказа подполковника не чувствовал вкуса. Похоже, это только прелюдия. Цветочки.

— Как думаете, это он сам и был? Скоморох? Тогда?! — с надеждой качнулся вперед Матвей Андреевич. Словно рассчитывал, что я ему отвечу. И фотографии предоставлю: Кожемяка грызет руку потерпевшего. — Хотя… Он потом еще дважды свидетелем проходил. Черт, и как никто ничего не заподозрил?! К нему смерть прямо липнет. Лет семь… или восемь?.. а, неважно! Артист один под трамвай ночью попал. Ну где он в три часа ночи трамвай нашел?! А позже свидетель сыскался.

— Кожемяка?

— Он самый.

— А артист откуда? Наш, местный?!

— Местный. Театр-студия «У виадука».

Я знал, о ком говорит подполковник. С Лешей Сайкиным, нелепо погибшим под колесами, мы были знакомы. И в газетах писали. Правду говорят, что наш город — большая деревня. Все друг друга знают. А случай был действительно странный. Уж не Скоморох ли Лешку под колеса толкнул?!

И будто в ответ, сквозь сигаретный дым:

— …еще было. Двое наркоманов прохожего зарезали. Опять — единственный свидетель. Но там у него чистое алиби. Нарков через день взяли, они признались… Ну вот скажите: разве может такое с нормальным человеком все время приключаться? Как убийство — он тут как тут. Свидетель. Нутром чует, на запах идет. Приходит и смотрит. Нет, уверен: он давно на этом свихнулся. Простите, я говорил уже…

Во рту пересохло. Следуя примеру Качки, спрашиваю себе еще пива.

— …выяснили: два лишних покойника за ним. Из неопознанных. Сам в признании написал. И исповедаться успел, попа в больницу затребовал. С-скотина! В аду ему гореть, в пекле! Хоть наизнанку кайся… Двенадцать жертв за четыре года. Всякий раз наособицу. Вот, когда брали его — стихи «живца» читать заставлял. Из «Отелло». Спасибо, кстати, за подсказку. А с другими… — Качка беззвучно жует губами, собираясь с мыслями. — Подростка из лицея возле церкви прикончил. В Молодежном парке. Там райотдел в трех шагах — не побоялся. Ни Бога, значит, ни нас. Утром убитого нашли. Батюшка на службу приехал, а тут — труп. Сидит под кленом, задушенный. На голове — колпак с бубенчиками, в руке — погремушка, а рядом зачем-то три дворняги бродячие привязаны. Воют…

— Мишель Гельдерод, «Эскориал».

— Что?

Он даже вздрогнул от неожиданности. Молчал, понимаешь, Валерий свет Яковлевич, молчал — и выдал.

— Мишель Гельдерод, бельгийский драматург. Пьеса «Эскориал». Там король сажает шута на свой трон, заставляет признаться в любви к покойной королеве, а потом приказывает палачу его удавить. И это все под церковные колокола и вой собак. Жутковатая сцена. Даже в театре. А в жизни…

Меня передернуло. Едва пиво не расплескал.

Ясно вспомнилось: гастроли Рижского академического, и Будрас, уже старый, больной, в роли короля-садиста, сорванным голосом шепчет в замерший зал: «Разве святые таинства предназначены для шутов? Пойдем, выполним святой долг!» В глазах Будраса слезы, настоящие, без дураков, а за спиной его Человек-в-красном навалился на шута Фолиаля и душит, душит, молча, беззвучно, бесстрастно…

— Верно, сходится! — В глазах подполковника зажегся огонек азарта. — А ну-ка, ну-ка, давайте: я вам рассказываю, а вы угадываете!

— Ну, знаете… Я не энциклопедия. Мало ли что маньяку в башку треснет?

— Но дважды угадали?! «Отелло» и этот… «Эскориал». Два из двух — отличный результат, не находите? Итак, убита молодая женщина. Сексуального насилия не было. Скоморох ударил ее по голове, оглушил, связал и с камнем на шее бросил в воду. Что делал раньше — неизвестно. Никаких необычных предметов на месте преступления не обнаружено.

— А лодки там не было?

— Лодки?.. Нет. Он столкнул жертву с берега, это точно.

Развожу руками.

— Тогда не знаю. Была бы лодка — мог бы предположить «Му-му». Или «Из-за острова на стрежень…»

«Му-му» Матвей Андреевич проглотил. Запил пивом. А мне стало стыдно: человек всерьез спрашивает, а я со своими хохмами… Да еще на такую тему. «Есть вещи настолько серьезные, что по их поводу можно только шутить». Станислав Ежи Лец. Вот она, моя гнилая сущность интеллигента: к любому случаю найти подходящую цитату и спрятаться за ней. Типа «А отвечать кто будет?» — «Пушкин!»

— Ладно, продолжим. Сомневаюсь, правда, что есть такая пьеса… В общем, дело было в подвале дома, предназначенного под снос. Скоморох привязал две жертвы к батарее рядом с газовым баллоном, открыл вентиль, бросил что-то горящее и ушел.

— Сигарету. Сигарету он бросил горящую.

— Вы уверены? Почему?

— Потому что эту пьесу я знаю. Она в ТЮЗе шла. Алексей Дударев, «Порог», из жизни бомжей. Бывший афганец, крепко подвинутый после Кандагара, привязывает двоих доморощенных «борцов с гнилью» возле баллона… Только по пьесе взрыв успели предотвратить. А в исполнении Скомороха, насколько понимаю, — нет.

— Увы, — сумрачно кивает старший следователь. — Вам бы, Валерий Яковлевич, в «Что? Где? Когда?» играть… Выходит, он с жертвами спектакли разыгрывал?

— Выходит, что так.

— Ладно, давайте еще один случай, контрольный. Вот вам совсем уж «экзотика». Трупы троих молодых мужчин были обнаружены в заброшенном частном доме. В левой глазнице каждого находилась проникшая в мозг стрела от спортивного лука, которая и явилась причиной смерти. — Матвей Андреевич, казалось, дословно цитировал протокол осмотра места преступления. — Трупы были накрыты покрывалом шерстяной ткани, частично распущенным.

— Достаточно. Антонио Буэро Вальехо «Она ткала свои мечты». Сцена возвращения Одиссея на Итаку и убийства женихов.

— Погодите! Вальехо — это художник! Или он…

— Художник — Борис Вальехо. А пьесу написал Антонио Буэро Вальехо.

— Ясно. В другой раз не стану спорить с профессионалом, — неожиданно усмехается Качка. — В целом, можно считать, картина ясна. Каждое преступление Скомороха — это… гм… инсценировка пьесы, где в финале происходит убийство. Спасибо вам большое, Валерий Яковлевич. Могу только еще раз повторить: жаль, что мы не были знакомы раньше. Это ж надо: маньяк-театрал! Призрак в опере! Не дай Бог, повторится — непременно к вам обращусь. За консультациями.

Так и не понял, шутит ли он.

— Вот вам моя визитка, на всякий случай. Искренне надеюсь, что она вам, в свою очередь, не понадобится. Но если что, то всегда рад.

«Будете у нас на Колыме — заезжайте…»

Я сделал заранее обреченную на неудачу попытку расплатиться по счету, но Матвей Андреевич пресек ее в самом зародыше. На улице мы распрощались, и каждый пошел своей дорогой.

Тогда я искренне думал, что больше не встречусь с подполковником, носящим смешную фамилию Качка.

11

Поворотный круг заело. Выгородку тряхнуло, Пашка Качалов — с такой фамилией он трижды проваливался в театральный! — пошел матом не по тексту. Наконец дощатый стол и три лавки укатили вправо, освобождая место для драки.

— Мерзавец! Мне режет плечо! — подала реплику Лапочка. Вообще-то она не Лапочка, а Эльвира (если по роли) или Виктория Сергеевна Черныш (если по паспорту), но эту маленькую, пухленькую, разбитную травестишку никто иначе как Лапочкой не звал. Говорят, были основания. Не знаю, не проверял. Хотя однажды хотелось. Всю жизнь играя Гаврошей, Трубачей-на-Площади, Юных Барабанщиков и прочих Малышей-при-Карлсонах, наша Лапочка мытьем-катаньем умудрилась прорваться в «Последнюю женщину сеньора Хуана». Этой самой Эльвирой, супружницей знаменитого сердцееда.

Хорошая роль.

Выигрышная, если подать с умом.

Вот как сейчас: будучи привязанной к каминной решетке, приспустить платье с левого плечика, прогнуться, отчетливо обозначив бюст… И чуть-чуть хрипотцы в мальчишеский голос. Какие наши годы?!

— Спокойно, сеньора. — Пашка закончил материться, завершив пассаж виртуозным зигзагом. Нагнулся. Проверил узлы, по ходу дела смачно чмокнув Лапочку в плечико.

Люблю, когда режиссер спит на прогоне. Или это такая задумка?

— Спокойно. Сейчас вернутся ребята, и идите себе на все четыре стороны.

Я скучал в пятом ряду, ожидая конца репетиции. Работенка у меня сегодня была — не бей лежачего. И собственно к местному «репету» не имела никакого отношения. Сейчас ребята вернутся, крутанут финал, я покалякаю с ними за жизнь минут пять и начну бродить по пустой сцене. С умным выражением лица. За те бабки, которые мне пообещал Арнольдыч, лицо само делается умным.

Как у шимпанзе в зоопарке.

У Арнольдыча срывалось шоу звезды местного значения. Звезда сверкала «под фанеру», основную нагрузку тащил знойный кордебалет, гей-мансы-перформансы, трудяга-осветитель и спецприбамбасы — а перед самым приездом выяснилось, что часть вышеупомянутых прибамбасов на нашей сцене не катит. Геи катят, мансы пляшут, а «римские свечи» ни в какую. Кордебалет с ножками — да, а «чертово колесо» — ни за что. Еще зал подожгут. Звезда тускнела на глазах, пролетая на голой «фанере» и вялой сексапильности. «Спасай, Валерик! — Арнольдыч стал похож на верблюда, лишившегося горба и надежды на оазис. — У тебя золотое сердце!» Я согласился. Что да, то да. «Пошурши там, Валерик! Вот раскладочка, глянешь. Висячки подчеркнуты, если знак вопроса, значит, наплевать и обойтись! Спасай, родимчик!»

Дальше мы около часа спорили: за какую сумму я спасу звезду? Это было мое Бородино и Ватерлоо Арнольдыча. Или наоборот. Я трижды напоминал старику, что родимчик не спасает, а хватает. Старик упирался, грозясь валидолом. Железный старик. Чугунный.

Но бабки я выгрыз зубами.

За кулисами громыхнул топот и звон. Поворотный круг дернулся в судороге. Спотыкаясь и бестолково размахивая гнутыми шпагами, взгляду явились Дон Хуан с враждебными сеньору мачо. Звукооператор проспал, но выправился: колонки невпопад взвились джазово-тревожным «Аранхуэсом», но после краткой прелюдии биг-бэнд Дэвида Метью выровнял темп, раскрутив «Spain» Кориа. Ударник, свинг, иглы синкоп… У меня есть этот диск, еще виниловый. Люблю. На фоне музыки актеры с их ковыряльниками смотрелись бледной спирохетой.

— Стоп! Стоп! Звук с начала!

Уже без круга, на собственных ножках, народ выбрел к исходным позициям. По новой грянул «Аранхуэс», Дон Хуан приступил к чудесам потасовки, мучаясь одышкой. «Гнилой Жан-Маризм», как смеялся мой препод сцен-движения. А ведь это кульминация. Это, считай, финал. Провалят пьесу, и весь им МХАТ. Глядя на творящееся безобразие, я вдруг отчетливо представил себе кино. Нет, лучше реальность. Нижний зал гостиницы. Пахнет кислятиной из подвалов и горелым жарким. К каминной решетке намертво прикручены две женщины: молоденькая служанка, готовая сдохнуть за старого сеньора, чей язык острее шпаги, а шпага быстрее молнии, — и жена означенного сеньора, усталая, скитающаяся за блудным мужем по дорогам Испании, чтобы любить или убить. Бой одного с тремя. А у решетки медлит безликий соглядатай, готовый в любую минуту перерезать женщинам глотки.

Скрип половиц.

Тяжелое дыхание — криков нет, на крик нужны силы. Сил жаль.

И над жизнью-смертью, из психованного будущего самолетов и «Макдональдсов», золотой спиралью захлебывается труба Арта Фармера.

Память рассмеялась: «Помнишь?» Я улыбнулся в ответ. В театральном ставили «Дом, который построил Свифт». Меня, намекнув о пользе фехтовального прошлого, взяли на «проходняк». Роль Черного констебля. Ну, не «Кушать подано!», но что-то вроде. Две реплики в середине спектакля, потом уйти, вернуться через семь минут и заколоть Рыжего констебля, Костика Савелькина. На премьере мы с Костиком скучали за кулисами, ожидая первого антракта, и одна подружка выволокла нас в кафе «Арлекино» тяпнуть по бокалу шампанского. Тяпнули. Перекурили. Вернулись, оделись в костюмы, взяли сабли.

Все шло по плану: скучно и обыденно.

Но когда я вымелся закалывать Костика… Возможно, шампанское треснуло ему в голову. Или моча. Или авансы подружки. Но он стоял у тюремной решетки, держа саблю совсем иначе, чем мы уговаривались. Вместо кварты — прима. И детский, сумасшедший кураж во взгляде. В следующую секунду я отчетливо понял: сейчас пойду на отработанный выпад, Костин клинок рванется навстречу, под неудачным углом собьет наискосок вверх… Прямо в правый глаз. Без промаха. Азарт, чужой и страшный, охватил меня. Зал встает, повисая в паузе перед овацией, на полу лежит Костик без глаза, дура-публика балдеет от восторга…

Зал таки встал.

Это был лучший выпад в моей жизни. Костик опоздал на треть такта. Не поднявшись до уровня лица, кончик моей бутафорской сабли вошел ему между пуговицами мундира, скользнул впритирку к корпусу — и, прорвав ткань на боку, высунулся наружу.

«А-а-а!!! Браво! Браво!»

— Сука ты! — шепнул я, наклонясь к убитому, якобы щупать пульс.

— Прима? — уныло спросил труп. — Вместо кварты? С меня коньяк…

Вечером мы напились как сволочи.

Вспоминая давнюю эскападу, я поймал себя на том, что стараюсь без лишней нужды не шарить по карманам. Вот уже больше часа — стараюсь. Все время казалось: где-то там валяется резной шарик. Наследство. Шар-в-шаре-в-шарике… И, наверное, из потаенной глубины мне подмигивает звездочка: невыколотый глаз недоубитого Костика Савелькина. Катарсис мой несостоявшийся. И еще: почему-то, вспоминая, я вспоминал как зритель. Из зала. Ощущения, что вся история приключилась со мной, любимым… Не было его, этого ощущения.

Из зала смотрю. Из безопасности. На шута-притворщика в моем колпаке.

Пятый ряд, третье место. Направо от прохода.

Вот как сейчас.

— …говно! Ты понял, Лерка — полное говно!

Ах, травестюхи, соль земли! Пыль кулис! Я и не заметил, когда она подошла. На сцене суетились рабочие, муравьями растаскивая выгородку, режиссер давал последние указания завпосту, синему от щетины и вечного похмелья, а Лапочка сидела рядом, нога за ногу, и излагала точку зрения.

— Кто, Лапочка?

— Я. Тебе хорошо: шебуршишь по-тихому, бабки рубишь и насрать тебе на высокие чувства! А у меня, может быть, депрессия?! Я, может быть, завтра элениума наглотаюсь и сдохну. Сорок таблеток. И в горячую ванну.

— Фталазола наглотайся. Сорок таблеток. А в ванной, Лапочка, вены режут.

— Нет, вены не хочу, — на полном серьезе сказала она. Распустила верх корсажной шнуровки, глубоко вздохнула. — Лежи в кровище… Противно. Эх, Лерик, клевый ты чувак! Простой как правда. А наш педик меня поедом ест: «Викто’ия Се’гевна! Еще ‘азик диалог с А’кашенькой! Вами не ‘аск’ыта т’агедийность мотиви’овок!» Я этот диалог уже в сортире выдаю и смываю! Трагедия, м-мать… Передача «Я сама»: как справиться с климаксом…

Педик — это был их режиссер. Аркашка — Дон Хуан, премьер-любовник на пенсии.

Клевый чувак — я.

Интересно, как она меня за глаза величает?

— Ты просто Аркашу терпеть не можешь, Лапочка. И весь тебе психоанализ.

— Точно! — Маленькая актриса вдруг завелась. Сунула в зубы сигарету, но подкуривать, провоцируя скандал со стороны «педика», не стала. Сбила в угол рта, прикусила мелкими блестящими зубками. — Лерка, ты гений! Мейерхольд драный! Аркашка меня за ляжки щупает. На коленки усадит, якобы по роли, и давай стараться! А у него ладошки влажные, липкие… Слушай, Лерка, пройди со мной диалог! Ну хоть разик! Я ж после буду под Аркашкой диалог пыхтеть, а тебя, золотого, вспоминать! Ну что тебе стоит, Лерик! Наташка твоя не ревнивая…

— Слушай, ты совсем тронулась…

— Да что ты ломаешься, как целочка! Пройди разик — и свободен. Мне разницу нужно почувствовать! Ну, просто реплики подбрасывай…

— Лапочка, я здесь по делам. Часа на два, не меньше!

— Ну и зашибись со своими делами! Лерка, родненький, я покурю, подожду…

Чего хочет женщина, хочет Бог. Выражаясь культурно, хрен отвертишься.

Как там пел Вертинский?

— И вынося привычные подносы,

Глубоко затаив тоску и гнев,

Они уже не задают вопросы.

И только в горничных играют королев…

12

— …Ах, вот оно что! Это и есть твой гребень?

— Да! Ты слышишь — да! Я за этим приехала! Вот до чего ты меня довел! Потому что ты развратник! Ты лгун! Ты негодяй!

— Не забудь сказать, что я убийца…

В зале было темно и пусто. На сцене было темно и пусто. Ночной театр — сон разума, рождающий чудовищ. Тускло светилась внизу, у боковой двери, лампочка «Аварийный выход». Желтое напоминание о возможности дать себе расчет простым кинжалом… М-да, Шекспир оказался на редкость некстати.

— Не забудь сказать, что я убийца.

— Пошел в жопу, Лерка. Хватит.

Хотел огрызнуться, но раздумал. Лапочка чуть не плакала. За час с лишним я, садист и мироед, довел ее почти до истерики. И ничего не мог с собой поделать. У меня пропало чувство сцены. Зритель, зритель, только зритель, которому режет глаз дура-фальшь. Которого на репетиции категорически пускать нельзя. Диалог с каждым повтором становился лучше, а я — злее. Большая фальшь раздражает. Малая фальшь раздражает вдвойне — приходится вглядываться, ожидать, предчувствовать, как ждешь в анекдоте второго сапога, брошенного в стену пьяным соседом. Темнота пустой сцены оживала, делаясь реальной: нижний зал гостиницы. Пахнет кислятиной из подвалов и горелым жарким. На фоне реальности Лапочка с ее кривляньем, страстями и утрированьем жестов смотрелась белой вороной в куче угля.

Это была пытка.

Я был — палач.

— Ладно, закончили. Извини.

Ступеньки мышами пискнули под ногами. Пройдя в зал, я безошибочно нашел — пятый ряд, третье место. Минутой позже у правых кулис затлел огонек сигареты. Вопреки противопожарной безопасности. Не буду вмешиваться. Пусть курит.

— Спасибо, Лерочка… Спасибо. С меня коньяк.

Сперва я решил, что ослышался.

— Понимаешь, мне этого не хватало. Чтоб мучили. Чтоб пытали: с любовью. Чтоб… Аркашка — засранец. Мелочь вонючая. А мне нужен был Хуан. Хоть на минутку. Чтоб понять: как можно следом, по всему свету, с кинжалом в сумочке… Спасибо.

Шар-в-шаре-в-шарике…

— Иди сюда, — сказал я, чувствуя: звездочка подмигивает мне из бездны.

И она пошла. Как на привязи.

В пятый ряд, к третьему месту. От прохода — направо.

Шутов хоронят за оградой

Акт I Явление третье

Зрительный зал. Выгорожен «эскизом»: десяток-другой кресел, расставленных в хаотическом беспорядке, тем не менее создают ощущение большого пространства. Все внешнее освещение выключено. Сбоку раскачивается на шнуре оранжевая лампа. Блики, отсветы, тени. Падуги свисают очень низко, создавая давящее впечатление.

Валерий сидит в зале, глядя, как от боковой лестницы к нему идет Лапочка. Маленькая женщина на ходу расстегивает корсаж: она не успела переодеться в обыденную одежду. Поравнявшись с Валерием, женщина гасит сигарету о спинку ближайшего кресла. Опускается перед мужчиной на колени, спиной к зрителю.

Валерий (со странной интонацией, хрипло). Чтоб мучили. Чтоб пытали: с любовью. Шар-в-шаре…

Лапочка расстегивает ему брючный ремень. Не мешая ей продолжать, Валерий сперва молчит, а затем целиком вынимает ремень из петель. Держит в руках.

Раскачивается лампа.

Апельсин, удавившийся на шнуре.

Плавно, притворяясь арфой, вступает гитара. Спустя несколько аккордов, слегка гнусаво, гобой начинает тему. Почти сразу плач гобоя подхватывается стихшей было гитарой: сухая, нервная, сейчас она звучит печально, словно ветер над ивами ночного кладбища. Так они и продолжают вместе: вздох и вибрация, вопрос и ответ. Издалека, словно с улицы, доносится многоголосье оркестра. Хоакин Родриго, концерт «Аранхуэс», «Adagio». В оригинале, без джазовых шуточек. Солирует Андрес Сеговиа, «Паганини гитары», однажды на вопрос «Когда вы начали играть?» ответивший: «До рождения».

Ремень сворачивается в петлю. Остро блестит пряжка из металла.

В гитаре появляется нерв.

13

Дождь за окном колдует: тополиный пух — в грязь.

— Пап, ты обедать будешь? Я тебе борща набрал…

Шуты бегут по улице. Раскрывают зонтики. Опаздывают на работу, торопятся на свидание, в магазин за молоком. Улыбки — грим. Кармин на палец, и уверенным жестом — от уголков рта к ушам. Дома — декорации. За пыльной мешковиной, раскрашенной наспех под кирпич и бетон, нет ничего, кроме еще большей пыли. Страсти тщательно отрежиссированы, гром за Салтовкой ждет ключевой реплики, чтобы грянуть в нужный момент. Бутафорские сумки, коляски из реквизитной. Шуты, шутихи… Бегут, спешат, ждут звездного часа, когда их станут хоронить за оградой. Утирая со щек, измазанных белилами, нарисованные слезы.

Один-одинешенек зритель на весь белый свет.

Я.

— Лера… ты мне не нравишься, Лера…

Конечно, не нравлюсь. Какой жене понравится, если муж пятый день не выходит из квартиры? Пустые бутылки «Холодного яра» и «Пшеничной». Пластиковые баклажки от пива. У меня больничный. Я сошел с ума. Буду валяться на диване, тупо глядя в потолок. Наверное, надо рефлексировать. Пытаться понять. Строить гипотезы или обратиться к психиатру. Поделиться с женой. Не могу. Гипотезы рушатся карточными домиками, рефлексия гаснет, едва вспыхнув — лампочка с надписью «Аварийный выход» перегорела от скачков напряжения. Психиатр страдает в ожидании любимого клиента. Что я скажу доброму доктору? «Они еще танцуют?»

Зашибись, как подытожила бы Лапочка.

Бедная Лапочка. Она тоже ничего не поняла. Посочувствовала. Сказала: со всяким бывает. Сказала: в нашем возрасте… Я кивал, притворяясь смущенным, — как же? опозориться в самый ответственный момент!.. — тайком вставляя ремень обратно в петли. Руки дрожали, полоса кожи делалась скользкой, живой, похожей на змею. Однажды я-зритель прочувствую катарсис до конца. Зайдусь в овациях, сбивая ладони в кровь. Проникнусь восторгом, глядя, как на сцене остывает труп.

Кто малиновку убил? Я, ответил воробей. Лук и стрелы смастерил…

Я?!

Глупости. Я был в зале.

Скажите, пожалуйста, из какого подвала, склепа, бездны берется восторг очищения, острый припадок духовности, когда мы глядим на насильственную смерть? Хороший парень наконец добрался до плохого. Шпага Гамлета остра. Палач из Лилля сносит голову миледи. Восстанавливает справедливость граф Монте-Кристо. Эсхил, Софокл, Эврипид мочат ахейцев в ахейских сортирах. Голливуд заодно с классиками: крепкие орешки знают, как доставить удовольствие и снять стресс. Телевизор ежедневно, ежеминутно: «В результате взрыва, произошедшего в Саратове, на складе химикатов… на шахте в Донецке… в результате разгона антиправительственной демонстрации на Филиппинах…» Из газет: «Пятилетний людоед, пойманный в четверг с поличным на окраине Нижнего Тагила…»

Уже не трагедия. Даже не драма. Еще не комедия.

Обыденность.

Зрители рукоплещут. Зрители не могут без катарсиса. Привыкли за века.

— Лерочка… Тебе звонили из «Досуга». Что сказать?

— Скажи: я на больничном. У меня приступ.

— Какой приступ?!

— Сердечной недостаточности. У меня острый недостаток сердца.

— Папа… тебе плохо?

— Хуже. Мне хорошо.

Когда это подкатывает дома, прячусь в туалете. Смотрю из зала (пятый ряд, третье место справа…), как шут в моей маске сидит на унитазе. Наедине с собой. Скучная сцена из пьесы абсурда. И всегда из динамиков, невпопад пущенные звукооператором, шелестят осенние листья. Почему листья? — не знаю. Желтый шелест под ногами. Кто-то идет. Осень. Мой Командор. Дождь. Лес осенью становится прозрачным, и черепки октябрьских кувшинов шуршат под каблуком.

Валерий Яковлевич, милый друг, пожалте в психушку.

Ваша койка между комдивом Чапаевым и жертвой сексуально озабоченного НЛО.

— Я ходила в церковь. Свечку за тебя поставила.

— Ты сроду не ходила в церковь.

— Ну и что? Мама сказала: поставь, поможет.

Листаю сборник стихов какого-то Вершинина. Семьдесят первая страница, «Скоморохи».

…Падал со звонниц стон колокольный выжатым вздохом.

Гарью смолистой срубы клубились.

Жгли скоморохов.

Голых и битых — с маху в кострища,

к черту на вилы!.

Перечитываю в шестой раз. Нравится. К черту. На вилы. Голых. Битых.

Скоморох, слышишь?!

На вилы.

— Лерочка… Вот, прочитай…

Газета мятая, пахнет типографской краской. «По мнению матушки Епифании, лауреата международной премии Св. Викентия, лицензия Минздрава № 145296, большинство людей болеют и страдают от черного колдовства, зависти, злости и ревности окружающих. С вас, ваших детей и внуков матушка Епифания с помощью старинных наговоров и молитв снимет порчу и сглаз, проклятия и приворот, восстановит половую активность и удачу в бизнесе».

— Тоже мама подсунула?

— Лерик, ты не упрямься. Вот люди пишут: «После индивидуального приема у матушки Епифании из моих почек и мочевого пузыря…» Нет, это не то. Сейчас… «Ушел к молодой девке муж… прошли пяточные шпоры… по маятникам, по кристаллам, по плавающей свече…» Вот! Слушай: «В последнее время начали преследовать неудачи в делах и личной жизни. На своей шкуре узнал, что такое порча. Но через матушку Епифанию воспрял духом…»

— Наташа, я похож на психа?

— Похож. Очень похож, Лерочка…

— Ладно. Давай свою газету. Адрес там есть?

Хватаюсь за соломинку. Клин клином, так сказать. Иначе остается одно.

За ограду.

14

Ведьмам нонеча лафа. Всенародная любовь, выражаемая в обильном кредитовании благих дел. Вместо хибары на окраине — офис в центре, на втором этаже. Между прочим, рядом с налоговой инспекцией — так, видимо, проще от сглазу спасать. Вместо черного кота — секьюрити. Плечистый жлоб с улыбкой Будды-олигофрена. В приемной столик с журналами. «Playboy», «Лиза», «Секреты кулинарии» и брошюра «Иисус любит тебя». Сочетание сразу убедило меня в родстве душ. Нормальный человек такое рядом не положит.

— Вы записаны на исцеление?

Фарфоровая улыбка секретарши. Гурия отвлекается от компьютера, где ее ждет «Супертетрис». Хлопает ресницами. Рядом с каштановыми локонами, отсвечивая стеклом, на стене в рамочке красуется лицензия. Та самая, минздравовская. Вселяет непреоборимую уверенность.

— Да. Я звонил в понедельник. Мне назначили на 17.30.

— Обождите, пожалуйста. Я сообщу матушке.

Пальчики с ярким маникюром бегают по клавиатуре. Затем снимают трубку телефона. Спустя минуту:

— Матушка Епифания ждет вас. Когда зайдете, поцелуйте ей руку.

Зачем-то уточняю:

— Правую?

С удовольствием вижу, как гладенькое личико куклы искажается мучительным раздумьем. Все шло по плану, и вот на тебе: клиент вышел за рамки. А с виду приличный, в костюме…

— Если хотите, правую.

— Спасибо.

— Не за что. Вот в эту дверь.

За дверью — просторный кабинет. Аквариум с рыбками. Стены увешаны благодарственными грамотами, дипломами Международных обществ содействия бессмертию и горбатыми диаграммами, похожими на звонаря собора Нотр-Дам. Сперва теряюсь и не сразу обнаруживаю целительницу. Матушка Епифания утонула в глубоком кресле, у самого окна. На первый взгляд ей лет сорок. На второй — пятьдесят с хвостиком. Полная женщина, рыжая грива волос явно чужая — парик. Кто б посоветовал ей не замыкать «стрелочки» у глаз? Да еще карандашом?! В сочетании с густо-коричневыми тенями «очки» смотрятся развратно.

Иду к креслу. Целую жирную руку. Правую.

На губах остается привкус крема.

— На могилку к бабушке ходил?

Голос низкий, грудной. Прокуренный насквозь.

— Э-э-э…

— Не ходил, вижу. А зря, хороший. И креста на могилке нету небось.

Машинально киваю. Креста нет. Моя бабушка была убежденной атеисткой. Строителем светлого будущего. И умерла в полной уверенности, что лично моему счастливому детству не хватает Сталина. Чтоб было кого благодарить. Кремень-старуха. А на могилку я вообще не захаживаю, сволочь эдакая.

— Вот тебе и беда твоя. В соседней могиле на тебя черный враг фотку зарыл.

— Ч-чью фотку?

— Твою, хороший. Твою фотку. Вот ты и чахнешь. С бизнесом проблемы? В семье свары? Сходи, хороший, на могилку, поставь крест.

— А фотку? Вырыть, что ли?

Живо представляю, как я с заступом разрываю соседские могилы. Ночью. Шарю фонарем в поисках украденной фотки. Дождь, слякоть, брючины до колен измазаны глиной. После такого даже подполковник Качка не вытащит меня-хорошего из застенков тюремного дурдома.

— Ладно. Будем, хороший, яйцом выкатывать. Вот квитанция, с вас двенадцать пятьдесят.

Точно как пошлина за наследство. Стою, смотрю на матушку Епифанию. И вижу, как лауреат премии Св. Викентия начинает нервничать. Дрогнули ярко накрашенные губы. Плохо выщипанные брови сошлись у переносицы. Клиент ведет себя не по правилам. Клиент молчит. Клиент…

— Червонец, матушка. За фарс. Бог вам судья…

Когда ухожу, рыбки провожают меня лупатыми глазами.

Лестница.

Холл.

Злость. Самая мерзкая, безвыходная злость: на себя.

— Что, не помогла ворожея-то?

Слова вахтера из стеклянной будки догнали меня в дверях.

Бывают минуты, когда в сортир души падает целая пачка дрожжей. Не спеша оборачиваюсь. Очень подробно объясняю деду в ВОХРовской фуражке, что думаю о гадалках в целом и о матушке в частности, куда и к какой именно матушке им (а этой в особенности!) следует идти противолодочным зигзагом, в какое место засовывать свои советы и где находится гроб повапленный, в котором я видел их портяночный психоанализ, и…

Не сразу понял, что дед смеется. По-доброму, крякая и утирая слезы.

— Видать, крепко допекла тебя Фанька. С ней бывает. Сколько раз говорил дуре: пришел человек с настоящей бедой — не лезь лучше…

Сейчас, став серьезным, дед страшно походил на престарелого орла. Сел на вершину Кавказа, нахохлился, вертит головой, пристально изучая барана внизу. Узкое лицо в морщинах, нос крючком, острый блеск из-под кустистых бровей.

— Опять не разглядела. Эх, молодо-зелено! А тут дело швах, сразу видно…

— Что видно?

Я все еще был зол, хотя успел изрядно «спустить пар».

— Что надо, то и видно, — охотно пояснил «старый орел». — У тебя, красивый, не рожа, а афиша. Смотри только, финтифлюху свою ломать не вздумай. Молотком, например. Иначе — все, гаплык. В самое сердце перейдет.

Черт! Что за намеки?!

— Ну-ка, ну-ка, уважаемый! Я вас слушаю!

Мы с дедом пытливо изучаем друг друга. Как борцы перед схваткой.

— Может, и послушаешь. — Вахтер извлекает из кармана клетчатый платок. Начинает увлеченно сморкаться, первым отводя взгляд. Впрочем, это скорее уловка: вон, снова зыркнул в мой адрес. — А я, может, и скажу. Только насухую слово глотку дерет. Смекаешь?

И губы языком облизал.

Ясное дело, куда ты клонишь, вертухай. Смекаю. А с другой стороны — почему бы и нет? Скажешь дело — хорошо. Не скажешь — хоть напьюсь.

С любой стороны прибыль.

— Я так понимаю, «беленькая» разговору очень даже способствует? — интересуюсь в тон вахтеру. Мало ли, вдруг он «Портвейн» предпочитает? Однако выясняется, что угадывать умеет не только «орел в фуражке». Мы хоть и не ясновидцы, лицензией Минздрава не облагодетельствованы, но тоже кой-чего можем.

— Способствует, способствует, — спешит заверить дед. Дергается кадык на худой, жилистой шее: будто сглатывая. Раз, другой… Э-э-э, дедушка, да ты, оказывается, алкоголик. — Фанька скоро уйдет, ей в сауну к полседьмому. У остальных закрыто. А у меня каморка есть, казенная. Все чин чинарем.

— Ну, жди. Скоро вернусь.

Вот и докатился ты, Валерий Яковлевич. До дверной ручки. Со сторожем-алканавтом готов водку жрать и откровениями закусывать. Пришел Иван-дурак к Бабе-Яге, а она ему и говорит: есть у меня на вахте Кощей Бессменный…

— Две бутылки «Холодного Яра». Да, поллитровые… Нет, не эти. Не квадратные. Производства «Косари», круглые. Что еще? У вас вроде все. Хлеб ведь в другом отделе?

Магазин оказался буквально в двух шагах. Предоставив полный ассортимент для страждущих душ. А также желудков. Кроме водки, я взял полкило грудинки, буханку «Бородинского», банку маринованных огурцов и пачку «Bond». Хватит. Чай, не банкет устраивать собрались.

Вахтер ожидал меня, тщетно стараясь скрыть шило в заднице. Аж подпрыгивал на посту.

— Ушла ваша Фанька?

— Ушла, ушла. Сейчас будку замкну… Заходь, Валерий Яковлич! Вот сюда…

Меня удивило странное обращение: на «ты» и одновременно — по имени-отчеству. Только потом сообразил, что не представлялся вахтеру. Очень интересно. Впрочем, нет, как раз ничего интересного. У Епифании небось спросил, когда мимо спускалась.

Одна шайка-лейка…

15

Дверь в каморку, обитая вытертым дерматином, была рядом с будкой. Внутри жилище деда полностью оправдывало ожидания: койка с быльцами из металла, тощий матрасик, одеяло в клеточку. Зеркало в шкафу треснуло, рядом — стул-инвалид, хромой столик с горкой тарелок и двумя стаканами-«гранчаками». Окно забрано витой решеткой, на подоконнике — пепельница с окурками.

Застоявшийся запах табака — крепкого, дешевого — шибал в ноздри.

— Располагайся, Валерий Яковлич. Я грудиночку нарежу… хлебушек…

С «сервировкой стола» вахтер управился быстро. Наработанным жестом, не без гусарской лихости, откупорил первую бутылку. Плеснул в оба стакана. Руки у деда при этом едва заметно дрожали.

— Ну, за знакомство. Сартинаки Евграф Глебыч. Чтоб наша доля нас не цуралась!

— Грек, что ли, будете? А, Евграф Глебыч? — интересуюсь я, подымая стакан.

Хорошо пошло однако! То самое, чего не хватало. А дед и впрямь орел — сразу подтянулся, помолодел, по второй наливает! Ухмыляется:

— Куда нам, холостым! От прадеда фамилия досталась. Вот он настоящим греком был. А я… — Вахтер как-то неопределенно шевелит пальцами и тянется к стакану. Экий темп взял однако! — За тебя, Валерий Яковлич. Иди, беда, темным лесом, мелким бесом!

Эх, Глебыч! Твои бы слова — да Богу в уши!

— Ну, теперь и тары-бары развести можно, — довольно крякает дед, распечатывая пачку сигарет. Двигает ближе пепельницу. — Покажь финтифлюху, Валерий Яковлич. Не боись, давай.

Откуда-то я точно знаю, что шарик лежит во внутреннем кармане пиджака. Правом. Костюмы я ненавижу смертно, натерпелся от них, но к гадюке Епифании вырядился павлином: галстук, булавка с камешком, новые туфли… Лезу за пазуху. Кроме запасных пуговиц в пакетике из целлофана, в кармане не обнаруживается ничего. Проверяю карман за карманом. Неужели нету?

Дед с пониманием кивает.

— Прячется, сучий выкидыш… Ты цыкни на него, он и найдется.

Плохо понимаю, как следует цыкнуть на наследство. Изнутри подступает слепое, беспричинное бешенство. Шалишь, сволочь! Я покуда главный! Понял?!

Пальцы нашаривают резную кость.

В правом внутреннем кармане пиджака.

Вахтер с любопытством, но без тени усмешки (за что ему большое спасибо!) наблюдает за происходящим. Наверное, со стороны, копаясь по карманам, я был похож на полного психа. Или чесоточного. Протягиваю руку. Старик осторожно, будто гранату, невесть сколько пролежавшую в земле и готовую в любой момент рвануть, берет мой шарик. Смотрит на просвет. Вертит.

Достаю сигарету и себе. На ощупь, не глядя. Потому что взгляд намертво прикован к шарику в пальцах Евграфа Глебыча.

— Экое дрянцо! — бормочет под нос вахтер, хмурясь. — Ишь ты! Давно эту заразу не видел, надо же…

Мне вдруг представляется Глебыч, такой же старый, как сейчас, только выряженный в полосатый передник, — у подножия пирамиды Хеопса. В самый разгар новостройки. Кругом снуют рабы, но деду не до них. В руках он вертит очень похожий шарик и бурчит по-древнеегипетски: «Давно эту заразу не видел, надо же…» Видение вспыхивает, чтобы сразу исчезнуть, я невольно трясу головой и, к великой радости, выпускаю из поля зрения проклятый шар-в-шаре-в-шарике.

Прикуриваю.

— Пока держишься, красивый. Пока булькаешь. Но скоро наглотаешься, — «успокаивает» старик, возвращая зловещее сокровище. — По наследству получил?

В проницательности Глебычу не откажешь. Мог бы по совместительству в Шерлоки Холмсы податься. На полставки.

— Дрянь финтифлюха. Пакость. — Дед скупо цедит слова, а я слушаю его, словно оракула, стараясь ничего не пропустить. — Гнилой фарт тебе выпал, Валерий Яковлич. Небось и знать не знал, что от Скомороха получаешь?

Остается пожать плечами. Кто ж мог знать?! Сроду в ауры-шмауры, порчу-сглаз и прочих энерговампиров не верил. Дедушка, милый, ты-то откуда про Скомороха вынюхал?

Старик словно читает мои мысли.

— Верь не верь, а ноги уноси. Отказаться надо было. От наследства. Жаль, нотариус о таком предупреждать не обязан. Чего уж теперь…

Сигаретный дым забивает горло кляпом.

— Нотариус?! Он что, знал?!

— Знал, конечно. Что за финтифлюха — мог и не ведать. Но вот что подрощенная она — знал наверняка. Иначе б Скоморох ему завещанку не доверил…

Старик молчит, задумчиво плямкая губами. Глядит в низкий беленый потолок. И наконец твердо заключает:

— Нет, не доверил бы.

— Что ж он меня, паскуда, не предупредил?!

— Сказал же: не обязан. Угомонись, Валерий Яковлич. Бог Троицу любит. Наливай по третьей, да будем думать, как твоей беде помочь. Тут без пол-литры никак…

Вот с чем с чем, а с последним утверждением спорить грех. Выпили без тоста. Будто за упокой. Я поискал глазами вилку, не нашел и полез в банку с огурцами рукой. Интересно, где маленькие да крепенькие огурчики-корнишончики были при Советской власти? За бугор все сплошь эмигрировали? К буржуям? Вспоминаешь сейчас: одни трехлитровые банки с во-от такими огурчищами на полках желтели. Откуда ж теперь эти взялись? Наши ведь, не польские.

Сижу. Хрумкаю огурчиком. Жду, когда Глебыча мысли мудрые посетят. Потому как у меня мыслей совсем не осталось. Зато настроение в гору пошло. От водки, естественно. Эдакий бесшабашно-безбашенный кураж в себе ощущаю. Вот доберемся до второй бутылки…

— Значитца, так, — очнулся старик. Никак и впрямь что надумал? — Слухай меня внимательно. Выбросить финтифлюху не пробуй — вернется. Сломать — тем паче не пытайся. Это я тебе уже говорил. Понял?

Тупо киваю.

— Слухай дальше. — Старик морщится с досадой. Будто младенца учит не в ползунки ходить, а на горшок. — Ежели припозднишься, много крови на тебя ляжет. Попомни мое слово. Безнаказанным будешь…

Он вновь возводит очи горе. Высматривает на потолке запись из Уголовного Кодекса Судьбы, где значится срок безнаказанности Смолякова В. Я., женатого, беспартийного, без определенного места работы.

— Семь лет и три месяца. Может, еще с недельку. Потом — дело швах. Не помилуют тебя. Верно пугаю: избавляйся от финтифлюхи.

— Как?!

— Продай. Но непременно с купчей, и нотариус чтоб заверил. Лучше — который наследство вручал. Или подари. Но опять же — с дарственной. По закону. И хоть копеечку, да возьми. Тогда отпустит тебя, на другого перейдет.

— На другого?

— А ты хотел чистеньким? С крылышками?! Закон сохранения, он и в этих делах действует. Построже, чем в ядреной физике.

Эйнштейн от астральных наук, понимаешь. Сейчас формулы выводить начнет…

— Значит, кто-то другой? Другой будет «театр одного зрителя» крутить? Или я, или тот, кому продам?!

— Выходит, так, — тяжко вздыхает Глебыч и решительно разливает по стаканам остатки водки. Ставит пустую бутылку на пол, молча опрокидывает свою порцию в глотку, забыв пригласить меня. — Думаешь, почему я водяру глушу? Почему барбосом у дуры Фаньки служу, а не в кабинете ее рыбками любуюсь? Хотя и в Фаньке искорка тлеет: махонькая, чуть заметная… Знаешь почему?

— Почему? — послушно спрашиваю я, усаживаясь поудобнее.

На знакомое кресло.

Пятый ряд, третье место справа от прохода.

Шутов хоронят за оградой

Акт I Явление четвертое

На авансцене, ближе к левой кулисе — стол. Бутылки, стаканы, тарелка с остатками еды. В пепельнице дымятся окурки, струйка дыма поднимается к падугам и колосникам. За столом двое: Валерий Смоляков и кто-то еще. Свет единственного включенного прожектора падает так, что второго собеседника не разглядеть. На его месте — бесформенное темное пятно. Возможно, это игра светотени и второго собеседника нет вовсе. Остальное пространство затемнено. Вместо декораций — «черный кабинет», словно для пантомимы. Рядом со Смоляковым угадываются контуры зарешеченного окна. От сквозняка хлопает форточка. Тихо, постепенно усиливаясь, вступает музыка: квартет виолончелистов «Apocalyptica» играет композицию группы «Metallica» «The Unforgiven».

Валерий (обращаясь к темному пятну). Почему?

Узнать Валерия трудно: лицо его густо набелено, на щеке — темная слеза.

Ответный голос раздается сразу из всех динамиков зала: малой выносной турели под потолком и двух больших колонок, стоящих у боковых лестниц, близко к первому ряду. Подключается «озвучка» на балконе оператора, напротив сцены. Звук плавает, смещаясь в разные стороны. Создается впечатление, что отвечает помещение театра.

Четыре виолончели, разбросанные квадро-звучанием, усиливают это ощущение.

Голос. Потому что вижу. Вот идет человек. Довольный, счастливый. Девушке тюльпаны тащит. А я знаю: не жилец. Неделя ему осталась от силы. Упредить? Пробовал… Когда молодой был. Морду били, матюгами обкладывали. В дурке три года оттрубил. (Гулкий вздох.) И то сказать: иногда поперек себя извернешься, поможешь человечку… А потом выходит: зря. Через год-другой и сам человечек на тот свет загремит, и еще кого-никого с собой прихватит. Для равновесия. Гиблое дело, сынок, людям помогать. Лучше водочки, водочки…

Валерий (прикуривая очередную сигарету). Что ж со мной разговорились? Глянулся?

Прожектор мигает, темное пятно изменяет очертания. Слышится бульканье.

Голос. Хрена ты мне лысого глянулся. Хотя человек ты… Не то чтоб сильно хороший, но все ж таки не мразь. Не гнида. Сердце у тебя болело. Я и сорвался. Унюхал: этот поверит…

Валерий (с издевкой, постепенно распаляясь и переходя на «ты»). Поверю, значит?! На другого стрелки переведу?! А как я тому парню в глаза смотреть буду, ты подумал? Когда купчую подписывать стану? Может, подскажешь, кому свинью подложить? Вот ты, ты сам — купи, а? Недорого продам! Или хошь — подарю? За копеечку?!

Голос (устало). Не кипятись. Мне твоя финтифлюха без надобности. Сам решай, сам ищи. Я тебе и так уже больше нужного сказал.

Валерий берет за горлышко пустую бутылку из-под водки.

В звучании квартета виолончелистов нарастает жесткость.

Единственный прожектор мигает все чаще. Рядом с ним, на стальном тросике, с потолка спускается шар, обклеенный осколками зеркала. Шар крутится, по стенам «черного кабинета» начинается метель «снега». Белое лицо Валерия ярко блестит.

Валерий. Ясновидец хренов! Нет, ты у меня примешь подарочек!.. никуда не денешься, гад…

Он вскакивает, с грохотом опрокидывая стул, бьет бутылкой об подоконник. Звон стекла. В руке у Смолякова — «розочка». Острые сколы блестят в мигании прожектора.

Валерий оборачивается к темному пятну.

Голос. Это не выход, Валерий Яковлич. Сила здесь — пустое. А стекляшку убери. Судьбу дразнить — себя казнить. Меня тебе не увидеть. Значит, по мне ударишь, по своему горлу полоснешь. Тоже выход, но аварийный. Давай лучше на посошок…

Музыка резко обрывается. Прожектор гаснет. Прекращается «снег».

16

Чертов фонарь! Прямо в глаз светит. И жужжит. А мы тебя, красивого, сейчас прижучим… Жаль, ни одного камня рядом нет. Нарочно попрятались. Борются за чистоту улиц. Ничего, вот, вместо камня сойдет. Н-на! Промазал, блин. Ну и фиг с ним, с фонарем. Пойду-ка лучше домой. В метро. Если пустят. Пустят, никуда не денутся. Идет человек: приличный, солидный, звучит гордо… Хомо эст! Не такой уж я и пьяный. То есть пьяный, конечно. Но не такой. А такой. Ровно идти могу. Вот так. И еще вот так. И этак.

Могу!

Славно мы с Глебычем посидели. Я тоже ясновидец. Как в воду глядел: поможет — хорошо. Не поможет — напьюсь с хорошим человеком. Напился. С хорошим. Оба теперь хорошие. Остор-р-рожно, дубина! Это я не вам. Это я себе. А Глебыч молодцом. Как меня попустило, даже обижаться не стал. Давай, говорит, лучше еще по сотке тяпнем. Ну, мы и тяпнули. По сотке. У него в заначке хранилось. А потом я в продуктовый сбегал: добавить. Я люблю тебя, жизнь!.. я шагаю с работы устало… Воздух. Свежий. Рай после дедова чулана. Кстати, а чем это я… Чем в фонарь-то запустил? Опаньки! Финтифлюхой запустил! Наследством треклятым. Был шарик, сплыл шарик. Что теперь? А хрен в пальто теперь! Я люблю тебя, ж-жи… Съел, Глебыч?! Зря ты меня стращал. Вот выкинул — и накось выкуси. Давно надо было…

Ну ты, братец, совсем обнаглел. Где это видано, чтоб кот — и прямо под ноги? Сидит блохастый. Жмурится. Кысь-кысь-кысь… Что у тебя там? Мышка? Поделиться хочешь? Спасибо, я мышами не закусываю. Блин! Где ты его нашел? А ну отнеси, где взял! Я кому! к-кому сказал?! Стой, паршивец! Стой… Ну да, разогнался — «стой»!.. Вернулся. Шарик вернулся. А шарик вернулся, а он голубой… Финт-и-флюха. П-падла ты, Глебыч, пирамидон хеопский. Было счастье — черт унес. А тут не черт, а кот. Ученый. И не унес, а принес. И не счастье, а…

Ну и ладно. Ладно, Глебыч. Заберу я его. Может, ты и прав. Блин, нашло на меня. Сцена эта сволочная, глаза б не видели. Я — в зале. А рядом этот… Скоморох. Зритель, с билетом. Зрит. В самый корень зрит. И на меня косится. Кивает. Одобряет. Когда я бутылку разбил, даже палец большой оттопырил. Мол, браво. А я ему в ответ кукиш скрутил. Это ж не я — браво. Не я — бутылку! Я — тут, в зале. В партере. С программкой и биноклем. А на сцене — шут гороховый. Это он хотел Глебыча — «розочкой». «Миллион, миллион, миллион алых роз…» Подавись своим «браво», Скоморох гадский! — у меня алиби. Я со стороны смотрел. Из зала. Спектакль шел. Вот еще б чуточку… Не дали досмотреть! На самом интересном свет вырубили. И темнота.

Тьма египетская…

Куда это я иду? Мне вроде к метро… А-а, нет, правильно иду. Вон буква «М» видна. Скоро рядом букву «Ж» привесят, для равновесия. «М» и «Ж»… Му-Жик. Ме-Жа. Мо-Жет… Может, и у этого? У Скомороха так было? Сидишь в кресле, спектакль смотришь. Понарошку. Пьеса, актеры в гриме. А потом — кульминация, и — ножом! — по горлу!.. или шпага — в сердце!.. или… Миг тишины. Аплодисменты — шквалом. Зал встает. «Браво!» Катарсис. Катарсис, чтоб ему пусто было! Катарсис, едрена вошь!.. Нет, я не ругаюсь. Это я так… Извините. Да не вам это я, не вам!..

Ну сказал же: из-ви-ни-те!

…Катарсис. Ты в зале, у тебя катарсис, а на сцене — шуты толпами. Ты зритель. Это все для тебя. Чтобы прочувствовал, пережил… Ты и чувствуешь. Переживаешь. В зале. Пятый ряд, третье место. Справа от прохода. А потом — занавес. И ты уже не в зале. Загораются люстры, лампы, фонари, ты на свету, тебе не спрятаться! Ты идешь на выход, на обычный выход, а получается на аварийный, потому что авария…

Не надо мне вашего катарсиса! Задавитесь! Не хочу — так! Не хочу-у-у!..

Хорошо, ментов на входе нет. Могли б остановить. Ровно иди, придурок, слышишь? Слышу. Ага, жетон. Остался-таки один. Теперь попасть в прорезь… Есть. Все, прошел. Домой, домой! Беру шинель, пошлю домой… Нет, я еще не совсем пьяный. Вон, лампочки не хихикают вроде. Помню, было разок, в Осколе…

Оп-па, а кто это к нам в карман лезет? Вот ведь наглое ворье пошло! Сейчас я развернусь да как въеду, с разворота ногой… Нет, ногой я упаду. Рукой. С разворота. А вот и не въеду. И не выеду! Ну же? Давай! Это правильный карман… нужный!.. В портмоне все равно пятерка с мелочью да визитки — не жалко. Чувак, если ты… чувак, валяй!.. Я тебе еще и доплачу. Честно! Ну… Есть! Есть! Молодец! Получилось, получилось!

Теперь дать ему уйти, не спугнуть. Моя остановка. Так, не бежать, идти спокойно… эскалатор… двери…

Вот и все. Свободен!!!

Свободен…

17

Коньяк был дешевый, трехзвездочный. Качка куда как лучшим угощал! Лимон вязал скулы. А в сердце тихо замирал покой. Мне было хорошо. Концерты звезды закончились, и кошмар этот проклятый закончился, а жизнь продолжается.

Гип-гип-ура!

— Ну старик! Ну спас! Думал: все, хана чесу!..

«Чес» на жаргоне эстрадников — быстрый наезд в город и один-два концерта в самом большом зале, какой найдется. Кое-кто предпочитает для «чеса» стадионы. В смысле, «вычесал» максимум «понтяры», она же достопочтенная публика — и по коням! Дальше…

— …мне Арнольдыч плачет: Юрок, тонем, половина шоу насмарку! Я ему: кочумай, выплывем! А ты, старик, прямо бог из машины! Слушай, давай мой шмок с тобой контракт подмахнет? Или я сам… Айда с нами на гастроли: пиротехнику ставить, эффекты? Башли лопатой грести станем!..

«Шмок» — это звездовый менеджер. Скупердяй редкий. Хотя башлями действительно не обидел. Лопатой не лопатой, но совочком я их, хрустящих, загреб. Правда, пришлось попотеть. Дымовая машина? — Ладно, я с такой уже работал. А вот пока в их пульте для эффектов разобрался, пока с пожарником договорился — наш «тушила» трехзвездочный не пьет, ему «Ай-Петри» подавай! Вместо римских свечей выставил цветные фонтаны, в «чертовом колесе» все заряды позаменял на другие — чтоб шлейф поменьше давали. Ничего, прокатило. И еще от себя сюрприз добавил: под финал «Ночи над городом» (это у звезды суперхит!) шарахнул два магниевых заряда. Укрепил на боковых штанкетах и, когда тинейджеры в зале полезли в проход танцульки устраивать… «Тушила» меня потом чуть багром не убил, зато публика визжала от восторга! Аншлаг, овации, свист, крики, фанаты в экстазе. И мы, так сказать, Хымко, люди!

Есть чем гордиться. Хорошо получилось, и хорошо весьма.

— …ну, ты решил, старик?

Сейчас все были изрядно «на бровях», и под это дело действительно светило подписать контракт. Только зачем? Наездился я по гастролям. В печенках сидит: поезда, гостиницы, изжога от кафешной жрачки, пьянки-гулянки, унылая любовь с кордебалетками… Когда эротический балет «Птица Мира» два месяца конферил, чуть импотентом не заделался. Богема хренова. Опять же не хочу Наташку с Денисом бросать надолго.

— Спасибо, Юрок. — Мы со звездой уже третий день на «ты». — Извини, не срастется. Я по натуре домосед. Не потяну.

— По натуре он… Какие наши годы, старичок! Давай! Всех делов: заряды раскидал — жми кнопки! Не потянет он… Я ведь тяну — а ты и подавно сможешь. Тебе козлом не скакать!

Что правда, то правда. Тянет. Аж дым идет. Хотя постарше меня лет на пять. А по виду не скажешь. Завивочка, подтяжечка. По сцене как пацан носится. Профессионал. Видел я, как он у балетного станка парится. Каждый божий день. С утра. А вечером — концерт. Поди попаши так в сорок с лишним! Я сразу въехал: он под «голубого» для имиджа косит. Нормальный мужик по жизни, еще и здоровый — дай бог всякому! Вчера, помню, от смеха давился, глядя, как он перед фанками гея разыгрывал. Достали его девки, вот и решил отвязаться. И на них, и от них. Поверили, дурехи! Удрали, все пунцовые. Даже цветы вручить забыли. А звезде через полчаса уже всамделишных геев отшивать пришлось. Ну, к этим он с Полиной-танцулькой вышел. В обнимочку. И лапа у Полины под юбкой. Геи ошалели, засмущались, а Юрок им простым русским языком, без малейшей политкорректности: занят, мол, гетеросексуалю помаленьку… Ибо все мужчины — подлецы, и чистой любви меж ними вовек не сыщешь. В переводе с культурного на общедоступный. Геи, что удивительно, не обиделись. Розы поднесли и сообщили, что все равно на концерты ходить будут, ибо Юрок для них — символ. Навроде статуи Свободы и Кролика Роджера. А ориентация — его личное дело, хотя, конечно, жаль.

Я прямо расстроился, что натурал.

Тоже был бы вежливым…

— Ладно, старичок, ты думай. До утра время есть. Поезд в полшестого, ночь тут гудеть будем.

Усмехаюсь звезде:

— Меня жена не отпустит. Ревнивая.

Юрок хмыкает в ответ и извлекает из-под груды сценических шмоток гитару. Акустику. Старенькую, видавшую виды, но еще, похоже, вполне рабочую «Кремону». Берет пробный аккорд. Гитара не строит, и звезда принимается терпеливо подкручивать колки.

Выбираюсь в коридор.

Из-за соседней двери доносится голос моей супруги:

— …это как в музыке. Где сейчас симфонии? оратории? сюиты на полчаса-час?! А нету! Сплошь шлягеры-трехминутки. Даже для симфонистов композиция на десять минут — это уже много. И в джазе — аналогично. Про попсу и рок я вообще молчу…

— Но позвольте! А как тогда…

Все понятно. Наталья после третьей рюмки села на любимого конька, собрала вокруг себя компанию подогретых эстетов, и теперь они с удовольствием чешут языками. Вечная тема: «Куда, блин, катимся?!» Правильно, что мы сегодня на такси приехали, а «хонду», цыганочку нашу, на стоянке оставили. За руль Наташке лучше не садиться. Зато вчера и позавчера подкатывали на своей тачке, как «белые люди». Самому, что ли, водить научиться? Надо бы…

— …но ведь это капля в море, Серый! А литература?! Где теперь романы, я вас спрашиваю?

— Наоборот! Сейчас как раз стихи и сборники рассказов почти не издают. А романами вашими все лотки завалены…

— Вы не поняли. Я имею в виду настоящие романы — на сорок, а то и на семьдесят авторских листов. Гюго, Голсуорси, Фейхтвангер… Дюма, наконец! Где они? Наши, сегодняшние?! Сейчас роман — это максимум четырнадцать-пятнадцать листов, безбожно растянутых версткой. Чтоб человек за вечер проглотить мог. И забыть через три дня. А вы попробуйте «Собор Парижской Богоматери» за вечер осилить! А? То-то же! Это ведь Книга. С большой буквы. И через год помнишь, и через десять. Возвращаешься, перечитываешь… фильмы снимают, оперы…

— По-моему, вы сгущаете краски, Наташенька. Давайте-ка по рюмочке, и я вам приведу примеры. Из современных.

— Сделайте милость! Нет, мне действительно интересно… Куда вы столько льете?! Ну хорошо, хорошо, это мне на два раза будет. Изольда, передайте, пожалуйста, шоколад…

Жизнь у Наташки явно удалась. Нашлись родственные души. Иду дальше по коридору. Накурено — хоть топор вешай. Из двери ближайшей уборной выскакивает голая девица. Узрев меня, просит закурить и в клубах дыма медленно уходит к туалету, виляя тощей задницей.

За спиной продолжается:

— …да что вы мне говорите! Где многослойность, где разветвленность сюжета, отступления, размышления? Где полифония? Словно на эстраде: остались только простейшие ритм и мелодия. Хорошо, пускай ритм «заводит», и мелодия славная. Чудесно! Но где импровизации, соло, оркестровки, экзотические аранжировки? Где душа, я вас спрашиваю? Гармония?!

— Вы б, Наташенька, еще Гомера вспомнили! Другое время, другой ритм жизни. И тем не менее возьмем, к примеру…

— Не надо к примеру! Роман умер! Они романом называют повести. Скоро рассказы назовут…

Гулянка распадалась. Где-то пили, смеялись, травили анекдоты, где-то спорили о постмодернизме; из-за двери, откуда являлась нагая фемина, томно стонали в ритме «кантри». Я направился обратно к гримерке, в которой обосновались Юрок, его клавишник и звукооператор. Все эти дни, начиная с момента, когда незадачливый воришка спер «финтифлюху», у меня было прекрасное настроение. И ничто не могло его поколебать. Грохнул случайно вазу — на счастье! Жена зудит по поводу невыбитого ковра — ноу проблемс! Пошел и выбил. С удовольствием. Денис отказался идти на концерт звезды, смотреть на папины спецэффекты? Ладушки! Пусть тренируется. Может, оно и к лучшему, что пацан хоть к чему-то всерьез относится. Будет Чаком Норрисом.

Катарсис? — Накось выкуси!

— …Ты никогда не сможешь рассказать,

Что видел, по чужой стране блуждая;

Быть может, там открылись двери рая,

Но нам об этом не дано узнать…

Поначалу даже не понял, что поет звезда. Голос совсем другой, интонации. Больная хрипотца, надтреснутые аккорды гитары… Тихо прикрыв за собой дверь, я стал в уголке. Прислонился к стене. Сейчас Юрок пел не «для башлей» — для себя. И лицо у звезды было…

Звездное.

Усталый, немолодой человек, вне славы и мишуры.

— …Там звук надрывный лопнувшей струны

Разрежет тишину неумолимо,

Как эхо распрямленной тетивы:

Стрела в тебе, пускай она незрима…

Звукооператор протягивает мне рюмку. Полную. Благодарю молча, кивком — боюсь помешать песне.

— …И кто-то бросит любопытный взгляд,

А кто-то упрекнет самодовольно,

Тебе невольно сделав этим больно.

Ты промолчишь.

В раю ты видел ад…

— Валера? Ты здесь? Тебя на входе спрашивают.

В дверях — Наталья в сопровождении меланхоличного охранника.

— Кто?

— Какой-то молодой человек, — басом гудит охранник.

Виновато развожу руками: видишь, Юрок? Не одного тебя поклонники достают!

Обещанный молодой человек ждет внизу, в фойе. Странно, что охрана его сюда пропустила: вон остатки фанов до сих пор на улице толкутся. Пиво пьют. Скандируют всякую чушь. Но — «граница на замке»! А этого пустили. Странный он, пришибленный. Когда подхожу ближе — впечатление усиливается. Глазки бегают, уголки губ дрожат. Лицо… псориаз у него, что ли? Экзема?! Кожа блестит, будто покрытая «тоналкой», вокруг рта — краснота, обведенная белой пленкой. Напоминает улыбочку Рыжего клоуна.

Румянец идеально круглыми пятаками.

— Это вы меня спрашивали?

— Вы… вы Смоляков? Валерий Яковлевич?!

Паузы между словами — словно человеку катастрофически не хватает воздуха. Голос ломается, «пускает петуха». От волнения? От страха? Чушь! Чего ему меня бояться?!

— Да, это я.

— Я… я пришел извиниться… и вернуть… Вернуть!

Он судорожно тычется ближе. Я ничего не успеваю сообразить, как у меня в ладонях оказывается целая куча барахла: комок купюр разного достоинства, мое собственное портмоне, авторучка «Паркер», часы на кожаном ремешке (кажется, золотые!) и…

Шар-в-шаре-в-шарике подмигивает: привет!

Впрочем, все это я разглядел чуть позже. А в первый момент взгляд прилип к его запястью, торчащему из куцего рукава. Кожа была сплошь покрыта шелушащейся коростой, напомнившей рыбью чешую или напластования перхоти… Местами короста отслаивалась, под ней виднелась россыпь гноящихся язвочек. Господи! Никогда не встречал больных проказой. Или это у него псориаз такой жуткий?

Отшатываюсь. Непроизвольно.

— Вы… н-не бойтесь! Это не заразно! Я сам… сам виноват. Простите! Я ж не… знал! Не знал! Вот все, что есть, — берите! Берите! Не надо мне вашего! Не надо!

По визиткам небось вычислил, шакал! Ну нет бы попасться, придурку, в КПЗ загреметь — что тебе стоило, гад?! Мысль совершенно клиническая, но воришка, казалось, читает ее:

— Вы… это… если хотите!.. Ментам меня сдайте! Я сам! Я сознаюсь! Хотите?! Я…

— Пошел ты знаешь куда?! Вали отсюда!

Вот и все. Погулял на свободе — хватит. Рано пташечка запела. Воришка, еще не веря своему счастью, медленно пятится к выходу. На страшном, загримированном лице его, сквозь клоунский оскал, робко проступает настоящая улыбка.

— Спа… спасибо! Спасибо!

Он вдруг кидается вперед, быстро целует мне руку (барахло сыплется на плитку пола…) и, развернувшись, со всех ног убегает к дверям. Через миг суматошный топот стихает снаружи. А я стою как дурак и тупо прикидываю: что с его добром-то делать?

— Вам помочь?

Охранник принимается рьяно собирать вещи. Сует мне. В портмоне обнаруживается пятидесятидолларовая купюра. Часы? Ручка? Выбросить? Жалко. В милицию отнести? Между собой небось поделят. А надо мной посмеются. Себе оставить? Неудобно, краденое все-таки…

— Вы идете?

— Да, я уже иду…

Надо идти. Смеяться, пить как ни в чем не бывало.

Надо жить дальше.

— Ух ты! А ну покажи!

Как у меня за спиной оказался Юрок, выбравшийся в фойе проветриться, я проморгал. Хотя я, когда задумаюсь, могу не заметить даже проходящего в двух метрах Годзиллу. Розового в зеленый горошек. Знаю за собой такое свойство.

Шарик оказывается в загребущих лапах кумира молодежи. Юрок вертит «финтифлюху», смотрит на просвет, цокает языком.

— Где взял, старичок?

— По наследству досталась.

Чистая правда.

— Продай! Я такие цацки собираю.

— Ну…

— Да не жмись ты! За сто баксов уступишь?

Вперед, Валерий свет Яковлевич! Вот он, твой счастливый случай: подмигивает желтым глазом, скалится ободряюще. Давай же, пользуйся! Что ж не радуешься, не спешишь ударить по рукам, не бежишь за нотариусом? Ведь сам человек напрашивается! Другого такого случая не будет.

— Извини, Юрок, не могу. Память… наследство…

Рядом объявляется Наталья. Ее взгляд красноречивее любых слов: что ты мелешь? С ума сошел? Какая память, какое наследство? Продавай, дурак! Кто тебе еще за эту ерунду сто баксов отвалит?!

— Старичок, ты шутишь? Тебе оно до фени, а мне — в коллекцию. Ладно, полторы сотни даю. Идет?

Черт, хоть бы Наташки рядом не было! Искуситель… Нет, не могу. Подставить славного, в сущности, мужика, который ни сном ни духом…

— Извини, Юрок. Не срастется. Пошли выпьем?

— Ну, как знаешь…

Звезда обижена. И контракт старичок не подписывает, и цацку не продает. За такие-то башли! Совсем зазнался, взрывник хренов.

— Ты что творишь?! — шипит в ухо Наталья. — Догони его! Полторы сотни… Лови момент, тютя!

— Если он сразу полторушку предложил, значит, шарик больше стоит, — ухитряюсь наконец найти достойный ответ. — Надо к оценщику снести. Настоящую цену узнать…

— Бизнесме-е-ен!

Наталья гордо идет прочь. Вслед за Юрком. А у меня вдруг объявляется страстное желание напиться. Вусмерть. Вдрабадан. До полного помрачения и жесточайшего бодуна наутро.

Что ж, коньяка для этого осталось вполне достаточно.

18

Тополя играли в зиму. Пуховые снегопады, ребятишки с коробками спичек бегают вдоль улицы, радостно швыряясь огоньками. Старушки ворчат без злобы. Свое все-таки, родное, пускай шалит. Вырастет, намается…

— Здравствуйте, Валерочка! Как мама? Дедушка? Пишут?

— Здрасьте, Абрам Григорьевич…

— Как здоровье дедушки?

— Погано. Старый он… Мама звонила, плакала: в больнице все время.

— Ой как жалко! Скажите маме, пусть держится… Она у вас молодец! А вы еще не едете?

Как я люблю эти разговоры. А вы еще не едете? Еще не уехали? А почему? Ой, вы не понимаете своего счастья! Особенно тягостны встречи с малознакомыми людьми. Когда круг общих интересов с гулькин нос, говорить, в целом, не о чем, и ты стоишь, моргая, всем видом показывая: закругляемся?

Абрам Григорьевич не понимает.

Квадрат не хочет закругляться.

Полное, одутловатое лицо излучает сочувствие. Строитель по образованию, Абрам Залесский прирожденный «слухач» — не зная нотной грамоты, в молодости лабал джаз по кабакам. Король клавиш. Говорят, временами пишет песенки для КВН. Не знаю, не слышал. В молодости… Он старше меня на семь лет, а кажется, на целую вечность.

Это, наверное, потому, что Залесский рано облысел.

А еще потому, что многие рождаются стариками.

— Вы знаете, Валерочка, а я подал документы. Жаль, Олежек отказывается.

Олежек — это его сын. Старший. Парню за двадцать, у Наташки в издательстве скоро выйдет «покет» с его рассказами. «Мертвый город», «Время низких потолков» и что-то еще. Наташка хвалила. Давала мне полистать верстку. Муть кромешная, я ни черта не понял. Но спорить не стал. Наталья за очередного любимчика горло перервет.

— Ну и правильно отказывается, Абрам Григорьевич. Что ему там делать?

— Ой, Валерочка… Ну зачем вы так говорите?

Хорошо, что он застал меня у самого подъезда. Иначе пришлось бы долго идти рядом, выслушивая, кивая, поддакивая или споря. Отъезжанты очень любят вслух говорить о процессе. В сущности, безобидная страстишка: дать выход волнению, выплеснуть на постороннего. Слегка напоминает вагонные разговоры по душам. Но — лучше без меня.

Тополиный пух между нами закручивается метелью.

Вспыхивает.

— Ну зачем вы бросили спичку, молодой человек? А если бы нас обожгло?

«Молодой человек» на скамеечке ухмыляется. Впереди у парня не хватает зубов, и губы шершавые, обметанные лихорадкой, отчего улыбка выглядит особенно мерзкой. Явно слушал наш разговор. Явно не в восторге. Сейчас брякнет что-нибудь.

Совершенно забыл, что минутой раньше сам мечтал избавиться от докучливого собеседника.

— Извините, Абрам Григорьевич… Я опаздываю.

— Да-да, Валерочка! Всех благ! Привет родственникам!

— Обязательно…

Когда я погружаюсь в темное нутро подъезда — Иона, проглоченный пятиэтажным китом, — молодой человек заходит следом. Курит, глядя, как я медленно поднимаюсь по лестнице. Спина напрягается под его взглядом. Есть первые встречные, неприязнь к которым бежит впереди них.

Пролет.

Другой.

— Валерий Смоляков — это вы?

Вопрос догоняет меня у дверей квартиры. Роняю ключи. Сердясь на собственную пугливость, сажусь на корточки. Начинаю выковыривать ключи из щели между ступенями.

— …это вы?!

Что за дурацкая манера — разговаривать, стоя внизу?!

— Это я. А вы к Денису?

Не припомню я у Дениски таких приятелей. Хлюпики здесь не в чести. Денис дразнит их «чаморошными». Хотя я иногда предпочел бы в товарищи сыну парочку менее здоровых, но более читающих ребят.

— Нет. Я к вам.

— Ко мне?

Наш разговор гулко бродит по подъезду. Начинает мяукать Баська, кошка соседки с четвертого этажа. Насмешливо чернеет «граффити» на стене: «Хэви-метал-лох». Уж не знаю, в чей адрес.

— Да, к вам. Моя фамилия — Кожемяка.

— Очень прия…

Насмешка застряет в глотке.

— Мне можно подняться?

— Поднимайтесь.

Первым является дым дешевой «Ватры». Как можно курить эту гадость?! Сам парень запаздывает на полминуты. Он идет, странно подергиваясь. Дрожь мелкая, но отчетливая. Смотреть на парня неприятно. Он знает это и, подняв голову, одаривает меня очередной ухмылкой.

Злой, вызывающей.

— Заходите. Как вы узнали, где я живу?

— Н-не-нн-неее…

Он вдруг начинает сильно заикаться. Булькает, широко раскрывая рот. Мелькает синий корень языка.

— Н-нее… Неважно. Ваш сын сказал, что вы скоро будете. Он, кстати, ушел полчаса назад. С какой-то шалавой.

Пропускаю «шалаву» мимо ушей. Настя — очень приличная девочка. И вообще это Денискино дело.

— Разувайтесь. Вот тапочки.

Кожемяка проходит в квартиру, оставшись в кроссовках. Заношенных, грязных. Ладно, смолчим. Очень не хочется признаваться себе: я испуган. Я ничего не понимаю. Значит, у Скомороха был сын? Собственно, что здесь странного?

— Небогато живете, Смоляков. Н-ннн-ннеее….

Миг бульканья.

— …н-неее… Небогато. Что, на завещаниях трудно сколотить капиталец?

Господи, как же он мне не нравится!

Закрадывается подленькое ощущение: весь наш разговор, еще начиная с Абрама Григорьевича, до чертиков похож на пьесу. Диалоги, ремарки. Описание места действия. Все остальное — на усмотрение постановщика. Встречу этого постановщика, убью.

Или закричу из зала, вскипев овацией: «Режиссера! Режиссера на сцену!»

Мне страшно. Я жду. Я очень опасен, когда мне страшно.

— Да вы садитесь, Смоляков. На всю жизнь не настоишься.

Быстро захожу в столовую. Кожемяка развалился на диване, нога за ногу. Придвинув вазочку, стряхивает туда пепел. Ловит мой взгляд:

— Любуетесь, Смоляков?

— Кем?

— Мной. Ищете фамильное сходство? Не надейтесь, я пошел в мамочку. Любимый папаша бросил нас, семь лет назад. Я, как принято говорить, сын от первого брака. Ошибка молодости.

Он провоцирует меня. На что? Или просто юношеская бравада, за которой скрывается растерянность? Злость остывает. Настроение мало-помалу приходит в норму. У Скомороха есть сын. От первого брака. Сын зачем-то нашел «этого Смолякова».

Ладно.

Очень противно, когда он произносит мою фамилию. Смолой отдает. Горячей.

— Что вам угодно? Только быстро, я скоро опять уйду.

— О, я не задержу вас! — Дареной улыбке в зубы не смотрят. Раздражает. — Папаша, уходя в мир иной, завещал вам, Смоляков, один пустяк. Мне бы хотелось получить свою долю.

— Какую долю?!

— Свою. Возможно, вам неизвестно, но лица, обойденные в завещании, имеют право претензии, если они прямые родственники, несовершеннолетние или инвалиды. Й-й-йааа-ййй….

Жду. Сейчас добулькает. Хотя и так все ясно.

— …йййй… Я — прямой родственник. Несовершеннолетний, восемнадцать мне стукнет в августе. И инвалид. Удостоверение показать? Или так поверите?

— Не надо. Я верю.

Окурок «Ватры» отправляется в вазочку. Наташка убьет…

Что-то поднимается во мне. Что-то чужое. Свое. Взятое взаймы. На прошлой неделе, найдя в копии завещания координаты нотариуса, я разыскал последнего. При виде меня нотариус разом поблек. Угасло сияние лысины, потускнела булавка на галстуке. Лак туфель утратил лоск. Минут пять мы говорили ни о чем, я все не знал, как подступиться к главному. Потом собрался уходить. Нотариус проводил меня до дверей. И сказал, глядя в пол: «Извините… Я был обязан. У меня лицензия, вам не понять. Если что, обращайтесь. Вот телефон». Потом добавил глухим, старческим голосом: «Можете вызывать на дом. Я приеду». Вечером я посетил церковь при неотложке, нашел священника, исповедовавшего Скомороха. Батюшка — моложавый, с кокетливо подстриженной бородкой — благословил меня. Предложил поставить свечку. «За упокой?» — спросил я. «Не шутите так», — строго ответил батюшка, бледнея. Я не понял, что он имеет в виду.

Шар-в-шаре-в шарике…

Сажусь в кресло напротив.

Шутов хоронят за оградой

Акт I Явление пятое

Столовая в квартире Смоляковых.

На заднем плане большое четырехстворчатое окно. Валерий проходит к окну, открывает две створки. Настежь. За ними, на заднике, изображен пейзаж, возможный только с третьего этажа: ветви цветущей акации и часть улицы, полускрытая листвой. Видна пластиковая вывеска «Вторая жизнь: дешевая одежда из Европы». Слабый шум улицы: урчание автомобилей, крики играющих детей. Где-то громко: «Марьяна! Иди обедать! Марьяна! Иди…» Звуки нервные, прерывистые, словно пленка фонограммы вся в склейках и очень старая.

В правом кресле, ближе к залу, Кожемяка-младший.

Кожемяка. Я уже подал в суд на папину вторую жену. Верней, мама подала. От моего имени. Пусть отстегнут с квартиры. Теперь вы. Ценная штука, да? Раз оставил?! Кстати, за какую-такую услугу?..

Валерий (со странными интонациями. Кажется, у него болит горло). Нет. Не ценная. Вот, смотрите сами.

Кожемяка-младший долго вертит шарик в руках.

Валерий. Вы разочарованы? Ждали другого? Рассчитывали на антиквариат?

Щека Кожемяки-младшего дергается иначе, чем все тело: раз, другой. Это хорошо видно. Сейчас горят все прожектора, включено освещение рампы. Яркий свет позволяет лицам без грима выглядеть отчетливо, резко.

Валерий (очень тихо). Вы по-прежнему настаиваете на своей доле?

Кожемяка. Да! Настаиваю! Вам не удастся обмануть меня! Я инвалид! Мне нет восемнадцати…

Валерий. Ну что ж, ваш выход.

Кожемяка. Что?!

Валерий. Я хотел сказать: ваш выбор. Мне вовсе не хочется вас обманывать. Давайте сделаем так: вы выплатите мне мою часть, и я отдам наследство вам. Целиком. Договорились?

Кожемяка (с подозрением). Нннн… Н-ннеее-ее… Небось заломите?

Валерий (делаясь убийственно обаятельным). Обижаете, мальчик. Червонец вас устроит?

Кожемяка. Восемь! Ну, восемь пятьдесят…

Валерий. И пошлина за ваш счет.

Кожемяка. Какая пошлина?

Валерий. Сейчас я вызову нотариуса. Он все оформит.

Кожемяка. А-а-а… Пошлину пополам!

Валерий встает. Где-то, видимо, на улице, звучат два выстрела. Скорее всего, мальчишки балуются петардами. Эхо отдаляется, убегая на другой конец города — пыльных «карманов» сцены, где хранятся отжившие свой век декорации. Длинная тень тянется наискосок от Смолякова к авансцене. Черная тень. Невозможная — в этом освещении.

Шум улицы исчезает.

Совсем.

Звукооператор остановил фонограмму.

Валерий (в мертвой тишине). Хорошо. Пошлину пополам.

19

…Метель.

Настоящая.

Мокрый снег липнет к стеклу. За окном царит белая карусель, вовлекая в себя дома, машины, людей, скрепляя мир цементом пляшущих хлопьев. Поднятые воротники, такси буксуют в сугробах. Глядя в окно, улыбаюсь. После чего возвращаюсь в постель. В нагретую, обжитую берлогу. Хорошо болеть в январе! Во второй половине. Елки-палки, лес густой закончились — Дед Мороз скоро станет никому не нужен. До проводов зимы, когда паркам города понадобятся мои услуги, еще далеко. Всех денег не заработаешь. Можно славно погрипповать: чай с малиной, перцовка на растирку и внутрь, забота жены, вялое сочувствие сына. Безделье облагораживает.

Я лежу, болею, сразу веселею…

Звонок телефона. Ну просил же, если уходите, оставлять трубку рядом, на подушке! Тихо стеная, покидаю благословенное лежбище. Тащусь в столовую.

— Да! Слушаю!

— Валерий Яковлевич? Доброе утро!

— Кто? Кто это?

— Качка!

— Какая качка?!

— Девичья у вас память, Валерий Яковлевич! Качка, Матвей Андреевич!

— Подполковник? Вы?!

— Уже полковник. Вашими молитвами. Ну что, вспомнили?

Матвей Андреевич говорит без умолку. Беспокоится хрипами в моем голосе. Рекомендует горячее молоко пополам с «Боржоми». Еще добавить масло какао, и всю ангину… Поддакиваю, смеюсь, киваю. Поздравляю с новой «звездочкой». Разумеется, я помню его. Разумеется…

А еще я помню лучший катарсис своей жизни.

Метель за окном. Пух тополей. И я, счастливый, боясь лишний раз вздохнуть, смотрю из зала — пятый ряд, третье место! — как Не-Я, Тот-Кто-На-Сцене, звонит нотариусу. В ожидании последнего забавляет Кожемяку-младшего анекдотами и походными байками. Открывает дверь. Внимательно следит, как «северное сияние», приехав за полчаса, оформляет дарственную. Вот Не-Я платит свою половину пошлины. Берет у Кожемяки-младшего деньги. Спектакль стремительно близился к финалу. И когда дверь захлопнулась за ними, за неприятным больным парнем и нотариусом, а на сцене в полной тишине остался Не-Я, когда тень от Не-Меня съежилась, скорчилась, втянулась в шар, образованный скругленными кулисами и падугами, когда Тот-Кто-На-Сцене кинулся к телефону — звонить подполковнику Качке! — и после минутного разговора, положив трубку, вытер пот со лба…

Зал встал.

Овация.

Я боялся, сердце лопнет от восторга.

— …а вам спасибо, Валерий Яковлевич! Это ведь вы предупредили: приглядитесь к молодцу. Я, грешным делом, решил, что вы просто засуетились. Но сказал кому надо. Вы, дорогой мой, как в воду глядели!

Горло начинает очень болеть. Очень.

— Убил? Он действительно убил кого-нибудь?!

Качка смеется:

— Ну почему сразу убил? Нет, Валерий Яковлевич, никого ваш пассия не убивал. Просто крупная афера, левые кредиты, то да се… Три дня назад закончился суд. Семь лет с конфискацией.

— Семь лет? Он же несовершеннолетний!

— Был несовершеннолетним. Детки растут, знаете ли.

Ну да, конечно. С августа прошлого года…

— С меня коньяк, Валерий Яковлевич. Вы выздоравливайте…

Мы прощаемся. И я успеваю, успеваю, успеваю крикнуть, терзая больное горло, ворваться прежде, чем Качка повесит трубку:

— Погодите! Вы сказали «с конфискацией»? Это как?

— Вы странный человек, Валерий Яковлевич. Как обычно. Имущество отчуждается в пользу государства.

— Все? Все имущество? А… шарик? Вы помните: тот шарик?!

— Который вы ему подарили? — успокоившись было, Качка вновь начинает хохотать. — Да, и шарик. В пользу государства. А что, надумали выкупить? Могу посодействовать…

Долго стою у телефона. Гудки в трубке. Метель за окном. Отчуждается. В пользу. Государства.

Мне кажется, скоро в зале будет аншлаг.

Завтра?

Через год? два? пять?!

Хлопает входная дверь.

— Тебе эпистола! — кричит Наташка, отряхивая снег с капюшона и воротника дубленки. — Поминальная!

Не поддерживаю шутки.

— Дай сюда.

Долго смотрю на белый конверт. Бюро Иммиграции и Натурализации.

…отчуждается в пользу государства.

— Лерка, ты чего? — Наташка волнуется. Трогает ледяной рукой мой лоб. — Поднялась температура?

Мне бы очень хотелось, чтобы все оказалось горячечным бредом.

Смотрю на конверт.

— Знаешь, Ната… Я боюсь, что из этой страны скоро придется линять.

— Лера…

Метель за стеклом колотится в окна.

Май 2001 г.

Вложить душу

Рассвет пах обреченностью.

Еще не открывая глаз, Мбете Лакемба, потомственный жрец Лакемба, которого в последние годы упрямо именовали Стариной Лайком, чувствовал тухлый привкус судьбы. Дни предназначения всегда начинаются рассветом, в этом они неотличимы от любых других дней, бессмысленной вереницей бегущих мимо людей, а люди смешно растопыривают руки для ловли ветра и машут вслепую — всегда упуская самое важное. Сквозняк змеей скользнул в дом, неся в зубах кровоточащий обрывок плоти северо-восточного бриза, и соленый запах моря коснулся ноздрей Мбете Лакембы. Другого запаха, не считая тухлятинки судьбы, жрец не знал — единственную в своей жизни дальнюю дорогу, связавшую остров с островом, окруженный рифами Вату-вара с этим испорченным цивилизацией обломком у побережья Южной Каролины, упрямый Лакемба проделал морем. Да, господа мои, морем и никак иначе, хотя западные Мбати-Воины с большими звездами на погонах предлагали беречь время и лететь самолетом. Наверное, вместо звезд им следовало бы разместить на погонах циферблат часов, потому что они всю жизнь боялись потратить время впустую. Неудачники — так они звали тех, чье время просыпалось сквозь пальцы. Удачей же считались латунные звезды, достойная пенсия и жареная индейка; западные Мбати рождались стариками, навытяжку лежа в пеленках, похожих на мундиры, и называли это удачей.

Мбете Лакемба оторвал затылок от деревянного изголовья и, кряхтя, стал подниматься. Большинство береговых фиджийцев к концу жизни были склонны к полноте, и жрец не являлся исключением. Когда-то рослый, плечистый, сейчас Лакемба сутулился под тяжестью лет и удвоившегося веса, а колышущийся бурдюк живота вынуждал двигаться вперевалочку, подобно глупой домашней птице. Впрочем, лицо его оставалось прежним, вытесанным из пористого камня скал Вату-вара, — высокие скулы, длинный прямой нос, крупные черты… Было странно видеть такое лицо у жирного старика, и местные рыбаки тайком скрещивали пальцы и отводили взгляд, когда им доводилось наткнуться на острогу немигающих черных глаз Старины Лайка. Рыбаки смотрели телевизор и любили своих жен под вопли компакт-проигрывателя, у рыбаков была медицинская страховка и дом, воняющий пластмассой, но в море волны раскачивали лодку, а ночное небо равнодушно взирало сверху на утлые скорлупки, оглашавшие простор дурацким тарахтением, и медицинская страховка казалась чем-то несущественным, вроде муравья на рукаве, а слова Старины Лайка о муссоне пополуночи — гласом пророка перед коленопреклоненными последователями.

Потом рыбаки возвращались домой, и Уитни Хьюстон помогала им любить своих жен, громко жалуясь на одиночество из темницы компакт-проигрывателя.

Стараясь не разбудить матушку, бесформенной кучкой тряпья прикорнувшую в углу у земляной печи, Мбете Лакемба вышел во двор. Посторонний наблюдатель отметил бы бесшумность его ковыляющего шага, удивительную для возраста и телосложения жреца, но до сих пор еще в доме Старины Лайка не водилось посторонних, особенно перед рассветом. Зябко передернувшись, старик снял с веревки высохшую за ночь одежду и принялся натягивать брезентовые штаны с не перестававшими удивлять его карманами на заднице. Эти карманы удивляли жреца много лет подряд, потому что задница нужна здравомыслящему человеку, чтобы на ней сидеть, а не хранить всякую ерунду, сидеть на которой неудобно и даже болезненно, будь ты правильный человек с Вату-вара, ловец удачи в звездных погонах или рыбак, верящий одновременно в приметы и медицинскую страховку.

Пожалуй, гораздо больше стоил удивления тот факт, что штаны Лакембы совершенно не промокли от утренней росы, — но это пустяки, если знаешь слова Куру-ндуандуа, зато карманы на заднице…

Почесав волосатое брюхо, радостно перевалившееся через узкий кожаный ремешок, Мбете Лакемба прислонился к изгороди и шумно втянул ноздрями воздух. Нет. Рассвет по-прежнему пах обреченностью. Даже сильнее, чем при пробуждении. Так уже было однажды, когда на родном Вату-вара жрецу пришлось схватиться с двухвостым Змеем Туа-ле-ита, духом Тропы Мертвых, беззаконно утащившим душу не принадлежащего ему правильного человека. Белый священник еще хотел тогда увезти Лакембу в госпиталь, он твердил о милосердии, а потом принялся проклинать дураков с кожей цвета шоколада «Corona», потому что не понимал, как может здоровый детина больше недели лежать неподвижно с холодными руками и ногами, лишь изредка хватая сам себя за горло; а в Туа-ле-иту белый священник не верил, что удивительно для жреца, даже если ты носишь странный воротничок и называешь Отца-Нденгеи то Христом, то Иеговой.

К счастью, матушка Мбете Лакембы не позволила увезти сына в госпиталь св. Магдалины, иначе двухвостый Туа-ле-ита не только заглотал бы украденную душу вместе с жрецом, задохнувшимся под кислородной маской, но и славно повеселился бы среди западных Мбати. Хотя вопли белого священника, распугавшие духов-покровителей, все же не прошли даром: именно через месяц после того, как жрец очнулся на знакомо пахнущем рассвете, забытый островок Вату-вара позарез понадобился звездным погонам для их громких игр. Рассвет был правильным — после забав западных Мбати-Воинов остается выжженный камень, гнилые телята со вздувшимися животами и крысы размером с добрую свинью, радующие своим писком духа Тропы Мертвых.

Но мнения жреца никто не спрашивал, потому что западный Мбати с самой большой звездой и без того втайне порицал расточительность правительства: с его точки зрения было верхом глупости оплачивать переселение «шоколадок» за казенный счет, особенно после того, как им была выплачена двухсотпроцентная компенсация. Так что жители Вату-вара разъехались по Океании, неискренне благодаря доброе чужое правительство, а пароход со смешным названием «Paradise» повез упрямого Мбете Лакембу с его матушкой прочь от скал Вату-вара.

Туда, где горбатые волны Атлантики омывают побережье Южной Каролины, не забывая плеснуть горсть соленых слез и на крохотную насыпь каменистой земли Стрим-Айленда.

Поступок жреца удивил не только главного западного Мбати, но и односельчан, принадлежавших к одной с Лакембой семье-явусе; но если ты больше недели провалялся в обнимку с двухвостым вором Туа-ле-ита, то удивительно ли, что твое поведение становится странным?

Мбете Лакемба знал, что делает, поднимаясь на борт «Paradise».

…капрал береговой охраны, здоровенный негр с наголо бритой головой, махал со своего катера Старине Лайку — даже мающемуся похмельем капралу было видно, что сегодня старика обременяет не только полусотня фунтов жира, способная заменить спасательный жилет, но и изрядная порция дурного настроения.

* * *

Бар пустовал: считал мух за стойкой однорукий бородач-хозяин; спал, уронив голову на столешницу, Плешак Абрахам; да еще сидел в углу, за самым чистым столиком, незнакомый коротышка в брезентовой рыбацкой робе.

Явно с чужого плеча.

Таким породистым коротышкам больше приличествует строгий костюм-тройка и галстук, стоящий втрое по отношению ко всем робам, какие найдутся во всем поселке.

Всякий раз, заходя в это мрачное помещение, гордо именуемое баром, Мбете Лакемба поражался тщеславию стрим-айлендцев. Назвать баром пристройку к лавке Вильяма Кукера, чьей правой рукой в свое время позавтракала особо прыткая мако[1], было равносильно… ну, к примеру, равносильно попытке назвать барменом самого Кукера.

— Как всегда, Лайк? — осведомился однорукий, выждав, пока Лакемба привыкнет к сумраку после солнца, вовсю полыхавшего снаружи.

Полдень диктовал острову свои условия.

Старик кивнул, и Кукер лягнул располагавшуюся рядом дверь. За дверью послышался грохот посуды, сменивший доносившееся перед тем гитарное треньканье — мексиканец-подручный сломя голову кинулся жарить бекон и заливать шкворчащие ломтики пятью яйцами; вкусы Старины Лайка не менялись достаточное количество лет, чтобы к ним могли привыкнуть, как к регулярной смене дня и ночи.

Коротышка в робе прекратил изучать содержимое чашки, которую грустно держал перед собой, близко к глазам, как все близорукие, временно лишенные очков, и воззрился на Мбете Лакембу.

Если поначалу он явно предполагал, что темная маслянистая жидкость в чашке рано или поздно превратится в кофе, то сейчас одному Богу было известно, в кого он намеревался превратить разжиревшего старика.

— Доброе утро! — Коротышка грустно пожевал обметанными простудой губами. — Меня зовут Флаксман, Александер Флаксман. Доктор ихтиологии. Присаживайтесь, пожалуйста, ко мне, а то я скоро подохну от скуки и не дождусь катера.

— Лакемба, — бросил старик, садясь напротив.

Обреченность рассвета мало-помалу просачивалась внутрь, и ноздри жреца трепетали, ловя вонь судьбы.

Блеклые глазки доктора Флаксмана зажглись подозрительными огоньками.

— Лакемба? — переспросил он и даже отхлебнул из чашки, чего раньше отнюдь не собирался делать. — Мбати Лакемба? Явуса но Соро-а-вуравура?

— Мбете Лакемба, — равнодушно поправил старик. — Мбете, матангали-мбете. Явуса На-ро-ясо. Туна-мбанга ндау лаваки. Оро-и?

Однорукий Кукер за стойкой нахмурился и поковырялся пальцем в ухе.

— В моем заведении говорят нормальным языком, — буркнул он. — А кто хочет плеваться всякой дрянью, пусть выметается на улицу.

Было видно, что коротышка изрядно успел осточертеть Вильяму Кукеру, и без того не отличавшемуся покладистым характером; просто раньше не находилось повода взъесться на доктора ихтиологии.

Кофе ему не нравится, умнику…

— Он спросил: не являюсь ли я Лакембой из касты воинов? — Старик даже не повернулся к обозленному Кукеру. — И не принадлежу ли к общине «Взимающих дань со всего света»? А я ответил, что с момента зачатия вхожу в касту жрецов, матангали-мбете.

— Именно так, — хихикнул коротышка. — И еще вы добавили, что у «испражняющегося камнями» отвратительное произношение. Думали, я не знаю диалекта Вату-вара?!

Жрец промолчал.

Разочаровывать гордого своими познаниями коротышку было недостойно правильного человека — кроме того, тогда пришлось бы объяснять, что у «испражняющегося камнями» не только плохое произношение.

За «ндау лаваки» на родине Мбете Лакембы вызывали на поединок в рукавицах, густо утыканных акульими зубами.

Оро-и?

— Пять лет, — разглагольствовал меж тем довольный собой Флаксман, — пять лет моей жизни я отдал вашим скалам, вашим бухтам и отмелям и, в первую очередь, вашим тайнам, уважаемый Мбете Лакемба! Если бы мне кто-нибудь сказал тогда, что годы спустя меня смоет за борт и я окажусь на забытом Богом и правительством Штатов островке, где встречу потомственного жреца из общины На-ро-ясо, «Повелевающих акулами», — клянусь, я рассмеялся бы и плюнул говорившему в глаза!

«А он разбил бы тебе породистую морду», — подумал Лакемба, принимаясь за яичницу, которую только что поставил на стол сияющий мексиканец.

Коротышка вдруг осекся, словно первый проглоченный Лакембой кусок забил доктору ихтиологии горло.

— Лакемба? — хрипло переспросил он. — Погодите, погодите… Туру-ноа Лакемба случайно не ваша родственница?

— Это моя матушка. — Из уважения к матери старик на миг перестал жевать и сложил ладони перед лбом.

— Матушка?! Так ведь именно ее я просил… нет, умолял позволить мне увидеть обряд инициации вашей явусы! Тот самый, о котором вспоминал в своих мемуарах падре Лапланте!.. на колени даже встал — нет и все! Наотрез! Боже, ну почему вы, фиджийцы, такие упрямые? И чем я, доктор Флаксман, хуже францисканца Лапланте?!

«Тем, что белый Лапланте тоже Мбете, как и я, разве что называет Великого Нденгеи по-иному». Жрец продолжил завтрак, тщетно пытаясь отрешиться от болтовни доктора Флаксмана и вызванных ею воспоминаний.

— Дался вам этот обряд, — хмыкнул из-за стойки Кукер, царапая ногтем деревянную панель. — Маетесь дурью…

На дереве оставались еле заметные белесые шрамики.

— Вы не понимаете! Падре Лапланте писал, что члены явусы «На-ро-ясо» в день совершеннолетия ныряют в бухту и пускают себе кровь, привлекая акул! А потом — знаете, каким образом они останавливают атакующего хищника?!

— Из гарпунного ружья. — Однорукий Кукер не отличался богатой фантазией.

— Дудки! Они останавливают акулу… поцелуем! И та не только прекращает всякие попытки сожрать безумца, но и начинает защишать его, если в бухте окажется другая акула!

— Эй, Пако! — заорал Кукер во всю глотку. — Эй, сукин сын, ботинок нечищеный, ты меня слышишь?

— Слышу, хозяин! — донесся из-за двери голос мексиканца.

— Мы тебя сегодня акуле кинем! Понял, бездельник?

— Зачем?

Видимо, после восьми лет работы на Вильяма Кукера Пако равнодушно отнесся к подобной перспективе.

— Навроде живца! Она на тебя, дурака, кинется, а док ее в задницу целовать будет! Прямо под хвост! Понял?!

Пако не ответил — наверное, понял.

Флаксман обиделся и на некоторое время заткнулся, что вполне устраивало Лакембу; однако теперь завелся Кукер.

— Не знаю, какие штуки вытворяет родня Старины Лайка — пусть хоть трахаются с акулами! — но когда зараза мако оттяпала мне руку по локоть, — Билл демонстративно помахал культей в воздухе, словно это должно было пристыдить коротышку, — мне было не до поцелуев! И вот что я вам скажу, мистер: вы, может, и большая шишка у себя в институте, или откуда вы там вынырнули; наверное, вы и в акулах разбираетесь, как ихний президент, — не стану спорить. Но не надо меня учить, как с ними себя вести! Лучший поцелуй для хвостатой мрази — заряд картечи, или хороший гарпун, или крючок из четвертьдюймовой нержавейки; а всего лучше подружка — динамитная шашка!

Словно в унисон последнему выкрику, завизжали петли, дверь бара распахнулась настежь, и в проем полыхнуло солнце. Черный силуэт на пороге грузно заворочался, окрашиваясь кровью, подгулявший бриз с моря обнял гостя за широкие плечи и швырнул в лица собравшимся пригоршню соли и йодистой вони.

И еще — обреченности.

Только нюх на этот раз подвел людей; всех, кроме старого Лакембы. Даже сбившийся на полуслове Кукер удивленно моргал и никак не мог взять в толк: что это на него нашло?!

Раскричался ни с того ни с сего…

Люди молчали, хлопали ресницами, а судьба бродила по берегу и посмеивалась. Мбете Лакемба отчетливо слышал ее смех и вкрадчивые шаги, похожие на плеск волн.

Но это длилось недолго.

— Точно, Билли! — громыхнуло с порога не хуже динамита, и дверь с треском захлопнулась, отрезав людей от кровавого солнца, своевольного бриза и запаха, который только притворялся запахом моря. — Запалил фитилек — и кверху брюхом!

Через мгновение к стойке протопал Ламберт Мак-Эванс, известный всему Стрим-Айленду как Малявка Лэмб[2]. Он грохнул кулачищем по деревянному покрытию, во всеуслышание пустил ветры и огляделся с надеждой: а вдруг кому-то это не понравится?

Увы, повода отвести рыбацкую душу не представилось.

— Совсем житья не стало от треклятых тварей! Четвертый день выходим в море — и что? Болт анкерный с левой резьбой! Мало того, что ни одной рыбешки, так еще и половину сетей — в клочья! Я ж говорил: надо было сразу пристрелить ту грязнопузую бестию, не будь я Ламберт Мак-Эванс! Глядишь, и Хью до сих пор небо коптил бы, и весь Стрим-Айленд не ерзал по гальке голым… Эх, да что там! Джину, Билл! Чистого.

Любую тираду Малявка Лэмб заканчивал одинаково — требуя джину.

Чистого.

— Извините, так это вы и есть мистер Мак-Эванс? — вдруг подал голос ихтиолог.

— Нет, Майкл Джексон! — заржал Кукер, снимая с полки граненую бутыль «Джима Бима». — Сейчас споет.

Сам рыбак вообще проигнорировал обращенный к нему вопрос.

— Так я, собственно, именно с вами и собирался встретиться! — сообщил доктор Флаксман, лучась радостью. — Про какую это «грязнопузую бестию» вы только что говорили? Уж не про ту ли акулу, насчет которой с вашего острова поступила телеграмма в Американский институт биологических наук, ново-орлеанское отделение?

— Ну? — Хмурый Ламберт соизволил повернуться к ихтиологу. — А ежели и так? Только мы, парень, телеграмму в Чарлстон посылали, а не в ваш сраный Нью-Орлеан!

— Этим бездельникам из Ассоциации? — презрительно скривился Флаксман. — У них едва хватило ума переправить ваше сообщение в наш институт. И вот я здесь!

Осчастливив собравшихся последним заявлением, доктор поднялся, гордо одернул рыбацкую робу — что смотрелось по меньшей мере комично — и начал представляться. Представлялся Флаксман долго и со вкусом; даже толстокожий Лэмб, которому, казалось, было наплевать на все, в том числе и на недавнюю гибель собственного брата Хьюго, перестал сосать джин и воззрился на ихтиолога с недоумением. А Лакемба доедал принесенную Пако яичницу и, как сказали бы сослуживцы доктора Флаксмана, «получал от зрелища эстетическое удовольствие».

Сегодня он мог себе это позволить.

— …а также член КИА — Комиссии по исследованию акул! — гордо закончил Александер Флаксман.

— И приплыл сюда верхом на ездовой мако! — фыркнул Малявка Лэмб.

— Почти, — с неожиданной сухостью отрезал ихтиолог. — В любом случае, я хотел бы получить ответы на свои вопросы. Где акула, о которой шла речь в телеграмме? Почему никто не хочет со мной об этом говорить? Сплошные недомолвки, намеки… Сначала присылаете телеграмму, а потом все как воды в рот набрали!

Член КИА и прочее явно начинал кипятиться.

— Я вам отвечу, док.

Дверь снова хлопнула — на этот раз за спиной капрала Джейкобса, того самого здоровенного негра, что махал рукой стоявшему на берегу Лакембе. Капрал полчаса как сменился с вахты и всю дорогу от гавани к заведению Кукера мечтал о легкой закуске и глотке пива.

Увлекшись бесплатным представлением, собравшиеся не заметили, что Джейкобс уже минут пять торчит на пороге.

— Потому что кое-кто действительно набрал в рот воды, причем навсегда. Три трупа за последнюю неделю — это вам как? Любой болтать закается!

— Но вы-то как представитель власти можете мне рассказать, что здесь произошло? Я плыл в такую даль, из самого Нового Орлеана, чуть не утонул…

— Я-то могу. — Довольный, что его приняли за представителя власти, негр уселся за соседний столик, и Пако мигом воздвиг перед ним гору истекавших кетчупом сэндвичей и запотевшую кружку с пивом. — Я-то, дорогой мой док, могу, только пускай уж Ламберт начнет. Если, конечно, захочет. А я продолжу. Что скажешь, Малявка?

— Думаешь, не захочу? — хищно ощерился Ламберт, сверкнув стальными зубами из зарослей жесткой седеющей щетины. — Верно думаешь, капрал! Не захочу. Эй, Билл, еще джину! Не захочу — но расскажу! Потому что этот ОЧЕНЬ ученый мистер плавает в том же самом дерьме, что и мы все! Только он этого еще не знает. Самое время растолковать!

В бар вошли еще люди: двое таких же мрачных, как Ламберт, рыбаков, молодой парень с изуродованной левой половиной лица (по щеке словно теркой прошлись) и тихая девушка в невзрачном сером платье с оборками…

Уж ей-то никак было не место в заведении Кукера — но на вошедших никто не обратил особого внимания.

Малявка Лэмб собрался рассказывать!

Это было что-то новое, и все, включая новопришедших, собрались послушать — даже Пако быстренько примостился в углу и перестал терзать свою гитару.

Заказов не поступало, и мексиканец мог выкроить минуту отдыха.

Одну из многих — Стрим-Айленд не баловал работой Кукера и его подручного; впрочем, остров не баловал и остальных.

— Вся эта срань началась около месяца назад, когда мы с моим покойным братцем Хью ловили треску. Ловили, понятное дело, малой сетью…

* * *

— Давай, Лэмб, вытаскивай! — заорал стоявший на мостике Хьюго, наблюдая, как наливается блеском рыбьей чешуи сеть, подтягиваемая лебедкой с левого борта. Лов сегодня был отменный, тем паче, что сооружение, скромно именуемое братьями «малой сетью», на самом деле чуть ли не вдвое превышало по размеру стандартную разрешенную снасть. Вдобавок Мак-Эвансы забросили еще пару-тройку крючков — открывшийся в Мертл-Бич китайский ресторанчик неплохо платил за акульи плавники, и братья вполне могли рассчитывать на дополнительную прибыль.

В этот момент «Красавчик Фредди» содрогнулся.

Противно завизжали лебедочные тали, поперхнулся равномерно тарахтевший мотор, по корпусу прошла мелкая дрожь. Словно кто-то, всплывший из темной глубины, вцепился в сеть с добычей братьев Мак-Эванс, не желая отдавать людям принадлежавшее морю. Но «Красавчик Фредди», унаследовавший изрядную долю упрямства своих хозяев, переждал первый миг потрясения и выгнул горбом металлическую спину, разворачиваясь носом к волне. Стрим-айлендцы считали, что свою лодку Мак-Эвансы назвали в честь певца из «Queen», и только сами Хьюго с Лэмбом знали, что оба они имели в виду совсем другого Фредди — страшнолицего дружка ночных кошмаров, с бритвенными лезвиями вместо пальцев. Обаятельный убийца импонировал братьям куда больше «голубоватого» певца.

И почти одновременно последовал рывок с правого борта, в результате чего крайний поводок с крючком из четвертьдюймовой стальной проволоки на конце туго натянулся.

Лебедка поспешно застучала вновь, тали самую малость ослабли — но вода продолжала бурлить и, когда сеть мешком провисла над пеной, братья Мак-Эвансы в сердцах высказали все, что думали по поводу зиявшей в сети рваной дыры и пропавшего улова.

Поэтому рыбаки не сразу обратили внимание на творящееся по правому борту.

А творилось там странное: леса натянулась и звенела от напряжения, вода кипела бурунами — а потом поводок разом ослаб, и живая торпеда взметнулась над водой, с шумом обрушившись обратно и обдав подбежавших к борту рыбаков целым фонтаном соленых брызг.

— Большая белая! — пробормотал Хьюго. — Футов двенадцать, не меньше! Молодая, вот и бесится…

— Небось эта скотина нам сеть и порвала, — сплюнул сквозь зубы Ламберт. — Пристрелю гадину!

Он совсем уж было собрался нырнуть в рубку за ружьем, но более спокойный и рассудительный Хьюго придержал брата.

— Ты ее хоть рассмотрел толком, урод?!

— Да что я, акул не видел?! — возмутился Ламберт.

— Не ерепенься, братец! У нее все брюхо… в узорах каких-то, что ли? Вроде татуировки! Может, такой акулы вообще никто не видал!

— И не придется! — Малявка Лэмб хотел стрелять и знал, что будет стрелять.

— Дубина ты! А вдруг ею яйцеголовые заинтересуются! Продадим за кучу хрустящих!

Подобные аргументы всегда оказывали на Ламберта правильное действие — а тут еще и белая бестия, как специально, снова выпрыгнула из воды, и рыбак в самом деле увидел вязь ярко-синих узоров на светлом акульем брюхе.

— Убедил, Хью, — остывая, буркнул он. — Берем зверюгу на буксир и… Слушай, а где мы ее держать будем? Сдохнет, падаль, кто ее тогда купит?!

— А в Акульей Пасти! — хохотнул Хьюго, которому понравился собственный каламбур. — Перегородим «челюсти» проволочной сеткой — и пусть себе плавает!

Акульей Пастью назывался глубокий залив на восточной оконечности Стрим-Айленда, с узкой горловиной, где скалы-«челюсти» отстояли друг от друга на каких-нибудь тридцать футов.

На том и порешили.

Вечером, когда лиловые сумерки мягким покрывалом окутали остров, старый Мбете Лакемба объявился на ветхом пирсе, с которого Лэмб Мак-Эванс, чертыхаясь, швырял остатки сегодняшнего улова в Акулью Пасть. Впрочем, рыба исчезала в АКУЛЬЕЙ ПАСТИ как в прямом, так и в переносном смысле слова.

— О, Старина Лайк! — обрадовался Малявка. — Слушай, ты ж у нас вроде как акулий родич?! В общем, разбираться должен. А ну глянь-ка… сейчас, сейчас, подманю ее поближе…

Однако, как ни старался Малявка, пленная акула к пирсу подплывать отказывалась. И лишь когда Мбете Лакемба еле слышно пробормотал что-то и, присев, хлопнул ладонью по воде, акула, словно вышколенный пес, мгновенно возникла возле пирса и не спеша закружила рядом, время от времени предоставляя татуированное брюхо для всеобщего обозрения.

— Ну что, видел? — поинтересовался Ламберт, приписав акулье послушание своему обаянию. — Что это?

— Это Н’даку-ванга. — Лицо фиджийца, как обычно, не выражало ничего, но голос на последнем слове дрогнул, прозвучав на удивление торжественно и почтительно. — Курчавые охотники с юго-восточного архипелага еще называют его Камо-боа-лии, или Моса.

— А он… этот твой хренов Н’даку — он редко встречается?

— Н’даку-ванга один. — Лакемба повернулся и грузно побрел прочь.

— Ну, если ты не врешь, старина, — бросил ему в спину Малявка Лэмб, — то эта зараза должна стоить уйму денег! Коли дело выгорит — с меня выпивка!

Лакемба кивнул. Зря, что ли, пароход со смешным названием «Paradise» вез жреца через соленые пространства? И уж тем более ни к чему было объяснять Ламберту Мак-Эвансу, что Н’даку-ванга еще называют Н’даку-зина, то есть Светоносный.

На падре Лапланте это имя в свое время произвело немалое впечатление.

* * *

— …ну а потом к нам заявился этот придурок Пол!

Ламберт заворочался, как упустивший форель медведь, нашарил на стойке свой бокал с остатками джина и опрокинул его содержимое в глотку. Не дожидаясь заказа, Кукер сразу же выставил рассказчику банку тоника, зная, что оба Мак-Эванса (и Лэмб, и покойный Хьюго) предпочитают употреблять джин с тоником по отдельности.

Впрочем, Хьюго — предпочитал.

— Так вот, на чем это я… Ах да! Заявляется, значит, с утреца этот придурок Пол и просится кормить зверюгу!

— Ты б попридержал язык, Малявка, — неуверенно заметил Кукер, дернув культей. — Сам знаешь: о мертвых или хорошо, или… Опять же, вон и папаша его здесь!

Кукер умолк и лишь покосился на спящего Плешака Абрахама.

— А мне плевать! Пусть хоть сам Отец Небесный! Говорю — придурок! Придурком жил, придурком и подох! Ну кто, кроме полного кретина, добровольно вызовется кормить акулу?!

— Помнится мне, Ламберт, раньше ты говорил, будто вы с братом его наняли, — как бы невзначай ввернул капрал Джейкобс, расправляясь с очередным сэндвичем.

— Верно, наняли, — сбавил тон Малявка Лэмб. — Только парень сам напросился! Эти вонючие эмигранты рыбьи потроха руками ворошить согласны за цент в час! Козлы пришибленные! И попомните мое слово: все дерьмо из-за этого мальчишки приключилось! Из-за него и из-за акулы…

— Которую поймали вы с Хьюго, — закончил кто-то за спиной Ламберта.

Рыбак повернулся всем телом, расплескав злобно зашипевший тоник, но так и не понял, кто это сказал, а говоривший не спешил признаваться.

— Ты меня достал, урод, — проговорил Мак-Эванс, обращаясь в пространство. — Все, не буду больше ни хрена рассказывать! А если вам, док, интересно, так это именно мы с покойником Хью отбарабанили телеграмму в Чарлстон. Потом сидели сиднем и ждали от вас ответа, а белая стерва сжирала половину нашего улова. Наконец ваш говенный институт соизволил отозваться, и когда стало ясно, что никаких денежек нам не светит, Хью сказал: все, Лэмб, надо пристрелить эту тварь… И баста! Дальше пусть капрал или кто хочет рассказывает. С меня хватит! Билл, еще джину!

— Пол кормил акулу вовсе не из-за ваших денег. — Голос девушки в сером платье звучал ровно, но в больших черных глазах предательски блестели слезы. — Сколько вы платили ему, мистер Мак-Эванс? Доллар в день? Два? Пять?!

— Этот придурок и серебряного четвертака не заработал! — проворчал Ламберт, не глядя на девушку.

— Не смейте называть его придурком! — выкрикнула девушка и отвернулась, всхлипнув. — Вам никому не было до него дела! Деньги, деньги, только деньги! А кто не мчится сломя голову за каждой монетой — тот придурок и неудачник! Так, мистер Мак-Эванс? Так, Барри Хелс? — обернулась она к парню с изуродованной щекой.

— А я-то тут при чем, Эми? — огрызнулся Барри.

Ламберт многозначительно кашлянул.

— При том! Раз не такой, как все, — можно и поиздеваться над ним с дружками! Да, Барри? Раз придурок — можно и платить ему гроши за черную работу? Да, мистер Мак-Эванс? А то, что этот «вонючий эмигрант» — тоже человек, что у него тоже есть душа, что ему тоже нужен кто-то, способный понять его, на это всему Стрим-Айленду в лучшем случае наплевать! Отец — горький пьяница; вон, сын погиб, а он нажрался и дрыхнет в углу! Мать умерла, друзья… как же, друзья! Найдешь тут друга, когда вокруг сплошные Барри Хелсы и мистеры Мак-Эвансы, которые называют тебя придурком и смеются в лицо! Никто из вас его не понимал!.. И я, наверное, тоже, — помолчав, добавила Эми.

Малявка Лэмб пожал широченными плечами и стал шумно хлебать джин.

— У Пола не было ни одного близкого существа, — очень тихо проговорила девушка. — Никого, кому бы он мог… мог излить душу! Я пыталась пробиться к нему через панцирь, которым он себя окружил, защищаясь от таких, как вы, но я… я не успела! И он не нашел ничего лучшего, чем вложить свою душу в эту проклятую акулу!

* * *

Золотистые блестки играли на поверхности бухты, сытое море, щурясь от солнца, лениво облизывало гладкую гальку берега; чуть поскрипывали, мерно покачиваясь, тали бездействующей лебедки.

Ветхий пирс еле слышно застонал под легкими шагами девушки. У самого края ранняя гостья остановилась и стала озираться по сторонам. Взгляд ее то и дело возвращался к горке сброшенной одежды, разлапистой медузой украшавшей гальку в шаге от черты прибоя. Линялые джинсы, футболка с надписью «Megadeth» и скалящимся черепом, а также старые кроссовки Пола со скомканными носками внутри честно валялись на берегу, но самого Пола нигде не было видно.

— Пол! — позвала Эми.

Никто, кроме чаек, не отозвался, разве что налетевший с моря легкий бриз загадочно присвистнул и умчался дальше, по своим ветреным делам.

— Пол! — В охрипшем голосе девушки прозвучала тревога.

Какая-то тень мелькнула под искрящейся поверхностью бухты, и воду вспорол большой треугольный плавник. Сердце Эми замерло, девушка вгляделась в силуэт, скользящий в тридцати футах от пирса, — и чуть не вскрикнула от ужаса, зажав рот ладонью. За плавник цеплялась гибкая юношеская рука! На мгновение Эми почудилось, что кроме этой руки там больше ничего нет, это все, что осталось от Пола, — но в следующее мгновение рядом с плавником возникла светловолосая голова, знакомым рывком откинув со лба мокрые пряди, — и девушка увидела лицо своего приятеля.

В глазах Пола не было ни страха, ни боли, ни даже обычной, повседневной настороженности подростка, обиженного на весь мир. Неземное, невозможное блаженство плескалось в этом взгляде, смешиваясь со струйками, обильно стекавшими с волос. Пол тихо засмеялся, не видя Эми, прополоскал рот и снова исчез под водой.

Их не было долго — минуту? две? больше? — но вот акулий плавник снова разрезал поверхность бухты, уже значительно дальше от пирса; и снова рядом с ним была голова Пола! Эми стояла, затаив дыхание, словно это она сама раз за разом уходила под воду вместе с юношей и его жуткой подругой, — а потом вода всколыхнулась совсем близко, и девушка увидела, как Пол неохотно отпускает огромную рыбу. Акула развернулась, лениво выгнув мощное тело, и ее круглый немигающий глаз уставился на Эми. Что-то было в этом пронизывающем насквозь взгляде, что-то древнее, завораживающее… рыбы не могут, не должны смотреть ТАК!

«Не имеют права смотреть так», — мелькнула в мозгу совсем уж странная мысль.

С удивительной грацией — и, как показалось Эмми, даже с нежностью! — акула потерлась о Пола, проплывая мимо, почти сразу исчезнув в темной глубине, словно ее и не было.

Сумасшедший сын Плешака Абрахама уцепился за пирс, ловко выбрался из воды, встряхнул головой, приходя в себя, — во все стороны полетели сверкающие брызги — и, похоже, только тут увидел Эми.

Лицо юноши неуловимо изменилось. На мгновение в нем промелькнула тень, настолько похожая на мрак взгляда хищной твари, что девушка машинально попятилась.

«Ты с ума сошел, Пол!» — хотела крикнуть она. И не смогла.

«Как тебе удалось?!» — хотела спросить она. Эти слова тоже застряли у Эми в горле. Девушка понимала: Пол не ответит. Он ждал от нее чего-то другого… совсем другого.

И девушка произнесла именно то, чего он ждал:

— Я никому не скажу, Пол.

Пол молча кивнул и пошел одеваться.

* * *

— …ну, с некоторой натяжкой я могу допустить, что парень плавал НЕПОДАЛЕКУ от белой акулы и та не тронула его, — задумчиво пробормотал доктор Флаксман, дергая себя за подбородок. — Но что он плавал с ней чуть ли не в обнимку?! Зная репутацию «белой смерти»… хорошо, допустим и это — чисто теоретически! Но ты, милочка, утверждаешь, будто акула потерлась о твоего приятеля боком и при этом не содрала с него кожу, а то и мясо до кости… Я склонен принимать на веру слова молоденьких девушек, особенно когда они мне симпатичны, но всему есть предел! На родине уважаемого Мбете Лакембы мне довелось видеть много чудес, но здесь, извините, не Океания, а Южная Каролина; и твой Пол, детка, вряд ли принадлежал к явусе На-ро-ясо!

Эми смущенно заморгала, пытаясь вникнуть в смысл последнего заявления коротышки; Малявка Лэмб довольно хмыкнул, а остальные на всякий случай промолчали.

Но доктор Флаксман не собирался останавливаться на достигнутом.

— Вы, мисс, видели когда-нибудь вблизи акулью кожу? Пробовали ее на ощупь? А я видел и пробовал! Так называемые плакоидные чешуйки, которыми покрыта кожа акулы, способны освежевать человека еще до того, как акула пустит в ход зубы! Собственно, плакоиды и есть зубы, со всеми основными признаками, только не развитые окончательно! Это вам не шерстка котенка, и даже не всякий наждак! Кстати, молодой человек, подойдите-ка сюда! — окликнул ихтиолог Барри.

Парень дернулся, как от внезапного толчка, но послушно встал и подошел к доктору.

— Повернитесь-ка… да, лицом к свету. Именно так и выглядят последствия прямого контакта человека с акульей кожей! Классический образец! — Флаксман вертел Барри перед собой, словно экспонат, демонстрируя сетку шрамов на левой половине лица парня всем собравшимся в баре.

— Небось пробовал с акулой поцеловаться, — проворчал себе под нос Кукер, ловко прикуривая одной рукой самодельную сигарету.

Шутка бармена показалась смешной одному Ламберту Мак-Эвансу, в силу своеобразного чувства юмора у рыбака.

— Вы ошиблись, мистер, — выдавил вдруг Барри. — Это не акула. Это меня Пол ударил.

— А ну-ка рассказывай! — немедленно отреагировал капрал, расправившийся к тому времени с сэндвичами и потягивавший пиво (расторопный Пако успел снабдить Джейкобса новой кружкой). — Я смотрю, история быстро обрастает новыми обстоятельствами! И знаете, что мне сдается? Что вы все почему-то не спешили сообщать подробности нашему общему знакомому — сержанту Барковичу… Давай, парень, я жду. Что там у вас произошло?

— Да тут и рассказывать-то нечего. — Барри смущенно уставился в пол. — Шли мы как-то с Чарли Хэмметом мимо Серых скал, смотрим: Пол идет. Со стороны Акульей Пасти. Это уже было после того, как сбежала акула Маляв… простите, мистера Мак-Эванса! Она-то сбежала, а Пол все возле бухты околачивался, вроде как ждал чего-то…

— Короче! — Капрал Джейкобс отер лиловые губы ладонью и выразительно сжал эту самую ладонь, палец за пальцем, в весьма внушительный кулак.

— Хорошо, мистер Джейкобс! Чарли Хэммет мне и говорит: «Помнишь, Барри, ты его предупреждал, чтоб за Эми не таскался?» Я киваю. «Так вот, я их вчера видел. На берегу. Закатом любовались…» Ну, меня тут злость взяла! Прихватил я Пола за грудки — он как раз до нас дошел, — сказал пару ласковых и спиной о валун приложил. Для понятливости.

— Сволочь ты, Барри, — задушенно бросила девушка. — Тупая здоровая скотина. Хуже акулы.

— Может, и так, Эмми. — Изуродованная щека Барри задергалась, заплясала страшным хороводом рубцов. — А может, и не так. И скажу я тебе вот что: Пол твой замечательный одну руку высвободил и тыльной стороной ладони меня по морде, по морде… наотмашь. Хорошо еще, что я сознание сразу потерял. Доктор в Чарлстоне потом говорил: от болевого шока. — Барри машинально коснулся шрамов кончиками пальцев, по-прежнему глядя в пол. — Очнулся я от стонов Чарли. Он на меня навалился и бормочет как полоумный: «Барри, ты живой? Ты живой, Барри?» Живой, отвечаю, а язык не поворачивается. И к левой щеке словно головню приложили. Не помню, как домой добрались. Родителям соврали, что в Серых скалах в расщелину сорвались. Они поверили — зря, что ли, у меня вся рожа перепахана, а у Чарли правое запястье сломано? Чарли мне уже потом рассказал: это его Пол за руку взял. Просто взял, пальцы сжал… вот как вы, мистер Джейкобс! Только у вас лапища, не приведи Бог, а Пол всегда хиляком был…

Тишина.

Люди молчали, переглядывались; Малявка Лэмб даже открыл рот, но не осмелился выдать что-нибудь скабрезное (что было на Мак-Эванса совершенно не похоже) — время шло, а люди молчали…

— Может быть, мы все же вернемся к акуле? — наконец просительно сказал доктор Флаксман, нарушив затянувшуюся дымную паузу, во время которой успели закурить чуть ли не все, исключая самого доктора, старого Лакембу и Эми. Дым сгущался, тек клубами, искажая лица, превращая их в лупоглазые рыбьи морды, проступающие сквозь сизые потоки за стеклом гигантского аквариума.

— Барри говорил, что акула в итоге «сбежала». — Рыба с кличкой Флаксман чмокнула губами. — Как это случилось? В конце концов, здесь не федеральная тюрьма, а Carcharodon Linnaeus — не террорист, готовящий подкоп!

Увы, мудреное название белой акулы, вызывавшее однозначное возбуждение на ученых коллегиях, в баре Кукера успеха не имело.

— Когда ваши дружки, «мозговые косточки» из Чарлстона, даже не почухались в ответ на нашу с Хью депешу… — изрядно набравшийся Ламберт с трудом ворочал языком, и, произнеся эту мудреную фразу, он с минуту отдыхал. — Так вот, мы неделю подождали — и отбили им… о чем это я?.. да, верно, вторую телеграмму отбили, вот! А надо было поехать лично и отбить почки — потому что они соизволили отозваться! Дескать, хрена вам, рыбари мокрозадые, а не денег, подавитесь своей раздерьмовой акулой — или пусть лучше она вами подавится!

— Идиоты! — пробормотал доктор Флаксман, комкая край скатерти. — Бездельники! Если бы я узнал хоть на неделю раньше…

Однако рыбак то ли не расслышал слов ихтиолога, то ли попросту не обратил на них внимания.

— Все вы, яйцеголовые, одинаковы! — рычал Малявка. — Ломаного цента от вас не дождешься! А потом в газетах про нас, простых людей, кричите: невежи, мол, тупицы! Из-за них пропала эта, как ее… уми… муми… уникальная научная находка! Не скупились бы на хрустящие — ничего б и не пропадало! Все бы вам тащили, море вверх дном перевернули бы!

— Вот это точно, — вполголоса буркнул ихтиолог.

— А так — что нам оставалось? Поперлись мы с Хью к Биллу в бар…

* * *

— …Я бы этим умникам… — Хьюго в очередной раз оборвал фразу, не находя слов от возмущения, и залил горечь внушительным глотком чистого, как и его ярость, «Гордон-джина». — Пошли, Лэмб, пристрелим чертову тварь! Плавники китайцам продадим — все равно от нее больше никакого толку нет!

— Верно! — поддакнул тоже изрядно подвыпивший Нед Хокинс, приятель братьев Мак-Эвансов.

Впрочем, Нед был скорее собутыльником и идеальным партнером для пьяной потасовки — нечувствительность Хокинса к боли была притчей во языцех всего острова.

— Охота тебе, Хью, тащиться невесть куда на ночь глядя! — лениво отозвался Малявка Лэмб. — Лучше с утра.

— Нет уж, Ягненочек! — рыкнул, оборачиваясь, Хьюго. — Раз денежки наши накрылись, так хоть душу отведем! Одни убытки от этих в белых рубашках, дьявол их сожри вместе с ихними акулами!

Хлопнула дверь. Околачивавшийся в баре сын Плешака Абрахама, который все пытался увести домой набравшегося папашу, выскочил наружу; но исчезновение придурка Пола никого не заинтересовало.

За Мак-Эвансами и Недом Хокинсом увязались еще пара рыбаков — за компанию. Пока они ходили за ружьями, пока спускались к «Акульей Пасти» — стемнело окончательно, так что пришлось еще раз возвращаться, чтобы прихватить фонари.

И запечатанную (до поры) бутыль с «молочком бешеной коровки».

Наконец вся компания, должным образом экипированная, воздвиглась на берегу бухты. Шакалом выл подгулявший норд-ост, скрипели под ногами прогнившие мостки, лучи фонарей лихорадочно метались между пенными бурунами, швырявшими в лица рыбаков пригоршни соленых брызг.

— Ну, где эта зараза?! — проорал Ламберт, с трудом перекрикивая вой ветра и грохот волн. — Говорил же: до утра подождем!

В ответ Хьюго только выругался, и луч его мощного галогенного фонаря метнулся к горловине бухты. Между «челюстями», стискивавшими вход в Акулью Пасть, была натянута прочная проволочная сетка. Но свет галогена сразу вызвал сомнения в реальной прочности заграждения: коряво топорщилась проволока у кромки воды, да и сама сетка была то ли покорежена, то ли порвана — отсюда не разберешь…

Может, померещилось?!

Один из увязавшихся за братьями рыбаков умудрился подвернуть ногу, пробираясь по скользким камням к горловине бухты; если раньше возбуждение и горячительные напитки поддерживали его энтузиазм, то сейчас, остыв и продрогнув, он обложил братьев Мак-Эвансов на чем свет стоит и заковылял домой. Однако остальные благополучно добрались до южной «челюсти» и остановились, переводя дух, всего в нескольких футах от ревевших бурунов и перегораживавшей горловину сетки.

Сразу три плотных луча света уперлись в рукотворное заграждение, заставив клокочущую тьму неохотно отодвинуться.

— Твою мать! — только и смог выговорить Малявка Лэмб, чем выразил общее мнение по поводу увиденного. Добавить к этому емкому выражению было нечего.

Над водой, стремительно несущейся через сетку, виднелся край уходившей вниз рваной дыры, в которую свободно могла бы пройти и более крупная акула, чем изловленный братьями Мак-Эвансами Н’даку-ванга.

— Прогрызла! — ахнул увязавшийся за братьями рыбак. — Во зубищи у твари!

— Или башкой протаранила, — предположил Нед Хокинс.

— Или кусачками поработала, — еле слышно пробормотал рассудительный Хьюго, но тогда на его слова никто не обратил внимания.

* * *

— …Как же, как же! Когда вы вернулись сюда, мокрые и злые, как морские черти, Хьюго еще орал, что это работа мальчишки Абрахама! — гася сигарету, припомнил однорукий Кукер. — Только вряд ли: ночью, в шторм, нырять с кусачками в горловине Акульей Пасти, чтобы сделать проход для бешеной зверюги, которая, того гляди, тебя же в благодарность и сожрет! Нет, Пол хоть и был при… ну, немного странным! — но такое даже ему бы в голову не пришло!

— Так она его потом и сожрала, Билли! В благодарность! — Ламберт коротко хохотнул, но все вокруг нахмурились, и Мак-Эванс резко оборвал смех.

— После Хью и Неда, — добавил он мрачно.

— Может, и так. — Низкий голос капрала Джейкобса прозвучал чрезвычайно весомо. — Но запомни, Ламберт: перед тем как мальчишку сожрала акула, кто-то, похоже, всадил в него заряд картечи.

— Да кому он был нужен? — буркнул Малявка Лэмб и присосался к банке с тоником.

Капрал не ответил.

— Не знаю насчет картечи… — пробормотал один из сидевших за соседним столиком сумрачных рыбаков. — Может, Пол был и не при чем, только с того дня у нас всех начались проблемы…

Набившиеся в бар стрим-айлендцы загалдели, явно соглашаясь с рыбаком и спеша высказать свое мнение по этому поводу. Доктор Флаксман близоруко щурился, растерянно вертя головой по сторонам, а Мбете Лакемба, про которого все забыли, сидел и возил кусочком хлеба по фольгированной сковородке. Нет, он не станет рассказывать этим людям о том, что произошло в ночь побега Н’даку-ванга.

Барабан-лали глухо пел под ладонями. Длинный ствол метрового диаметра, по всей длине которого была прорезана канавка, а под ней тщательно выдолблено углубление-резонатор. Концы барабана были скруглены внутрь, и руки жреца неустанно трудились — правая, левая, правая, левая, пауза…

Лали-ни-тарата, похоронный ритм, плыл над Стрим-Айлендом.

Правая, левая, правая, левая, пауза… пока мальчишеское лицо не ощерилось из мглы острозубой усмешкой.

— Эйе, эйе, тяжела моя ноша, — тихо затянул старый жрец на языке своих предков, — лодка табу идет на воду! Эйе, эйе…

— Эйе, эйе, — прозвучало в ответ, — собачий корень! Светоносный шлет юношу к мудрому Мбете!

— Зачем? — Ладони подымались и опускались; лали-ни-тарата, начало смерти, преддверье Тропы Туа-ле-ита.

— Для Вакатояза, Дарования Имени.

— Светоносный вкусил твоей плоти? Ответь, ты, желающий стать правильным человеком и большим, чем просто правильный человек!

Рука юноши поднялась в жесте, который здешние жители считали оскорбительным; только на месте презрительно выставленого пальца переливался блестящим кровавым сгустком короткий обрубок.

— Вкусил, мудрый Мбете; и я ответил Ему поцелуем.

— Что вначале: рана или иглы?

— Сам знаешь, мудрый Мбете…

— Какую татуировку ты хочешь?

Мальчишка не ответил. Только ослепительно улыбнулся матушке Мбете Лакембы, престарелой Туру-ноа Лакембе, матери явусы «Повелевающих акулами», которая уже стояла на пороге дома, держа в трясущихся руках котомку, привезенную с Вату-вара.

К утру ритуал был завершен. Пол натянул подсохшую футболку, скрыв от досужих глаз татуировку на левом боку, посмотрел на стремительно заживающий обрубок пальца — и, поклонившись, молча вышел.

Нет, Мбете Лакемба не станет рассказывать этим людям о ночи Вакатояза, ночи Дарования Имени. Как и о том, что Плешак Абрахам, отец Пола, уже давно не спит и прищуренный левый глаз пьяницы-эмигранта внимательно следит за происходящим в баре.

Как и о том, что шаги Предназначения слышны совсем близко, оно уже на подходе и душный воздух, предвестник завтрашней грозы, пахнет скорой кровью — об этом жрец тоже не будет говорить.

Владыки океана мудры, потому что умеют молчать.

* * *

— …Житья от этих тварей не стало! В море хоть не выходи: рыба попряталась, а сети акулы в клочья рвут, как специально, вроде приказывает им кто!

— Да ОН же и приказывает!

— Тише ты, дурень! От греха подальше…

— А я говорю — ОН!..

— Динамитом, динамитом их, сволочей!

— Можешь засунуть свой динамит себе в задницу вместе со своими советами! Вон Нед Хокинс уже попробовал!

— Куда правительство смотрит? Власти штата?

— Туда же, куда тебе посоветовали засунуть динамит!

— Но-но, ты власти не трожь!..

— ДА ЗАТКНИТЕСЬ ВЫ ВСЕ!!! — Трубный рык капрала Джейкобса заставил содрогнуться стены бара, и рыбаки ошарашенно умолкли.

— Вы что-то хотели спросить, доктор? — вежливо осведомился капрал, сверкая белоснежными зубами. — Я вас внимательно слушаю.

— Как я понял, на Стрим-Айленде имели место человеческие жертвы… Мне очень жаль, господа, но не мог бы кто-нибудь внятно объяснить: люди погибли из-за акул?

— Нет, из-за Микки Мауса! — рявкнул Малявка Лэмб. — И что это вы, мистер, все выспрашиваете да вынюхиваете, будто какой-то говенный коп?

— У каждого своя работа, — развел руками доктор Флаксман. — Я ихтиолог; говоря попросту, изучаю морских рыб. Специализируюсь на селахиях… на акулах, — поспешил поправиться он, глядя на готового взорваться бармена.

— Ну раз ты такой грамотный ихний олух — может, присоветуешь, как нам быть?!

— Но для этого я хотя бы должен знать, в чем проблема! Не находите? — хитро сощурился Александер Флаксман.

— Ты и так уже слышал достаточно, — пробурчал, сдаваясь, Ламберт Мак-Эванс. — Ладно, док, уговорил. На следующий день, как сбежала эта грязнопузая мразь, мы с Хью вышли в море… ну и все остальные, понятно, тоже. — Лэмб кивнул в сторону заполнивших помещение рыбаков. — Только море как сраной метлой вымело: ни трески, ни сельди — одни акульи плавники кишмя кишат! Ну, я и говорю Хью, вроде как в шутку: «Слышь, братан, это наша белая бестия подружек навела!» А Хью хмурится и чего-то под нос бормочет, словно псих. Поболтались мы туда-сюда — нет лова и все, хоть наизнанку вывернись! Ну, закинули крючки — акул-то вон сколько, думаем, наловим и плавники китаезам продадим! Все лучше, чем попусту море утюжить… Ан нет, не берут гады приманку! Поумнели, что ли?

Хор одобрительных возгласов поддержал последнее заявление Ламберта.

— Ну, плывем мы обратно, смотрим: болтается в миле от острова ялик. Мотор заглушен, на корме этот самый Пол сидит, глаза закрыты и вроде как улыбается, гаденыш; а вокруг акула круги наворачивает — только плавник воду режет. Я и опомниться не успел, а Хью уже ружьишко выдернул — и навскидку как шарахнет по твари!

— Это была та самая акула? — не удержался доктор Флаксман.

— А кто его знает, док! Хрена отличишь-то, когда один плавник из воды торчит! Короче, пальнул Хью, а парень в лодке аж дернулся — будто в него попали, хотя я-то точно видел, как заряд в воду вошел! Глазищи распахнул, на нас уставился, нехорошо так, не по-людски… и снова зажмурился. Мы глядь — акулы уже и след простыл. То ли грохнул ее Хью с первого же выстрела, а скорее — просто удрала. — Ламберт крякнул от огорчения и расплескал джин себе на колени. — На следующий день мы в море, смотрим: опять у острова ялик болтается, а в нем Пол-паршивец сидит. И опять акула вокруг него, навроде жеребца в загоне! Ладно, на этот раз Хью стрелять не стал, только обругал мальчишку рыбацким загибом, когда мимо проплывали. А с ловом та же история… одна морока! И акулы приманку не брали. Пару штук мы таки подстрелили — так их свои же в клочья порвали, какие там плавники! Вернулись ни с чем, глядь — а парень тут как тут, ялик к причалу швартует. Ну, Хью не сдержался и влепил ему затрещину. Ты, мол, говорит, паршивец, скотину эту выпустил! А теперь еще и пасешь ее! Из-за тебя весь остров без рыбы, половина сетей порвана, одни убытки…

Черноглазая Эми что-то хотела сказать, но Флаксман выразительно посмотрел в сторону девушки, и она сдержалась.

Только губу закусила.

— А парень выслушал молча, — продолжил Малявка, — скосился на Хью, как тогда, из лодки, щеку потрогал и говорит: «Я бы не советовал вам, мистер Мак-Эванс, завтра выходить в море. И тем более — охотиться на акул». Хью аж побелел, ка-а-к врежет сукину сыну — потом плюнул, повернулся и домой пошел. А на следующий-то день беда с братаном и приключилась…

* * *

Порывистый ветер гнал свинцовые волны прочь от острова, серая пелена наглухо затянула небо; дождь медлил, но набухшие тучи были готовы разразиться им в любую минуту.

Ялик придурка Пола болтался на том же месте, что и в предыдущие два дня, и когда «Красавчик Фредди» проходил мимо, Хьюго сквозь зубы пожелал мальчишке благополучно перевернуться и вплотную познакомиться со своей шлюхой-акулой.

Позади из горловины бухты выходил баркас Неда Хокинса — ветер, все время меняющий направление, то доносил до ушей тарахтение сбоившего двигателя, то отшвыривал звук прочь. Кажется, сегодня только Мак-Эвансы и бесшабашный Хокинс решились выйти в море.

Не считая рехнувшегося сына Плешака Абрахама.

Погода погодой — выходили и в худшую. Но смутное облако гнетущего предчувствия висело над Стрим-Айлендом, заставив большинство рыбаков остаться дома. Вдобавок ночью над островом волнами плыл скорбный ритм барабана Старины Лайка, громче обычного, и в снах стрим-айлендцев колыхалась сине-зеленая равнина, сплошь поросшая треугольными зубами.

Сны, понятное дело, снами, а все душа не на месте…

Братья Мак-Эвансы и Нед Хокинс считали предчувствия уделом педиков и выживших из ума старух. Что же касается мальчишки… кто его знает, что у поганца между ушами!

Ламберт стоял у штурвала, уверенно держа курс, а Хьюго тем временем деловито забрасывал крючки. Он даже не успел вывалить в воду ведро с приманкой — один из поводков дернулся, натянулся, леса принялась рыскать из стороны в сторону, и Хьюго довольно потер руки, запуская лебедку.

— Есть одна! — крикнул он брату. — С почином, Ягненочек!

Это была довольно крупная мако. «Футов десять будет», — прикинул на глаз Ламберт. Акула отчаянно вырывалась, но долго сопротивляться малочувствительной лебедке она не могла, и вскоре конвульсивно содрогающееся тело грохнулось на загудевшую палубу «Красавчика Фредди».

Хьюго не стал тратить патроны: несколько ударов колотушкой по голове сделали свое дело. Тварь еще пару раз дернулась и затихла. Малявка Лэмб заглушил двигатель, после чего спустился на палубу помочь брату.

Окажись в это время на палубе некий доктор ихтиологии Александер Флаксман — он, конечно, не преминул бы заметить, что подобная мако, разве что чуть меньшая, была поймана на Багамах мистером Эрнестом Хэмингуэем просто при помощи спиннинга; поймана как раз в тот год, когда настырный падре Лапланте имел честь наблюдать на Вату-вара обряд инициации совершеннолетних членов явусы На-ро-ясо.

Но увы, на палубе, кроме братьев Мак-Эвансов, никого не было, и столь захватывающие подробности так и остались невыясненными.

Большой разделочный нож покинул ножны на поясе, остро отточенное лезвие с хрустом вошло в светлое брюхо рыбы — обычно норовистая мако не подавала признаков жизни. Хьюго ловко извлек акулью печень, бросил сочащийся кровью орган в стоявшее рядом ведро и снова наклонился над тушей, намереваясь отрезать столь ценившиеся у китайцев плавники.

Жрут, азиаты, дрянь всякую…

И тут случилось неожиданное. «Мертвая» акула плавно изогнулась, страшные челюсти действительно МЕРТВОЙ хваткой сомкнулись на голени Хьюго Мак-Эванса — и не успел Ламберт опомниться и прийти на помощь брату, как проклятая тварь пружиной взвилась в воздух и вывалилась за борт, увлекая за собой отчаянно кричащего Хьюго.

Выпотрошенная мако и ее жертва почти сразу исчезли в темной глубине, а потрясенный Ламберт стоял, вцепившись окостеневшими руками в планшир, не в силах сдвинуться с места, и лишь тупо смотрел, как среди кипящих бурунов проступает клубящееся бурое пятно…

«Я бы не советовал вам, мистер Мак-Эванс, завтра выходить в море. И тем более — охотиться на акул», — эхом отдавались в голове Малявки Лэмба слова проклятого мальчишки.

* * *

Доктор Флаксман задумчиво пожевал губами и допил совершенно остывший кофе.

— Бывает, — кивнул коротышка. — В анналах КИА зарегистрирован случай, когда выпотрошенная песчаная акула прямо на палубе откусила руку свежевавшему ее рыбаку. И еще один, когда, вырезав у акулы внутренности и печень, наживив их на крючок и спихнув рыбу за борт, рыболов из Пиндимара (это в Австралии) поймал на своеобразную наживку… ту же самую акулу!

— Вам виднее, док. Только на этом дело не кончилось. — Ламберт с трудом поднял отяжелевшую от выпитого джина голову и обвел слушателей мутным рыбьим взглядом. — Потому что Нед со своего баркаса видел все, что стряслось с Хью, и просто озверел. Он вытащил на палубу ящик динамита, стал поджигать фитили и кидать шашки в воду, одну за другой. Третья или четвертая взорвалась слишком близко от его баркаса, и Неда вышвырнуло за борт. Больше я его не видел. И никто не видел.

— А третьим был сам Пол, — прервал тягостную тишину, повисшую в баре, капрал Джейкобс. — Только если с Хьюго и Недом все более-менее ясно, то с парнем дело изрядно пованивает. Акулы — акулами, а… Ладно, я вам обещал, док. Теперь моя очередь. В тот день мне выпало вечернее дежурство…

* * *

Ялик, тихо покачивавшийся на предзакатной зыби и медленно дрейфовавший прочь от острова, капрал заметил еще издали. Крикнув рулевому, чтоб сменил курс, Джейкобс с недобрым предчувствием взялся за бинокль.

Поначалу капралу показалось, что ялик пуст, но вскоре, наведя резкость, он разглядел, что на корме кто-то лежит. «Небось, парень просто уснул, а наш мотор его разбудил». Джейкобс собрался уж было вздохнуть с облегчением, но тут всмотрелся повнимательнее и скрипнул зубами. Ялик на глазах заполнялся водой, проседая все глубже, и вода имела однозначно-красный оттенок.

Такая вода бывает лишь при единственных обстоятельствах, предвещающих толпу скорбных родственников и гнусавое бормотанье священника.

— Быстрее, Патрик! — крикнул негр рулевому внезапно охрипшим голосом.

Ялик должен был продержаться на плаву минут пять — они еще могли успеть.

Но они не успели.

С шелестом вынырнул из воды, разрезав надвое отшатнувшуюся волну, треугольный акулий плавник — и, словно в ответ, пришло в движение окровавленное тело в тонущей лодке, игрушке пенных гребней.

Юношеская рука, на которой не хватало среднего пальца, с усилием уцепилась за борт, мучительно напряглась — и капрал увидел поднимающегося Пола. Лицо парня было напряжено и сосредоточено, будто в ожидании чего-то неизбежного, но необходимого и не такого уж страшного. Подобные лица можно встретить в приемной дантиста — пациент встал и вот-вот скроется за дверью кабинета… На приближающийся катер Пол не обратил никакого внимания; ждущий взгляд его был прикован к зловещему плавнику, разрезавшему воду уже совсем рядом. Мокрая рубашка Пола была вся в крови, и на мгновение Джейкобсу показалось, что он отчетливо различает паленые отверстия от вошедшего в грудь парня заряда картечи.

Наверное, этого не могло быть. Такой выстрел должен был уложить юношу на месте — а тот явно был до сих пор жив, хотя и тяжело ранен.

В следующее мгновение длинное акулье тело возникло вплотную к лодке. «Пленница Мак-Эвансов!» — успел подумать капрал, сам не зная, откуда у него такая уверенность.

Пол улыбнулся, будто увидел старого друга, протянул вперед беспалую руку — так хозяин собирается приласкать верного пса — и мешком перевалился через борт.

У капрала Джейкобса создалось впечатление, что юноша сделал это вполне сознательно.

Море возле тонущего ялика вскипело, расплываясь багряным маревом, капрал бессильно закричал, и в следующий момент ялик с негромким хлюпаньем ушел под воду. Какое-то время буруны еще рычали и кидались друг на друга, тщетно борясь за каждую красную струю, но вскоре водоворот угомонился, и только кровавое пятно расплывалось все шире и шире, будто норовя заполнить собой все море до самого горизонта…

* * *

— Это вы убили его, мистер Мак-Эванс! — Голос Эми зазвенел натянутой струной, и в углу тревожно отозвалась забытая мексиканцем Пако гитара.

— Не мели ерунды, девка, — без обычной наглости огрызнулся Малявка Лэмб. — Твоего Пола сожрала его любимая тварюка! Вот, капрал свидетель…

— Да, мистер Мак-Эванс. Только капрал Джейкобс упомянул еще кое-что! Что перед тем, как Пола съела акула, кто-то стрелял в него, тяжело ранил и, по-видимому, продырявил его лодку, чтобы замести следы. — Слова Эми резали, как бритвы-ногти столь любимого братьями Мак-Эвансами Фредди Крюгера, и доктор Флаксман невольно поежился.

— Тебе бы прокурором быть, Эми, — неуклюже попытался свести все к шутке однорукий Кукер, но реплика бармена осталась без внимания.

— Ну, Эми, под присягой я бы не взялся обвинять любого из присутствующих здесь людей, — протянул Джейкобс. — Ты же слышала: я сказал, что мне так ПОКАЗАЛОСЬ. В любом случае, улик теперь нет, так что концы в воду, и…

— И убийца останется безнаказанным? — Девушка на мгновение обернулась к капралу, и огромный негр потупился. — Что ж, поздравляю вас, мистер Мак-Эванс! — Сквозь горький сарказм в голосе Эми проступали едва сдерживаемые слезы. — Вы все правильно рассчитали! Накачивайтесь джином в свое удовольствие — для правосудия вы неуязвимы, а совести у вас отродясь не было! Но помните… — Мягкое лицо девушки вдруг страшно изменилось, закостенело, губы перестали дрожать и выгнулись в жуткой усмешке, напоминавшей акулий оскал. — …рано или поздно Н’даку-ванга найдет вас! И ОН не станет дожидаться вердикта присяжных! Помните это, мистер Мак-Эванс, когда выведете в море «Красавчика Фредди»; помните и ждите встречи на дне с покойным Хью!

— Ах ты, сука!..

Никто не успел помешать Малявке Лэмбу. С неожиданным проворством грузный рыбак оказался рядом с Эми и сгреб девушку в охапку.

— Да я и тебя, стерву языкатую, скормлю этой зубастой падали, вслед за твоим дружком! — прошипел Ламберт ей в лицо, разя перегаром. — Только еще раз посмей… еще хоть раз…

Говоря, Ламберт раз за разом встряхивал девушку так, что у нее клацали зубы, а голова моталась из стороны в сторону, — но тут тяжелая лапа капрала Джейкобса ухватила Малявку за шиворот.

— Поговори-ка лучше со мной, ублюдок, коли собрался распускать руки! — прорычал капрал обернувшемуся к нему Ламберту, и могучий удар отшвырнул рыбака в другой конец бара.

Этот крюк с правой в свое время принес Джейкобсу известность в определенных кругах и прозвище Ядерный Джи-Ай.

Ламберт пролетел спиной вперед футов десять, опрокидывая стулья, и тяжело грохнулся на стол, за которым сидел, уронив голову на руки, Плешак Абрахам.

И тут, казалось бы, спавший все это время Абрахам начал двигаться. Причем двигаться на удивление быстро и целеустремленно, чего никак нельзя было ожидать от безобидного пьянчужки.

Правая рука Абрахама как бы сама собой опустилась на горлышко стоявшей рядом бутылки из-под дешевого виски; в следующее мгновение бутылка, описав короткую дугу, со звоном разлетелась вдребезги, ударившись о торчавший из стены кусок швеллера с крючками для верхней одежды, — и отец погибшего Пола завис над медленно приходившим в себя Мак-Эвансом. В правой руке его сверкало бутылочное горлышко с острыми стеклянными клыками по краям.

— Это ты убил моего Пашку, гнида, — просто сказал Плешак Абрахам и одним движением перерезал Ламберту горло.

Впрочем, никто не понял сказанного — потому что Плешак Абрахам, Абраша Залецкий из далекого Харькова, произнес это по-русски.

Зато все видели, как страшным вторым ртом раскрылось горло Малявки Лэмба, как толчком выплеснулась наружу вязкая струя, как забулькал, задергался на столе рыбак, свалился на пол и через несколько секунд затих.

Кровавая лужа медленно растекалась по бару.

— Жаль. Слишком легкая смерть для подонка, — еле слышно прошептала Эми, оправляя измятое платье.

— Абрахам… ты меня слышишь, Абрахам?

Плешак Абрахам поднял взгляд от затихшего Ламберта и посмотрел на капрала. Бутылочное горлышко, отливающее багрянцем, он все еще сжимал в руке.

— Слышишь. Я вижу, что слышишь. А теперь — положи свою стекляшку… положи, Абрахам, все нормально, никто тебя не тронет, положи горлышко и иди сюда… — Джейкобс говорил с пьяницей, как с ребенком, и в какой-то момент всем показалось, что гипноз успокаивающего тона и обволакивающие, туманящие сознание слова оказывают нужное действие: Абрахам даже сделал жест, словно и впрямь собирался положить горлышко на стол и послушно подойти к капралу.

Но довести это до конца Абрахам то ли забыл, то ли не захотел. Так и двинулся к негру, сжимая в пальцах окровавленную стекляшку.

— Положи, Абрахам! Я кому сказал? — чуть повысил голос капрал.

Перекрывая сказанное, раздался грохот. Из груди пьянчужки брызнуло красным, тонко закричал Барри Хелс, зажимая разодранное плечо — за спиной Абрахама стоял однорукий Кукер с дымящимся обрезом двустволки в единственной руке. Одна из картечин, прошив Плешака навылет, угодила в Барри.

— Привет, Пашка, — отчетливо произнес Абрахам, глядя куда-то в угол; и на этот раз все прекрасно поняли незнакомые русские слова. — Вот и я, сынок. Встречай.

И рухнул на пол лицом вниз.

— Идиот! — Ладони Джейкобса помимо воли начали сжиматься в кулаки. — Я бы его живым взял! Скотина однорукая!

Капрал шагнул было к Кукеру — и застыл, завороженно глядя на уставившийся ему в грудь обрез, один из стволов которого все еще был заряжен.

— Билли, ты… ты чего, Билли? Убери сейчас же! — растерянно выдавил капрал, и черное лицо негра стало пепельным.

И тут раздался смех. Издевательский, горький, но отнюдь не истерический; смеялась Эми.

— И эти люди называли Пола придурком, а его акулу — проклятой мразью?! Посмотрите на себя! Пол нашел общий язык с тупорылой зубастой тварью; а вы — люди, двуногие акулы, изначально говорящие вроде бы на одном языке, готовы убивать друг друга по любому поводу! Так чем же вы лучше?!

«Лучше?.. лучше…» — отголоски неуверенно прошлись по онемевшему бару, опасливо миновали лужу крови и присели в уголке.

— Просто вы никогда не пытались по-настоящему ВЛОЖИТЬ ДУШУ, — добавила девушка еле слышно и отвернулась.

Хлопнула дверь, и люди начали плавно оборачиваться, как в замедленной съемке.

— Док, тут радиограмма пришла. — В заведение Кукера размашистым шагом вошел полицейский сержант Кристофер Баркович. — Кстати, какого рожна вы палите средь бела дня? По бутылкам, что ли?

Тут Баркович увидел трупы — сначала Абрахама, потом Ламберта — и осекся, мгновенно побледнев.

— Господи Иисусе… — пробормотал сержант.

* * *

Закат умирал болезненно, истекая в море кровавым гноем, и море плавилось, как металл в домне; но все это было там, далеко, у самого горизонта. Здесь же, близ пологого юго-западного берега Стрим-Айленда, струйками мелкого песка спускавшегося к кромке лениво шуршащего прибоя, море казалось ласковым и теплым, не пряча в пучине зловещих знамений. Разве что вода в сумерках уже начинала светиться — подобное явление обычно наблюдается в гораздо более южных широтах — да еще в полумиле от берега резал поверхность моря, искря и оставляя за собой фосфоресцирующий след, треугольный акулий плавник.

Наливавшаяся густым огнем вода смыкалась за плавником, словно губчатая резина.

«Патрулирует? — беспричинно подумалось доктору Флаксману. — Или ждет… чего?»

Наконец ихтиолог с усилием оторвал взгляд от тонущего в собственной крови солнца и от призрака глубин, неустанно бороздившего море. «Н’даку-зина, Светоносный, — мелькнуло в голове. — Так фиджийцы иногда называют своего Н’даку-ванга, бога в облике татуированной акулы…» Мысли путались, из их толщи то и дело всплывали окровавленные трупы в баре, искаженные лица стрим-айлендцев — живых и мертвых…

Доктор перевел взгляд на пенную кромку прибоя. С холма, где стояли они с Мбете Лакембой, на фоне светящегося моря четко вырисовывалась фигура девушки. Белые языки тянулись к ее ногам и, не достав какого-то фута, бессильно тонули в песке. «Тоже ждет. — Флаксман облизал пересохшие губы и ощутил, как чудовищно, невозможно устал за последние ночь и день. — Чего? Или — кого?»

Вторая темная фигура, скрюченная в три погибели, медленно ковыляла вдоль полосы остро пахнущих водорослей, выброшенных на берег. Женщина. Старая. Очень старая женщина. Время от времени она с усилием нагибалась, подбирала какую-то дрянь, долго рассматривала, нюхала или даже пробовала на вкус; иногда находка отправлялась в холщовую сумку, висевшую на плече старухи, но чаще возвращалась обратно, в кучу гниющих водорослей. Раковины? Кораллы? Крабы? Кто ее знает…

Матушка Мбете Лакембы подошла к Эми, и пару минут обе молча смотрели вдаль, на полыхающее море и треугольный плавник. Потом старуха что-то сказала девушке, та ответила. Туру-ноа Лакемба удовлетворенно кивнула и с трудом заковыляла вверх по склону холма.

Взбираться ей предстояло довольно долго, при ее возрасте и крутизне склона.

За это время вполне можно было сказать то, что нужно. Все лишние слова — по поводу традиционного дома жителей Вату-вара (прямоугольная платформа-яву, четыре опорных столба, под которыми наверняка были зарыты приношения духам-хранителям), построенного жрецом на Стрим-Айленде, сожаления по погибшим и многое другое — все было сказано, и у доктора больше не осталось словесной шелухи, за которой можно было бы прятаться.

Осталось только главное.

— Уважаемый Мбете, — Флаксман закашлялся, — вам не кажется, что сейчас наступила моя очередь рассказывать? Думаю, эта повесть — не для бара. Особенно после того, как я подверг сомнению слова Эми… Короче, покойный Ламберт Мак-Эванс был отчасти прав. Когда ляпнул, что я приплыл сюда верхом на ездовой мако. Шутка, конечно, — но на этот раз он почти попал в цель. Мистер Мак-Эванс ошибся только в одном. Это была не мако. Я боюсь утверждать, но мне кажется… это был Н’даку-ванга!

Мбете Лакемба медленно повернулся к доктору, и в первый раз за сегодняшний день в глазах старого жреца появилось нечто, что можно было бы назвать интересом.

— Н’даку-ванга не возит на себе людей, — глядя мимо Флаксмана, бесцветно проговорил Лакемба. — Для этого у него есть рабы.

— А Пол? Кроме того, я и не утверждал, что Н’даку-ванга возил Александера Флаксмана на себе. Когда меня, находящегося, к стыду моему, в изрядном подпитии, смыло за борт и я начал погружаться под воду — я успел распрощаться с жизнью. Но тут что-то с силой вытолкнуло меня на поверхность. Обернувшись, я увидел совсем рядом зубастую пасть здоровенной акулы. — Доктор передернулся — настолько живым оказалось это воспоминание. — Я, конечно, не принадлежу к общине На-ро-ясо, как вы, уважаемый Мбете, но в акулах все же немного разбираюсь… Не узнать большую белую акулу я просто не мог! Смерть медлила, кружила вокруг меня, время от времени подныривая снизу и выталкивая на поверхность, когда я снова начинал погружаться, — плаваю я отлично, но после коньяка, да еще в одежде… Пару раз акула переворачивалась кверху брюхом, словно собираясь атаковать, и меня еще тогда поразили ярко-синие узоры на этом брюхе. Даже ночью они были прекрасно видны, будто нарисованные люминисцентной краской. Действительно, как татуировка. Странно, — Флаксман произнес последнюю фразу очень тихо, обращаясь к самому себе, — я в любую секунду мог пойти ко дну, вокруг меня наворачивала круги самая опасная в мире акула — а я успел заметить, какого цвета у нее брюхо, и даже нашел в себе силы удивиться…

Мбете Лакемба молчал и смотрел в море.

Возраст и судьба давили на плечи жреца, и ему стоило большого труда не сутулиться.

— Потом акула несколько раз зацепила меня шершавым боком, толкая в какую-то определенную сторону; и когда она в очередной раз проплывала мимо — не знаю, что на меня нашло! — я уцепился за ее спинной плавник. И тут «белая смерть» рванула с такой скоростью, что у меня просто дух захватило! Я захлебывался волнами, накрывавшими меня с головой, но все же мог дышать: акула все время держалась на поверхности, словно понимала, что мне необходим воздух. В конце концов я потерял сознание… дальше не помню. Утром меня нашел на берегу сержант Баркович… А исследовательское судно, на котором я плыл сюда, пропало без вести, — после паузы добавил доктор. — Вот, сержант передал мне радиограмму.

Флаксман похлопал себя по карманам одолженной ему рыбацкой робы и вдруг скривился, как от боли.

— Что там у вас? — почти выкрикнул жрец.

— Ерунда, не беспокойтесь. Царапины. То ли акула приложилась, то ли сам об камни стесал…

— Покажите! — Голос Мбете Лакембы был настолько властным, что доктор и не подумал возражать. Послушно расстегнув робу, он представил на обозрение Лакембы странное переплетение подживавших царапин и кровоподтеков на левом боку, непостижимым образом складывавшееся в витиеватый узор, напоминавший…

— Я верю вам, — просто сказал Мбете Лакемба, отворачиваясь. — На вас благодать Светоносного. Можете считать себя полноправным членом явусы На-ро-ясо.

— И… что теперь? — растерялся Флаксман. — Нет, я, конечно, очень признателен Н’даку-ванга за оказанное доверие… — «Что я говорю?!» — вспыхнуло в сознании. — Он спас мне жизнь, но… в конце концов, погибли люди, рыбаки, и еще этот юноша, Пол…

— На вашем месте, доктор, я бы беспокоился не о мертвых, а о тех, кто остался в живых. — Лакемба понимал, что не стоит откровенничать с болтливым коротышкой, и в то же время не решался отказать в беседе посланцу Н’даку-ванга. Месть Светоносного здесь, на Стрим-Айленде, свершилась. И тот, кто стал орудием судьбы, сейчас имеет право задавать вопросы.

И получать ответы.

— Почему? — удивленно поднял брови ихтиолог.

— Белые Мбати своими шумными играми разбудили Светоносного, и священная пещера под Вату-вара опустела. Отныне дом Н’даку-ванга — велик. И бог нашел предназначенного ему человека, свою душу среди двуногих обитателей суши.

— Пол?! — ужаснулся Флаксман, снизу вверх глядя на скорбную и величественную фигуру жреца. — Падре Лапланте в своих записках упоминал о том, что престарелые и неизлечимо больные члены явусы На-ро-ясо приходят на ритуальную скалу и бросаются в море, где их немедленно поедают акулы. Якобы фиджийцы верят, что перерождаются в пожравших их акулах… Пол прошел обряд до конца?!

Лакемба молча кивнул.

— И вы считаете, что теперь он — это Н’даку-ванга?

— Не будь в Н’даку-ванга человеческой души, он не стал бы спасать тебя. Пусть даже ты был нужен ему лишь как Посланец — все равно…

Флаксман лихорадочно вспоминал: свои собственные вопросы, рассказы Ламберта, Эми и капрала, быстро накаляющуюся в баре атмосферу, костенеющее лицо девушки: «…рано или поздно Н’даку-ванга найдет вас!» — и дурацкую, нелепую драку, вылившуюся в трагедию. Неужели все это случилось из-за него, безобидного доктора ихтиологии? Неужели он мимо воли оказался посланцем неведомого существа, которое…

Когда доктор Флаксман наконец повернулся к Лакембе, то вместо слов возмущения и неверия он произнес совсем другое:

— Знаете, мистер Лакемба, я занимаюсь акулами уже двадцать лет, и не я один, но чем дальше мы продвигаемся в своих исследованиях, тем больше понимаем, что практически ничего не знаем об этих удивительных существах, которых даже язык не поворачивается назвать рыбами.

Мбете Лакемба вежливо улыбнулся. Светоносный выбрал себе очень болтливого Посланца. Может быть, бог решил испытать терпение своего жреца? Что ж, он будет терпелив.

— …Ведь некоторым видам акул насчитывается сто пятьдесят — двести миллионов лет! И за это время они практически не изменились. Словно кто-то остановил их эволюцию, повернув некий природный выключатель! Знаете, уважаемый Мбете, — доктор доверительно придвинулся к жрецу, — у меня и у моего коллеги, доктора Синсерли из Массачусетского университета, есть по этому поводу своя гипотеза. Что, если эволюция акул была селекцией? Что, если для некой нечеловеческой працивилизации акулы были примерно тем же, чем для нас являются собаки? Искусственно выведенные породы сторожей, ищеек, гончих… Потом хозяева исчезли, селекция прекратилась, и одичавшие псы миллионы лет бороздят морские просторы в поисках сгинувших владык. Вы, «Повелевающие акулами», случайно — или не случайно? — набрели на десяток-другой команд, подчинение которым заложено в акульем генотипе, и научились частично управлять «волками моря» — но в большинстве своем акулы по-прежнему одиноки, они до сих пор ищут своих хозяев, как и миллионы лет назад! А Н’даку-ванга… извините, если я кощунствую, но ваш Светоносный — это вожак стаи!

Старый жрец молчал долго.

— Ты жил среди нас, — наконец заговорил Лакемба, наблюдая за тем, как его матушка медленно взбирается на холм. — Ты должен был слышать. Легенда об акульем царе Камо-боа-лии, как еще иногда называют Н’даку-ванга, и девушке по имени Калеи.

— Конечно, конечно! — радостно закивал доктор. — О том, как Камо-боа-лии влюбился в прекрасную Калеи, приняв человеческий облик, женился на ней, и она родила ему сына Нанауе. Уходя обратно в море, Камо-боа-лии предупредил Калеи, чтобы она никогда не кормила ребенка мясом, но со временем кто-то нарушил запрет, и Нанауе открылась тайна превращения. Многие люди после этого погибли от зубов оборотня, и в конце концов Нанауе изловили и убили. Очень печальная история. Но при чем тут…

— При том, что рядом с Нанауе не оказалось правильного Мбете, который бы научил его правильно пользоваться своим даром, — прервал доктора жрец. — Иначе все бы сложилось по-другому. Так, как было предопределено изначально. В море появился бы Хозяин.

— Хозяин?! Вы хотите сказать…

Рядом послышалось тяжелое старческое дыхание, и Туру-ноа Лакемба остановилась в двух шагах от сына, с трудом переводя дух.

— Она беременна, — отдышавшись, произнесла старуха на диалекте Вату-вара.

Но доктор ее понял.

— Эми? — Ихтиолог невольно взглянул в сторону все еще стоявшей на берегу девушки. — От кого?

Туру-ноа посмотрела на белого посланца Н’даку-зина, как посмотрела бы на вдруг сказавшее глупость дерево, и ничего не ответила.

— Мне скоро предстоит ступить на Тропу Мертвых, сын мой. Я уже слышу зловонное дыхание двухвостого Туа-ле-ита. Так что присматривать за ее ребенком придется тебе. Справишься?

Мбете Лакемба почтительно склонил голову.

— Я сделаю все, чтобы он вырос таким, как надо.

Старуха согласно кивнула и побрела к дому.

— Я не зря напомнил тебе старую легенду, Посланец, — проговорил жрец, не глядя на доктора. — Все повторяется. Может быть, ты прав — и тогда ребенок, который родится, станет тем Хозяином, которого ищут акулы. Или прав я — и тогда родится сын Н’даку-ванга, повелитель всех акул, живущих в океане. А может быть, прав окажется падре Лапланте, который в свое время читал моей матушке главы из вашей священной книги. Помнишь: о пришествии Врага рода человеческого, в облике зверином и рожденного от зверя, противника вашего Бога?

Мбете Лакемба загадочно улыбнулся.

Ноздри старого жреца трепетали, ловя запах умирающего дня, в котором больше не было обреченности — лишь покой и ожидание.

* * *

Теплые волны ласкали ее обнаженное тело, и ласковые руки опоздавшего на свидание Пола вторили им. Сегодня Пол, обычно замкнутый и застенчивый, вдруг оказался необыкновенно настойчивым, и Эми, почувствовав его скрытую силу, не стала противиться.

Это произошло в море, и мир плыл вокруг них, взрываясь фейерверками сладостной боли и блаженства. Это казалось сказкой, волшебным сном — а неподалеку, в каких-нибудь двухстах футах от них, упоенно сплетались в экстазе две огромные акулы, занятые тем же, что и люди; Эми не видела их, но море качало девушку, вторя вечному ритму, и завтра не должно было наступить никогда…

Это было совсем недавно — и в то же время целую вечность назад, в другой жизни.

Наутро она узнала, что Пол погиб.

Вчера.

Эми понимала, что наверняка ошибается, что это невозможно, а может, ей все просто приснилось — но девушка ничего не могла с собой поделать: мысли упрямо возвращались назад, словно собаки на пепелище родного дома, и выли над осиротевшим местом.

Она пыталась высчитать время — и всякий раз со страхом останавливала себя.

Потому что по всему выходило: ЭТО произошло, когда Пол был уже несколько часов как мертв.

…Она стояла на берегу, море таинственно отливало зеленым, и резал воду в полумиле от берега треугольный плавник, оставляя за собой фосфоресцирующий след.

Невозможная, безумная надежда пойманной рыбой билась в мозгу Эми.

Она стояла и ждала, глядя, как солнце вкладывает свою раскаленную душу в мерцающее чрево моря.

* * *

А в это время ошарашенный радист стрим-айлендской радиостанции наскоро просматривал только что пришедшие радиограммы: градом сыпались сообщения с промысловых сейнеров о порванных сетях и полном исчезновении рыбы, а на побережье один за другим закрывались пляжи в связи с невиданной волной нападений акул.

И почти никто еще не понимал, что это — только начало.

Ноябрь 1996 г.

Андрей Дашков

Гостиница

«Угораздило же меня так налакаться», — подумал Седьмой, открыв глаза в абсолютно незнакомой комнате. Он действительно не помнил, как оказался здесь. Он не помнил и многого другого. В его памяти образовался провал без четко обозначенных временных границ, а то едва узнаваемое, что копошилось на дне в почти полной темноте, внушало необъяснимый страх.

Проделав несложные оценочные операции со своими ощущениями, он пришел к выводу, что вряд ли вообще пил накануне. Во всяком случае, он не испытывал ничего хотя бы отдаленно похожего на похмелье. Никаких намеков на экстраординарную дозу любого пойла крепче кефира. Голова была достаточно ясной, дыхание приемлемо свежим, желудок умиротворенным. Вскоре Седьмого посетило и вполне объяснимое желание отлить. Тем необъяснимее было главное — как, черт подери, он тут очутился?

Что-то пугающее, чуждое всякой рациональности, притаилось в глубине его неуловимо изменившегося существа. Перед этой внутренней угрозой казалась еще более смехотворной игра, которую он затеял с самим собой. Поиски надуманных причин, жалкие попытки угадать последствия. Ведь на самом деле Седьмой никогда не напивался до бесчувствия. Он был малопьющим в силу редкой особенности восприятия — алкоголь действовал на него угнетающе. Пару раз погрузившись в наичернейшую меланхолию, подталкивавшую к суициду, он с тех пор предпочитал держаться от нее на почтительном расстоянии.

Темный прилив лимфы… Холодок пробежал по коже, и Седьмой невольно переключился на мысль об отсутствии одежды. Он был гол как новорожденный и лежал на жестком матрасе, отчего чувствовал себя до крайности уязвимым. Спекулятивное предположение о ночи любви, проведенной с загадочной незнакомкой, опоившей его настоем забвения и навсегда исчезнувшей, пока утомленный любовничек сладко спал, было абсолютно неправдоподобным. А спутать реальность со сновидением Седьмому никогда не удавалось, о чем он порой искренне сожалел.

Мочевой пузырь снова напомнил о себе, а также о необходимости принять жизнь такой, какова она есть. Седьмой встал и отправился на поиски туалета. Ковровое покрытие оказалось приятно упругим, но все же он предпочел бы обнаружить возле кровати свои домашние тапки. Не говоря уже о халате и прочем. Если его похитили, то он этого не заметил. На теле не было ни царапин, ни кровоподтеков. Да и, честно говоря, трудно представить, на кой черт его похищать и раздевать догола. А если это одно из дурацких телевизионных шоу и сейчас за ним наблюдают скрытые камеры, то он не помнил, чтобы давал согласие на участие в подобной забаве для кретинов с антенной вместо мозгов…

По ряду признаков комната была похожа на дорогой гостиничный номер — правда, без единого окна. Возможно, поэтому она казалась мрачноватой, несмотря на приглушенный зеленоватым абажуром свет прикроватной лампы и большое абстрактное полотно на одной из стен: пронзенные красной стрелой черные треугольники на небесно-голубом фоне. Седьмой про себя дал картине название: «Голубая мечта охотника». Какая чушь лезет в голову — при том, что у него, похоже, серьезные проблемы. Он давно заметил: даже самая мимолетная мысль никогда не приходит одна — непременно в сопровождении других, прячущихся в ее скользящей тени, но тем не менее содержащих весь спектр взаимных влияний, вплоть до самоотрицания и злобного сарказма. Короче говоря, стайка крыс. Это же касалось и ощущений.

На что же способно голое, почти беззащитное, раздираемое сомнениями, непрерывно рефлексирующее наяву и без боя сдающееся хаосу безумия во сне, прямоходящее всеядное животное, если запереть его в незнакомом месте и частично стереть память? Или, точнее, на что оно НЕ способно?

Кажется, скоро он это узнает.

И Седьмой достаточно ясно понимал: то, что он узнает о себе, ему наверняка не понравится.

* * *

Она помнила, как ее зовут, — спасибо и на том. Бывало хуже. Восьмая столько раз просыпалась в чужих постелях и в незнакомых домах, что сейчас нисколько не удивилась. По правде говоря, она чувствовала себя даже немного лучше, чем обычно. Не было этого мерзкого привкуса во рту и поганого осадка на том, что могло с большой натяжкой считаться ее проклятой душой. В которую она вдобавок не верила.

В любом случае утро было для нее худшим временем суток. Кстати, откуда она взяла, что наступило утро? Ну ладно, раз проснулась, значит, так оно и есть. Восьмая обвела взглядом комнату без окон, освещенную двумя лампами с абажурами. Очень даже ничего. По крайней мере лучше, чем спальни подавляющего большинства ее клиентов. Вот только не видно выпивки. И самого мужика, конечно. Или мужиков? Хоть убей, она не помнила, кто ее подцепил, где и при каких обстоятельствах. А ведь трезвая была — иначе сейчас в башке гудел бы чугун и, насквозь пропитавшись отвращением, она непрерывно сообщала бы себе, что люди — дерьмо, она сама — тоже дерьмо, и вся жизнь — дерьмо. По большому и по малому счету.

Поскольку она была раздета, у нее не возникало вопроса, зачем она здесь. Проблема заключалась в другом: почему она ни хрена не помнит и на каких условиях придется работать. Судя по тому, что с нее сняли не только одежду, наручные часы и кольца, но даже ножной браслет, эти условия вряд ли ей понравятся.

Восьмой неизбежно приходилось рисковать. Пару раз она попадала в крутые переделки и до сих пор считала чудом, что осталась живой. Случалось, ее грабили, насиловали и избивали до потери сознания, после чего она долго зализывала раны и отлеживалась, не работая, а значит, голодала. Правда, были в ее жизни и белые полосы. Последняя такая полоса началась совсем недавно. Однако сейчас у Восьмой возникло стойкое предчувствие, что ничего хорошего ее не ожидает.

* * *

Чего Шестому не хватало, так это очков. Их отсутствие он ощутил сразу же после пробуждения. Он долго шарил вокруг себя, досконально изучив фактуру ткани, которой был обтянут матрас, затем обследовал прикроватный столик. Очков там не оказалось. И это было похуже, чем явное несоответствие высоты столика высоте привычной ему тумбочки, много лет стоявшей в его спальне.

На тумбочке, да и возле нее, всегда валялось множество книг, а среди них обязательно лежали очки. Что касается очков, Шестой был чрезвычайно аккуратен. Без них он превращался в получеловека, не способного разобрать, что творится в трех шагах перед его носом. И оставалось лишь беспомощно моргать, с растерянным видом озираясь по сторонам. Именно за это его дразнили еще в школе, нередко доводя до истерики. Сколько же он вытерпел насмешек и издевательств и сколько мог бы порассказать о жестокости детишек, считающихся невинными существами!

С тех пор он никому не доверял. Он был совершенно одинок и не знал другого состояния. Он чувствовал себя как рыба в воде в нереальных мирах книг и компьютерной сети, но чтобы читать и видеть значки на мониторе, нужны очки. Они так же необходимы, как, например, пальцы рук. Поневоле приходилось беречь их, и это сделалось почти инстинктом.

А вот сейчас все складывалось чертовски странно и чертовски неудачно. Если уж оказываешься непонятно где, то неплохо было бы по крайней мере осмотреться. Для начала. Однако он был лишен даже этой возможности. Впрочем, жизнь столько раз била его, в том числе ногами в живот, что он привык держать удар. Он знал: даже в самой паршивой ситуации самое главное — выстоять первое время. Потом что-нибудь подвернется. Или не подвернется. Но рано или поздно все закончится. И это утешало Шестого, у которого не было никаких оснований считать себя баловнем судьбы.

В течение нескольких минут он собирался с духом, прислушиваясь к тихому тиканью часов, показавшемуся ему оглушительным, когда он обнаружил пропажу очков. Теперь его органы чувств приходили в норму — по крайней мере пять из шести, потому что шестое чувство было у него достаточно развито. И сейчас оно подсказывало, что здесь есть и другие люди. Если он сделался беспомощным, значит, обязательно должен найтись тот, кто этим воспользуется. Такова была болезненная истина, выстраданная им до алмазного злобного блеска. Для чего нужен подслеповатый маленький толстяк, как не для того, чтобы оказаться в роли боксерской груши, набитой интеллектуальным багажом? Можно ли придумать лучшее мерило нежизнеспособности определенного подвида современного человека, лучшее свидетельство его вырождения?

Он сцепил зубы. В любом случае сдаваться он не собирался. Мощная воля, благодаря которой он выстоял в детстве и юности, продолжал учиться и работать несмотря ни на что, проявила себя и теперь. Он решил идти навстречу неизвестности, однако неизвестность опередила его.

В тишине, простреливаемой только тиканьем часов и ударами сердца, он скорее угадал, чем услышал, как в нескольких метрах от него открылась дверь. Кто-то прокрался в комнату и приближался к нему, стараясь ступать бесшумно. Шестой улавливал едва различимые шорохи — его слух до крайности обострился. При этом он лихорадочно соображал, что можно сделать, чтобы не напоминать самому себе так явно жертвенного барана.

* * *

Третий чувствовал себя прекрасно. Адреналин бушевал в крови, несмотря на то что прошло совсем мало времени после пробуждения. Ему был брошен вызов, и он этот вызов принял. Как всегда. Борьба за место под солнцем представлялась ему единственной альтернативой скуке — даже там, где солнца не было и в помине. И в предвкушении схватки жизнь снова обретала напряженность, потенциальная опасность стимулировала, а странное приключение начинало выглядеть приятным сюрпризом, будто в хлеву обыденности неожиданно потянуло свежим морским ветром.

Между тем речи не было даже о легком сквозняке. Поскольку отсутствовали окна и кондиционер, Третий сделал вывод о том, что должна существовать скрытая система вентиляции. Если же нет, значит, эта комната — просто душегубка. Впрочем, окажись он даже в заваленной шахте, все равно до конца искал бы способ выбраться на поверхность. Он ощущал в себе огромный запас жизненной силы.

Стоя в туалете над унитазом, он не без самолюбования поглядывал на себя в зеркало. Мускулистое загорелое тело бодибилдера, мужественное лицо, безотказный агрегат между ног. Он был привлекательным самцом и вовсю пользовался этим. Женщины — слабые и жадные существа, рожденные, чтобы подчиняться и тешить тщеславие настоящих мужчин, — были прекрасным объектом для демонстрации силы и для самоутверждения. Он не позволял им лишнего, да и сам всегда соображал головой, а не членом. Если какая-нибудь из безмозглых козочек все же взбрыкивала, требуя к себе «уважения», он немедленно ставил ее на место, а гордячек, считавших себя королевами, посылал к чертовой матери. Но смехотворнее всего были претензии этих идиоток феминисток — с ними он не церемонился, убедительно доказывая, что о равноправии не может быть и речи. Но подавляющему большинству женщин и так нравилась мужская сила, которую он излучал. Они чувствовали себя под надежной защитой. Правда, недолго.

Красивая самка была всего лишь наградой воину или пирату. Позабавившись с живой игрушкой, следовало без сожаления выбрасывать ее и отправляться завоевывать новые. Только такая жизнь имела смысл и соответствовала его аппетитам и бьющей через край энергии разрушения.

Первым делом он стал подыскивать то, что можно было бы использовать в качестве оружия. На глаза не попадалось ничего приличного. Он не сомневался, что это не случайно. Кто-то позаботился о собственной безопасности. Третий хищно оскалился. Ему бы только добраться до этого ублюдка или ублюдков, а там посмотрим. На худой конец сошел бы и осколок разбитого зеркала, однако он не расставался с мыслью добыть что-нибудь посущественнее.

В конце концов он остановил свой выбор на ножке стола. Выломать ее оказалось легче, чем он ожидал. Таким образом, он обзавелся четырехгранной дубинкой, да еще с шурупом на конце, резьбовая часть которого выступала из дерева миллиметров на пятьдесят. Это было уже кое-что. Поразмыслив, он выдернул сетевой шнур одной из ламп. В зависимости от обстоятельств, провод мог послужить для того, чтобы связать кого-нибудь или придушить.

Теперь его тонус стал настолько высоким, что просто зашкаливал. Противостояние началось. И это была не какая-нибудь дурацкая компьютерная игра для дохляков, которые только и могут мочить виртуальных монстров из шестиствольных плевалок. Это была реальность, где перезагрузка вероятна лишь на том свете. Да и в этой вероятности Третий сильно сомневался.

Он подошел к двери, которая отличалась размерами и отделкой от тех двух, что вели в туалет и ванную. Замок был довольно хилым, и выломать его в случае чего не представляло ни малейшего труда. Дверь оказалась незапертой. Он бесшумно приоткрыл ее и посмотрел, что ему приготовлено на первом уровне.

Он увидел длинный полутемный коридор с рядами почти одинаковых дверей. Они располагались по обе стороны и были разделены равными промежутками. Вдоль коридора тянулась лента однообразно серого коврового покрытия. Коридор заканчивался глухими стенами.

На каждой двери имелась табличка с цифрами. Значит, он все-таки находился в гостинице. И был «поселен» в третьем номере.

Он сделал из этого открытия кое-какие выводы. И отправился на поиски других «постояльцев».

* * *

Обнаружив свою наготу, Четвертая стыдливо прикрылась, хотя никто пока не покушался на ее невинность. Она не ощутила на себе и нескромного взгляда, если не считать всевидящего Боженьки, который почему-то был все-таки мужского рода.

Ее жесты были изящными по причине некоторой замедленности, кожа — бледной, тело — анемичным, глаза — огромными и печальными. В детстве ее называли ангелочком. Она росла девочкой тихой и послушной, да в сущности такой и осталась. Грязь современной жизни не испачкала ее, порча обошла стороной; искушения она преодолевала без особого труда — может быть потому, что еще не изведала настоящих искушений. Пугливо озираясь в мире насилия и разврата, где правил Сатана, она обращала свой взор к совсем уже узенькой полоске голубого, не запятнанного пороком неба, словно к замочной скважине, через которую добрый Боженька следил за одной из своих дочерей, брошенных в самое кубло, дабы посмотреть, сумеют ли они сохранить драгоценную чистоту.

Сейчас она начала дрожать — не от холода, нет, в незнакомой комнате было довольно тепло. Она дрожала, как грациозная лань, с которой грубо обошлись, запуская в вольер зоопарка. Грубость заключалась в странных обстоятельствах пленения, а прежде всего в том, что ее раздели. Чьи-то руки прикасались к ней, чьи-то глаза видели сокровенные места ее тела, пока она была без сознания. Впервые столкнувшись с чем-то подобным, ее неразвитый ум пасовал; остался только испуг, проникавший в каждую клетку и в каждый чрезмерно чувствительный нерв.

* * *

Господи, как же ему хотелось выпить! В этой чистой просторной комнате, менее всего похожей на вытрезвитель, не хватало самого главного, а значит, на остальное можно было не обращать особого внимания.

Первый с отвращением оглядел свое обрюзгшее тело. По опыту он знал, что если лишился последних штанов, то и с выпивкой неминуемо возникнут проблемы. Ближайшее будущее рисовалось ему в самом мрачном свете.

Тем не менее он не изменил своему ритуалу. Пора было отправляться на промысел, оставшийся единственной хотя бы частично осмысленной линией поведения — от опьянения к опьянению, чтобы заглушить боль, чтобы выжечь воспоминания, чтобы сделать терпимой невыносимую жизнь. Он не получал удовольствия, он пил по необходимости. В этом смысле он являлся профессиональным пьяницей. Он специально отравлял свой разум и в редкие промежутки отвратительной трезвости отдавал себе отчет в глубине своего падения.

Но возврат к прошлому был для него невозможен. Снова пробиваться «в люди»? Снова карабкаться наверх? Он уже побывал там и потерял все, ради чего стоило лицемерить, пресмыкаться, изображать не то, что ты есть на самом деле, работать локтями, пробиваясь к кормушке, которая снизу выглядит так привлекательно, а вблизи от нее все сильнее начинает разить предательством, продажностью, низостью и смрадом разложения. И главное, в какой-то момент вдруг обнаруживаешь, что потерял единственное, чем владел по-настоящему, — самого себя. Медленное самоуничтожение. Чем оно в глубинной сути своей отличалось от того, которым он занимался теперь? Возможно, со стороны он выглядел сломленным и опустившимся — да, собственно, таким и был, — но кто рассудит, не требуется ли куда большее мужество, чтобы отказаться от власти, денег, удовольствий, комфорта, привилегий — всего, что кажется целью краткой и в остальном бессмысленной жизни?

Он встал. Голова трещала. Это было не похмелье. Это было неприемлемое состояние организма, которое следовало как можно скорее устранить…

Он обследовал мебель и все закоулки комнаты, но не обнаружил ничего похожего на бар. Либо хозяин был трезвенником, либо держал спиртное в другом помещении.

Первый открыл входную дверь и лицом к лицу столкнулся с современной версией Тарзана. От классического типа этот отличался прической и узкой полоской незагоревшей кожи в тех местах, где торс переходит в бедра. В правой руке «Тарзан» держал ножку стола.

И ему не понадобилось много времени, чтобы занести ее для удара.

* * *

Шестой чувствовал себя как слепой бегемот на минном поле. Куда ни повернись — все плохо. Самое худшее, что от него ничего не зависело. Пытаться сохранить достоинство? В данных обстоятельствах это означало невероятным образом балансировать на грани жалкого и смешного.

Он открыл глаза и различил только чей-то силуэт. Вроде бы не слишком большой. Шестой не сразу понял, что означают определенные особенности этого силуэта.

Кто-то подошел совсем близко, постоял возле него, а затем осторожно присел на краешек кровати. Напряжение стало почти невыносимым. Толстяку казалось, что он весь изошел потом.

Слабый запах духов. Ореол волос. Женщина? Если судить по ширине таза и плеч, а также по выпирающей груди, то да. Но по этим признакам Шестой и сам мог бы сойти за пышнотелую восточную красавицу. Одежды на женщине не было.

— Хочешь, чтобы я поиграла с тобой? — спросила она вкрадчивым тоном, в котором ласка прозвучала довольно фальшиво. И впервые с тех пор, как в детстве его купала мать, он ощутил женскую руку на своем члене.

Шестой подскочил будто ужаленный.

— Эй! — воскликнула женщина ошеломленно.

Разворачиваясь, он врезался во что-то бедром, но не обратил внимания на боль. Когда на пол грохнулась лампа, в комнате стало темнее. Он начал пятиться к стене.

— Стой на месте, — сказала женщина успокаивающе. — Ноги порежешь.

Он послушался ее, понимая, что она права. Он снова выглядел идиотом, но как раз к этому ему было не привыкать. Между прочим, она не смеялась. В первый момент он удивился бы, если бы узнал, что она тоже чувствует себя полной дурой. Очень скоро обоим стало ясно, что она приняла его за кого-то другого.

— Что тебе нужно? — спросил он.

— Черт! — ругнулась она. — Я думала, это тебе от меня что-то нужно.

— Где мы?

Она хмыкнула.

— Не знаю. — И после паузы: — Ну я-то ладно, а вот на хрена здесь ты, не понимаю. Извини.

Он внимательно вслушивался, поскольку его главный поставщик информации работал процентов на десять. Шестой не имел полного представления ни о лице женщины, ни о ее фигуре. Теперь она разговаривала естественно. Голос у нее был молодой, но немного подсевший. То ли от усталости, то ли от разочарований. Он никогда раньше не беседовал с проституткой, а теперь вдруг, обменявшись с нею двумя-тремя короткими фразами, почувствовал странную близость. Конечно, это было всего лишь наметившееся взаимопонимание потенциальных жертв. Оба попали в почти фарсовую ситуацию, и оба испытывали потребность разделить свою растерянность с первым встречным.

И все же предубеждение против чистоты помыслов рода людского было впечатано в каждую извилину его мозга. Он гадал, заметила ли она, что ему нужен поводырь, и стоит ли самому признаваться в этом. Можно ли ей доверять? Не воспользуется ли она явным преимуществом?

Он осознавал бессмысленность своих колебаний. Выбор был прост: принять ее помощь или остаться в одиночестве.

Тем временем женщина, вероятно, успела осмотреться в его комнате и пришла к определенным выводам.

— У тебя, я вижу, тоже ни жратвы, ни сигарет. Надо валить отсюда. Не нравится мне это место.

То, что оба они были голыми, ее, похоже, нисколько не смущало. Она брала инициативу в свои руки — и не только тогда, когда имела дело с робким и уродливым толстяком, который в тридцать два года все еще оставался девственником. Теоретически он знал, что в каждой женщине сидит мать — одновременно заботливая и деспотичная, а пропорция того и другого изменяется в зависимости от обстоятельств. Сейчас она инстинктивно выбрала правильную линию поведения, и ему уже было не так трудно признать свою беспомощность.

— Боюсь, что от меня будет мало толку. Без очков я очень плохо вижу.

— А ты не бойся. — С наблюдательностью у нее все было в порядке. Она сбросила матрас на пол, прикрыв им осколки разбитой лампы. — Иди за мной, только мебель не ломай.

* * *

Четырехгранная дубинка, которая могла легко проломить Первому башку, опустилась. Третий ухмыльнулся. Это была самоуверенная ухмылка победителя, решившего, что в данном случае сражаться не с кем.

Первый привык к тому, что его не принимают всерьез. Его это нисколько не задевало, а порой, если дело все же доходило до потасовки, давало определенное преимущество. Законы улиц, на которых он проводил большую часть времени, мало чем отличались от закона джунглей.

Относительно «Тарзана» у него не возникло сомнений в том, что парень опасен. Знакомая порода. Такие понимают только один аргумент — силу, а силой Первый давно не мог похвастаться. Да и в лучшие свои годы он бы вряд ли явился серьезным соперником для этой боевой машины. Оставалось руководствоваться старым правилом: «Ситуация всегда немного хуже, чем кажется».

Когда непосредственная угроза миновала, Первый бросил взгляд мимо «Тарзана» и увидел то, что вселило в него еще большую тоску. Коридор. Двери с цифрами. Значит, гостиница. Черта с два тут разживешься дармовой выпивкой. Этот качок наверняка не пьет. Где бы найти единоверца?..

Два голых мужика в незнакомом месте, без денег и без документов, — это уже смахивало на плохую комедию. Или на начало анекдота, концовка которого пока не придумана. И кто будет смеяться последним, если вообще будет смеяться?

Третий втолкнул мужика, в котором сразу признал алкоголика, в номер и прикрыл дверь, оставив сантиметровую щель. Затем тихо, но внятно спросил:

— Кого-нибудь еще видел?

Первый мотнул головой. Следовало отдать парню должное — тот не стал задавать идиотских вопросов вроде «Что ты здесь делаешь?». Обсуждать случившееся он явно не собирался. Достаточно было сопоставить некоторые факты, чтобы понять: они оба оказались в роли лабораторных мышей.

Но дело обстояло гораздо хуже.

* * *

Коридор никуда не вел. Третьему и Первому не понадобилось много времени, чтобы это выяснить. Если из мышеловки существовал выход (а другой вариант пока не рассматривался), то он должен был находиться в одном из номеров. Поэтому оба, не тратя времени на пустую болтовню, отправились на поиски — но побудительные мотивы у них были совершенно разные. Первому отчаянно хотелось напиться — желательно до беспробудного состояния, гарантирующего длительное расставание с реальностью. У Третьего с мотивацией дело обстояло иначе. Любое положение, хозяином которого он себя не чувствовал, требовало немедленного исправления. Он презирал алкашей, но этот неплохо сохранился и еще мог на что-нибудь сгодиться. Мужик не путался под ногами, не ныл и не задавал лишних вопросов. Он вообще не задавал вопросов, словно уже давно нашел на дне стакана универсальный ответ. Да и перегаром от него несло не так уж сильно.

Номер второй оказался пустым. Пока Третий не включил свет, в помещении было темно, а в остальном оно мало чем отличалось от номера третьего. Картина на стене изображала розовые пузыри, парящие в зеленовато-синей мгле. Но то, что планировка номеров была совершенно одинакова, наводило Первого на нехорошие мысли. Он не спешил делиться ими со своим новообретенным напарником, хотя и понимал, что, если дело дойдет до схватки с теми, кто запер их здесь, этот здоровяк будет незаменим. А Третий продолжал двигаться с настойчивой устремленностью, придерживаясь при этом заранее намеченной схемы.

В номере четвертом горели две лампы. Кровать была пуста, но, судя по кривой ухмылке на лице Третьего, это отнюдь не убедило его в отсутствии «постояльца». Наоборот, он сделался еще более настороженным. Приложив палец к губам, он показал Первому на дверь туалета, а сам заглянул в ванную. В обоих помещениях никого не оказалось.

Вернувшись в комнату, Третий стремительным движением опустился на одно колено и заглянул под кровать. И снова на его физиономии появилась ухмылка, не обещавшая ничего хорошего. Первый сомневался, что этот хищник вообще умеет улыбаться иначе.

— Сама вылезешь или помочь? — спросил Третий.

В ответ раздались только сдавленные всхлипы.

Тогда Третий подошел к кровати, одной рукой приподнял изножье и сдвинул кровать в сторону.

При виде бледного девичьего тела, свернувшегося в позе зародыша, в глазах Третьего загорелся специфический огонек. Первому это очень не понравилось. Похоть, насилие, подавление, смерть. Как ни переставляй эти четыре слова, они остаются тенями одного всеобъемлющего — «власти».

Третий положил дубинку на пол, схватил девушку за волосы и заставил ее отнять руки от лица. Это было испуганное и заплаканное, но тем не менее миловидное и очень юное лицо, еще покрытое детским пушком. Затравленное выражение появилось на нем совсем недавно — девушка словно не успела еще привыкнуть к новой маске.

— Не реви! — рявкнул Третий. — Никогда голого мужика не видела?

— Конечно, не видела, — вставил Первый. — Разве не ясно?

Третий повернулся к нему и смерил долгим взглядом. В конце концов Первый отвел глаза. Он вспомнил какой-то фильм о гориллах, где говорилось о том, что не следует смотреть в упор на доминирующего самца. Если, конечно, ты сам не претендуешь на это место.

— Не мешай нам знакомиться, папаша, — процедил Третий. И продолжил безо всякого смыслового перехода: — Да, толку от этой куклы будет мало. Одна обуза. Пошли дальше.

— Может, возьмем ее с собой?

— А куда она денется? Потом за ней вернемся. — Третий подмигнул Первому. — Целки сейчас в цене.

Когда они выходили из четвертого номера, девчонка все еще рыдала. Оглянувшись, Первый поймал ее взгляд. В нем было многое: стыд, отчаяние, растерянность. Ему показалось, что он бросает парализованного ребенка на железнодорожных путях.

* * *

Всего за пару минут до того, как Третий и Первый снова появились в коридоре, Шестой и Восьмая застыли, прижавшись к стене между «своими» номерами. Восьмая резко остановилась, заметив, что приоткрылась дверь седьмого номера, а Шестой ткнулся лицом в ее плечо. И так уж получилось, что одновременно он влип животом в ее ягодицы. Это были классные твердые ягодицы, об осязании которых он мог раньше только мечтать, имея в качестве возбудителя и наглядного пособия порносайты. Локоть Восьмой врезался ему в грудь, и он поспешно отодвинулся, так и не поняв, сделала она это машинально или намеренно.

Из-за приоткрытой двери седьмого номера показалась часть головы с левым глазом. Потом в проеме появилось лицо целиком — хмурое, костистое, настороженное. Оно принадлежало мужчине лет сорока. Похоже, он решил, что молодая женщина и толстяк не представляют для него опасности, и пару раз взмахнул рукой, приглашая их к себе в номер.

Судя по тому, что Восьмая успела мельком увидеть, он тоже лишился одежды и был явно не прочь составить им компанию. У нее не возникло ни малейших догадок относительно смысла происходящего. Групповухой тут и не пахло, в противном случае она по крайней мере знала бы, как себя вести. Наверное, кто-то здорово забавлялся за чужой счет.

Во всяком случае, очередной «нудист» не был слепым как крот. Восьмая взяла толстяка за руку и потащила за собой. Тот хотя бы не упирался.

Как только они оказались в номере, Седьмой закрыл дверь и запер ее на замок. Потом повернулся к гостям и спросил вполголоса:

— Кого-нибудь видели?

Шестой потупился. Поскольку он не различал лиц в деталях, каждая новая встреча превращалась для него в тихий кошмар: голоса принадлежали теням, нельзя было никому доверять, безликие существа воплощали в себе зыбкую и непредсказуемую опасность… Но, оказывается, не он один был растерян и напуган.

В вопросе незнакомца, который нашел их (или которого они нашли), прозвучал сигнал тревоги. Восьмая отрицательно мотнула головой в ответ, гадая, что бы это значило. Возможно, парень успел узнать о «гостинице» нечто такое, чего еще не знала она.

Ей не пришлось тянуть его за язык.

— Я уже видел двоих. Как минимум один вооружен. Сейчас они в четвертом номере. Скоро будут здесь.

— Чем вооружен? — уточнил Шестой.

Восьмая бросила на него удивленный взгляд, которого он, конечно, не заметил.

— Ножка от стола. Честное слово, я предпочел бы, чтобы это была бейсбольная бита.

— Здесь есть стол? — Шестой обретал уверенность, когда мог обсуждать вопросы жизни и смерти так, словно они были совершенно абстрактными.

Седьмой уже догадался, что у толстяка проблемы со зрением, поэтому просто показал Восьмой на перевернутый стол посреди номера. Над столешницей торчали три ножки. Выломанная четвертая стояла возле двери, прислоненная к стене. Седьмой готовился к возможному нападению.

Восьмая решила пока оставаться в стороне. Весь печальный жизненный опыт подсказывал ей: когда кобели дерутся, сучкам лучше держаться подальше. А затем ублажать победивших…

Она рассматривала Седьмого. Худощавый и высокий, он казался по-юношески угловатым, хотя растительности у него на теле хватало. Сексуально не слишком озабочен, либо сейчас ему просто не до того. Про себя-то она знала, что неплохо сохранилась и способна еще возбудить праведника.

— Может быть, нам следует поторопиться, если мы хотим избежать нежелательных встреч? — Осторожный Шестой выбрал чрезвычайно аккуратную версию простого вопроса «Не пора ли отсюда сматываться?». Опережающий ответ на него он уже слышал от Восьмой некоторое время назад.

— Может быть, и следует, — ответил Седьмой, — только торопиться некуда.

— Почему это? — поинтересовалась Восьмая.

— Ты же была в коридоре и вроде не слепая.

Она почувствовала себя задетой, словно обидели ее младшего брата. Но у Седьмого явно и в мыслях не было отыгрываться на толстяке. Он выглядел слишком озабоченным собственной безопасностью.

— Скажите мне, в чем дело, — потребовал Шестой. Он пытался не моргать, но не мог справиться с собой. Казалось, оба его века дергаются по причине нервного тика.

— Скажи ему, — предложил Седьмой.

— Из коридора нет выхода, — коротко объяснила Восьмая.

— А из других помещений? — осведомился Шестой.

Седьмой мрачно улыбнулся.

— Насколько я понимаю, эти двое как раз заняты поисками. И нам очень повезет, если мы их больше не увидим. Но я так не думаю.

Им стало ясно, что он, скорее всего, прав. Прежде разрозненные сведения складывались, будто фрагменты мозаики. Картинка получалась малоутешительная. И это еще очень мягко сказано.

Шестой мог представить себе и гораздо более жестокий эксперимент. Седьмой тоже не питал иллюзий относительно того, как устроен этот дерьмовый мир. Слова «справедливость» не было в его лексиконе. Но самому вдруг сделаться подопытным кроликом? Причем не в роли гражданина государства, а буквально ощутить это на своей шкуре. Подобное казалось вопиющей дикостью.

— Короче, что ты предлагаешь? — спросила у него Восьмая.

— Надо выждать.

Она и раньше встречала людей, которые в любой ситуации выжидали до последнего. Они почти не совершали ошибок. Но почти ничего и не делали. Иногда ей казалось, что они и не живут, постоянно откладывая это рискованное занятие на потом.

— Сколько дверей в коридоре? — спросил Шестой. Мало что различая глазами, он хотел иметь в голове хотя бы приблизительную схему.

— Восемь. Все номера, по-видимому, одинаковые…

— Правильно, — подтвердила Восьмая. — У меня такой же. Только картина другая.

— Мы находимся в седьмом. Это один из четырех крайних.

— Может быть, тут есть замаскированный выход? — предположил толстяк.

— Если нас не прикончат раньше, у тебя будет достаточно времени, чтобы это выяснить.

Седьмой как в воду глядел. После своего мрачного прогноза он снова взял в руку свою импровизированную дубинку.

Но напрасно.

* * *

От сильного удара дверь едва не слетела с петель. Часть коробки откололась, а замок вырвало вместе с шурупами. В проеме появился Третий — тоже с дубиной наперевес.

Восьмая успела подумать, что сцена напоминает первую встречу доисторических племен из какого-то фантастического фильма. Дикари визжали и орали, хватило проломленных черепов; потом пришел Саблезубый, и уцелевшим пришлось объединиться против нового страшного врага…

С тех пор цивилизация все-таки шагнула далеко вперед. Обошлось без леденящих кровь воплей. Мелькнула дубина Седьмого, оказавшегося справа от дверного проема у стены, и Третьего спасла только феноменальная реакция. Он отклонился, и Седьмой по инерции врезался предплечьем в косяк, после чего сделался легкой добычей. Третий дал ему ногой по яйцам, а когда тот согнулся, отправил его в нокаут мощным боковым крюком.

Седьмой свернулся на полу в уютной позе, и было видно, что принять участие в разговоре он сможет не скоро. Третий бросил взгляд на толстяка. Ему сразу стало ясно, что с этой стороны ждать атаки не приходится. Тогда он немного расслабился и повнимательнее присмотрелся к девке. Его член заметно потяжелел. Она это заметила и улыбнулась. Но не с торжеством — такого она, конечно, не могла себе пока позволить, — а призывно, словно рассчитывала извлечь выгоду из своей привлекательности.

Третий понял, что сочную бабенку он уже заполучил. В этом не было ничего необычного. Но ему всегда хотелось большего. Жажда власти пела у него в голове одну и ту же старую песенку.

* * *

…Из-за широченной спины Третьего появился человек с внешностью спившегося профессора философии. В глазах у него была глубочайшая тоска, излечимая только смертью. При виде собравшихся в седьмом номере он не проявил ни малейшего интереса.

— Где еще двое? — спросил Третий, обращаясь то ли к Мясному Рулету, то ли к девушке, то ли к обоим одновременно.

— Больше никого нет, — ответила Восьмая, предвидя унижения, которым неминуемо будет подвергнут полуслепой толстяк.

— Проверь в сортире, — бросил Третий пропойце. Тот постоял некоторое время, переваривая приказ и остатки гордости, затем поплелся к соответствующей двери.

— Никого, — сообщил он после того, как заглянул и в ванную.

На полу заворочался Седьмой. Он постанывал, как искалеченная собака, но пытался подняться на ноги.

— Бей наверняка или не бей вообще, — назидательно сказал ему Третий, очевидно, не испытывая особой враждебности к поверженному противнику. — Итак, — продолжал он, проходя в комнату и усаживаясь в одно из двух кресел, — предлагаю кое-что обсудить… Ты, конечно, неплохо смотришься, но можешь присесть, — небрежно заметил он в сторону Восьмой и ногой подтолкнул к ней второе кресло.

Как опытная стерва, она сразу же смекнула, что ей только что предложили занять место около трона. И, как девушка негордая, сразу же согласилась. Грех было не воспользоваться таким случаем.

— Раз уж у нас общее собрание, приведи-ка сюда этот божий одуванчик из четвертого, — отдал громила Первому очередной приказ.

Тот отсутствовал минут пять, а затем появился, притащив за собой девушку, которая имела вид пленницы концлагеря — все еще слишком юной и чистой, чтобы осознать чудовищный абсурд происходящего. Похоже, она пересекла границу стыда и страха, за которой наступила прострация. Возможно, для нее так было даже лучше. Во всяком случае, она не визжала и не плакала, оставаясь покорной, как манекен. Огромные глаза напоминали зеркала заднего вида автомобиля, который только что вытащили из болота.

— Все в сборе, — прокомментировал Третий. — Тогда начнем.

Седьмой понемногу приходил в себя. Покачиваясь, он добрался до кровати и с трудом опустился на нее. Восьмая оставалась внешне невозмутимой — раньше она была свидетельницей и куда более жестоких расправ.

— Нас тут замуровали, — весело сообщил Третий. — Так-то, ребятки.

— Это было ясно с самого начала, — подал голос Шестой. — Скажите что-нибудь такое, чего мы не знаем.

— Я не думал, что ты такой способный, толстячок, — сказал Третий чуть ли не ласково. — Схватываешь на лету.

«Началось, — подумала Восьмая. — Теперь он с него не слезет». Но ее подопечный сам был виноват — надо понимать, с кем имеешь дело.

— Тогда вот тебе новость. — В голосе Третьего зазвенела сталь. — Вода из кранов не течет. Так что первое время будем хлебать из унитазных бачков. А потом… — Он сделал долгую паузу, в продолжение которой с его лица не сходила жестокая ухмылка. — Потом не знаю.

Но чувствовалось, что он знает. И от этого холод пробежал по спине Седьмого, который сквозь боль прислушивался к голосу… вождя.

* * *

Третий не ошибся. Спустя пару десятков часов они хлебали из унитазных бачков. Особенно много выпил Шестой — он немного утомился, обойдя и на ощупь изучив не такой уж сложный лабиринт. Он добросовестно простучал стены — включая те, на которых висели картины. Сначала его сопровождал Первый, затем к ним присоединился Седьмой.

Толстяк был настойчив и методичен. Он попросил Седьмого подробно описать ему каждую из восьми картин, предположив, что они могут содержать зашифрованную подсказку. Он пытался разгадать тайну черных треугольников, белых квадратов и зеленых кругов, которые, очевидно, были только чьей-то мазней. Когда он решил поискать вентиляционную систему, оказалось, что Третий его уже опередил.

Шестой вошел в третий номер, чтобы посоветоваться с вождем, и услышал недвусмысленные звуки. К тому времени он уже неплохо ориентировался и мог самостоятельно передвигаться по «гостинице». При его появлении возня на кровати не прекратилась.

Третий оценил качество минета и медленно подбирался к оргазму. Он держал Восьмую за волосы. Она знала свое дело; вид в зеркале также был неплох: там отражались ее раздвинутые ягодицы и опушенная щель, вдоль которой блуждал ее же средний палец. Третий не собирался прерывать свои занятия из-за толстяка, которому казалось, что он обнаружил нечто важное.

На свою беду, Шестой не дождался подходящего момента. А может, это все равно ничего не изменило бы. Третий как раз начал изливаться, будто заправочный шланг, когда толстяк ляпнул:

— По-моему, тут нет вентиляции!

— Точно, — подтвердил Третий и бросил в него свою дубину.

Шуруп вошел Шестому в правый глаз и достиг мозга. Он рухнул на пол и перестал дергаться раньше, чем Восьмая успела вытереть ладонью губы. После чего Третий закончил фразу:

— Значит, тебе придется меньше дышать.

* * *

Нехватка кислорода представлялась ужасающей перспективой пятерым похороненным заживо, однако прежде им еще предстояло испытание голодом. Вскоре все они чувствовали себя случайными пассажирами самолета, окончательно покинувшего воздушный коридор здравого смысла. Рейс, похоже, мог оказаться слишком долгим, и кормить пассажиров никто не собирался. А пунктом назначения был, конечно, ад.

Обнаружились плохие стороны даже в сравнении с положением потерпевших кораблекрушение и оказавшихся в шлюпке посреди открытого океана. Седьмой и Первый составили негласную оппозицию Третьему, но до открытого бунта дело так и не дошло. Четвертая была апатичной и покорной. Всем было ясно, что она — следующая жертва. Она лишилась рассудка и слышала голоса чудовищ. Она не понимала слов, хотя голоса звучали очень близко. Боженька исчез, и она о нем не вспоминала. Теперь ее жизнь принадлежала чудовищам. Спустя несколько часов Третий лишил ее девственности. Восьмая подумывала о том, как бы прикончить его исподтишка, и все чаще поглядывала на дубинку со следами высохшего мозга, с которой Третий благоразумно не расставался. Ее мотивом была отнюдь не ревность (между прочим, любовником Третий оказался замечательным, чего о качках обычно не скажешь). Мотивом был страх — хотя фишка легла так, что у Восьмой имелись все шансы продержаться дольше других.

Страх и отчаяние — плохие советчики. Но откуда было взяться лучшим? Первый и Седьмой сидели в номере — каком именно, уже не имело значения. Пять унитазных бачков из восьми опустели. Невольно возникал вопрос: когда труп толстяка начнет благоухать? Этого вопроса никто не задавал вслух. Они вообще мало разговаривали. Оказалось, что болтовня хороша для спокойных и бесконечно далеких времен, когда у каждого была пища, вода и огромный резервуар слегка подпорченного выхлопными газами воздуха в полном распоряжении. Все они ощущали, что в «гостинице» стало намного жарче. Из туалетов и углов несло мочой и калом.

Речь шла о выживании, хотя ради чего? И на каком временном промежутке?

К исходу шестых суток никто из них уже не надеялся на чудо — например, на то, что стена вдруг раздвинется и появятся яйцеголовые в голубых халатах, чтобы изучить реакции будущих пациентов и ликвидировать негативные последствия слишком далеко зашедшего эксперимента.

Лучшим подтверждением этого опять-таки был труп Шестого, раздувшийся до невероятных размеров. Он не исчез, пока «постояльцы» спали. Правда, спать они тоже боялись, вполне обоснованно не доверяя друг другу. Каждый понимал, что все остальные воруют у него драгоценный кислород и укорачивают ему жизнь. Однако не спать было невозможно, и нормальный сон был невозможен, так что в «гостинице» обитали сомнамбулы и потенциальные невротики. Она постепенно превращалась в сумасшедший дом, где запертые психи предоставлены самим себе.

* * *

Седьмой подошел к ней, когда Третий заснул, и предложил выйти в коридор. Там он положил руки ей на груди и начал пальцами ласкать соски.

Восьмая улыбнулась.

— Если он проснется…

— Не проснется.

— …Прикончит нас обоих. — На самом деле она так не думала. В случае чего она скажет, что Седьмой пытался ее изнасиловать.

— Да ладно, ну давай! Все равно мы тут скоро сдохнем.

— Пойди с ней. — Дверь номера осталась открытой, и Восьмая показала на Четвертую, безучастно глядевшую в пустоту.

— Я не педофил.

— А какая разница? Мы же скоро сдохнем…

— Я хочу тебя.

Восьмая была та еще штучка и сразу смекнула, что он у нее в руках. Теперь тем более стоило держать его на коротком поводке — может, пригодится.

Не пригодился.

* * *

На девятые сутки вода закончилась, несмотря на режим строжайшей экономии. Труп толстяка лопнул, и на полу третьего номера растеклась омерзительная жижа, в которой копошились мелкие черви. Третий перебрался в прежде пустовавший второй номер и объявил четвертое по счету «общее собрание».

Обсуждался текущий момент. Было произнесено пять слов. По причине того, что мозги затянул тяжелый туман, не все осознали их смысл. Третий устроил что-то вроде голосования. Это было все равно что помочиться рядом с издыхающими от жажды шакалами. Шакалы чуяли драгоценную жидкость. И шакалы чуяли слабость.

Но и у них не осталось сил ни на что другое, кроме как ползать и убивать.

Восьмая первой нанесла удар. Четвертая была еще жива, когда они начали пить ее жиденькую кровь и рвать зубами нежное сырое мясо. Ножей у них не было, поэтому в ход шли также осколки битых зеркал и металлические части сломанной мебели. Случайно порезавшись, они поспешно слизывали свою кровь, чтобы никого не дразнить, — ведь за каждым следили трое озверевших каннибалов.

Первый сначала лежал в стороне. Его сотрясали спазмы: блевать было нечем. Но потом и он подобрался поближе и принял участие в пиршестве. В его глазах не осталось тоски — теперь это были бессмысленные темные шарики. В редкие моменты просветления он вспоминал о том, что должен был задолго до начала этого кошмара покончить с собой, однако тут же его захлестывала очередная темная волна одуряющего запаха. И одолевало влечение, которому он не мог сопротивляться.

Седьмой мычал, «разговаривая» с самим собой и выдыхая смрад между потрескавшимися губами, будто разлагался изнутри. Патологический непрерывный внутренний монолог означал неизменность намеченной цели. Но Третий не подпускал его к себе ближе, чем на полтора-два метра. Ублюдка охранял если не рассудок, то инстинкт. Седьмому не удавалось застать его врасплох даже спящим — Третий мгновенно просыпался и поднимал свою страшную дубину. Она покачивалась перед пустыми глазами Седьмого, как грозящий ему палец.

Крови и мяса Четвертой им хватило, чтобы отсрочить неизбежное еще на несколько часов. На сколько именно, не мог сказать никто — они давно утратили всякое представление о времени. Зато каждый мог бы подтвердить, что вечность существует даже здесь и сейчас — в виде растянутой до пределов страдания безысходности.

* * *

Следующей жертвой стал Первый, когда с ним случился обморок. Восьмая подползла, убедилась в том, что он без сознания, и впилась ему в горло. Для нее это был уже не новый охотничий прием.

Первый задергался, но тут Третий и Седьмой навалились на него с обеих сторон и вскоре могли сравнить, насколько девичье мясо было податливее, чем это — жесткое, жилистое, вязнущее в зубах. Но, скорее всего, им уже становилось трудно двигать челюстями. Тем не менее они жрали и пили теплую кровь до тех пор, пока в мертвеце оставалась хоть капля.

А потом погас свет.

* * *

Они переползали в темноте, словно огромные человекоподобные слизни. Не было ничего ужаснее этой переполненной углекислотой могилы. Теперь все зависело от слепого случая. Началась взаимная охота в каком-то неописуемом измерении жизни — ведь двое из троих к тому времени лишились рассудка, а их органы чувств почти бездействовали.

* * *

Осталось двое. Они задыхались. У обоих уже не было сил на последнее убийство. Они опустились куда-то гораздо глубже человеческого ада. В абсолютном мраке обильно расцветали галлюцинации.

* * *

Того, что Третий умер, Восьмая, конечно, не поняла. Она просто наткнулась на него в темноте, когда пыталась спастись от монстра, который гнал ее по опустевшим туннелям мозга, пронизанным беззвучным воем. Она открыла рот, но не смогла прокусить кожу. Она лежала рядом с трупом и тихо хрипела, задыхаясь.

Агония продолжалась еще одну вечность.

Декабрь 2003 г.

Черный «ровер», я не твой

Вовчик был большим, серьезным и страшноватым на вид мужчиной. Тяжелая платиновая цепь смотрелась на его шее как строгий ошейник на бультерьере. Водянистые глазки ржавели под крепким козырьком из сильно выдвинутых вперед надбровных дуг. Кожа была мучнисто-белой, незагорающей; лицо — грубым, но правильным. По отдельности придраться вроде бы не к чему; все вместе производило странное впечатление живой маски. Когда Вовчик задумывался об абстрактных вещах, в его облике проявлялось нечто от инопланетного монстра. Такое случалось редко, однако тупым он не был никогда. Он оказался даже слишком неординарной личностью там, где лучше всегда оставаться в тени. Однажды его хозяева решили, что ему пора исчезнуть, и он догадался о том, что решение принято, чуть раньше, чем им хотелось бы. У него хватило благоразумия вовремя убраться. И место, где он хотел спрятаться, было выбрано верно — единственное место, в котором его не достанут самые длинные руки в мире…

Вовчик въезжал в закрытую зону в приподнятом настроении. Впрочем, закрытой она была лишь для тех, кто не хотел возвращаться. Вовчику путь назад был заказан. Такой остроты чувств он давно уже не испытывал. Ему предстояла игра, результат которой невозможно предугадать. Нечто подобное происходило с ним в пору его спортивной молодости, когда он выходил на ответственный матч.

В те безвозвратно ушедшие денечки его, как щенка, возбуждало буквально все: закулисные интриги, хвалебные или ругательные статейки в газетах, рев зрителей, пришедших взглянуть на современных гладиаторов, ощущение собственной физической мощи и энергии, бьющей через край, ярость соперников, их грязные приемчики, не менее яростный натиск собственной команды, когда тела сливались в одну безликую таранящую массу. И, конечно, восторги девушек.

Сейчас это казалось немного смешным, а тот, юный Вовчик, — едва знакомым парнем, кем-то вроде друга детства, о котором вспоминаешь спустя много лет; однако закалка регбиста пригодилась ему в делах более насущных. До сих пор он сочетал силу, быстроту, ловкость и тактические способности. Отчасти поэтому остался живым и здоровеньким. Только пара шрамов на теле напоминала о том, что зевать в любом случае не стоит. И качество серого вещества у Вовчика тоже, по всей видимости, было выше среднего. Это — свое, данное от рождения. Загадочные маленькие клеточки, на которые не действуют стероиды. А если и действуют, то не лучшим образом…

Вовчику не испортила настроения даже болтовня старой цыганки, которая, возможно, вывела бы из равновесия более впечатлительного и суеверного человека. Ему приходилось видеть мертвецов с амулетами и всеми признаками настоящих «счастливчиков» на посиневших телах. Он не верил в знамения, в судьбу, в бога, в дьявола, в государство, в переселение душ, в правосудие, в рыночную экономику, а также в теорию вероятности. Он считал, что, играя, например, в «русскую рулетку», всегда можно подменить патроны.

* * *

Цыганку избивали менты на окраине Центрального рынка. Привычное дело — мошенничество с валютой или просто мелкая кража. Вероятно, бабка даже заслуживала профилактического пинка под зад. В другое время Вовчик равнодушно проехал бы мимо. Глупо ссориться с милицией. Но для отъезжающего навсегда, как и для неизлечимо больных, некоторые условности теряют силу. Менты оказались рослыми и здоровыми, и все же это были обыкновенные патрульные быки, вдобавок нездешние и малость туповатые. В противном случае они не связывались бы с цыганами…

Вовчик вылез из своего только что вымытого черного «ровера» и не спеша направился к ним, наблюдая, как тяжелые ботинки пачкают многочисленные цветастые юбки. Звон монист разносился на полквартала. С ментами он не стал разговаривать. Одному хватило удара ребром ладони по горлу; второго пришлось ударить трижды, в том числе разок ногой по шарикам. Зато теперь Вовчик мог сказать, что внес свой вклад в борьбу с демографической катастрофой.

Старуха оказалась крепче, чем он думал. Она поднялась самостоятельно. Струйка крови, текущая из уголка рта, была почти не видна на дубленой коже. Старуха не благодарила Вовчика, но он и не рассчитывал на благодарность. Она только смотрела на него долго и внимательно, и что-то менялось в ее черных, как сгнившие вишни, глазах.

Вовчик повернулся, чтобы уйти. Патрульные, лежащие без сознания, были не лучшим обществом для человека его «профессии».

— Еще до утра ты встретишься со смертью, — сказала цыганка ему вслед.

Вовчик ухмыльнулся. Он сам частенько бывал вестником смерти. И все же на мгновение он пожалел о том, что вмешался.

* * *

Зато теперь все было забыто. Он предвкушал новый матч, крепко сжимая руль своего трехсотсильного рысака-вездехода. И это будет посерьезнее регби. Совсем другие ставки. Если агент, устроивший ему билет в один конец, не обманул, на кон поставлена жизнь. Если же обманул и обратный путь существует, Вовчик знал, что сделает с этим скользким хмырем. И тот, похоже, знал тоже.

Организм усиленно вырабатывал адреналин. Впервые за многие годы, слившиеся в багрово-серую полосу, впереди маячила полная неизвестность. Все остальное Вовчик уже перепробовал — карты, рулетку, шлюх дорогих и подешевле, бои без правил, охоту, ремесло палача, наемника, телохранителя и даже роль «хорошего парня». Последнее занятие оказалось довольно увлекательным, но в конце концов и оно стало все больше напоминать скучную, бессмысленную, неблагодарную и до отвращения предсказуемую работу. Женщины, которых он охранял и спасал от верной гибели, становились его любовницами, а затем изменяли ему с хлыщами «своего круга» или полными ничтожествами. Щедрые пожертвования детским домам и церквям, которые он делал в припадке человеколюбия, разворовывались; у других «хороших ребят» была короткая память, а преданность всегда имела денежный эквивалент.

Вовчик не то чтобы разочаровался (он лишился иллюзий одновременно с девственностью, и это произошло довольно рано — когда ему было лет четырнадцать), однако заподозрил, что игра на поле жизни идет не по правилам — в одни ворота. Кто-то сильно мухлевал там, наверху, и Вовчику это не нравилось.

После тяжелой травмы колена на спортивной карьере можно было ставить крест. Он решил взять тайм-аут и поработать вышибалой в одном из местных кабаков. Его заметили посещавшие кабак большие люди и предложили более достойную работу. Вовчик отдавал себе отчет в том, что выход из нового бизнеса — только вперед ногами, но его засосало всерьез и надолго. Да и бесплатная жратва не росла на деревьях. Ему пришлось работать в поте лица, добывая хлеб свой, а заодно икру и масло, а потом легавые упали на хвост и больше уже не слезали, подобравшись к самому лоснящемуся загривку.

Он стал лишним, опасным для хозяев и оказался между двух огней. У Вовчика, конечно, был выбор — вроде того, который предлагают смертникам. Или сдохни, или живи остаток своих дней в клетке. Но и в клетке тебя рано или поздно поставят на нож или подсадят на иглу. Конечный результат одинаков…

Он предпочел третий вариант. И вот теперь он был свободным в закрытой зоне. И будто заново родился. Ни одну из своих любовниц он не взял с собой. Принципиально. Даже Элку — самую жадную и веселую. Вовчик летел к новой жизни, бросив все барахло в прошлом. Все, кроме черного «ровера».

Слева пылал закат. Вдоль дороги медленно текла река. Лучи заходящего солнца окрашивали воду в цвет крови. В этом узком и извилистом мистическом зеркале ничто не отражалось, ничего нельзя было разглядеть. Вовчик и не пытался. Он знал только, что красный закат предвещает ветреный день, но даже к этой примете относился скептически. Справа сливалась с горизонтом черная полоса леса. Пустыри по обе стороны дороги заросли бурьяном.

Через десять минут Вовчик включил фары. Впереди что-то сверкнуло чистым никелем. Он думал, мотоцикл или автомобиль. Возможно, первое испытание на пути Вовчика Свободного. Или милицейский пост? Что ж, значит, он выбросил бабки на ветер. О бабках он никогда не жалел. А вот кое-кому придется пожалеть о своем утраченном здоровье. В случае, если его подставили, Вовчик собирался идти до конца. Прежде чем его возьмут, он успеет разобраться со всеми виноватыми. И главным орудием будет ржавый, тупой, зазубренный нож…

Он проверил пушку и приготовился к худшему. Оказалось — ложная тревога, и Вовчик расслабился. Подъехав поближе, он разглядел гибрид автоматического шлагбаума и игрового автомата, водруженного прямо на развилке. Сверху перекресток напоминал куриную лапку. Асфальт заканчивался в этом месте. Отсюда начиналась гораздо более узкая грунтовая дорога. Две другие уводили куда-то в стороны.

Самое забавное, что игровой автомат работал, несмотря на видимое отсутствие электрического кабеля. У Вовчика был кое-какой опыт. Например, он знал, что проблему нельзя «объехать» — это означало бы только, что проблема останется за спиной. Подставлять под удар спину не любит никто. Впрочем, наличие автомата вряд ли можно было считать проблемой, если только эта штука не заминирована.

Вовчик притормозил перед шлагбаумом и вышел из машины. Глубокие рвы по обе стороны дороги были серьезным препятствием даже для «ровера». Проще заплатить, хотя дорога по ту сторону шлагбаума казалась на редкость дерьмовой. Вовчику предлагалось сыграть по местным правилам; он не возражал. Конечно, правила не будут справедливее, чем везде, но высшая справедливость — это для бабушек, читающих Евангелия.

Однорукий бандит дешево подмигивал в лучах фар. Обычный автомат, если не считать рисунков на барабанах. Рисунки были какие-то странные: солнечные диски, полумесяцы, рыбы, ладони, короны, виселицы, мечи, жуки, глаза, пентакли… Вовчик не разбирался во всей этой хрени, предназначенной для пугливых дегенератов, не умевших себя защитить. Вовчик умел. Он сунул монеты в приемную щель на блоке управления шлагбаумом. Внутри что-то щелкнуло; полосатая балка медленно поползла вверх.

В ту же секунду барабаны игрового автомата пришли в движение. Они вертелись с приятным свистом, как хорошо смазанный механизм. Разноцветные лампочки весело замигали. Потом свист прекратился. Барабаны остановились. Раздался звук, который тоже не назовешь неприятным, хотя он и не ласкал слух. Это был звон посыпавшихся в лоток монет. Когда металлический дождь иссяк, получилась внушительная кучка. Монеты были новенькие, серебристо-белые и ярко блестели.

Вовчик хмыкнул и взял одну из них. Монета (или жетон) была необычной. На одной стороне выбита римская единица, на другой — пересекающиеся косточки. Серебро — металл благородный, а свои призовые Вовчик всегда забирал из принципа — даже тогда, когда трудно было унести и деньги, и ноги. Сейчас не возникало проблем ни с тем ни с другим. Он ссыпал монеты в дорожную сумку и бросил ее на заднее сиденье. Автомат перестал для него существовать. Он проехал перекресток, даже не обратив внимания на то, чем закончилась раскрутка.

На барабанах выскочили три креста. Три простых черных крестика на белом фоне.

* * *

Он въехал на грунтовку, трясясь на ухабах, и тут оказалось, что ему вежливо намекают на то, какой маршрут является предпочтительным. На боковых дорогах прямо из грунта торчали черные козьи ноги. Вовчик мог бы поклясться, что еще минуту назад никаких ног не было. Ряды козьих конечностей создавали хоть и эфемерное, но все же заграждение. Остроконечные копытца чем-то напоминали известный знак — кулачок с отставленным средним пальцем. В любом случае Вовчик был в гостях, а он знал, как надо вести себя в гостях. И он поехал прямо.

Дорога была неровная, но не разбитая. Колея совсем неглубокая, из чего Вовчик заключил, что здесь проезжает не больше одной машины в день. О грузовиках и говорить нечего… Между тем о светлом времени суток остались одни воспоминания. Наступила ночь. На востоке всплыла луна цвета насыщенного лимонного сока. Когда Вовчик, равнодушный к красотам природы, наконец удосужился бросить взгляд на ночное светило, то обнаружил, что с лунным диском творится какая-то чертовщина. В его центре появился череп — совсем маленький и все же хорошо различимый. Теперь луна стала похожа на монету с изображением головы монарха. Только монарх правил не на земле, а этажом ниже.

Вовчика это не впечатлило — как и все, что не представляло непосредственной опасности. Разрисуйте хоть все небо скелетами и распишите матерными словами — ему будет до лампочки, пока кто-нибудь из плоти и крови не явится по его душу…

Он продолжал давить на газ и вскоре почувствовал, что проголодался. С одной стороны, хорошо, что зона так тиха и безлюдна; с другой — Вовчик не собирался отказываться от своих привычек и достижений цивилизации вроде ресторанов, мотелей, а также маленьких удобств — например, горячей ванны или возможности взять проститутку в любое время дня и ночи.

Река исчезла из виду; лес подступил к дороге с обеих сторон. Вовчик включил приемник и перепробовал все диапазоны. В эфире не было ничего, кроме атмосферных помех. Даже на средних волнах. Конечно, все это казалось странным, однако Вовчик не был обеспокоен. Ему приходилось ночевать и в гораздо менее комфортных условиях. (Как-то раз он даже провел «ночь перед казнью» и не приобрел к утру ни одного седого волоса. Потом его освободили, и его безразличие произвело впечатление на кое-кого. Тогда Вовчик еще набирал очки в свою пользу.) В багажном отделении «ровера» лежало все необходимое для выживания в экстремальных условиях. Четыре полные канистры внушали уверенность в том, что ножками топать не придется. А если и придется, то в самом крайнем случае.

Наконец впереди засияли огни — тусклое созвездие, брошенное в сгустившийся мрак над изломанным горизонтом. Созвездие Указующей Стрелы. Оказалось, что свет его — отраженный.

Грунтовка привела к прекрасному двухрядному шоссе, образующему с ней букву «Т». Проселочная дорога не имела продолжения. На обочине шоссе был установлен щит с бело-оранжевой «зеброй». Стрела была направлена на запад, влево от Вовчика. Само шоссе было просто идеальным, прямым, как луч зрения, и простиравшимся в бесконечность. Покрытие выглядело матовым и очень темным, словно свежекатанный асфальт.

Тут Вовчик впервые нарушил правила игры. Немного. Совсем чуть-чуть. Это даже нельзя было считать нарушением. Всего лишь фол, за который начисляются штрафные очки. Он решил проверить, сколько у него степеней свободы и как велики «зазоры». Он повернул направо, а не налево, и помчался на восток — прямо в ту черную дыру, откуда восходит солнце.

Луна с черепом поднялась еще выше и светила ярче. «Ровер» все время находился в тени черепа, будто тот был маской, надетой на объектив гигантского проектора. Другого на месте Вовчика уже пробрала бы дрожь от всех этих странностей, но он был хладнокровен, как жаба на рассвете.

Езда по пустынному шоссе доставляла истинное наслаждение. Появилась возможность разогнать «ровер» до максимальной скорости. Вскоре были слышны только гул набегающего потока и шелест покрышек. Черный рулон, похожий на иллюзорную дорогу в недрах тренажера, разматывался с немыслимой скоростью. Ни одного поворота; шоссе ни на градус не отклонялось от линии запад — восток. «Ровер» пожирал расстояние, воздух и горючее; устроившийся внутри Вовчик чувствовал себя пилотом болида, летящего прямиком в ад. Если в аду есть пиво, девочки и покер, он не возражал бы.

Впрочем, он недолго получал удовольствие. Когда слева промелькнул щит со стрелой, Вовчик ударил по тормозам, пользуясь тем, что пристегнут. Незакрепленный багаж швырнуло вперед. «Ровер» клюнул капотом, стирая покрышки. Раздался визг колодок. И все равно тормозной путь оказался слишком длинным. После остановки Вовчик врубил заднюю передачу и подъехал к указателю.

Здесь он внимательно осмотрелся. Полосатая стрела поблескивала, отражая свет фар. Лес был тих и черен, как закопченный дымоход…

Вскоре Вовчик, у которого не было проблем с самолюбием, признал свое маленькое поражение. Вправо от шоссе вела грунтовая дорога. В пыли проступали следы протекторов «ровера», которые были знакомы Вовчику лучше, чем отпечатки собственных пальцев. Каким-то невероятным образом, ни разу не повернув рулевого колеса, он возвратился в то же место, откуда выехал семнадцать минут назад.

* * *

Вовчик закурил первую за этот вечер сигарету — он берег свои легкие. Озадаченно помассировал стриженый затылок. При этом короткие волоски больно царапались.

Затем он обернулся и потрогал то, что было пристегнуто к сиденью ремнем безопасности. Он считал ЭТО своей маленькой страховкой. Вовчик воспользовался ею на всякий случай — главным образом чтобы обеспечить себе беспрепятственный проезд до закрытой зоны. У него были веские основания опасаться того, что его могут попытаться задержать.

«Страховка» не подавала признаков жизни. Раньше это была скрюченная и пожелтевшая, но еще энергичная старушонка, любимая мамаша одного из его бывших боссов. Она не торопилась на покой; ее советы и связи дорогого стоили. Вовчик похитил ее с дачи, вырубив четверых олухов-телохранителей. Мамашу звали Ида. Отчества он не помнил. У старой ведьмы хватило сил на то, чтобы отчаянно брыкаться и кусаться вставными зубами. На предплечье у Вовчика остался багровый след от ее укуса. К тому же Ида норовила запустить свои скрюченные артритом пальчики в глаза похитителя. Поэтому пришлось накачать ее снотворным.

Когда он выезжал из города, «страховка» была живой. Сейчас она показалась Вовчику чересчур холодной. Он пощупал пульс на ее запястье. Пульса не было.

Вовчик не поленился, вылез из машины, забрался на заднее сиденье и приложил ухо к узенькой груди. Слабое постукивание напоминало работу часов внутри адской машинки. Если разобраться, Ида была похуже иной бомбы. Во всяком случае, трупов на ее совести было немало.

Убедившись в том, что старуха жива, Вовчик снова плюхнулся на водительское место и включил скорость. На этот раз он не стал экспериментировать и поехал туда, куда указывала стрела. От фокусов с возвращением он был избавлен — на какое-то время. Однако неприятные сюрпризы были впереди.

* * *

Через минуту он сбил всадника. Сбил — ну и ладно, но какова хохма! Старые дружки Вовчика ржали бы до упаду. Всадник восседал на белой, костлявой и страшной кляче, которая тащилась навстречу «роверу» прямо посреди дороги. Чем-то она напомнила Вовчику одного знакомого пожилого морфиниста. Казалось, кляча вот-вот рухнет и задергает копытами в агонии. Шерсть кое-где повылезала, и обнажилась дряблая кожа. Сам всадник был похож на сосульку, примерзшую к лошадиной спине.

Вовчик не успел отреагировать. Силуэт бледного привидения возник на пустынном шоссе внезапно, выхваченный из темноты узким лучом света. (Это не значит, что кляча выскочила слева или справа. Она вообще не могла «выскочить». Вовчик подозревал, что на это простое действие у нее не хватило бы остатков здоровья: настолько вяло она перебирала копытами.) Впрочем, на его месте не успел бы отреагировать даже хоккейный вратарь экстра-класса — «ровер» мчался слишком быстро. Поэтому складывалось впечатление, что всадник вырос из-под асфальта. Поднялся, отделившись от своей густой тени, будто плоская силуэтная мишень в тире. И «ровер», летевший по осевой, не промахнулся.

Металлический снаряд врезался в клячу на скорости около двухсот километров в час. Удар получился страшным, но не для автомобиля. Вовчик ощутил только сильный толчок. Чтобы компенсировать его, достаточно было упереться руками в рулевое колесо. Он машинально опустил голову, ожидая, что при столкновении лошадь врежется в лобовое стекло, однако благодаря высоко расположенному усиленному бамперу этого не произошло. Тощую и, по-видимому, легкую клячу отбросило в сторону, а всадник вообще перелетел через крышу «ровера» по высокой дуге, как тряпичная кукла. Когда бедняга приземлился, он уже напоминал не куклу, а мешок с костями или по крайней мере манекен с раздробленным каркасом.

Вовчик скрипнул зубами и ударил по тормозам. Что ж, за удовольствие приходится расплачиваться. Это была одна из немногих абсолютных истин, которые не менялись ни во времени, ни в пространстве. В данном случае оплате подлежал исконно русский кайф от быстрой езды. Искушение бросить все как есть было велико, но не перевешивало здравого смысла. А здравый смысл и «понятия» подсказывали Вовчику, что дерьмо за собой надо убирать. Особенно на чужой территории.

В прежней жизни Вовчик умел прятать концы в воду. Или в землю. Или в бетон. Все зависело от конкретной обстановки. За то его и ценили — пока он сам не стал кандидатом в ископаемые. Угрызений совести Вовчик тем более не испытывал — нехрен ездить ночью без габаритов!

Остановившись, он посмотрел на старушку. Та мирно посапывала, спеленутая слишком просторным для нее пальто, которое заодно скрывало от посторонних глаз наручники. Хотя где они тут, посторонние глаза?.. Вовчик проверил, не притворяется ли Ида. В этом случае пришлось бы решать, что делать с неудобным свидетелем. Старуха была подлой, как последняя сука. Но она действительно спала, так что особых проблем не предвиделось. Или почти не предвиделось.

Вовчик медленно сдал назад, пока не поравнялся с лошадиным трупом, лежавшим на обочине.

Чистая работа — в том смысле, что нигде не видно крови. У лошади были сломаны ноги, а голова вывернута под неестественным углом. По крайней мере, животина быстро отмучилась. Если парень пытался добраться на ней до живодерни, то выбрал неудачное время…

Вовчик вылез из машины и придирчиво осмотрел передок «ровера». У него отлегло от сердца — нигде ни единой царапины или вмятины. Фары и подфарники целы. Только белый налет на бампере, будто… пудра или кокс. Вовчик потрогал налет пальцами — стирается легко, как сухая пыль.

Он сплюнул и направился поглядеть на человеческое тело, распластанное на шоссе в пятнадцати метрах от клячи. Он подходил осторожно, хотя после такого удара не выжил бы никто. К немалому удивлению Вовчика, и тут все было сухо. Это хорошо — не придется мыть салон, отделанный кожей… Длинный плащ, когда-то считавшийся по артикулу белым, окутал фигуру мертвеца, словно простыня. Или саван, что было ближе к делу. Только лысая голова, обращенная лицом вниз, торчала наружу из этого кокона. Голова имела «нездоровый» желто-серый цвет. Впрочем, покойнику цвет подходил как нельзя лучше.

Вовчик попинал труп носком своего дорогого и высококачественного ботинка. Это было все равно что пинать ком стекловаты. Тогда он наклонился и перевернул мертвеца на спину. Тот весил не больше, чем мамаша Ида. Череп явно пострадал при ударе, и лицо выглядело слегка перекошенным. Впечатление асимметрии усиливалось из-за застывшей на нем ухмылки. Но и при жизни лицо наверняка было отталкивающим — костяная болванка, туго обтянутая кожей, которой явно не хватало, чтобы плотно закрыть рот. Ни с того ни с сего Вовчику вдруг пришло в голову, что мертвец улыбается… благодарно и слегка иронично. Дескать, удружил ты мне, кореш!

Он затруднился бы с первого взгляда определить возраст и даже пол своей случайной жертвы. Из щели безгубого рта выпирали желтые, но большие и здоровые зубы. Белков не было видно под полуприкрытыми пергаментными веками; Вовчик отнес эту особенность на счет слабой освещенности. Приплюснутый нос чем-то напоминал свиной пятак. Бритая голова была разрисована или татуирована на манер карты звездного неба. Вовчик, в число неожиданных и небесполезных талантов которого входило умение ориентироваться по звездам, ясно различал так называемый «зимний треугольник». Он специально приподнял полу плаща, чтобы лучше рассмотреть руки. Те оказались разными, будто крабьи клешни. В скрюченной и недоразвитой левой мертвец сжимал многолезвийный армейский нож, а в большой и жилистой правой — раздавленные песочные часы. Осколки стеклянной колбы впились ему в ладонь, образуя пятна синевы, однако и в этих местах из-под кожи не просочилось ни единой капли крови.

Вовчик огляделся по сторонам. Давным-давно он не оставался наедине с ночной природой. Мир выглядел нетронутым, если не считать шоссе, разрезавшего землю пополам. Звезды сияли холодно и безразлично. Все предметы отбрасывали фиолетовые тени. Даль была беспредельной.

Вовчик впервые увидел все это сквозь призму своей относительной малости и кратковременности. На мгновение закралась дикая мысль, что он — последний Робинзон, только что по неосторожности прикончивший своего последнего Пятницу. Вовчик, который происходил из «благополучной» семьи, был в детстве начитанным мальчиком. Он, как говорится, подавал надежды.

Сейчас его похороненные юношеские мечты, кажется, начинали сбываться. Во всяком случае, антураж был вполне подходящим, а роль изгнанника-одиночки — почти романтической. Впрочем, вскоре последовало напоминание о том, что он далеко не один. А от романтики Вовчика давно излечила красивая и нежная девушка-одноклассница, в которую он был влюблен и которая заразила его триппером в пятнадцать лет.

Он достал из пачки и закурил очередную сигарету. Эта простая операция вернула его к действительности. Пора приниматься за привычную работу. Подчищать… Он завернул труп в просторный плащ и положил на заднее сиденье рядом с мирно посапывающей бабулькой. Насчет крепости ее нервишек он не беспокоился. Ида была не из тех, кто получает инфаркт, обнаружив рядом с собой покойника. Особенно если покойник не из ее клана.

Что делать с самим жмуриком, Вовчик еще не решил. Бросить его на обочине было не то чтобы аморально — скорее не совсем надежно. Такой вариант означал бы слишком много неопределенностей. Жертва ДТП? Хм… Огнестрельных и ножевых дырок нет, однако… Если начнут копать, что-нибудь рано или поздно обязательно всплывет. Поэтому лучше не рисковать. «Добраться бы до города, а там все станет ясно», — предположил Вовчик. И не ошибся.

В нужном месте он оказался очень скоро.

* * *

Двухрядное шоссе, раздвинувшее лес, оставалось идеально прямым и в западном направлении. Около одиннадцати слева по борту промелькнула бензозаправочная станция. Вовчик успел разглядеть две колонки под навесом, аккуратную закусочную, старый пикап на эстакаде возле гаража и темную решетчатую башню ветряка. Люди если и были, то где-нибудь внутри.

Ему хотелось жрать, но он не стал тормозить. Щит на выезде со станции сообщал: «До поселения 25 км». То, что поселение не имело названия, Вовчика не смущало — так же как и трупец в салоне. Жизнь приучила его не лезть в чужой монастырь со своим уставом. Единственное, что ему гарантировали в закрытой зоне, — это отсутствие легавых. Но могли и обмануть. Представить себе человеческую стаю без ментов Вовчику было, мягко говоря, трудно. Кто же тогда охраняет «овец», пока такие, как Вовчик, охотятся?!

Спустя еще пять минут лес отступил от дороги, и справа открылся вид на пустырь, декорированный хаотически разбросанными валунами, шатрами и вышками. Что-то вроде одичавшего «сада камней» посреди старого нефтезавода. Некоторые глыбы напоминали людей или ангелов, посеребренных светом луны. Потом «ровер» промчался мимо каменной арки с чугунной решеткой — абсурдных ворот, выводящих на открытую со всех сторон площадь. Это был заброшенный парк аттракционов. Ангелы превратились в дурацкие статуи сказочных героев, глыбы — в киоски, надгробия — в застывшие вагончики.

Стрелки часов подбирались к полуночи. Поселение, должно быть, совсем близко. Не таскали же они своих детишек развлекаться за тридевять земель! И действительно, навстречу уже выплывал типичный провинциальный городок, застроенный преимущественно одно-и двухэтажными домами. Но были и некоторые несоответствия. Яркое электрическое освещение, обилие рекламных щитов и вывесок наводили на мысль об автономном энергоснабжении. Если и так, то энергия пропадала даром. Улицы были безлюдны. Чем-то (возможно, огнями, не вязавшимися с патриархальным обликом) городишко напоминал Вовчику нелепый игровой автомат, торчавший на перекрестке, только этот был побольше и посложнее. Но зато и игра, вероятно, обещала куда более дорогостоящий приз.

Что заслуживало удивления, так это полное отсутствие автомобилей, а также телефонов. И ничего, хотя бы отдаленно похожего на почту. Шоссе сузилось и постепенно выродилось в проезжую часть обыкновенной улицы. Ни светофоров, ни постов. Похоже, Вовчика не обманули насчет весьма либеральных порядков. «Ровер» ворвался в город, будто камень, брошенный в застойный пруд и разогнавший по пути затхлый воздух. Но не более. Если он и потревожил кого-то из здешних обитателей, то пока это было незаметно.

Метров через триста он едва не задел колесом пьяницу, отдыхавшего прямо на дороге. Ночь была теплая, и тот мог себе это позволить. Бутылка из-под дешевого пойла валялась тут же. К немалому удивлению Вовчика, пропойца проснулся от визга тормозов и уставился на радиаторную решетку «ровера» мутными глазами. Дальше он разговаривал, глядя исключительно на нее, будто это «губастый» кусок железа, а не водитель, задавал ему вопросы.

— Эй, дед, как называется это место?

— Называется? — переспросил тот.

— Ну да. Как-то оно должно называться?!

Пьянчужка с сомнением осмотрел асфальт под собой:

— Я бы сказал, что оно… ик!.. называется лужей.

— Понятно. Гребаный философ, да? Вообще-то я имел в виду город.

— А зачем его называть? Сюда никто не пишет. А приезжают только полные кретины вроде… ик!.. меня.

— Ладно. Допустим, я тоже полный кретин и захочу когда-нибудь вернуться…

Старик расхохотался. Потом, успокоившись, хитро прищурил слезящиеся глазки и помахал пальцем перед решеткой:

— Чтобы вернуться, надо уехать… ик!.. Правильно?

— Ну, а в чем проблема?

— Твоя проблема в том, что ты не сможешь уехать отсюда, парень. Но есть еще одна… ик!.. проблема. Ба-а-альшая проблема! Скоро приедет Бледный и со всеми разберется. Так что советую тебе расслабиться и напиться напоследок. Слушай… ик!.. дай денег! — попросил он безо всякого перехода.

— Проваливай, — сказал Вовчик сквозь зубы, поднимая стекло и включая скорость.

* * *

Вскоре он подрулил к заведению, где, судя по вывеске, можно было выпить, а заодно покатать шары. Бильярд он уважал. Игра для мужиков с мозгами, твердыми руками и крепкими ногами. А значит, и с крутыми яйцами.

Едва он вырубил двигатель, как запищал его мобильник. Вовчик хмыкнул и пару секунд соображал, что это означает — «огромную зону охвата», как на рекламе с облапанной женской жопой, или очередной местный прикол вроде заколдованного шоссе.

Он поднес трубку к уху, не произнося ни слова. Некоторое время слушал гробовую тишину. Потом низкий и явно измененный голос произнес:

— Ты покойник, Вовчик.

Хихикнула женщина.

Отбой.

Вовчик сунул мобильник в карман и достал сигарету. С его лица не сходила кривая ухмылка, не обещавшая шутнику ничего хорошего. Странный звонок. Особенно если знаешь, что дурацкое «хи-хи» принадлежит Иде, является частью ее имиджа и нередко вводит в заблуждение тех, кто склонен к поспешным выводам.

План на случай ловушки созрел почти мгновенно. Вовчик взвесил все «за» и «против» и подвел баланс. Труп в машине связал бы руки кому угодно, но не здесь, где все можно взять силой и нахрапом. Дальше он действовал с учетом наименее благоприятного варианта.

Обе пушки в пружинных зажимах, укрепленных на пояснице, были практически незаметны под хорошо скроенным просторным пиджаком. Мягкая ткань почти не стесняла движений и заодно маскировала напряжение мышц. Стволы располагались параллельно позвоночнику. Плечевой пояс оставался нестесненным — поэтому Вовчик предпочитал именно такой способ ношения оружия. Ничто не мешало ему свободно двигаться во время рукопашной или вождения. Превратности профессии приучили его к тому, что иногда все зависит от самых незначительных преимуществ. А фраеров губят нелепые случайности.

Противоугонного устройства в «ровере» не было. Вовчик хотел бы видеть идиота, который угонит его тачку. Пацаны нашли и наказали бы ублюдка в течение двенадцати часов. «Но здесь — другое дело, так что без понтов!» — напомнил он себе и распахнул тяжелую дверь, на которую падали отблески неонового света от сиявшего в ночи слова «Дуплет».

Вышибалы на входе не было, хотя бар оказался большим и хорошо оборудованным — особенно для такого захолустья. Мерцающая гора бутылок по ту сторону стойки отдаленно напоминала макет горной гряды. Справа, на небольшом возвышении, располагались в ряд три бильярдных стола под прямоугольными зелеными абажурами. Играющих не было. В глубине виднелся подиум с подсветкой (чего-то там не хватало — наверное, все-таки девочек, занимающихся художественной гимнастикой топлесс). Звучала музыка — оптимальная по громкости и качеству. Она создавала мягкий звуковой фон и не более.

Вовчику всегда нравились такие пристойные спокойные места, где можно расслабиться и отдохнуть от трудов неправедных. А также праведных — они куда утомительнее… Правда, это заведение было что-то уж чересчур тихим. На немногочисленных физиономиях, с вялым подобием интереса повернувшихся в сторону вновь прибывшего, лежали одинаковые печати обреченности, которые не спутаешь ни с чем — даже с глубоким горем. Всякое горе рассасывается со временем, а тут в каждом глазу зияло по провалу, оканчивающемуся мертвым тупиком. Вовчик как специалист хорошо разбирался в этих нюансах. Уж кто-то, а он насмотрелся на своем веку на жертв и приговоренных.

Но какого черта? Если это бар для смертников, повесьте соответствующее объявление! Его тошнило от постных рож. Не менее странным казалось то, что обыватели равнодушно отворачивались, едва скользнув по нему взглядом. Обычно его появление привлекало излишнее внимание, и с этим приходилось бороться.

И тут Вовчика осенило: неизлечимо больные! Вот кого собирали в этом городке, оплачивая им последние деньки и ночки. Тогда становилось ясно, почему эти кролики соглашались быть живыми мишенями в тире. Им уже нечего терять. А страховку для родных и близких заработать можно.

Итак, городок — огромный хоспис, куда сплавляют негодный материал. В этом случае кто выдал Вовчику путевочку? Что, если бывшие хозяева? Следовало отдать им должное — чувство юмора у них отменное. Посмотрим только, кто будет смеяться последним. В предстоящей игре Вовчик проигрывать не собирался.

Он двинулся к стойке, на ходу навешивая ярлыки: шлюха, игрок, лопух, темная лошадка, задроченный муж, неудачник, дойная корова, рогоносец, бухгалтер. Он редко ошибался — там, на «большой земле». Здесь все могло быть с точностью до наоборот.

Вовчик рулил прямо на черный «кис-кис», зная по опыту, что бармены способны быстро и точно ввести в курс дела. Однако этот кадр напоминал кусок мяса, подвергнутый глубокому замораживанию и запакованный в красивый костюм. Глаза неподвижно смотрели сквозь клиента. Злые и твердые на вид губы были склеены слюной. Волосы мышиного цвета закреплены лаком. И только белые пальцы порхали, хватая сияющие стаканы и перетирая их хрустящим полотенцем. Чувствовалось, что бармен делает это только для того, чтобы занять руки. Малый явно потерял интерес к профессии, да и к выручке, хотя еще сохранял внешний лоск и особый шик — просто по многолетней привычке.

Едва задница Вовчика успела соприкоснуться с поверхностью табурета, как по стойке к нему скользнула пепельница и остановилась в пятнадцати сантиметрах от края. Вот что значит школа! Он стряхнул в нее пепел и сделал жест, известный каждому в его родном городе. Жест обозначал марку и количество жидкости.

Человек со стеклянными глазами, взгляд которых был направлен в никуда, понял его прекрасно. Вовчик отхлебнул из придвинутого бокала и поздравил себя с благополучным прибытием. Ему нравилось это заведение. По крайней мере выпивка оказалась отличной. Что же касается траура, причин могло быть множество — сгорел детский сад или скончался всеобщий любимец-мэр.

— Как проехать к мотелю? — вежливо осведомился Вовчик, выбирая взглядом столик, желательно с одинокой дамочкой в комплекте. Он был единственным посетителем «Дуплета», торчавшим у стойки, как лайнер у пирса, — самая неудобная позиция для изучения обстановки.

— Мотеля нет, — буркнул бармен безжизненным голосом.

— А что есть? — Вовчику послышалось что-то знакомое, почти родное. Таким тоном с ним разговаривали в тех местах, где отказывались платить по долгам. Вначале. Но в конце концов расплачиваться приходилось всем. Будь он у себя «дома», уже плюхнул бы бармена мордой об стойку и слегка повозил бы. Вместо полотенца. Для оживления беседы.

— Есть один семейный пансион, но там давно не берут постояльцев, — нехотя объяснил отморозок. — А теперь тем более… Здесь нечасто бывают гости, — добавил он будто в оправдание.

Вовчик погрозил ему пальцем.

— Ты что-то путаешь, приятель!

Он уже подсчитал, что за последнее время около сотни человек получили билеты в один конец. Конечно, это были не самые тихие люди и кого-то из этой публики могли убить. Но если хотя бы половина из них выжила, они поставили бы город на уши. А отсутствие мотеля вообще казалось Вовчику абсурдом. Впрочем, даже если это правда, он знал, что делать. Найти бабу на одну или несколько ночей никогда не составляло для него труда. Он надеялся, что в машине спать не придется. Про Иду и дохляка он как-то забыл.

— Мы открыты круглосуточно, — намекнул бармен без энтузиазма.

— Уж не думаешь ли ты, что я буду до утра пялиться на твою рожу? — задал Вовчик резонный вопрос самым спокойным тоном. Теперь он улыбался, и в его улыбке было что-то безжалостное. Маленькие загадки этого городка не то чтобы раздражали его, но вызывали понятное желание расставить по местам все и всех.

В ответ бармен равнодушно пожал плечами. Похоже, его ничто не задевало. И причина этому — отнюдь не самообладание. Вовчик бросил на стойку смятую купюру, не задумываясь, в ходу ли здесь такие деньги.

— До утра — это не так уж долго, — сказал бармен сквозь зубы, аккуратно отсчитывая сдачу. Вот что добило Вовчика. Гнилой базар и особенно сдача, которую ему отсчитали с его полтинника, будто какому-то мелочному лоху! Он никогда не видел и не слышал, чтобы болван, стоящий на разливе, позволял себе так много. Он мог бы достать пушку и заставить недоноска трепыхаться, моля о пощаде. Но, во-первых, Вовчик находился в благодушном настроении, а во-вторых, еще не выяснил расстановки сил. Кому-то же принадлежала эта лавочка!

— Когда начинается шоу? — Он повел мощным подбородком в сторону подиума.

Тут бармен впервые сфокусировал на нем отрешенный взгляд и неожиданно улыбнулся — не от радости, а просто потому, что настала его очередь. Эта улыбка напоминала оскал черепа.

— Утром, — сказал он сиплым голосом. — Шоу будет незабываемым. Это я вам гарантирую.

* * *

В половине третьего Вовчик решил свалить из «Дуплета» и найти себе компанию. Например, веселую вдовушку. Однако глубокой ночью в провинции это казалось абсолютно утопичным. Вовчик слыл реалистом. В баре не подвернулось ничего подходящего. И что интересно: шалав был полный набор — от малолеток до «ягодок опять», — но все какие-то… раскаявшиеся. И непременно в сопровождении местных лабухов.

Хрусты карманы распирают, а он один, как монах, — комедия! Вовчик еще не настолько оборзел и оголодал, чтобы поднимать шум из-за телки. Единственная свободная баба была страшна как смертный грех. Он скорее трахнул бы Иду… А что? Взять и проучить старушку! Только ведь получится не наука, а подарочек жизни. Вот тебе, выкуси, старая стерва!..

Снаружи его ожидал первый неприятный сюрприз. Кто-то изуродовал дверцу «ровера», выцарапав на ней гвоздем «Демон, прочь!». Вовчик не стал нервничать, тем более палить по витринам, хотя очень хотелось. Аж руки чесались. Он знал, что задержится здесь и обязательно найдет борзописца. И тогда тот оплатит ремонт с процентами.

Вовчик огляделся. Ряды сверкающих пятен тянулись в обе стороны. Луны, помеченной черепом, не было видно из-за крыш. Ее бледное свечение с успехом заменили уличные огни. Кроме всего прочего, это был городок редкостных чистоплюев. На тротуарах — ни единого окурка. Чудовищные по своему уродству урны в виде пингвинов с распахнутыми клювами торчали через каждые двадцать-тридцать шагов.

Чуть ли не впервые в жизни Вовчик поймал себя на иррациональном ощущении погруженности в безвременный вялотекущий кошмар. Куда ни направишься — всюду ночь, отодвинутая за границу света и тьмы, и глубокое человеческое молчание по ту сторону дыхания и бессмысленной речи. Впрочем, он был слишком большим оптимистом, чтобы лелеять подобные эмоции. Вовчик решил положиться на случай и покатил вниз по улице.

Некоторое время ничего не менялось, за исключением вывесок, рекламных щитов и контуров зданий. Город напоминал дохлого червя — сегменты кварталов были нанизаны на парализованный нерв главной улицы. Чертовски длинный нерв…

Прямая прерывалась пятном центральной и единственной площади. Огромная пустая поляна, мощенная булыжником. Возле мэрии никто не дежурил. На флагштоке болтался флаг. В темноте и при полном безветрии его цвета и рисунок не подлежали определению. Зато двери противостоящей церкви были широко распахнуты; оттуда пробивались лучи теплого золотистого оттенка, образуя зыбкую корону. «Ровер» съехал с брусчатки, на которой ощущалось что-то вроде мелкой дрожи, и площадь осталась позади.

— Куда ты завез меня, паскуда?! — рявкнул знакомый голос.

Вовчик обладал отменными нервами и даже не вздрогнул, хотя старческий скрип раздался возле самого уха. Он демонстративно сунул в это ухо мизинец, на котором тускло поблескивала яшма, и поковырял в раковине, спрыснутой дорогим одеколоном… Хорошо, что Ида сразу не воткнула свои ногти ему в глаза — наверное, просто ждала, когда «ровер» остановится. Старая тварь, а жить тоже хочет!

Он притормозил и обернулся. Мамаше почти удалось высвободить правую руку. Он ее недооценил. Она быстро смекнула, что и как, а запястья у Иды были тоньше, чем у десятилетнего ребенка.

— Что, хочешь погулять? — спросил он, думая о том, что страховка ему, наверное, больше не понадобится.

Против ожидания Ида не ругалась. Она даже пожалела его:

— Ты же был умным мальчиком…

— Поэтому решил сменить климат.

— …Умер бы тихонько, — продолжала мамаша невозмутимо. — Больно не было бы, клянусь. А так всем хлопоты. Тебя достанут, родной. И раньше, чем ты думаешь.

— Это вряд ли.

— Слушай, убрал бы ты жмурика, а? От него воняет.

— Не может быть. Он совсем свежий. Свежее, чем ты думаешь.

Вовчик посмотрел в зеркало заднего вида. В двадцати шагах позади «ровера» сидела собака грязно-белой масти. В зрачках тлели красные точки — скорее всего, отражения габаритных огней автомобиля. Справа от дороги тянулся глухой кирпичный забор; слева находился «Салон ритуальных услуг». Вовчик улыбнулся при мысли о том, что случится, завались он туда с покойником (или с двумя). Возможно, будет весело, но экспериментировать не стоило.

— Чего лыбишься? — спросила Ида подозрительно. Он понял, что, хотя старуха неплохо держится, ей все же не по себе. Это было написано на ее сморщенном лобике. Она гадала, что он сделает с ней в следующую минуту. Ида знала правила, но Вовчик снова обманул ее ожидания.

Он перегнулся через спинку, расстегнул наручники и открыл дверцу.

— Катись.

— Я тебе лично яйца отрежу и заспиртую на память, — пообещала Ида, неуклюже выбираясь на дорогу. Ее затекшие ноги дрожали. Похоже, она все еще не верила в освобождение и опасалась пули в затылок. Правила действительно предписывали убрать бабульку и зарыть поглубже, однако Вовчик подозревал, что с некоторых пор правила сильно изменились. Здесь Ида представляла для него не большую угрозу, чем бродячая собака, а жизнь старухи, абсолютно беспомощной без ее «мальчиков», стоила еще меньше. Кстати, никакого запаха, кроме аромата кожаных чехлов, он не почуял.

Вовчик включил передачу и медленно поехал дальше, наблюдая за тем, как растворяется в полутьме силуэт Иды. Мамаша торопилась слинять, пока он не передумал. Белый пес, наоборот, потрусил за «ровером». Он не приближался, но оставался в пределах видимости.

Похоже, бармен не обманул. В городе не было ни гостиниц, ни мотелей. Более того — Вовчик не видел гаражей или заправочных станций. Так что за бензином придется ехать на ту единственную, которую он встретил по пути сюда. И до сих пор — ни одной припаркованной или движущейся тачки. Может, тут живут одни «зеленые»? Не надышатся перед смертью чистым воздухом. Впрочем, было не похоже, что все обреченные вернулись к природе.

Он устал. Это не значит, что в случае необходимости он не продержался бы еще пару суток без сна. Но он хотел быть в форме, когда начнется игра. А может, игра УЖЕ началась? От этой мысли становилось как-то не по себе. Дождаться бы утра. С местными обычаями лучше знакомиться при дневном свете…

Смирившись с тем, что придется спать в машине, Вовчик выбирал место для стоянки. Даже с этим возникли проблемы. Втиснуться на узкий тротуар удавалось только правыми колесами, что создавало дополнительные неудобства… Небольшая площадка перед каким-то кафе наконец показалась Вовчику подходящей. Днем здесь, наверное, расставляли столики, которые сейчас пылились под полотняным навесом вместе с перевернутыми пластиковыми стульями.

Вовчик развернул «ровер» капотом к дороге и выключил фары. На стеклянной витрине, оказавшейся слева, можно было прочесть: «Кафе-кондитерская „Сладкая Люся“». Закрывая глаза, Вовчик попытался представить себе эту Люсю. Напрасное занятие; очень скоро он узрел ее во плоти.

* * *

Что-то глухо стукнуло в боковое стекло. Реакция засыпающего Вовчика была мгновенной. Он отклонился, убирая голову с линии возможного удара; рука метнулась за пушкой и остановилась на полпути.

По ту сторону стекла возникла розовая фигура. Ее можно было принять за привидение, но только спросонья. «Сладкая и вдобавок пышная», — подумал Вовчик, с удовольствием разглядывая рыхлые телеса и лицо, похожее на ком теста с отверстиями, проделанными штопором. Что поделаешь, он западал на мясистых баб.

Нелепые голубоватые букли, венчавшие голову, выглядели как плохой парик, хотя волосы были настоящими. Ночная рубашка почти не скрывала монументальных форм. Два пухлых кулака забарабанили по стеклу.

Вовчик вполне мог представить себе подобный персонаж — например, где-нибудь на тонущей посудине во время шторма, когда одна из пассажирок вдруг обнаруживает, что от борта отвалила последняя шлюпка, в которой ей не хватило места, — но, уж конечно, не глубокой ночью в сонном захудалом городке.

— Откройте! — умоляла «сладкая», растекшись грудью по лобовому стеклу. Еще немного — и она влезла бы на крышку капота. У Вовчика были веские основания полагать, что крышка прогнется. «Ровер» ощутимо покачивался на рессорах. «Танк, а не баба», — вяло заключил Вовчик, проклиная это место, где не нашлось самого элементарного — кроватки в тихой комнатке для одного тихого уставшего человечка.

— Помогите! Откройте!.. — вопила Люська, разевая рот по ту сторону стекла, как аквариумная рыба. — Прошу вас! Скорее! Еще не поздно…

Вовчик не столько слышал эти назойливые заклинания, сколько читал по губам. Вскоре ему наскучило. Он зевнул и потянулся так, что хрустнули суставы. Потом включил CD-чейнджер. Он терпеливо ждал, когда толстуха отлипнет от его машины. По-хорошему. Если же нет, Вовчик собирался отучить ее от дурных привычек и вылечить от бессонницы.

Но тут позади «сладкой» появился плюгавенький мужичок — тоже в исподнем, зато вооруженный черенком от лопаты. Не иначе как Люськин супруг. Он подкрался, размахнулся и без предупреждения перетянул свою благоверную поперек спины. Рыхлое лицо исчезло; осталась только огромная распахнутая глотка, в которой можно было разглядеть гланды.

Вовчик снова наслаждался, вкушая немое кино. В полутьме кино было почти черно-белым. Вместо тапера лабал какой-то джазовый клоун, которого Вовчик обычно включал во время долгих ночных перегонов, чтобы не заснуть.

А мужичонка, похоже, совсем слетел с рельсов. Черенок замелькал с чудовищной частотой. Люська сползла куда-то вниз, оставив на стекле темные следы.

Вовчик ненавидел, когда пачкали его машину. Тем более кровью. Тем более что тут не было автомоек.

Он с трудом распахнул дверцу — для этого пришлось отодвинуть стодвадцатикилограммовую тушу в сторону. Мужик был в исступлении и не обращал на него ни малейшего внимания. Черенок врезáлся в мясо, издавая забавные глухие шлепки. Люська громко и очень эротично стонала. От тяжких телесных повреждений ее надежно защищал толстый жировой слой. Но если тесто может посинеть, это был тот самый случай.

— Я тебе покажу, как убегать, сука! — приговаривал экзекутор, рыча от удовлетворения. — Я тебе покажу «спасение»! Я тебе покажу «еще не поздно»! Прикончу, падла! Все равно недолго осталось!..

— Слушай, мужик, может, хватит? — сказал Вовчик, с отвращением глядя на поцарапанную, а теперь еще и испачканную дверцу. Смазанные отпечатки Люськиных ладоней тянулись до самого низа.

Драчун сделал паузу и навел на него налитые кровью глазки. Вероятно, он впервые воспринял Вовчика в качестве фрагмента объективной реальности. Затем он пнул «сладкую» ногой.

— Ой! — сказала Люська. И оргазмически застонала: — О-о-о!..

— Это ведь мое! — сказал мужик. — Что хочу, то и делаю.

Возразить было нечего. Вовчик и сам придерживался подобных принципов. Собственность надо чтить — иначе во что превратится этот и без того испорченный люмпенами мир?..

Снизу раздался какой-то хлюпающий звук. Бродячий пес слизывал кровь с асфальта, подбираясь к Люськиной голове.

— А ну забери свою шавку! — с угрозой сказал мужик, подготавливая черенок, который он держал, как городошную биту. Без этой деревяшки он был бы для Вовчика смехотворным противником. Но и так не представлял собой ничего серьезного.

Пес поднял голову, будто понял, что речь идет о нем. Он пристально уставился на Вовчика. Его зрачки и теперь оставались красными, словно тлеющие уголья, хотя отражаться в них было вроде нечему. Когда Вовчик обратил внимание на розовый нос и цвет внутренних частей стоячих ушей, ему стало ясно, что перед ним альбинос. Если таковые вообще встречаются среди собачьего племени. «Впрочем, луну с черепом тебе тоже не покажут ни в одном планетарии»…

Пес пялился на Вовчика неотрывно, как будто ждал от него каких-то действий. Или приказа. Или искал защиты. Или одобрения… Не дождавшись, он снова пригнул голову и слизнул кровь с губ женщины.

Люська поморщилась, будто ей поднесли под нос склянку с нашатырем, а мужик с истошным криком «Ах ты, б…!» замахнулся для удара, который вполне мог раздробить собачий череп…

Внезапно и у него возникла проблема. Проблема состояла в том, что черенок, описавший широкую дугу, задел по пути злосчастный «ровер». На крыле появилась длинная уродливая вмятина.

Этого Вовчик, чтивший свою собственность превыше любой другой, уже не вынес. Его реакция была мгновенной, как будто внутри кто-то отпустил заведенную пружину. На несколько секунд он позволил себе потерять контроль.

За это короткое время он успел сломать плюгавому руку, вытащить пистолет и привести рукоятку в соприкосновение с его же левой височной областью. Соприкосновение получилось чуть более сильным, чем надо. Мужик дернулся, хрюкнул, обмяк, потемнел и рухнул рядом со своей половиной. И сделался неподвижен.

Вот тут-то Вовчик понял — с трупами выходит явный перебор. Как в черной комедии. Со стороны смешно, но он-то не видик смотрит!

Из города придется убираться. Чем раньше, тем лучше. Прямо сейчас? Точно! А ведь он искренне хотел узнать, что это такое — заслуженно спокойная жизнь мирного обеспеченного пенсионера. Да, видать, не судьба! Игра получается дурацкая. Вместо противника — унылые кретины. Вместо обещанной призовой охоты на двуногую дичь — сплошные недоразумения. Каково это — иметь все, что душа пожелает, и за одну ночь превратиться в Вечного Жида? Вовчик стал противен сам себе. Раньше он не размякал; наверное, этот чертов хоспис для конченых так на него действует…

Он влез на водительское сиденье и обнаружил справа от себя прыщеватое создание, совсем недавно отпраздновавшее первую менструацию. Создание было одето в грязноватый халатик со слониками. Оно задрало босые ноги на переднюю панель и сосало «чупа-чупс».

— Ты кто такая, мать твою?! — Вовчика начало тошнить от липнувших к нему аборигенов. Ощущение того, что его вот-вот затянет новое болото и он уже по колено в дерьме, было вполне убедительным, почти физиологическим. Чуть пошевелись — и в штанах зачавкает…

— Гы, — сказало создание, демонстрируя небольшую задержку в умственном развитии — лет этак на десять — и дефекты речи. — Покатаеф, дядя? А я тебе конфефу дам.

Вовчик уже протянул руку, чтобы схватить эту недоделанную Лолиту за пучок осветленных перекисью волос и вышвырнуть вон, но потом вдруг передумал. Он решил взять девчонку с собой. Будет чем торговаться с легавыми. Теперь Вовчик почему-то был уверен, что легавые в этом городе все-таки есть. Во всяком случае, есть кто-то, надзирающий за порядком. Кто-то, кого местные до смерти боятся.

— Покатаю, — нехорошо улыбнулся он. — Перебирайся назад… к дедушке.

— Дедуфка шпит?

— Ага. Вечным сном. И ты поспи.

Он развернул «ровер» так, чтобы продолжать движение на запад. Возврата, конечно же, не было.

— Ты будеф ехать быфтро? — спросила девчонка, положив голову на колени «дедушке», завернутому в плащ.

— Быстро.

— Это хорофо. Папка фказал, фто утром мы фсе умрем.

— Ну, насчет себя твой папка угадал. А что он еще сказал?

— Фто придет… как ефо… забыла…

— Кто придет?

— Пс-с-с-с…

Девка уже засыпала, посасывая вместо карамели свой большой палец.

«Дурдом», — покачал головой Вовчик и вдавил в коврик педаль газа. Не было смысла проявлять осторожность. «Ровер» понесся по улице как пуля. Альбинос оторвался от своего теплого коктейля с одуряющим запахом и долго смотрел вслед удаляющимся красным фонарям, пока они не стали неотличимыми от его собственных зрачков. Он даже не дернулся — знал, что ему не догнать металлическое зловонное чудовище. Или знал что-то еще…

* * *

И снова была прямая лента шоссе, ныряющая в черную дыру запада, и темные поля слева и справа, заросшие сорняками, и багровеющая луна с черепом, все больше похожая на надрезанный апельсин. Однажды Вовчику показалось, будто через поле бредет кто-то — изломанная фигура во всем черном, если не считать белого воротника и белых же манжет. Какая-то нелепая шляпа скрывала лицо.

Незнакомец двигался размашистыми шагами; когда его и «ровер» разделяло минимальное расстояние, девка вдруг громко застонала во сне. Вовчик ощутил, как холодный ветер лизнул его коротко стриженный затылок — невесть откуда взявшийся ветер внутри наглухо закупоренной металлической коробки…

Существо в черном вытянуло руку и показало кулак с отставленным большим пальцем. Возможно, оно голосовало, а возможно, давало понять, что у него все классно. Или у Вовчика все классно. Или у них обоих.

Во всяком случае, Вовчик даже не сбросил скорости. Закрытая зона его достала. Глаза слипались. Вдруг оказалось, что можно с вожделением думать о такой чепухе, как чашка кофе или амфетамины. Вовчик не догадался захватить с собой термос. Он представлял себе зону чем-то вроде электрифицированного Дикого Запада, где все продается или достается сильному задаром. Подобные правила пришлись бы ему по душе. Старые первобытные правила — без этой демократической гнильцы, свидетельствующей о вырождении…

Он поклацал клавишами приемника. Весь FM-диапазон был по-прежнему пуст, как в канун изобретения радио. Музыкальная жвачка на компакт-дисках давно осточертела. Пришлось слушать шорох шин и гул набегающего потока воздуха, которые действовали лучше любой колыбельной. Несколько раз Вовчик вскидывал голову и ловил себя на том, что уже гремел бы костями в кювете, если бы дорога не была идеально прямой. О возможности столкновения со встречными автомобилями он и не вспоминал. А возникни сейчас перед бампером очередной придурок на кляче — задавил бы почти с удовольствием…

Слабые огни впереди показались раньше, чем он предполагал. На его часах было около половины четвертого. Дорогой хронометр не обманывал — и где же тогда обещанный рассвет?

Судя по небольшим размерам освещенного пространства, он подъезжал к следующему придорожному балагану. Понимание пришло вскоре. Так проявляется фотобумага: сначала видишь только пятна разной интенсивности, потом наступает момент узнавания. Хаотическая мозаика складывается во вполне определенную картинку.

С каким-то кислым привкусом во рту и туманом в мозгах Вовчик пересек городскую черту. Он УЗНАВАЛ. Придорожные столбы, заборы, витрины, дома, деревья, идиотские урны-пингвины… Все, что он видел совсем недавно, — только в зеркальном отображении. «Какого черта…» — прошептал он, чувствуя, что готов отдать очень многое за пару глотков коньяка.

Проехав мимо кафе-кондитерской «Сладкая Люся», возле которого по-прежнему лежали два тела — одно большое и рыхлое, второе маленькое и скорченное, — он остановился, заглушил двигатель и надавал себе пощечин, а потом потер уши. Кровь прилила к голове, и Вовчик начал мыслить.

Этому предшествовало несколько подготовительных операций. Он подвигал нижней челюстью, поскрипел металлокерамикой («потрясающий эффект живых зубов!») и постучал перстнями. Перстней было несколько. Их перестук оказывал на него релаксирующее и в то же время организующее воздействие. По-видимому, перстни выполняли ту же функцию, что и четки у менее высокоразвитых личностей. Вовчик, конечно, не молился, но приводил мысли в порядок.

Вскоре он поставил несколько простейших экспериментов над собой, которые доказывали со всей определенностью, что он не спит — по крайней мере в обыденном смысле слова. Ну а как насчет субъективно-идеалистических заморочек? К блужданию в дебрях различных философских систем Вовчик испытывал здоровое отвращение. Можно было подвести промежуточные итоги. Он въехал в город по той же дороге, по которой выехал полчаса назад. При этом он ни разу не сворачивал. За время его «отсутствия» правое и левое, север и юг поменялись местами. Он долго пялился на свои руки, чтобы убедиться в том, что не превратился в девочку из Зазеркалья. Эту, как ее… Алису хренову. Швейцарский хронометр по-прежнему болтался на ЛЕВОМ запястье, а на мизинец ПРАВОЙ все еще было надето кольцо с яшмой. Для полной ясности Вовчик достал из-под рубашки нательный крест и прочел выгравированную на нем надпись — как полагается, слева направо: «Спаси и сохрани!» Крест был единственной вещью, которая оставалась у него на память о матери. Сам Вовчик, конечно, не верил, что с Иисусом — даже если бы тот существовал — можно было бы так просто договориться. Иисус — это тебе не ФСБ и даже не прокуратура!..

Он посмотрел вперед через лобовое стекло. В свете фар скользили седые клочья предутреннего тумана. Белый пес казался сгустком чуть более устойчивой формы. Увидев его, Вовчик испытал необъяснимое облегчение, будто встретил земляка в чужой стране. И вместе с тем он вспомнил, что видел когда-то похожую электронно-механическую игрушку с глазами-светодиодами. Игрушка была довольно зловещей и явно не пользовалась успехом у нормальных детишек. А ненормальных всегда меньше.

Взвесив оставшиеся варианты, Вовчик направился к церкви. Девчонка сладко спала на заднем сиденье, тесно прильнув к «дедушке». Что делать с обоими, Вовчик еще не придумал. Утром решит. Для начала надо было обзавестись хоть какой-нибудь крышей — в прямом и переносном смысле. К попам он относился равнодушно, как к пацанам, не посягавшим на чужой бизнес и чужие интересы. По его мнению, попы были вполне безобидными пастухами.

* * *

Церковная дверь по-прежнему была широко распахнута. Яркий свет, бивший изнутри, освещал половину двора и часть площади. Справа от высокого крыльца съежилась какая-то совсем уж доходная бабулька.

Вовчик поставил «ровер» за церковной оградой и вошел в открытую калитку. В глубине двора находился источник, защищенный от дождя павильоном с благочестивыми рисунками, черно-белыми в сумерках. Тихо журчала освященная водичка. Купола, возносившиеся ввысь, казались бычьими сердцами в красноватом сиянии подсветки. Из церкви доносилось пение. Стройное, многоголосое и трагическое.

Когда Вовчик взошел на верхнюю ступеньку, на дверь упал бледный луч. Луч теплого, «живого» света, казавшегося почти вещественным среди холодных электрических призраков… Вовчик обернулся. С церковного крыльца восточная часть горизонта просматривалась как на ладони. Ни одно здание, дерево или даже куст не заслоняли место восхода. Возникала иллюзия, что туда ведет долгий спуск, заканчивающийся пропастью, из которой может выбраться только солнце.

Солнце действительно восходило. Новые косые лучи слегка посеребрили облака. В ту же секунду пение стихло. Вовчик услышал напряженное дыхание десятков, если не сотен людей.

«Так вот где они все!» — подумал он ошеломленно. Церковь вместо ночного клуба — подобное не снилось ему и в страшных снах. Психологии местных извращенцев он не постигал хоть убей. «Точно хоспис! — решил Вовчик. — А я сдохну здесь не от пули, а от скуки…»

Он вошел под высокие своды не перекрестившись. «Клоуна они из меня не сделают!» Электроэнергию тут действительно не экономили. Сверху свисали люстры с десятками лампочек в виде свечек. Настоящие свечки казались красноватыми светляками, роившимися возле икон. Люди сбились в плотную массу. Вовчик остановился за спинами задних, имея пространство для маневра.

Обреченные косились на него, как косились бы на любой новый предмет, возникший в поле зрения. Многие женщины были с детьми, а некоторые мужчины и не думали прятать оружие. Кстати, погремушки были так себе… Дети не спали и выглядели смертельно уставшими. На хорах застыли певчие, похожие на младший медицинский персонал, набранный из числа самых безразличных и тупых пациентов.

Из-за иконостаса появился толстый и представительный поп с окладистой бородой и огромным золотым крестом на брюхе. Глаза нового артиста горели лихорадочным огнем, будто у полководца перед решающей битвой. Гробовую тишину нарушало только однообразное шарканье его подошв да еще сверчок, издававший удивительно мирный звук. Вблизи становилось видно, что поп не слишком аккуратен. Его одеяние было кое-где побито молью и заляпано томатным соусом. А может, и не соусом.

Вовчик впервые в жизни присутствовал на проповеди. Вначале ему понравилось. Это было поучительно и цивилизованно. Суровый седовласый священник высказался не очень вразумительно, зато без слюней — будто император на сборище патрициев, погрязших в удовольствиях, но не находящих удовлетворения. И вдобавок столкнувшихся теперь с необходимостью оплатить порочное времяпровождение.

— Братья и сестры во Христе! Бледный уже близко! Все вы собрались здесь с единственной целью. Многие из вас не осознают этого, но у меня богатый опыт. Сегодня ночью я заглянул в глубину ваших душ, а утром, может быть, загляну еще глубже. Цель каждого из вас — поиск свободы. Всю жизнь вы гоняетесь за жалким призраком. Безрезультатно — потому что вы не там искали. Наш город — это место, где призрак Бледного обретает плоть. Потом призрак обретает кровь. Вы знаете, что для этого нужно — пистолет или нож. Кровоточащий призрак — уже нечто материальное. Плоть и кровь — это наши грешные тела, хрупкие и безнадежно тяжелые оболочки, в которые заключены чистые и трепетные души, по-настоящему алчущие только одного — освобождения! Путь к свободе лежит через изобильные города греха или пустыню святости. Первый путь тяжел; второй — труден неимоверно, бесконечно. Вы слишком слабы для второго пути. Впрочем, если кто-то хочет попробовать, задняя дверь моей конторы всегда открыта. Билет бесплатный, а средство от искушений обойдется любому из вас всего в сотню зеленых. Но поговорим о насущном. Бледный — воплощенное наказание. Напоминание о том, что высшая справедливость существует. Вам уже напомнили, и вам уже не забыть об этом никогда. Используйте предоставленную возможность! Грех — это прозревшая природа; беспечный путник, впервые оглянувшийся назад. До тех пор лишь демоны и волки видели его спину, а теперь он сам видит оборотней! До того он шел, а теперь ползет, придавленный к грязи грузом своих фантазий и убогой морали. Его демоны навеки с ним! Они вселяются в тех, кого он встречает по пути; оборотни меняют лица и морды, лгут и искушают бесконечно. И тогда уже все равно — двигаться по кругу или замереть в неподвижности… — (В этом месте Вовчик зевнул — ему стало скучно.) — Ничто не спасет ваши тела! Близится последний час, минута расплаты. Я знаю ваш страх и вижу среди вас невинных детей. Впустите Бога в свои сердца с такой же готовностью, с какой вы впускаете оборотней, и, может быть, спасете хотя бы души!.. Я не говорю про кучку отщепенцев, пропивающих свой последний шанс и погрязших в блуде. Они — паршивые овцы; их участь будет ужасна, и ужас будет длиться вечно… Я знаю еще кое-что. Некоторые из вас пытались сбежать. Сейчас они отводят глаза. — (Кто-кто, а Вовчик и не думал отводить глаза. Наоборот, он пристально наблюдал за попом, пытаясь поймать момент, когда на сытой морде мелькнет тень улыбки.) — Надеюсь, они поняли свою ошибку и раскаялись. Это было глупо, не правда ли? Бледный назначил встречу КАЖДОМУ из вас. ЗДЕСЬ. СЕГОДНЯ. Неужели вы, жалкие идиоты, думали, что он изменит свое решение?!

Обрюзгшая, дурно пахнувшая баба отделилась от толпы и оказалась рядом с Вовчиком. Она проворно сунула руку ему в пах и зашептала:

— Увези меня отсюда, красавчик! Они все здесь психи!..

— А те, в «Дуплете»?

— Конченые психи.

— Отвечаешь? Как насчет тебя?.. Убери руку!

— Я-то в порядке. Если не хочешь, чтобы Бледный тебя выпотрошил…

— Слушай, он начинает мне нравиться, этот ваш маньяк. В натуре. Ты его уже видела?

— Смеешься? Не теряй времени, скоро рассветет.

— Блевать от тебя хочется. Убирайся.

— Скот! Все мужики — скоты, — обреченно констатировала опустившаяся шлюшонка. — Когда я была помоложе, такие, как ты, лизали мне…

— Гонишь, подруга! Заткни пасть и топай отсюда.

Она отошла, бормоча ругательства.

В этот момент от входа потянуло дымком. Поп замолк. Все обернулись. На пороге церкви сидел пес-альбинос с красными светящимися глазами. Доска перед ним была истерта до желтизны множеством подошв. И сейчас она горела бело-голубым пламенем. Пес мог бы без труда перескочить через нее, но не делал этого. Он сидел и ждал чего-то. Или КОГО-ТО?

Какая-то женщина вскрикнула в наступившей тишине. Истерично заплакал ребенок. Раздалось характерное клацанье затвора. У кого-то сдали нервишки…

— Это собака Бледного!!! — вдруг заорал поп, тыча в белую тварь пальцем. — Бледный в городе! Готовьтесь, несчастные! Молись, проклятое племя!..

Вовчику все это показалось бы немного смешным, если бы он не был смертельно уставшим. Он все еще не догонял, почему такая орава вооруженных мужиков не может завалить какого-то Бледного, пусть даже и крутого…

Тем временем отдельные языки огня слились в сплошную полосу, а затем занялась деревянная дверь. До людей, стоявших поблизости, наконец дошло, что они могут оказаться в огненной ловушке. Толпа с воплями хлынула наружу, подхватив Вовчика, как поток подхватывает бревно. Пес мгновенно убрался из-под ног, избежав опасности затаптывания.

Вовчику пришлось поработать локтями, прежде чем его вынесло к ограде и он с трудом протиснулся через калитку. В результате он отвоевал себе кусок жизненного пространства и оказался в относительно спокойном месте.

Вопреки его ожиданиям паники не возникло. Подошвы бегущих сбили пламя; на пороге не осталось даже тлеющих углей. Дверь горела бы дольше, но под наружной деревянной панелью была стальная плита. Похоже, после того как пес убрался, огонь и так погас бы сам собой. Кто-то метнулся к источнику, принес ведро воды и плеснул на дверь. Раздалось шипение, повалил дым, который быстро рассеялся.

Возбужденные прихожане разбрелись по площади, не зная, что делать дальше. Семенящий поп выскочил из церкви последним. Он обливался потом, ежесекундно крестился и бормотал молитвы.

Эпизод был исчерпан. Пожар не состоялся. Зато снаружи всех ожидал очередной сюрприз.

* * *

Электрическое освещение разом погасло. Луна с черепом опустилась за линию горизонта. Закатилась куда-то, как потерянная монета. Только сияющая зыбкая корона надвигалась с востока, прогоняя сумерки…

Возле «ровера» торчала мамаша Ида, царапая толпу взглядом. Наверное, искала своего обидчика.

— Кретины! — завопила она, когда увидела высокую плотную фигуру. Вовчика было трудно не заметить. — Тот, кого вы ждете, не придет! Его убил вот этот ублюдок!

— Ты что, не в себе, старая? — проворчал поп. — Что ты мелешь?

— Молчи, жирный болван! — отрезала Ида. — Иди и посмотри сам. Вон там, на заднем сиденье!

Она ткнула пальцем в «ровер». Вовчик скривился. Зря все-таки не шлепнул ведьму! У нее хватило ума попытаться натравить на него местных. Впрочем, такой вариант развития событий Вовчика устраивал. Разборки — это была его стихия. «Если кто-нибудь дотронется до моей тачки, отвяжусь по полной программе!..»

Поп осторожно приблизился к машине и заглянул внутрь салона, приложив ладони к вискам. Вовчик держал паузу. «Сейчас начнется. Уложу передних, остальные сбегут. Бойцов тут нету. Одни жабы».

Неизвестно, что поп разглядел через тонированное стекло, но когда он обернулся, это был другой человек. Приговоренный к «вышке», которого внезапно помиловали за минуту до казни.

— Благодарю Тебя, Господи! — закричал он, воздев руки к небу, но глядя при этом на Вовчика с невесть откуда взявшимся исступленным обожанием. — Ты послал нам во спасение Своего слугу! На колени, заблудшее стадо! Благодарите Его за отсрочку!

— Спаситель! Спаситель! — завизжали тонкие и восторженные бабьи голоса. Большая часть собравшегося народа и впрямь бухнулась на колени. К Вовчику тянулись руки, будто он был святым, одно прикосновение к которому исцеляет от неизлечимых болезней и отменяет действие неумолимого времени. На него были направлены взгляды благодарно сиявших глаз.

Это была минута невероятной, неповторимой славы. Это было прекрасно! Впервые его обожали ИСКРЕННЕ, а не за деньги. Можно было упиваться своим неожиданным величием и даже извлечь из него какую-нибудь практическую пользу, но Вовчику не дали развернуться. Времени почти не осталось.

Пока же он с ухмылкой наблюдал за разыгрываемым спектаклем, гадая, кто настоящий режиссер и кем на самом деле является поп — аферистом или гениальным импровизатором. Однако больше всего его интересовало другое — когда же, черт подери, наконец удастся придавить подушку?!

И тут раздался металлический щелчок, услышанный далеко не всеми. Задняя дверца «ровера» приоткрылась. Из образовавшейся щели протянулась рука, по которой можно было изучать строение верхних человеческих конечностей. Потом снаружи появилось все остальное, и у попа подкосились ноги.

Из протянутой руки торчали осколки стекла. Они отбрасывали во все стороны радужные отблески, разлагая на составляющие свет утренней зари. Эти маленькие мелькающие радуги завораживали… Прямо из ладони сыпался песок — на землю, ибо колба песочных часов была раздавлена. Отсчет времени заканчивался.

Песок к песку. Пыль к пыли. Прах к праху…

* * *

Бледный вылез и потянулся так, что раздался звук, напоминающий перестук костей, которые встряхнули в стакане. При этом он улыбался.

— Классная тачка. Твоя? — спросил он у Вовчика, нацелив на того костлявый палец. Зрачков у Бледного не было (в глазницах вязко клубился мрак) и, соответственно, не было ВЗГЛЯДА в привычном смысле слова (хотя каждый из собравшихся на площади кожей и трепетной душонкой ощущал ПРИСУТСТВИЕ). Голос воскресшего урода оказался шипящим, будто вместо истлевших голосовых связок в его глотке был установлен синтезатор речи с пробитым динамиком.

Вовчик проглотил комок обильно выделившейся слюны и тупо кивнул. Слов у него не нашлось. Пока. Зато были две пушки, о чем он вспомнил очень скоро.

— Спасибо, что подбросил, — сказал Бледный. — На моей кляче хер успеешь куда-нибудь. А так даже выспался хорошенько… — Он шутливо погрозил Вовчику пальцем: — Смотри, куда едешь, родной!

На Вовчика «наезжали» нечасто. Когда такое все же случалось, он испытывал только холодную злобу. Но сейчас его посетило неизвестное ранее чувство вины. Это было настолько противоестественно, что захотелось врезать самому себе по челюсти, чтобы вернулась прежняя уверенность.

— …Дедуфка, а пофему у фебя разные руки? — раздался писклявый голосок.

Из «ровера» высунулось заспанное личико «Лолиты».

— Чтобы удобнее было косить, детка, — произнес монстр с невыразимым сарказмом и подмигнул попу, который судорожно ловил ртом воздух. Воздуха в поднебесье было полно, однако попу явно не хватало.

— Фто косить?

— Газоны. — В пробитом динамике заклокотал жуткий полумеханический смех.

Бледный отбросил сверкающие осколки колбы, переложил нож в правую, «рабочую», клешню и вытащил лезвие, испачканное чем-то коричневым.

Охреневший Вовчик почему-то был уверен, что эти пятна на металле — точно не соус. Он потянулся за своими пушками. Плохие предчувствия? О да. Осознание непоправимой ошибки? О да. И какое-то поганое бессилие, будто в кошмарном сне. И неописуемый морок. И парализующий страх… Скованные непонятным влиянием мышцы еще кое-как работали, но сам он уже окончательно поверил в то, что пушки ему не помогут…

Тонкая струйка песка, сыпавшегося из ладони Бледного, иссякла.

Время истекло.

* * *

На глазах у всей толпы Бледный начал расти, а его нож стал вытягиваться и изгибаться, превращаясь постепенно в огромную косу…

Июнь-июль 1999 г.

Латая дыру

(Из серии «Жизнь замечательных детей»)

1

Каждый человек окружен завесой. Вадик знал об этом не понаслышке. Ее первые признаки появились, когда ему было около года. По мере его развития завеса продолжала уплотняться.

Эта завеса имеет цвет, запах, вкус, бесконечную перспективу. Она соткана из субстанций различной плотности. Иногда из пустоты. Бывает, что она представляет собой вторичный продукт — «игру воображения» или сны. Но даже если человека поместить в абсолютно изолированную комнату, погрузить в ванну с водой, подогретой до соответствующей температуры, и накачать подопытного ЛСД, его завеса все равно не исчезнет. Она превратится в слой темноты между опущенными веками и глазными яблоками.

Во многих случаях завеса является причиной возникновения эмоций. Ее можно осязать, но от этого она не перестает быть тем, что отделяет человека от реальности. Рано или поздно в завесе появляется дыра. Одна, две, несколько — но чаще всего хватает и одной. Дыра принимает форму человеческого тела. Через нее входит смерть. Дыру можно заткнуть — телом подходящих размеров.

Пятилетний гражданин республики не понял бы и половины этих слов, хотя он был далеко не дурак для своего возраста. Однако, если отбросить бессмысленные интерпретации, ему было известно почти все о разнице между истинной и мнимой реальностями. Именно поэтому Вадик любил сновидения. Именно поэтому смерть оставалась для него приключением, пережитым неоднократно. Кошмары, которые снились ему по ночам, он считал воспоминаниями. Что-то там заело в голове, и неведомый механизм прокручивал их снова и снова — совсем как кассетный магнитофон в папиной машине, воспроизводивший одну и ту же музыку. И так же как записанное на магнитной пленке не наносит самой кассете ни малейшего вреда, эти «воспоминания» были для Вадика абсолютно безопасными. А со временем он даже перестал бояться.

Ему часто снился один и тот же сон — он несет домой из магазина картонную коробку с пиццей. Все очень обыденно, пока он не входит в свой подъезд. Из коробки доносятся какие-то шорохи. Где-то между вторым и третьим этажом оттуда начинают сыпаться насекомые, которые стремительно вырастают до гигантских размеров. Вадик напрасно топчет их ногами — во-первых, их слишком много, а во-вторых, самое омерзительное и кошмарное — это как раз тот хрустящий звук, который издают, лопаясь, их панцири. Потом у Вадика захватывает дух от его неприятной и безнадежной работы. В конце концов насекомые становятся огромными и пожирают мальчика — но это уже неинтересно. К тому моменту все худшее остается позади…

Следующим этапом оказалось чудовище с мельницы (почему именно мельница — Вадик не знал. Он никогда не видел настоящей мельницы). Чудовище, одетое в черное трико и похожее на гибкого человека с головой то ли крысы, то ли муравьеда, то ли вообще несуществующего зверя, охотилось за ним в темном лабиринте, усыпанном белыми зыбкими горами муки. Пересохшие доски с треском ломались под ногами, летела мучная пыль, жутко скрипели мельничные жернова, всегда остававшиеся невидимыми, мелькала тень с заостренным рылом — великолепная, как клоун из комиксов или чемпионка мира по художественной гимнастике…

Во всем этом была почти нестерпимая острота ощущений, не идущая ни в какое сравнение с безопасным прозябанием в трехкомнатной городской квартире. Вадик все больше убеждался в том, что наяву творится бесконечная бессмыслица. Череда одеваний и раздеваний, кормежек, мочеиспусканий, скучнейших хождений с мамой по магазинам; папа, пахнущий кремом после бритья; мама, тоже почему-то пахнущая кремом после бритья; люди, гладившие Вадика по голове; домашние животные, к которым он относил мух, пауков и то, что было замуровано в толще стены, отделявшей детскую комнату от гостиной. Может быть, это были происки того бородатого дяди, который живет на небе, следит за всеми повсюду и держит палец на спусковом крючке… если, конечно, верить маме? Мама вполне могла сморозить какую-нибудь глупость. Вадик понимал это — совсем неплохо для пяти лет, не правда ли?

Все изменилось после того, как он впервые увидел дыру в своей завесе — беспросветно черную, уводящую к тем временам, когда еще не существовало разлетающихся звезд, и к тем местам, которые нельзя было вообразить. Дыра представляла собой карликовый человеческий силуэт. Вероятнее всего, детский. Вадик понимал, что этот силуэт пока еще слишком мал для него. Но дыра УВЕЛИЧИВАЛАСЬ в размерах.

Вначале она казалась ему даже забавной — словно сказочная дверь, прикрывающая какой-нибудь тайный ход. Через нее можно было ускользнуть от неприятностей (многие взрослые так и делали — например, бабушка свалилась туда, не попрощавшись) — и это означало, что кто-то выиграл свою последнюю игру в прятки. Его не нашли…

Потом, когда тела коснулся леденящий сквозняк, дувший из дыры, Вадик покрылся маленькими бегающими мурашками (насекомыми?) и кое-что понял — явно слишком рано. Судьба поторопилась, но правило «взялся — ходи» действует не только в шахматах. А еще из дыры доносились какие-то звуки — то ли скрипели жернова, то ли хрустели панцири, то ли кричала девочка из детского сада, в которую он был влюблен с весны.

Паника охватила его. Она проявилась не в том, что он перестал спать по ночам или мочился в кроватку. Он не заикался и не боялся оставаться в одиночестве. Паническое состояние заключалось совсем в другом. Вадик начал лихорадочно подыскивать то, чем можно было заткнуть дыру. Но подыскав годный материал, он действовал с удивительным для ребенка спокойствием и рационализмом. Он планировал свои поступки на много дней вперед. В конце концов, у каждого была своя дыра. Он открыл это через неделю после того, как обнаружил микроскопическую тень в самом дальнем и страшном уголке своего детского мира.

2

— Вадик! — позвала мама. — Иди домой!

— Сейчас, мамочка!

— Быстро! Уже темнеет!

— Еще пять минут!

— Никаких пяти минут! Сейчас же!

С печальным вздохом он оторвался от созерцания слаженной деятельности муравьев, восстанавливавших входы в муравейник после дождя. Его завораживали эти маленькие существа. Они были трудолюбивы и беззащитны, пока не переселились в его сны. Он подолгу наблюдал за ними, пытаясь уловить момент изменения. Ничто не менялось. Завеса оставалась незыблемой, как стена, на поверхности которой двигались картинки.

…Он выпрямился и с трудом вырвал кроссовки из жидкой грязи. Ноги затекли. На том месте, где он сидел на корточках, остались глубокие следы. Потом он обвел взглядом декорацию одного и того же, повторявшегося изо дня в день и наскучившего сновидения.

Микрорайон погружался в сумерки. Бледные прямоугольники домов были усеяны желтыми сияющими квадратами. Откуда-то доносилась электронная музыка, с другой стороны — запах дыма. В двух кварталах отсюда текли автомобильные реки. Воздух был наполнен несмолкающим человеческим шепотом, в котором нельзя было разобрать ни единого слова. Множество теней, пятна черноты — но никаких признаков дыры в форме человеческого тела…

Вадик почувствовал сильный удар по копчику и едва удержался на ногах. Он никогда не боялся физической боли — во всяком случае она значила гораздо меньше, чем, например, поцелуй мертвой бабушки из вчерашнего «воспоминания», которой надоело без дела лежать в гробу, установленном на столе прямо посреди комнаты. Нижняя челюсть бабушки была подвязана платком, чтобы не отваливалась, так что поцеловать внука она могла только крепко сжатыми губами.

Она приподнялась, вцепившись пожелтевшими пальцами в края гроба, обитого красной тканью, сложила эти свои губы, похожие на двух дохлых дождевых червяков, потянулась к Вадику и выпустила ему в лицо зловонное облачко…

Тогда его тапочки тоже увязли в трясине, только трясина почему-то называлась «паркет». Некоторое время он пытался определить, что же напоминала ему субстанция, которая вырвалась изо рта бабушки. Потом до него дошло. Сквозняк, дувший из дыры в его завесе, имел то же самое происхождение, но в отличие от тошнотворных миазмов, испускаемых бабушкиным трупом, он дул постоянно.

Так вот, удар по копчику не слишком огорчил Вадика. За живое его задело совсем другое. Он не понимал, какого черта кто-то испачкал его новую джинсовую куртку. Вадик был на редкость аккуратным мальчиком. Ему нравились красивые вещи.

Обернувшись, он увидел толстяка, давно задиравшего его и пытавшегося его запугать. Это был Генка Пивоваров — семилетний первоклассник с лунообразной головой и будто случайно прилипшими к ней белыми кудрявыми волосками. С ним были еще двое мальчишек из соседнего двора — по мнению Вадика, типы туповатые и наглые.

— Чего вылупился, придурок? — спросил Генка, растягивая слова в манере ублюдочных героев боевиков. С речевым аппаратом у него было не все в порядке, и он произносил «пидуок».

Вадик посмотрел на его кеды. Опасения подтвердились. Кеды были до самых шнурков заляпаны грязью. Вадик сделал два шага по направлению к толстому блондину. Тот начал ухмыляться — он был раза в два тяжелее детсадовского недоноска.

— Ты испачкал мою куртку, — произнес Вадик без всякого выражения. Он думал только о том, как это огорчит папу.

— Ах ты, ссыкун… — успел сказать Генка.

Вадик не стал ждать, пока тот закончит фразу. Папа показал ему когда-то самые уязвимые места мальчиков (но не девочек), в которые следует бить первым, и Вадик сильно пнул Пивоварова ногой между ног. Ему показалось, что он ударил по спущенному футбольному мячу.

Толстяк охнул; его глаза округлились от боли и удивления, а волосы, казалось, мгновенно взмокли еще больше. Потом он завыл и начал оседать, прикрыв руками промежность.

Двое его дружков бросились на Вадика. Тот успел ударить дважды, прежде чем упал. Через минуту ВСЯ его куртка потемнела от грязи. Но не только куртка. Его изваляли в луже, как ноябрьского футболиста (иногда папа говорил разочарованно, уставившись на экран телевизора: «Ну, сейчас они будут месить грязь!..»).

Под конец очухавшийся Генка несколько раз плюнул в Вадика. С наслаждением. Слюна толстяка казалась жирной. Во всяком случае, липкой она была совершенно точно. И отчего-то зеленоватой. Возможно, до этого Пивовар что-нибудь жевал. Например, листья — почему бы нет?

Потрясенный Вадик на мгновение ощутил запах слюны — и этот запах был ему знаком. Причина была не в мельчайших кусочках мертвого мяса, застрявшего в зубах толстяка, не в самих гнилых зубах и не в воздухе, побывавшем в легких. Слюна пахла так же, как порция того бесцветного вещества, которое выдохнула при поцелуе мертвая бабушка с подвязанной нижней челюстью.

Потом раздался встревоженный голос его мамы, и мальчишки убежали.

Боли он не чувствовал. Возникли только определенные затруднения с движениями. Джинсы облепили ноги; по телу путешествовали ящерицы; с ресниц свисала липкая бахрома и мешала смотреть. Но Вадик не обращал на это внимания, пока ковылял к подъезду и взбирался по лестнице. Ощущения не шли ни в какое сравнение с теми, которые он испытывал, сражаясь с хрустящими насекомыми, живущими в коробке для пиццы. Гораздо важнее была поразившая его идентичность запахов. Он пытался найти связь между умершей старушкой и пухленьким первоклассником, злоупотребляющим пирожными и дешевым шоколадом. В одном он был уверен: эта связь не случайна.

3

На следующее утро Вадик проснулся от звуков хард-энд-хэви, раскатившихся по квартире. Это означало, что его прогрессивный папа бреется и «сосет энергию». Иногда пресловутая «энергия» представлялась Вадику чем-то вроде длиннющей белой макаронины (солитера?), спрятанной в человеческих кишках. В принципе, макаронину можно было высосать откуда угодно — из телевизора, радиоприемника, заправочной колонки, тарелки супа, даже из другого человека — если поцеловать того в губы или заняться с ним любовью.

Вадик подозревал, что отчасти для этого приспособлен его короткий шланг, имевший как раз подходящие размеры. Однажды во сне он вставил наконечник своего шланга в соответствующее отверстие между ног своей любимой девочки из детского сада, и слепой червяк немедленно пополз по туннелю, вызывая неприятный зуд и жжение. Буквально через несколько секунд все было кончено: на глазах у Вадика девочка увяла, съежилась, почернела; ее кожа туго обтянула скелет, глазные яблоки выпали, волосы рассыпались, и несколько длинных остроконечных ресниц оказались у него во рту…

Пока он приходил в себя от ужаса и омерзения, червяк уже устроился у него в кишках (это была огромнейшая «энергия»!), а от девочки осталась только потерявшая форму кучка гнилья, которое трепетало на костях, словно прелое тряпье, застрявшее в ветках…

С тех пор Вадик твердо усвоил, что пополнять энергию можно лишь за чужой счет, — и сделал это на десяток лет раньше, чем до обычных людей начинает доходить закон ее сохранения.

Его папа этого не знал. Излучая оптимизм (червяк внутри большого тела ворочался и делал «хрум-хрум»), папа подошел к кровати и сдернул с Вадика одеяло. Холодный воздух — это было ничто по сравнению с волной ужаса, внезапно накатившей и схлынувшей почти без последствий. Правда, осталась грязноватая пена сумерек…

— Если ты поторопишься, я успею отвезти тебя в сад, — объявил папа. Он думал, что делает Вадику подарок. На самом деле тот просто НЕНАВИДЕЛ папину машину. Особенно он ненавидел место сзади и слева, куда его обычно и усаживали. Он не возражал. Зачем? Все равно бесполезно. Взрослые поступают так, как хотят. Им же не расскажешь, что это место давным-давно занято человеком, которого папа когда-то сбил на дороге, и оказаться внутри его тела, среди личинок и распадающихся тканей, не очень-то приятно… Мертвец был прозрачным и неощутимым, но это ничего не меняло; стоило побывать внутри него — и ваш взгляд на мир менялся радикально.

Стоя под аркой, поеживаясь от прохладного утреннего ветерка и дожидаясь папу, который отправился за машиной в гараж, Вадик предвкушал все сомнительные прелести поездки. Ощущение незримого присутствия третьего, едва уловимый запах, тень обреченности на папином затылке… Папа купил ПЛОХУЮ машину, но не стоило говорить ему об этом; все сны заканчивались плохо.

Вадик услышал плач, доносившийся из прямоугольного сточного отверстия, с которого была сдвинута чугунная решетка. Это был жалобный, невразумительный, животный звук. Возможно, приманка для глупых маленьких мальчиков.

Вадик знал, кто обитает в городской канализации; он не раз сталкивался с существами оттуда, но это всегда происходило на другом краю ночи. Там мальчику попадались черные отрезанные хвостики, слепые человеческие зародыши в жаберной стадии, металлические змеи душевых шлангов, болезнь под названием «рак прямой кишки», мутанты водоплавающих крыс и даже пальцы в раковине — совсем как в том рассказе, который мама однажды прочла ему перед сном. В остальное время унитаз был просто унитазом, а скребущие звуки и рычание в трубах — следствием воздушных пробок.

Не испытывая ни малейшего страха, Вадик вошел в густую тень арки и приблизился к яме. Асфальт вокруг нее осел, и прямоугольная яма выглядела точь-в-точь как могила, вырытая на дне лунного кратера. И оттуда доносился гулкий плач. Поблизости был свален булыжник, предназначенный для ремонта мостовой.

Вадик колебался всего секунду, потом начал спускаться к яме. Его привлек знакомый запах. И холод, которым дохнуло из глубины…

Он спускался расчетливо, медленно скользя подошвами кроссовок, зная, что упрется ими в решетку раньше, чем возникнет реальная опасность свалиться вниз. Если только никто не подтолкнет его сзади… Но в это время вонючие толстяки-блондины еще едят свои мягкие белые утренние булочки с маслом и джемом, пускают слюни и благодарят мамочек за вкусный завтрак…

Он заглянул в неглубокий прямоугольный колодец. Там журчала темная вода, а на маленьком затопленном островке ворочался кто-то, тыкавшийся в стенки из рассыпающегося кирпича. Очень скоро глаза Вадика адаптировались к полумраку. Он увидел месячного щенка, тщетно пытавшегося выбраться из ловушки. Щенок сильно дрожал и почти непрерывно скулил. Вода доходила ему до живота. Даже поднявшись на задние лапы, он едва ли мог достать до камня, выпиравшего из стены на одной трети глубины.

Вадик присел на корточки у края колодца и «прислушался» к своим ощущениям. Ощущения были весьма необычными. Некая часть его существа наблюдала за внешним миром, следила за тем, не появится ли папина машина или какой-нибудь чужой взрослый. Но то был тихий переулок. И папа что-то задержался в гараже — очень кстати. Плач становился невыносимым — особенно после того, как в нем зазвучала надежда. Увидев голову мальчика, щенок рванулся к нему и начал отчаянно скрести передними лапками по стенкам.

Вадик смотрел вниз и не двигался. Отражение собственной головы казалось ему черной луной, взошедшей над очень маленьким океаном и островком с единственным живым существом. Нужно было всего лишь протянуть руку, чтобы прикоснуться к голове щенка. А если бы Вадик встал на колени, то сумел бы схватить того за загривок и вытащить из ямы — щенок весил не больше полкилограмма. Совсем немного. Как большая игрушка. Не понадобится даже звать на помощь папу…

У Вадика кружилась голова. Он зажмурился. Темный туннель уводил куда-то сквозь землю. Изображение на внутренней стороне век оказалось не менее реальным, чем городской пейзаж. Вадик «оглянулся» по сторонам. Везде был изменчивый и зыбкий ландшафт его фантазий, переливавшийся, как болото из сметаны. Слишком много мертвых существ и живых предметов…

Этот сновидческий мир представлялся бесконечным, пока Вадик не заметил черный силуэт поблизости от себя — дыру в виде карликовой тени. Но еще вчера она была гораздо, гораздо меньше. Позавчера он с трудом мог бы просунуть в нее кулак, если бы решился сделать это. Ему очень хотелось попробовать, однако он удержался от соблазна. Глупее не придумаешь. Без сомнения, ему пришлось бы пережить болезненную ампутацию не только во сне, но и наяву. Он даже пошевелил пальцами, чтобы проверить, на месте ли они…

Он усвоил, что смерть — маленький черный гном без плоти. Она ходит по спирали, приближаясь к тебе медленно или быстро, пожирая все, о чем ты думаешь или мечтаешь, все, что ты можешь представить себе. Но сегодня дыра уже была размером с его голову — в том месте, где находилось «туловище» силуэта. Или… размерами со щенка.

Вадик открыл глаза. ЗДЕСЬ все осталось неизменным — арка, подворотня, косые лучи утреннего солнца, плач, доносившийся почти из подземелья. Звук, терзавший уши…

Вадик медленно выпрямился и сделал шаг по направлению к груде булыжника. Щенок заскулил еще громче. Эхо зародилось в глубине арки и волнами тоски устремилось наружу.

Вадик схватил булыжник обеими руками и понес к яме. Он нес его, прижимая к животу, и теперь его шансы свалиться вниз были гораздо выше. Центр тяжести сместился; подошвы кроссовок предательски скользили; булыжник заслонял то, что находилось под самыми ногами… И все-таки Вадик правильно определил момент, когда правый носок уперся в металлический край ямы. Он сразу же избавился от своего опасного груза и сразу же ощутил неописуемую легкость.

Брызги попали Вадику в лицо. Щенок дико взвизгнул и затих. Но ненадолго. Из отчаянного писка его плач превратился в вопль безнадежности…

Он замолчал окончательно только тогда, когда Вадик сбросил в яму четвертый булыжник. После этого оставалось только задвинуть решетку на место (Вадик справился с этим, хотя чугунная отливка весила килограммов двадцать, и даже почти не испачкался — во всяком случае не так сильно, чтобы рассердить папу).

Вадик отряхнул руки и вышел из тени. В конце переулка появилась папина синяя «девятка». Через несколько секунд машина остановилась рядом с ним. Из-за открытой передней дверцы доносилось непонятное пение нескладной и некрасивой тети Каас. Папа повернул голову и показал большим пальцем на заднее сиденье. На его лице блуждала бессмысленная улыбка. В мыслях он был далеко — вероятно, где-нибудь на Лазурном берегу…

Мальчик открыл дверцу и взобрался на мягкий диван, обтянутый велюром. Потом покосился влево. Мертвец, конечно, был на месте. Как всегда. Его можно было «увидеть» краешком левого глаза, если слегка опустить веко. Набегающий поток воздуха выдувал личинки из ноздрей и полуоткрытого рта и заставлял их кружиться по салону. Вадик закрыл ладонью нос и зачарованно смотрел, как папа дышит смертью.

* * *

Целый месяц он чувствовал себя великолепно — особенно по ночам. Дыра затянулась. Умершая бабушка оставалась там, где ей и положено быть; недотыкомка с мельницы прятался в подвале. Зато другие кошмарики веселились вовсю. И веселили Вадика. Например, окровавленный и околевший щенок с раздробленным черепом, который стал его любимой игрушкой прежде, чем Вадик заткнул им свою дыру.

Потом дыра появилась снова и за одну ночь выросла до устрашающих размеров. Щенок провалился в нее, будто муха в открытую форточку. Вадик мог бы поместиться в этой дыре полностью.

4

Он возвращался с первого в своей жизни свидания, состоявшегося в городке аттракционов. Его любимая девочка запечатлела на его щеке влажный поцелуй, и он до сих пор ощущал, что правая щека чем-то существенно отличается от левой. Отличие было неуловимым, но от этого переполнявшая Вадика радость жизни не угасала. Она даже заставила его забыть на время о гнетущем присутствии дыры, которая становилась особенно очевидной по ночам.

Городок аттракционов находился в парке, начинавшемся прямо за его домом, и Вадик обладал огромным преимуществом перед своими сверстниками, чьи родители поселились не так удачно, — он мог приходить в парк один. В тот день он потратил пятерку из своих карманных денег — то есть просадил все. По правде говоря, удовольствие стоило того, чтобы разориться. У него была обширная программа: качели, «американские горки», три порции мороженого, тир (в котором ему не дали пострелять, но разрешили смотреть и даже взобраться для этого на табуретку), салон игровых автоматов, жвачка «турбо» с изображением нового «фольксвагена» на вкладыше, «чертово колесо» (он коварно пристроился к какой-то семейной паре, выгуливавшей своих отвратительных дочерей-двойняшек — одна из них сильно ущипнула его, когда кабина всплыла на самый верх, а другая показала язык с белыми пупырышками). В завершение того удачного дня Вадик встретил девочку Леночку, гулявшую в парке с мамой.

Слушая сюсюканье ее мамы, он с трудом дождался того момента, когда оказался с Леночкой наедине. Месяц назад он расстался с ней в павильоне детского сада. Месяц — целая вечность, если вам пять лет. И в то же время это не та вечность, от которой начинает ныть сердце у взрослого человека…

Предложение сыграть в бадминтон последовало вскоре. Ему чертовски понравилась эта игра, хоть и не удавалось удержать волан в воздухе дольше пяти-шести секунд.

Все самое лучшее в его жизни произошло под покровом густой летней зелени — там, куда они залезли, разыскивая волан. При этом оба не выпускали из рук стаканчики с чудесным апельсиновым пломбиром…

Волан долго не находился. Девочка уже начала страдать и готова была расплакаться от досады, когда он сунул руку в заросли крапивы, не думая о последствиях.

Вместо ожидаемого ожога, он испытал только легкую щекотку. Жжение возникло намного позже. Зато волан оказался в его пальцах. Самое прекрасное, что он увидел, это сияние серых глаз, на которых уже выступили слезы. В качестве награды он получил поцелуй с ароматом апельсинового пломбира — холод по краям и что-то теплое и удивительно мягкое в середине… До сих пор на щеке будто сидела стрекоза с трепещущими крылышками…

Он вошел в свой подъезд в настроении, которое приближалось к эйфории. Дома его поджидал новый картридж (папа неизменно покупал ему новые картриджи для игровой приставки каждое первое воскресенье месяца, и Вадик не видел причины, почему этого не должно случиться сегодня). Кроме того, он предвкушал пирожное после ужина и продолжение «Затерянных во времени» по телевизору. Да, это был великолепный во всех отношениях и почти бесконечный вечер! Если только не принимать во внимание Генку Пивоварова, поджидавшего Вадика на лестнице.

В подъезде не было лифта, но Вадик никогда и не пытался убежать от маленьких детских неприятностей. На этот раз Пивовар был один, зато явно настроился отомстить за свои распухшие шарики. С липких белесых волосиков, как всегда, стекали струйки пота. По иронии судьбы от него тоже несло апельсинами и химическим запашком жвачки «Hot lips». Но эти ароматы были не в состоянии заглушить его ЕСТЕСТВЕННУЮ вонь. Запах возбуждения, страха и… смерти. Легкий сквознячок все из той же дыры.

Вадик не задался вопросом, откуда ему известны такие интимные подробности про смерть. Это было бы пустой тратой времени. Толстяк стоял на лестничной площадке и готовился воспользоваться своей удобной позицией. Его кеды находились на уровне лица Вадика. На футболке, обтягивавшей рыхлое тело, было написано «Славянский базар — 98».

— Теперь я буду учить! — заявил Генка, позаимствовав эту фразу у Чака Норриса. Для своей комплекции он двигался довольно быстро. Во всяком случае, Вадик не успел уклониться, когда кед врезался ему в ухо, и, как следствие, произошло столкновение головы с крашеной стеной.

Вспышка боли была мгновенной, а потом — только гул и звенящая пустота, в которой обрывки мыслей носились хаотически, словно стайка вспугнутых летучих мышей под сводами заброшенной колокольни. Тем не менее взгляд Вадика был прикован к Генкиному туловищу — упитанному и даже жирному туловищу, четко выделявшемуся на фоне окна. Этот силуэт внушал уважение своими размерами. И еще надежду.

— Стой! — сказал Вадик, подняв руку.

Генка расплылся в улыбке, выпустив на волю несколько пузырьков слюны. Он наслаждался мгновениями торжества, но ошибался, думая, что враг запросил пощады.

Вадик плохо соображал, однако в его действиях была какая-то запрограммированность. Он продолжал подниматься по лестнице, не защищаясь. Толстяку все равно показалось мало. Он еще раз ударил ногой, стараясь попасть Вадику в пах, но попал в живот.

На этот раз боль была жуткой, скручивающей, опустошающей окончательно. Вадик сложился пополам и ткнулся лбом в перила. Об апельсиновом поцелуе он уже не вспоминал. День мгновенно превратился в самый гнусный в его жизни.

— Вот так, маленький говнюк, — важно сказал Пивовар. — И это только начало!

Через несколько секунд Вадик осознал, что толстяк упражняет на его темени свои пальцы. Он с трудом разогнулся и прохрипел:

— Подожди! Не надо…

— Ты не понял, сука. Теперь я буду учить тебя каждый день.

— Согласен… — прошептал Вадик слабеющим голосом. — Согласен… меняться…

Толстозадый сразу просек, о чем идет речь. Когда дело пахло выгодой, он соображал мгновенно.

Генка прервал экзекуцию. В глазах у него появилось новое чувство. Вадик не знал, что у взрослых оно называется вожделением. Собственно, толстяк невзлюбил его именно после того случая, когда он наотрез отказался обменять свой роскошный каталог, содержащий ВСЕ серийные модели автомобилей выпуска 1988–1998 годов, на Генкину жалкую имитацию кольта-«коммандера». Впрочем, если честно, кольт тоже был неплох, но альбом можно было рассматривать ЧАСАМИ.

— Я сейчас вынесу, — пообещал Вадик.

— Не вздумай позвать папашу или мамашу, — предупредил Пивовар. — Поймаю во дворе — убью.

Вадик не собирался звать папашу или мамашу. У него даже в мыслях такого не было. Родители не имели к этому ни малейшего отношения. Но и расставаться с каталогом он тоже не собирался.

— Я жду, — сказал Генка. — И бабки принеси. Что-то я проголодался. Не выйдешь — лучше живи дома.

Вадик покивал и стал подниматься к своей двери. По пути он постепенно приходил в себя, хотя сначала каждый шаг резью отдавался в животе. Левое ухо распухло и слегка зудело, будто по нему прогуливались два десятка мух одновременно. Вадик потрогал его, поднес пальцы к глазам и с облегчением увидел, что на них нет крови.

Остановившись перед дверью своей квартиры, он заправил майку в джинсы и отряхнул с нее пыльный след подошвы. Потом оглянулся — Генка наблюдал за ним снизу, мерзко ухмыляясь.

— Запомни, сопляк: лучше тебе не жаловаться! — произнес блондин. Вадик не сомневался, что Пивовар может превратить его дворовую жизнь в ад и сделает это с радостью.

Вадик постучал в дверь кулаком. До звонка он пока не доставал и не будет доставать еще лет семь.

Дверь открыла мама, и он поспешно повернулся вполоборота, чтобы она не увидела его распухшее ухо.

— Нагулялся? — спросила мама и чмокнула его в щеку. Судя по ее виду и запаху, витавшему в коридоре, она «занималась собой» в ванной комнате. В своем нежно-розовом халатике и без всякой косметики она казалась Вадику очень, очень красивой и свежей, как персик. Ногти на правой руке были накрашены, левая еще выглядела бледно. Вадик вспомнил, что этим вечером мама и папа собирались идти в гости.

— Кушать хочешь? — спросила мама.

— Не-а, — ответил Вадик, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно, и сделал вид, что расшнуровывает кроссовки. Его сердце застучало быстрее, когда он увидел, как мама возвращается в ванную, помахивая правой кистью, будто облысевшим веером, — к своим баночкам с кремами, пузырькам с лаком, шампуням, фенам, дезодорантам и еще десяткам вещей, казавшихся Вадику бесполезным хламом.

— Тогда подожди меня. Я скоро. — Конец этой фразы он услышал уже через закрытую дверь. Мягко ступая, он отправился на кухню и уставился на горку посуды, сваленной в мойку. У него не было никакого опыта, и все-таки он интуитивно улавливал разницу между тупым столовым ножом с округлой рукояткой из мельхиора и мясницким инструментом с деревянными накладками и широким остроконечным клинком.

Он вытащил из мойки нож для разрезания мяса и засунул его сзади за пояс. Потом так же тихо прокрался мимо ванной комнаты, в которой мама красила ногти и напевала себе под нос «Самбу белого мотылька», и, встав на цыпочки, открыл входную дверь. Придержал язычок замка, чтобы тот не щелкнул, и вышел на лестничную площадку.

* * *

Генка просунул голову между отогнутыми прутьями решетки нижнего лестничного марша. Он все еще не был уверен в том, что детсадовский сопляк не пожалуется папочке, и на всякий случай готовился смыться. Увидев, что Вадик возвращается один, да еще прячет что-то под майкой, Пивовар снова вспотел от возбуждения. Ему не терпелось заполучить полный каталог моделей 1988–1998 годов. Пожалуй, он сделает себе прекрасный подарок ко дню рождения. Сопляк ничего не знал об этом; ему и не надо было знать.

Вадик улыбался, спускаясь по ступенькам. Его улыбка показалась Генке неуместной и неестественной, но он не придал этой детали большого значения. Ясно как день: сопляк его боится. Жутко боится, раз согласился расстаться со своим каталогом. Как все-таки хорошо иметь богатого папочку! Генка решил, что эту корову можно будет доить долго.

Чертов сопляк спускался быстро, почти бежал. Генка подумал, уж не собирается ли тот проскочить мимо. Он стал посреди лестницы, выпятил брюхо и развел руки в стороны. Он ждал подарка, который приготовил для него малолетний говнюк.

* * *

Нож вонзился прямо под сердце. Инерции вполне хватило, чтобы проткнуть футболку, кожу и слой жира на груди Пивовара. После этого клинок вошел в тело с удивительной легкостью; даже ладонь не соскользнула. Вадик боялся порезаться или испачкаться в крови. Но крови почти не было.

Генка охнул, взвизгнул и начал оседать. В его взгляде застыло безмерное изумление. Это была быстрая и почти мгновенная смерть. Вадик понимал, что толстяк не должен поднять шум. Туша увлекала его вниз. Он дернул нож на себя. К счастью, лезвие не застряло между ребрами. На футболке Пивовара расплылось темное пятно. На губах блондинчика выступила розовая пена. Он медленно сползал по ступенькам, словно кукла, набитая ватой…

Вадик не смотрел на него. Он прислушивался, не раздадутся ли шаги на лестнице. И не хлопнет ли чья-нибудь дверь. Потом он увидел, что с кончика ножа сорвалась малиновая капля. Тогда он поднес лезвие ко рту и аккуратно облизнул его языком. Это было ужасно невкусно, но он не хотел оставлять никаких следов.

Сзади послышался скребущий звук. Вадик едва не пустил в штаны теплую струйку… Очень медленно он обернулся.

В двух метрах от него сидел соседский кот.

— Кис-кис, — слабым голосом сказал Вадик. Кот проскользнул мимо и остановился только затем, чтобы обнюхать Генкин труп. Потом кот задрал хвост и отправился по своим делам. Его правая передняя лапа оставляла следы в виде едва заметных пятен.

Вадик вздохнул свободнее.

Убедившись, что нож чист, а на его одежду и обувь не попала ни единая капля крови, он тихо поднялся на площадку и толкнул незапертую дверь. Все складывалось как нельзя лучше. Мама все еще была в ванной и теперь мурлыкала «Только я буду рядом…» Оттуда же доносилось тихое жужжание электрического эпилятора.

Вадик осторожно запер входную дверь, снял кроссовки и через пару секунд был уже на кухне. Здесь он подержал нож под струей воды. Наблюдая за розоватой струйкой, стекающей с клинка и исчезающей в водостоке, он ощутил, как ослабляются тиски напряжения, как уходит тревога, а на ее место возвращаются счастливая беззаботность и незамутненная детская радость существования.

5

Он давно успел забыть звуки похоронного оркестра, тоскливо завывавшего под окнами в течение получаса. Четыре недели тянутся долго, когда вам еще не исполнилось шести и вы не прошли спецобработку в начальной школе, в результате которой время начинает делиться на «свое» и «чужое». Вадик забыл, какие лица были у мамы и папы в ТОТ воскресный день и о чем спрашивали его скучные дядьки в форме и без формы. Он ничего не знал — как и все остальные. Правда, соседский кот кое-что видел, но его переехала машина спустя три дня после Генкиных похорон. Вадик специально ходил полюбоваться на облепленные мухами останки, которые лежали на обочине дороги. Это отвратительное зрелище подействовало на него успокаивающе. Особенно внимательно он рассматривал правую переднюю лапу. Она оказалась запачканной в крови, только непонятно было, чья это кровь — Генкина или самого кота.

Но все самое лучшее происходило с Вадиком ночью. Он испытал невыразимое облегчение, когда в его снах появился раздувшийся труп Пивовара с расставленными руками и изумленно выпученными глазами. Труп плавал в зыбком пространстве, будто наполненный гелием шарик, привязанный к тоненькой ниточке ужаса. Он преследовал Вадика на мельнице, валялся в гробу рядом с бабушкой, ловил личинок распахнутым ртом, вытягивал белых солитеров (э-нер-ги-ю?) через ноздри человека на заднем сиденье папиной машины и пожирал вывалившиеся на асфальт кошачьи кишки.

Оставалось только схватиться за эту самую нестерпимо вибрировавшую ниточку, отвести шарик в сторону и заткнуть им дыру, которая разрослась до размеров упитанного школьника младших классов.

Получилось великолепно. Сердце Вадика переполнилось любопытством и любовью. Дневные «сны» были украшены почти ежедневными появлениями маленькой феи Леночки.

Дыра появилась снова спустя три недели. Она увеличивалась катастрофически быстро.

* * *

В конце сентября мама решила помыть окна. Папа предложил кого-нибудь нанять, но мама сказала, что и сама справится. Это было очень смело с ее стороны — они жили на пятом этаже. Правда, она мыла окна и раньше — до того, как у папы завелись деньги, а мама оставила работу. Вадик знал мамин секрет: ей было попросту скучно.

Но она могла развлечься и по-другому. Он считал мытье окон нелепейшим занятием на свете. Лучше бы она сыграла с ним в корпоративный тетрис. Он ее долго уговаривал, но мама, похоже, стала жертвой этой идиотской «силы воли», заставляющей взрослых делать то, чего нормальный человек испугался бы, и то, что надо было бы отложить в долгий ящик. (Кстати, «долгий ящик» — это, случайно, не бабушкин гроб?..)

Незадолго до того дня Вадик, впечатленный особо мерзким ужастиком, который он посмотрел по видео, напросился в супружескую постель и занял нагретое место между мамой и папой. Его страх быстро прошел; обнимая спящую маму, он погрузился в ее сновидения, и это потрясло его сильнее всех ужастиков, вместе взятых.

Он открыл, что взрослые живут, окруженные многочисленными черными дырами, зияющими в ветхом занавесе, будто норы каких-то космических червей. А может быть, дыры действительно проделаны лангольерами — если верить дяде Стивену? Впрочем, не так уж важна причина их появления… Вадик даже покрылся липким потом. В его маленькой голове не укладывалось, как можно жить в сердцевине сгнившего плода, среди нестерпимого смрада разложения, на смертельном сквозняке, заживо сдирающем кожу… Он испытал безнадежность и отчаяние — два новых чувства, для которых в его словаре еще не имелось названий. У взрослых не было НАСТОЯЩИХ кошмаров. Их окружала пустота, и со всех сторон подступал неизлечимый рак, пожирающий прямую кишку, желудок, матку, жизнь. Вадик увидел мамины метастазы — огромные дыры, которые не могли бы заткнуть и многие сотни «воздушных шариков», привязанных к ниточкам ужаса…

Бедная, бедная мама! Проснувшись среди ночи, он гладил ее по руке. Он безмерно жалел ее, но она была обречена. Ему не нужно было прикасаться к папе, чтобы испытать то же самое во второй раз. Достаточно мертвеца на заднем сиденье папиного автомобиля. Папа вдохнул чудовищное количество личинок. Вадик не сомневался, что внутри папы уже началось их превращение. В свои годы он знал: личинки — это только первая стадия…

* * *

Взобравшись на высокий табурет, мама мыла окно в кухне. Вадик смотрел на нее снизу и видел то место, откуда у женщин периодически идет кровь. У него был еще один повод пожалеть маму. Интересно, происходит ли нечто подобное с Леночкой? Истекает ли кровью она? Надолго ли ее хватит?..

Вообще-то он находился рядом с мамой для того, чтобы подавать ей сухие тряпки. Папа был на работе. Вадику предстоял долгий и нудный день. Он наблюдал за мамой, воронами, сидящими на проводах, и облаками, плывущими по серому небу. Выбрав момент, когда мама перестала держаться за вертикальную перегородку оконной рамы, он сделал три быстрых шага и изо всех сил толкнул ее обеими руками в бедра.

У нее были широкие мягкие бедра, самортизировавшие удар, но этого оказалось недостаточно. Мама покачнулась и потеряла равновесие.

И опять он увидел на ее лице знакомое выражение невероятного, немыслимого изумления. Странные люди… Неужели они не знали о дырах, проеденных смертью в тех фальшивых оболочках, которые они безнадежно ткали вокруг себя, будто безмозглые пауки?..

Он почувствовал легкие дуновения воздуха от машущих рук. Тщетная попытка взлететь… Вначале мама падала очень медленно. От ее крика Вадику хотелось заткнуть уши. Потом она исчезла за краем подоконника, и остался только крик, бившийся в железобетонном колодце, как пойманная птица с подрезанными крыльями… Раздался звук, с которым сырая отбивная шлепается на сковородку, и наступила тишина. Вадик положил тряпки на табурет, включил игровую приставку и начал играть в тетрис сам.

Он играл до тех пор, пока чужие люди не позвонили в дверь. Тогда ему пришлось сделать то, что он давно хотел, — разрыдаться.

6

Только через пару месяцев, когда выпал снег, Вадик стал узнавать в существе, которое кормило его, прежнего папу. До этого он жил в одной квартире с проколотым воздушным шариком, еще не перебравшимся в реальность ночи. К зиме «шарик» наполнился кровью и превратился в человека, сгорбившегося под тяжестью своей завесы.

Вадик прекрасно понимал, насколько папа несчастен. Должно быть, его «дыра» была размером с земной шар. Во всяком случае, папе было некуда деться. У него осталось очень мало времени — даже по меркам мальчика, которому недавно стукнуло шесть.

Папина любовь дала трещину. Через эту трещину можно было заглянуть в душный мрак. Дневная жизнь Вадика стала однообразной и начисто лишенной эмоций. Вдобавок родители любимой девочки переехали куда-то, и он больше не встречал ее в детском саду или в парке. Вадик был расстроен, но вовсе не пришел в отчаяние. Он привык к мысли, что это нормальный путь — из райских кущей детства к одиночеству и смерти.

Папа начал приносить с собой бутылочки с веселенькими этикетками — те самые, с резьбой, которым «сворачивают головку». Папа делал это с удовольствием… Вадик однажды попробовал отхлебнуть из недопитой бутылки и долго сидел, хватая воздух обожженным ртом. Потом он все-таки заставил себя сделать пару глотков. Спустя несколько минут ему показалось, что он начал лучше понимать своего папу.

Оказывается, папа был оборотнем. У него росла невидимая шерсть на внутренней стороне пальцев (однако хорошо ощутимая, когда папа хватал Вадика за руку или за плечо). Он стал похож на Волка из телевизионной рекламы. Вадик знал причину — личинки. Трансформация была медленной, но верной. Что-то пожирало папин мозг. По ночам его (или не совсем его) кошмары плавали по комнатам голубоватыми пузырями. При тусклом свете луны были видны белые черви, которые свисали из всех папиных отверстий, будто спагетти, скрученные в жгут и выползающие из живой мясорубки. Жгут пронизывал дверные замки и терялся где-то за пределами квартиры.

Это было жутковатое зрелище: оборотень, подвешенный на нитях собственной истекающей «энергии». Иногда Вадику казалось, что единственное предназначение папы — пугать его. Но ему было безразлично — до тех пор, пока дыра не возникла снова.

* * *

В девять вечера он отправился разыскивать папу. Не то чтобы он соскучился по оборотню, но нарушался заведенный раз и навсегда порядок. Папа возвращался позже восьми часов только в исключительных случаях. Вадик был голоден, и у него не было денег. Он очень смутно представлял себе, как люди выживают в дневное время. Мысль о том, что он рубит сук, на котором сидит, была слишком сложной для него. Просто не оставалось другого выхода…

Сторож гаражного кооператива не обратил внимания на мальчишку, проскользнувшего под шлагбаумом. Вадик свернул во второй проезд. Створки ворот папиного гаража были открыты. Внутри стояла машина. Двигатель работал. Едва заметные облачка сизого выхлопного газа плыли в морозном воздухе. В гараже было темно.

Вадик постоял, глядя на пустынный проезд, по которому ветер носил мелкий колючий снег. Потом он вошел в гараж.

Здесь оказалось не намного теплее. Под ногами заскрипело битое стекло… Он обошел вокруг машины и остановился напротив двери водителя. Все стекла были подняты и сильно запотели. Вадик тщетно пытался разглядеть кого-нибудь в салоне. Там угадывались два неподвижных силуэта: один на переднем сиденье, другой — на заднем.

Мальчик постучал кулаком по стеклу. Ему показалось, что он различает за ним блестящие стеклянные предметы. Изнутри автомобиля доносилась тихая музыка. Вадик приблизил ухо к щели между дверью и кузовом, рискуя до крови ободрать кожу, если металл остыл. Усатый кривляка из группы «Куин», скончавшийся от какой-то неизлечимой болезни, пытался убедить папу в том, что все не так уж плохо.

Вадик случайно посмотрел вниз. Этого оказалось достаточно. Он нашел неоспоримое доказательство того, что оборотень находится в ловушке. Их убивают вовсе не серебряные пули, как показывают в глупых фильмах, подумал мальчик. Их убивают вожделенные машины, бутылки со «свернутыми головками» и собственный страх.

Впервые за много дней Вадик улыбнулся. Оборотень был очень большим. Больше, чем щенок, Генка Пивовар и мама, вместе взятые.

Он плотно прикрыл створки ворот и вернулся домой. Ему предстояло провести ночь в опустевшей квартире. Он остался один на один с безопасными призраками, обитающими в телевизоре.

Через полчаса ветер занес снегом его миниатюрные следы.

7

Его привезли в приют под Новый год. Здесь, в казенном доме, не ощущалось приближения праздника. Приют был расположен в мрачном трехэтажном здании из багрового кирпича, стоявшем на отшибе неподалеку от сортировочной станции. Местные коротко стриженные дети играли в пакгаузах. По ночам дребезжали стекла, скрежетали сцепки, стучали колеса на стыках рельсов и с низким страшным гулом проезжали тепловозы. Днем можно было видеть ползущие на сортировку составы цистерн, платформ или контейнеров, иногда — вагоны, груженные углем. Чистенькие и надменные пассажирские не останавливаясь проходили мимо, как будто им была не чужда брезгливость…

В первый же день Вадику дали понять, кто здесь хозяин. Он не возражал. Его поселили в комнате с десятью другими мальчишками. Двое из них были похожи на Генку. Нет — к чему обманывать себя? — они были гораздо хуже. Новичку выделили кровать, стоявшую возле окна. Он думал, что это хорошее место. Ночью его избили и намазали зубной пастой. На следующее утро он проснулся с температурой — из щелей в раме сквозило, как из ледяной глотки.

Новый год он встретил в детской больнице. Голодный. Без елки и подарков. О маме и папе он не вспоминал. Они остались в прошлом. Их сожрала дыра. Всех рано или поздно сожрет дыра.

Он вернулся в приют после Рождества. Постоянное чувство голода порождало обостренное восприятие. Маленькие бритоголовые чудовища пытались обидеть его, но он знал: самое главное — это непрерывно латать дыру. Ничего другого не остается, если хочешь выжить.

Несмотря на слабость, он не спал и всю ночь смотрел на светящиеся пунктиры пассажирских поездов, которые проносились мимо. В каждом купе лежали или сидели удивительно беззаботные люди. За каждым окном были те, кто ни о чем не подозревал. Много людей… Он выбирал поезд. Ему нравился скорый, проходивший через станцию в два пятнадцать. Что-то подсказывало Вадику: «воздушных шариков» хватит надолго.

Апрель 1998 г.

Таксидермист

Таксидермия — изготовление чучел животных.

Толковый словарь

К вечеру настроение у нее было паршивое — дальше некуда. Почти весь день она провела на кладбище под моросящим дождем, среди чужих людей, имена которых сразу же забыла. Фигуры из черного картона, лоснящиеся и мрачные… Лица она забыла тоже — на всех была написана одинаковая вселенская скорбь. Но не всегда. Позже она заметила, что мужчины скользят взглядами по ее ногам. Если совсем честно, это было приятно.

…Крышка гроба покрылась искрящимся узором из дождевых капель. Когда в яму с глухим стуком упали первые комья жирной черной земли, Лидия поймала себя на том, что совершенно равнодушна к этой смерти. Она оказалась здесь от скуки. Недавно ей пришло в голову, что развлечься можно было бы иначе. Но не всегда выбираешь лучшее, а уж веселое — совсем редко…

Она замерзала в слишком тонком платье, однако до конца доиграла свою роль. Может быть, ей просто было лень что-либо менять?..

К концу ритуала жизнь казалась такой же нелепой, как и смерть. Если не считать сиюминутных желаний. Тогда, например, Лидия испытывала острое желание выпить.

* * *

Позже она осуществила свою мечту в одном из второсортных баров, в котором никогда прежде не бывала.

Первая же рюмка начала возвращать ее к жизни. Лидия наслаждалась теплом, растекавшимся по телу, и думала о том, как все-таки мало надо сделать с человеком, чтобы он почувствовал себя почти счастливым: сначала заморозить, а затем слегка отогреть…

Потом к ней подсел мужчина с красивым и гладким, как у младенца, лицом. Несколько раз они выпили вместе. После третьей рюмки Лидия сбилась со счета… Она играла со своим новым знакомым в опасную игру, основанную на одном проклятом свойстве человеческой природы — противоестественном стремлении к плохим концовкам.

Ей очень хотелось посмотреть, чем же все закончится. Это был чистый, почти академический интерес, не омраченный ничем, даже вожделением. Ничем, кроме нескольких выпитых рюмок.

И она увидела…

* * *

«Ах ты, безмозглая тварь», — подумала она о себе, когда вынырнула из забытья, вызванного алкоголем или еще черт знает чем, и протрезвела настолько, что испугалась наконец человека, сидевшего перед ней.

— Ну что ты, милая? — спросил он, словно прочел ее только что зародившиеся мысли. — Что-нибудь не в порядке?

— Все в порядке… — сказала она рассеянно, пытаясь выдавить из себя улыбку, и сама почувствовала, что улыбка получилась похожей на болезненную гримасу.

— Выпьешь еще? — Предложив ей это, он погладил чучело своей любимой кошки, стоявшее на столике у кресла.

Лидия отрицательно замотала головой и подумала, не издевается ли он над ней. Пока он любовался одним из своих чучел, она воспользовалась паузой и попыталась вспомнить, где он ее подцепил. В баре? Или прямо на улице? Наверное, все-таки в баре… Как он себя называл? Таксидермист? Матерь Божья, язык можно сломать!..

Раньше ей казалось, что он просто выделывается. Ох уж эти проклятые умники! Она надеялась, что этот, по крайней мере, будет хорошо с ней обращаться. И ей действительно не на что было жаловаться. Пока. Впрочем, многого Лидия уже не помнила.

* * *

Зато она хорошо помнила шок, охвативший ее при виде огромного роскошного дома, возле которого он расплатился с таксистом. Еще она помнила, как порвала платье, выходя из машины, и едва не заплакала от обиды, хотя была уже очень пьяна.

— Не нужно расстраиваться, милая, — сказал он тогда вкрадчиво. — Главное, что осталось целым твое тело…

Там, на тротуаре, Лидия ответила какой-то двусмысленной шуткой, но сейчас она не могла понять, почему не убежала, не уехала, не позвала на помощь, наконец? Ведь дурное предчувствие, охватившее ее, было настолько острым, что прокололо плотное облако тумана, окутавшего сознание после восьми (примерно) выпитых рюмок.

«Красивый, сукин сын», — думала Лидия, разглядывая профиль таксидермиста и холеную руку с изящными пальцами, гладившими мертвую шерсть. Даже слишком красив для того вонючего бара, в котором она оказалась после похорон.

О черт, а кого же она хоронила? Ага, второго мужа своей подруги, погибшего в автокатастрофе. «Ничего, найдет себе третьего», — решила Лидия со злостью. Злилась она на саму себя. Интересно, что она уже успела рассказать этому гладколицему красавчику? Впрочем, какая разница…

Лидия поправила волосы и провела по нёбу кончиком языка. Нёбо было горячим и шершавым. «Алкоголичка», — вынесла она себе приговор, который еще подлежал пересмотру.

— Хочешь послушать музыку? — спросил он внезапно.

Она не расслышала. Ее взгляд выразил недоумение.

— Я спрашиваю, музыка тебе не помешает?

Она кивнула, подумав, что выглядит, наверное, как полная идиотка.

Таксидермист встал и направился к проигрывателю.

…Становилось даже как-то скучно. Все шло в соответствии с избитой программой. Если забыть об остальном. Это «остальное» таилось пока в закоулках ее памяти, но уже давало знать о себе, изредка всаживая в ее мозг ледяные иголочки страха.

«Я знаю все, что он скажет в следующую секунду», — подумала Лидия со странным торжеством. Однако она ошибалась.

Тихо заиграла музыка. Против обыкновения, не Нил Даймонд и не Джони Митчелл. Акустические системы, скрытые в обшитых тканью стенах, наполнили комнату глубоким прозрачным звуком. В звуке Лидия немного разбиралась. Этому научил ее бывший любовник.

Музыка показалась ей смутно знакомой. Струнный квартет. Где она могла его слышать?.. С видом человека, который умеет проигрывать пари, заключенные с самим собой, она отхлебнула из высокого бокала, стоявшего перед ней на стеклянном кубе, и поморщилась. То ли от выпивки, то ли от заунывных звуков струнного квартета.

* * *

О господи, ну и скука!.. Ей хотелось зевнуть, не прикрывая ладонью рта, чтобы вывести из себя этого самовлюбленного болвана, сидевшего перед ней…

И вдруг она вспомнила. Вспомнила все, что произошло, начиная с того момента, когда за нею захлопнулась входная дверь, и заканчивая той секундой, когда в ее голове родилась первая относительно трезвая мысль. Иголочки страха превратились в ледяную глыбу, плавающую в темном озере ее неясных ощущений.

* * *

Смеясь и спотыкаясь, Лидия поднималась по высокой полутемной лестнице. При этом она опиралась на сильную, уверенную руку таксидермиста, вводившего ее в свой дом.

Наверху, по обе стороны лестницы, она увидела два темных силуэта на внушительных каменных постаментах. Вначале эти неясные тени показались ей какими-то языческими идолами. Но идолы были всего лишь чучелами огромных черных догов. Сидящие собаки выглядели поразительно живо. Лидия отшатнулась, не поверив даже в их мертвую неподвижность. Таксидермист засмеялся.

— Не бойся, дорогая. В отличие от живых они совершенно безопасны.

Он погладил одно из чучел. Его тонкие белые пальцы на фоне черной шерсти выглядели отвратительно, как лапки паука-альбиноса.

— Не правда ли, они прекрасны? — спросил он из темноты. Глаза его блестели. — Красота, остановленная во времени… Они никогда уже не сдохнут и не сгниют. И никогда не примут непривлекательных поз. Они красивы даже сзади. К тому же у чучел нет гениталий…

Лидия пошатнулась и вынуждена была опереться рукой на одну из собак. Таксидермист бросился к ней и помог принять вертикальное положение.

— Аккуратнее, детка! — сказал он тихо. В его голосе сквозила сдерживаемая ярость. — Это были мои любимые собаки. Я так любил их, что не мог смириться с мыслью о такой неэстетичной вещи, как смерть. Или старость. И я не стал ждать…

Несмотря на опьянение, Лидия почувствовала более чем неприятный запах, исходивший от чучел.

— Н-ну, мы так и будем здесь стоять? — осведомилась она, испытывая на прочность тонкие высокие каблуки своих туфель.

— Что ты, моя прелесть! — Он улыбнулся белозубой улыбкой, словно взятой напрокат из рекламы зубной пасты. Или врача-протезиста.

«До чего же гладкая кожа! — с завистью подумала Лидия. — Мне бы такую кожу лет через двадцать…»

— Ты очень красива, детка, — сказал вдруг таксидермист задумчиво.

* * *

Они вошли в гостиную. Конечно, кроме всего прочего, это было царство чучел. Но и мебель стоила столько, сколько Лидия не смогла бы заработать честно за всю свою жизнь.

Модернистские картины на стенах и сюрреалистические предметы, подсвеченные невидимыми источниками. Та же мертвая неподвижность. Островки холодного электрического света…

— Неплохо, — заявила Лидия и полезла в сумочку за сигаретой. — Ты вроде при деньгах?

Он снисходительно усмехнулся и дал ей прикурить, щелкнув золотой зажигалкой.

— Ты не поверишь, дорогая, если я скажу тебе, сколько богатых людей не могут смириться с необратимостью смерти. У всех рано или поздно умирают любимцы. Я возвращаю своим клиентам их любимые игрушки. Меня можно назвать перевозчиком с того света…

Лидию передернуло.

— Да ведь они набиты тряпьем! — сказала она резко и тут же пожалела об этом.

Таксидермист изменился в лице. Несколько долгих секунд в воздухе висела напряженная тишина. Потом он разжал побелевшие губы.

— Они лишены недостатков, присущих живым. Например, тупости. Или возможности убежать… от своего хозяина. Они не предадут и всегда останутся под рукой…

* * *

В знак примирения они выпили еще по бокалу. Черт, что же она все-таки пила? Лидия помнила только, что это было вкусно и очень хотелось еще…

Она сбросила туфли и босиком прогулялась по огромному серому ковру с длинным ворсом. В глубине комнаты, среди африканских масок, она увидела чучело попугая. Его оперение переливалось тончайшими оттенками изумрудного, фиолетового и розового цветов…

Лидия вздрогнула, почувствовав чье-то дыхание на своем затылке. Таксидермист неслышно подошел сзади и остановился у нее за спиной. Увидев, что она испугалась, он улыбнулся и перевел взгляд на чучело попугая.

— Бесполезен, — сказал он. Скорее всего, это относилось к попугаю. — Настоящее произведение искусства… Он раздражал меня своими криками. И еще он был слишком подвижен.

Таксидермист коснулся пальцами нежнейшего оперения.

— Разве ЭТИМ можно было любоваться, когда он был жив? Он заставлял меня страдать, оттого что не давал насладиться своей красотой…

Неизвестный напиток размягчил волю Лидии настолько, что она стояла и покорно выслушивала этот бред. Ей стало даже немного интересно. В реальной жизни извращенцы попадались ей крайне редко. В фильмах, которые она иногда смотрела по видику, их было гораздо больше…

Она выпустила из ноздрей дым и почувствовала, что сигарета скоро обожжет ей пальцы.

— А это? — спросила Лидия дрогнувшим голосом и показала пальцем, отставленным от остальных, будто ствол револьвера, на большого питона, навеки застывшего перед клеткой с парой каких-то экзотических птиц.

— Ах, это! — радостно воскликнул таксидермист и захохотал. — Я называл его… впрочем, это неинтересно. Он все время охотился за бедными глупенькими птичками… Теперь он больше не охотится…

— Но и птички больше не поют. — Лидия выдавила из себя весь сарказм, на который еще были способны ее затуманенные мозги.

— Потрясающе! — Таксидермист смотрел на нее так жадно, что ей стало не по себе. — А вы, оказывается, остроумны, моя дорогая! Это большая редкость… в вашем положении.

Лидия не заметила, когда он перешел на «вы». Вдруг он показался ей гораздо более старым, чем можно было предположить, глядя на его лицо и тело. Лидия чувствовала себя так, словно разговаривала со смертельно опасным стариком-маразматиком, нацепившим на себя маску вечной молодости.

Ее начинало тошнить от спертого воздуха полутемных комнат и затхлого запаха чучел. Кроме того, ее пугал весь этот огромный дом, набитый пыльными мертвецами, единственным живым обитателем которого был красивый человек с вкрадчивыми манерами и странной профессией. Но и его красота уже внушала отвращение.

* * *

У Лидии больше не было сил сдерживаться.

— Где туалет? — спросила она отрывисто, борясь с тошнотой.

Таксидермист понимающе подмигнул и дал знак следовать за собой.

…Ей казалось, что они целую вечность шли по темному извилистому коридору. «Лишь бы не испортить ковры этому придурку… — думала она все время. — Хотя почему бы нет? Еще немного — и я с собой не справлюсь… Черт меня возьми, что же все-таки я пью?!»

Обойдя половину земного шара, она очутилась перед вожделенной дверью. Ей было так плохо, что все остальное казалось совершенно неважным.

Вспыхнул яркий свет. Вокруг был холодный гладкий кафель и твердые острые углы, на которые было бы страшновато падать.

Лидия склонилась над ослепительной белой раковиной, и ее наконец-то вырвало. Медленно, с громадным облегчением, она подняла голову и громко застонала сквозь сцепленные зубы.

В зеркале отражалось стоящее в нише возле ванны чучело огромной гориллы. На морщинистом лице обезьяны застыла глумливая и одновременно угрожающая гримаса.

Лидию передернуло от неприятного запаха, коснувшегося ее ноздрей. Белая комната закружилась перед глазами, превращаясь в снежную пелену, за которой не было ничего, кроме мертвой пустоты…

«Кажется, с меня хватит», — промелькнуло в ее голове, и Лидия погрузилась в темное облако беспамятства.

* * *

И вот теперь он гладил чучело своей любимой кошки, а Лидия оцепенело смотрела на него, не испытывая ничего, кроме страха, и ощущая лишь горьковатый привкус желчи во рту. Она вспомнила, что не видела даже своего отражения в зеркале ванной комнаты. Если она выглядит хотя бы наполовину так же дерьмово, как чувствует себя… Лидия попыталась на ощупь установить, что представляет собой ее прическа. Свою сумочку она даже не пробовала искать…

— Вы мне очень нравитесь, дорогая, — заявил вдруг таксидермист. — Временами вы просто неотразимы!.. В знак моего особого расположения я покажу вам кое-что интересное. Прошу в спальню.

«Ага, ну конечно, как я могла забыть!» — подумала она и даже испытала нечто вроде облегчения. По крайней мере, этот номер программы был ей хорошо известен. Ситуация показалась ей предсказуемой и почти банальной.

Лидия с трудом поднялась и послушно направилась в спальню.

Проходя через одну из комнат, она увидела коллекцию холодного оружия, но ощущала такую слабость во всем теле, что не подняла бы сейчас и рюмки. Таксидермист постоянно находился рядом, поддерживая ее за локоть.

В полутемной спальне, кроме большой низкой кровати, Лидии бросились в глаза чучела двух голубых ангорских кошечек и кролика с длинной волнистой шерстью.

— Любимые твари моей жены, — равнодушно объяснил таксидермист и включил верхний свет. — А вот и она сама, моя красавица, моя девочка, мой последний шедевр! — Его голос потеплел, в нем прозвучала неподдельная нежность.

Смысл этих слов еще не дошел до сознания Лидии, когда она заметила в углу спальни неподвижную женскую фигуру в лиловом полупрозрачном одеянии.

— Вы первая, кто видит это, кроме меня, — с благоговением произнес таксидермист и посмотрел на Лидию так, словно позволил ей приобщиться к великому таинству.

— О господи, нет! — прошептала она, когда до нее дошло наконец, что это вовсе не патологическая шутка.

Лидия долго с ужасом смотрела на таксидермиста, не в силах оторвать взгляд от его лица, озаренного внутренним светом. Потом, вздрагивая от омерзения, медленно повернула голову в сторону чучела его жены.

Наверное, та действительно была при жизни красивой женщиной. Длинные светлые волосы и сейчас выглядели вполне естественно, но глаза оказались тусклыми и безжизненными. Потом Лидия поняла, что это всего лишь стекла.

Таксидермист подошел к чучелу и медленно раздел его, пока их взглядам не предстала ничем не прикрытая нагота. После этого он стал жадно гладить неподвижное тело, по-видимому, возбуждаясь.

Зрелище было настолько отвратительным, что у Лидии потемнело в глазах и закружилась голова. Чтобы не упасть, она медленно опустилась на кровать. Сквозь незримую ватную стену до нее доносились голос таксидермиста и далекая музыка из гостиной.

Ей было противно, но она не нашла в себе сил сопротивляться, когда он начал раздевать ее под звуки струнного квартета и овладел ею тут же, перед чучелом своей жены, навсегда оставшейся привлекательной и молодой…

Потом они опять пили что-то сладкое, вызывавшее приятную истому. Теперь Лидия делала это, чтобы забыться…

И она действительно забылась. Последнее, что она видела, было уже за гранью, разделяющей реальность и кошмар: серые стеклянные глаза жены таксидермиста, смотревшие на нее с испугом и бесконечным сожалением.

* * *

Она очнулась и обнаружила перед собой незапятнанную стерильную белизну. Когда ее зрение сфокусировалось, она поняла, что видит потолок. Лидия попыталась встать, но ей не удалось сделать это. Ее руки и ноги были крепко привязаны к чему-то, очень напоминающему хирургический стол. Этот стол был холодным и твердым. Пластик и нержавеющая сталь… Вдобавок кожаный ремень перехватывал ее шею и почти не давал возможности поднять голову.

Однако ей этого уже и не хотелось. Ужас парализовал ее. Крик захлебнулся в горле, так и не родившись. Лидия поняла, что здесь ее никто не услышит.

Зато она вновь слышала музыку, звучавшую издалека, — ту самую, которая сопровождала ее весь вечер. Лидия вспомнила наконец, откуда ей знакома эта музыка. Она много раз слышала ее в детстве в доме своего отца. Квартет назывался «Смерть и Девушка»…

Ничего трагического не было в этой музыке. Она даже придавала бы происходящему оттенок дешевой мелодрамы… если бы не холодная твердая плоскость, которую Лидия ощущала спиной, и ремни, болезненно врезавшиеся в кожу.

Она услышала тихие скользящие шаги и повернула голову, боясь смотреть на то, о чем уже догадывалась. Но увидеть ей все-таки пришлось.

Эта комната была чем-то средним между операционной и мастерской. Нестерпимо блестели хирургические инструменты. Их блеск вонзался в зрачки, а кошмарное предчувствие вонзалось в душу.

Но самое жуткое зрелище ожидало Лидию, когда она опустила глаза. В углу комнаты стояли незаконченные чучела двух маленьких девочек. На лице одного из них застыла улыбка; на втором кожа вообще не была еще натянута и отвисала, собравшись в складки.

Отчаяние высушило глаза Лидии. К ней приблизилось улыбающееся лицо таксидермиста.

— Мои любимые дочери, — сообщил он шепотом, словно кто-нибудь еще в этом доме мертвых мог его услышать. — Не правда ли, они очаровательны в этом возрасте?..

Он погладил по голове чучело с натянутой кожей. В его глазах промелькнул восторг человека, сотворившего очередной шедевр. Восторг, который не с кем было разделить. Пальцы таксидермиста пробежали по нежной детской коже.

Потом он взял что-то со стола и неслышными шагами вернулся к Лидии. На его лице было написано участие и живой интерес к происходящему. Он сказал тихо и вкрадчиво:

— Я вижу, моя дорогая, что вы уже совершенно пришли в себя. Открою вам маленький профессиональный секрет. Я всегда делаю чучела из… м-м-м… живых объектов.

Он медленно поднял руку со сверкающим скальпелем.

До этой секунды глубоко в сознании Лидии еще теплилась надежда на то, что все это просто чудовищный фарс, который должен вот-вот прерваться. Она была готова заплатить за этот вечер унижением, даже смертельным испугом, если ЭТО доставит ему удовольствие, но умереть после всего, что с ней произошло, было против любых правил.

Смерть делала абсурдным жестокий спектакль, но любая вещь, даже самая дикая, когда-нибудь случается на самом деле. И тогда она уже не кажется случайностью…

В своем доме таксидермист сам был и режиссером, и актером, и зрителем. Ему не хватало только декораций.

Замкнутое, замороженное безграничным отчаянием жертвы пространство операционной стало склепом, в котором Лидия была похоронена заживо. Здесь уже не существовало мыслей, как не существовало больше надежды. Только плоть и крики животного, попавшего в ловушку безысходности…

Звуки «Смерти и Девушки» заглушали все.

«Почему я?!» — вопило все ее существо, хотя ничего нельзя было изменить. Лезвие скальпеля, холодное, как зимняя луна, и жаждущее теплой крови независимо от направлявшей его воли, неумолимо приближалось к ней, а где-то за ним плавало улыбающееся лицо, словно отлитое из розовой пластмассы…

Это было хуже, чем неизбежность. И гораздо хуже, чем смерть.

— Вы будете прекрасно смотреться в моей спальне, дорогая, — прошептал таксидермист с выражением величайшего эстетического блаженства на красивом, гладком, почти кукольном лице.

И сделал первый надрез.

Январь 1993 г.

Кукла

Теплым вечером она гуляла с ребенком в парке. Стояла ранняя осень, и Кристина с наслаждением вдыхала запахи, присущие этой поре, любовалась ковром из опавших листьев, устилавшим газоны и дорожки парка. Между деревьями плыл сизый дым. Горьковатый аромат костров доносился до ее ноздрей…

Кристина смотрела, как ее ребенок играет с другими детьми, останавливается, чтобы поднять с земли охапку желтых листьев, бросить их фейерверком вверх, и радостно смеется, пока они дождем падают на него. Потом она звала ребенка, и они шли дальше, дальше — в самую глубину парка, куда обычно никто из гуляющих с детьми не забредал.

Кристина всегда тщательно выбирала маршрут этих прогулок, высматривая, что за дети играют впереди и в особенности — с ЧЕМ они играют. Если то, что она видела, ее не устраивало, всегда была возможность вовремя свернуть на одну из боковых дорожек или отвлечь внимание ребенка и вернуться назад.

Но сегодняшний вечер был просто волшебным, и Кристина погрузилась в грезы. Она брела по дорожкам, пропуская эту чудесную осень сквозь себя и думая о тысяче вещей сразу… Ребенок шел за ней, иногда останавливаясь, чтобы поиграть с другими детьми или рассмотреть то, что его интересовало, а интересовало его многое: собаки, гулявшие на поводках; урны, расставленные вдоль дорожек; старики, сидевшие на скамейках; фонари, источавшие в сгущающихся сумерках свет, подобный лунному; узоры из листьев и узоры из теней, лежавшие на тротуарах. Потом ребенок Кристины спохватывался, искал ее взглядом и бежал догонять.

В этот вечер Кристина испытывала одновременно и тихую радость, и одиночество, и щемящую тоску. В какой-то момент она поймала себя на том, что разглядывает мужчин, попадавшихся ей навстречу. Кристина глубоко вдохнула свежий прохладный воздух и вдруг услышала крик своего ребенка.

Она обернулась, и ее лицо потемнело. Ребенок стоял среди других детей, а у тех была огромная кукла, почти такая же ростом, как сами малыши. Ребенок Кристины с нежностью держал куклу за руку и звал маму. Его взгляд выражал любовь, жажду обладания и мольбу.

Кристина пошатнулась. Она вдруг почувствовала, что этот вечер закончится плохо, но не смогла бы сказать, откуда у нее появилась уверенность в этом. Ребенок просил у нее куклу.

— Пойдем, — сказала она.

— Мама, подари мне такую куклу, — потребовал ее ребенок.

— Ну хватит. Пойдем, — глухо и строго проговорила она.

— Мама, все дети играют с куклами, — сказал ее ребенок.

Этот аргумент показался ей слишком взрослым. Она внимательно посмотрела на маленькое существо, стоявшее перед ней.

— Качели, — предложила Кристина, уже зная, что все это безнадежно.

— Я хочу куклу, — упрямо сказал ее ребенок.

— Мороженое, — теряя терпение, произнесла Кристина.

— Я хочу куклу, — печально повторил ее ребенок. Его лицо уже исказила гримаса — предвестница будущей истерики.

Ничего нельзя было изменить.

— Пойдем, — сказала Кристина почти со злостью, взяла ребенка за руку и повела домой.

«Я сама во всем виновата. Сама во всем виновата…» — крутилась в ее голове одна и та же неотвязная мысль.

Она вела ребенка к дому и уже не замечала ничего — ни печальной красоты увядающей природы, ни любимых запахов, ни смутно знакомых лиц. Плач ребенка заставлял ее сердце болезненно сжиматься, но какой-то темный инстинкт требовал, чтобы она оставалась твердой…

Дома ребенок еще долго капризничал и отказался съесть то, что она приготовила на ужин. Но Кристина не могла бы объяснить со всей определенностью даже самой себе, почему она отказывается подарить ему куклу.

Наконец она отвела ребенка в детскую, и после долгих уговоров ей удалось уложить его в постель. Когда он забылся сном, Кристина включила телевизор и долго смотрела невидящим взглядом на тени, мелькавшие на экране.

У ее ребенка было много игрушек. Но среди них не было ни одной куклы.

* * *

Кристина была еще совсем юной, когда умерли ее родители. С тех пор она работала. Работа была неинтересной и тяготила ее, но надо было как-то жить. Ей досталась от родителей квартирка из двух небольших комнат и кухни. Кристина прожила одна несколько лет. Сколько себя помнила, она была одинока. С родителями у нее не было особенной близости, хотя их смерть потрясла Кристину, но так, как потрясает смерть любое юное существо, совершенно с ней не знакомое.

За время, прошедшее после смерти родителей, она встречалась с несколькими мужчинами, но ни с кем из них не была близка. Ни один не заинтересовал ее достаточно сильно, и она не считала нужным доводить романы до логического конца. Кандидаты в любовники так и остались неразличимыми силуэтами на ее внутреннем горизонте.

У нее было несколько знакомых женщин, которых она зачисляла в разряд приятельниц, но не более того.

Жизнь ее была мучительно однообразной и замкнутой, однако порой Кристина ловила себя на том, что и не хочет никаких перемен. Она не любила шумных компаний, громкой музыки, переездов, слишком жаркого лета и слишком холодных зим. Иногда она с ужасом ощущала убегающее время как песок, просыпающийся между пальцев, который она была не в силах удержать.

* * *

Однажды весной, находясь в отпуске, Кристина бродила по городу и увидела афишу какого-то заезжего кукольного театра. Ветер трепал листок, небрежно наклеенный прямо на стену, и Кристина была вынуждена придержать его рукой. Театр, судя по всему, был третьеразрядным, но что-то заставило ее зайти в небольшой зал, расположенный в нескольких кварталах от того места.

Она купила билет и в ожидании представления проскучала в фойе, хотя и позволила себе съесть одно из своих любимых пирожных.

Ее место оказалось в первом ряду, прямо перед сценой, и это ей не понравилось. Кристина ощутила какое-то неудобство, словно ее оставили наедине с незнакомцем и почти принудили участвовать в действе, которое было ей абсолютно чуждым.

Спектакль ей тоже не понравился. Куклы показались Кристине довольно реалистичными, но поскольку она думала о чем-то своем, все, что происходило на сцене, было непонятным ей и непредсказуемым. Она рассеянно глядела на смену действующих лиц, их мышиную возню, морщилась от слишком громких реплик, и все это вскоре смертельно наскучило ей…

Она с облегчением вздохнула, когда пьеска закончилась. Вместе со всеми зрителями Кристина несколько раз вяло хлопнула в ладоши.

Потом на сцене появился человек в белом костюме, представивший актеров и сказавший несколько слов о куклах и своем театре.

Его почти никто не слушал. Зрители начали расходиться. Кристина осталась сидеть в своем кресле, решив подождать, пока схлынет толпа у выхода из зала. От нечего делать она начала слушать человека в белом.

Видимо, обрадовавшись тому, что нашел хотя бы одного благодарного слушателя, человек продолжал говорить, уже обращаясь прямо к Кристине. Он рассказывал что-то о своих куклах, подходя все ближе и ближе, и когда он закончил, то оказался совсем рядом с ней.

— Вам ведь понравилось, правда? — спросил он с нескрываемой надеждой, наклонившись к самому ее лицу и обдав его горячим дыханием.

Кристина почувствовала внезапное отвращение, вскочила на ноги и направилась к уже почти освободившемуся выходу. Человек в белом отшатнулся и крикнул ей вслед:

— Приходите завтра!

Кристина не обернулась. Странно, что он мог подумать, будто ей захочется прийти еще раз в этот скучный балаган.

Но истекли сутки. И следующим вечером Кристина снова стояла возле окошка театральной кассы.

* * *

Спустя два дня после случая в парке Кристина возвращалась с ребенком домой. Они провели вечер у одной из ее знакомых. Кристина выпила вина и сейчас была немного навеселе. Ребенок тоже был странно возбужден и часто без причины смеялся. Время от времени Кристине приходилось сдерживать его.

Войдя в коридор, она сбросила туфли и заставила ребенка раздеться, а сама прошла в комнату и зажгла свет. И тут же испуганно вскрикнула.

В кресле, стоявшем в углу, сидела большая розовая кукла. Кукла была раздета, пластмассовые руки и ноги торчали в стороны, бесполое тело опиралось о спинку кресла, голова была неестественным образом наклонена вперед.

Кристине стало страшно. Она настороженно обошла квартиру, еле сдерживаясь, чтобы не позвать кого-нибудь из соседей. Конечно же, в квартире никого не было, да и не могло быть. Все осталось по-прежнему, за исключением этой проклятой куклы…

Тем временем в комнате появился ребенок и с радостным криком бросился к вожделенной игрушке. Но Кристина опередила его. Она схватила куклу за волосы и подняла высоко над собой.

Ребенок закричал.

В каком-то трансе Кристина рассматривала куклу. Та была далеко не новой, кое-где потертой, два раскрашенных глаза были полузакрыты пластмассовыми веками с длинными ресницами, жесткие волосы какого-то неопределенного цвета кольцами закручивались на непропорционально большой голове.

Суеверный ужас вызывала у Кристины не сама кукла, а ее необъяснимое появление в квартире. Если это шутка или розыгрыш, то кто был способен на ТАКУЮ шутку? А ведь для этого еще нужно было проникнуть через запертую дверь! Не говоря уже о том, что никто, кроме, может быть, одного человека, не знал о ее маленькой жутковатой тайне — причине того, что среди игрушек ее ребенка не было кукол…

А ребенок исходил криком. Кристина очнулась, швырнула куклу в коридор, схватила ребенка, усадила на диван и принялась, как могла, успокаивать его, держа за руки. Она говорила что-то о чужих игрушках, которые они, конечно же, не могут взять, о том, сколько разных интересных штук существует в мире, о завтрашней прогулке, но все оказалось тщетным. Ребенок был по-детски упрям и безутешен…

Осознав бесплодность своих усилий, Кристина оттолкнула его, взяла куклу и, набросив пальто, выбежала во двор.

Контейнеры для мусора, стоявшие около глухой кирпичной стены, были наполовину пусты. Она бросила чертову куклу в один из них и накрыла контейнер металлической крышкой. Потом постояла немного возле подъезда, глядя на луну, висевшую над крышами. Из окон ее квартиры доносился тихий плач ребенка…

Кристина нащупала в кармане давно забытую пачку сигарет, достала одну и закурила. Впервые за много-много дней.

Страх свил себе гнездо где-то в глубине ее существа и с тех пор уже не покидал ее.

* * *

После четвертого спектакля, который посмотрела Кристина, человек в белом пригласил ее на прогулку. Сейчас она уже не помнила ни того, где именно они тогда побывали, ни того, о чем говорили. Даже его лицо она теперь помнила очень смутно.

Но в те дни они видели друг друга почти каждый вечер.

Гастроли театра продолжались два месяца, ее новый друг готовился к отъезду, и к концу второго месяца знакомства Кристина оказалась с ним в постели.

После она не могла понять, как такое могло произойти. Но те два месяца были похожи на безрадостный в общем-то сон, в котором события текут вяло, все зыбко и происходит словно не с тобой. Отчетливо она помнила лишь кошмар их последней ночи…

Как-то вечером, когда они сидели в кафе, он вдруг сказал, приблизив свое лицо к ее лицу и снова обдав ее слишком горячим дыханием:

— Если у тебя будет ребенок, пусть он никогда не прикасается к куклам!

Эта нелепая фраза была сказана убежденным и мрачным тоном, со странной гримасой, которую Кристина разглядела в полумраке. Почему-то она запомнила эти слова навсегда. Он увидел, что сказанное дошло до нее, зацепило нервы, засело в подсознании, и удовлетворенно улыбнулся. То ли от игры света и теней, то ли еще от чего, Кристине этот оскал показался настолько зловещим, что она невольно вздрогнула.

(Она не могла объяснить самой себе, почему это абсурдное требование так поразило ее и так врезалось в память. Но предчувствие того, что непослушание повлечет за собой что-то очень нехорошее, было настолько сильным, что с тех пор она всегда неукоснительно следовала совету, больше похожему на предупреждение или приказ.

По той же причине ее ребенок большую часть времени проводил у одинокой вдовы, которой Кристина платила из своих скромных средств. Женщине было строго запрещено только одно: давать ребенку играть с куклами.)

…После кафе они вместе отправились домой к Кристине. Она уснула в полночь, и во сне ей вдруг стало душно и нестерпимо тяжело. Она вся напряглась, желая сбросить с себя эту тяжесть, а когда проснулась в холодном поту, то с ужасом обнаружила, что на ней что-то лежит — именно «что-то», большое, как человек, но слишком холодное и куда более легкое.

Дрожащей рукой Кристина дотянулась до кнопки и включила торшер, стоявший у кровати. При свете, который показался ей ослепительным, она увидела, что ее придавила огромная кукла мужчины из гладкой розовой пластмассы. На неживом лице была застывшая улыбка.

Со страшным криком, теряя сознание, Кристина оттолкнула куклу от себя, и та упала куда-то вниз, но перед тем как все вокруг померкло, девушка успела заметить, что кукла является точной копией мужчины абсолютно во всем, до мельчайших деталей…

* * *

Когда Кристина проснулась утром, в квартире никого не было. Человек в белом, видимо, уехал ночью. Кристина так никогда и не узнала, приснилось ли ей все то, что было связано с куклой, был ли это кошмар, навеянный пьесами заезжего театра и разговорами о марионетках, галлюцинация или же странная, необъяснимая реальность.

Спустя несколько дней все случившееся стало казаться ей далеким и не слишком важным, а потом уже не было смысла думать об этом.

Еще через три недели Кристина поняла, что беременна, и долго не испытывала ничего, кроме смятения и страха. Она не знала, что делать, а потом решила: почему бы и нет? И все вроде бы стало проще. Но только на некоторое время.

О своих отношениях с владельцем кукольного театра Кристина вспоминала редко. Она никогда больше его не видела…

* * *

Утром контейнеры с мусором вывезли. Кристина вздохнула с облегчением, наблюдая в окно за поблескивающими в тумане красными фонарями удаляющегося грузовика.

К вечеру следующего дня воспоминания о происшествии с куклой изгладились из памяти ребенка, и сама Кристина почти перестала думать об этом.

А спустя еще два дня кукла снова появилась в ее доме.

* * *

Они возвращались с прогулки в глубоких сумерках. Кристина почувствовала неладное, как только вошла в квартиру. Ребенок болтал о чем-то за ее спиной. Она зажгла свет и коснулась затылком стены.

В кресле, опираясь на спинку, сидела кукла. Но на этот раз у нее не оказалось ног. Там, где они должны были крепиться к туловищу, зияли два отверстия.

Кристина не могла сообразить, та ли это кукла, которую она выбросила, или же другая. Первой ее мыслью было попросить кого-либо о помощи, но потом, несмотря на страх, она поняла, что в этом деле ей никто не поможет.

…Все повторилось сначала — плач, уговоры, истерика. Вторая кукла последовала вслед за первой. А наутро, одевая ребенка, Кристина почувствовала, что обе его ноги холодны как лед.

Охваченная ужасом, она потрогала лоб ребенка. Нормальная температура. Во всем остальном ребенок выглядел совершенно здоровым — она могла бы поклясться в этом. Да и сам он вел себя как обычно и ни на что не жаловался.

Последующие два дня она внимательно следила за его состоянием, но никаких признаков болезни так и не заметила. Смутная тревога, однако, уже не покидала ее. Теперь она знала почти наверняка, что зловещая кукла появится снова, и дала себе слово сделать все, чтобы помешать этому.

Оба раза куклу подбрасывали в ее отсутствие, и поэтому Кристина решила несколько дней не выходить из дома. Она взяла двухнедельный отпуск, запаслась продуктами и одним холодным октябрьским вечером наглухо заперла дверь своей квартиры.

* * *

Страх лишил ее сна. Теперь ночами она почти не спала и сидела в гостиной, уставившись бессмысленным взглядом в телевизор и прислушиваясь к тихому дыханию ребенка. Она боялась включать свет — ей казалось, что ужас гнездится во всех темных углах квартиры. Порой она засыпала от усталости, словно проваливалась в черную яму, но что-то снова будило ее. Она просыпалась, вздрагивая, и принималась испуганно озираться по сторонам…

Так прошло еще трое суток. Днем Кристина смотрелась в зеркало и с тоской осознавала, насколько все это измучило ее. Глаза, казавшиеся огромными, горели лихорадочным огнем на бледном осунувшемся лице. Погруженная в сомнамбулическую отстраненность, она медленно бродила по квартире…

На четвертую ночь она забылась тяжелым сном, сидя на диване перед телевизором. Было что-то около часа пополуночи. Экран мерцал голубоватым светом, а по потолку скользили отблески фар изредка проезжавших мимо дома машин. Дыхание ребенка вдруг стало прерывистым и шумным, но Кристина уже не слышала этого.

Через некоторое время она вздрогнула и очнулась. Медленно, очень медленно она повернула голову в сторону кресла. Оно тонуло в глубокой тени в углу комнаты, но луч света вдруг упал на него, и тогда Кристина тихо, почти по-собачьи завыла.

В кресле сидела кукла. Вернее, теперь это было только туловище с головой. Голова все так же нелепо склонялась вперед.

* * *

Ребенок кричал во сне. Его крики становились нечеловеческими; непонятно было, боль это или ночной кошмар.

Кристина бросилась в спальню. Ребенок метался на кровати, его лицо и грудь покрылись испариной. Простыня оказалась влажной. Когда мать склонилась над ним, он судорожно вцепился руками в ее шею. Новое, не испытанное ранее ощущение поразило ее, как удар током, — его руки были ледяными…

Только через час Кристина сумела успокоить ребенка и немного успокоилась сама, если ее состояние можно было назвать покоем. Ей казалось невероятно трудным дотронуться до куклы, но она не могла ждать до утра и пересилила себя. Кристина взяла игрушку за шею и вынесла на улицу.

На дворе стояла промозглая осень. Во всем доме светилось только окно ее спальни. Почти на ощупь она нашла контейнер для мусора и бросила в него куклу. Однако и теперь не испытала облегчения…

На ней был только легкий плащ, но Кристина чувствовала, что вся горит. Она поднесла к лицу левую руку. Рука была липкой и неестественно белой. Тонкие пальцы мелко дрожали…

* * *

Кристина утратила ощущение времени. Дни и ночи слились в один черно-серый поток. Мир, который раньше был реальным, теперь оставался где-то на периферии ее сознания. Автоматически она готовила еду, умывала и кормила ребенка, делала другие привычные вещи, покорившись установленной закономерности, и уже почти с нетерпением ждала конца. Любого конца, который избавил бы ее от страданий и неотвязного страха, расползавшегося по внутренностям.

Никаких мыслей не осталось в ее голове. Только шум — слабый, но неумолимый шум. В нем, как в густом киселе, увязали все попытки Кристины разобраться в том, что происходит вокруг.

* * *

Прошло неизвестное ей количество суток.

Она не испытала никаких новых чувств, когда однажды ночью обнаружила в кресле голову куклы. Голова утопала в нем, словно яйцо чудовищной птицы в мягком и теплом гнезде. Веки были опущены.

Когда Кристина взяла голову в руки, веки приподнялись, и на нее неподвижно уставились два голубых глаза. Ей показалось даже, что голова издала какой-то звук, похожий на тот, который издают куклы, когда их кладут на спину, но теперь Кристина ни в чем не была уверена.

Она унесла голову подальше от дома, бросила в помойную яму и смотрела, как голова покатилась по грязи, покрываясь коричневой коркой…

Дома она стала свидетелем нового приступа загадочной болезни, поразившей ее ребенка. Можно было подумать, что его мучает жестокая лихорадка: глаза почти вылезали из орбит, слюна двумя тонкими струйками стекала по обе стороны рта — но все тело оставалось мертвенно-холодным и на ощупь напоминало металлическую статую.

В ту ночь Кристина уснула рядом с ребенком, пытаясь согреть его окоченевшие члены. Сама она испытывала холод и тоску, каких не знала никогда раньше…

Ночью ей приснилось, будто она замурована в подземелье, с потолка которого капает ледяная вода…

* * *

Спустя несколько дней, вечером, какая-то неодолимая сила толкнула ее к креслу. Она стала на колени и медленно разгладила складки ткани.

На темно-синем, почти черном бархатном фоне покоился, словно редкостный драгоценный камень, прозрачный голубоватый глаз.

Внезапная дьявольская злоба охватила Кристину. Одновременно в ней родилась надежда на то, что, может быть, это и есть долгожданный, хотя и неизвестный конец…

В бешенстве она схватила глаз. Он был теплым, скользким и немного липким, как тельце улитки. Кристина с омерзением перехватила его пальцами другой руки…

Ребенок разрывался от крика у себя в комнате. Она заметалась по квартире, словно дикое животное в захлопнувшейся клетке. Непрерывные завывания ребенка сводили ее с ума. Уже совершенно себя не помня, она схватила совок для мусора и выбежала во двор.

Земля была влажной и маслянисто поблескивала при свете, падавшем из окон. Когда Кристина бросила глаз в наспех вырытую ямку, его блеск стал неотличим от блеска дождевых капель. Всхлипывая и вытирая лицо руками, она завершила погребение.

Однако что-то было не так. Ее поразила наступившая вдруг тишина. По-прежнему лил дождь, был слышен слабый городской шум, вдали громыхал поезд, но крики ребенка внезапно стихли, и это казалось странным и жутким.

Чьи-то холодные пальцы пробежали по спине Кристины. Она даже не заметила, что выскочила на улицу в одном халатике. Теперь он был насквозь мокрый. Дождевые капли текли по ее лицу, смешиваясь со слезами. Но тишина, тишина в ее квартире — это едва не лишило ее рассудка, пока она шла к дому и поднималась вверх по лестнице…

Невыразимое предчувствие заставило ее замедлить шаг у двери детской комнаты. Дверь открылась с протяжным скрипом. В комнате было совершенно темно. Кристина подошла к кровати и нащупала рукой лампу…

Когда кровать озарилась тусклым светом, она увидела, что ребенок лежит, накрыв голову одеялом. Очень медленно Кристина потянула одеяло на себя.

Ужас приковал ее к месту.

На кровати лежала огромная розовая кукла размером с ее ребенка. Пухлые красные губки были сложены в застывшую слащавую улыбку. Одно пластмассовое веко было закрыто, а из-под другого, влажно поблескивая, в упор глядел на Кристину человеческий глаз.

Ноябрь 1991 г.

Марина и Сергей Дяченко

Лихорадка

На перевале автобусы двигались медленно: казалось, они переставляют колеса, будто ноги, нащупывая дорогу. Девчонки зажмуривались и слегка визжали. Парни, наоборот, липли к окнам; Руслан сидел с правой стороны, ближе к пропасти, и тоже поглядывал, хотя его тошнило.

Смотреть было не на что — пустота, туман, временами липкий дождь, превращавший мутное стекло в фасеточный глаз. Автобусы витали в киселе, едва угадывая камни шипастой резиной покрышек. Потом вдруг туман разошелся, открылись дальние склоны, белые и серые; казалось, в этом месте землю кромсали огромные челюсти, и она встала дыбом. Руслан никогда не видел таких холодных, злобных гор.

— Прошли перевал, — в микрофон сказала руководительница группы, и голос ее дрогнул от волнения. — Через несколько дней он закроется на всю зиму. А мы его уже прошли. Сядьте на места! Запрещено вставать! Пристегните ремни…

Из душной глубины салона прилетел комок жеваной бумаги. Загоготал хрипловатый голос — Джек, кто же еще. Руслан поежился.

— Джек, немедленно сядь! — рявкнула воспитательница в микрофон. — Мы проходим опасный участок трассы!

Дождь за окном сменился снегом. Мокрые снежинки бились о стекло, как медузы о набережную; Руслан откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Водитель включил музыку — по несчастному совпадению, это оказался саундрек из фильма «Arizona Dream». Меньше всего Руслан хотел бы слышать это сейчас. Потому что ему сразу вспомнилось — машина, лето, он сидит на заднем сиденье, в центре, и через плечи родителей смотрит на дорогу. Видит ленту асфальта, помеченную пунктиром, тополя и цветущие липы на обочинах, чуть оттопыренное ухо отца, профиль мамы — она повернула голову и что-то говорит. Отец кивает и ставит вот эту мелодию…

A howling wind is whistling in the night

My dog is growling in the dark

Something’s pulling me outside

To ride around in circles…

Автобус повело на повороте. Завизжали девчонки, а Джек громко крикнул: «Упс!» Автобус выправился и покатил дальше, кто-то захохотал, как на аттракционе в парке, а песня в динамиках звучала как ни в чем не бывало.

Автобус шел, все еще притормаживая, но двигаясь куда увереннее, чем минуту назад. Они в дороге четыре часа, и не меньше часа впереди. Так говорили: от перевала час езды, по плохой дороге полтора. В сетчатом кармане, пришитом к спинке кресла перед Русланом, болтались на дне пластиковой бутылки несколько глотков воды.

Он хотел, чтобы дорога закончилась и чтобы она не заканчивалась никогда. Часы, проведенные в душном и тесном салоне, были передышкой, безвременьем, с которым можно смириться. А там, в санатории, придется признать, что ты приехал и дальше некуда бежать. Ты «дома».

* * *

— Вот мы и дома!

Четыре автобуса выстроились на площадке перед двухэтажным корпусом. Здание казалось серым, как горы, и таким же старым.

— Всем сидеть! Выйдете из автобуса по команде! Джек, сидеть, я сказала! Порядок будет такой: первым делом берем из багажного отделения свои вещи. Потом складываем их под крыльцом, где укажет комендант. Потом отправляемся на обед, и только потом… Артур, ты меня слышишь? Потом заселяемся в комнаты по шесть человек. Нет, не кто с кем хочет, а как укажет воспитатель! Выходим!

Руслан спустился по лесенке одним из последних. Перед корпусом собралась группа взрослых — их лица не понравились Руслану. Комендант, щекастый увалень; две поварихи с масляными улыбками, врач в неприятном белом халате, техник, мужичонка в синем комбинезоне. Воспитатели шумно работали — быстро и властно строили новоприбывших. Это были опытные люди с ухватками дрессировщиков, они прекрасно понимали, как «надо себя поставить». Начальник стоял в расстегнутом пальто, будто специально затем, чтобы виден был костюм с галстуком. Может, он искренне считал, что костюм и в особенности галстук добавят ему авторитета. А может, человеку, надевшему партикулярное платье, нечего бояться мировых потрясений.

Из первого автобуса вышли семи-и восьмилетки. Из второго и третьего — школьники постарше, а в группе Руслана собрали подростков.

— Построились. Построились, быстро!

Дети озирались, сжимая в руках сумки и рюкзачки, толпились на мокром снегу, ежились от ветра, жались друг к другу. Руслан, по своему обыкновению, отошел чуть в сторону.

Старший преподаватель радушно поднял руки:

— Поздравляю, дети, вы дома! Санаторий «Перевал», ныне дом-интернат, не очень роскошный, зато здесь вы в безопасности! Никаких карантинных зон! Дети — наше будущее, поэтому мы стараемся для них. То есть для вас. Сейчас младшие возьмут вещи и пойдут поселяться в комнаты, а старшие — автобус номер четыре — вымоют руки и пойдут накрывать обед для всех. Здесь у нас слуг нет, все делаем сами! Позже установим порядок дежурства. А сейчас — первый, второй, третий автобус — за мной!

Малышня широкой вереницей потекла к крыльцу. Колесики ярких чемоданов подпрыгивали и увязали в снегу. Кто-то сильно толкнул Руслана в бок.

— Закрой варежку, — Джек приблизил злую веснушчатую физиономию. — И запомни, если кто-то спросит, — я припадочный, у меня порок сердца, мне работать нельзя.

* * *

Столовая показалась огромной, как заводской цех, страшно холодной и пустой. Руслану и Пистону велели резать хлеб. Пистон начал бодро: он был из многодетной семьи и работой по хозяйству не брезговал, но приятель Джек что-то сказал, проходя мимо, и наступил саботаж.

— Что-то нож тупой. — Пистон задумчиво разглядывал сизый тесак, чье лезвие хищно искривилось от многократной заточки. — А хлебушек вкусный.

Он выудил из груды ломтей, нарезанных Русланом, горбушку и принялся смачно жевать.

— Тащите хлеб! — раздался из глубины зала повелительный голос поварихи. — Живее, сироты косорукие!

Руслан посмотрел на гору круглых краюх, которые предстояло еще нарезать, и на свою правую ладонь, натертую до лопнувших пузырей. В зале звенела посуда — девочки расставляли тарелки, парни разносили кастрюли с супом, и дико ржал над чем-то вездесущий Джек. Пахло едой — неаппетитной, невкусной, но, безусловно, питательной, горячей, в меру жирной.

— Режь, — сказал Руслан Пистону. — Иначе не успеем.

— Поднажмешь, и успеем. — Пистон потянулся. — Ты работай, Валенок. А то придут злые зомби и сожрут тебя!

Руслана передернуло. Он до сих пор не понимал, как можно шутить на это тему.

* * *

Коридоры, устланные тусклым линолеумом. Туалеты, облицованные синей и белой плиткой, душевые с деревянными мостками поверх ржавых стоков. Казенная, добротная, надежная обстановка. Это ведь не на всю жизнь, сказал себе Руслан.

Их группа формировалась наспех. Некоторые были сироты, всю жизнь мотавшиеся по детским домам и приемным семьям: эти были смелы, злы и всегда находили силы для веселья, причем посмешищем становился кто-то из «соплей». Руслану долгое время удавалось не попадать в число «сопливых», он все-таки был уверенный в себе, спортивный парень. Но именно его Джек в конце концов избрал любимой жертвой. Именно над ним издеваться было веселее всего.

Руслан категорически отказался поселяться в одной комнате с Джеком и компанией. Тогда комендант, ведавший распределением коек, склонил над ним толстое испитое лицо:

— Ты, щенок, будешь там, где я сказал. Или пойдешь спать в сортире на полу. Попробуй вякни.

Вряд ли комендант собирался намеренно причинить Руслану как можно больше вреда. Просто у него не было времени входить в тонкости подростковых отношений: он распределял воспитанников по койкам, не глядя на лица, как расставляют пешки на шахматной доске.

Руслан бросил под кровать свой рюкзак. Не хотелось ничего распаковывать. За окном пошел снег — на этот раз настоящий, тяжелый, хлопьями.

— Валенок, сгоняй в столовую за печеньем. — Джек развалился на койке не раздеваясь.

— Там нет никакого печенья.

— А я видел — есть. На складе есть такой шкафчик, — Джек прищурился, — там они держат жратву для себя. Кофе есть. Чай. Печенье. Ну сгоняй, Валенок, чего тебе стоит? Чайку заварим…

— Кипятильника нет.

— У меня есть. — Пистон вытащил из своего огромного рюкзака маленький электрический чайник. — Вон и розетка. Тут электричество есть, цивилизация, прикинь!

— Я тебе не мальчик на побегушках.

— Ладно, — после паузы мягко отозвался Джек. — Не хочешь — не надо… Хрустик, сбегай!

Хрустику не хотелось выполнять приказ, но и ослушаться он не посмел. От окна, из огромных щелей, тянуло холодом, но электрическая батарея в комнате была горячей, как уголь. За корпусом, в редком леске, работал дизельный движок: автономное жизнеобеспечение. Вот что ценится сейчас по всему миру — автономные базы, оторванные от мира уголки, где здоровые могут спрятаться от тех, кому не повезло.

Руслан лег, не раздеваясь, на серое вафельное покрывало. Его родители ухитрились в последний момент перевести крупную сумму на счет фонда «Здоровые дети». Руслана срочно забрали на медкомиссию, признали здоровым и занесли его имя в списки, может быть, выкинув оттуда кого-нибудь не столь удачливого. А Руслану, выходит, очень повезло. Родители были бы счастливы, если бы узнали. Если они живы до сих пор.

За окнами быстро темнело, и горы, без того скрытые туманом, пропали вовсе. Здесь мы в безопасности, думал Руслан и повторял про себя эти слова, пока они окончательно не потеряли смысл. В безопасности — от чего? От тоски, от страха? Через шесть месяцев, когда перевал откроется после зимы, эпидемия, наверное, пойдет на спад. Никто не знает точно. Полгода назад тоже думали, что через шесть месяцев эпидемия пойдет на спад… Когда он в последний раз говорил с отцом по мобилке, тот бодрился и уверял, что карантинные меры вот-вот отменят…

Потом мобильники перестали работать.

Вернулся Хрустик, притащил пакет с печеньем и две пачки с чайными пакетиками.

— Молодец, — похвалил Джек. — А Валенку ничего не дадим. Он дров не носил, он печку не топил…

Руслан повернулся к ним спиной и закрыл глаза.

Он запретил себе думать о родителях. Делом чести было выжить, это был долг перед ними, долг, который надлежало исполнить любой ценой. Джек, Пистон, Хрустик, молчаливый детдомовец Дима, еще один парень по кличке Попугай вскипятили чайник и принялись хрустеть печеньем на подоконнике.

— Батареи жарят, — сказал Пистон.

— Нормально, — подхватил Хрустик. — Жратва есть в холодильниках, с голоду не подохнем.

— А выпивки нет?

— Выпивки не видел. — Хрустик виновато засопел. — Вот с этим плохо, тут не добудешь.

— В медпункте должен быть спирт, — предположил Пистон.

— Спирт — это бы здорово, — согласился Джек. — Иначе чего тут делать? Столько-то времени?

— Плеер есть, — заговорил Попугай. — Ди-ви-ди, в смысле, и экран неплохой. Я видел там у них в зале… Какие-то диски, кинище есть. Будем смотреть, значит.

— Тут и классы есть. — Пистон хохотнул.

— Да кто нас учиться заставит? И чему, главное, учиться, если все вот-вот накроется тазом?

— Не накроется, — не очень уверенно предположил Пистон.

— Тут девки в старшей группе, — пробормотал Джек. — Одна, Алиска, так у нее такие буфера!

— А даст? — жадно спросил Хрустик.

— Тебе — точно нет! — отрезал Джек. — А кому-то другому…

Он понизил голос и забормотал глумливо, и Руслану сразу же показалось, что говорят о нем. Все засмеялись — хором, и Руслану захотелось укрыться одеялом.

Поспать бы. Во сне хорошо. Может, приснится прежняя жизнь, приснятся родители. Время, когда не было эпидемии.

Он поднялся, пошатнувшись. Сунул ноги в ботинки.

— Ты куда? — сразу спросил Джек.

— На кудыкину гору.

— Ну иди.

Руслан вышел. Коридор был пуст, из-за двери соседней палаты долетали возбужденные голоса. Сейчас все сбились в компании и утешаются, как могут: рассказывают анекдоты, пьют чай. Девчонки, наверное, прибирают в комнатах, расставляют фотографии в рамках, раскладывают игрушки, пытаясь прижиться, врасти, свить гнездо, маленькими ритуалами задобрить этот мир и стать в нем своими…

Он подошел к окну в конце коридора. Не увидел ничего, кроме своего отражения: высокий, когда-то плотный, а теперь исхудавший парень с выступающими скулами и ввалившимися глазами, очень коротко стриженный, чуть лопоухий. Уши у него от отца.

Он сложил ладони очками и прижался к стеклу. Увидел летящий снег и отраженный свет, падающий из окон. Через несколько секунд лампы под потолком притухли. Берегут энергию, подумал Руслан. Наверное, на ночь вообще отключат.

У него где-то был фонарь, но рыться в рюкзаке не хотелось. Сгорбившись, иногда касаясь рукой крашеной стены, он проковылял к двери в туалет. Из душа тянуло запахом влаги.

Он вымыл руки серым гостиничным мылом. Вытер единственным полотенцем, висящим на крючке. По темному коридору проковылял обратно, постоял перед дверью в комнату, вошел. Его не заметили — как-то слишком демонстративно.

Он откинул одеяло на своей кровати. Простыня была полностью мокрой. На Руслана пахнуло характерным запахом свежей мочи.

— Спокойной ночи, сынок, — ласково сказал Джек за его спиной. — Ой, что это? Ты уже уписался?

* * *

Посреди ночи Руслан проснулся от холода.

Накануне он отыскал незапертый склад со всяким барахлом, где среди прочего нашелся продавленный, кое-где прожженный сигаретами диван. Снег к тому времени прекратился, вышла луна, и в окошко, забранное фигурной решеткой, падал широкий сноп света. Снаружи, на заснеженной площадке, стояли четыре автобуса, которые завтра с утра должны вернуться за перевал. Руслан долго смотрел на горы, на скрюченные сосны, росшие под окном и казавшиеся старухами в белых платках. Потом лег, укутавшись в свою зимнюю куртку, и почувствовал себя почти спокойно.

Здесь даже было уютно.

У дальней стены громоздились один на другом два конторских стола. Рядом стояли лыжи — старые, но на вид совершенно целые. Согнувшись пополам, как великан с желудочными коликами, возвышался скатанный в трубку ковер. Кажется, здесь раньше был санаторий для детей с легочными заболеваниями… Или сердечно-сосудистыми… Никогда бы не выходить из этой комнаты. Стать бы домовым, которого никто не видит.

Корпус жил поздней вечерней жизнью. Кто-то ходил по коридорам, громко стуча башмаками. Где-то смеялись, где-то еле слышно плакали. Начальственно взмывали голоса воспитателей. Хлопали двери.

Урчали водопроводные трубы. Здание недавно ремонтировали, видно по свежей плитке в местах общего пользования, по замененным кранам и розеткам. Канализация работает, вода уносится в стоки с немыслимой скоростью. Это надежное, даже комфортное убежище. Перевал вот-вот закроется, мы останемся в безопасности на шесть месяцев.

Он повторил «мы в безопасности» десять раз и заснул, сбившись со счета. И вот проснулся среди ночи от дикого холода.

Из неплотно закрытой форточки несло морозом. Снаружи завывал ветер. Луна исчезла, но какой-то свет все-таки был — Руслан ловил очертания предметов расширенными до предела зрачками. Все окна надо утеплить, сказал себе Руслан. Странно, что до сих пор этим никто не занимался.

Он встал, чтобы согреться. Сделал несколько упражнений, ударился рукой о сломанный стул и зашипел от боли. В корпусе теперь было тихо, ни звука, кроме завывания ветра… И отдаленных шагов. Кто-то из дежурных воспитателей обходил коридоры.

Потом хлопнула входная дверь. Она была железная и запиралась на ночь. Значит, кому-то понадобилось ее отпереть.

Хлопнула вторая дверь — дверь маленького тамбура. Идущий совсем не беспокоился о ночной тишине. Он шел через холл, торопливо, почти бежал.

Шаги зазвучали совсем близко. Человек прошел — просеменил — по коридору, торопливо поднялся по лестнице. Руслан прижал ухо к двери.

Человек кого-то позвал — приглушенно, но все равно очень громко. Руслан не расслышал имени. В голосе, далеком и неразборчивом, было нечто такое, что у Руслана подтянулся живот.

Хлопнула дверь. Снова послышались шаги. Трое или четверо мужчин быстро шли по коридору и переговаривались на ходу — сдавленными голосами, то и дело переходящими от шепота к глухому крику.

— …Это точно, вот как я тебя вижу! Я вчера еще… за генераторной…

— Так что же молчал?!

— …проверить. Отказаться от всего, завалить проект…

— …мать твою?! Водители завтра…

— …и бежать отсюда, пока перевал…

— Если он открыт… Снег был…

— Заткнись!

Они остановились неподалеку. Теперь Руслан мог расслышать больше половины сказанных слов.

— …нас запрут. Когда вернемся с такими… Мы же контактные считаемся…

— Не успеют. Что творится на санитарном посту…

— …зато здесь мы точняк подхватим! За шесть месяцев! Останемся тут с мертвяками…

— Что ты паникуешь? — Руслан узнал голос коменданта. — Что ты паникуешь, как баба? Сколько их, ты знаешь? Может, один всего или два? Мы можем запереться, пересидеть…

— Идиот! — рявкнул надтреснутый тенор, кажется, врача. — «Пересидеть»! Если мертвяки захотят войти — они войдут, ты же не знаешь, придурок, что это такое!

— А ты знаешь? А хоть кто-то знает?!

Послушалось глухое сопение. Возня. Неразборчивые реплики. Резкий голос бросил: «Хватит!»

— Поднимать всех и выезжать…

— Ночью через перевал? Уж лучше сразу вниз головой…

— Как раз водители пускай спят. Как только развиднеется…

— Заткнитесь оба! Надо думать, как остаться. Спалить их можно? Слить солярку…

— …иди, зажигай! Спалил один такой…

— …а не драпать в первую же…

— …Дорога закроется!

— Не паникуй. Не паникуй! Есть шансы, есть, что…

Теперь они удалялись, продолжая говорить. Руслан перестал разбирать слова.

Его все еще трясло — он не мог понять, от холода или предчувствия. Где-то снова хлопнула дверь, прошел по коридору кто-то тяжелый, сонный. Руслан выбрался из комнаты-склада и пошел, ведя рукой по стене, — ему вдруг захотелось оказаться рядом с людьми.

В четверть накала горели лампы под потолком. За дверью женского санузла светилось ярко, весело. Щелкнула ручка, на линолеум упала полоска света. В коридор вышла девочка лет двенадцати, в домашнем махровом халате поверх пижамы. Руслан остановился — его поразил этот халат посреди казенной обстановки.

— Ты чего? — спросила она с опаской.

— Ничего. — Он отступил, чтобы ее не пугать. — Просто иду.

— У тебя губы синие, — сказала она, присмотревшись. — Ты замерз?

— Нет.

— У меня брат похож на тебя. — Она потерла нос указательным пальцем. — Был. Или есть. В карантине. У него губы синие, когда он мерзнет.

— Я уже согрелся, — соврал Руслан.

— Холодно. — Она поежилась. — Идем к нам в комнату. Там тепло.

— Нельзя, — пробормотал он.

— Почему? Идем…

И она уверенно пошла по коридору, а он, поколебавшись, последовал за ней. Она была очень наивна для своих лет. Совершенно домашняя, какая-то нездешняя девочка. Глупая. А может, немножко святая. Надо быть святой, чтобы разгуливать вот так спокойно по этому корпусу, где существует Джек.

Руслан вдруг подумал, что огромное мужество заключается в этом ее халате, и пижаме, и готовности быть такой, как обычно, посреди сиротского быта, куда ее ни с того ни с сего забросила судьба. Посреди того, что творится с человечеством. Быть собой в спокойной уверенности, что если мир можно обустроить в отдельно взятой комнате — то и в глобальных масштабах все как-нибудь образуется.

— Только тихо. Все спят.

Она уверенно пригласила его внутрь. Как дома, наверное, позвала бы к себе в комнату — посмотреть книжки, или альбомы, или еще что-то. Руслан вошел, не смея отказаться. Комната была типовая, такая же, как у парней, и на пяти кроватях спали, натянув одеяла до ушей, неразличимые в темноте девчонки. Шестая койка пустовала.

Здесь было тепло, даже душно. Гораздо теплее, чем в коридоре, и несравнимо теплее, чем в комнате-складе. Щели в раме были забиты тряпками и заклеены газетными полосками.

Девочка указала ему на стул. Руслан сел, зажав холодные ладони между коленей. Девочка опустилась на кровать, и сетка скрипнула.

— Что-то случилось? — спросила она еле слышно.

Он подумал. Потом кивнул:

— Мы, наверное, уедем отсюда.

— Мы же только приехали!

— Кажется… — Он заколебался, на этот раз не желая пугать ее. — Кажется, кто-то из старших видел… здесь, за перевалом…

Он замолчал.

— Кого? — Она явно не хотела сама додумывать худшее.

— Мертвяков, — признался Руслан.

— Не может быть! — Она судорожно сжала край одеяла. — Здесь же никого не было… Только здоровые…

— Значит, кто-то был. Или пришел. Или приехал. Короче, их видели. А поскольку перевал вот-вот закроется, то…

Она поднесла ладонь к губам. Кто-то из спящих застонал и повернулся во сне.

— Но мы успеем, — сказал он, чтобы ее успокоить.

— Мы попадем в карантин, — ответила она безнадежно.

— Не обязательно. Но если мы останемся здесь — то наверняка попадем в карантин, само это место станет карантином, да и вообще…

— Я бы ни за что не осталась здесь с мертвяками. — Ее передернуло.

Корпус понемногу наполнялся звуками. Где-то текла вода в жестяной поддон. На кухне включилась газовая колонка. Все чаще хлопали двери.

— Как тебя зовут?

— Зоя.

— Ты поаккуратнее с парнями. Здесь есть такие, что…

— Я знаю, — сказала она просто. — Думаешь, я не разбираюсь в людях?

— Не разбираешься, — сказал он грустно.

Она упрямо помотала головой:

— Разбираюсь… Ты, например…

Она не успела закончить фразу. В коридоре чихнул и затрещал динамик.

— Подъем! — рявкнул бессонный злой голос. — Подъем, всем вставать! В программе произошли изменения, мы уезжаем!

* * *

В столовой всем выдали сухой паек — по пачке печенья, сырку и паре вареных яиц. Яйца, по-видимому, сварили еще вчера — они были холодными и тяжелыми, как булыжники.

Водители разогревали двигатели автобусов. Было еще темно, выхлопные хвосты сизо мотались в свете фонарей.

— В каждый автобус — по ящику воды! Сопровождающие групп, возьмите воду и стаканы!

Руслан зашел в свою комнату за рюкзаком и испытал моментальное удовольствие от того, что эта палата, эта кровать, залитая мочой, и эти соседи больше не будут портить ему жизнь. Ни Джеку, ни Пистону не было до него дела — они висели на подоконнике, высматривая что-то в медленно сереющем мраке.

— Я вроде видел, — неуверенно сказал Хрустик. Джек тяжело глянул на него. Хрустик проглотил язык.

— Если ветер с той стороны, то может лихорадку принести, — пробормотал Пистон. — По ветру.

— До ветру! — зло рявкнул Джек. — Кретины косорукие, не могли выжечь пару мертвяков…

— Может, их не пара, — сказал Пистон. — Мы не знаем. Может, их пара десятков. Там вроде старая турбаза, ну, что от нее осталось…

Джек плюнул на пол.

— Уматываем отсюда, — сказал сквозь зубы. — Полгода сидеть взаперти с мертвяками — на фиг.

Они вышли, не глядя на Руслана. Тот вздохнул с облегчением, поискал на полке фанерного шкафа свою вязаную шапку и не нашел. Беззвучно застонав, заглянул под кровати; шапка нашлась у дальней стены, ею, кажется, играли в волейбол, а больше ничего. Ничего страшного.

Он отряхнул шапку от пыли. Автобусы начали заунывно сигналить — Руслан не видел их, окно комнаты выходило на другую сторону. Сам собой погас свет — наверное, вырубили электричество по всему корпусу. В сереющем сумраке проступил лесок на склоне напротив и крыша генераторной — где-то там техник видел мертвяков.

Руслан бегом спустился по лестнице. Дверь туалета стояла распахнутой настежь. Руслан заскочил — на секунду.

Туалет был просторный, кабинки разделялись фанерными стенками. Между стенками и полом оставалось сантиметров двадцать пять, чуть больше — между стенками и потолком. Как только Руслан закрыл за собой задвижку кабинки — в туалет вбежали, топая, несколько человек.

Тусклый свет проникал из высоких окошек, забранных стеклоплиткой. Послышалось сдавленное хихиканье, дверь кабинки чуть дернулась, и в щель между дверцей и полом Руслан увидел две пары ног в знакомых ботинках.

— Джек! — рявкнул он. — Пошел вон!

Дверь кабинки дернулась снова. Джек заржал, на этот раз не прячась, и ботинки исчезли. Надсадно гудели автобусы, снаружи выкрикивал что-то мужской голос. Руслан толкнул дверь и, как в кошмарном сне, понял, что она не открывается.

— Придурки! Идиоты!

Ничего нельзя было придумать глупее, когда все так взвинчены и напряжены. Когда сигналят автобусы. Когда над всеми нависла тень лихорадки Эдгара. Впрочем, Джек всегда так поступает.

Чем они ее заперли? Руслан ударил кулаком, потом навалился на дверь всем телом. Кабинка затрещала. Дверь не поддавалась. Защелка уже отскочила бы… Что там, снаружи, как они ухитрились запереть?!

— Эй! Откройте! Сюда!

Сейчас вернутся и откроют, подумал Руслан. И будут мерзко ржать. Или придет комендант, злой до невозможности, и виноватым окажется Руслан. Задержатся из-за него минут на пятнадцать… Пока станут делать перекличку, пошлют кого-то искать…

— Сюда! Откройте! Придурки, откройте!

Он встал ногами на унитаз. Ухватился за верхний край перегородки, подтянулся, выглянул наружу. В туалете никого не было. Его рюкзак валялся под раковиной, полуоткрытый. В мутном зеркале напротив Руслан увидел себя: он был похож на куклу над ширмой. Он покосился вниз и увидел, что внешние ручки двери связаны чьим-то облезлым шарфом, судя по расцветке, девичьим. Дотянуться до него сверху не получалось.

Громоздкая зимняя куртка мешала пролезть между стенкой и потолком. Руслан спрыгнул с унитаза, наспех стянул куртку, прислушиваясь к отдаленному шуму. Автобусы вроде бы перестали сигналить.

Нацепив куртку на крючок, Руслан снова вскарабкался наверх. Перебросил ногу через перегородку. Щель под потолком показалась страшно узкой. Он поцарапал ухо, протискивая голову. Перевалился, неуклюже спрыгнул на пол. Вот дрянь, теперь надо вызволять куртку, надо развязывать затянутый узел… А шарф еще и мокрый…

Никто не шел за ним. Подождут, подумал Руслан. Он бросил дергать шарф, открыл рюкзак. Где-то тут был перочинный ножик. Где? Вот дрянь, завалился на самое дно…

Он выловил ножик, с трудом открыл, распорол коротким лезвием ткань. Отбросил шарф, превратившийся в тряпку, распахнул дверцу, сорвал с крючка свою куртку… Теперь придется оправдываться, что-то объяснять. Провались они все, пропади пропадом этот Джек!

Подхватив рюкзак, он выбежал в пустынный холл. Распахнул одну дверь и вторую.

Площадка перед корпусом была пуста. Четыре прямоугольника обозначали места, где провели ночь автобусы. Снег был истоптан, валялся брошенный мусор, но никого не было, и автобусов не было, только след огромных колес тянулся по дороге в горы. К перевалу.

Руслан охрип.

Они, конечно, не могли уехать далеко. Они же только что были здесь. Нужно время, чтобы один за другим вывести на трассу четыре большие машины… Они едут осторожно, на дороге снег…

Он кинулся бежать. Выскочил за поворот. Успел увидеть, как мелькнул в конце видимого участка трассы, поворачивая за каменную гряду, последний автобус. Метрах в трехстах.

— Стойте!

Так быстро он не бегал никогда в жизни. Визжал под подошвами снег. Автобусы скрылись, отпечатки их шин вели в никуда. Руслан бежал, задыхаясь, пока сильная боль в боку не заставила его остановиться.

Вот так скандал. Если они вернутся за ним с половины пути… Они же убьют его, они просто…

Они не вернутся.

Он отодвинул эту мысль, чтобы дать себе отдых. Дать время. Не сейчас; во всяком случае, гнаться за автобусом глупо.

Они не вернутся! Его отсутствия просто никто не заметил в суете отъезда. Спросили: все здесь? И Джек с Пистоном радостно ответили: все!

Но зачем? Им нравилось над ним издеваться. Но оставлять вот так… какой смысл?

Никакого. Они просто не думали. Они делали то, что казалось им забавным. Ничего личного: его не хотели убить. Просто так вышло.

Руслан закусил губу. В группе его мало кто знает. Если заметят отсутствие — решат, что просто сел в другой автобус. Никто не поднимет тревогу. Здесь у него нет друзей.

Он шел и шел по следу за автобусами. Было очень тихо. Еле слышно поскрипывали сосны. Снова начал идти снег.

За перевалом, подумал Руслан, уже не будет иметь значения, заметят пропажу человека или нет. Потому что никто не захочет рисковать жизнью и возвращаться. Перевал закрывается сейчас, вот с этим снегопадом. Автобусы проскочат в последний момент…

Ему вдруг захотелось, чтобы не проскочили. Там крутые склоны, колеса могут забуксовать. И ничего не поделаешь, некуда деваться — они вернутся сюда.

Он ускорил шаг. Если вот так идти и идти по следам автобусов — можно выйти за перевал. И вообще прийти к людям. Вчера автобусы катились от перевала полтора часа, со средней скоростью сорок километров в час — значит, до перевала примерно шестьдесят километров по дороге, и, шагая со скоростью пять километров в час…

Налетел ветер и забил ему дыхание.

Что, двенадцать часов? Двенадцать часов пешего шага до перевала?!

Он все еще продолжал идти. Придется ночевать… Или идти ночью? Пробираясь через сугробы, которые наметет на дороге? Или проще сесть прямо здесь, свернуться калачиком и замерзнуть?

Он заплакал, но не от горя, а от злости. Холод пробирался под куртку, ветер окутывал, как ледяная простыня. Зубы стучали все сильнее. Мороз выматывал; снег валил теперь хлопьями, и Руслан понял, что если не вернется сейчас — не найдет дорогу к корпусу.

Тогда он повернулся и пошел назад, ни о чем не думая. Перестал чувствовать пальцы в ботинках. Чуть не потерял рюкзак. Но вниз идти было легче, и скоро сквозь снежную муть проступили очертания строений.

* * *

Света в здании не было. Руслан прижался к первой же батарее, в холле, и грелся, пока она не остыла окончательно. Очень болели, отогреваясь, пальцы рук и ног. За окнами валил снег, и неизвестно было, пройдут автобусы через перевал или нет.

Не пройдут. Вернутся. Обратная дорога займет время: водители будут спускаться очень осторожно.

Полтора часа до перевала и два… или даже три обратной дороги. Но, возможно, они скоро поймут, что через горы не проехать, и тогда вернутся раньше.

Автобусы перегружены. Туда набился весь обслуживающий персонал, воспитатели, все, кто здесь был. На каждое место по полтора человека. Стоят в проходах. Водителям не позавидуешь. Водители, а не кто другой, станут принимать решение, вернуться или нет…

Тяжело хлопнула входная дверь. Руслан подскочил. Бросился к выходу, спотыкаясь в темном холле. В маленьком тамбуре намело снега по щиколотку: входя, Руслан не запер дверь, и теперь ветер распахивал и захлопывал ее.

Дрожа, он выскочил наружу. Автобусов не было — площадка перед корпусом на глазах порастала сугробами. В ста шагах уже ничего нельзя было разобрать. Руслан схватился за дверную ручку, потянул на себя, преодолевая силу ветра, — и вдруг увидел в пяти метрах, под корявой сосной, человеческую фигуру.

Человек был без пальто и без шапки. Метель облепила его ватой, сделав похожим на снеговика. Смутная безликая фигура шагнула к Руслану — и вдруг остановилась, будто только что его увидев.

У Руслана хватило мужества захлопнуть дверь. Засов — стальная полоса в мощных петлях — поддался со второй попытки, взвизгнул и встал на место.

Пятясь, Руслан налетел спиной на вторую дверь. На ней не было замка, только защелка. Руслан захлопнул ее и бросился вверх по лестнице, прочь из холла, оставляя мокрые следы.

Паника мешает думать. Он заметался на втором этаже: двери жилых комнат не запирались даже символически. О планировке здания он имел очень смутное понятие, и не было времени, чтобы сориентироваться. В ужасе он бросился на чердак, но чердачная дверь оказалась закрытой на огромный замок.

Окна на первом этаже такие хлипкие. Без решеток. Только на складе, где он ночевал, решетка была, но какая же слабенькая там защелка!

Он заставил себя спуститься на второй этаж и бегом, через относительно светлый коридор, переметнулся в административное крыло. Здесь двери были обиты дерматином и снабжены табличками. Руслан рванул первую незапертую дверь и оказался в просторном кабинете коменданта. Первое, что бросилось в глаза, — решетка на окне, несмотря на второй этаж. Второе, спасительное, — замок на двери.

Щелчок. Руслан огляделся. В комнате было почти темно — из-за непроглядной метели за окном. Тяжело дыша, Руслан передвинул низкий диван и забаррикадировал дверь изнутри. Попытался сдвинуть книжный шкаф, но тот оказался невыносимо тяжелым.

Обрывая петли, он задернул серые шторы. Потом забился в угол, в нишу между двумя шкафами, и замер.

Выл ветер. Еле слышно дребезжало стекло. Руслан попытался вспомнить, куда выходят окна кабинета, но не смог сосредоточиться. Да это и не имело значения.

Снова заболели примороженные пальцы. Там, на дороге, он испугался холода и вернулся, а надо было идти! Идти, согреваться на ходу, шагать. Через двенадцать часов, ну ладно, пятнадцать, он вышел бы на перевал.

Или не вышел бы. Неважно. Лучше спокойно замерзнуть в горах, чем сидеть теперь в закрытой комнате и прислушиваться, не зазвучат ли в коридоре шаги мертвеца.

Тот человек мертв. Люди, умершие от лихорадки Эдгара, встают через несколько дней или даже недель. В это сначала не верили, а потом вспыхнула паника еще большая, чем после начала эпидемии… И было уже поздно что-то делать, потому что от лихорадки Эдгара половина заболевших умирает. А из умерших — девять десятых встает. Некоторые еще помнят, что они люди, другие — нет.

Метель начинала стихать. Порывы ветра становились слабее и реже, в кабинете явно посветлело, Руслан мог теперь разглядеть на противоположной стене календарь, который поначалу казался ему просто цветовым пятном. На фотографии, иллюстрирующей ноябрь, был парк с гуляющими людьми, клумбы с красными астрами и желто-оранжевые клены.

И еще на стене обнаружились часы. Секундная стрелка шла коротенькими рывками, и в ее движении было что-то успокаивающее: время, по крайней мере, не остановилось.

Снаружи вышло солнце. Луч косо пробился сквозь щель в занавесках и почти коснулся ботинок Руслана. В кабинете время от времени потрескивала мебель: может быть, шкафы проседали под свежим грузом каких-нибудь никому не нужных документов. Этот звук подчеркивал тишину, воцарившуюся в корпусе, — тишину глубокого безлюдья.

Руслан шевельнулся. Звук движения, треск половиц, собственное дыхание показались ему оглушительными. Мертвецы не дышат, им не надо разминать ноги, что стоит такому остановиться за дверью комнаты — там, в коридоре — и терпеливо ждать?

Их тянет к живым. Руслан читал в Интернете, когда еще Интернет работал, что было много случаев убийства людей мертвяками. Но даже если мертвяк просто постоит рядом — ты с гарантией получаешь лихорадку Эдгара.

Трясясь от холода, он выбрался из своей ниши. Взгляд его упал на стол коменданта: там помещался черный телефон.

Телефон!

Старинный пластиковый аппарат, сочетающий нелепость музейного экспоната и музейную же солидность. Здесь есть телефонная линия! Вот что надо было сделать в первую же минуту! Руслан понятия не имел, куда звонить и чего требовать, но одно осознание, что он здесь не один и есть связь, сделало его счастливым на целую долю секунды.

Он схватил трубку. Пластмасса молчала, мертвая.

Он постучал по рычагам. Может быть, провод был, но оборвался. Может, другие телефоны в здании работают? В пластиковом окошке можно было разобрать написанные карандашом номера: ноль тридцать три — генераторная, ноль тридцать четыре — склад…

Он попытался вспомнить: упоминал ли кто-то из взрослых телефонные переговоры с внешним миром? Не упоминал, но это ничего не значит. Кстати, сколько времени прошло? Автобусы могли уже вернуться. Вот сейчас он выглянет из окна — и одновременно они покажутся в конце видимого участка дороги, осторожно приминая снег колесами, выбрасывая из-под хвостов облачка дыма…

Он прокрался к окну. И дорога, и площадка перед корпусом оставались чистыми и пустынными. Ни единого следа на белой пелене. Ни птичьего, ни звериного, ни человечьего. Гладко. Тишина.

* * *

К середине дня его одолели холод, голод и жажда. Батареи остыли. С голодом можно бороться, с холодом, худо-бедно, тоже, но жажда донимала все сильнее. Открыв форточку, он собрал весь снег с рамы, до которого мог дотянуться, и съел.

Потом отодвинул диван, загораживавший выход. Прислушался. Отпер дверь и прислушался опять. С превеликими осторожностями высунул голову и осмотрел коридор — никого.

Вот так прислушиваясь, оглядываясь, задерживая дыхание, он добрался до ближайшего санузла. Воды в кранах не было. Руслан на минуту растерялся. Он не задумывался раньше, как тут устроено водоснабжение. Скважина? Отключился насос, подача воды прекращена, что же теперь, снег растапливать в кастрюле?

Он открыл форточку, дотянулся до сосульки, свисавшей с жестяного козырька над окном, и стал сосать ее, как конфету. Губы онемели от холода, пальцы сделались синими, как баклажаны. Руслан подумал о кухне, где наверняка есть вода в чайниках и кастрюлях. Столовая на первом этаже. В кухне есть решетки на окнах.

Отчаянно оглядываясь, прислушиваясь, вздрагивая, он пробрался в столовую — огромное помещение, носившее следы эвакуации и бегства. Какой-то малыш забыл под столом свой рюкзак. В широкие окна светило солнце.

Руслан бегом пересек столовую. Дверь в кухню была прикрыта, но не заперта. Изнутри имелась защелка. Руслан задвинул ее и огляделся.

Здесь пахло едой, и запах не успел выветриться. На дне первого же чайника нашлась остывшая кипяченая вода.

* * *

Он нашел газовые баллоны и вспомнил, как ими пользоваться. Открыл газ, зажег горелки. Согрелся, вскипятил воду, приготовил себе чай и растворимую кашу из пакетика. Осмелел. Нашел ключи и отпер все, что было заперто. Холодильники без электричества отключились, но из продуктов, подлежащих порче, там были только сливочное масло, бульонные кубики и немного мороженой рыбы. Все это, подумал Руслан, можно сложить в мешки и вывесить за окно.

Он сжевал полплитки хорошего черного шоколада. В порыве облегчения и тепла ему подумалось даже, что фигура в метели могла быть обманом зрения. Очень уж хотелось в это верить.

Я один на хозяйстве, думал он, грея руки над плиткой. Продовольствия здесь хватит на несколько лет. Никто не станет надо мной издеваться, толкать, щипать и мочиться в постель. Никто не смеет ничего мне приказывать. Собственно, единственная проблема — мертвецы вокруг. Но, во-первых, дверь заперта…

Он оборвал свои рассуждения и насторожился. Дверь, конечно, заперта. Входная дверь. А окна спален первого этажа? А двери этих спален — без замков? Это не тюрьма, здесь нет железных дверей, перекрывающих коридоры. Если мертвецы захотят войти — они войдут.

Но я найду укрытие, подумал он, пытаясь сдержать новый приступ паники. В административном крыле есть помещения, которые отлично запираются. Я наберу себе еды, воды, топлива…

На подоконниках в кухне не таял снег. Руслан поглубже натянул шапку. Здание обесточено; если пройти в генераторную и запустить электростанцию — было бы и тепло. И свет. Одна беда — в генераторной меня вполне может поджидать зомбак. Или два. Я могу взять топор и рубить мебель на дрова, развести костер и так согреваться. Или ночевать в столовой, топить газовыми горелками.

Да, но ведь тогда ночью будет полная темнота. А всем известно, что в темноте мертвяки чувствуют себя комфортнее всего.

Никто с уверенностью не доказал, что они боятся света. Но вроде бы такие сообщения проскакивали в прессе. По идее, все, что встает из могилы, должно бояться света. Они увидят свет из окон и уйдут, подумал Руслан. Не решатся приблизиться.

Этот, в метели, расхаживал посреди дня. Но ведь в метель темно. Мертвец мог спутать вьюгу с сумерками.

А я боюсь темноты, признался себе Руслан. Я боюсь ее с каждой минутой сильнее.

Он выглянул в окно кухни, забранное решеткой. Небо оставалось прозрачным, как стеклышко, но солнце уже ушло за горы. Синие тени лежали на свадебно-чистом снегу. Через час нельзя будет разглядеть даже вытянутой руки.

Я или пойду сейчас, или проведу много часов в полной тьме, подумал Руслан. В рюкзаке есть фонарик, но батарейки хватит ненадолго. В кухне есть свечи, но что такое несколько огоньков на всю громаду корпуса?!

Снег на моей стороне, подумал он. Я увижу следы, если что.

Он встал коленями на подоконник и выглянул так далеко, как мог, прижавшись щекой к стеклу. У входа снег лежал плотным нетронутым покрывалом. Ступеньки тонули в сугробе. После того как окончилась вьюга, здесь никто не ходил.

* * *

Лыжи. Там на складе были лыжи. Он вспомнил о них, пройдя половину расстояния до генераторной. Ноги проваливались выше колен, он брел, рассекая снег, как тяжело груженный катер рассекает волны. С лыжами было бы проще, но ведь нет лыжных ботинок. И непонятно, где искать.

Солнце высвечивало верхушки гор на юго-востоке. В долине темнело с каждой минутой.

Руслан остановился, не доходя пяти шагов до генераторной. Под дверью не было следов, и сама дверь была закрыта на задвижку снаружи. Руслан чуть не заплакал от облегчения: значит, внутри никого нет. И, скорее всего, техник был последним, кто вышел отсюда, — обесточив предварительно корпус и остановив генератор.

Сосчитав до трех, он отодвинул задвижку. Распахнул дверь и отпрыгнул, готовый бежать. Но врага не обнаружилось, помещение просматривалось целиком. Изнутри пахнуло машинным маслом, копотью и застоявшимся сигаретным духом.

Он приблизился, скрипя снегом. Комнатушка оказалась тесной, как шкаф. Часть ее занимал генератор, на удивление маленький: Руслан представлял его себе совсем другим. Движок, вмонтированный в стойку из гнутых труб, был еще не старый, и цыплячье-желтый цвет корпуса просвечивал сквозь слой пыли и копоти.

Руслан не стал закрывать дверь. Не мог дать мертвякам шанса подобраться ближе, пока он занят.

Тусклые окошки приборов. Желтый листок технической документации, приклеенный скотчем к стойке. Красный рубильник в положении «Выкл». Рубильник, надо полагать, обесточивает корпус. Это просто. Но как здесь происходит подача горючего? И где цистерна?

Руслан растерялся. Вся его опасная дорога, смелость и риск были напрасны, если он окажется беспомощен, как девчонка. Это двигатель, так? Это всего лишь двигатель, как в обыкновенной машине, здесь на желтом листке написано, среди прочего, «электростарт»…

Несколько минут он стоял в полутьме, разбирая текст на листке, шевеля губами. Потом щелкнул стартером.

Загудел и завибрировал движок. Дернулись стрелки в окошках и перевалились слева направо. Все строение затряслось, и Руслан мельком подумал: а на бумажке заявлена «бесшумная работа»!

Двигатель набрал обороты, и вибрация ощутимо стала меньше. Здоровенная машина, подумал Руслан с уважением. Если она сломается, или перегреется, или еще что-то, я ничего не смогу сделать. Где тут датчик уровня топлива?

Темнело с каждой минутой. Руслан, закусив губу, повернул красный рубильник. Звук получился страшно громкий, и откуда-то посыпались искры. Все, успел подумать Руслан, но в этот момент вспыхнула лампочка под потолком. А в отдалении, видимый сквозь открытую дверь, загорелся окнами корпус и вспыхнули два фонаря на столбах у входа.

Я это сделал, ошалело подумал Руслан.

Он обшарил генераторную. Нашел полпачки сигарет, набор инструментов, пустой термос, пластиковый стакан и — наконец — маленькую бутылку водки, на две трети полную. Найденные бумаги интереса не представляли. Основная техническая документация, как он понял, хранилась не здесь: скорее всего, в административном крыле, где-нибудь в сейфе или просто в ящике стола, надо поискать и почитать на досуге. А досуг будет, теперь будет полно времени, можно смотреть кино, можно слушать музыку. Можно вывести на внешние динамики саундтрек из фильма «Arizona Dream». И пусть хоть один мертвяк посмеет приблизиться.

Изо рта вырывались при дыхании облачка пара. Движок работал ровно, урчал надежно, будто успокаивая. Руслан еще раз все осмотрел, потом вышел наружу и закрыл дверь на задвижку. Огляделся…

Два фонаря подсвечивали гладкий снег между генераторной и корпусом. Глубокой рытвиной тянулся след, оставленный Русланом по дороге от крыльца. И еще один, глубже и шире, вел со стороны заброшенной турбазы через редкий сосновый лесок.

Этот след подходил почти к самой двери генераторной и, оставив на снегу петлю, уводил опять к соснам. Там, в темноте, ничего невозможно было рассмотреть. Руслан понял очень ясно: пока он шарил тут, радуясь своей победе, ничего не слыша за гудением двигателя, некто очень тихо вышел из леса и остановился в нескольких шагах, глядя, как Руслан управляется.

Три-четыре шага отделяло Руслана от смерти.

Но этот решил не спешить. Посмотрел и ушел обратно. Может быть, потому, что времени у него очень много.

* * *

Руслан не помнил, как добрался до корпуса. Закрыть задвижку на входной двери получилось лишь с третьего раза.

Почему зомбак не набросился на него? Имел такую возможность. Может быть, его отпугнул шум двигателя?

Мертвецы, вставшие после лихорадки, полностью забывают себя. Писали об одном, который три ночи подряд навещал свою бывшую семью и убивал родственников. Может, это и сказка. Чего только не писали. Напустили ужасов в желтой прессе, а жизнь, как всегда, оказалась ужаснее.

Он обнаружил, что стоит в холле, дрожа и прислушиваясь, а в руках у него початая бутылка водки, добытая в генераторной. В коридорах горел свет, лампочки мутно отражались в обледенелых окнах. Больше я никогда не выйду из корпуса, сказал себе Руслан. Запрусь, забаррикадируюсь и продержусь до весны.

Свет горел, но батареи оставались ледяными. Он не сразу сообразил, что внутри здания должен быть распределительный щит, и не сразу отыскал его в каморке на первом этаже. Тумблеры и переключатели были снабжены бумажными ярлычками, написанными от руки, с ужасающими ошибками. Руслан включил отопление по всему корпусу, водопроводный насос — и только потом сообразил, что вода-то в трубах, наверное, успела замерзнуть.

Сперва трещало, и довольно жутко, но в результате обошлось. Электрические батареи нагревались, замерзшие окна потихоньку оттаивали, из ледяных делаясь запотевшими. В проступившие черные полыньи заглядывала внешняя ночь. Руслан, все еще трясясь, поздравил себя: в корпусе с отключенным электричеством он не продержался бы долго.

Очень хотелось есть. На кухонном складе нашлись перловка, пшено, немного риса и тонна муки. На время забыв о голоде, Руслан открыл мешок, отсыпал муку в большой ковш и прошелся по всем комнатам первого этажа.

Он рассеивал муку тонким слоем на полу. Если эти заберутся в окно — по крайней мере, будет видно, где они ходили.

* * *

На ночь он устроился в кабинете коменданта. Запер дверь изнутри, проверил решетки, лег на диван и закутался в принесенные из спальни одеяла.

Он очень устал. Глаза слезились. Стоило ему задремать — и мертвец, огромный, голый, вышел на середину кабинета и протянул к Руслану черные руки в лохмотьях лопнувшей кожи. Руслан закричал и от крика проснулся. Потрескивала батарея. За окном мощно горели два фонаря. В комнате было душно.

Он снова закрыл глаза. Мертвец только того и ждал: медленно повернулся ключ в замке. Рука шарила по стене в поисках выключателя… Погас свет, погасли фонари за окном, в полной темноте мертвец шагнул в комнату, его босые ноги влажно шлепали по линолеуму.

Руслан глубоко вздохнул и сел на диване. В коридоре слышались шаги, но это был всего лишь звук ветра за окном.

A howling wind is whistling in the night

My dog is growling in the dark…

Реальность и сон перемешались. Ему казалось, что он в автобусе, что он сам — автобус и медленно переваливает горы по узкой небезопасной дороге. Он слышал громкие голоса, смех Джека, звон посуды, шум работающего двигателя на солярке. И одновременно он гнался за автобусом по заснеженной дороге. Ноги проваливались все глубже, и Руслан тонул в снегу, нырял глубоко и выбирался по другую его сторону: по другую сторону земной коры, где все было черным и вокруг стояли, будто деревья, неподвижные мертвецы.

Стоп, сказал он себе. Я в безопасности. Мне тепло. Есть свет. Есть еда и вода. Мне надо продержаться здесь не десять лет и не двадцать, а всего лишь полгода. Эти вещи очень прочные. Прочный подоконник, сизый, с вкраплениями белых точек, из камня, похожего на мрамор. Прочный шкаф из фанеры и стекла. Прочная железная дверь. Я живой и никаким мертвецам не дамся.

Он опустил голову на жесткую диванную подушку и впервые за много часов задремал без сновидений.

Но тут зазвонил телефон. Старый черный аппарат на столе коменданта звонил глубоким контральто, и стол весь трясся и вибрировал от этого звона. Руслан схватил трубку:

— Алло?!

В трубке молчали. Не было слышно дыхания. В отдалении работал, кажется, большой мотор.

— Алло, это кто? — Руслан снова начал дрожать. — Здесь санаторий «Перевал», я остался… Меня оставили…

На том конце провода не издали ни звука. Может быть, звонок тоже был сном? У Руслана замкнуло в мозгах — или замыкание случилось в проводках старого аппарата, и теперь он бредит вслух, звонит контральтовым низким звоном?

Что-то щелкнуло в трубке, и послушались короткие гудки. Настоящие гудки, отбой телефонной станции.

Руслан нащупал бутылку, свой трофей, отвинтил крышку и отхлебнул несколько раз. Обжег гортань и закашлялся, но через несколько минут согрелся и отключился до утра — без снов.

* * *

Утром он долго экспериментировал с телефоном: гудок появлялся, если нажать на рычаг и отпустить. Попытки набрать больше трех цифр подряд — любых цифр — заканчивались неудачей, короткими гудками. Зато когда он набирал внутренние номера, ответом всегда были длинные гудки. Шел вызов. Стало быть, внутренняя сеть работает, и вариантов два: либо телефонный аппарат замкнуло, либо кто-то позвонил в кабинет коменданта, находясь на складе, например, или в генераторной. Или в изоляторе. Или где еще есть телефоны.

Снаружи поднялось солнце. Руслан всячески оттягивал момент, когда надо будет выйти из укрытия. В конце концов выгнали его не голод и не жажда, а брезгливость: он, как воспитанная собака, не мог себя заставить сесть по нужде в углу.

Он вышел и сразу же попятился обратно.

Вчера он предусмотрительно рассыпал муку на полу в коридоре, перед дверью своего убежища. Теперь на сером мучном покрывале виднелись отпечатки огромных ступней: кто-то подходил к двери вплотную, некоторое время стоял там, переминаясь с ноги на ногу, а потом ушел.

* * *

Его настроение менялось, будто следуя движениям невидимого маятника. После паники, от которой было горько во рту, наступил приступ отчаяния. Выплакав все слезы, Руслан проспал несколько часов и проснулся злой, суровый, полный решимости.

В комнате воняло: накануне Руслан все-таки не дошел до туалета и устроил отхожее место в нише между шкафами. Взобравшись на подоконник, он открыл форточку. Снаружи, в ранних сумерках, шел крупный снег. Горели два внешних фонаря — горели вот так целый день, зря потребляя энергию. Впредь нельзя такого допускать, решил он про себя. Я собираюсь тут жить в тепле и свете, пользоваться всеми благами, я живой, я имею право.

Мука, рассыпанная в коридорах, выявила маршрут ночного гостя. Мертвец влез в окно одной из спален, прошел через холл первого этажа и сразу же поднялся в административное крыло. В кухню не заходил, и в столовую не ступала его огромная нога, оставляющая продолговатые бесформенные отпечатки. Мертвец, очевидно, знал, куда идти. Он знал, что Руслан заперся в кабинете коменданта. И перезвонил, прежде чем отправляться.

Значит, он не совсем безмозглый. Будь он из тех, кто вообще ничего не соображает, — обороняться было бы легче. Но я все равно умнее, сказал себе Руслан, потому что я живой.

Медблок был заперт, кабинет начальника был заперт, и замки сломать не удавалось. Руслан уверился, что начальник и врач увезли ключи с собой, и пришел в уныние — как вдруг целая связка дубликатов обнаружилась в кармане белого халата, брошенного в душевой для персонала. Подбирать ключи оказалось увлекательным занятием. Войдя в медблок, Руслан первым делом отыскал марлевую маску и резиновые перчатки.

Перчатки понадобились на случай, если они с мертвяком случайно коснутся одной поверхности. Маска — просто для спокойствия. Скоро Руслану стало душно, он не выдержал и стянул марлю, позволив ей свободно болтаться на шее.

Он критически оглядел изолятор. Это было замечательное, очень уютное место, одна беда — на первом этаже. Снаружи полностью стемнело: окна изолятора выходили в противоположную от крыльца сторону, в редкий лесок. Именно в этом леске, предположительно, ждал ночи мертвяк.

Маятник качнулся: Руслан вновь ощутил приступ паники. Оставив медблок, он взбежал по полутемной лестнице, кое-как отпер кабинет начальника и вздохнул свободнее, только когда заперся изнутри.

Кабинет был обставлен прилично, даже солидно. Здесь имелся компьютер, но, что гораздо важнее, — здесь нашлась вода в пластиковых бутылках, электрический чайник и пачка чайных пакетиков. Руслан выпил два стакана, смешивая чай с малодушными слезами, взобрался на подоконник, открыл окно и помочился наружу, в снежную ночь.

* * *

Начальник санатория, или кто там был до него, успел слить на винчестер казенного компа несколько гигабайт разрозненной информации: ксерокопии документов, не имеющих больше значения, должностные инструкции, отчеты ВОЗ полугодичной давности, офисные игры, невнятные семейные фотографии и огромный порнографический блок, неизвестно как затесавшийся в эту папку. Руслан внимательно просмотрел все картинки, испытывая попеременно неловкость, изумление и восторг. Парад голых, совокупляющихся тел произвел на него странное впечатление: как будто раздвинулись границы мира. До того были стены санатория, мороз снаружи и мертвяки, оставляющие следы на рассыпанной муке. Была лихорадка, закрытый перевал и полгода, которые нужно продержаться. Теперь, глядя на лоснящихся тугих теток с губами, похожими на вымя, он вдруг осознал, что есть еще другие земли и страны. Придет весна, а за ней лето. Если он выживет сейчас — будет жить долго и счастливо. И ничего, больше ничего не будет бояться.

Блестящие, будто смазанные лаком, бритые в потайных местах женщины снились ему до утра. Он ворочался на диване в кабинете начальника и просыпался ночью, но мерещились ему не зомбаки, тайно прокравшиеся в корпус, а голые бабы. Они извивались, поглаживая ладонями бедра, и зачитывали вслух информационные сводки: эпидемия лихорадки Эдгара пошла на спад, журналисты, как всегда, раздули панику без достаточных на то оснований… Лихорадка Эдгара мутирует, появились новые штаммы… Летальность возросла до десяти процентов… Известие о том, что выявлен возбудитель лихорадки Эдгара, оказалось не соответствующим действительности… Еще десять смертельных случаев в Европе… летальность растет… сто смертельных случаев… Фальшивая статистика: жертвы лихорадки Эдгара в сорока процентах случаев умерли от других болезней… Лихорадка Эдгара как результат преступного сговора фармацевтических компаний… Лихорадка как диверсия… Лихорадка как расплата, как следствие техногенной катастрофы, как инопланетное вмешательство…

Голые женщины улыбались, и Руслан понимал во сне, что слова не имеют значения.

* * *

Снег шел вечером, а к полуночи перестал, и небо очистилось. Зима выступила на стороне осажденного, будто предлагая ему вести ежедневный протокол и фиксировать присутствие чужих на территории. Ни под одним окном не было ни следочка: горел на солнце гладкий снег.

Внутри здания отпечатки на муке оставались прежними. Новых не прибавилось.

Со всеми предосторожностями Руслан пробрался в кухню. Запер дверь изнутри. Снял перчатки и маску, тщательно вымыл руки. Открыл банку тушенки, сварил на плите три пригоршни вермишели и съел, урча, обжигаясь горячим, изредка поглядывая в окно. Горы стояли акварелью на фоне синего неба, подрагивали кривые сосны, и ни единой фигуры не показывалось на площадке перед корпусом.

Может, он хочет притупить мою бдительность, думал Руслан. Не на того напал. Хочет ли он свернуть мне шею, как велит ему неуправляемая агрессивность мертвяков, или рассказать свою биографию, чего требует могильная скука, — ему придется смириться с тем, что я не согласен. Я живой и собираюсь жить долго. А лень и небрежность в борьбе за жизнь — недопустимы.

Он снова прошел в медблок и отыскал дезинфицирующее средство в огромной бутыли с резиновой крышкой. Резкая вонь успокаивала: против такого напора наверняка не мог устоять возбудитель лихорадки. Никто не знал в точности повадки этого возбудителя, одно повторялось ежедневно во всех информационных сводках: проводите дезинфекцию. Дезинфекция помогает.

Руслан снял с себя все, дрожа, влез в халат уборщика и затянул сверху прорезиненный фартук. Надел очки и маску. Взял на складе швабру и ведро. Набрал теплой воды, добавил полбутылки дезинфицирующей вонючки и, морщась, сглатывая слезы от едкой вони, очень тщательно убрал все коридоры, где ступала нога мертвяка, а заодно холл и кабинет коменданта. К концу уборки у него болела спина и на руках появились новые волдыри, но Руслан впервые за много дней почувствовал себя уверенно.

Он отправился в душ для административных работников, помылся, согрелся и даже помечтал немного о голых бабах. Полотенца лежали стопкой на шкафчике; Руслан насухо растер себя, надел шерстяной спортивный костюм и отправился обедать в кабинет начальника.

Солнце склонялось. Снег оставался чистым. Руслан поймал себя на том, что тихонько напевает.

Пшенная каша подгорела и оказалась невкусной. Руслан залил кипятком бульонный кубик и накидал в тарелку черных сухарей. Двести человек, подумалось ему, здорово проголодались бы на этом пайке. А один-единственный хозяин всего добра может шиковать, как посетитель дорогого ресторана.

Он перетащил съестные запасы в кабинет начальника, как в норку, и заново посыпал чистые коридоры мукой. На всякий случай захватил в медблоке ночной горшок. Бдительность не должна притупляться, ни сегодня, ни завтра, ни через полгода. Запершись в кабинете, он сел играть в старинный шутер — единственную приличную игру, без проблем идущую на компе начальника. Голые зеленые зомби, в лохмотьях облезлой кожи, с закатившимися под лоб глазами бросались на него из-за нарисованных развалин, и Руслан срезал их очередью из автомата. Они валились и умирали окончательно, а Руслан шел дальше, пробирался лесом и разрушенными городами, валил зомбаков десятками.

Солнце село. В тайнике нашелся огнемет, без которого штурм крепости живых мертвецов представлялся невозможным. Охваченные пламенем, враги падали на землю и долго чадили, поверженные, неопасные.

— Так вам, — кровожадно приговаривал Руслан. — Так вам, зомбаки. Получайте. Только подойдите, я вас…

Пропал свет во всем корпусе.

Руслан увидел сперва, как дрогнуло и свернулось изображение на мониторе. Потом сделалось темно, и окно, казавшееся темным секунду назад, проявилось, просветлело светом звезд и снега.

Неуверенно щелкнула батарея. Маленький красный индикатор на ее торце погас. Руслан почувствовал, как липнет футболка к спине и поднимаются на макушке волосы.

Поломка? Нехорошо. Может быть, перегрузка, сработал предохранитель? Тогда еще ничего. Но если неисправность серьезная, вряд ли у Руслана хватит умения починить генератор.

Эти мертвяки, в игре, так здорово горели пламенем, так замечательно валились под градом пуль…

Он перевел дыхание и признался себе: неисправность — это еще лучший вариант. Генераторная не запирается. Если у мертвяка хватает ума звонить по телефону — почему у него не хватит ума обесточить здание?

— Но зачем? — прошептал Руслан.

Затем, чтобы навестить осажденного в темноте.

Трясясь, Руслан отыскал спички. Накануне у него хватило ума принести из столовой набор именинных свечей. Идиоты, они что же, собирались праздновать здесь чей-то день рождения?! Наверное, да. Наверное, именинным свечам какая-нибудь должностная инструкция предписывает храниться в столовой: детям ведь необходимы праздники. Особенно дни рождения. Хэппи бесдей. Пусть вся земля летит в тартарары.

Дрожащими пальцами он распечатал пластиковый пакет. Чиркнул спичкой. Тоненькая, как спица, витая свечка горела высоким ярким огоньком, будто предлагая задуть ее под аплодисменты. Капли синего парафина скатывались чуть не каждую секунду: свечка не имела понятия об экономии. Всей ее жизни было — несколько ярких веселых минут, и долгая, долгая память на именинных фотографиях.

Он поставил свечку в пустой стакан. Прокрался к двери. Хорошая новость: никто не топтался в коридоре. Во всяком случае, пока. И дверь эта, пожалуй, самая крепкая во всем корпусе. И замок самый новый.

Ему остро не хватало оружия. Того самого огнемета. Идиот: ведь в цистерне полно солярки! Если бы выследить мертвяка, облить соляркой и бросить спичку…

Он задул огонек. Сел на диван и взялся за голову. Замечательный план. Побочный эффект: санаторий сгорит до головешек. Не исключено, что вместе с Русланом. Дополнительное условие: надо вывести мертвяка далеко в горы, там облить соляркой, бросить спичку и быстро убежать. Отличный план.

Глаза привыкли к темноте и ловили очертания предметов. Руслан поискал под диваном бутылку с остатками водки; а что еще остается делать в темноте? Будем пьянствовать, морально разлагаться, спать…

Послышался далекий хлопок. Склоны гор, обращенные к санаторию, осветились. Руслан бросился к окну.

На снегу дрожали нежные розоватые отблески. Все самое интересное происходило за санаторием, Руслан мог видеть только отражение событий — сполохи на белом. Как будто в дальнем леске, не видимом из окна кабинета, метался туда-сюда огромный факел.

* * *

Он выпил полстакана водки и заснул мертвым сном. Проснулся с головной болью на рассвете: под потолком горела лампочка, и снова работали обогреватели.

Снаружи шел снег. Природа коварно отказалась от договора: протоколы ночных перемещений аннулировались. Стерлись возможные следы — и у крыльца, и под окнами, и у генераторной.

Морщась от головной боли, Руслан напился воды. Включил компьютер. К счастью, игра была сохранена всего за минуту до того, как вырубился свет. У него приподнялось настроение: не придется искать тайник с огнеметом заново.

Он вскипятил себе чая. Надо было начинать новый день: открывать дверь кабинета. Проверять, не приходил ли мертвяк. И, что самое неприятное, смотреть в окна на другую сторону здания. Туда, где ночью метался и бегал факел.

— Я могу и здесь посидеть, — сказал себе Руслан.

Голова тем временем болела все сильней. У Руслана был запас из нескольких таблеток, но тратить их просто так, ради обыкновенной головной боли, он счел преступным. Вот если бы выйти в медблок: там этих таблеток, должно быть, пруд пруди.

— Я лучше выпью еще чая, — вслух сказал Руслан.

Снег ложился на землю, успокаивающе, мягко. Некоторые снежинки ненадолго прижимались к стеклу. Это были настоящие шестигранные снежинки, как их рисуют в детских книгах и вырезают из бумаги.

— А ведь будет еще и Новый год, — сказал Руслан.

Он расфокусировал зрение, и кристаллик, на секунду прилипший к стеклу, сделался центром мира. В мире, где существуют такие правильные снежинки, все должно быть выверено, точно, совершенно…

А что, если мертвяк сгорел?!

Руслан потер замерзшую щеку. Два события, случайно совпавшие. Сбой электрической сети и… мертвяк облился соляркой? Случайно? Или это самоубийство? Говорят, мертвяки ничего не чувствуют и ничего не соображают. Но мы ведь не знаем наверняка. Мог он сознательно покончить с собой?!

Если так — я один тут и свободен. В полной безопасности. Если так…

Он встал и отпер дверь в коридор. Мука с вечера лежала нетронутой, выявляя только вчерашние отпечатки Руслановых рифленых ботинок. Он так и не решался ходить по зданию в тапочках, как это делала смелая девочка Зоя.

Где она теперь?

Он пересек коридор. Глянул с опаской — и ничего не увидел, кроме снега, сосен, спортивной площадки под окнами и далеких гор. Тогда он прижался носом к стеклу и посмотрел внимательнее.

Шел снег. Лесок стоял белый, ветки беспомощно провисли под белым грузом. Руслану казалось, что кое-где он различает пятна копоти, что зеленая хвоя под снегом кое-где пожелтела. Но вот, например, что это за тень?!

Сперва показалось, что сосна двинулась с места и пошла. Но это был человек — по крайней мере, очертания у него были человеческие. Он двигался рывками, будто припадая на обе ноги. Руслан не мог разглядеть ни его лица, ни одежды, однако способ движения далекой фигуры был настолько неестественным и нечеловеческим, что у Руслана ослабели колени.

Он упал на четвереньки. Штаны его и ладони моментально испачкались в муке.

* * *

К водке он больше не прикасался.

Генератор работал и не сбоил. Что случилось в ночь, когда за корпусом бегал факел, узнать не представлялось возможным. Только через несколько дней, в ясный полдень, Руслан осмелился выйти из корпуса и посмотреть — издали — на генераторную; из длинной узкой трубы шел сизоватый дым — Руслан не помнил, было так раньше или нет.

За целую неделю он не видел ни единого чужого следа ни снаружи, на снегу, ни внутри здания, на муке. Уже можно было уверять себя, что фигура в леске ему померещилась. Что это мог быть, например, волк. Или просто игра теней. Или игра воображения.

Понемногу осмелев, он решился наконец на методичный осмотр здания. Оказалось, что многие, спешно эвакуируясь, забыли вещи; Руслан нашел несколько перчаток, все разные, штук десять зубных щеток, плюшевого зайца и сумку с мобильным телефоном. Связи все равно не было. Телефон сгодился бы как игровая приставка, но батарейки сели и не нашлось зарядного устройства.

В каптерке отыскалась целая связка валенок: пропахшие нафталином, они сохранились на удивление хорошо. Руслан долго придумывал им применение, но так и не придумал.

Бродя по корпусу, он заглянул в комнату, где принимала его Зоя. Постель была брошена в беспорядке. На низком столике валялся зеленый фломастер. Руслан покрутил его в пальцах и вышел.

Окно одной комнаты на первом этаже было выбито: именно этим путем мертвяк проник в здание в первую же ночь. Снег таял на подоконнике, на полу кисла давняя лужа. Руслан решил заколотить дверь этой комнаты наглухо. В подсобке нашелся молоток с гвоздями, но Руслан долго не мог найти подходящих планок или досок. В поисках материала он забрел в комнату-склад, где ночевал неделю назад на старом диване, и нашел там лыжи.

Не то чтобы он забыл о них. Они всегда оставались где-то на краю его сознания: деревянные беговые лыжи, сделанные лет двадцать назад, если не больше. Это были еще крепкие, когда-то хорошие, совершенно целые лыжи, и Руслан сразу же отказался от мысли заколотить ими дверь, как досками.

С дверью пришлось повозиться. Руслан намучился, отпиливая ножки от старого стола в бытовке. Хотел отпилить все четыре, но насилу справился с двумя. Крупными гвоздями прибил их к двери параллельно, как рельсы, и понял, что смешнее и хлипче этой конструкции не бывает в мире. Отчаялся — и тут только сообразил, что, раз дверь открывается наружу, ее можно блокировать, приколотив к полу «башмак» вроде того, что кладут под колеса.

Уже темнело. Закончив работу, он вернулся в административное крыло, прихватив с собой лыжи.

Лак, когда-то желтый, почти облез, и синяя надпись на нем не читалась. Зато на острых загнутых носах еще можно было разглядеть изображение земного шара с летящей вокруг искоркой. К лыжам прилагались палки из бамбука, с пластиковыми кольцами и остриями из нержавейки, с ременными петлями для рук. Чем больше Руслан разглядывал находку, тем больше она ему нравилась.

Он примерил ботинки к остаткам креплений. Если сосредоточиться — а времени все равно полно… Так вот, если хорошенько сосредоточиться — можно соорудить элементарное, детское, но вполне эффективное приспособление. Упор для носков — и тугая резиновая петля, обхватывающая ботинок сзади. Плюс резиновые полоски в том месте, где подошва будет касаться лыжи.

А еще лучше, подумал осененный Руслан, устроить это крепление под валенки. Потому что его ботинки не годятся для перехода через зимний перевал.

Он понял, что сам себе признался в безумном плане. И план этот так ему понравился, что он вскочил и заметался по комнате.

Перевал закрыт, да. Для любого транспорта. Для пешехода. Но почему он закрыт для умелого и хорошо снаряженного лыжника? А?

Он ощутил эйфорию, какой не чувствовал давно. Пусть лыжник движется со средней скоростью десять километров в час. Сколько мы насчитали до перевала? Шестьдесят километров? Мы пройдем это расстояние за шесть часов, а в долину спустимся с ветерком. Ладно: допустим, быстро я могу проходить только относительно ровные участки. Пусть дорога займет вдвое больше времени. Если у меня с собой будет рюкзак, еда, спички, топор — я смогу отдыхать, греться и идти снова.

Он подпрыгнул несколько раз.

А может быть, уже есть первые вести о победе над лихорадкой? А может, его дожидается письмо?! А может…

Он заставил себя успокоиться. Сел за стол, взял листок бумаги и вывел на нем мягким карандашом: «Крепления. Валенки в подсобке. Что взять из еды? Котелок. Сухой спирт. Фонарь. Воды не надо — натоплю снега. Инструменты? Крепления!!!»

* * *

Под валенки он натянул все носки, какие смог достать. Получилось неожиданно удобно. Сложил в рюкзак те консервные банки, которые можно открывать замерзшими руками на морозе. Из трофеев, найденных в корпусе, подобрал себе две варежки: одну зеленую, другую белую.

Адреналин не давал сидеть на месте. Наконец-то — наконец — он был занят чем-то полезным.

Площадка перед корпусом отлично подходила для тренировок. Погода стояла как на заказ — ясно, солнечно, безветренно. Руслан надел лыжи под крыльцом и двинулся по снежной целине, то и дело оглядываясь на генераторную.

Мертвяки плохо ходят в глубоком снегу. Если что — Руслан домчится до крыльца в пять раз быстрее.

Он проложил лыжню, довольно-таки безалаберную, неровную. Потом приспособился, и лыжня заблестела под солнцем. Изо рта вырывался пар. Руслан устал быстрее, чем хотелось бы, и скорость по ровному пространству была все-таки меньше десяти километров в час. Но это была всего лишь первая тренировка.

На другой день он проснулся с болью во всех мышцах. Уже очень давно на его долю не выпадало физических упражнений. Он встал, шипя сквозь зубы, и после обязательных ритуалов — не ждет ли кто в коридоре, нет ли следов на муке — принял горячий душ. Оделся, взял лыжи и, неуклюже переваливаясь в валенках, пошел заново полировать лыжню.

Через пару дней он почти освоился. Он даже съехал с небольшой горки прямо перед корпусом, и свист ветра в ушах привел его в восторг. Правда, в самом конце блистательного спуска он потерял равновесие и упал. Это отрезвило его: лыжи деревянные, тонкие. Нельзя рисковать.

Но и медлить нельзя. Опять начнутся снегопады и ветры — что тогда?

Весь поход был продуман, казалось, до мелочей. На другой день, едва дождавшись рассвета, Руслан взял на плечи рюкзак и вышел по дороге — вслед автобусам.

Сперва, метров пятьсот, шел по лыжне, проложенной накануне. Потом началась целина. Тонкие лыжи проваливались в снег, сил на движение уходило очень много, но Руслан, тем не менее, продвигался вперед очень бодро.

На повороте остановился, чтобы глянуть на корпус. Зияло выбитое окно на первом этаже. Горели два фонаря у крыльца, которые он напоследок не стал выключать.

* * *

Они поехали в Канаду на какой-то любительский кинофестиваль, где были членами жюри. Уже началась лихорадка. Но никто не принимал ее всерьез.

Руслан остался дома один — на неделю. Ему нравилось время от времени оставаться одному. Мама с пяти лет в шутку звала его «хозяин».

Потом они позвонили и сказали, что задержатся еще на несколько дней: дурацкая паника из-за дурацкой лихорадки.

Потом их самолет все-таки вылетел. За те двенадцать часов, что он был в полете, на земле и в воздухе случилось множество событий.

Летальность болезни официально признали составляющей сорок процентов (потом она еще повысилась).

Встали из гробов первые мертвяки.

И на борту выявили трех заболевших.

Самолет отказались принимать во Франкфурте. Дозаправили в Цюрихе, но тоже отказались принимать. Несчастный борт мотался, пытаясь высадить пассажиров, и вернулся в конце концов в Канаду. Но приняли его только в Мексике и сразу же заперли в карантин. Оттуда родители еще несколько раз дозванивались. Оба были здоровы или говорили, что здоровы.

Через несколько недель прервалась связь.

Узкие лыжи проваливались в снег. Они были созданы для твердой лыжни, для забегов в парке или на заснеженном школьном стадионе. Здесь, в горах, уместнее были бы широкие туристские лыжи, чтобы идти по целине.

Дорога свернула опять. Непуганая белка, будто штопор, вилась вокруг соснового ствола. Руслан остановился: белок было две… нет, три. Распушив хвосты, они вертели свою карусель, не обращая на путника внимания. Одна свалилась в снег, взметнула белый фонтанчик, нырнула, прорыв туннель, и снова вскочила на сосну. Руслан использовал минутку, чтобы перевести дыхание. Спина у него взмокла, и колени подрагивали.

Он помнил, как родители в последний раз садились в такси. Как мама забыла берет и кричала, чтобы Руслан бросил его в форточку. Она хохотала, это было очень смешно — погоня за летящим беретом, который так и норовил приземлиться на верхушку липы. Потом они помахали руками и перезвонили из аэропорта, что нормально добрались, прошли уже паспортный контроль и ждут посадки…

Квартира теперь стоит запертая, опечатанная. А кактус на подоконнике живет. Кактусы можно не поливать месяцами.

Руслан попал в категорию «несовершеннолетних, лишенных опеки в результате карантинных мероприятий». Его должны были отправить в детский карантин, но родители успели перевести деньги на счет фонда «Здоровые дети». Так он угодил под программу «Будущее человечества». Его должны были сохранить, хотя бы и насильно.

Каждый день писали, что изобретено лекарство от лихорадки. Каждый день предыдущее сообщение оказывалось ложью. Единственный проверенный способ — изоляция; во всем мире вдруг стали популярны глухие углы, таежные поселки, горные хижины, заброшенные в океане острова…

Белки стряхнули снег с большой ветки и пропали. Руслан заставил себя двинуться дальше — пришлось совершить усилие. За несколько минут ноги застоялись, а к лыжам прилипли комья.

Он медленно поднимался в гору. Слева тянулся обрыв, справа — каменная стена, ощетинившаяся голыми, подрагивающими прутиками. Руслан шел уже два с половиной часа, но не мог сосчитать, сколько пройдено километров.

На резком повороте установлено было зеркало, выпуклое, как линза. Руслан увидел в зеркале себя — искаженную фигуру, паучка на лыжах. Он состроил рожу, как в комнате кривых зеркал, но смешнее не получилось.

Дорога снова повернула. Он прошел несколько шагов и остановился.

Отсюда открывалась панорама, за право нарисовать которую передралась бы тысяча художников. Две тысячи фотографов ползали бы в снегу, выискивая ракурс, ловя свет: обрывы и пропасти. Снежные барельефы, скульптуры, картины. Дорога, вьющаяся спиралью, как лестница в старом здании. Какой-то дорожный знак — треугольный, с неразборчивой картинкой — покосился, лег над пропастью почти горизонтально под напором снежного потока. Огромная масса снега, в которой кое-где угадывались вырванные с корнем сосенки, перегородила дорогу. Руслан вспомнил глухое ворчание, доносившееся до его ушей сквозь ночь, снегопад и плотно закрытые окна корпуса.

Он посмотрел вверх.

Тонна снега висела над его головой, тонна ленивого слежавшегося снега. Или десять тонн. Или пятнадцать. Снежное чудище, навалившись на узкий каменный бордюр, глядело вниз на остатки дороги, на крохотную фигурку лыжника. Сорвался камушек и покатился вниз. Утонул в сугробе в полуметре от носка правой лыжи Руслана.

На остром деревянном носке, торчащем из снега, был нарисован земной шар с вертящейся вокруг искоркой — спутником.

Он попятился. Потом торопливо развернулся. Над головой прошелся ветер. Руслан заспешил назад, по своим следам, похожим больше на глубокую колею, нежели на лыжню. Упал. Лыжа затрещала. Руслан встал, не отряхиваясь, подхватил палки и побежал, хлопая пятками о лыжи, вниз, за поворот. Мимо зеркала. Мимо рощицы с белками. Мимо…

Уже стемнело, когда он, едва двигаясь, вышел на дорогу к корпусу. Ярко горели, приветствуя его, два фонаря. Руслан покачнулся, готовый упасть и замерзнуть здесь, не доходя до здания каких-нибудь пятисот метров…

Там, у перевала, глухо хлопнуло. Загудела земля, порыв ветра накрыл его снегом, Руслан неуклюже грохнулся в снег — и наконец-то сломал правую лыжу.

* * *

Он принял горячий душ, но тут же снова замерз.

Лег под три одеяла. В кабинете начальника было жарко, Руслан пил горячий чай из стакана и чувствовал, как зубы бьются о стекло.

Заснуть не удавалось. В полночь он пробрался в медблок и притащил оттуда аптечку первой помощи. Нашел термометр. С головой ушел под одеяла.

Тридцать девять и девять. Вот дрянь, подумал Руслан. Я простудился.

Стуча зубами, он принялся рыться в аптечке. Она была новая, укомплектованная согласно последним международным требованиям, и ампул было больше, чем таблеток. Руслан растерялся, увидев надписи на упаковках лекарств: вязь вроде арабская. Пупырышки шрифта Брайля для слепых. Коды с цифрами и латинскими буквами. Ни одной надписи хотя бы по-английски.

— Откуда это? — спросил он сам себя.

Аптечка была маркирована ярко-желтой лентой с кодом. Кажется, такие комплекты рассылались в развивающиеся страны. Или нет? Руслан беспомощно разглядывал таблетки, не умея найти среди них хотя бы аспирин.

— Погоди…

Он встал. Накинул на плечи одеяло. На дрожащих ногах прошел через комнату и взял из шкафа свой рюкзак. На дне большого кармана лежали, завернутые в цветной полиэтиленовый кулек, шесть таблеток парацетамола в упаковке и капсулы от поноса, четыре штуки.

Он взял с собой лекарства, уходя из дома, и чудом пронес через все кордоны и досмотры. Наверное, потому, что большой карман рюкзака был с секретом: несведущая рука, шаря в нем, не могла ничего нащупать. Надо было знать о дополнительном клапане и уметь его открыть. Правда, спустя месяцы неприкосновенный запас слегка подрастрясся, особенно это касалось средства от поноса…

Он проглотил таблетку парацетамола. Хотел сэкономить, взять полтаблетки, но в последний момент рассудил, что в его положении экономить незачем. Пусть температура упадет. Завтра, возможно, она поднимется совсем чуть-чуть, а послезавтра и вовсе не поднимется. Ничего страшного: поболеем немного.

Он влез в постель, скорчился под одеялами и уснул.

* * *

Весь следующий день он провел в постели. Сил не было дойти даже до туалета. Выручал ночной горшок из медблока.

Температура, слегка снизившись утром, к полудню поднялась опять. Руслан глотал таблетки парацетамола, эффект был коротким и раз от разу все слабее. Зато начал болеть живот.

Стемнело. Снаружи выл ветер. В горах, наверное, обвал следовал за обвалом; Руслан бредил вполглаза. Ему казалось, что он идет на лыжах вперед и вперед, и перевал уже близко.

Он выключил свет, оставил только ночную лампу. Яркий свет заставлял глаза слезиться.

Поздно вечером зазвонил телефон. От винтящегося в голову звука резко заболел затылок.

Звонок. Звонок. Звонок. Руслан накрыл голову подушкой.

Звонок. Это замыкание в аппарате. Сейчас закончится. Надо переждать.

Звонки прекратились. Руслан вздохнул с благодарностью и вытянулся на диване. Тянула и болела каждая мышца.

Что-то треснуло в коридоре. Он содрогнулся и сел. В коридоре, за дверью, явно слышался звук, которого не было раньше.

Динамики. Во всем здании динамики. Руслан еще мечтал запустить по ним музыку…

— Мальчик, — без выражения сказал глухой слабый голос, — возьми трубку.

Динамики пошелестели и умолкли. И почти сразу снова зазвонил телефон.

Звонок. Звонок.

Я, наверное, брежу, сказал себе Руслан. Потянулся с дивана. За провод подтащил к себе телефон. Старый пластмассовый аппарат. Трубка на витом шнуре. Антиквариат.

Трубка показалась очень холодной. Внутри не было ни гудка, ни дыхания.

— Что. С тобой. Случилось?

Руслан не мог сказать, что не так с этим голосом. Наверное, все дело в дыхании. И не очень подвижном речевом аппарате. Но онемевшие губы и неуклюжий язык бывают у живых тоже. А вот говорить не дыша — это уже эквилибристика.

— Что с тобой случилось? — снова повторил чужой голос.

— Ничего, — сказал Руслан.

Нечего признаваться чудовищу в своих слабостях.

— У тебя хриплый голос. Ты весь день не выходил из комнаты. Ты заболел?

Руслан молчал.

— Температура есть?

Руслан выпустил трубку, и она повисла на шнуре. Голос продолжал звучать — тоньше, тише, но отлично различимый.

— Какая?

— Сорок и пять, — сказал Руслан.

— У тебя есть аптечка, — после короткой паузы отозвался голос.

— Я ничего не могу понять, — безнадежно признался Руслан. — Тут по-арабски написано, и коды.

— Что на ящике? Какого цвета маркировка?

— Желтая.

— Найди ампулы с кодом три-девяносто семь-Ди.

Чужой голос говорил с уверенностью, которая могла бы напугать, если бы Руслан еще имел способность пугаться. Преодолевая головокружение, он опять потянулся к ящику. Картонная упаковка нашлась почти на самом дне.

— Здесь не ампулы. Здесь стеклянные баночки с крышками.

— Тем лучше. Сломай жестяной защитный колпачок. Возьми шприц на два кубика. Надень иглу. Проткни резиновую крышку. Набери два кубика… Ты делаешь?

— Я не умею делать уколы, — признался Руслан и содрогнулся.

— Внутримышечно. Элементарно, — сухо отозвался голос. — Когда наберешь лекарство, поменяй иглу. Ты делаешь?

— Да.

— Надави на поршень, чтобы наверняка выпустить воздух. Коли в бедро. Место укола продезинфицируй спиртом.

— Водка подойдет?

— У тебя что там, водка? — после паузы спросил голос.

— Да.

— Можно водкой. Хотя в аптечке должен быть пузырек со спиртом. Ты делаешь?

— Я не умею. — У Руслана кружилась голова. — Может, здесь есть таблетки?

— Это элементарно. Захвати одной рукой кожу, другой резким движением втыкай иглу.

— Я не могу…

— Тогда я приду и помогу тебе. — В голосе прорвалось нечто похожее на раздражение. — Ты этого хочешь?

— Нет!!

— Тогда делай.

* * *

Ночью с него сошло семь потов. Он кое-как стянул с себя мокрый насквозь свитер, футболку и спортивные штаны. Каждое движение давалось с трудом, приходилось долго отдыхать.

Потом он заснул как убитый. Его разбудили короткие гудки — трубка висела на шнуре, пунктирно пищала, динамик работал очень громко, оглушительно.

Руслан ухитрился взгромоздить ее на телефон. Это усилие показалось ему сравнимым с покорением Эвереста.

Телефон зазвонил опять, когда солнце снаружи село, а Руслан кое-как налил себе в стакан горячей воды из чайника.

— Как? — без приветствий спросил чужой голос.

— Вчера упала, — сказал Руслан. — Сегодня… Вроде опять поднимается.

— Как ты себя чувствуешь?

— Я не могу встать, — признался он. — Ну, могу. Но только трудно.

— Живот болит?

— Нет.

— Значит, так, — помолчав, сказал голос. — Мне нужна твоя кровь на анализ.

— Зачем? — со страхом спросил Руслан.

— Чтобы знать, что у тебя.

— Простуда.

— А если воспаление легких?

— Вы врач? — тихо спросил Руслан.

— Был, — коротко сообщила трубка. — Теперь слушай меня и делай, что я скажу.

* * *

Сперва он вколол себе жаропонижающее. Прошло хуже, чем вчера. Получился синяк.

Потом затянул руку жгутом поверх локтя. Проступил синий шнурок вены. Большой шприц в руке дрожал, и Руслан никак не мог прицелиться.

— Наркоманы справляются, — сказала трубка, лежащая на полу. — Ты что, глупее наркомана?

Руслан закусил губу — и воткнул иголку. Рука непроизвольно дернулась.

— Я промахнулся.

— Снайпер, — сказала трубка. — Робин Гуд. Стреляй еще. Стреляй, пока не попадешь.

Вид крови, заполняющей шприц, не произвел на Руслана особого впечатления. Он закончил, вытащил иглу, перевел дыхание, зажал место укола ватой — и только тогда поплыл, пошатнулся и провалился в неприятную черную воронку внутри головы.

— …Эй! Ты что там? Ты вырубился? Эй!

Он открыл глаза. Шприц лежал на полу в десятке сантиметров от лица. Весь Руслан лежал на полу, как прикроватный коврик. Трубка пищала гудками. Нетерпеливый голос доносился откуда-то с другой стороны… из-за двери, понял Руслан.

— Не подходите, — сказал он еле слышно. — У меня… огнемет.

— Ты что, бредишь?

Руслан молчал.

— Ты вырубился, — сказали за дверью. — Ты валялся тридцать две минуты. Можешь встать?

— Конечно, — сказал Руслан и не двинулся с места.

— Мне нужно, чтобы ты открыл дверь и положил шприц за порог.

Руслан молчал.

— Алло, ты меня слышишь? Ты что, не можешь встать?

— Могу.

— Не бойся, — голос за дверью изменился. — Я отойду подальше. Поднимайся и делай. Потом отдохнешь.

* * *

Время остановилось.

Он лежал на диване, прикрыв глаза, и успевал мысленно побывать в десятках мест. На перевале. В автобусе. В своей старой квартире, где помнился каждый сучок на дверном косяке, где вечно стучала в стекло ветка липы.

Он открывал глаза, и всякий раз ручные часы, лежащие рядом с диванной подушкой, показывали десять.

Потом он с облегчением понял, что часы остановились. Очень хотелось пить, но не было сил вставать и браться за чайник.

Потом в коридоре послышались шаги. Очень характерные, неровные, будто идущий ворочал ногами, как тяжелыми колодами, и припадал на каждом шаге: та-там. Та-там.

Руслан вспомнил, что не запер дверь. У него хватило силы оставить шприц за порогом, а закрыть обратно замок он уже не сумел. Теряя сознание, добрался до кровати и не видел даже, куда девался шприц. Когда в следующий раз посмотрел за порог — шприца не было, будто он растаял.

Его первым побуждением было вскочить и захлопнуть дверь перед носом идущего. Он рванулся, но смог лишь чуть приподняться на диване. В глазах резко потемнело.

В полумраке, сдобренном желтыми блуждающими пятнами, дверь медленно открылась. Руслан повалился в постель. Все, что он мог сейчас сделать, — укрыться одеялами с головой.

Шаги остановились.

— У меня для тебя хорошие новости, — сказал от двери глуховатый знакомый голос.

Руслан плотнее закутался в одеяла.

— Очень хорошие новости. Ты слышишь? У тебя есть пятьдесят шансов из ста выздороветь!

Он врет, подумал Руслан. У меня не может быть лихорадки Эдгара.

— И еще — я тебе не опасен.

Сделалось тихо. Пришелец стоял неподвижно. Руслан задыхался в своей темноте.

— А это тоже хорошо, — добавил пришелец, будто раздумывая. — Ближайшие несколько дней тебе будет трудно голову повернуть, не то что встать.

— Уходите, — прохрипел Руслан.

— Сейчас уйду. Можно я возьму аптечку?

Руслан не ответил.

Тяжелые шаги послышались совсем рядом.

— Желтая маркировка — не самый лучший вариант, но далеко не худший. — Голос слышался сейчас в двух шагах, почти над самым ухом у Руслана. — Его начали комплектовать ньюхопом еще в октябре… Ага, вот. — Звякнуло стекло. — Нам редкостно повезло с аптечкой. Хочешь есть?

Руслан молчал.

— Скорее всего, нет, — сам себе ответил вошедший. — Но пить тебе необходимо часто и много. Принесу тебе воды и бульон в термосе.

— Не надо.

— Надо, надо… Я принимаю во внимание твои предрассудки относительно ходячих мертвецов — но горшок-то ты мне вынести позволишь? Острое течение лихорадки Эдгара — точно не парк аттракционов. А у тебя острый вариант. Отдыхай.

Неровные шаги удалились. Хлопнула, закрываясь, дверь.

* * *

Вторую половину дня Руслан не запомнил. День и ночь спутались. Ему было одновременно жарко, холодно, душно; потом вдруг сразу, ни с того ни с сего, сделалось легко и спокойно. Он стоял на бетонном причале и смотрел, как подходит катер, как загорелый парень в тельняшке стоит на борту с канатом в руках, покачивает просоленной канатной петлей и кричит Руслану, чтобы тот отошел от причальной тумбы. Прогибаются огромные покрышки, мягким слоем облепившие причал, — борт катера прижимается к ним основательно и в то же время нежно. Пахнет морем и водорослями. Очень легко. Не жарко. Хорошо.

Не хотелось открывать глаза. Было ясно, что моря он не увидит, а увидит комнату. Бывший кабинет бывшего начальника бывшего санатория.

Он промок, как мышь. Оба одеяла валялись на полу. Руслан пошевелился; у него заново появились силы. Он чувствовал, что может встать.

— Это никакая не лихорадка! — сказал он вслух. Голос вышел чужой, но громкий.

— Это лихорадка, — тускло отозвались от двери. — Ложись. Я рад, что тебе лучше, но ньюхоп действует всего пару часов. Так что ложись и не танцуй без надобности.

Руслан повернул голову.

Дверь была приоткрыта. Тускло горели лампочки в коридоре. Видно было лицо, закрытое синей хирургической маской и темными очками, черную бейсболку, козырьком надвинутую почти на нос, и руку в резиновой перчатке, уцепившуюся за дверной косяк.

Руслан попятился.

— Я вколол тебе лекарство, — сообщил мертвец. — Заметно, да?

— Я выздоровел? — прошептал Руслан.

— Нет.

— И у меня лихорадка Эдгара?

— Естественно.

— Но… лекарство, это же… у меня повысились… шансы?

— Твои шансы ничто не повысит и ничто не понизит. — Мертвец не двигался, но марля, закрывающая нижнюю часть лица, шевелилась. — Эта штука всего лишь облегчает течение болезни. Но ощутимо облегчает. Я серьезно говорю: сядь.

Руслан повалился обратно на диван.

— Давай переведем тебя в медблок, — помолчав, предложил мертвец. — Там все есть. Изолятор. Условия. Нормальная кровать. Можно будет менять белье. А садиться сейчас за компьютер тебе все равно нельзя.

— Вы кто? — помолчав, спросил Руслан.

— Ты не видишь, кто я?

Руслан перевел дыхание.

— Я слышал. Кто встает после… кто поднимается… они не думают и не говорят.

— Скажем так: девяносто семь процентов ходячих мертвецов в самом деле не думают и не говорят. Как рыбы, которым незачем думать. Они все знают. — В голосе мертвеца, лишенном обертонов, Руслану померещилась ирония. — А я знаю еще не все. Поэтому я счастливчик.

— Я ведь заразился от вас, — тихо сказал Руслан.

— Идиот. — На этот раз голос прозвучал бесстрастно. — Инкубационный период лихорадки Эдгара — от трех месяцев. Ты привез эту штуку сюда. Возможно, не только ты, но насчет тебя мы знаем определенно. Все, кто был с тобой в одном автобусе, кто находился с тобой в одной комнате, — все уже вступили в игру.

— В игру?

— Лотерея, — пояснил мертвец. — С высоченными шансами на выигрыш.

Руслан подумал о Джеке и компании. Потом вспомнил о Зое. Крепко зажмурил глаза. Наверное, действовало лекарство: он видел девочку отстраненно. Как будто все, что с ним случилось, произошло двести лет назад.

— Пока ты под кайфом, — продолжал мертвец, — давай пошли в медблок.

— Если бы я знал… — начал Руслан.

— Только не вздумай ныть. Будущее за людьми с иммунитетом. Не за теми, кто спрятался и не заболел, а за теми, кто переболел, выиграл и остался в живых. Ну, еще за теми, кто встал из гроба с мозгами. — Мертвец издал странный звук. — Если бы мировая организация здравоохранения вовремя осознала это, не было бы многих трагедий, всех этих карантинов, всех этих отвратительных бессмысленных мер… Где твои родители?

Руслан молчал.

— Если бы я обладал достаточной властью, — задумчиво сказал мертвец, — я бы наделил мертвых гражданскими правами. По крайней мере, тех, кто может назвать свое имя, дату рождения и смерти, и пять животных на «л».

— Почему на «л»?

— Для проверки памяти и сохранности интеллекта, — серьезно отозвался мертвец.

— Лев, лошадь… — Руслан запнулся. — Лемур. А больше я не помню. Мне не дадут гражданских прав?

— Хорошая вещь этот ньюхоп, — подумав, сказал мертвец. — Не зря его назвали «новой надеждой»… Пошли. Опираться на меня не предлагаю. Я сам едва на ногах стою.

* * *

У себя на бедре Руслан обнаружил следы от трех уколов: два он сделал сам, и теперь на их месте расплылись синяки. Третий он нашел только потому, что хорошо искал.

Он лежал в изоляторе в настоящей кровати. Здесь были отдельные туалет и душ в двух шагах, и стопка чистых простыней с полотенцами.

— Я вспомнил — еще лисица. Четвертый зверь на «л»…

— Поздравляю.

Его собеседник распространял вокруг сильный запах дезинфекции. Руслан подозревал, что резкая химическая вонь служила маскировкой для чего-то другого, но приказал себе не думать об этом. Лекарство было причиной, или действовала болезнь, или просто наступила реакция на долгие дни и ночи, проведенные в пустом корпусе, — Руслан говорил много бессвязно, шутил — или ему казалось, что он шутит, — и смеялся надо всем, что попадало в поле зрения.

— А рыбы считаются? Еще лещ…

— Рыба — это рыба, а не животное. Внимательнее к условиям задачи. Так что там с твоими родителями?

Руслан запнулся.

— В карантине. Их накрыло… первой волной.

— Значит, они уже определились. — Мертвец кивнул. — Определенность — лучшее, что может быть.

— Лучше надежды?

— А-а, ты в этом смысле. — Мертвец помолчал. — Думаю, все-таки лучше. Что такое твоя надежда? Она промаринована страхом, как луковица в уксусе. Ты не столько надеешься, сколько боишься.

— А что такое ваша определенность?

— Уел. — Мертвец снова помолчал. — Зато я ничего не боюсь. Не чувствую боли. Холода. Не дышу.

— А как же вы говорите? — не выдержал Руслан.

— А как я двигаюсь? Как может двигаться труп, которому застыть бы и лежать тихонько? Как работают мои суставы? — Он замолчал. Руслан увидел, как он качает головой, укрытой слоями марли, стеклом очком и черной бейсболкой. — С биологической и медицинской точек зрения — полный нонсенс. Мой коллега, академик, не поверил в побочный эффект лихорадки, даже когда дверь морга снесли с петель бывшие пациенты…

— Вы врач? Ученый?

— Зови меня Питер, — сказал мертвец. — Кстати, тебя зовут…

— Руслан.

— Очень приятно. — Мертвец снова издал звук, который мог бы сойти за смешок.

— Я вас ужасно боялся, — признался Руслан.

— А теперь? Нет?

— И теперь. — Руслан смотрел в потолок, белый, с едва заметным желтым потеком в углу. — Но теперь как-то… по-другому. Леопард. Я назвал пять животных на «л». Я в здравом рассудке.

— Во-первых, не факт, — возразил мертвец. — А во-вторых, ты живой. Температура тела выше тридцати шести. Кровь давит на стенки сосудов. Сердце работает. Происходит обмен веществ. Короче, ты являешься человеком. Твои права называться так не подлежат сомнению…

Он замолчал. Руслан лежал на спине, прислушиваясь к своим ощущениям. Эйфория, накрывшая его после укола, таяла, как облачко пара на солнце, но ощутимо хуже пока не становилось. Руслан, прикрыв глаза, видел дорогу, весенний день, солнце, пробивающееся сквозь кроны. Солнечная искорка прыгала перед глазами, даже если зажмуриться. Проступали в золотом ободке кленовые листья и хвоя. Шелестели, задевая крышу машины, низкие ветки лип. Отец включил музыкальный центр… мама повернула к нему голову…

— Вся эта затея привезти сюда детей, — сказал Питер, — была с самого начала дурацкой. Что, на двести человек не найдется ни одного носителя? Смешно! А этот так называемый санаторий? Ты в курсе, что генератор жрет вдвое больше топлива, чем указано в технических документах?

Руслан покачал головой на подушке.

— Вообще, запереться на полгода в здании с водопроводом! Канализацией! Электрическими обогревателями! Проще сразу сесть в сугроб и расслабиться. Гораздо надежнее были бы печи из кирпича и запас угля, который можно, по крайней мере, точно рассчитывать. Ну и цистерна с водой. Плюс растопленный снег. Плюс физическая работа — заготавливать дрова… А в этой душегубке бедные ребятишки просто перемерзли бы, не дожидаясь дедушки Эдгара.

Руслан любовался картиной лесной дороги, бегущей навстречу. Внутреннее кино продолжалось без его волевых усилий, но краски блекли в каждой секундой.

— Вы сознательно их… тех людей, начальника… напугали? Чтобы мы ушли? — спросил Руслан.

Питер помолчал.

— Нет, — признался наконец. — Кроме меня, здесь еще кое-кто… был.

— Кто?

Внутреннее кино продолжалось, теперь черно-белое. Руслан приподнялся на локте и видел одновременно комнату, закутанную фигуру в дальнем углу — и бегущую навстречу дорогу.

— Лежи спокойно. Уже никого нет.

— В тот вечер, когда что-то горело…

— Да, да. Видишь ли, там, на старой турбазе, застряли с лета пара ребят, студентов. Сюда они приехали вроде тебя, как бы здоровые, а потом их накрыло. Альпинисты-экстремалы с палаткой. Муж и жена.

— Не рассказывайте, — быстро сказал Руслан.

— И не собираюсь. Мертвые, как ты уже знаешь, ничего не чувствуют и не боятся. Но бывают очень общительными и даже агрессивными. А я не знал, что ты уже болен.

— Так это из-за меня?!

— Что — из-за тебя? Ребята бы сами мне спасибо сказали, если бы могли. Кстати, давно хотел поинтересоваться… а как так вышло, что все уехали, а ты остался один? Это был твой гениальный план?

— Меня заперли в сортире, — сказал Руслан. — Я всего-то на пару минут опоздал.

У него перед глазами по-прежнему рябило. Но это была уже не дорога в летний полдень — надвигался тоннель, ведущий все глубже. Все тело покрылось гусиной кожей.

— А как… как вы сюда попали?

— Пешком, Руслан. Через перевал. Не будучи уже ни здоровым, ни живым… Собственно, я сбежал из морга, потому что знал, что от принудительной кремации не отвертеться.

Руслан вытянулся под одеялом. Его снова начало трясти, но хуже всего был тоннель перед глазами, который не кончался и не кончался.

— Я очень умный покойник. Самый умный в нашем полушарии. Поэтому я решил, что достоин… э-э… существования. Хоть какого-нибудь.

— Мне снова плохо, — прошептал Руслан.

— Это естественно. Ты же болен. Но если ты повернешься к стене, я вколю тебе лекарство.

— Мне станет лучше?

— Ты просто будешь спать. До утра.

* * *

На другой день хваленый ньюхоп не подействовал. После укола наступило краткое облегчение, немного упала температура — и все.

— По крайней мере, ты быстро справляешься, — сказал Питер.

— Что?

— Через пару дней ты получишь свою определенность.

Руслан закрыл глаза. Сразу же появился тоннель — мелькающие темно-коричневые стены, склизкий пол. Дорога, ведущая вниз, в темноту.

Мертвец тяжело поднялся со стула. Скрипнула дверь.

— Питер, не уходите, — прошептал Руслан.

— Я воды принесу.

— Я не хочу пить.

Мертвец взгромоздился обратно. Сиденье офисного стула опустилось под его весом почти до самого пола.

— Тебе хочется знать, как это происходит?

— Мне не хочется знать. Мне бы хотелось выключиться… И включиться потом, с иммунитетом. Или совсем не включаться.

Питер оттолкнулся ногами. Стул проехал полтора метра по гладкому деревянному полу и остановился перед высоким шкафом. На дверце болталась оборванная печать на шнурке.

— Можно попробовать тебя загрузить, — сказал мертвец, открывая дверцы. — Но я не уверен, что получится. Лихорадка специфически действует на нервную систему… Я говорил уже, что был знаком с Эдгаром?

— С Эдгаром? С тем, который…

— Да, он якобы первый ее распознал. На самом деле он ее создал. Но доказательств нет, поэтому меня можно привлечь к суду за клевету.

Питер возился в шкафу, позвякивая склянками, Руслан видел его спину в грязном белом халате.

— Я встречался с ним лет пять назад на одной конференции в Америке. Вовсе не старый, как можно было предположить, полный сил… оптимист. Он обо мне тоже кое-что слышал. Мы сели с ним в баре и славно просидели за скотчем часика три. Заказав четвертую порцию, он стал немножко болтлив. Он сказал мне, что его цель — бессмертие. Разумное существо не может быть смертным, это нонсенс с точки зрения философии. Безмозглые твари, жуки, червяки, птицы, живут естественно, повинуясь природе, дарят жизнь потомству и насыщают землю перегноем после смерти. Это естественный цикл. Разум в него не укладывается, поэтому главное стремления разума — преодоление смерти. Не смирение, нет, сказал Эдгар. Преодоление. Я заинтересовался и спросил, есть ли успехи на данном пути. Я, разумеется, иронизировал. И он иронизировал. Мы оба были очень веселыми в ту ночь, немного пьяными и довольными собой. Я думал, что забуду его слова на другое же утро.

Он выпрямился, держа в руке упаковку с ампулами и шприц.

— Ты все еще хочешь, чтобы я тебя вырубил?

— Расскажите, — попросил Руслан. — Мне интересно.

Питер положил шприц и лекарство на стол. Снова уселся в кресло. Положил на подлокотники большие руки в резиновых перчатках.

— Бессмертие — философская категория, а не биологическое свойство организма. Ты согласен?

— Я не знаю…

— Он сказал: блестящий разум вынужден существовать внутри будущего трупа. Но почему? Почему человеческое тело подчиняется тем же законам, что улитка, амеба? Птичка на ветке? Надо, чтобы менялись поколения, чтобы возникали и закреплялись полезные мутации. А территории и корма для всех не хватит, поэтому высидел птенцов, научил летать — и вали отсюда, удобряй корни этих высоких деревьев. Человеческое тело болеет, стареет, разум не находит выхода и придумывает отговорки… Например, крестьянин вырыл колодец у дороги и умер. Всякий, кто пьет воду, вспоминает его. Крестьянин бессмертен?

— Нет.

— Художник написал портрет женщины, и через четыреста лет люди стоят в очереди за право посмотреть на нее. Художник бессмертен? Женщина бессмертна?

— Ну…

— Правильный ответ — нет. Они давно в могиле, им плевать.

Питер подался вперед. Их с Русланом разделяло пять шагов через комнату.

— Эдгара не устраивали протезы бессмертия вроде мемориальных досок. Ему не интересно было, кто его вспомнит или не вспомнит, кому или чему он даст жизнь. Он не хотел обессмертить свое имя. Его раздражала неизвестность в вопросе о посмертном существовании души. Он полагал, что мыслящее существо не должно умирать здесь, в материальном мире.

— И поэтому, вы говорите, он создал лихорадку?

— Лихорадка — побочный эффект. Полагаю, то, чем занимался Эдгар, было не совсем наукой. Или совсем не наукой. Он вышел на грань дозволенного — и за грань. Кстати, должен тебе признаться в преступлении: я убил человека.

— Вы убили Эдгара?!

— Нет, зачем… Это трудно, да это и было бы бессмысленно… Я убил одного пациента, который выздоровел после лихорадки.

— Что он вам сделал?

— Просто выздоровел. У него был иммунитет. Я дождался, пока он заснет, взял шприц…

— Зачем?!

Питер поднял лицо, укутанное синей марлей, к белому потолку:

— У меня была идея. Я боялся, что лихорадка Эдгара… вот ты веришь в бессмертие души?

Руслан облизнул растрескавшиеся губы.

— Я? Да. Наверное. Верю. Но я не очень религиозный, если вы об этом.

— Не об этом, — с ноткой раздражения сказал Питер. — У нас имеется эмпирический факт: сознание покидает мертвое тело, а потом возвращается в него, сознание возвращается в разлагающийся труп.

— Только у вас. Или у трех процентов умерших. А прочие…

— Если ты реанимируешь человека, чей мозг слишком долго пробыл без кислорода, мозг частично умрет, и ты реанимируешь растение. Но пациент тем не менее будет жив, с биологической и юридической точки зрения. Если в тело вернется душа, поврежденная долгим пребыванием в… в тамбуре для душ, если ты понимаешь, о чем я, — получится ходячий мертвец, который мало помнит, очень мало соображает, а потому бродит в поисках чего-то, чего ему здорово не хватает. Я не совсем понимаю, кому или чему я обязан тем, что моя душа вернулась в тело почти без повреждений. Я пришел в себя на каталке — как в дрянной комедии, честное слово. Было бы еще смешнее, если бы каталку не везли прямиком в крематорий… Но я отвлекся. Думая об Эдгаре, я в какой-то момент спросил себя: а что, если его эксперименты по установлению бессмертия привели к тому, что душам больше некуда уходить?

Он замолчал. Комната казалась очень шумной — это Руслан дышал.

— Я спросил себя, — скрипуче продолжал мертвец, — что, если Эдгар в погоне за вечной мечтой человечества… если он закрыл дорогу уходящим душам? Бессмертие здесь и сейчас — это ведь отказ от… другой участи. Что, если души несостоявшихся бессмертных пошли по дороге к Богу, а там шлагбаум? Или снежный занос, или обвал на дороге?

Он сумасшедший, подумал Руслан с новым страхом. Только кажется, что этот мертвец — в своем уме. На самом деле он только чуточку менее безумный, чем остальные.

— Я не прав. — Питер немедленно повернул к нему голову, Руслан увидел свое крохотное отражение в темных очках. — Я не должен был заводить этот разговор. Мне хотелось… поговорить, это естественно, но непростительно. Повернись, попробуем тебя вырубить.

Руслан, сжав зубы, повернулся лицом к стене. Минута потребовалась мертвецу, чтобы сменить перчатки; Руслан слышал влажный шелест тонкой резины. Потом послышались тяжелые шаги через комнату. Холодная рука приподняла футболку на Руслановой спине.

Руслан задержал дыхание. Игла входила в тело почти нечувствительно — но прикосновения мертвых рук сводили его с ума.

— Зачем вы все-таки убили того человека? — прошептал Руслан, почувствовав, как его снова укрывают одеялом.

— Я хотел удостовериться, что его душа не вернется в тело. Что Рай до сих пор существует.

— Рай?

— Или Чистилище. Место, куда душа этого бедолаги в конце концов ушла. Она ведь ушла, Руслан, и не вернулась, я проверял.

— Проверяли путь следования души?

— Точно удостоверился, что она не вернулась. Мне этого было достаточно.

— Расскажите мне про это место. — Руслан перевернулся на спину.

— Про какое?

— Где были вы между смертью и возвращением.

— Нечего рассказывать, обыкновенное безвременье… Ни света к конце тоннеля, ни умерших родственников, ничего. Знаешь, Руслан, за что я тебя уважаю?

Руслан на секунду приподнял тяжелеющие веки.

— Ты ни разу за все это время не подумал о том, как бы по-быстрому все закончить, — сказал мертвец. — Ты об этом даже не подумал.

— Откуда вы…

Он заснул мгновенно, будто щелкнули рубильником.

* * *

Тоннель шел все глубже. Все чернее становились стены. Руслан не мог проснуться, понимал, что спит. Его затягивало вниз, по дороге, проторенной многими, тянуло в земляную воронку — как в болото, как в омут, без возврата.

— Пи…тер…

Он не мог открыть глаза. Не мог пошевелиться.

— Помогите…

Он понимал, что не издает ни звука. Тоннель несся навстречу, Руслан полулежал на заднем сиденье машины, впереди сидели мертвецы.

— Питер!

Он увидел свет, но не свет в конце тоннеля. Тусклый свет зимнего дня, отраженный в белом с желтыми потеками потолке. Руслан пошевелился, преодолевая сопротивление тяжелого, деревянного тела.

Он умер и вернулся. Его душе некуда деваться. Он бессмертен внутри трупа.

— Я… умер!

— Ты жив, — сбоку, из мути, заполнявшей комнату, появилось укутанное марлей, закрытое темными очками лицо. — Ты пока жив, а в чем проблема?

Появился стакан. Руслан почувствовал, как в рот капля за каплей вливается вода.

— Это течение болезни, — спокойно объяснял мертвец. — Ты был в отключке, дай-ка посчитаем… Ого, больше десяти часов. Постель сухая?

— Я не чувствую.

— Тебе надо принимать жидкость и отдавать жидкость. Поскольку ты ничего не ел уже двое суток, нормальной дефекации от тебя требовать опрометчиво… Живое тело требует ухода. Оно живое, капризное. Живое. Не садись, подожди. Я тебе утку дам.

— Питер, — Руслан все еще плохо соображал, — вам бы хотелось, чтобы я выжил или чтобы я умер?

— Мне бы не хотелось, чтобы ты умер, — после паузы признался мертвец.

— Но тогда вы были бы не один.

— Меня никогда не смущало одиночество… в отличие от тебя. Кроме того… ты же не думаешь всерьез, что я собираюсь основать тут колонию ходячих мертвецов и коротать вечность, слоняясь по окрестностям и теряя конечности?

Он отошел от постели. Руслан сперва заметил, что звук его шагов изменился, и только потом, с трудом повернув голову, увидел костыль, на который Питер налегал при ходьбе.

— Что… с вами?

— Догадайся с трех раз.

Он взгромоздился на кресло. К его левой ноге была намертво примотана шина из двух досок — от бедра до пятки.

— Противоречие, — пробормотал Питер. — Бессмертная душа внутри мертвого носителя. С точки зрения биологии, бред: как я могу говорить, если не дышу? Как я вижу, если отмерли зрительные нервы? Да чего там — мой мозг умер, чем же я мыслю? Принципиально иной способ сопряжения материального и идеального, вот что. Не познаваемый на данном этапе.

В комнате остро пахло дезинфекцией, но тот, другой запах, проникал уже через заграждение.

— Я напичкан консервантами, как самая долговечная мумия, — сказал Питер. — Только мумия не таскается по снегу, не мокнет, не греется у батареи, не шастает из сугроба в тепло и обратно…

— Вам надо было оставаться на холоде. А вы сидели тут со мной.

— Разумеется, все из-за тебя. Лихорадка из-за тебя. Я умер из-за тебя. Ты заболел — сам виноват… Кстати, возьми термометр.

— А зачем? — Руслан закрыл глаза.

— Затем, что ты жив, и температура тела имеет значение.

— Питер, — сказал Руслан. — Можно, я попрошу об одной… штуке?

— Да?

— Если я умру, вы не могли бы… организовать дело так, чтобы мое тело не ходило, безмозглое, по этому санаторию?

— О-о! — Мертвец пошевелился в кресле, костыль несильно стукнул о пол. — А может, ты войдешь в три процента моих товарищей и поднимешься, как огурчик, в своем уме?

— Я не хочу быть ходячим мертвецом.

— А это зря, — голос Питера чуть заметно изменился. — Вот не поверишь. Я тоже так думал, пока был жив. А когда сообразил, что меня после смерти собираются ликвидировать, — откуда и прыть взялась, и хитрость, и ловкость… Я мертвый, но я продолжаю думать. Невозможно от этого отказаться.

Он вдруг наклонился к кровати, так что внутри него явственно заскрипели кости:

— Может быть, мы еще сможем удержать от разложения наши тела. Если бы я мог заняться этим всерьез! Если бы лаборатория… Мумии хранились тысячелетиями. Мыслящее существо нельзя убивать.

— Питер… — Руслан приподнялся на локте. — А сознание и душа — это одно и то же?

— Вопрос терминологии… Что с тобой?

— Ничего. — Он прислушался к своим ощущениям. — По-моему, мне лучше.

* * *

Он съел целую тарелку каши и выпил бульона. Он почувствовал силы пройтись до туалета, умылся и несколько минут смотрел в зеркало на свое худое, бледное лицо.

Подмигнул себе. Улыбнулся. Это оказалось очень приятно, раньше он не замечал, сколько удовольствия доставляет бессмысленная улыбка.

— Смотри, что я нашел, — Питер показал ему издали серебристый дисковый плеер из старых, таких, кажется, давно не выпускают. — Хочешь музыку?

— Хочу. — Руслан поудобнее улегся на свежих простынях.

Питер отлучился и через некоторое время принес десятка три разнообразных дисков — в коробках, в конвертах и просто в стопках, без маркировки. Первый не пожелал звучать, второй оказался аудиокнигой на немецком языке, третий молчал секунд двадцать, прежде чем вдруг разразиться знакомой барабанной дробью.

A howling wind is whistling in the night

My dog is growling in the dark

Something’s pulling me outside

To ride around in circles…

Это был знак. Таких совпадений не бывает.

I know that you have got the time

Coz anything I want, you do

You’ll take a ride through the strangers

Who don’t understand how to feel…

Руслан вдруг понял как-то очень естественно, что момент его смерти настал; комната подернулась морщинками, как мокрая шелковая ткань. Шевеление массы черных жуков. Мелькание темных стен.

— Питер, я…

Он цеплялся за сознание. Вот потолок. Вот стол, шкаф. Вот неуклюжая фигура мертвеца, в двух шагах…

Все залило чернотой, будто на мир плеснули битумом. Руслан провалился в тоннель и продолжал движение в тоннеле, и теперь оно ускорялось с каждой секундой.

In the deathcar, we’re alive…

В тоннеле воняло непереносимо, никакая дезинфекция не могла перебить трупный запах. Руслан сидел на заднем сиденье машины и не имел доступа к управлению. Его утаскивало вниз, в воронку, где прекратили быть верх и низ, где вообще ничего не существовало, только вонь.

Он не пытался ни оправдаться, ни убедить кого-то в чем-то, ни уцепиться за светлое воспоминание. Миллиардам людей это не помогло, а он чем лучше?

Он подумал, что должен взлетать, а не тонуть в земле. Что душа, освободившись от смертного тела, стремится вверх. Если все в этом уверены, ну, почти все… есть ведь в этом какой-то смысл?

Потом он вспомнил, что умирает от лихорадки Эдгара, человека, который искал земное бессмертие. Поэтому, наверное, он увязает в земле и тоннель утаскивает его все глубже, стены подступают все ближе, крыша машины вдавливается, сжимаются бока, летят осколками стёкла… Под колоссальным давлением автомобиль превращается в жестяную банку, скоро земля полезет в рот и уши, ни вздохнуть, ни крикнуть, все, конец…

In the deathcar, we’re alive…

Ветка липы хлестнула по ветровому стеклу. Шлеп.

Светлые прожилки. Множество капилляров. Липкие капли на внешней жесткой поверхности листа. И два цветка на прутиках, как глаза удивленного рака, два цветка липы, оставшиеся от всего соцветия.

Резануло солнце, обжигая глаза. Наискосок прострелило салон машины, мама на переднем сиденье повернула голову, Руслан увидел ее профиль на фоне пустой дороги, пунктирной разметки, на фоне подступивших к асфальту тополей и лип. В динамиках звучала отрывистая инструментальная тема.

— Переключи, — сказала мама. Руслан слышал ее голос очень четко. Отец протянул руку к пульту…

И все пропало.

* * *

За окном было темно. В комнате горела крохотная настольная лампа.

Кресло напротив кровати пустовало.

Руслан медленно поднял руку. Посмотрел на бледные пальцы. Не смог сфокусировать зрение, чтобы проследить линию жизни.

— Питер. — Получилось очень тонко и жалобно.

Ответа не последовало. Весь корпус казался пустым, очень тихим, и даже ветер за окном дышал очень сдержанно.

Дышал. Руслан попытался сделать вдох. Как-то все сжалось внутри, мало объема в легких. Но вдох все-таки получился. Или нет? Принципиально иной способ сопряжения материального и идеального… Дело не в том, что я могу дышать, а в том, что мне это не нужно. Принципиально иной способ…

Боль?

Он ударил рукой о стол. Слишком слабо. Боли не было. Он ударил сильнее — боли все-таки не было; он хотел закричать, и тут увидел градусник, нависающий над краем стола: тот чуть не свалился на пол от его ударов.

Он вытащил градусник из пластикового футляра. Поднес к глазам: ртутный столбик был сбит до тридцати четырех. Руслан взял градусник губами, как леденец.

Где Питер? Почему он ушел?

Ему надо быть на холоде. В закрытой камере с постоянной влажностью и температурой. В саркофаге, во многих слоях бинтов. Где Питер?

Очень хотелось взглянуть на градусник. Руслан заставлял себя терпеть минуты три, потом все-таки посмотрел. Тридцать четыре, и, кажется, ртуть поднялась на половину маленького деления.

Или она с самого начала была там?!

Он снова взял градусник, сжал во рту, рискуя надкусить. Пять животных на «л». Лев, лиса, лемур, леопард… лошадь! Лось! Шесть животных на «л», никто не смеет отказывать мыслящим покойникам в гражданских правах…

Послышались далекие шаги. Деревянные удары в пол. Будто шел, сдвинувшись с места, дубовый комод времен королевы Виктории.

Руслан замер с градусником во рту.

Приоткрылась дверь. Большая фигура привалилась к косяку: мертвец стоял на двух костылях. Правая нога его была в лубке, левая заканчивалась над полом, на уровне колена. Штанина была завязана в узел.

Руслан молчал.

— А я говорил, — тихо сказал Питер.

Руслан почувствовал жжение на щеке. Очень крупная мокрая слеза выкатилась из края глаза и закатилась за ухо.

— Ты жив, — сказал Питер. — Я говорил… Ты жив. Ты выжил.

Его голос терял звучание на каждом слоге, пока не растаял совсем.

Руслан вытащил термометр изо рта. Посмотрел на ртуть: тридцать шесть и один.

— Ты ослаб. Я принесу тебе из кухни чая, бульона, масла…

— Питер, — спросил Руслан, — что с вами?

Мертвец медленно снял маску. Потом стянул с лица очки; он выглядел, как персонаж фильмов ужасов. Глаз не было. На дырявых щеках проступали наружу связки.

— Мне очень стыдно, — сказал Питер. — Я думал, это несправедливо, что я умер, а ты жив. У меня были те же пятьдесят процентов.

Руслан сглотнул. Когда мертвец говорил, то, что осталось от его губ, рефлекторно подергивалось.

— Мне очень стыдно. Я набрал кое-что в шприц, подошел к тебе…

Руслану казалось, что его тело превратилось в кусок заскорузлой соли.

— …И удержался, — ровным голосом закончил мертвец. — Я мог бы тебе всего этого не рассказывать, но так уж вышло, что это наш последний разговор…

— Питер?!

— Я стыжусь не того, что я сделал, а того, что не смог… — Он оборвал себя. — Ты будешь жить, и ты будешь здоров. Добро пожаловать в новый мир — в мир планеты, за пару месяцев скинувшей половину населения.

— Питер…

— Да, я тебе завидую. Я просто с ума схожу от зависти. Ты будешь вспоминать меня, возможно, твои дети тоже, но это не бессмертие. Не бессмертие. — Черное лицо мертвеца изобразило что-то вроде улыбки. — Я хочу, чтобы ты знал. Я не убил тебя не потому, что хотел тебе добра. А затем, чтобы ты передал по адресу вот это.

Он шагнул вперед. Покачнулся и чуть не рухнул на костылях. В комнату вплыл запах тления.

Удерживая локтем костыль, мертвец вытащил из кармана халата пухлый бумажный конверт и положил на дальний край стола.

— Ты прав, потому что сознание и душа — не одно и то же. Где-то в Аду сидит теперь моя душа, лишенная сознания, и ее даже мучить бесполезно — она не понимает, за что. А сознание уйдет вместе со мной. Через пару часов. Как я все приготовлю.

— Питер, вы не в себе, — сказал Руслан. — Вы…

— Я пережил шок, — просто ответил мертвец. — Я видел, как ты умирал и как ты выжил. У меня к тебе последняя просьба. Когда ты вернешься за перевал, и узнаешь о судьбе своих родителей, и как-то устроишься в этой новой жизни… Тогда найди, пожалуйста, человека, чье имя стоит на конверте. Я там написал несколько его адресов и телефонов, не знаю, какой сработает. Но найди его и передай вот эти бумаги от меня, из рук в руки… Последнее, неприятное — я много тебе врал.

Он с трудом развернулся и, грохоча костылями, заковылял к двери.

— Питер! — крикнул Руслан.

— Не ори, — сказал мертвец. — Сперва я принесу тебе пожрать. Я же обещал.

Эпилог

От станции Руслан шел по длинной улице, обсаженной старыми липами. Здесь еще полно было заброшенных домов, но строительные работы велись вовсю. Урчал маленький бульдозер, расчищая боковой переулок.

— Привет, имунок! — крикнул парень-рабочий лет восемнадцати, в синем комбинезоне на голое тело. — Кого ищешь?

— Дом шестнадцать. — Он развернул распечатку, потершуюся на сгибах.

— Это там. — Парень жизнерадостно махнул рукой. — Эй, имунок, электричка ходит?

— Ходит, — сказал Руслан.

Мама хотела поехать с ним. Но не смогла — у нее девчонки на руках.

Дом шестнадцать пришел в упадок, как и прочие, несколько лет назад, но сейчас здесь виднелись следы обновления. На звонок вышла пожилая дама, ухоженная, будто не было никакой эпидемии.

— По какому поводу? — спросила подозрительно.

— У меня письмо, — сказал Руслан. — Для профессора Питера Вазова.

— Давайте, я передам.

— Тот, кто мне дал это письмо, — сказал Руслан, — попросил из рук в руки.

Дама пожевала напомаженными губами и вышла. Руслан остался стоять на пороге. Через несколько минут вышел человек лет пятидесяти, седой, щуплый, с обаятельным подвижным лицом:

— Что же вы? Входите, входите…

— Спасибо. — Руслан неловко вытер ноги о половичок. — Вам просили передать, профессор. — И протянул запечатанный пластиковый конверт с бумажным письмом внутри.

— Кто? — поднял брови профессор.

— Человек, которого я звал Питером. Больше ничего о нем не знаю, кроме того, что он умер от лихорадки.

Профессор взвесил конверт на ладони.

— Вы не возражаете, если я… садитесь. Вот так. Вам принесут чаю. Или… просто подождите пару минут, ладно?

Он вышел. Руслан сел на мягкую кушетку в углу прихожей большого дома. Под потолком висела клетка, пустая, с зеркальцем и колокольчиком. В углу мирно пылился огромный кактус.

Он ждал этого дня почти три года. Мама не готова была отпускать его в далекую поездку, тем более на другой континент. Просто удача, что действующий адрес Вазова обнаружился в Европе, на разумном расстоянии от нового дома Руслана, его мамы, отчима и двух крохотных сестер-близнецов.

Послышались торопливые шаги.

Профессор вернулся. Руслан поразился, как может меняться человеческое лицо, — минуту назад живое, как вода, оно теперь застыло гипсовой маской.

— Вы… кто вы такой вообще?

— Меня зовут Руслан. Я был…

— Минутку, минутку. Кто еще знает об этом письме? О его содержании?

Руслан растерялся:

— Я его не распечатывал. Мама знает, что я обещал отнести…

— У вас есть фотокопия?

— Говорю же: я его не распечатывал!

Лицо профессора Вазова еле заметно расслабилось.

— Я пережил тяжелые времена, — пробормотал он сквозь зубы. — Я, в отличие от многих, никакого отношения не имел к работам Эдгара. Никакого отношения. А теперь, вы знаете, в научном мире идет охота на ведьм, истерическая жажда мести, как будто все микробиологи мира… Нет. Я совершенно не был причастен к опытам этого авантюриста. Напрасно он мне написал, вообще упомянул мое имя… Я надеюсь, вы говорите правду, и об этом письме никто не знает.

Руслан почувствовал, как отливает кровь от щек:

— Кто? О ком вы говорите?

— О Милоше Эдгаре, — с желчной улыбкой отозвался профессор, — о ком же еще? Вашем знакомом, которому вы так любезно вызвались быть письмоносцем.

— Но его звали Питер!

— Это меня зовут Питер! — На бледном носу профессора проступили капли пота. — Он назвался моим именем. И, кажется, наплел вам всякой ерунды вроде как… от моего лица.

— Нет. — Руслан разом охрип.

— Единственное, что меня немного примеряет с реальностью, — то, что он в полной мере хлебнул собственного дерьма. Безумная тварь, пустившая по ветру великий свой дар… — Профессор закашлялся. — Я ничего общего с ним не имел. Напрасно он именно ко мне обратился.

Руслан молчал. Новость, которую он узнал только что, еще стояла на пороге. Еще требовалось время, чтобы впустить ее.

Профессор думал о своем. Губы его шевелились.

— Имунок, — сказал он наконец со странным выражением. — Хорошее словечко. Знаешь, если бы он оказался имунок, я бы поверил, что Бога нет. Он точно умер? Вы уверены?

— Он был уже мертв, когда мы познакомились.

— Ага. Очень интересно. Но написал он все-таки мне… — На лице профессора появилось мечтательное выражение. — Могу я быть уверен, что ты никому об этом не скажешь? Кроме того, никто ведь не поверит, знаешь ли. Эдгара видели во многих местах, есть как минимум пять свидетельств о его смерти…

— Я был ему обязан, — через силу сказал Руслан. — Я сделал, что он хотел. Теперь я пойду.

— Он был гениален, — пробормотал профессор. — Пишет, вспоминает тот вечер, когда мы в баре пили скотч… Да. Тогда он не взял меня в программу. Но написал все-таки мне! — Он обернулся к Руслану, сияя растерянной улыбкой: — Мальчик, хочешь чая? Ты голодный? Есть галеты…

— Нет, спасибо. Я пойду.

Профессор вышел провожать его на крыльцо. Он шевелил губами, хмурился и растерянно улыбался. В последний момент, когда они уже попрощались, он спросил, будто невзначай:

— Ты хотел бы жить вечно?

Руслан обернулся. Улыбка профессора померкла.

— Что ты. Дурацкая шутка. Прости.

— Вы что, хотите продолжать?!

— Нет. — Профессор испугался. — Ерунда. Во-первых, нет мощностей, да что там… нет! Это невозможно. И… это было бы безнравственно. Конечно, нет. Забудь.

Захлопнулась дверь.

Руслан вышел со двора, прикрыв за собой калитку. Постоял, глядя на небо. Вытащил из сумки плеер, повертел ручку, заряжая аккумулятор. Надел наушники. Нажал на кнопку.

A howling wind is whistling in the night

My dog is growling in the dark

Something’s pulling me outside

To ride around in circles…

Он шел по улице, усаженной липами. Некоторые уже цвели.

Электрик

Храп в купе стих только под утро. Пока Лена и Нина пили чай в пыльной щели между дерматиновыми полками, попутчик спал тихо, как младенец, и казался вполне довольным жизнью.

В половине восьмого утра Лена и Нина вышли на асфальтовую ленту перрона, растрескавшегося и мокрого. Одинокий носильщик попытался навязать свои услуги, а когда это не удалось, просто пошел следом, и железная телега его грохотала, будто катафалк. Сумерки растворились, обнажив далекий лес, здание вокзальчика и площадку с желтым автобусом; на боку автобуса краснела большая, наполовину ободранная наклейка «Загоровск — город живого дерева!».

— Спят же с ним какие-то бабы, — бормотала Лена себе под нос. — Храпит, и храпит, и хрюкает… Вот же блин, за всю ночь даже не задремала, башка раскалывается…

Нина молча протянула ей таблетку баралгина, вторую, поморщившись, проглотила сама.

Желтый автобус шел из пункта А в пункт Б почти час. Выгрузив чемодан на автовокзале, Лена с прищуром огляделась:

— Здравствуй, город Задрипанск!

Двое-трое прохожих обернулись на эти ее слова, обменялись взглядами и пошли дальше.

Лена ненавидела все командировки, кроме заграничных. В город Загоровск она отказывалась ехать категорически. Еще вчера.

— Зато здесь легко дышится, — осторожно заметила Нина.

Ответом был взгляд, означавший: «Я презираю твой фальшивый оптимизм».

Лена переживала личный крах: до вчерашнего дня она была уверена, что связь с шефом дает ей особые права и возвышает над презренным бытом; вчера за два часа до поезда шеф объяснил ей, кто она такая и чего стоит: «Не поедешь, куда посылает фирма, — пойдешь, куда пошлю я». Шеф был зол и говорил громче, чем требовалось, поэтому не было человека в офисе, который не знал бы точного содержания их с Леной беседы.

Молча, волоча за собой чемоданы на колесиках, они прошли к городской гостинице. В холле их встретил густой запах маленького заведения, побывавшего на своем веку и советской гостиницей, и рабочим общежитием, и приличным отелем для так называемого среднего класса. До сих пор еще гостиница пыталась держать марку: большой букет гладиолусов помещался на столе посреди холла, слежавшийся запах сигаретного дыма был сдобрен неплохими духами, и вместо ключей с тяжеленными стальными грушами Лена и Нина получили на руки пластиковые карты. Администратор, тощая девчонка, улыбалась немножко через силу.

Все так же молча они вселились в номер, двухкомнатный полулюкс, и тут произошел инцидент. Лена обнаружила в ванной оборванное, как флаг на баррикаде, не очень белое полотенце и пришла в ярость.

— За такие бабки… Это что, четыре звезды?!

Матерясь, как обезумевший филолог, Лена скатилась по витой лестнице на первый этаж. Бля, бля, бля, радостно повторяло эхо. Выйдя на площадку с затейливыми коваными перилами, Нина в лестничном пролете смогла видеть всю сцену: Лена налетела на молодую администраторшу, потрясая рваным полотенцем, не слушая сбивчивых оправданий, требуя немедленно пригласить старшего менеджера, директора, мэра, костеря на чем свет стоит тупых коров, которые зажрались, прилипли задом к вонючим креслам, и прочее в таком роде. Нина отлично понимала, что, крича на бледную беззащитную администраторшу, Лена избывает горечь вчерашнего объяснения с шефом, крах иллюзий, неудавшуюся жизнь, бессонную ночь в купе; в конце концов Лена швырнула полотенцем в расстроенное лицо девушки за стойкой и, отдуваясь, вернулась в номер.

— Полегчало? — сухо осведомилась Нина.

— Они у меня, суки, к вечеру и окна помоют, и ковролин в комнате перестелют. — Лена вытащила из сумки пластиковую бутылку с водой. — Ну-ка, идем, пока я в деловой форме, когда там рабочий день начинается в их конторе?

— В десять.

— В десять! Ты посмотри, сибариты хреновы, дрыхнут допоздна… Пошли!

Администраторша тихо рыдала, прикрываясь телефонной трубкой; Лена прошествовала мимо с высоко поднятой головой. Нина замедлила шаг, пытаясь придумать что-нибудь успокаивающее и примиряющее, но так ничего и не придумала; на дне сумки у нее лежал шоколад «Вдохновение» с орехами, призванный скрашивать суровые будни командировочной. Нина молча положила шоколад на стойку и вслед за Леной вышла на улицу.

Лена уже зафрахтовала пыльную «копейку», дежурившую, очевидно, возле гостиницы.

— На фабрику? — с готовностью спросил водитель.

— Да. — Лена уселась впереди, Нина забралась на заднее сиденье.

— Командировочные?

Лена пробормотала неразборчивую фразу, означавшую, что у нее нет охоты болтать.

Городок Загоровск, при всей своей провинциальности, был зелен и мил. На заднем сиденье у водителя валялась видавшая виды карта; Нина из любопытства развернула ее. Да, крохотный городишко, окруженный лесами с одной стороны и полями с другой, с единственным крупным предприятием — деревообрабатывающей фабрикой «Брусок». Хорошая фабрика; единственная проблема — нет нормальной железнодорожной ветки. Говорят, два года назад собрались уже строить, но вот — не судьба…

А в остальном — город как город: банк, большая электрическая подстанция, школы, почтовые отделения, больница, театр и концертный зал. Супермаркет в центре, гордо поименованный «Молл». Авторемонтные мастерские, колледж гостиничного хозяйства, турфирма «Горизонт»…

Машина остановилась на светофоре. Вдоль аккуратного бульвара сидели старушки, три очень похожие друг на друга круглые небольшие бабушки. В ногах у каждой стояло пластиковое ведро, в каждом ведре горкой высились одинаковые красные яблоки. Старушки сидели, не заботясь о покупателях, беседуя, греясь на утреннем солнце — вроде и не базар, а клуб или городской пляж…

Взвизгнув тормозами, у тротуара остановилась серебристая «мицубиси». Молодой человек, по виду — зажиточный клерк, выпрыгнул с водительского сидения, прижимая к груди пригоршню бумажных денег. Нина нащупала в дверце машины ручку, опускающую стекло, и принялась бешено ее вертеть.

— Это вам. — Молодой человек стоял к Нине спиной, шумела улица, но слова его были отлично слышны. — Это вам, и вам, и вам… На здоровье.

И, будто чего-то боясь, он снова нырнул в машину. Едва переключился светофор, «мицубиси» сорвался с места и скоро исчез впереди.

«Копейка» тронулась. Нина успела увидеть старушек, по-прежнему восседавших рядком, с деньгами с морщинистых руках: купюры, насколько смогла заметить Нина, не были мелкими. Старушки смотрели вслед «мицубиси».

— Эй, — Нина потрогала Лену за плечо, — ты видела?

— А? — Лена завозилась на сиденье. — Уже приехали?

— Нет, но тут была такая сцена…

— Отстань, я сплю…

Машина вырулила на местную окружную дорогу, и сразу сделалось пыльно. Здоровенные тягачи, платформы, груженные бревнами, шли медленно, в то время как навстречу тянулись фуры, покрытые брезентом, и ни о каком обгоне на узенькой дороге не могло идти речи. Нина, чихая, подняла стекло; еще через пятнадцать минут машина остановилась у проходной фабрики «Брусок». Справа и слева от двери с вертушкой помещались гигантские рекламные щиты «Наша фабрика — гордость Загоровска» (стилизация под детский рисунок) и «Михаил Лемышев — мэр всех загоровчан» (огромное фото мужчины лет пятидесяти, улыбающегося только нижней частью лица).

— Приехали, — сказал водитель.

* * *

— Значит, вот это будет Тор, а это Фрея…

Директор фабрики, собственноручно явившийся на встречу, произвел на обеих неописуемое впечатление. Не то чтобы он был особенно красив или молод — лет ему было под сорок, а внешность легко вписывалась в среднестатистические параметры, — но Егор Денисович блестел, или даже блистал, от кончиков начищенных ботинок до густейших волос на макушке. Блестели озорные глаза, блестел значок на лацкане пиджака. Этот человек не вписывался в представление о провинции: он был столичным до последней складки на дорогих штанах. Его манера говорить, улыбаться, предлагать даме кресло не могла не заставить двух незамужних женщин затрепетать ноздрями, ловя исходящий от директора запах «Givenchy».

Отодвинув «на потом» собственно деловые вопросы, Егор Денисович начал с вопросов художественных. Он, оказывается, внимательно изучил эскизы Нины, полученные по электронной почте (а Нина-то думала, что отсылает их только для проформы!). Идея коллекционных шахмат из натурального дерева показалась ему чрезвычайно интересной.

— У нас, знаете, основная часть потока — простые и стандартные вещи, мы на них получаем основную прибыль, но душа-то хочет чего-то эдакого! Вот почему мы с таким удовольствием рассмотрели предложение вашей фирмы.

— Вот пакет документов. — Лена извлекла пачку бумаг из портфеля, но Егор Денисович остановил ее движением брови.

— Да, да, это мы сделаем, это чуть позже… Верочка, где там наш кофе?

Он употребил слово «кофе» в мужском роде, чем совершенно купил сердце Нины.

— Мой безоговорочный фаворит — вот этот скандинавский набор, — продолжал директор, глядя ей прямо в глаза, чуть улыбаясь, так что не было сомнения: беседовать с Ниной — радость. — Асы против турсов, белые против черных… Скажем прямо, шахматы — не массовый вид спорта, как сувенир тоже довольно избито, но вот эти ваши эскизы, Нина Владимировна… Мы должны это делать. Думаю, со скандинавского набора начнем. — Он потряс листом, на котором изображен был шахматный король Один. — Вы не просто художник, вы знакомы с технологией деревообработки, это ведь не пластиковая штамповка, нет!

— Нам надо бы решить по раскладам, по правам и по деньгам, — нетерпеливо напомнила Лена.

— Да, да. — Егор Денисович обратил свой взгляд теперь на нее, и улыбка на его губах моментально убила едва народившееся Ленино раздражение. — Думаю, мы полностью согласуем за два-три дня.

Нина мысленно застонала. Они собирались уехать из Загоровска самое позднее завтра утром.

— Два-три дня?!

Лена уронила многозначительную паузу. Секретарша Верочка поставила перед ней чашку кофе с примостившейся на блюдце квадратной шоколадкой; Егор Денисович заулыбался шире.

— Ну, — сказала Лена, — мы рассчитывали… У нас большая загрузка, думаю, наше руководство…

— Мы, я думаю, подготовим очень интересный для вашего руководства договор, — мягко сказал Егор Денисович. — Думаю, оно будет довольно вашей работой.

Лена, судя по лицу, горестно подумала о шефе, который с ней спит, но ни в грош не ставит. А Нина, как ни странно, обрадовалась: перспектива творческих бесед с директором почему-то улучшила ей настроение.

— Обратные билеты мы вам закажем, — заверил Егор Денисович. — Наш курьер привезет прямо в гостиницу.

— Хорошо, — согласилась Лена. Нина ограничилась кивком. Егор Денисович улыбнулся ей — без всякого сомнения, это была адресная, очень личная улыбка:

— Вы устали с дороги, правда? Вечером мы могли бы встретиться, у нас на территории есть отличное кафе. И обсудили бы за чашечкой чаю художественную сторону проекта… Хорошая идея, как вам кажется?

* * *

Полотенца в номере заменили, палас заново пропылесосили и даже окна, кажется, наспех протерли снаружи.

— Я на диване, — сказала Лена. — Люблю спать на диване, если одна. Ты, если хочешь, забирай себе эту дурацкую двуспальную…

И замолчала, остановившись перед входной дверью. Нина, вытянув шею, заглянула Лене через плечо: когда они входили десять минут назад, никаких бумаг тут не было. А теперь в щели под дверью торчал оранжевый прямоугольный листок.

— Спам какой-то, — пробормотала Нина.

Она вытащила бумажку из-под двери; листок был плотный, без картинок, с текстом на одной стороне: «Антонова Елена Викторовна. Городское управление электрических сетей сообщает о задолженности. Вы должны выплатить в счет задолженности за электроэнергию три тысячи сорок рублей пятьдесят копеек. Оплата должна быть произведена в течение двадцати четырех часов».

— Бред, — растерянно пробормотала Нина.

— Вот козлы бородатые, — сказала Лена, снова раздражаясь. — Ну, я им устрою задолженность, я им…

— Погоди, — быстро сказала Нина. — Я сама.

И, снова обувшись, она спустилась к администраторше.

Все еще бледная, но с обновленной косметикой, девушка выглядела, как ни в чем не бывало, и улыбалась — хоть и натянуто.

— Скажите, пожалуйста, — обратилась к ней Нина, — вот этот листок нам подсунули под дверь — кто подсунул, зачем и что это означает? И объясните, пожалуйста, как здесь очутились фамилия-имя-отчество Елены Викторовны?

Девушка, едва взглянув на оранжевый прямоугольник, вдруг побледнела еще больше — позеленела — и покачнулась за стойкой, будто готовясь упасть в обморок. Нина за нее испугалась.

— Простите, — пролепетала администратор. — Это… у нас в городе…

— Что у вас в городе? — Нина говорила тихо, но очень твердо. — Вы же понимаете, что насчет задолженности — полная чушь, мы утром приехали, и мы ничего не могли задолжать «городскому управлению электрических сетей»… Существует вообще в природе такое управление?

— Н-не знаю, — промямлила девушка. — Это… я не знаю, как объяснить. Никто не ходил по коридору. Никто из персонала не мог такое подсунуть.

— А данные? Не из вашей ли учетной карточки?

— Не знаю. — Девушка овладела собой. — Ничего не могу сказать. Обращайтесь к старшему администратору, он будет после четырех.

— Странные шутки. — Нина пожала плечами. — И странная месть. Моя спутница… человек нервный, но рваные полотенца в номере — это тоже непорядок, правда?

— Это не месть, — сквозь зубы сказала девушка. — Я здесь вообще не при чем. Но если… если хотите… — Она перевела дыхание. — Ей надо эти деньги, вот сумму, что указана, отдать кому-нибудь. Или купить на эти деньги лекарств и отнести в больницу. Или просто милостыню… раздать.

— Сейчас, — желчно отозвалась Нина.

— Ну что там? — прокричала из ванной Лена, когда Нина притворила за собой дверь номера.

— Предлагают тебе милостыню раздать на эти деньги, — проворчала Нина.

— Что, вот так, сто баксов — милостыню? Кучеряво они живут у себя в Задрищенске!

Нина скомкала листок и выбросила в пластиковую корзину для бумаг.

* * *

Вечер удался.

«Беседа за чашечкой чаю» вылилась в ужин за бутылкой хорошего вина. Нина подсознательно ждала разочарования: короткая встреча, полная недомолвок, предпочтительнее долгой беседы; обаятельный директор при ближайшем рассмотрении мог оказаться недалеким и пустым.

Однако же не оказался.

Он разбирался в живописи, он специально ездил на театральные премьеры, он собирал коллекцию джаза. Он говорил комплименты естественно, как воду пил, а, подмечая мелкие недостатки эскизов, был доказателен и точен. К концу вечера они договорились быть на «ты»; Лена, купаясь в периферийных слоях милейшей беседы, наблюдала за Ниной с некоторой грустью.

Машина директора подвезла командированных дам к порогу гостиницы. Шагая к лестнице, Нина успела заметить напряженный взгляд администраторши; девушку должны были сменить под утро.

— Это хорошо, Нинель, — рассуждала Лена, устраивая себе логово на диване. — Это тебе полезно… Ты ведь красивая, умная, талантливая баба, но все одна, а почему? Слишком хороша ты для среднестатистического мужика. Мужик это понимает. Ты это понимаешь…

— Ленка, — сказала Нина, — давай спать.

— Нет, а я говорю, что это хорошо! Кольца на пальце у него нет. Семейное положение — неопределенное. И на тебя смотрит, знаешь, с интересом, я этот взгляд отлично различаю…

— Давай спать, Лен.

— Ну давай. Я завтра с утра поеду с договорами разгребаться, а ты спи, если хочешь, хоть до обеда…

Накинув халат, Нина на цыпочках прошла в ванную — и в коридоре вдруг остановилась.

Из-под входной двери выглядывал белый листок. Нина взяла его в руки.

«Елена Викторовна, можете не верить, — прочитала распечатанный на принтере текст. — Но эти деньги надо отдать кому-нибудь за двадцать четыре часа. Пожалуйста, сделайте это. Пожалуйста. Иначе будет поздно».

— Ленка?

Лена уже спала, натянув одеяло чуть не на самую макушку. Не то она много выпила, не то здорово умаялась прошлой бессонной ночью.

— Лен?

Нет ответа. Тормошить измученного человека, который только что задремал, Нина не решилась; тем более что повод был… не очень приятный, конечно, и еще более сомнительный.

Подумав, она положила белый листок на тумбочку рядом с Лениной подушкой. В конце концов, завтра пусть сама решает, кого призывать к ответу за глупую, затянувшуюся шутку.

* * *

Нина проснулась посреди дня. Солнце билось в закрытые шторы. Лены не было — уехала на фабрику. Белый листок, скомканный, валялся в мусорной корзине; что ж, Лена приняла самое естественное решение — наплевать на вымогателей.

После вчерашнего ужина немного ломило затылок. Нина тщательно привела себя в порядок (пожалуй, тщательнее, чем обычно) и отправилась на экскурсию по городу Загоровску.

Новая администраторша встретила и проводила ее приветливой улыбкой. Нина хотела о чем-то спросить, но передумала: не получалось сформулировать вопрос так, чтобы не звучало по-идиотски.

Она брела, разглядывая витрины, вернее, свое в них отражение. Ей почти тридцать лет; она не худышка, но фигура приличная. Она не красавица, но женщина интересная и следит за собой; но что, если Егору, с которым Нина теперь на «ты», просто нравится флиртовать с командировочными дамами?

Он называет ее художником, он несколько раз давал понять, что ценит ее «глубокий творческий мир». Он отметил ее серебряный браслет, авторский, с двумя ящерицами. Он человек со вкусом. Чем закончится эта поездка? И начнется ли что-нибудь после нее?

Вчера он обещал пригласить Нину и Лену к себе на дачу. Обеим совершенно ясно, что приглашена Нина, а Лена, вчера днем выслушавшая по телефону извинения от шефа, может тактично отказаться под каким-нибудь предлогом. Взрослые люди, не школьники. И все-таки — что это? Неужели — на один раз?

А вдруг навсегда? Бывает же чудо?

Она грустно улыбнулась своему отражению.

У входа в парк напротив угловой аптеки смирно сидел одноногий старик. Перед ним на асфальте расстелен был брезент, на брезенте башенкой высились лисички. Старик сидел, сложив большие ладони на единственном колене, и смотрел куда-то вдаль; Нина вдруг остановилась, вспомнив вчерашнюю странную сцену, молодца на «мицубиси», щедро раздавшего милостыню, взгляды старушек ему вслед…

Она вытащила сотню рублей из кошелька и положила старику на лисички. Тот быстро поднял глаза.

— Это просто так, — быстро сказала Нина, — мне грибы не на чем готовить, я приезжая…

Старик презрительно сжал губы. Или Нине померещилось презрение? Как бы то ни было, она отошла с неприятным осадком на душе и скоро вернулась в гостиницу.

* * *

— Куда пойдем обедать?

Лена вернулась к двум часам, вполне довольная встречей.

— Завтра все закончим и вечером смотаемся домой… Или ты хочешь еще остаться? А?

— Да ну, — пробормотала Нина.

— Что ты такая кислая?

— Голова болит.

— У меня тоже все время затылок ноет… Странный какой-то городишко. Люди странные. Вроде улыбаются, а у самих глазенки-то бегают. Так куда мы пойдем обедать?

— А что, есть выбор? — пробормотала Нина. — В то кафе, что ниже по улице. Мне там вчера понравилось.

— Цены там хорошие, — пробормотала Лена, — цены, в самом деле…

Она остановилась и нахмурилась, глядя мимо Нины — будто задумавшись о чем-то внезапно и глубоко.

— Ты чего? — спросила Нина.

— Может, это у них секта какая-нибудь? Типа, оплати счета земные, а то на Страшном Суде будет поздно. Или просто с приезжих бабки вымогают? Так безыскусно, знаешь, никакой дурак не поддастся…

— У цыганок же получается.

— Так то цыганки… — Лена взяла халат, наброшенный на спинку кресла. — Вот елки, антистатик-то я дома забыла, током бьюсь сегодня весь день… Тебя Егор пригласил уже на дачу?

— Нет.

Заиграл мобильный телефон. Лена проницательно улыбнулась.

— Да. — Нина постаралась удержать губы, произвольно разъезжающиеся к ушам. — Да, Егор. Добрый день…

Лена, махнув ей рукой, скрылась за дверью ванной.

* * *

Минут десять они говорили о техниках живописи, кузнечном деле и деревообработке. Егор пригласил Нину полюбоваться на его коллекцию старинных оловянных солдатиков — его начал собирать еще дед Егора, генерал, отец продолжил, а Егор преумножил. К сожалению, Елена Викторовна сегодня вечером не сможет прийти — ей надо посидеть с документами.

Нина закончила разговор с пылающими ушами и пустой, как воздушный шарик, головой. Летит ведь, летит, как бабочка на огонь, и знает, что потом придется раскаиваться…

Но бывает же чудо?!

Лена, посмеиваясь, вышла из ванной с полотенцем в руках:

— Видок у тебя… Не робей, подруга. Он мужик что надо… Сейчас идем, я только почту проверю.

Она открыла ноутбук на краю дивана, сдула с носа влажную прядь, тихонько запела под нос:

— Нож, я подарю тебе, ты выиграл, бери…

Сперва она замолчала. Потом из горла вырвался хрип. Лена двумя руками вцепилась в ноутбук, ее волосы встали дыбом, тело затряслось, забилось в судорогах. С ноги слетала желтая тапочка со смеющимся зайцем.

Посыпались искры — целый сноп.

Нина закричала. Лена вдруг дернулась очень сильно, провод выскользнул из гнезда в корпусе ноутбука, и Лена ватной куклой повалилась на журнальный стол.

Пахло горелым.

* * *

— Это несчастный случай, — сказал врач «скорой».

Нина рыдала в администраторской. Ее накачали валерьянкой, корвалолом, еще какой-то пахучей дрянью, но лекарства, конечно же, не помогали, и она рыдала без перерыва вот уже почти час.

— Видимо, на корпус ноутбука пробило напряжение из сети… А она вышла из ванной и взялась мокрыми руками. — Врач говорил и смотрел в сторону. — К сожалению… за последнее время участились случаи… когда люди гибнут вот так.

Нина разрыдалась громче.

— Конечно, мы сообщим в милицию, — сказал врач. — Их дело — установить, что не было насильственной смерти… то есть была, но это несчастный случай… А мы ничем не можем помочь. Только тело увезем… Как вы собираетесь его транспортировать?

— Что?

— Надо сообщить родным, близким, они ведь будут забирать тело?

— О господи…

Вторая администраторша, степенная полная тетенька, подсунула ей новый стакан воды.

— Я поеду домой, — сказала Нина, и зубы ее стучали о стекло. — Я поеду… сегодня… я не могу оставаться.

— Это вряд ли возможно, — мягко сказал врач. — Я все понимаю, но милиция должна составить протокол, закрыть все вопросы… К тому же куда вы поедете в таком состоянии? Пусть вам дадут другой номер, примите снотворное… Хотите, я сейчас вам добуду таблеточку? Пострадавшая вам подруга, родственница… или нет?

— Коллега, — всхлипнула Нина.

— Вы были очень дружны?

— Нет… так, по работе.

— Вы меня простите, но тысячи людей ежедневно гибнут в автокатастрофах, от несчастных случаев, от болезней… Я понимаю, все случилось на ваших глазах. Но пройдет время, вы успокоитесь…

— Ей угрожали! — вдруг вспомнила Нина.

Врач поднял брови:

— Кто?

— Подсунули под дверь листок с требованием денег. Три тысячи рублей… с копейками.

Врач быстро мигнул. И еще раз; через несколько секунд Нина поняла, что у него нервный тик.

— Вы ведь сами свидетель, все видели, — сказал врач отстраненным, почти равнодушным голосом. — Кто мог ее убить? Кроме простого… переменного тока из розетки?

* * *

Милиция явилась через час и изъяла Ленин ноутбук. Вернее, то, что от него осталось.

— Видно невооруженным глазом, — сказал парень в погонах, взявший на себя роль эксперта. — Вот, даже клавиши спеклись… А жалко, хорошая была машинка.

— Как такое может быть? — спросила Нина, которая к этому моменту устала плакать и не чувствовала ничего, кроме адской слабости.

Милиционер пожал плечами:

— А мало ли…

Сердобольная администраторша в самом деле выделила Нине другой номер. Лихорадочно собрав вещи, содрогаясь всякий раз, когда на глаза попадалось что-то из Лениного, Нина перебралась в такой же точно полулюкс, но этажом выше, и оттуда перезвонила Егору Денисовичу.

Тот был потрясен новостью настолько, что даже начал заикаться:

— Н-не может быть. Б-боже, Ниночка, сколько тебе довелось пережить… Я приеду.

— Не надо, — сказала Нина. — Я заказала такси, через полчаса выезжаю на вокзал.

В трубке воцарилось молчание.

— Понимаю, — наконец сказал Егор. — Но ведь кто-то должен… закончить все дела, забрать тело из морга…

— Это не я, — прошептала Нина. — У нее есть бывший муж, есть наш шеф, в конце концов… Завтра кто-то приедет, или послезавтра, и все устроит. А бумаги я все равно не могу готовить, я ничего в этом не понимаю…

— Понимаю, — снова повторил Егор. — В самом деле, наверное… Езжай. — Его голос окреп. — Позвони как-нибудь.

— Ага.

Порыв ветра распахнул форточку. Нина вздрогнула; гроза, собиравшаяся от самого обеда, подошла совсем близко. Далекая молния, беззвучно прочертившая небо, напомнила Нине сцену Лениной гибели. Она снова всхлипнула.

У нее еще хватило мужества вернуться в старый номер и сложить в чемодан Ленины вещи. Трясущимися руками она застегнула «молнию»; что еще она может сделать? Только сдать чемодан администраторше на хранение, чтобы родственники или те, кто приедет за Леной, могли забрать и ее багаж…

Снаружи снова раскатился гром.

Волоча за собой чемодан, Нина вышла из гостиницы. В полумраке перед крыльцом стояла машина с «шашечками» на крыше — знакомая «копейка», та самая, что везла их с Леной вчера утром.

Нина сжала зубы, села на переднее сиденье и запретила себе думать об искрах и электрическом треске, об оранжевой бумажке со счетом, и вообще запретила себе думать.

Машина тронулась, и одновременно тронулся с неба ливень.

* * *

В городе было на удивление много машин в этот час. И все они двигались медленно, будто плыли в широких лужах, и темно-коричневое море воды лизало их колеса.

Потом выбрались на трассу. Водитель не гнал — ехал осторожно; Нина то и дело посматривала на часы. Она почти не сомневалась, что возьмет билет прямо перед отходом, но опаздывать к поезду было нельзя.

Ветер раскачивал деревья, срывал с них листья, не успевшие пожелтеть; дождь то почти прекращался, то снова лил стеной. Посверкивали далекие молнии, и с большим опозданием доносился гром.

— Вот же погодка, — бормотал водитель. — И не сидится людям дома…

Нина молчала.

На половине дороги позвонил шеф. Голос его дрожал:

— Это правда?!

Перед отъездом Нина написала ему сообщение.

— Да. — Нина всхлипнула. — Я возвращаюсь.

— Господи… — сказал шеф и отключился.

Дождь прекратился. Только ветер рвал деревья с такой силой, будто хотел повыдергать с корнем.

— Вот же погодка, — снова протянул водитель.

Трасса казалась пустой и просторной. Куда-то подевались все фуры и лесовозы, не было видно и желтого автобуса. Как по мановению огромной руки, разошлись тучи, и проглянуло еще не темное, украшенной огромной луной небо; над трассой, будто нотный стан, тянулись высоковольтные провода, и даже сквозь шум идущей машины слышался низкий треск.

— Ну и пого… — начал водитель.

В этот момент впереди сверкнула гигантская фотовспышка. Что-то грохнуло, содрогнулась земля, и провод, черный и гибкий, как пиявка, запрыгал на мокром асфальте. Там, где он касался земли, с треском взлетали белые искры.

Нина успела только глубоко вдохнуть. К счастью, садясь в машину, она по привычке пристегнулась; водитель затормозил так, что пассажирку швырнуло на ремень. Искры, молнии, светящиеся зигзаги прыгали по асфальту, расползаясь от упавшего провода; машина остановилась боком, почти поперек дороги, в паре метров от этой красоты.

— Свят-свят-свят, — прошептал водитель.

Резкий, морщинистый, пожилой, он немало повидал в жизни. Между большим и указательным пальцем правой руки у него была неразборчивая татуировка; резво сдав назад, он развернулся через двойную осевую и, ни слова не говоря, погнал обратно в Загоровск.

— Но… — Нина осмелилась подать голос. — Как же… куда мы едем?

— Видела? — отрывисто спросил водитель.

— Надо позвонить в ремонтную службу…

— «В ремонтную»… — Голос водителя сочился желчью. — Знал бы — не поехал…

— Но мне надо на вокзал! Я опоздаю на поезд!

— Тебя не выпускает, — сквозь зубы пробормотал водитель.

— Кто?

— Меня ему не выпускать без надобности, я каждый день туда-сюда мотаюсь, вот и сегодня был… Это ты.

— Вы ведь везете меня на вокзал, я деньги плачу!

— Деньги не мне, — все так же отрывисто сказал водитель. — Деньги раздай, кто нуждается. Ту сумму, на которую счет.

— Счет?!

Он на секунду повернул голову:

— Да не пугайся. Это не страшно. Просто раздай деньги, и он отпустит. Счет ведь получила, так?

Нина молчала.

— С приезжими беда, — пробормотал водитель. — Местные уже знают. Без вопросов. Получил счет — расплатился, все.

Машина проехала мимо большого щита «Добро пожаловать в Загоровск!».

* * *

Сердобольная администраторша вовремя обнаружила, что у Нины с Леной оплачен двухместный полулюкс до самого завтрашнего вечера. Нина вернулась в номер, откуда вышла час назад, и повалилась на кровать поверх покрывала.

Надо было позвонить шефу. Надо было, наверное, позвонить Егору Денисовичу; Нина закрыла глаза, собираясь никогда больше их не открывать, в этот момент в дверь деликатно постучали.

Пришел следователь — немолодой человек в штатском, с портфелем, принадлежавшим, наверное, еще его дедушке-НКВДшнику:

— Вам надо подписать протокол, Нина Вадимовна. Пожалуйста, будьте любезны.

Обилие вежливых оборотов в его речи украсило бы парадный ролик об этикете в милиции. Он похож был на актера Малого театра, играющего роль следователя. Или на неправильно запрограммированного робота; говоря, он смотрел в сторону, от этого его слова казались особенно фальшивыми.

— Какой протокол? — удивилась Нина.

— Вы ведь свидетель насильственной смерти… несчастного случая. Будьте добры, посмотрите.

Она просмотрела бумаги, хоть строки расплывались перед глазами. Это было довольно точное описание гостиничного номера и последовательных действий Лены: вышла из душа, в халате прошла к дивану, взяла в руки ноутбук, подключенный к гостиничной сети, двести двадцать вольт. Произошло короткое замыкание…

Нина оставила косую подпись в местах, отмеченных галочками:

— А почему вы вообще этим занимаетесь? Ведь дело не заведено?

— Я должен. — Следователь мигнул. — Я отслеживаю все… такие случаи.

— Какие — такие? У вас что, люди пачками гибнут на ровном месте?

Следователь опять мигнул и скосил глаза.

— Не буду вас затруднять. До свидания.

— Погодите! Я подумала… Я думаю, кто-то специально испортил ноутбук моей коллеги, когда вошел в номер, когда нас там не было… Понимаете?

— Это будет сложно доказать, — печально признал следователь.

— Ей угрожали! Я уже говорила — она получила дурацкий счет на странную сумму, и администратор посоветовала ей раздать эти деньги нищим!

— А-а, — тусклым пластиковым голосом сказал следователь. — Интересно.

— Что интересного? Человека, возможно, убили, есть мотив…

— Мотив?

— Она очень грубо разговаривала с администраторшей… Той самой, которая советовала раздать деньги нищим… А представьте, если у кого-то есть доступ в трансформаторную и можно подстроить, например, скачок в сети…

Нина запнулась. Ее познания в электротехнике ограничивались школьным курсом физики, да и то полузабытым. Но обыкновенный здравый смысл подсказывал, что, скакни напряжение в сети — погорели бы все приборы в гостинице, а не только Ленин ноут.

— Понятно, — все таким же пластиковым голосом заключил следователь. — Спасибо. Мы все проверим.

И он ушел.

Ветер за окнами завывал все тише, пыльные тюлевые шторы еле-еле колебались. Нина вспомнила, что вчера, ровно сутки назад, в это самое время они с Леной, хмельные и веселые, сидели с Егором в ресторане и говорили о скандинавской мифологии; в отдалении еле слышно пророкотал гром.

* * *

Она проснулась от тихого стука в дверь. Стук давно уже вплетался в ее сон — вкрадчивый, еле слышный и в то же время очень настойчивый. Так можно стучать часами, месяцами — пока тот, чье внимание хотят привлечь, проснется.

— Кто там?!

Нина вскочила в ужасе. С бьющимся сердцем заглянула в дверной глазок: у входа в номер стояла позавчерашняя молодая администраторша, жертва Лениного гнева.

— Что вам надо? Который час?!

Девушка вошла молча и притворила за собой дверь. Глаза у нее были красные, будто она ревела всю ночь. Нина удивленно отступила, позволяя ей войти в комнату; администраторша выложила на журнальный столик измятую оранжевую бумажку: «Антонова Елена Викторовна. Городское управление электрических сетей сообщает о задолженности. Вы должны выплатить в счет задолженности за электроэнергию три тысячи сорок рублей пятьдесят копеек. Оплата должна быть произведена в течение двадцати четырех часов».

— Я не виновата, — тихо сказала девушка. — Я предупреждала.

Нина двумя руками схватила ее за воротник форменной белой блузки:

— Так это ты подстроила? Ты?!

С этим криком Нина проснулась; никакой администраторши не было. Стояло утро, и довольно позднее. За окнами опять светило солнце, а в комнате сгущалась духота: ложась, Нина забыла открыть форточку.

Колотилось, выпрыгивая, сердце. Нина застонала; ничего, короткий сон лучше долгой бессонницы. Сегодня, решила Нина, я вернусь домой во что бы то ни стало. Хоть пешком уйду.

Она босиком прошла в ванную — и только на обратном пути заметила оранжевый прямоугольник, выглядывающий из-под двери.

Проглотив комок слюны с металлическим привкусом, наклонилась и взяла бумажку.

«Тормасова Нина Вадимовна. Городское управление электрических сетей сообщает о задолженности. Вы должны выплатить в счет задолженности за электроэнергию пятьдесят два рубля сорок пять копеек. Оплата должна быть произведена в течение двадцати четырех часов».

* * *

Молодая администраторша снова была на посту — такая же бледная и красноглазая, как в Нинином сне.

— Доброе утро, — сказала ей Нина.

Администраторша выдавила улыбку.

Нина огляделась — в холле не было никого; сквозь стеклянные двери виднелась улица, и неизменный пожилой таксист курил возле своей «копейки». Нина положила на край стойки оранжевый жесткий прямоугольник.

Администраторша прерывисто вздохнула.

— А если я пойду с этим в милицию? — тихо спросила Нина.

— Они вам скажут оплатить, — отозвалась девушка, не глядя Нине в глаза.

— Вымогатели, — пробормотала Нина. — Но пятьдесят два рубля? Из-за этого сыр-бор? Из-за пятидесяти двух рублей?!

— Ему все равно, — очень тихо сказала девушка. — Если рубль недоплатить или десять копеек — ему все равно.

— «Ему»? Кто он такой?

Девушкина улыбка превратилась в гримасу.

— Вы бы не задавали… вопросов. Вы бы прямо сейчас пошли и отдали эти деньги… кому захотите. Тем, кто нуждается.

— Вам, например?

Девушка содрогнулась от ужаса.

— Только не мне. Я на работе!

— Поганое у вас местечко, — с чувством сказала Нина. — Но я следователю все рассказала. И еще расскажу кому надо, только уже не здесь. Я сегодня уезжаю.

— Если он вас отпустит.

— Что?!

Администраторша подняла глаза.

— Вы уже вчера пытались уехать? Тут у нас быстро ходят слухи…

Нина оглянулась. Таксист у входа протирал на машине зеркало; ну конечно.

Одно смущает: можно представить себе злодея, ломающего ноутбук, устраивающего скачок напряжения. Но злодей, обрывающий провода высоковольтной линии?

Гроза. Ураган. Случайность.

— Ремонтники всю ночь корячились, — сказала администраторша. — Эта ветка, она же фабрику питает… Еле починили к утру.

Не отвечая, Нина вышла на улицу. Холодно кивнула таксисту, тот ответил суровым настороженным взглядом.

Нина спустилась по улице на угол, к аптеке. Вчерашнего одноногого старика не было у входа в парк; Нина вошла в аптеку, купила еще баралгина, рассеянно осмотрела выставку белых и цветных коробочек на витрине. Уперлась взглядом в ящик из оргстекла. «Помогите ребенку…» Диагноз, фотография. Груда серых купюр. Как обычно.

Нина вытащила из сумки шестьдесят рублей десятками и опустила в щель.

Ей почти сделалось стыдно. Этот ребенок, скорее всего, реален, и диагноз его реален; что изменят в его судьбе шесть мелких бумажек? Зато Нина оплатила неведомый счет, и, вот позор, у нее стало легче на душе.

* * *

Стоило выйти на улицу, как позвонил шеф. Он уже взял себя в руки и был деловит, как всегда; в пятницу за Леной придет машина от фирмы, гроб уже есть, бывший муж дал денег, родственники появились, ну и сотрудники скинулись. Похороны в понедельник. Ты приедешь, я надеюсь, к этому времени? Ах, ну да, понимаю. Приезжай, мы тебя ждем.

Рутина — лучшее средство от печали. Шеф распоряжался похоронами, как обычно распоряжался заказами и поставками, гроб превратился в ресурс, получаемый по накладной. Нина глубоко вздохнула, но в этот момент телефон затрезвонил снова.

— Как ты, Ниночка? Я все утро ждал, что ты позвонишь…

В голосе Егора Денисовича слышались неподдельная тревога и искреннее участие. У Нины потеплело на сердце.

— Я не смогла вчера уехать. Провод упал прямо на трассу…

— Ужас! Я знаю… У нас был аврал ночью, в мэрии не спали, на фабрике не спали… Починили, слава богу. Если ты не уехала — может, все-таки приедешь на дачу?

Нина закусила губу.

— Не знаю, — призналась честно. — После того, как Лена…

— Я все понимаю! Но не сидеть же тебе одной? Елена Викторовна была сложная женщина, ты с ней не дружила, как я понимаю, но в одиночку после такой истории… нельзя! А мы просто посидим, поговорим, чаю выпьем… Приезжай, а? Я машину пришлю.

— У меня гостиница только до вечера.

— Переночуешь на даче. А завтра тебя отвезут к поезду. Я же слышу, какой у тебя голос, ты не должна оставаться одна!

— Спасибо, — наконец согласилась Нина.

Вероятно, ее запас горя по Лене иссяк: высохли слезы, вернулись аппетит и чувство юмора. Она плотно пообедала в кафе, купила огурец в магазине напротив, вернулась в номер и задумчиво наложила маску. Да, она осунулась от тревог и переживаний, но, если убрать припухлость век, в целом встряска пошла ее лицу на пользу: добавился блеск в глазах, немного лихорадочный, но очень интересный. Тоньше и выразительнее сделался овал лица; Нина с удовольствием приняла душ, уложила волосы и поняла, что счастлива.

Бывает же чудо? Может, вся ее жизнь стоит теперь на пороге праздника, счастливого переворота, волшебства; Лена мертва, но она, Нина, жива, и жив Егор. Ей было стыдно и непонятно, как можно радоваться сегодня после всего, что случилось вчера. Но бывает и чудо.

Молодая администраторша удивленно воззрилась на нее, когда Нина, подтянутая, благоухающая, с рассеянной улыбкой на лице, спустилась с вещами в холл. Положила карточку на край стойки:

— Все, до свидания. Надеюсь больше не вернуться.

— До свидания, — отозвалась администраторша еле слышно.

И что-то добавила, но Нина не расслышала что.

* * *

У Егора был старинный проигрыватель и коллекция виниловых пластинок. Нина никогда бы не подумала, что черные блестящие диски, такие дорогие в детстве, до сих пор могут приводить ее в восторг.

— Акустически — совсем другое! Вот послушай…

И Егор поставил Вертинского, пластинку столь древнюю, что и в Нинином детстве ее сочли бы антиквариатом.

— «Над розовым морем вставала луна, во льду зеленела бутылка вина…»

Они немного танцевали. Очень много пили. Уговорили вдвоем пузатую бутылку «Хеннеси».

— «Послушай, о как это было давно, такое же море и то же вино…»

Дача, двухэтажный особняк с блестящим паркетом в холле, с колоннами у входа, с бесконечно уютной, хоть и огромной гостиной, казалась Нине декорациями к мексиканской драме. На ее глазах сквозь натуральную кожу проступал дерматин, которого не было, не могло быть в этом доме. На ее глазах проникновенная песня из трогательной делалась пошлой.

— «Нет, вы ошибаетесь, друг дорогой, мы жили тогда на планете другой…»

— Я устала, — сказала Нина, осторожно высвобождая руку из горячей ладони Егора.

— Я понимаю… Ты так много пережила…

От этой реплики ее чуть не вырвало. Дело во мне, а не в нем, призналась она себе, превозмогая алкогольную слабость. Дело во мне. Это я виновата.

— Там готова для тебя комната, — ласково сказал Егор.

В этот момент она готова была расцеловать его в приступе благодарности.

Поспешно покинув гостиную, где горели свечи, она поднялась по мраморной лестнице в гостевую комнату, где могли разместиться пять человек без малейшего неудобства. Едва умывшись, едва стерев с лица так тщательно наведенный макияж, она упала на широченную постель; перед глазами у нее прыгали электрические искры.

Она получила оранжевый счет утром, в половине десятого.

Сейчас время перевалило за полночь, начались новые сутки. Она оплатила счет вовремя. Как положено дисциплинированному плательщику. Почему же ей так страшно и муторно?

Но ведь она сейчас не в гостинице с ее истеричными администраторами, с ее разболтанными розетками.

И завтра она поедет домой. Прощай, Загоровск.

И еще…

Без стука открылась дверь. На пороге стоял Егор в распахнутом халате на голое тело, с большим апельсином в руке.

И это мне тоже снится, в ужасе подумала Нина. Трясущейся рукой она нащупала выключатель прикроватной лампы.

— Ниночка… — Объятый мягким светом, Егор шагнул вперед, пьяно улыбаясь от уха до уха.

— Я ведь заперлась, — пролепетала Нина. — Кажется… Егор, я ведь сплю!

Плотная волна коньячного духа подтвердила, что она бодрствует.

— Выйдите вон, — пролепетала она, с перепугу заговорив чужими словами. — Уйди отсюда!

— А это называется «динамо», — с ласковой укоризной проворковал Егор. — Нехорошо накручивать динамо, Нина, ты ведь не девочка уже…

И, уронив халат на ковер, он пошел к ней, раскинув руки.

Нина тоскливо ждала; она почему-то никогда не думала, что может стать жертвой изнасилования. Теперь, глядя на идущего через комнату голого мужчину, она прекрасно понимала, что протестовать, конечно, можно, но бесполезно. Женщина, явившаяся на чужую дачу с ночевкой и пившая с хозяином коньяк при свечах, в глазах общественности — и отчасти в собственных — уже должница, который выписали счет, и предстоит его оплатить. Она не понимала, как ей мог нравиться Егор: сейчас, когда с директора слетел лоск и блеск, он сделался не более привлекательным, чем туша кабана на бойне. Подчиниться было унизительно, сопротивляться глупо; она ждала, лихорадочно перебирая варианты, когда Егор вдруг выронил апельсин.

Бледное его тело вытянулось и изогнулось дугой.

Из-под босой ступни веером полетели искры. Апельсин еще падал.

Егор затрещал и захрипел. Его глаза вылезли из орбит, а волосы встали дыбом. Прикроватная лампа замигала, будто пытаясь передать кому-то сигнал азбукой Морзе.

И погасла. В темноте, пропахшей паленым, Нина услышала, как тело рухнуло на ковер.

* * *

Свет в особняке отключился полностью.

Нине хватило мужества найти свой мобильник и воспользоваться им, как фонариком, кое-как одеться и прикрыть Егора его халатом.

Только потом она вышла на лестницу и закричала, призывая охрану, беспокойно бродившую с фонариками по первому этажу.

Через полчаса перезапустили генератор, и гостиная озарилась электрическим светом. Нина сидела в кресле с ногами и вертела в пальцах пустую коньячную рюмку.

Приехала «скорая». Врач и медсестра были незнакомые. Они констатировали смерть и уехали, не задерживаясь.

Еще через час явилась милиция — и среди прочих давешний следователь, умевший говорить пластмассовым голосом. Он поднялся в гостевую комнату и вышел оттуда спустя пятнадцать минут.

— Все ясно. — Он опустился в кресло рядом с Ниной. — Там провод лежал прямо на ковре. Изоляция повреждена. Провод от лампы, понимаете?

— Нет, — сказала Нина.

Следователь пытливо посмотрел на нее:

— Егор Денисович…

— Не было на ковре никакого провода, я его не помню!

— Пойдите и посмотрите, будьте любезны. Он весь обуглился, провод в смысле. Хорошо, что пожара не случилось…

— Очень хорошо, — желчно подтвердила Нина.

— Дело будет громкое, — будто извиняясь, сказал следователь. — Для города это… Егор Денисович — фигура номер один… Даже мэр не настолько популярен.

— Я собираюсь уехать домой.

— Извините, в ближайшие дни не получится. — Голос следователя обрел твердость. — Несчастный случай с директором фабрики — это не случай с вашей, простите, коллегой. Вам придется остаться. Будет заведено дело.

— Какое дело?!

— О неосторожном обращении с… электропроводкой, например. Привлекут, может быть, монтажников… или кто там отвечал за этот кабель.

— Я должна вернуться домой! Срок моей командировки истек!

— Он ведь не получал счет? — вдруг пробормотал следователь, глядя мимо Нины, будто делая вид, что болтает сам с собой.

— Нет, — отозвалась она медленно.

— Странно… Что он делал, когда наступил на провод?

Нина молчала.

— Вы замужем?

— Нет.

— Тогда в чем проблема? Вы взрослый человек, свободный, с кем хотите, с тем и…

— А с кем не хочу?!

Следователь наконец-то на нее взглянул.

— То есть вы не хотели?

— Идите к лешему.

— Егор Денисович, — подумав, сказал следователь, — несколько раз попадал в щекотливую, м-м… ситуацию… и откупался. Ничего такого, никаких малолеток… Просто… любит он это дело. Любил.

Асы против турсов. Здравствуй, Фрея, я твой Тор; Нина скорчилась в кресле, обхватив колени руками.

— Так что он делал, когда его… убило?

— Шел, — нехотя отозвалась Нина.

— К вам?

— Нет, пописать!

Следователь долго смотрел на Нину — и вдруг побледнел. Позеленел, будто увидев перед собой в кресле смерть с косой.

— Я сделаю все, чтобы вы уехали из города как можно скорее, — сказал, еле разлепляя губы.

* * *

Ночью по узкой, но отлично отремонтированной дороге Нина возвращалась в Загоровск все на том же такси — «копейке», и за рулем сидел все тот же пожилой водитель. Фары выхватывали из темноты асфальтовую полосу на сотню метров вперед.

«И слишком устали, и слишком мы стары для этого вальса и этой гитары…» — назойливо повторялось в голове у Нины.

— Вот оно, гляньте, — сказал вдруг водитель сквозь зубы.

В стороне от дороги угадывалась темная груда развалин.

— Здесь жили отец Филипп со своей матушкой. Строгий. Бывало, в пост пройдется по базару, увидит прилавок, где мясо этак выложено, да и плюнет на него… Не постесняется…

— Ого, — пробормотала Нина.

— Починял церковь чуть ли не сам, во все вникал. Электрика выгнал за маты. Сам монтировал проводку. И ударило его током, уж не знаю как. Занялся пожар… Все сгорело: церковь, дом. Тело вытащить рабочие не успели. Поставили крест на кладбище над пустой могилой… А матушка его уехала.

Машина разогналась на трассе, и развалины остались позади.

— И что? — тихо спросила Нина.

— А и то! — веско сказал водитель. — В позапрошлом октябре это было. С тех пор стали счета приходить, иной раз грешникам, а иной раз вроде и не поймешь, за что. А бывает, что и без счета кого-то… того. Вот как Егора Денисовича, земля ему пухом.

— Он наступил на провод, — сказала Нина. — Это короткое замыкание!

— И всегда так, — шепотом согласился водитель. — Короткое. Короче некуда.

— Почему же никто не говорит об этом? Почему все молчат?!

— А и ты молчи, — посоветовал водитель, пожевав губами. — Целее будешь, вот что.

В полной тишине они снова, как и вчера вечером, проехали мимо большого щита «Добро пожаловать в Загоровск!».

* * *

Молодая администраторша не спала. Появлению Нины не удивилась; взяла ее паспорт, повертела в руках:

— Значит, будем вас заново селить.

— Селите, — меланхолично согласилась Нина.

Большие круглые часы над администраторской показывали половину пятого утра.

— Мне скоро сменяться, — сказала девушка.

— Сменяйтесь.

— Я вообще сутки через двое, просто попросили выйти подменить…

— Сколько угодно.

— Это правда, что Чукотского… что он умер?

Нина не сразу сообразила, что Чукотский — фамилия Егора.

— Да. Наступил на провод.

Девушка вытащила учетную карточку:

— Я тут за вас сама заполню… Вы потом просто подпишитесь, ладно?

— Ладно.

— Он был неплохой человек. — Девушка, кажется, просто не могла заставить себя замолчать. — Много делал для города… Только когда он пришел на эту должность, уже было ясно… Два года назад, в октябре.

— Да? — Нина насторожилась. — И что было ясно?

Девушка сообразила, что сказала слишком много.

— Мне потом счет придет, — проговорила жалобно.

— За что?

— За язык. — Она писала, не поднимая глаз, выписывала печатными буквами паспортные данные из паспорта Нины.

— Кто присылает счета?

Девушка вздохнула:

— Прежний начальник фабрики был вообще золотой человек. И у него была дочка, мы в одном классе учились. Светка. На медаль шла. Такая девчонка, ну — чудо…

— И что случилась? — Нина сглотнула, чувствуя, как подступает холодок под горло.

— Банда каких-то приезжих гопников ее убила. — Администраторша снова и снова наводила цифру «8» в учетной карточке. — У нас вообще спокойно, никогда не было, чтобы… А он, прежний директор, Степан Ильич, пошел на фабрику, открыл трансформаторную будку и… Говорят, кучка пепла от него осталась. И в тот же день, минута в минуту, на машину этих ублюдков рухнула опора с проводами, и машина всмятку, а в машине горелые кости… Это правда. — Она наконец-то подняла глаза. — Я была на похоронах Светки, тогда все и случилось. А потом стали приходить счета.

— А как же священник? — в замешательстве спросила Нина. — Этот… отец Филипп?

— А это сказки, — твердо сказала администраторша. — Тот пожар был раньше. И, говорят, просто рабочие напились и подожгли случайно.

— Это ты написала записку Лене? — спросила Нина. — «Елена Викторовна, можете не верить»…

Девушка чуть заметно кивнула:

— Мне вчера тоже счет пришел. Я на фотоаппарат хороший откладывала… Все пришлось выгрести из заначки и оплатить.

— За что? — медленно спросила Нина. — Что вовремя не растолковала правила?

— Да.

— Но ты же не могла!

— Все равно.

— Ничего себе, — пробормотала Нина, — ни хрена себе понятие о справедливости…

— Зато, — девушка вдруг вскинула подбородок, — у нас больницы лучшие в районе. И детская, и взрослая. Все есть: лекарства, аппаратура, все. Не осталось нищих. Пенсионеры хорошо живут.

— За счет… оплаты счетов?

— А что?

— Ленка-то не знала, — пробормотала Нина.

Девушка снова сникла. Нина взяла из ее рук свой паспорт, карточку-ключ и хотела уже уйти, но вернулась от лестницы:

— Городское управление электрических сетей — это настоящая организация? Кто у вас тут занимается столбами, проводами, трансформаторами — ну, всем?

— Горэнерго.

— То есть обыкновенные счета тоже приходят? За свет?

— Как везде.

— А «городское управление сетей»…

— Это справедливо, — тихо проговорила девушка.

Нина удержалась от грубости и молча поднялась по знакомой лестнице.

* * *

За окнами едва светало. Нина автоматически потянулась к выключателю — но рука ее остановилась на полпути.

Раздувая ноздри, она встала посреди полутемной комнаты. Прислушалась.

Свиными рылами глядели из углов розетки.

Маленький телевизор примостился на тумбе у окна. От него тянулся провод и терялся в стене.

Калачом свернулся шнур от торшера, змеей — от настенной лампы-бра.

Нина сжала зубы. Аккуратно выдернула из розетки шнуры торшера и бра. Отключила телевизор: погас кроваво-красный глазок на передней панели. Для спокойствия она вывернула бы пробки, но здесь, в гостиничном номере, не было отдельного распределительного пульта; стоя посреди комнаты, она улыбнулась теперь уже с облегчением.

Дальше что?

Нина повалилась на кровать; в последние дни ей приходилось спать совсем немного, и сон не шел на пользу. Голова ныла, внутри сидел незаданный вопрос, который она зацепила мимоходом — и оставила на потом с пометкой «очень важно».

Что за вопрос?

Шнур на ковре в гостевой комнате. Удлинитель. Кто-то впопыхах переключил лампу у кровати, выдернув шнур из ближней розетки и подключив к дальней. Горничная? Или кто там убирает у Егора на даче, кто следит за исправностью электрики? Вместо того чтобы немедленно починить розетку, некто переключил лампу и, возможно, постарался спрятать шнур. Но гостья, полупьяная и измученная, случайно потянула его — дверью, каблуком или ножкой стула… И нарушила изоляцию.

Логично. Но не этот вопрос и не этот ответ, откровенно притянутый за уши, заставлял пульсировать затылок; а вот почему испугался следователь? Чего он так сильно испугался, что побледнел и пообещал выпустить Нину из города как можно скорее?

Лежа, она притянула к себе сумку, брошенную рядом с кроватью. Открыла в поисках зеркала. Под руку попался сложенный вдвое оранжевый листок. Нина мигом вспотела — и почти сразу поняла, что листок вчерашний. Оплаченный счет: «Тормасова Нина Вадимовна. Городское управление электрических сетей… Вы должны выплатить… Оплата должна быть произведена в течение двадцати четырех часов».

И ниже мелким шрифтом: «По всем вопросам обращайтесь…» и номер мобильного телефона. Она вспоминала — и не могла вспомнить: на первом счете, на том, что получила Лена, — этот номер был или нет?

Нина вытащила из сумки свой телефон. Подумала и спрятала обратно. Сняла трубку пластикового гостиничного аппарата на прикроватной тумбочке.

Набрала номер, с ужасом прислушиваясь и не зная, чего ожидать.

Послышался музыкальный проигрыш, и женский голос, каким обычно говорят автоответчики, сообщил мелодично и мягко:

— Вы позвонили в справочную службу городского управления электрических сетей. Вы можете оставить сообщение после сигнала либо отправить короткое сообщение на телефонный номер, указанный на бланке счета. Спасибо за звонок.

Послышался писк, и Нина положила трубку.

Будь под рукой у нее компьютер, она обязательно попыталась бы навести справки о «городском управлении сетей», но Ленкин ноутбук лежал запертый где-то в милиции и годился только на вещественное доказательство: клавиши его спеклись, и внутри все сгорело. Прикрыв глаза, уже засыпая, Нина увидела перед собой пляшущего в искрах голого Егора и резко села на кровати.

Вытащила телефон. Путаясь и промахиваясь по клавишам, настучала письмо: «Егор Дени… не полу…с… чил счета». Отправила на номер, указанный на оранжевом листке, и подумала обреченно: ну, сейчас за это с меня снимут все, что есть на телефонном счете.

Через несколько секунд телефон курлыкнул, оповещая о получении сообщения, и Нина покрылась мурашками. Наверняка ответ от робота: ваше сообщение принято, оплата такая-то…

«Ему не посылали счета».

Нина отодвинула телефон. Выдернула из-под себя покрывало и одеяло, укуталась, сунула голову под подушку.

«Ему не посылали счета». Потому и не получил. Логично. Интересно только, какой дурак сидит на этом номере и в шестом часу утра отвечает на сообщения со скоростью молнии…

Тихий треск заставил ее содрогнуться и сесть. Так трещит неисправная электропроводка; но Нина отключила от сети все, что могла, в этом номере.

Или в кровати забыт оголенный провод?

Или в ванной под полом ждут своего часа, потрескивают контакты?

Фарадей, Вольт, лейденская банка. Сила тока, напряжение, трансформатор, генератор, конденсатор. Электрический стул. Оборвавшийся провод, колоссальный бенгальский огонь на блестящем от влаги асфальте. Со скоростью молнии.

Она прислушивалась так, что уши заболели изнутри. Треск не повторялся. Может быть, это нервы ее, разыгравшись, снова и снова дают пережить то, что она уже дважды испытала?

Телефон сам лег под руку. Допустим, это такая игра; Нина глубоко вздохнула и написала новое сообщение, без ошибок: «Тогда за что он заплатил?»

Ответ пришел через секунду после отправки: «Догадайся».

Это бот, с облегчением подумала Нина. Никто не может генерировать текст так быстро, значит, он подставляет уже готовые слова и фразы случайным образом. Говорят, можно часами беседовать с ботом и не знать, что он не человек…

Она ухмыльнулась и набила новое сообщение: «Сколько мне лет?»

«29».

Между отправкой сообщения и ответом теперь вообще не было промежутка. Пинг — понг. Нина долго рассматривала маленький монитор, пытаясь понять, зачем ее обманывают глаза.

Если это совпадение, то очень, очень дурацкое; пока она уговаривала себя, пришло еще одно сообщение: «Не уезжай из города, пожалуйста».

Нина отключила телефон. Прислушивалась несколько минут; в номере было тихо. Телефон молчал, как и положено отключенному прибору. Снаружи потихоньку входило утро, высвечивало бледно-сиреневые обои с еле заметным темным пятном вокруг белого выключателя…

Нина нажала на кнопку. Окошко мобильника осветилось; курлык — пришло сообщение.

«Ты забыла выключить холодильник».

И смайлик.

Нина вскочила. В ящике письменного стола, где в приличных гостиницах бывает мини-бар… Там крохотный холодильник! О котором она совершенно забыла, и холодильник до сих пор подключен к сети!

Она осторожно сползла с кровати. Прокралась в гостиную, выбирая, куда ступить, чтобы ни в коем случае не задеть случайный, взявшийся из ниоткуда провод; холодильник работал бесшумно. Его шнур был подключен к розетке под столом, поэтому Нина его не заметила.

Она опустилась на четвереньки. Она думала только, как поудачнее выдернуть вилку; прочим мыслям не было места. Она взялась за белую пластиковую вилку двумя пальцами, плавно потянула — сухой резкий треск и вылетевшая одинокая искра заставили ее отпрыгнуть.

Не думая больше о холодильнике, она вернулась в спальню и среди складок покрывала нашла телефон.

«Почему умер Егор?»

«Он желал тебе зла».

И, пока Нина переваривала эту новость, пришло еще одно сообщение:

«Оставайся, тебе ведь нравится Загоровск».

«А если уеду», — без знаков препинания настучала Нина.

«Получишь счет, который не сможешь оплатить», — был моментальный ответ.

Нина выключила телефон.

Ей хватило нескольких минут, чтобы тут же, не входя в ванную, привести себя в порядок. В который раз за последние дни подхватив упакованный чемодан, она вышла из номера и в холле гостиницы вдруг оказалась в тесной компании: крашеная блондинка и лысоватый мягкий мужичок окружили ее, вдвоем создавая видимость толпы, тыча под нос диктофоны.

— Доброе утро, Нина Вадимовна, газета «Загоровский вестник», меня зовут Ира, вы не могли бы рассказать о своей фирме, о планах сотрудничества с фабрикой «Брусок»…

— Это правда, что вы стали свидетельницей трагической гибели Егора Чукотского? — сразу перешел к делу мужичок.

Нина почувствовала себя героиней полицейского сериала. Оглянулась за помощью к администраторше; вместо бледной девушки за стойкой возвышалась монументальная, в рыжих кудряшках дама.

— Я уезжаю, — сказала ей Нина.

— Это правда, что вы привлечены к делу в качестве свидетеля? — жадно спросил мужичок, тоже смотревший американское кино.

Бросив на край стойки карту-ключ, Нина рванулась к выходу — и на пороге гостиницы, уже снаружи, столкнулась со знакомым следователем.

— А я за вами, — сказал он вместо приветствия.

* * *

— Я должна уехать немедленно.

— Не волнуйтесь. Уедете.

Машина следователя, старинный «бобик», ухитрилась влипнуть в единственную на весь город пробку. Когда, простояв на центральном проспекте полчаса, «бобик» свернул на узкую административную улочку, о нервы издерганной Нины можно было прикуривать сигарету.

Следственное управление оказалось серым офисным зданием со множеством коридоров и комнат. На белых дверях сортиров развешены были таблички, повелевающие соблюдать чистоту; Нину привели в большой кабинет, где между плоскостями из тусклого линолеума и рыжеватой штукатурки заключались скрипучий стол, выводок стульев, сейф и армия фанерных шкафов.

— Мы нарушаем установленный порядок, — нервно сказал следователь. — Нужно было прислать вам повестку, вот эту. — Он выложил на край стола документ с печатью. — Но времени катастрофически не хватает. Вы ведь хотите уехать поскорее, так?

— Я вам кое-что хочу показать, — сказала Нина, осененная. — Вы помните номер, который напечатан на счетах? Вот…

Она вытащила телефон, включила, трясущимися пальцами набрала сообщение: «Почему умер Егор Денисович?»

Ответа не последовало. Нина ждала секунду, и две, и двадцать; следователь вздохнул:

— Давайте не будем отвлекаться.

— Посмотрите! — Нина открыла одно из сообщений в папке «Полученные». — Он мне отвечал!

Следователь взял ее телефон. Меланхолически просмотрел записи. Вздрогнул, будто запнувшись обо что-то взглядом. Посмотрел на Нину:

— А… скажите…

— Что?

— Ничего. — Следователь еще больше помрачнел. — Нет, все понятно… Возьмите.

Он вернул ей телефон.

— Вы ведь можете узнать, на кого зарегистрирован тот номер? — не сдавалась Нина.

— Ни на кого, — сказал следователь.

— То есть?

— Такого номера не существует.

— А-а… — Нина запнулась.

— Расскажите подробно, как вы попали на дачу к Егору Денисовичу, как прошел вечер и что случилось потом, — следователь опять заговорил пластмассовым голосом.

— А потом мне можно будет уехать?

— Да. Немедленно.

Нина облокотилась о стол.

— Как вы знаете, мы с моей коллегой Еленой Антоновой приехали в Загоровск по делу…

Она запнулась. Вот уже много часов она не вспоминала Лену, чье тело до сих пор хранилось в городском морге.

— По делу, — она справилась с голосом, — связанному с совместной работой нашей дизайнерской фирмы и деревообрабатывающей фабрики «Брусок»…

Она говорила, не переставая, двадцать минут, и в горле пересохло. Она рассказала все, как было, только в самом конце ее истории Егор Денисович вошел в комнату, чтобы… чтобы уточнить, когда у нее поезд. Да, да, она не знает, почему именно в этот момент ему понадобилось знать время отбытия. Возможно, он хотел успеть закончить работу с документами… После несчастного случая с Еленой Викторовной все сделалось так непросто…

Она замолчала, и следователь пододвинул к ней стакан с водой:

— Сейчас расшифруем диктофонную запись. Вы подпишете — «С моих слов записано верно». И вас отвезут на вокзал.

— Спасибо, — искренне поблагодарила Нина.

И подумала: присылай, присылай свой счет. Я буду далеко. И я буду очень-очень осторожна, я вывинчу пробки в квартире, я буду жить при свечах. Мне бы только добраться домой, а уж там я найду на тебя управу…

На столе у следователя зазвонил телефон.

— Да, — сказал следователь и сдвинул брови. — У меня… Что? А… Я предупреждал, что… он уверен? Да знаю я… Хорошо.

Он положил трубку, и по выражению его лица Нина поняла, что есть новости, а вот хорошие или нет — непонятно.

— Мэр хочет с вами поговорить, — сказал следователь. — Это недалеко. Практически через дорогу.

* * *

В коридорах мэрии не горел свет; поверх розеток белели пластиковые защитные колпаки. Кабинет мэра освещен был солнцем, который день подряд согревавшим дневной Загоровск.

Мэр, невысокий щуплый человек лет пятидесяти, приподнялся ей навстречу из-за стола; встретившись взглядом с его воспаленными глазами, Нина подобралась.

— У меня есть информация, — тускло сказал мэр, — что вы не сможете уехать из города, Нина Вадимовна, ни сегодня, ни завтра. Ни послезавтра.

— Откуда информация? — пробормотала Нина, чувствуя, как обморок бродит где-то в районе затылка.

— Из надежных источников, — не мигая, отозвался мэр. — К сожалению… все очень серьезно.

Нина скользнула взглядом по его пиджаку, по стопке бумаг, по затейливому письменному прибору и сувенирному календарю; на краю стола валялись резиновые перчатки. Черная резина прикрывала нечто оранжевое, прямоугольное.

Мэр проследил за ее взглядом. Быстро обошел стол, взял перчатки и то, что они прикрывали, бросил за приоткрытую дверцу сейфа.

— У нас есть резиденция для официальных делегаций. Приличное место, мы туда селим почетных гостей, спортсменов… артистов…

— Я собираюсь вернуться домой, — сказал Нина.

— Это невозможно! — в голосе мэра скользнула истерическая нотка. — Я сам… мы сами бы рады вас отправить подобру-поздорову. Но не можем.

— Подумайте сами, — сказала Нина. — Возникнут вопросы. Срок командировки закончился. На работе у меня пойдут прогулы. В пятницу придет машина за телом Елены. В понедельник похороны…

— Нина Вадимовна… — Мэр тяжело дышал. — Или вы найдете способ объяснить вашим коллегам и родственникам необходимость задержаться в Загоровске… На какое-то время… Или… мы будем вынуждены… я не знаю. Обвинить вас в убийстве Чукотского, запереть в следственном изоляторе… Решайте.

— Вы это серьезно?!

— А вы не понимаете? — Мэр посмотрел ей в глаза.

— О господи… — пробормотала Нина.

* * *

Дом делегаций представлял собой старый особняк, отремонтированный лет пять назад и разделенный на несколько изолированных квартир. Курьер принес Нине пиццу, которую она не заказывала, но взяла, потому что надо же что-то есть; на кухне нашлись чай и чайник, тостер и хлеб, сахар, соль и йогурты в холодильнике.

Оглядевшись, Нина отыскала в коридоре распределительный щит. На ее счастье, автоматические предохранители были снабжены рычагами; сжав зубы, надев на руку полиэтиленовый пакет, Нина перевела рычажки в положение «откл» и вытерла со лба холодный пот.

Отключился холодильник. Безопасными сделались розетки. До вечера оставалось еще несколько часов; у входа в особняк, отлично видимый из окна, стоял толстый мужчина в штатском, курил и смотрел себе под ноги.

Нина вытащила мобилку и увидела, что аккумулятор вот-вот прикажет долго жить; пока она раздумывала, не позвонить ли шефу, тот объявился сам.

— Нина?! Ты где?

— В Загоровске.

— Что ты до сих пор делаешь в Загоровске?! Ты с утра должна быть на работе!

— Меня не выпускают, — сказала Нина.

— Что?!

— Меня не выпускают из Загоровска. — Она крепко сжала зубы. Пусть мэр решает свои проблемы самостоятельно.

— Ты что, рехнулась? Мужика встретила, да? Учти, что за сладкие похождения потом расплачиваются горькими…

Разговор оборвался. Аккумулятор мобильника полностью разрядился. Нина несколько секунд смотрела на телефон, будто впервые его увидев.

Нет, у шефа, конечно, своеобразный взгляд на мир…

Ей вдруг сделалось жалко Лену — заново и до слез, по-бабьи. Могла ведь устроить свою судьбу, красивая, неглупая, темпераментная… Но вот зацепилась за шефа, мерзавца, который безнадежно женат на еще одной несчастной бабе, и подрастают двое детей. И годами бы тянулась эта бесперспективная связь, если бы не город Загоровск и счет, который надо бы оплатить, но Лена не оплатила…

Она перестала плакать так же внезапно, как начала. Интересно, на какую сумму прислали счет мэру. И за что он будет платить. А ведь заплатит, никуда не денется: не уберегут его ни резиновые перчатки, ни вывернутые пробки. Спасибо Фарадею, Вольту, Амперу, Ломоносову с его теорией электричества: некуда бежать. Загоровск надет на электрическую сеть, как тушка на шампур: подстанции запитаны от магистральной линии, разливают свет по улицам, тепло по микроволновкам и тостерам. А Нине и чаю-то вскипятить негде: в наличии электрочайник и электроплита…

Она съела холодную пиццу и подумала, что их шефу, пожалуй, неплохо бы прислать счет. За Лену и за всех, кому он походя жизнь сломал. Пицца оказалась с колбасой; подбирая упавшие на картон кружочки, Нина представила, как шеф вытаскивает из конверта оранжевый прямоугольник. Какое у него делается лицо, когда он видит сумму; Нина поняла, что эта мысль ей приятна. Счет шефу. Это было бы справедливо.

Она вытянулась на диване и подумала еще: о высокопоставленных негодяях, жирующих на чужой беде; каждый из них, получив счет, оплатил бы его, и колоссальные неправедные деньги перекочевали бы к больным, нищим, бедным…

Она одернула себя: а бедные-то не разжиреют ли на деньгах, упавших с неба?

Она перевернулась на бок и подперла щеку ладонью. А бедные, допустим, если разленятся и возомнят о себе лишнее, тоже могут получить небольшой счет… Напоминание на будущее, чтобы не зазнавались…

Она улыбнулась. Мысли, совершенные в своем безумии, развлекали ее. Очень трудно и неприятно защищаться от невозможного, особенно когда оно лезет в твою реальность с решительностью бегемота; зато когда наконец уверуешь в невозможное — мир становится простым и легким, как воздушный шарик.

Она поколебалась еще; на улице темнело. Выглянув из окна, Нина увидела, что уже разгораются фонари и что толстого мужчину у двери особняка сменил тонкий, высокий, в ярком китайском пуховике.

Она прошла в прихожую, задержала дыхание и перевела рычажки предохранителей в положение «вкл». Потом включила свет в комнате и зажмурилась: такой яркой показалась ей обычная лампочка.

Нашла в сумке блок питания, подключила мобильник к сети. Руки немного дрожали — и чуть не выронили трубку, когда пришел сигнал о получении сообщения:

«Не бойся, все хорошо».

Ну конечно.

Оставив телефон заряжаться, Нина пошла на кухню и наконец-то вскипятила чаю. Все хорошо; эта штука, чем бы она ни была, почему-то с симпатией относится к Нине. Может пригрозить, конечно, может прислать счет на смехотворную сумму… Просто так, для порядка. Но в принципе — в принципе… Получается, что директор фабрики «Брусок», не последний в городе человек, расстался с жизнью только потому, что повел себя неделикатно по отношению к Нине.

А ведь в суде его, скорее всего, оправдали бы, подумала она, размешивая сахар в исходящей паром чашке. Да и не дошло бы до суда. Такое изнасилованием-то не назовешь… скажут: чего ты хотела, рыбонька, зачем ты к нему приехала, подавала надежды, ты же не школьница? Не было изнасилования, просто надо платить по счетам…

Нина отхлебнула из чашки, обожглась и фыркнула.

«Он желал тебе зла».

Нет, в тот момент он ничего ей не желал, он вообще о ней не думал. И вот — заплатил. За Нину. За одно только намерение…

А ведь никто и никогда не считал Нину великой цацей. В школе она была на вторых ролях. В институте — на вторых. В жизни — то на вторых, то на третьих. Даже рядом с Леной она всегда чувствовала себя дуэньей…

Она отставила чашку, взяла стул, приставила к стене — там, где лежал на паркете телефон, подключенный к розетке. Вот вопрос, который хотел задать ей следователь во время последней встречи: а почему, собственно, это так вам симпатизирует, что даже не хочет отпускать?

Она долго думала, как сформулировать вопрос, в конце концов написала: «Почему именно я?»

«Ты этого достойна», — пришел моментальный ответ.

Нина задумалась. Достойна ли она, чтобы ее запирали насильно в городе, откуда она хочет вырваться? Или она достойна того, чтобы каждый, кто косо на нее посмотрит, получал счет на огромную сумму?

Она поняла, почему побледнел следователь при взгляде на нее. Она поняла, почему нервничал мэр; какое-то время, подумала она, меня будут ублажать, как царицу, а потом слетят с катушек и убьют… Уберут каким-то образом, и я их понимаю…

«Ты меня не отпустишь?»

«Тебе будет хорошо здесь», — пришел ответ.

«Кто ты?» — решилась Нина.

«А ты кто?»

«Я человек, женщина, дизайнер. А ты кто?»

«И я человек», — пришел ответ.

Нина почувствовала, как горячий пот выступает между лопатками.

«Как тебя зовут? Ты мужчина или женщина?»

Пауза. Новое сообщение не приходило; тихонько треснула розетка, от которой питался мобильник. Нина отпрыгнула, чуть не повалив стул.

Она заигралась. С этим нельзя играть. Надо было сидеть в темноте, не трогая предохранители, ни с кем не разговаривая.

Грянул звонок. Нина вскрикнула; оказалось, что звонил городской телефон на журнальном столе: обыкновенный, старый, темно-синий телефон с массивной трубкой на витом шнуре.

— Алло! — пробормотала она в трубку.

— Нина Вадимовна? — Она не узнала голос. — Как у вас… дела?

— А вы кто?

— Я Михаил Андреевич, мэр…

— А-а… — сказала Нина и немного смутилась. — У меня хорошие дела, кроме того, что шеф требует, чтобы вернулась на работу.

— Возможно, мы сможем с ним договориться, — сказал мэр.

— Вы?

— Почему нет? Мы продлим командировку… Договоримся с руководством фабрики… Оплатим все расходы… Нина Вадимовна, Олег Федорович мне сказал, что у вас есть… некие… сообщения на телефоне?

Нина мучительно думала несколько секунд, прежде чем вспомнила, что Олегом Федоровичем зовут следователя с пластмассовым голосом.

— Есть, — сказала она вдруг охрипшим голосом.

— Вы не против… если я к вам подъеду… через несколько минут?

* * *

Войдя в гостиную, мэр первым делом прищурился. Можно было ничего не объяснять: этот человек как минимум несколько дней не включал ночью свет и отвык от электрической яркости.

Нина, разыгрывая хозяйку, усадила его в кресло у стола. Мэр внимательно осмотрел комнату — и только потом принужденно улыбнулся:

— Видите ли. Не каждый… может похвастаться, что у него есть в коллекции сообщение с того номера.

— Может быть, это трюк, — предположила Нина невинным голосом. — Знаете, подставной номер. Шарлатанство.

Мэр молчал. В этом молчании был ответ на все предположения: о шарлатанстве, хакерстве, подставных номерах, авантюристах, террористах и масонском заговоре.

Он оплатил свой счет, подумал Нина. Оплатил и все равно боится; он боится, наверное, гораздо больше меня.

Не дожидаясь повторной просьбы, она протянула мэру свой телефон. Рука его дрогнула, но мэр совладал с собой.

— У вас «Нокия»? У меня ай-фон, я забыл, как тут и что…

Нина молча помогла ему открыть папку с письмами. Директор подался вперед, пролистывая, шевеля губами.

— Не надо задавать ему вопросов, — сказал еле слышно.

— Почему?

— Он замыкается… или его замыкает.

— Что это такое? Вы знаете? Оно существует на самом деле?

— Нина… Вадимовна, — сказал мэр. — Вы не согласитесь со мной прогуляться?

* * *

БМВ мэра заехал так далеко и в такую темноту, что Нина всерьез начала беспокоиться.

— Э-э-э… Михаил Андреевич? Куда мы едем?

— Не беспокойтесь, Нина Вадимовна. Это рекреационная зона…

— Немедленно возвращаемся!

— Не бойтесь, ради бога, вам ничего не угрожает!

— Выпустите меня!

— Нина Вадимовна, пожалуйста… Леня, останови!

Нина выскочила из машины и остановилась, тяжело дыша, метрах в двадцати на обочине. Кругом не было ни огонька. В такт влажному ветру раскачивались провода высоковольтной линии.

— Мы не можем стоять под линией, — шепотом сказал мэр. — Понимаете?

— Куда вы меня везете?

— Да ладно, никуда… Просто надо свернуть… к лесу. Не под линией, понимаете?

Одолев слепой страх, Нина вернулась в машину. Минут через пятнадцать машина остановилась на пригорке под столбами — пустыми, без проводов. Только несколько опор осталось от старой линии. Керамические изоляторы белели, как молчаливые птицы на перекладинах.

— Слушайте, — шепотом сказал мэр, — не перебивайте. Утром, в четыре ноль-ноль, запланировано отключение главной подстанции. Весь город полностью останется без света. Мне очень много сил стоило… добиться, пробить, договориться… Убытки… Мы протолкнули операцию как «профилактические работы», но в это время, с четырех до половины пятого… его не будет. Я не знаю, получится ли у нас до конца его уничтожить, но… вы сможете уйти.

Нина молчала.

— Есть же какие-то ограничители, — нервно продолжал мэр, — границы… рамки для него… Есть же какой-то способ его остановить…

— Кто он?

— Да никто! — Мэра трясло. — Как вы себе представляете? Кто это может быть?! Уже согласие в городе наметилось, гады, мол, получают по заслугам, когда оплачивают счета… пусть так и будет… Электрик для них — все равно как местный бог, региональный такой, справедливый… по их представлениям…

— Кто?!

— Электрик, вы такого слова не слышали у нас? Батюшка жаловался — чуть не заставляют его признать Диму святым…

— Диму?

Нина вспомнила развалины сгоревшей церкви у дороги. И рассказ девушки-администраторши о прежнем директоре фабрики.

— Это… старый священник? Он же был отец Филипп? Или…

— Это мой сын! — отрывисто сказал мэр. — Автокатастрофа, полгода в коме, все ждали чуда, хотя уже ясно было, что… А тут авария на подстанции. И город без света, весь…

Он замолчал. Все тот же сырой ветер трепал ветки уставших за лето деревьев.

— Аварийно отключилась больница, — шепотом сказал мэр, — и пока переходили на резервный генератор — он умер… А потом я стал получать сообщения… — Мэр содрогнулся. — А потом стали приходить счета…

— И вам? — быстро спросила Нина.

— Нина Вадимовна, — глухо сказал мэр. — Дима был умственно отсталым. Его любимого человека — его воспитательницу и нянечку — звали, как и вас, Нина Вадимовна. Это была очень хорошая, добрая женщина… При ней и Дима был добрым… Он привязался к вам просто потому, что вы напомнили ему ту женщину. Других объяснений у меня нет.

— Что же мне делать?

— Уезжать! Вы с ним не справитесь. Он волнуется, когда вы рядом. Скоро мне нечем будет оплачивать его счета… Для меня одна надежда: отключение подстанции. Ему нечем будет питаться. Он перестанет. Закончится.

— Умрет?

— Как может умереть… неживое?

— Погодите, — сказала Нина. — Вы обращались… к ученым? К экстрасенсам, ну, я не знаю… В желтую прессу?

— В желтую прессу… — Мэр криво улыбнулся. — Ну разве что… Знаете, сколько такого публикуют по стране? Про русалок, инопланетян, про полтергейст? Каждый день в газетах, а в Интернете — вообще валом… Вот у нас один захотел прославиться, написал в своем блоге вроде как хронику… Потом продал компьютер, чтобы оплатить счет. Хорошо, что дом не продал.

Нина помолчала. Она понимала, что сказано все и даже больше, и все-таки не удержалась:

— А что стало с той женщиной? С Ниной Вадимовной? Вы так говорите, будто…

— Она была за рулем машины, когда они разбились. — Мэр скрипнул зубами. — Запомните: с четырех до половины пятого. Света в городе не будет вообще. Бегите. Не включайте телефон. Не стойте под высоковольтной трассой. Не прикасайтесь к розеткам. Бегите — и не оглядывайтесь.

* * *

О том, чтобы спать, не было и речи. Заново отключив свет в квартире, Нина сидела у окна, глядя на освещенные окна вверх и вниз по улице.

У входа в особняк стояла машина, из окна растекался шансон, иногда перешибаемый рекламой.

Нина массировала ноющие виски, пила давно остывший чай и думала об Электрике.

Он грамотно пишет сообщения, вот в чем проблема. Иногда пренебрегает знаками препинания, но не потому, что не умеет их расставлять. Телеграфный стиль бывает выразительнее эпистолярного, безупречного с точки зрения пунктуации. Как-то не вяжутся его письма с рассказом несчастного мэра.

Умственно отсталый мальчик, импульсивный, капризный? Или все-таки бывший директор фабрики? Или отец Филипп? Затея со счетами — в духе непримиримого священника, не стеснявшегося в постный день плюнуть на прилавок с мясом… Да, Лена была хамовата и несдержанна, но на электрический стул за такое не сажают!

Нет, я не включу телефон.

А если я уеду из Загоровска, мне все еще будут приходить его сообщения? Или Электрик заключен в рамки города, вернее, в рамки городской энергетической сети?

Почему он до сих пор не растекся по всему миру? По каким законам живет это существо, если это существо, конечно, а не явление?

Может быть, в магистральной сети для него слишком высокое напряжение? Он не может пойти от подстанции верх, как рыба не может перепрыгнуть плотину ГЭС? Поэтому он существует только в Загоровске, только в местной сети, и, возможно, предпочитает определенное напряжение, частоту, силу тока…

Нина вздохнула. Школьная физика была давно, очень давно. Рассказать бы специалисту, поделиться гипотезами.

Нет, я не включу…

«Ты этого достойна». Разве это ответ мальчика, которому она напомнила любимую воспитательницу? «Ты этого достойна». Почему? Где тот момент, тот поворотный пункт, после которого Электрик обратил на нее особое внимание?

Шоколад на гостиничной стойке? Деньги поверх грибов-лисичек одноногого старика? Что? И с какой стати Электрик должен ценить ее за добрые, конечно, но такие мелкие и необременительные, в общем, поступки?

Ей всегда хотелось, чтобы кто-то ценил ее просто так. Не за лицо и одежду, не за ум и стиль, и уж конечно — не за подачки. Ей хотелось, чтобы в роду у нее нашлись королевы, чтобы на бронзовой монете был высечен ее профиль, чтобы на стальном щите красовалось ее имя; боже мой, детский сад. «Ты этого достойна». Не то откровение, не то рекламный слоган.

Она взяла в руки трубку. Посмотрела на кварцевые часы на стене: половина первого ночи.

Утонула кнопка. Засветился экран телефона. Тишина…

«Ты здесь?»

«Здесь», — пришел моментальный ответ.

«Чем я отличаюсь от других?»

«Ты знаешь».

«Нет».

«Нина. Тебе цены нет».

«Ты не Дима». — Она зубами отодрала присохшую кожицу с верхней губы.

«Зачем ты отключила свет? Я все равно тебя вижу».

— Чем ты видишь? — спросила Нина вслух. Ответа не последовало.

Только не задавать глупых вопросов. Вроде: если ли у тебя глаза, мужчина ты или женщина, почему ты набираешь текст так быстро…

«Ты права. У меня нет имени».

Нина вздрогнула.

«Меня никак не зовут, потому что меня никто не зовет», — пришло следующее сообщение.

И через секунду другое: «Назови меня как-нибудь. Только не Электрик».

Нина заметалась.

«Как тебя назвать? Как ты хочешь, чтобы тебя называли?»

«Как-нибудь».

«Свет, — она решилась. — Я буду называть тебя Свет, хорошо?»

Смайлик. И еще один смайлик через секунду; он смеется, подумала Нина.

— Тебя хотят убить, — сказала Нина вслух.

«Спасибо».

Она содрогнулась. Вдруг он слышал?!

«За что?»

«За имя».

«Тебе нравится?»

«Конечно».

Нина еще раз посмотрела на часы.

«Мне пора спать, — написала, подумав. — Уже поздно».

«Спокойной ночи. Ничего не бойся».

«Погоди», — быстро написала Нина.

«Что?»

Стук часов отдавался звоном в ушах. Хотя стучали они еле слышно.

«Споко…ной ночи», — трясущимися руками написала Нина и быстро выключила телефон.

* * *

В четыре часа погасли редкие окна, кое-где светившиеся на фасадах домов. Погасли все фонари вдоль улиц. Погасли вывески и рекламные щиты.

В полной темноте, рассчитывая только на ущербную луну почти в зените, Нина бегом добралась до перекрестка. Там дежурила, мерцая в темноте автономной электрической «шашкой», знакомая «копейка».

— Чего это? — пожилой водитель с интересом оглядывался. — Темно-то как… Свет, что ли, вырубился?

— Авария на подстанции, — сказала Нина.

— Ого-о, — протянул водитель. — Это серьезно.

— Мне на вокзал, — сказала Нина.

Водитель длинно посмотрел на нее; выражение его лица оставалось неразличимым во мраке.

Тогда она сделала над собой усилие и рассмеялась.

— Чего думаешь, дядя? Заплачу по счетчику вдвое. И учти, у меня все счета погашены!

Таксист решился.

По пустому, темному городу, пробивая его светом фар, они выбрались на трассу; часы у Нины на запястье показывали четыре пятнадцать. На дорогой протянулись провода высоковольтной линии — беззвучные. Пустые.

— Только скорее, — попросила Нина. — Только скорее, дядя, я опаздываю!

Водитель снова на нее покосился, но скорость добавил. Трасса была пуста, и «копейка», подпрыгивая на выбоинах, неслась почти по самой осевой.

— Скорее!

Миновали щит «Добро пожаловать в Загоровск!» — оставили его позади. Нина закусила губу; еще через десяток километров, почти в четыре тридцать, дорога и высоковольтная трасса разошлись в разные стороны. Столбы с линейкой проводов ушли налево, туда, где на холме едва виднелось здание подстанции. Дорога свернула направо, и впереди показался свет на железнодорожном переезде.

Тогда Нина разрыдалась, пугая водителя. Она рыдала от радости избавления; она лила слезы, оплакивая злую судьбу, второсортность и одиночество, которые продлятся теперь вечно. Единственное существо, способное ценить и любить ее, оказалось чудовищем в электрической сети; тот, кого она назвала Светом, должен был навсегда исчезнуть этой ночью — она надеялась на это и боялась этого, и, оплакивая Электрика, выла в ночном такси — по-волчьи и по-бабьи.

* * *

Телефон звонил и звонил; Нина долго не могла сообразить, где она находится. Это дом, сладостный дом, родная квартира, разобранный чемодан посреди комнаты, свет за окошком… Ну и дорожка была, бр-р… Который час?

Телефон не уставал. Приподнявшись на локте, Нина взяла валявшуюся на тумбочке трубку.

— Алло…

— Слава богу, — сказал шеф, и в его голосе была искренняя радость. — А то я уже нервничаю, честное слово.

— Чего нервничать? — сонно пробормотала Нина. — Со мной все в порядке…

— Ленку привезли, — серьезно сказал шеф.

Нина вздохнула сквозь зубы.

— Да, съездили вы… — Шеф тоже вздохнул. — Сплошные похороны. Договор подписывать они пока не будут — у них руководство новое еще не назначено… И — ты слышала — мэр в Загоровске дуба дал?

— Что? — Нина резко села на кровати.

— Да вот, этой ночью, уже есть в новостях… Током его убило, что характерно.

— О-о, блин, — тихо выдохнула Нина.

— Слушай, а это… что у них там с электричеством?

— Не знаю.

— Отдыхай, — помолчав, сказал шеф. — Похороны в понедельник, в десять.

— Приду.

Она дала отбой — и тут увидела сообщение на автоответчике. Звонили ночью: в это время городской телефон у Нины был автоматически отключен. Два часа ночи… Кто же это?

Внутренне собравшись, она нажала на красную мигающую кнопку.

— Нина Вадимовна! — прокричал сквозь помехи знакомый голос. — Это Лемышев, мэр… Не подключайте свой мобильник к сети! Слышите? Не ставьте трубку заряжаться! Уничтожьте аккумулятор! Слышите? Пожалуйста! Перезвоните мне! Скорее!

Короткие гудки.

Нина медленно повернула голову.

На тумбочке возле кровати лежал ее мобильный телефон. Черный шнур зарядного устройства торчал из розетки.

Нина подошла. Взяла трубку в руки. Телефон чуть нагрелся, аккумулятор был полностью заряжен…

Она выдернула шнур из розетки. Перевела дыхание. Пошла на кухню выпить воды…

И остановилась в прихожей.

Из-под запертой входной двери торчал яркий оранжевый прямоугольник.

Марина Наумова

Констрикторы

Дискотека чуть все не испортила. И не только потому, что среди переполнявших ее юнцов Рудольф почувствовал себя стариком, и не из-за его непонимания и неприятия современной музыки — дело было в самой Альбине. Не верилось, что девушка, совсем недавно шептавшая о любви дрожащими от смущения губами, могла смотреть на… нет, сквозь него вот так. Взгляд Альбины, обычно тонко реагирующий на любое его слово и даже интонацию то прищуром, то блеском, в какой-то миг потерял осмысленность, словно она была пьяна или под кайфом. Казалось, вся ее личность ушла в движение — ритмичное, жесткое, как у механической куклы…

«Да она ли это?» — поразился Рудольф, словно впервые видя свою подругу; нет, с сегодняшнего дня уже невесту. Он остановился, оглянулся, оценивая расстояние до выхода, и неожиданно потянул девушку к ступенькам, ведущим к пляжу. Альбина не сопротивлялась, но шла, как в полусне.

— Быстрее!

Лишь пройдя немного по песчаной дорожке и оказавшись между последними на берегу реки акациями и первыми колесами солнцезащитных зонтиков, Рудольф заметил, что Альбины напряглась, намереваясь высвободиться.

— Руди, что случилось? — В глазах девушки ожил огонек.

— Это я тебя хотел спросить. — Рудольф подозрительно разглядывал ей лицо. В неловком же положении он окажется, если отрешенность Альбины ему только примерещилась!

— Не понимаю.

— Ала, ты прости, но… — Он запнулся, стараясь подыскать для объяснения наиболее уместные слова. — Понимаешь, тебе это просто не идет. — При этих словах изящно изогнутые брови Альбины сдвинулись, сообщая о проглоченной, но тут же прощенной обиде. — Я не знаю, как тебе это объяснить, но эти танцы… они не для тебя.

— Я уже стара для них? Двадцать пять — не пятнадцать, ты это хочешь сказать? — с легкой горечью спросила она.

— Нет. Ты просто… серьезнее, что ли. Я ведь тебе говорил, что ты мне нравишься как раз за то, что не похожа ни на кого. А здесь… — Он развел руками.

— Ясно. — Альбина отвернулась.

Несколько секунд они молчали, только разноцветные отблески дискотеки, меняясь, тревожили тени на ее лице.

— Ты прости, если я сказал что-то не то, — тронул девушку за плечо Рудольф, несколько сбитый с толку ее реакцией.

— Да нет, все нормально. — На лице Альбины возникла и тут же пропала кривоватая усмешка. — Наверное, ты прав. Просто мне надоедает все время быть белой вороной. Слабость, да? Но я и не претендую на то, чтобы быть сильной. И мне тяжело видеть чужую укоризну, не понимая — за что… — Рудольф явно хотел что-то сказать, но Альбина жестом попросила не перебивать ее. — Я не должна была приводить тебя сюда… Глупая девочка Ала! Пожалей меня…

Рудольф молча притянул ее к себе, не замечая, как довольно она улыбнулась. Альбина предчувствовала, что еще немного — и он произнесет вслух какую-нибудь заезженную банальность вроде «Толпа всегда травит лучших». Она и сама недопонимала, почему его «умные» фразы вызывают у нее такое раздражение. Эта привычка Рудольфа была далеко не худшей из возможных — и все равно всякий раз у нее складывалась иллюзия, что и все остальные слова от такого соседства заражаются мерзенькой мелкой фальшью. Даже ее собственные.

— Идем, — предложил Рудольф, приглаживая длинные пепельные волосы.

— Хорошо. — Альбина вскользь, будто случайно, прикоснулась губами к его шее и по-детски хихикнула, стараясь окончательно отвлечь его от предыдущей темы. Ей было приятно находиться в такой близости от него, под защитой мужских рук; она любила всем телом ощущать реальность его присутствия; хочешь — задень коленом, хочешь — животом… Но обычно Рудольф даже дома старался выдерживать дистанцию: видно, срабатывали его начальственные привычки.

В обнимку они спустились к пляжу; удлинившиеся разноцветные тени и сполохи прыгали под ногами в такт оставшейся за спиной музыке. Навстречу по частично утопленным в песок бетонным ступенькам поднимался какой-то человек в футболке с рисунком восходящего солнца, и Рудольфа словно кольнуло изнутри: взгляд случайного встречного был таким же отрешенным, как и у Альбины пару минут назад.

«Вот еще один пришел искать забвения», — пронеслась в его голове одна из нелюбимых Альбиной мыслей.

И…

— А теперь — новинка сезона! — зазвенел сзади надрывно-веселый голос диджея. — Танцуют все! Веселей, ребята!

Новый ритм, простенький и задорный, как детская считалка, запрыгал под пластиковым куполом среди разноцветного мигания.

— Мы упадем в объятья сада. И больше ничего не на-а-до! — завопили колонки высоким, не то девичьим, не то детским голосом.

«Вот именно — и больше ничего не надо, — грустно повторил про себя Рудольф, помогая Альбине сойти с бетона на песок. — Ничего и никому… Куда же катится мир, если в нем думают только о забвении, только его и ищут: в музыке, в пустых фильмах? — Он поймал себя на том, что подбирает слова специально для доклада на комиссии, который наверняка когда-нибудь сделает. — В том, что молодежь называет иногда любовью. И, главное, я не вижу для всего этого объективных причин…»

Альбина не была телепатом, но этого и не требовалось, чтобы ощутить внезапно возникшую между ними тень отчуждения. «Ой-ой-ой! — пригляделась она. — Можно подумать, что он на собрании. Ну что я за дура, зачем привела его на дискотеку? Теперь ему может прийти в голову добиться ее закрытия…»

— Ты знаешь, Руди, — заслонила она ему дорогу, — можно, я тебе объясню, почему хожу танцевать? Ты ведь не станешь презирать меня за это?

— Ты о чем? — вздрогнул он, возвращаясь мыслями на пляж.

— Это в самом деле звучит очень глупо, — виновато моргнула она, — но музыка помогает мне забыть о страхе…

— Прости, не понимаю… Чего тебе бояться?

— Конечно, ты — преуспевающий, сильный… и мужчина к тому же. А ЭТО надо чувствовать, а не понимать… Скажи, ты не обращал внимания, что в последнее время ничего не происходит? Во-об-ще! Нигде и ничего. Можно подумать, что в мире нет событий более значительных, чем чей-то очередной юбилей, и трагедий, более масштабных, чем падение кирпича с крыши перед носом у кошки, как передавали вчера по радио. Я вначале засмеялась, а потом… Мне было очень страшно потом, Руди! Ведь люди не стали лучше, и мир не стал — мы просто не заслужили этого затишья. В жизни все чередуется: черное — белое, прилив — отлив… Говорят, в старину перед голодом бывал рекордный урожай хлеба. Ты слышал о таких приметах?

— Ала… — Он остановился и принялся носком ботинка копать в песке ямку, соображая, как лучше отвечать в подобных случаях. — Похоже, мне действительно тебя не понять…

— Мне кажется, — ресницы девушки дрогнули, — что это затишье перед очень большой бурей. Перед такой, что нам и не представить сегодня. Посмотри на эту луну, на эту реку… Кто-то плавал в этой воде миллион лет назад, и луна смотрела на него точно так же… Миру нет до нас дела, Руди. Но он оберегает себя, и для этого ему нужно равновесие. Это нам не все равно — одно большое горе или масса мелких неприятностей, а природе это неважно. Вот чего я боюсь: сегодня все хорошо, а завтра? — Она зажмурилась и внезапно сменила тему. — Ты зайдешь ко мне на работу?

— А? — моргнул Рудольф.

Он подумал, что, несмотря на наивность Алиных рассуждений, эти мысли тревожили порой и его самого. В самом деле, в последние месяцы жизнь стала слишком бесконфликтной. Не только по данным СМИ, куда с 30-х годов XXI века после Великой Реставрации в этой маленькой восточноевропейской стране информация попадала, пройдя добрый десяток фильтров политической, психологической и прочей цензуры, но и по неофициальным сводкам, к части которых он имел доступ. Сплошная тишь да гладь. Конечно, по логике вещей, Рудольф должен был бы радоваться этому, но нет-нет, и смутное ощущение, что все это противоестественно, а значит, за идеальным порядком может прятаться его полная противоположность, порой прорывалось вечерами, когда из-за переутомления он не мог заснуть.

— Ты что-то спросила?

— Я спросила, не придешь ли ты завтра ко мне… Знаешь, в столице будет какая-то крупная конференция. Тоже — событие, и почти вся наша профессура разъехалась. Я даже удивилась: как так можно — уже второй день в больнице нет ни одного мало-мальски компетентного специалиста, одни интерны, неудачники и молодежь…

— Да, долгое спокойствие ослабляет… тьфу, расслабляет. — Из-за этой его дурацкой оговорки Альбина не почувствовала обычного раздражения. — А вообще любопытно: наш мэр, оба его заместителя, даже начальник нашей комиссии — все тоже подались сейчас в столицу. Видно, развеяться от безделья захотелось.

— Не нравится мне это, — вновь нахмурилась девушка. — А дорожная полиция? Ты не обратил внимания, что все живые постовые исчезли, одни «коробки» стоят!

— Тоже бездельничают, — махнул рукой Рудольф. — Да брось ты! Нам-то какое дело? Когда все идет как по расписанию — не грех и сачкануть… Ты ведь тоже не имеешь права в дни дежурства покидать территорию больницы, а вспомни, сколько раз мы с тобой бегали в кафе.

— Но на этаже всегда кто-то оставался, — напомнила она, — на всякий случай.

— Но ты сама говоришь, молодые врачи остались. А они, может, и не хуже ваших профессоров. И без нашего мэра жизнь в городе не остановится. А дорожная полиция… тоже, наверное, кто-то где-то сидит и смотрит на монитор. Чего им пылиться, если последний раз правила дорожного движения в нашем городе серьезно нарушили аж два года назад? А где по мелочи — там можно и не спешить, компьютер нужную сумму штрафа сам со счета снимет… Так что выкинь мрачные мысли из головы и сосредоточься на том, что скоро мы с тобой распишемся. Договорились?

Он заглянул девушке в лицо, ожидая, что оно засияет, как обычно, что на щеках появятся ямочки, а серые глаза лукаво прищурятся. Но ничего не произошло: наоборот, в уголках глаз Альбины заблестели готовые выкатиться слезинки.

— Не надо, — чужим, испуганным голосом сказала она.

— Что? Ну, дай я тебя поцелую, — неуверенно шутливо предложил он.

— Не надо говорить об этом… — увернулась Альбина. — Они… слышат…

И она кивнула в сторону луны и верхушек деревьев.

* * *

И больше ничего не надо!

Да-да-да-да, да-да, да-да!

У этой песни было два названия и несколько вариантов аранжировки, а кроме того — и огромное количество «близняшек», настолько похожих по мелодии и содержанию, что их постоянно друг с другом путали. Собственно, кое-кто пытался объявить ее особым направлением или стилем, настоящим, полноправным видом музыки, название которого звучало столь труднопроизносимо, что его как-то стихийно перекрестили в «ламбадобрейк» — тоже не слишком благозвучно, зато понятно.

«Ламбадобрейк» задорно повизгивал во всех колонках, скакал по веткам, тревожа замороченные мигающим освещением листья, изначально не привыкшие к такому веселью.

Много ли мыслей уживается в голове одновременно со смехом? Когда внутри пляшут солнечные зайчики, все серьезные рассуждения разлетаются вдребезги, да и зачем думать, когда можно уйти в музыку-смех с головой, стать ее придатком? Это потом, когда мелодия иссякнет, затеряется в тишине, наступит пора размышлений — для тех, кому они вообще нужны. А пока звучит — лучше выбросить все из головы, пусть она хоть ненадолго станет легче. Забудь все — и танцуй, танцуй, оглашая воздух восторженными воплями…

И больше ничего не надо!

А в пространстве уже трясутся незлые кулаки, трутся и толкают друг друга бедра, и вот уже в освобожденном центре площадки валится наземь парочка, чтобы показать самый класс танцевального дворового мастерства. Не день, не два выкладывались они после рабочего дня, тренируясь в подвалах и на чердаках, но позади усталость и пот — сейчас время их триумфа.

Тела ритмично змеятся, нахлестываясь друг на друга, и в то же время избегают касания: струится огромной шелковой кистью обработанная всякой химией шевелюра парня, блестит черный «люрексом» на голове партнерши…

Мы упадем в объятья сада.

Да-да-да-да, да-да, да-да!

И вопят, вторя певцу-певичке опьяненные задором голоса…

Центр площадки, как издавна заведено, отдается «профессионалам», а край уже заполнили «отфонарщики» — здесь можно упасть на спину и просто дрыгать в воздухе ногами, можно пройтись на руках. Да мало ли на какую дурь толкает человека полная свобода движения? И лишь веселым безумием сверкают в мелькании светофильтров глаза.

Все ли?

За разноцветицей огней сложно обнаружить пустоту, и все же слишком резко выделялся из общей массы один тяжелый, отсутствующий взгляд-чужак. Это его запомнил по дороге Рудольф, прежде чем пустовзглядый незнакомец успел нырнуть под маску изменчивого света.

А было так… Взгляд этот — не в ритм, не в темп — заскользил по бьющимся в тенетах музыки фигурам, замер на ближайшей тонкой талии, и она на миг прекратила извиваться.

— Привет! Партнершу ищешь? — Вильнули шелковые бедра, и худенькая рука с десятком тонких браслетов потянулась к восходящему солнцу на футболке.

Да, все началось так просто…

Не говоря ни слова в ответ, пустовзглядый протянул ей навстречу свои лапищи; пальцы впились в ребра, словно нарисованные тенью на майке, и на какой-то момент обоих скрыло сгустившееся облачко жидкого азота.

Совсем рядом визжа упал на линолеум и завертелся волчком бритый юнец, его крик подхватили другие, и среди слитного ора затерялся один вопль, вспыхнувший на миг тогда, когда пальцы пустовзглядого вошли в худенькое тело, прорывая кожу. Тем более не слышен был тихий хруст, а то, что девочка вдруг обмякла в руках партнера, что голова ее откинулась назад, что замерли, мутнея, вылезшие из орбит глаза, что кровь заструилась по талии, — кто это заметит?

Кому это нужно?

Блестящие от темно-красной жидкости пальцы ослабили хватку, тело сухо свалилось под танцующие ноги — ноги-пружины огромного веселого механизма-организма по имени дискотека.

И больше ничего не надо!

Неужели никто не обратит внимания хотя бы на странно замедленные движения нового посетителя?

Никто.

Для «профессионалов» — центр площадки. Там — акробатика, там — мастерство, там — восторженные взгляды зрителей. Но началось все на «периферии». Здесь с ума сходили кто как может, кто во что горазд.

Тело под ногами? Мало ли их валяется… Что, каждому пульс щупать? Где тут разглядишь, как липкие от крови пальцы уже мягко ощупывают вихляющие бока новой жертвы… Сжатие, хруст, вопль…

Визжит веселая толпа!

А голосок-то у певца — звоночек! Разве поверится, что под его светлое звучание могут приближаться к центру площадки неторопливые шаги убийцы?

Шелковая кисть волос танцора-солиста скрылась под склонившейся над ним спиной, затянутые в трикотаж глянцевые ноги задергались, забыв о ритме, и вдруг замерли, подогнувшись.

Некоторое время пустовзглядый еще мял мертвое тело. Девушка с «чулком» на голове с профессиональной резвостью отползла на четвереньках в сторону и забралась в случайно открывшуюся нишу посреди замерших вдруг ног. Затем тело маньяка начало разгибаться — блеснуло солнце на футболке, повеяло холодом от открывшегося нечеловеческого взгляда…

— Что же вы, ребята? — продребезжал издалека металлический голос диск-жокея. — Танцуем все!

И вновь дискотеку заполнило общее движение, больше похожее на конвульсию огромного многоголового и многоногого существа, старающегося выскочить из ставшей тесной раковины-ограды. С криком затолпились, давя друг друга, подростки у входа, по особо медлительным спинам застучали кулаки… И снова сомкнулись на неудачливой жертве грязные руки, снова крик захлебнулся в кровавой пене, хлынувшей изо рта.

С коротким треском обрушилась на кусты поддерживающая навес колонна, волоча за собой потухающий софит, а через зашатавшуюся ограду прыгали люди, окончательно втаптывая в землю сломанные ветки.

Дискотека пустела. Ее сборный механизм-организм таял, превращаясь в отдельных напуганных людишек.

Еще одно тело забилось на полу в агонии. Заляпанные до локтей влажные руки со скрюченными пальцами зависли в воздухе, шарил по азотному дыму медленный взгляд: неужто закончена на сей раз работа? А чье это лицо кривляется от страха среди громад аппаратуры?

Микрофон прыгал в дрожащей руке диск-жокея, и динамику еще удалось разнести по набережной последний, усиленный металлом вопль.

— Мы упадем… — заткнулась запись, и все стихло, так что плеск реки сделался удивительно громким и стало хорошо слышно, как неторопливо и тяжело переступает через похожие в азотной дымке на айсберги тела медлительный пустовзглядый убийца…

* * *

Пожалуй, с той злополучной дискотеки Альбине следовало уйти еще раньше — хоть ей и посчастливилось избежать страшной участи, придя в шесть утра на дежурство, она страдала от немилосердной сонливости.

— Чего мы такие невеселые? — встретил ее вопросом вечно сидящий на столе «братишка» — угловатый белобрысый семнадцатилетний паренек, подрабатывающий тут, чтобы оплатить учебу в медицинском колледже.

— А тебе не все равно? — проверив, правильно ли застегнуты пуговицы халата, нехотя отозвалась Альбина и опустилась на свой рабочий стул. — Между прочим, мне вчера предложили руку и сердце… И я, кажется, дала согласие.

— Прискорбно, — хмыкнул «братишка», сползая с журнала.

Альбина поморщилась, подыскивая в уме эпитет, достойный этого хаменыша, взяла освободившийся журнал в руки и в конце концов решила промолчать.

Не о пустяках ей следовало сейчас думать — о своей жизни со всеми грядущими в ней переменами. Вот если бы еще так сильно не хотелось спать…

Удостоверившись, что продолжения не будет, «братишка» спрыгнул со стола и поплелся за половой тряпкой. Альбина проводила его сонным взглядом, затем ее глаза закрылись сами по себе и все — журнал, больница, все, что ее окружало, — начало отдаляться. То, что надо было делать сегодня, то, что тревожило ее вчера, — все это теряло смысл. Спать, спать…

«Стоп! — Каким-то чудом она успела остановить это несвоевременное сползание в сон. — Сперва журнал…»

Она вздохнула, разлепила тяжелые веки, уставилась на неровные каракули сменщицы и поняла, что хочет кофе. Много. Крепкого…

Встав так резко, что перед глазами вспыхнула на миг серая пелена, Альбина зашагала к сестринской. По дороге она лишь чудом не споткнулась об брошенную посреди коридора швабру: «братишка» уже восседал на подоконнике, плюща кончик носа об стекло.

— Скотина… — чуть слышно прошептала девушка.

— Чего? — отдернулся от стола «братишка».

— Ничего… разбросал тут! — Альбина с трудом сдержалась, чтобы не выругаться покрепче.

«Да, видел бы меня сейчас Руди! Вот она, вся моя „интеллектуальность“! Цена ей — одна недоспанная ночка да грязная швабра…» От этих мыслей Альбине стало совсем горько, но раздражение развеялось, прихватив с собой часть сонливости.

Она поторопилась дать согласие. Альбине не хотелось в этом сознаваться, но это было так. Кто просил ее говорить «да» человеку, с которым ей всегда придется следить за собой, как разведчику в чужой стране, чтобы не оттолкнуть, не разочаровать? Да, в каком-то смысле о таком женихе, как Рудольф, она могла только мечтать. Нет, даже мечтать о нем для заурядной медсестры платного терапевтического отделения было слишком большой дерзостью. Сколько бы ни говорилось о демократии и всеобщем равенстве, люди богатые или приближенные к власти во все века и времена были особой кастой, крайне неохотно допускающей в свой круг «посторонних». Хорошая фигурка и смазливая мордашка для девушки из числа простых смертных могла стать пропуском в их замкнутый мирок — но обычно временным и не дающим никаких прав, да и выписывали их чаще всего старые или особо некрасивые женатики. А чтобы молодой, свободный, неглупый и внешне выше среднего захотел с такой, как она, серьезных отношений — это уже нечто из области фантастики. Проще найти старинный клад в новостройке. За такой уникальный шанс не то что руками и ногами — зубами цепляться надо, а не морочить себе голову глупыми вопросами вроде «А действительно ли я его люблю?». Но… Альбина была такой, какой была.

— Сейчас уберу, — глупо хихикнул «братишка». — Понимаешь, там такой прикол: пациент из «дурки» сдернул… Вон ловят!

В самом деле возле подъезда виднелось столпотворение медицинских халатов и шапочек. Между ними мелькала традиционная синяя пижама (по правилам лечебницы пациентов каждого отделения наряжали в одежду особого цвета), на этот раз подкрашенная красноватыми пятнами неясного происхождения. Самым примечательным в ЧП было то, что санитары медлили наваливаться на «синего» всем скопом, держались осторонь, вроде как уступая ему дорогу, но в то же время сохраняя вокруг него кольцо, предотвращая полное и безостановочное бегство.

— Ну и что?

Альбина отвернулась от стекла: за пару секунд зрелище успело ей наскучить, кроме того, ее ждали не сваренный еще кофе и больные, которые вот-вот должны были начать просыпаться.

— Да так, — снова сплющился, прижимаясь к окну, острый нос «братишки». — Люблю приколы…

— Ну-ну.

Альбина оттолкнула ногой рукоятку швабры и пошла дальше.

С кофе следовало поспешить — среди пациентов случались и «жаворонки», готовые в срочном порядке написать жалобу главному врачу, если медсестры не было на месте хотя бы несколько минут.

Тем временем события во дворе продолжали развиваться. В какой-то момент «синяя пижама» выхватил из круга санитара и подмял беднягу под себя. Он передвигался неторопливо, будто страдал от редкостной лени, и неясно было, почему никто из санитаров не воспользовался удобным моментом и не прыгнул на него сзади. Когда среди младшей медицинской братии нашелся такой смельчак, «синяя пижама» уже разгибался.

Два цветных пятна смешались на миг, потом синее попятилось, и под его ногами осталось нечто бесформенное и пестрое, кажущееся издали скорее розовым, чем красно-белым.

«Братишка» на подоконнике только ахнул от неожиданности и от чувства, близкого к странному восторгу, — ему не приходилось раньше быть свидетелем настоящего убийства.

Побуревшая от крови синяя пижама двинулась обратно, к выходу, и вновь за ней потянулось белое человеческое кольцо, водоворотом огибая поалевшие тела коллег.

— Ни х… себе фильмá!.. — просипел наверху паренек.

— Что случилось? — замерла у порога сестринской Альбина, и в тот же миг что-то гулко ударило в металлическую дверь примыкающей к лифту служебной лестницы.

— Там… там… — нелепо затряс головой «братишка», показывая жестами за окно. Хоть и с опозданием, ужас произошедшего дошел-таки и до него.

— Что?

Новый удар по металлу получился еще сильнее. Из ближайших палат начали доноситься возмущенные голоса:

— Никакого покоя, а еще больница!

— В такую рань… Ну и порядки!

— Что это за шум?

— Прекратите безобразие — люди спят!

«Началось», — разочарованно отметила Альбина. О кофе теперь следовало забыть.

— Сейча-ас! — протяжно отозвалась она, и разочарования поубавилось: произошел редкий случай, когда голос Альбины прозвучал на удивление чисто, как у профессиональной певицы. — Иду-у!

Дверь палаты распахнулась, выпуская наружу мужчину с седым ежиком на голове. Это был человек из тех, одно только присутствие которых способно испортить другим настроение как минимум на день. Эта его особенность была заметна уже по тому, с каким высокомерием он смотрел на девушку: оно было уместно на лице большого начальника или миллионера, но уж никак не пациента, хоть и платного отделения, но все же обычной государственной лечебницы.

— Вы ответите за эти безобразия! — зашипел он, тряся в воздухе пальцем и багровея. — Вы что, не понимаете, что шум в такую рань действует людям на нервы?

— Тише, папаша, — некстати встрял «братишка». — Все идет как надо.

— Кто там?

Сглотнув непонятно почему подступивший к горлу комок, Альбина повернулась в сторону двери.

Ответом ей послужил новый стук, сопровождавшийся шуршанием обвалившейся побелки.

— Похоже, это тот самый псих, — забыв про багрового пациента, предположил «братишка» и от волнения укусил себя за указательный палец. — Может, звякнуть вниз?

— Нет, вы мне за это ответите! — продолжил гнуть свое пациент-скандалист.

— Тише, гражданин! — неожиданно для себя рявкнула Альбина. — Вы бы хоть сами не шумели, а с остальным мы разберемся!

— Сознательности в вас нет и милосердия, вот что! Здесь же больные люди!

— Кто там? Да потише вы!!! — Голос в самом деле подчинялся ей сегодня даже слишком хорошо: собственная барабанная перепонка чуть не заболела от этого крика. — Какого черта вы стучите?

— Головой постучи! — присоединился «братишка». — Алка, иди позвони лучше…

— Вы все здесь… — просипел неразборчиво багровый пациент. — Все…

— Да погодите!

Нервно хлопнув дверью, Альбина скрылась в сестринской, досадливо поморщилась, когда на глаза ей попался вожделенный электрочайник, и подсела к компу — сообщить в полицию.

Грохот, на порядок более гулкий и долгий, чем стук до этого, возвестил, что дверь не выдержала — слетела с петель. Альбина вздохнула и принялась нажимать на кнопки с цифрами.

Ей снова повезло. Она не догадалась об этом, но любому другому человеку и меньшего числа счастливых совпадений (пусть даже проявившихся на фоне чужого несчастья) хватило бы, чтобы он уверовал в своего ангела-хранителя: из пролома в коридор шагнул человек в окровавленной футболке с восходящим солнцем — закрытая дверь вторично позволила Альбине с ним разминуться.

Он прибыл сюда на санитарной машине всего несколько часов назад, связанный и вроде бы утихомиренный, но так и не успел сменить одежду на традиционную для психиатрического отделения синюю пижаму: задержался на пропускнике, чтобы уже оттуда начать свой не запланированный руководством больницы «обход» по этажам.

Увидев кровь на волосатых ручищах гостя, «братишка» завопил и припустил по коридору, будя последних, особо крепко спавших пациентов. Тотчас двери палат начали открываться, выпуская в коридор разодетую в клетчатые зелено-белые пижамы толпу.

— Позвольте вас спросить, — шагнул навстречу безумцу возмущенный, но на свою беду подслеповатый скандалист, — что вы меня…

«…хватаете». Так должен был закончиться его резко прервавшийся протест, но душителю удалось ухватить его за багровую шею, и та мгновенно сломалась, не позволив ему даже вскрикнуть как следует. Вместо резко сменившей цвет лица жертвы закричали другие. Услышав поднявшийся в коридоре вой, Альбина метнулась к двери и снова с визгом захлопнула ее: следующую жертву пустоглазый схватил прямо перед сестринской, и на лицо Альбине попало несколько капель кровяных брызг.

Следующий поступок ей так и не удалось простить себе, да Альбина и сама плохо понимала, что делает, запирая за собой замок, пытаясь сдвинуть тяжелый лаборантский стол и подтаскивая вместо него к двери прозрачный медицинский шкафчик. Сквозь полузабытье она запомнила только то, как посыпались из него пузырьки и ампулы и от возникшей на полу лужицы поднялся резкий запах нашатыря — отрезвляющий, но все же не способный привести ее сейчас в чувство. Затем Альбина что-то считала и сидела на подоконнике раскрытого окна, подставив спину холодному утреннему ветру.

Крики были различными: то долгими, воющими, стонущими, протяжными, как страх и смертная тоска, то короткими, похожими на звуковые взрывы, — взлетел в воздух и тут же стих… Довольно быстро Альбина сбилась со счета, но она и не ставила перед собой задачу запомнить их все, просто само собой получилось, что ее пальцы начали загибаться, а в голове замелькали цифры, обдавая съежившееся тело то холодом, то жаром…

Никогда прежде ей не приходилось встречаться с таким страхом, лишающим способности ясно соображать. Лишь бессмысленные числа роились теперь у девушки в голове, да и еще работала память, срисовывая зачем-то во всех невероятных подробностях замершую за шкафчиком дверь: вот облупилась на уголке масляная краска, вот желтое пятно осталось от брызнувшего лекарства…

Крики и топот за дверью то стихали, то возобновлялись; кто-то выпрыгивал через разбитые в панике окна, чтобы врезаться в асфальт и замолчать уже внизу, кто-то беспорядочно метался по коридору, кто-то пробовал запереть двери в палаты изнутри…

Альбина и не догадывалась, что положение сильно усложнилось еще и тем, что «синяя пижама», орудовавший внизу, ненароком угодил в лифт и присоединился к первому неторопливому убийце. Теперь они по очереди подходили к дверям, срывали их с петель, если те не были открыты, и с заданностью автоматов принимались за свое страшное дело.

Девушка не видела ничего, но и не смогла бы ничего увидеть, даже оказавшись в коридоре, — в такое странное состояние ввел ее страх, лишив способности воспринимать реальность… Она просто сидела и ждала, не зная чего, ни жива ни мертва. Да и сам страх, достигнув своего апогея, потерял остроту, быть может — из-за своей огромности, и, вместо того чтобы жечь или колоть изнутри, тяжелым ватным комом повис на плечах, пригибая их к земле.

Когда дверь дрогнула под ударом, Альбина была уже готова к этому, от безысходности почти равнодушно наблюдая за тем, как шкафчик дрожит, как открывается его стеклянная дверца, как вновь начинают сыпаться уцелевшие до сих пор лекарства, как красные руки впихиваются в щель, упираются в стеклянный угол и все сооружение начинает падать, тоже медленно и лениво, будто переняв неторопливость у странных душителей…

* * *

Этого Альбина не знала…

Из истории болезни М. (до сих пор он фигурировал в повествовании как человек в синей пижаме):

«Больной М., 29 лет. На учете в психоневрологическом диспансере не состоит, в возрасте 6 лет была зафиксирована незначительная травма черепа, военнообязанный. Алкоголизм, наркомания — отрицательно. Женат, дочери четыре года.

26 июля 20… года утром жена М. отметила, что движения и реакции М. замедлились (со слов провожавшей ее на работу соседки), по ее настоянию М. на работу не вышел, пообещав вызвать врача. Утром был вменяем, хотя членораздельность речи была несколько нарушена. В дальнейшем признаки болезни нарастали. Оставшись один, М. позвонил любовнице, сообщившей своим соседкам по общежитию, что его голос „звучал несколько странно“. Когда Т. приехала к М. на дом, хозяин отпер сам; через несколько минут молодая женщина была задушена».

Так было написано в истории его болезни — первой из посвященных констрикторизму, еще не получившему тогда это название.

На самом деле любовница пробыла в квартире М. некоторое время: прибывший на место наряд уголовной полиции нашел ее тело на диване — волосы оказались влажными, накинутый кое-как халат подтверждал предположение о том, что перед смертью молодая женщина успела воспользоваться ванной. Возле дивана на полу был обнаружен перевернутый теплый еще кофейник.

«Это надо было видеть, — рассказывал потом в участке старшина, — лежит она: ноги голые, живые совсем, ну такие ножки — финиш!.. А кровь капает на пол — и прямо в кофе. Лужа набежала — думали, зарезали девку… А это просто у костей края острые — вот кожа и порвалась, и вообще настоящей-то крови совсем немного было… У него сила ненормальная — факт. Может, он и сумасшедший, только, по-моему, это зомби или мутант какой: откуда бы взялась в человеке вдруг такая силища, чтобы кости ломать? На вид-то он хлюпик…»

«…Затем больной М. проследовал на лестничную площадку и предпринял попытку взломать дверь соседа Г., который обратился за помощью в полицию. В его квартире М. и был задержан совместными усилиями полицейского наряда и вызванной ими (кем — оставим на совести врача, отнюдь не бывшего литератором) бригады скорой психиатрической помощи.

При клиническом обследовании М. выявлено…»

Здесь снова допущена неточность, точнее — потерян эпизод, не существенный для истории болезни конкретного человека, фигурировавшего в документах как М., но жизненно важный: и вызвавший полицию сосед, и полицейский-практикант успели отправиться на тот свет, прежде чем М. был связан.

«…Из чего можно сделать вывод о наличии у М. некой инфекции, возможно, спровоцировавшей развитие психического заболевания.

М. в настоящий момент помещен в отдельную палату, взяты анализы на бактериологический посев на среде, с целью выявления инфекции…»

Дописано другим подчерком:

«26.07.20… г. супруга М. доставлена в женское отделение городской больницы со сходными симптомами…»

…Вначале у нее просто закружилась голова — так женщина объяснила свое самочувствие сослуживцам, когда кто-то из них заметил, что она печатает вдвое медленнее обычного. Она стала двигаться как в полусне, подолгу шаря вокруг себя, прежде чем заправить в принтер новый лист. И никто не понял, что произошло, когда М. встала с места, шагнула к соседнему столику и вдруг вцепилась в шею давней приятельнице. Вначале поступок вызвал в офисе только оживление: всем было известно, что эти женщины поддерживают приятельские отношения вне службы, а у двух подруг всегда найдутся причины вцепиться друг другу в волосы или загривок… Пожалуй, этому довольно логичному предположению противоречило лишь то, что М. душила свою подругу молча, без ругани и визга.

Ну а когда жертва захрипела…

«…Пользуясь паникой, М. успела задушить еще троих человек, двух наборщиц и курьера, после чего оставшейся в живых начальнице бюро удалось запереть ее снаружи на ключ, откуда (тоже оставим это выражение на совести врача-нелитератора) М. извлекла бригада санитаров», — сообщает запись в другой истории болезни, и похожей и не похожей на предыдущую.

В средствах массовой информации, включая электронные, сведения об этих инцидентах не попали.

Проявившая инициативу владелица фирмы за нее поплатилась — вскоре ей пришлось присоединиться к своей подчиненной в больнице «в состоянии нервного шока».

Полицейским было предписано «во избежание паники сведения об инциденте не распространять».

Всего этого Альбина не знала.

Всего этого не знал еще никто.

Почти — никто…

История болезни М. так и осталась недописанной; попавшие во время разгрома больницы алые капли на листах бумаги потемнели, а затем и покоричневели — маленькие бесформенные печати, подтверждающие подлинность случившейся трагедии.

* * *

…У него было вполне нормальное, даже почти красивое лицо с тонкими чертами и высоким лбом, приписываемыми ранее аристократии, полностью выведшейся за последние полтора века, и потому пятна крови смотрелись на нем совсем противоестественно.

Стеклянный застывший взгляд уперся в девушку, и его неподвижность мешала утверждать наверняка, видит он ее или нет. Скорее всего — видел, потому что, перешагнув через шкаф с поднимавшимся от него вонючим лекарственным облачком, он не стал терять времени и направился прямо к Альбине.

«Мне все это снится… — тупо глядела на скрюченные пальцы девушка. — Как медленно он идет… люди так не ходят…»

Она начала раскачиваться на подоконнике, как в гипнотическом сне, — да, в какой-то мере ее состояние можно было с таковым и сравнить: замедленные и плавные движения убийцы завораживали ее и вместе со страхом усиливали и без того овладевшее ею оцепенение.

А безумец-душитель шагал, шагал, шагал…

Легкое прикосновение пронзило Альбину электрическим током — если бы не чьи-то руки, загадочно возникшие за ее спиной, девушка, наверное, выбросилась бы из окна.

И все же…

Пронзившая ее мысль ушибла не слабее: к ней притронулся не ленивый убийца, а некто третий, совершенно посторонний, невесть каким чудом оказавшийся на карнизе и силой поднимающий ее теперь за плечи.

— Не бойтесь, я вам сейчас помогу, — услышала она незнакомый голос и выпрямилась, вскакивая на подоконник. — Теперь влево… Держитесь за меня!

Сон продолжался… если бы это было сном!

Ступив на карниз, девушка слабо вскрикнула — распахнувшаяся перед ней высота чуть не привела ее в чувство. Надо было уходить от окна, в котором уже ясно было заметно движение убийцы, и уходить как можно быстрее, но карниз оказался немногим шире ее ладони, не раз удостаивавшейся от пациентов комплиментов за изящество.

— Не смотрите вниз, — негромко посоветовал ей незнакомец. — Я вас подстрахую…

Кажется, Альбина кивнула ему в ответ и под прикрытием его ненадежной, в общем-то, но успокаивающе уверенной руки сделала шаг в сторону, а затем еще один, и еще…

Она не видела лица неожиданного спасителя; как недавно дверь в сестринской, все ее внимание занимал теперь кирпич: ноздреватый, старый, кое-где подзелененный городским мхом-недоростком.

— Так, мадам, вот мы и у цели, — сообщил ей незнакомец. — Позади вас лестница… Пожалуй, я перелезу на нее первым, а потом подсажу вас…

Альбина кивнула, на этот раз уже четче. Кое-какие мысли уже ожили в ее голове, но по большей части бестолковые — ей вспомнилось вдруг, что Рудольф каждое лето уходил в горы с гляциологами, и она еще поражалась, как это люди могут куда-то лазить, а вот теперь ей самой приходится пробираться к пожарной лестнице по ненадежному карнизу… Да скажи ей кто о такой возможности пару часов назад, она бы подняла его на смех!

— Здесь есть перекладинка… Поднимите руку, вот так… так будет удобнее держаться, — продолжал неизвестный друг, и Альбина, зажмурившись на миг, чтобы ненароком не взглянуть вниз, выполнила его приказание, тотчас ощутив под своей ладонью прочный рубчатый штырь. — Все, я теперь перелажу…

Альбина едва не повисла на штыре (кажется, он был подпоркой самой лестницы), вцепившись в металл с какой-то особенной жадностью: до сих пор она держалась непонятно за что, и только еще не прошедшее до конца отупение не позволило ей испугаться и упасть. А еще через секунду эта железяка спасла ее от очень вероятной гибели: совсем рядом послышался довольно выразительный шум, заставивший девушку дернуться в сторону и вскрикнуть, — это душитель, не рассчитав, шагнул через подоконник, уже в воздухе попробовал ухватиться за раму, но опоздал и понесся к асфальту, разрывая воздух своим телом, — факт, так и не попавший в историю его болезни…

— Смелее, мадам, не смотрите по сторонам… Ручку, пожалуйста. — Незнакомец говорил нарочито бодро и в то же время приглушенно, словно опасаясь, что его слова будут услышаны кем-то посторонним. — Нет, лучше не так… Вы не возражаете, если я притронусь к вашей ножке, мэм? Ее придется немного задрать, чтобы вы смогли встать на лестницу…

Альбина попробовала сказать «да», издав неопределенное мычание, и наконец просто сильнее обхватила штырь руками, отрывая от карниза левую ногу.

Через пару секунд девушка уже карабкалась вверх по пожарной лестнице, попутно удивляясь, почему перекладины такие мокрые и холодные.

— И снова я попрошу у вас ручку, мэм! — уже громче и веселее потребовал незнакомец на крыше, разворачиваясь к ней лицом.

Из последних сил Альбина перешагнула через бортик, испуганно оглянулась назад, прежде чем руки незваного спасителя успели оттащить ее от края, и ноги ее вдруг подкосились, заставляя опуститься на ржавую жесть. Некоторое время она сидела и дрожала от внезапно подступивших рыданий, а незнакомец неумело и неловко гладил ее по плечу, бормоча бессмысленное «успокойтесь».

Продолжалось это недолго. Слегка выплеснув из себя нервное напряжение, Альбина вытерла рукавом медицинского халата глаза, всхлипнула напоследок и поняла, что пришла в себя окончательно.

— Простите, — пролепетала она, поднимая раскрасневшееся лицо навстречу спасителю.

Первым, что она разглядела, были глаза. Небольшие, неясного цвета — светло-карие с прозеленью — они смотрели добродушно, как у клоуна (Альбине невольно стало стыдно за столь несолидную ассоциацию), и в то же время казались по-собачьи грустными. В незнакомце и в целом проглядывало нечто клоунское, почти карикатурное и аляповатое: мышиного цвета волосы, средней длины и вроде бы редкие, торчали во все стороны; самой широкой частью вытянутого лица с ромбовидным овалом были скулы, совсем не напоминавшие при этом монголоидные, — зрительный эффект такого рода возникал из-за впалых щек; кроме того, незнакомец обладал длинным носом с горбинкой и большим ртом, почти лишенным губ. Редкие беспорядочные морщины свидетельствовали о том, что он как минимум лет на десять старше Рудольфа, но манера держаться, насколько Альбина могла о ней судить, скорее подошла бы совсем зеленому пацану вроде «братишки». И было в нем нечто, сразу располагающее к себе, но слабо поддающееся словесному описанию.

Короче, это был явно добродушный чудак.

— Что, выревелись? — подмигнул он, и улыбка в буквальном смысле этого слова дотянулась до ушей, что, впрочем, было не так сложно при столь узкой нижней части лица, как у него. — Вот и ладненько!

— Это… это кошмар! — затрясла головой Альбина. — Я в отчаянии, я… я просто ничего не понимаю! Эти люди… вообще все это…

Она снова всхлипнула.

— Да, ситуация труднопереваримая, — хмыкнул незнакомец, — но вы живы, и это уже причина для успокоения.

— Жива… — повторила Альбина, чувствуя на языке непривычную тяжесть этого слова. — Нет, я ничего не могу понять…

— А кто вас заставляет что-либо понимать? — просто спросил он, присаживаясь на корточки.

Альбина пристально посмотрела на него, силясь понять, что он хочет этим сказать, и… ей снова стало не по себе.

На худых плечах ее спасителя неловко болталась синяя пижама!

И все же эту дорожную катастрофу ему не подстраивал никто. Утверждать, что этого человека убили, — такая же ошибка, как и считать, будто в его смерти никто не был виноват.

Дежурный у входа в Министерство медицины засвидетельствовал, что профессор Канн был не в себе, когда выбегал из конференц-зала, что «на нем лица не было» и что он не смог даже сразу открыть дверцу своей машины. Далеко ли в таком состоянии до беды?

С другой стороны, Министерство медицины — не мафия, если подразумевать под этим словом хорошо вооруженную преступную организацию с целым штатом наемных убийц, чтобы это руководство смогло сработать так оперативно, появись у него вообще такое желание: Канн ухитрился врезаться в грузовик всего через два квартала, выскочив из переулка на красный свет…

И все же, раз слух о том, что профессора убрали намеренно, возник, для этого имелись свои причины. Во всяком случае, одна была очевидна: слишком многие были свидетелями скандала, учиненного Канном на конференции за несколько минут до его трагической гибели. Да и кричал он главным образом о том, что в Министерстве и вообще медицинских обществах собрались сплошные преступники, которых он лично в ближайшее время выведет на чистую воду.

Правда, те, кто знал Канна получше, не придали его заявлению особого значения — уж таков был этот человек. Покойный профессор был практикующим психиатром с лицензией на занятие частной практикой, а постоянно общаться с людьми психически ненормальными и уберечься самому от отдельных аффективных реакций довольно сложно, если вообще возможно.

В научных спорах, там, где кто другой ограничился бы замечанием типа «вы не правы», Канн мог обвинить оппонента во всех смертных грехах — если, разумеется, считал его здоровым: со своими пациентами профессор, напротив, всегда бывал на удивление корректен и вежлив. В медицинских кругах даже гулял анекдот о неком гражданине, который пошел провериться к психиатру, после того как Канн беспричинно вежливо осведомился, как у него идут дела. Скорее всего, эта история была выдумкой, но характер ныне покойного профессора и его стиль общения с окружающими она отражала весьма точно.

Доподлинно о событиях, предшествовавших его гибели, известно одно: другой профессор, из провинции, сделал сообщение о том, что в его городке зафиксировано одновременно несколько случаев неизвестного науке инфекционного заболевания, сопровождающегося резко выраженным психическим расстройством, проявляющимся в весьма агрессивных и даже опасных для окружающих формах. («Возможно, — провозглашал с кафедры курносый толстячок, — в этот момент они воображают себя боа констрикторами…») При этом была зачитана ставшая впоследствии знаменитой копия истории болезни все того же М.

Не успел докладчик вернуться на место, как в центр зала выскочил Канн и, тряся козлиной бородкой и хилыми кулаками, потребовал введения в городе особого санитарного режима, вплоть до полной карантинной изоляции области. Вслед за этим последовали и обычные для его репертуара обвинения в поголовном дилетантстве медиков, рвачестве и так далее — на разоблачения подобного рода неистовый профессор никогда не скупился.

Это-то все и испортило.

Если бы он спокойно изложил свои соображения и доводы, объяснил, почему у него возникли нехорошие предчувствия, его выслушали бы всерьез и, возможно, сделали бы свои выводы. Но беда Канна заключалась в том, что он был почти гениален, а потому — амбициозен и нетерпим. Если его осеняла идея, он искренне не понимал, почему свой ход мыслей он должен кому-то объяснять: ведь ему самому все казалось ясным, как дважды два. И он тотчас приходил к выводу, будто собеседнику лень пошевелить мозгами, о чем его в той или иной форме и уведомлял.

«Да чего еще можно ожидать от этих (…и т. д., и т. п.) заполонивших медицину!»

Впрочем, в еще большее буйство Канн впадал, когда оказывалось, что его выстраданные и выношенные в душе открытия уже были кем-то совершены до него. Правда, он никогда не позволял себе обругать опередившего его коллегу — тут надо отдать должное его определенному благородству, — зато в таких случае доставалось по полной программе редакторам медицинских журналов и патентным бюро, а также лицам, случайно подвернувшимся под руку, вроде не слишком вежливого таксиста (кстати, подавшего потом на профессора в суд за «нанесение оскорбления действием»).

Вот таким был этот прославившийся после своей смерти пророк, в отличие от другого пророка, тоже упомянутого в этой истории, но в историю как в науку почему-то не вошедшего.

Но о нем позже, а сейчас следует вернуться к Канну и его злосчастному выступлению.

По одной из версий и великий Галилей пострадал не столько за то, что поверил в обычность нашей старушки Земли и лишил ее звания центра Вселенной, сколько потому, что, гордясь своим знанием, принялся ничтоже сумняшеся лажать все свято чтимые авторитеты и делал это намного охотнее, чем делился с ними научными доказательствами своей правоты. А ведь открытие его тогда вовсе не выглядело очевидным. Посмотрите сами, что вокруг чего вертится? Конечно — Солнце…

Да и Кассандра (а почему бы и нет?) могла быть, помимо всего прочего, скандальной бабенкой, перемешивающей свои истинные прорицания с претенциозными популистскими заявками. Уж кого-кого, а предсказателей древние чтили, и сложно поверить, что, невзирая на все проклятия свыше, у нее нашлось бы меньше почитателей, чем у откровенных шарлатанов.

Что ни говори, все истинные провидцы не были подарочками для общества, и в том, что Канна чуть не подняли на смех, а предложения его рассматривать и вовсе не стали, ему, по сути, следовало винить только самого себя.

Он был пророком. Все прочие — обыкновенными людьми.

Он был возмутителем спокойствия — большинство ратовало за привычный всем порядок.

Он вел себя, как хулиган, — а мало кому нравится выслушивать оскорбления в свой адрес, тем более незаслуженные.

Чем дерзновеннее открытие, чем абсурднее звучит какой-то смелый вывод, тем осторожнее следует к нему подходить и особенно — подводить остальных. Таково правило техники научной безопасности. Канн его проигнорировал и потому пострадал.

Если на девяносто процентов правды дать десять процентов заведомой, но аккуратно преподнесенной лжи, последнюю тоже примут за правду — прием, часто употребляемый политиками и идеологами всех мастей. Но если чистую правду огрузить не ложью, нет — просто чем-то посторонним, не имеющим отношения к делу, но противоречащим мнению большинства и, тем более, это большинство оскорбляющим, — худшей услуги истине оказать невозможно. Если человеку сказать: «Ты — сволочь, дважды два четыре», в нем невольно загорится протестующее: «А может, не четыре, а пять?» Признать то, что неведомое заболевание может представлять для всех опасность, после выступления Канна для его коллег — бедных простых смертных — означало то же самое, что расписаться под его хамскими заявлениями, что в Министерстве медицины засели сплошные жулики, а заодно согласиться с тем, что сами они все дураки, кретины, идиоты, имбецилы и так далее, — у Канна имелся целый список синонимов такого рода, а словарный запас профессора был на редкость богат, особенно по части оскорблений и ругательств.

Да и из чего следовало тогда, что карантин должен быть введен? (Посмотрите на небо — ведь солнце по нему крутится, солнце!) Несколько больных, слабое подозрение, почти ничем еще не подтвержденное, что болезнь вызывается каким-то вирусом неизвестного происхождения, — вот и все, что имелось у врачей на руках. Где тут можно взять основание для столь далеко идущих выводов? А карантин — не шутка, тут должна быть задействована и армия, и службы порядка, и вообще…

Все события развивались согласно обыкновенной житейской логике, да и не могли развиваться иначе.

Поднялся скандал.

Канн, оскорбленный в лучших своих чувствах, выскочил из конференц-зала, чтобы закончить жизненный путь под грузовиком со стройматериалами.

…И не надо обвинять автора этих строк в подрыве авторитетов: Канн действительно оказался провидцем, и чрезвычайное карантинное положение было-таки введено, пусть и с большим опозданием. И все же, если быть объективным, придется признать, что неуживчивый гений навредил и себе, и делу как только мог и даже сверх того. Ведь как знать, не устрой он этого скандала с «разоблачениями», мысль о необходимости предпринять какие-либо меры по предотвращению распространения эпидемии не вызвала бы у чиновников от медицины такого неприятия.

Трагедия на дискотеке произошла через день после гибели неистового пророка.

А на следующее утро…

* * *

Только такого открытия Альбине и не хватало — ее спаситель оказался сумасшедшим!..

Девушка подалась назад, чувствуя, что предает этим рефлекторным, но все равно подлым жестом своего спасителя, как предала тем, что выжила, своих больных.

Возле коричневато-зеленых глаз возникли на миг удрученные морщины.

— Да бросьте, малышка… простите, мэм, — погрустнел незнакомец, — не бойтесь, я тихий.

— Тихий, — повторила Альбина, кусая нижнюю губу. Плечи девушки вновь начали дрожать, но уже не от страха и не от рыданий, просто так. — Тихий…

— Ну а если вас это пугает, то могу уточнить — я из спецотделения. «Спецушник», это так у вас называется? — с необъяснимой иронией добавил он.

— То есть? — не поняла Альбина.

«Сумасшедший… Ну почему мне так не везет? Он вначале так мне понравился… — поежилась она. — Где же справедливость? Этот человек меня спас, а я…»

— Подождите, — вдруг широко улыбнулся он. — Вы что, всерьез?

— Что?

— Вы действительно не поняли, о чем я говорю? Послушайте, мэм… Но ведь на вас белый халат!

— Ну и что? — моргнула Альбина.

«Неужели он действительно псих? Ой как похоже на то… При чем тут мой халат?»

— Как что? Значит, вы медсестра и потому не можете не знать вашего же медицинского жаргона.

— Ей-богу, никогда не слышала такого термина… — покачала головой девушка. — Что значит «спецушник»?

Внутри у нее шла борьба, но она ощутила вдруг, что отсутствие логики в его высказываниях только кажущееся и что может еще оказаться, что он гораздо нормальнее, чем можно подумать с первого взгляда. Ведь если бы не эта проклятая синяя пижама…

— Вы из какого отделения?

— Из терапии, — с надеждой заглянула она в его незлые — на редкость незлые! — глаза.

«Ну, оправдайся же… Докажи, что ты такой, как все, нормальный странный человек!» — молил ее взгляд.

— А что, здесь и такое есть? — снова хмыкнул он. — Ладно, поверим на слово. Пожалуй, я совершенно правильно сделал, что спас вас, — похоже, вы и в самом деле ничего не знаете…

— О чем? — Сомнения, надежды, разочарование — все превращалось у нее теперь в раздражение. Еще немного и она бы рассердилась. — Да объясните же наконец, в чем дело?!

— Да, ситуация… — задумчиво потянул он, отворачиваясь от девушки и глядя в пластмассово-голубое небо. — Если не знаете… так лучше и не знать. «Спецпсихушка» — это понятие историческое. Лучше вот что… Считайте меня просто тихим и безобидным психом, который уже прошел курс лечения и готовится к выписке… Черт побери, — засмеялся вдруг Тихий, — но ведь теперь меня некому будет выписывать!

— То есть… вы уже здоровы, я правильно поняла? — неуверенно переспросила она.

Альбина явно чего-то недопонимала в его объяснениях, а он в точности так же чего-то недоговаривал, но девушке хотелось одного: верить. Верить в то, что он здоров, что она не одна и что на этого человека можно положиться.

— Считайте, что так, — окончательно развеселился он. — Лучше подумаем, что делать дальше.

Альбина нахмурилась — она была еще не готова к этому вопросу, хотя прекрасно осознавала, что его необходимо задать и получить ответ.

— Не знаю, — снова закусила губу девушка.

— Что ж… — Тихий обнял колени руками. — Давайте порассуждаем на эту тему вместе.

— А как вас зовут? — неожиданно спросила она.

— Это неважно, мэм… Давайте договоримся так: у меня провалы в памяти, и это я как раз забыл. Считайте, что меня не долечили… — немного преувеличенно фыркнул он. — А вас как зовут?

— Ала.

— Ала… Звучит замечательно. Мне совсем не улыбалось называть вас все время «мэм»… Ну так что, по-вашему, Ала, нам следует сделать в первую очередь?

— Спуститься вниз, — наморщила лоб она. — И позвонить в полицию.

— Вниз… Логично, но что, если внизу — ЭТИ? Я, конечно, не берусь утверждать, что знаю, что именно тут происходит, но этих странных типов в больнице полно. Я лично видел троих… Один громил наше отделение, а затем спустился к вам, затем была женщина в соседнем… и еще один, видно, новый, одетый во все домашнее. Это минимум. Понимаете, что я хочу сказать? Может, их всего четверо, а может — тысяча…

— Нет, — жалобно запротестовала девушка, вспоминая предчувствия последних дней. Неужели и в самом деле началась так пугавшая ее катастрофа?

— Ну… это я просто гадаю, сколько их может быть. Одно скажу: на совпадение это не похоже, они начали бузить как по команде сегодня с рассветом… Так, пожалуй, в больнице их все же четыре: я видел трупы в невралгическом и слышал вопли, а никто из тех троих не успел бы туда добраться… Если эти «замедленные» и дальше будут убивать в том же темпе, скоро в больнице не останется ни одной живой души, разве что на крышу им не придет в голову заглянуть. Так вот, надо прикинуть, какова вероятность, что в городе они тоже есть, потом обсудить возможные способы защиты, чтобы эти субчики не застали нас врасплох. Как мне показалось, они не слишком-то расположены лазить по лестницам и карнизам, да и на пересеченной местности им можно дать фору… Вот со всем этим мы и должны сейчас разобраться. Конечно, я бы еще прошел по карнизу, глядишь, удалось бы вытащить еще кого-то, но боюсь, что мои руки и ноги больше не выдержат такой нагрузки, — я и так сделал порядочный крюк по стенам, прежде чем нашел вас. Знаете, когда люди видят мою одежду, они отлетают от окон как ошпаренные и не желают ничего слушать. — Он на миг сдвинул брови. — Нет, то, о чем я подумал, тоже не выйдет… а то мелькнула у меня мысль, что стоит одолжить ваш халат. Да не пугайтесь — я и так вижу, что он мал.

— Сорок четвертый размер, — подтвердила Альбина.

— Заметно… И голышом ведь не покажешься… Кроме того, похоже, что я уже опоздал. Четырех отделений уже нет… А «замедленных», прости, все же, наверное, больше… Лучше рассчитывать на худшее.

При этих словах Тихий окончательно помрачнел, и хотя причин для этого было более чем достаточно, Альбине показалось, будто в этот момент он вспомнил что-то. Что-то неприятное и очень личное…

— Так что нам делать? — прервала девушка затянувшуюся паузу.

— Хотел бы я это знать… — уже другим тоном откликнулся он и неожиданно напрягся, вглядываясь куда-то за ее спину. Тотчас тревога передалась и девушке: Альбина вскочила, разворачиваясь на ходу, и в следующую секунду Тихому заложило уши от прорезавшегося наконец отчаянного визга.

Из чердачного окна медленно вылезала голова пустовзглядого душителя в футболке.

* * *

— Совершенно не понимаю, — пожаловался Рудольф неизвестно кому, ведь в кабинете больше никого не было, — что случилось с сетью…

Ему не нравилось сегодняшнее утро, как не нравилась и переполняющая метро пустота, — можно было подумать, что все должностные лица сговорились сегодня устроить массовый прогул, а то и объявить забастовку, и только его да еще охрану забыли предупредить о своих намерениях. Уже битый час Рудольф старался связаться со своим начальником, но звонки и записки уходили словно в никуда и оставались без ответа. Кроме того, вчерашний разговор с Альбиной о страхах, затишье и равновесии в природе то и дело выскакивал из памяти, невольно заставляя выискивать вокруг себя приметы «надвигающейся грозы». Напрасно Рудольф старался успокоить себя тем, что не стоит придавать значения словам милой, но слишком нервной девушки с богатой фантазией. Заодно он подумал и о том, что неплохо было бы свозить Альбину на море: перемена обстановки наверняка отвлекла бы ее от столь мрачных — и заразных к тому же! — фантазий. Да, самое время было подумать ему о медовом месяце, а звонок начальнику можно и отложить, тем более что и связаться с ним, собственно, Рудольф собирался больше потому, что не знал, чем заняться на опустевшей вдруг работе, вот и терзал словно вступившие в сговор с прогульщиками телефон и электронную почту. Совершенно безуспешно, потому что и по городскому, и по мобильному раздавались только гудки, а компьютер на попытки отослать хоть куда-нибудь письмо или, опять-таки, дозвониться сообщал о неполадках на сервере.

Подумать всерьез об отпуске Рудольф не успел — в дверь постучали.

— Открыто, — отозвался он.

— К вам можно? — прозвучало в ответ, затем дверь распахнулась и на пороге возникла совершенно не знакомая ему молодая брюнетка в сильно расклешенных черных брюках.

— Заходите, — не особо приветливо пригласил ее Рудольф. — Вообще-то сегодня не приемный день, но, быть может, мне удастся быть вам полезным…

— Итак… — Гостья, сощурившись, принялась изучать комнату с таким выражением на лице, что, когда ее взгляд останавливался на Рудольфе, он начинал чувствовать себя всего лишь частью здешней обстановки. — Значит, я разговариваю с председателем постоянно действующей комиссии по организации досуга и культурно-зрелищных мероприятий?

— С его заместителем, — поморщился, поправляя, Рудольф. Название собственной должности удручало его своей несолидностью (гораздо приятнее говорить, не уточняя: «работаю в мэрии»). — А вы по какому вопросу?

Женщина энергичной походкой пересекла кабинет, не дожидаясь приглашения, опустилась в кресло, небрежно закинула ногу за ногу и довольно улыбнулась.

— Вообще-то я не к вам. — Ее черты были слишком энергичными и рельефными, чтобы их можно было назвать красивыми, то же касалось и несколько чрезмерной артикуляции. — Я из «Приятеля». Э. Светлая, слышали про такую?

Рудольф приподнял бровь: до него не сразу дошло, что речь идет о популярном журнале, а вторгшаяся в кабинет незнакомка принадлежит к журналистской породе.

— Я вас слушаю.

— Вы не очень заняты? — Э. Светлая, достала из замшевой сумочки пачку сигарет (Рудольф мимоходом успел удивиться: почему она не начала с блокнота или диктофона?) и закурила. — Дело в том, что в столице появились слухи, что у вас в городе свирепствует какая-то совершенно жуткая эпидемия. Что вы можете сказать по этому поводу?

— Эпидемия? — искренне изумился Рудольф. — Впервые слышу. С чего вы это взяли?

— Говорят, — одновременно лихо и хитро прищурилась репортерша. — А точнее, достоверно установлено, что на медицинской конференции в столице произошел довольно крупный скандал, после чего всеми уважаемый профессор Канн, труды которого по достоинству оценены у нас и за рубежом еще со времен исторической победы над эпидемией СПИДа… — Казалось, молодая женщина перескочила на чтение по памяти давно заученного текста. — …трагически погиб в автомобильной катастрофе.

Она произнесла эту непростую фразу на одном дыхании и ни разу не сбившись. Рудольф уже собирался отметить это вслух, но вдруг в ровную речь Э. Светлой вторгся совсем другой голос. Даже не голос — воспоминание, но прозвучал он настолько отчетливо и громко, что Рудольфу подумалось, что он слышит его наяву.

«И нет происшествия более значительного, чем падение кирпича перед носом у кошки…» — в каждом слове Альбины звучало затаенное отчаяние…

— …И этот профессор сказал, что у нас эпидемия, — неизвестно кого из них перебил Рудольф, строго глядя на журналистку. — Вот что, уважаемая Э. Светлая или как вас там… Я не знаю, что за слухи ходят у вас в столице, и не хочу знать. Мне лично ни о чем подобном не докладывали. Но, надо полагать, я был бы в курсе, случись у нас что-либо из ряда вон выходящее… — Он собрался было попросить ее удалиться, но неуловимая тревога, вновь ожившая где-то на периферии сознания, запретила ему сделать это. Во всяком случае, до тех пор, пока он не узнает об этих слухах все. — И что, вы действительно пишете о таких вещах в своем журнале? Эпидемии, слухи, трагические гибели…

— Ну… — Новый взгляд Э. Светлой можно было назвать даже кокетливым. — Сперва мы такие слухи проверяем, потом консультируемся с представителями Министерства общественного мнения, в какой форме лучше подать материал и не является ли он вредным, и только потом публикуем… Например, о трагической гибели Канна мы сообщили лишь то, что наша медицина понесла в его лице большую утрату… Сами понимаете, никому не выгодно поднимать шум вокруг его имени — это же не эстрадная звезда, для которой доля скандальности просто необходима. Ну а уже потом до нас дошли слухи об эпидемии, и мне поручили поехать разобраться на месте и составить опровержение.

— И как, слухи легко опровергаются? — саркастически поинтересовался Рудольф.

— Не знаю. — Э. Светлая махнула в воздухе сигаретой, рассыпая во все стороны искры. — Мне не нравится, что в мэрии, кроме вас, я никого не нашла. Сейчас не время летних отпусков… Или я ошибаюсь?

— Время… ведь все-таки лето? И какого же подтверждения, что все в порядке, вы хотите? Как раз то, что люди позволяют себе отсутствовать на работе, говорит о том, что она настолько отлажена, что не требует их присутствия… — При этих словах Рудольф ощутил что-то вроде оскомины. Почти то же самое он говорил Альбине… И почти то же самое волновало ее. Но остановить поток слов он уже не мог, и они продолжали ползти, неудержимо, как ледник, хотя внешне так же неторопливо: — Если бы что-то случилось, здесь находились бы все, по коридорам носились бы встревоженные толпы, по телефону невозможно было бы никуда дозвониться… — Он осекся и замолчал.

По телефону действительно невозможно было ни с кем связаться.

Ни с кем… А в мэрии никого не было, и в ушах снова настойчиво зазвучал голос Альбины: «Это затишье похоже на затишье перед бурей…»

— Ну так что же вы? — обрадовалась неизвестно чему журналистка. — Продолжайте! Да вы не бойтесь, материал вовсе не обязательно пойдет в печать, он нужен скорее для архива… Это для массы народа правда может быть опасной в те или иные исторические моменты, но для истории как таковой она должна быть сохранена…

«О чем она говорит?» — тупо спросил себя Рудольф. Ему все еще казалось, что ледник тащит его, а он не может встать, потому что по неизвестной причине лишился способности двигаться, а где-то за поворотом лед закончился и начинается река, резко срывающаяся с кручи на острые камни…

— Вы что-то вспомнили? — вернул его к реальности вопрос журналистки.

— Ничего, — сухо отрезал он, с усилием отводя взгляд от телефона. С разговором на эту тему явно надо было кончать. Если бы он только мог сделать это! Наоборот, Рудольфу все сильнее хотелось расспросить Э. Светлую поподробнее, разобраться, докопаться до истины, опровергнуть свой собственный смутный страх…

— Но мне показалось…

— Скажите, а Э. Светлая — это ваше настоящее имя? — неожиданно строго спросил он.

«Правильно… С этого и надо было начинать: разобраться, с кем имею дело… Да что я себя убеждаю, мне просто не хочется… нет, очень хочется услышать…» — запутавшись в своих желаниях и мыслях, он решил просто перестать думать на эту тему и сосредоточиться на чем-либо другом. Например, на изучении лица незваной гостьи.

— Почти… Меня на самом деле зовут Эльвира, а Светлая — это псевдоним, — не стала вдаваться она в подробности. — А зачем вы об этом спрашиваете?

— Да так… — ответил Рудольф. — Вы первый человек, от которого я слышу об эпидемии, так что никаких инструкций об умолчании мне не давали — вы ведь намекали на это? И я бы сам не отказался узнать об этих слухах поподробнее. Так что давайте рассказывайте.

— Даже так?

Эльвира зажала сигарету между пальцами и подперла рукой подбородок. Золотистая блузка ее при этом перекосилась, открывая плечо, но, как ни странно, это не выглядело пошло: некоторая небрежность изначально была присуща всему стилю этой женщины — как в манерах, так и в одежде. Затем Рудольф поймал себя на том, что невольно сравнивает журналистку с Альбиной. Это не было сравнением «в чью-то пользу» — единственное, в чем молодые женщины могли соперничать, так это в величине глаз, во всем остальном Эльвира и Альбина были едва ли не антиподами.

Мечтательница и фантазерка Альбина и внешне, и по характеру была сущим ребенком — круглолицым, робким и наивным, она была беззащитна и трогательна, ее хотелось беречь и защищать, в то время как от Эльвиры, скорее, стоило обороняться. Э. Светлая, вопреки своему псевдониму, светлой совсем не казалась. Она принадлежала к категории всезнающих особ, которые, похоже, уже рождаются с богатым жизненным опытом и за редким исключением страдают непроходимым цинизмом. Кроме того, Рудольф отметил еще одну деталь: никакие прически и одежда не могли прибавить Альбине лишние года, почти всегда ей давали меньше лет, чем на самом деле; Эльвиру же, наоборот, ничто не могло сделать моложе.

Странно, но в этот момент и Эльвира, в свою очередь, занималась оценкой внешности собеседника, мысленно записывая в несуществующий блокнот довольно исчерпывающее описание (позже оно было перенесено на бумагу): «Человек с крупными, несколько тяжеловатыми чертами лица, которые обычно прибавляют несколько лишних лет в детстве, но молодят после тридцати, становясь особо привлекательными годам к сорока, и наделяют своих обладателей особой — естественной и непосредственной — солидностью».

— Собственно, самое главное я уже рассказала. Слухи очень неконкретные. Говорят, здесь обнаружен новый вирус, лишающий людей рассудка, но наделяющий их при этом поистине сверхчеловеческой силой. — Темные глаза Эльвиры маслянисто поблескивали, в то время как серые, Альбинины, лучились серебристым мягким светом. — И еще говорят, что они воображают себя констрикторами.

— Ке-ем???

«К пятидесяти годам он будет вообще неотразим… — думала Эльвира, выпуская струйку сизого дыма. — И уже сейчас кое-чего в жизни достиг. Любопытно, пригласит он меня в кафе после разговора или нет? Надеюсь — пригласит. Своеобразный тип: в нем сочетаются и зануда, и человек незаурядный, личность. Наверное, этим качествам нелегко ужиться в одной душе». А в несуществующей пока книжке уже фиксировалась новая запись: «Он мог бы стать ярким неформальным лидером, если бы его не заел формализм…»

— Констрикторами. Знаете, есть такая змея — боа констриктор, тропический душитель, а проще говоря — удав. Но есть слухи и более интересные; будто на самом деле это самые что ни есть зомби. Как из фильма ужасов. Собственно, только и разницы, что здешние ненормальные вроде бы не кусаются, а только всех душат.

— Все это — дешевые сенсации, непонятно кому и зачем нужные, — с напором, строго и назидательно проговорил Рудольф. Со стороны никто не сказал бы, что это заявление может быть вызвано глубочайшей растерянностью, граничащей с нервным срывом, да и сам он вряд ли согласился бы с такой формулировкой, но это было так: будучи не в силах справиться со своими чувствами, он всегда начинал вести себя как неисправимый зануда, повторяющий ханжеские банальности. А что? Теряя почву под ногами, любой хочет зацепиться за что-нибудь незыблемое, только под последним каждый понимает свое. — Даже если отбросить мистическую чушь о зомби… Вы что же, всерьез считаете, что такую эпидемию можно скрыть? Вам не кажется, что в нашем обществе существует масса реальных проблем, действительно заслуживающих внимания прессы? Именно реальных, занимаясь которыми, вы могли бы отвлечься от нелепых измышлений по поводу еще более дурацких выдумок с зомби, удавами, эпидемиями и прочей… фантастикой. — На секунду перед Рудольфом возникло лицо Альбины, искаженное гримасой страха. — Хотите, я предложу вам тему?

Эльвира не колебалась. Жизненный опыт сообщил ей, что с разговором об эпидемии — глухо, но отказываться от новой намеченной цели — сходить с Рудольфом в кафе — она не собиралась.

— Ловлю на слове! — Вишнево-черные глаза блеснули. — Кстати, у вас тут где-то должен быть буфет… Я сама его не смогла найти. Если вы действительно не заняты, мы могли бы продолжить разговор там. И, честное слово, я с удовольствием займусь темой, которую вы предложите.

— Я не занят, — строго сдвинул брови Рудольф, намериваясь отказаться, но вместо этого неожиданно для самого себя согласился. Для этого ему было достаточно на одну секунду вспомнить пустые глаза случайного встречного.

Глаза констриктора.

* * *

— Все, Ала, играем в зайцев! — выпалил Тихий, отбегая в сторону.

«В зайцев? В каких таких зайцев?» — заморгала девушка и ощутила уже знакомый «перепад температур» — ее вновь начало кидать из жара в холод, а ноги уже цепенели, цепенели, цепенели, превращаясь во вросшие в крышу столбы.

— Ала, не стойте! — на ходу закричал Тихий, нарочно мелькая у констриктора перед носом. — Он не поймает! Нас двое, собьем его с толку.

Похоже, он говорил еще что-то, но уже через секунду Ала потеряла способность воспринимать чьи-либо слова: убийца шел на нее, и неподвижные пустые глаза при пересечении с другими взглядами выжирали из них остатки воли.

Можно было только поразиться смелости Тихого: когда душитель нацелился прямиком на девушку, он подбежал ближе, толкнул маньяка в плечо и принялся жестами подманивать его к себе. Констриктор качнулся на месте, неторопливо развернулся и тяжело зашагал теперь уже в сторону более активного противника.

— Ала, очнитесь! Эй, кретин, погоняйся-ка за мной! — донеслись до девушки обрывки фраз, но выйти из оцепенения Альбина уже не могла — тело от страха стало чужим и не желало повиноваться.

Возле края крыши Тихий отпрыгнул в сторону, пробежал пару метров и остановился у жалкого подобия пентхауза, а грубо говоря — у чердачной двери.

— Ну, ты! — снова закричал он. — Иди сюда! Слышишь?

Его отчаянный вызов не остался незамеченным — душитель окончательно развернулся к Альбине спиной.

«Другой вопрос, как долго я сумею выдержать такой темп?» — подумал Тихий, подтягиваясь на руках перед носом у пустовзглядого; слетевший больничный шлепанец врезался в восходящее солнце на футболке, и агрессор замер, потеряв из виду свою, казалось бы, верную жертву.

«Ну а дальше что?» — спросил себя Тихий, усаживаясь на вентиляционном выступе.

Констриктор потоптался на месте, затем отступил на шаг и бухнулся плечом в стену, намереваясь вышибить ее, как вышибал все ранее встреченные двери. Сооружение вздрогнуло от удара. Раз, другой, третий… На некоторое время это тупое занятие полностью поглотило его внимание.

— Ала, — снова позвал Тихий, — вы слышите меня? Не стойте на месте. Не стойте!

Она ожила, кивнула и попробовала шагнуть в сторону, но камень в ногах превратился в вату, колени Альбины подогнулись, и она с шумом упала на жесть, беспомощно и беззвучно открывая рот.

— Ала! — Новый возглас Тихого прозвучал как болезненный вскрик: привлеченный звуком падения констриктор обернулся и остановил свой взгляд на девушке.

Она сделала неуверенную попытку встать, снова упала и замерла, сжавшись в комок.

— Ала!

Тихий спрыгнул с крыши пентхауза, поморщившись от удара ногами о жесть, выпрямился и бросился вдогонку за убийцей, не думая больше ни о чем, кроме того, что душителя надо остановить. Пусть для Альбины это будет только отсрочкой… Даже в этой шоковой ситуации Тихий понимал, что вряд ли она сумеет выжить в изменившемся мире самостоятельно (а считать, что мир изменился, у него были причины). Девушка явно принадлежала к тому большинству, что теряется в сложных ситуациях. Так же ясно он сознавал и то, что сам он в одиночку спасется наверняка, во всяком случае — почти наверняка, и сердце его болезненно сжималось при виде скрюченного худенького тела медсестры, к которому уже тянулись подрагивающие лапищи убийцы. Он глядел на тонкие руки, на нелепо торчащий из-под халата край зеленого платья, на сокращающееся расстояние между Альбиной и констриктором и знал, что никакая сила не позволит ему сейчас повернуться и уйти, бросив девушку на растерзание маньяку.

Все эти чувства были вложены в один прыжок. Тихий изо всех сил толкнул затянутую в футболку спину и отскочил в сторону, собираясь в случае надобности возобновить атаку.

Констриктор закачался и начал медленно поворачивать голову назад.

«Ну что ж… еще поиграем», — сказал себе Тихий, напрягая мышцы ног. Теперь смотреть в сторону Альбины ему было некогда — от констриктора его отделяло около полутора метров. Тихий сознательно тянул время, желая удостовериться, что тот хоть на какое-то время забыл о девушке.

Констриктор шагнул вперед и… споткнулся.

Что-то странное происходило с ним: в пустых, помертвевших глазах убийцы промелькнуло подобие нормального человеческого выражения — в них отразилась боль. Затем его черты исказила судорога, кожа на лице покраснела, а после побронзовела, постепенно доходя до почти черного цвета; он зашатался — гораздо сильнее, чем в тот миг, когда его толкнул Тихий, — и рухнул наземь, забившись в непонятном припадке. Его тело то изгибалось столбнячной дугой, то сворачивалось — так иной раз ведут себя напуганные гусеницы. Констриктор вертелся на месте, хрипел, и даже неспециалисту могло прийти в голову, что это настоящая агония. Наконец изо рта убийцы хлынула пена, и он, дернувшись пару раз напоследок, замер. Теперь кожа его морщилась (она успела стать коричневой, как древесная кора) и продолжала шевелиться сама по себе, как оболочка проколотого воздушного шарика, руки и ноги худели на глазах. Длилось это недолго — вскоре перед двумя остолбеневшими людьми осталась мумия с залитым пеной лицом.

— Я же всегда говорил… — Тихий и не заметил, что произнес эти слова вслух, но потом, уже спохватившись, все-таки продолжил: — Это болезнь… Это новая страшная болезнь… Ала, не подходите!

Она и не подходила — просто не могла стоять не пошатываясь.

Тихий шумно вздохнул.

— Идем отсюда, — глухо произнес он. — Раз один нашел сюда дорогу, нельзя больше считать крышу безопасным местом. Я прошу только об одном: когда я прикажу бежать, вам придется это сделать. Сможете?

Девушка кивнула. Ее трясло, смотреть в сторону скорчившегося под ногами тела Альбина больше не могла.

— Главное — держаться от всех на некотором расстоянии, чтобы в случае надобности иметь фору. — Тихий взял Альбину под руку, чтобы она могла идти, и потащил к лестнице. — Тогда мы сумеем добраться… хотя бы до вашего дома. Вы далеко живете?

— Нет, — всхлипнула Альбина. — Рядом.

— Прекрасно. Вот туда-то мы сейчас и пойдем.

Может быть, в другое время и при несколько других обстоятельствах Альбина усмотрела бы в его предложении что-либо нескромное или нехорошее. Но сейчас она дала единственный ответ, на который была способна: она сказала «да».

* * *

Существуют люди, о которых говорят, что они умеют жить. В любом обществе их — меньшинство. Еще реже можно найти тех, кто не просто «умеет жить» с усредненно-обывательской точки зрения, а жить так, как ему нравится. На «умеющих жить» такие товарищи обычно внешне похожи мало, хотя бы потому, что нравится им может нечто совершенно отличное от общепринятых норм. Они способны гордо одеваться не по моде и даже вопреки ей, спать на лавочках в городском парке, короче, без оглядки вытворять вещи более или менее экстравагантные. Пожалуй, именно последнее и выделяло их в особую категорию — чтобы жить по собственным нормам вместо общепринятых, всегда требуется особый талант, даже если различие между ними не было так уж существенно. Такой была Эльвира: мнение окружающих заботило ее меньше всего, ей хотелось жить полноценно и интересно — и она так жила. Для этого ей было нужно копаться в чужих тайнах, всюду успевать первой, видеть, трогать, вбирать в себя все новое и желательно запретное (никогда ведь нельзя предугадать заранее, о каком материале ее попросят забыть). Только узнавать и складывать в копилке памяти — не наделенная особыми литературными талантами Эльвира равнодушно относилась к факту публикации той или иной заметки, ее миновали амбиции такого рода. Она хотела знать — и знала, все остальное ее мало заботило. Как ни странно, это благоприятно сказывалось на ее отношениях с начальством и вышестоящими инстанциями: неутомимость в процессе сбора информации и покладистость в отношении ее дальнейшей судьбы делали ее ценнейшим сотрудником. Не случайно за последние два года невозможно было отыскать хоть один номер «Приятеля» без ее статей — материалы Эльвира всегда приносила в избытке.

Представления о том, какой должна быть жизнь, могут принимать самые различные формы, но время обычно берет свое. В какой-то момент Эльвира вдруг начала замечать, что былая легкость на подъем покидает ее, постоянные разъезды — утомляют, в квартире, имеющей по-мужски холостяцкий вид, становится все неуютнее, а новостей, способных взволновать, как прежде, становится все меньше и меньше. Мир скучнел на глазах, Эльвира все отчетливее ощущала потребность в перемене, в чем-то, позволяющем вновь обрести смысл существования, и даже догадывалась, как должен был выглядеть этот поворот. «Пришла пора заякориться и остепениться или в сжатые сроки совершить настоящий поступок», — иронизировала она, совсем не разглядывая последнее предложение в качестве реальной альтернативы. Эльвира не верила в поступки, как не верила в любовь, сильные, благородные чувства и многое другое, с чем ей лично не приходилось сталкиваться в жизни. А вот о том, чтобы обзавестись семьей, она начала подумывать всерьез. Своих любовников в качестве возможных кандидатов Эльвира отмела сходу — обычно она и завязывала отношения с ними как изначально несерьезные и не претендующие на долговечность. Поиск по ее замыслу начинался с нуля, и потому любой попавший в ее поле зрения «свободный» мужчина рассматривался и оценивался с весьма конкретной точки зрения. И вряд ли хоть что-либо могло спасти того, на ком она решила остановить свой выбор, — Эльвира умела добиваться желаемого. К Рудольфу она пока только приглядывалась…

— Так, значит, вы всерьез считаете, что причина бегства от действительности — страх перед жизнью? — спрашивала она. — Это ваша собственная догадка или чья-то реальная точка зрения?

— Будем считать, что так, — неопределенно отозвался он. Рассказывать этой женщине о разговоре с Альбиной Рудольф не собирался.

— Непонятно, но ладно… Наверное, это вам действительно кто-то сказал, — усмехнулась Эльвира. — Я бы все объяснила проще. Скука и осознание своей невостребованности — вот что заставляет людей или искать приключений в виртуальных мирах, или просто переводить время, стараясь любыми способами забыть о ней. От жизни не бегут — ее просто не имеют… Вы не задумывались об этом?

— Признаться, нет. — Рудольф с любопытством взглянул на журналистку.

— Бесконфликтность. Отсутствие целей, за которые нужно бороться, и неумение их находить. Зачем куда-то стремиться, когда уровень комфорта и так достаточно высок, а автоматизированные системы, компы и роботы умеют делать все настолько лучше нас, что с ними смешно соревноваться? Незаполненность жизни — отсюда и это бегство из ниоткуда в никуда. А страшные слухи — по-вашему, почему они возникают, как не от той же скуки? Человек с доисторических времен запрограммирован на борьбу за выживание, а спокойствие лишает его возможности отстаивать себя и свое «я». В этом смысле мы все немножко велосипеды — они устойчивы только в движении. Лишите человека необходимости двигаться — и он начнет разлагаться заживо… даже физически. Можно прожить всю жизнь, не столкнувшись ни разу с крайними, экстремальными ситуациями, а значит, и с собой.

— Я вижу, вы хорошо подготовлены к этой теме, — несколько неприязненно проговорил Рудольф. — Тогда почему вы о ней не пишите?

— О чем? — Эльвира рассмеялась. — Вы что, всерьез думаете, что можно вот так просто заявить на весь мир, что нам необходимо самим создать себе трудности, обеспечить себя опасностями? Такие предположения хороши в частных беседах. Наши читатели меня не поймут!

— Но ведь проблема есть?

— Допустим. Я считаю, что бесконфликтность и излишняя комфортность бытия — это проблема, вынуждающая людей выискивать для себя хотя бы надуманные опасности. Кстати, и популярность фильмов ужасов, по-моему, растет по той же причине. Да, вас волнует другой аспект, который кажется мне всего лишь следствием упомянутой проблемы. Но это интересно нам — и только. Кстати, и тот страх, о котором вы говорили, инспирируется все тем же неудовлетворенным инстинктом опасности… или готовности пережить опасность — я не знаю, как это следует называть чисто по-научному. Раз природа наделила нас способностью испытывать страх, человек просто обязан хоть иногда с ним встречаться. Защитные механизмы тоже должны время от времени проходить проверку на готовность к действию… или действительно останется искать забытье в чем попало. Кстати, где этот ваш хваленый буфет? Терпеть не могу здания подобного типа — в них заблудиться легче, чем в лесу!

— Мы уже почти пришли.

Она раздражала Рудольфа все сильнее и… все сильнее привлекала — давно ему не приходилось общаться со столь интересным собеседником. Альбина… С ней тоже можно было поговорить, но на другие темы и на другом уровне. Не на более низком, но она терпеть не могла рассуждения слишком отвлеченные, робея перед глобальными вопросами. С коллегами же по работе Рудольф просто опасался слишком откровенничать.

«Я была права — он не зауряд-чиновник, — размышляла между тем Эльвира. — Это хороший признак».

Дверь в буфет обнаружилась за углом и оказалась заманчиво приоткрытой: между ее створками вился густой кофейный запах, приправленный оттенками ванили и чего-то кондитерско-сладкого.

— Здесь, — на всякий случай сообщил Рудольф, толкая бронзовую ручку.

— Вижу, — почти машинально подтвердила Эльвира, вслед за ним входя в небольшое помещение, освещенное разноцветными вдавленными в стену лампами. Отгороженные друг от друга столики напоминали ей раздевалку в сауне, свешивающиеся с потолка сосульки из макраме задевали кисточками прически. Но что действительно изумило журналистку, так это барная стойка — самая настоящая, рассчитанная на то, что за нею будет стоять и обслуживать посетителей живой человек вместо привычных автоматов.

Впрочем, сейчас за стойкой никого не было. Рудольфа это несколько удивило: барменша отличалась редкой добросовестностью и не в ее стиле было отлучаться из буфета в рабочее время.

«Действительно, эпидемия какая-то… Эпидемия сачкизма», — подумал он.

— Ну и где здесь кофе? — направляясь к стойке, громко спросила Эльвира. Пустота в буфете, который правильнее было бы назвать все-таки баром, ей тоже понравилась: здесь можно было побеседовать и просто посидеть в свое удовольствие, наслаждаясь обстановкой и спокойствием.

Ей никто не ответил — буфет для этого был слишком пуст.

Рудольф наморщил лоб, вспоминая имя барменши (звать ее не по имени он считал неприличным), но так и не сумел это сделать. Лицо возникало из памяти удивительно объемно и красочно, а вот имя ускользало, так что он засомневался даже, знал ли его вообще.

— Извините, — покашлял он, опираясь рукой на стойку, заставленную стаканчиками с многослойным цветным желе. — Здесь есть кто-нибудь?

По идее, в этот момент должна была зашевелиться серебристая занавеска, ведущая в подсобное помещение, и впустить дородную тетку с красноватыми крашеными волосами, но ткань осталась неподвижной, а от кофейного аппарата вдруг потянуло гарью.

Горел кофе.

— Здесь всегда так обслуживают или как? — иронически поинтересовалась Эльвира.

— Погодите. — Рудольф незаметно сжал руки в кулаки. Ему не нравилось это молчание, как не нравился и все усиливающийся запах паленого — над аппаратом уже начала подниматься струйка дыма, и пахло теперь еще и сгоревшей проводкой. — Подождите меня одну секунду.

Он решительно отодвинул ведущую за стойку дверцу и заглянул внутрь.

Из-под серебристой занавески торчала женская нога. Неподвижная и бледная. Затаив дыхание, Рудольф осторожно шагнул вперед, отдернул тускло блестящее серебро, и его глазам открылось лежащее на полу тело барменши.

— Боже… — негромко произнес он.

— Что случилось? А… — Эльвира, незаметно очутившаяся у Рудольфа за спиной, осеклась на полуслове.

Она тоже заметила покойницу, голова которой была неестественно свернута на бок.

— Идем отсюда. — Рудольф незаметно прикоснулся ко лбу — кроме этого, ни один другой жест не выдал глубины его потрясения.

Труп в здании мэрии, средь бела дня, вот так, просто…

«Вот тебе и затишье перед бурей…» Ему показалось, что эта мысль проносится в голове уже сотый раз подряд.

— Что с ней? — изменившимся голосом спросила Эльвира. В ее душе боролись любопытство и страх, но счет между ними пока был равным.

— Нужно вызвать полицию, — твердо заявил Рудольф, отгоняя новую неприятную мысль. Мысль о констрикторах.

«Это такая змея, тропический душитель, а попросту — удав…» Хотя он и не был медэкспертом, но не сомневался в том, что женщина была задушена.

— Может, ей еще можно помочь? — неуверенно спросила Эльвира, чуть заметно вздрагивая от волнения, пока еще почти приятного: на ее глазах происходило что-то настоящее. Пусть трагическое, страшное, но зато не похожее на все то, с чем ей приходилось иметь дело прежде, — даже гибель Канна представлялась ей какой-то почти нереальной.

— Поздно… Разве не видно? Кстати, ваша мобилка работает?

— Нет сигнала, — сообщила Эльвира секунду спустя.

Рудольф молча развернулся и зашагал к выходу. Эльвира заспешила за ним.

Возвращаться в свой кабинет Рудольф не стал — ему показалось, что логичнее будет обратиться к сидящему неподалеку дежурному охраннику. Уж тот точно с утра был на месте — утром он перекинулся с Рудольфом парой слов. Тем не менее стол, притаившийся в нише у лифта, был пуст, как стойка в буфете.

— Так, — произнес Рудольф и ощутил прокатившийся по спине легкий холодок: он уже догадывался, что увидит ЗА столом, тем более что на светло-сиреневой побелке виднелись подозрительные темные брызги, а в воздухе стоял особый густой и сладковатый запах.

— Почему мы остановились?

Рудольф повернулся к журналистке и заступил ей дорогу.

— Так вы говорите, эти больные воображают себя удавами и начинают всех душить? — устало спросил он.

— Что? — Это было совсем не в стиле Эльвиры, но она растерялась. — Вы думаете…

— Я ничего не думаю… Кроме того, что вам не стоит подходить туда. — На всякий случай Рудольф оглянулся и принялся прислушиваться, не раздадутся ли в коридоре шаги, пускай даже приглушенные ковровой дорожкой.

— Пустите! — Эльвира отстранила его почти грубо, быстро подошла к столу, пригнулась и резко побледнела, отшатываясь назад.

— Я же сказал — не стоит смотреть, — глухо повторил Рудольф.

— Господи… — Эльвира вновь повернулась к нему и покачала головой.

Выражение самодовольной уверенности исчезло с ее лица — теперь перед Рудольфом находилась обыкновенная испуганная женщина.

— Идем отсюда, — уже более мягко сказал он, потянулся было к клавиатуре комплексного коммуникационного терминала, но отдернул руку, заметив покрывший кнопки кровяной крап. — Внизу тоже есть телефон… и полиция.

По лестнице они скатились едва ли не бегом. Когда дверь-вертушка закружилась, выбрасывая их на улицу, где-то позади раздался приглушенный расстоянием крик…

* * *

Неправда, что правительство страны в тот день бездействовало, — будь это так, вряд ли появилась бы в сети рассказывающая о констрикторизме передача. Состряпанная наспех, она вызывала потом много толков по поводу непрофессионализма в изложении сути происходящего, но войти в историю ей это не помешало, да и посты вокруг города в противном случае вряд ли были бы выставлены так быстро. А что было сделано помимо этого — отдельный разговор.

— …Это болезнь, — вещал с экранов мониторов курносый профессор, время от времени бросая испуганные взгляды куда-то в сторону (всякий раз режиссер передачи при этом морщился и строил рожи). — Странная, не известная пока науке болезнь. — При этих словах камера отъехала, позволяя зрителям рассмотреть сидящих за длинным столом светил медицины, среди которых, видно по недоразумению, затесалось несколько военных. — Вы хотите знать, что мы сегодня знаем об этом заболевании, пока условно названном констрикторизмом? Можно сказать, что почти ничего, хотя научные исследования активно ведутся. — В этот момент в эфир вырвался чей-то невразумительный возмущенный шепот: профессору что-то подсказывали, отчего его щеки и даже нос порозовели. — В скором времени мы надеемся получить ответы на все интересующие вас вопросы. Пока об эпидемии можно сообщить следующее: все известные случаи заболевания зафиксированы в одном-единственном населенном пункте, так что можно говорить об определенной локализации очага инфекции, из чего следует, что карантинные ограничения сегодня могут оказаться достаточно эффективной мерой по предупреждению ее распространения по стране и миру. Для констрикторизма характерны следующие симптомы: в первую очередь происходит изменение в скорости обменных процессов организма…

— Боже, неужели это правда?! — прошептала Эльвира, глядя на висящий на стене высотного здания экран и от изумления забыв, что такая передача сама по себе была событием чуть ли не более немыслимым, чем подобная эпидемия. — Вот, называется, опровергла слухи…

— Успокойтесь. — Рудольф взял ее за руку.

Они стояли в центре сквера, обычно многолюдного, но теперь напрочь опустевшего — казалось, даже многочисленные бродячие собаки решили убраться оттуда подальше от опасности.

— …что визуально выражается, — продолжал вещать голос, — в характерных «плавающих» движениях, свидетельствующих об изменении тормозных реакций. — При этих словах многие из сидящих за столом медиков изменились в лице, словно профессор ляпнул какую-то глупость. — Одновременно возрастает мышечный потенциал, что сопровождается угнетением ряда мозговых центров. — Чем дольше профессор говорил, тем испуганнее становился; теперь он оглядывался не только в сторону режиссера и оператора, а косился то направо, то налево, и от этого легко могло сложиться впечатление, будто он высматривает, не ворвались ли в студию констрикторы. — Также происходит подавление центров контроля. — Он начал запинаться через слово и то и дело проводил рукой по лбу, вытирая капли пота. — И возбуждение центров агрессивности. На этой стадии больной неадекватно реагирует на происходящее и пребывает в состоянии невменяемости. — Неожиданно профессор махнул рукой и заговорил ровнее. Его карьера, во всяком случае престиж среди коллег, были уже безвозвратно утрачены (так он думал), а значит, терять было нечего. — Именно тогда больной становится агрессивен и опасен для окружающих, несмотря на всю его медлительность. В нем просыпается желание крушить все вокруг, уничтожать все живое, чем он успешно и занимается. — Тут в запись снова вторгся возмущенный шепот. — А? Что? Да… По истечении некоторого времени, от нескольких часов до нескольких суток, в болезни наступает следующая стадия, внешне напоминающая ускоренно текущую дистрофию: больной резко теряет силы, его организм истощается, буквально пожирая сам себя, и в течение нескольких минут наступает летальный исход. В связи с опасностью, которую, как мы уже говорили, создает первая стадия констрикторизма, разработан следующий ряд мероприятий…

— Благодарим, — едва ли не силой оттянул в сторону профессора комментатор, — за интересный рассказ об эпидемии. — Он тоже чувствовал, что от волнения говорит что-то не то, но с его языка упорно продолжали лететь заезженные фразы. — А теперь, уважаемые зрители, перед вами выступит ответственный за организацию карантинных мероприятий, призванных оградить вас от риска заболеть этой ужасной болезнью или стать жертвой констрикторов. Позвольте представить вам полковника внутренних войск…

При этих словах Эльвира и Рудольф переглянулись и, не сговариваясь, зашагали по улице прочь…

Квартира Рудольфа встретила их несколько раз повторившимися первыми тактами из «Полета валькирии»; надеясь, что это с работы, Рудольф метнулся к терминалу, но вместо знакомого лица на включенном мониторе его глазам предстал геометрический узор анонимной заставки.

— Слушаю! — повернувшись к микрофону, рявкнул Рудольф.

— Объект 334–428? — вопросил незнакомый мужской голос.

Рудольф вздохнул и нажатием клавиши прервал связь.

* * *

Шоссе в этом месте было узким и больше напоминало не крупную междугородную трассу, а заурядную провинциальную дорогу. По обе его стороны за низкими полосатыми столбиками тянулось болото, некогда клюквенное, но давно уже превратившееся в обычную грязную лужу, лишь по недоразумению сохранившую грозные способности солидной трясины. Под стать дороге смотрелся и пост дорожной полиции — им давно не пользовались и от допотопной, некогда застекленной будки остался скелет, кое-как подновленный кусками полиэтилена, засунутыми в рамы и призванными защищать ее временных постояльцев от ветра. В настоящий момент будка пустовала, только переносной комп жил в ней, напоминая о себе громким звоном вызова вмонтированного в него коммуникатора.

Гораздо современнее и даже по-своему грозно выглядели запаркованные по обе стороны шоссе военные машины. Стоящие возле них врач и несколько военных курили, сняв противогазы и время от времени перебрасываясь короткими фразами, причем младший лейтенант то и дело принимался хохотать отрывистым, грубым и почти неприятным смехом. Наконец, когда наступило очередное затишье, вопиющий глас телефона был услышан. Дружно обращенные на лейтенанта взгляды вынудили последнего хохотнуть напоследок еще раз и отправиться в будку.

— Объект 334–428 слушает, — доложил он. — Чертова связь, опять неполадки!

От бессмысленного треска динамиков у него чуть не заложило в ушах; грязно выругавшись, лейтенант врезал кулаком по клавиатуре и вразвалочку вышел на свежий воздух, попахивающий болотной тиной.

— Кто? — шагнул ему на встречу врач.

— Не знаю. Опять сорвалось. Больше не подойду.

— Подойдешь, — уверенно возразил врач, — куда ты денешься.

На этот раз засмеялись остальные военные. Что поделать, у каждого свое чувство юмора, а вид раздосадованного младшего лейтенанта и впрямь был комичен.

Долго ждать себя новый звонок не заставил, но…

Даже малые дети знают, что с тех пор, как компьютерные сети, телефония и телевидение слились в единую систему, звонки, как и электронные письма, никак не могут попасть не туда. Просто не дойти — это бывает. А вот чтобы так… Уж слишком маловероятно случайно набрать по ошибке реально существующий номер или адрес, а когда этим делом занимается профессионал, да еще не по обычному, а по специальному военному каналу, защищенному как только можно, — невероятно вовсе. Но в последние дни невероятного происходило слишком много, и вызывающий объект 334–428 сержант уже в десятый раз был вынужден орать:

— Да правильно я набираю, правильно!.. От такого слышу!!! Чтоб вас всех!

От напряжения сержант вспотел, молодое, почти мальчишеское лицо его налилось краской, тоненькие усики намокли и приобрели жалкий вид.

Времени оставалось все меньше. Беда близилась. Связь сбоила.

Дежуривший на объекте младший лейтенант продолжал беззаботно хихикать над плоскими остротами военного доктора.

Беда, готовая вот-вот обрушиться на их головы, имела вид весьма невинный: «Из пункта А в пункт Б выехал автомобиль, передвигающийся со скоростью… И из пункта Б в пункт А также выехал автомобиль». Проблема заключалась в том, что местом их встречи по воле судеб, а может, и по чьему-то злому умыслу, и должен был послужить вышеозначенный объект 334–428, а проще — один из карантинных постов.

В постовой будке с выбитым окном надрывался телефон…

Из пункта А в пункт Б…

Мотор краснобокой легковушки рычал довольно и почти нежно, что, с учетом ее перегруженности, выглядело странно: по идее, автомобиль должен был еле ползти, покряхтывая от натуги. Но мотор был еще молод и тянул как ни в чем не бывало. Заслышав его голос, группка распалась, младший лейтенант принялся расставлять временно исполняющие роль шлагбаума разлинованные наискось щитки.

Автомобиль чихнул и затормозил, боковое стекло поползло вниз, в окошко выглянуло несколько одутловатое лицо немолодого мужчины.

— Стоять! Карантин!

— Да, да… вижу, — растерянно забормотал водитель. — Но мы…

— Заворачивай назад, — небрежно и почти равнодушно приказал врач.

Это была уже далеко не первая машина за сегодня: кое-как прикрытые тканью кучи вещей на заднем сиденье с первого взгляда выдавали беженцев из зараженного города.

— Но я имею право спросить… — запыхтел водитель автомобиля.

— Не имеете, — поддержал врачей младший лейтенант. — Заворачивай!

— Но…

— Ты совершенно не умеешь разговаривать с людьми, — неожиданно оттеснило его на второй план бархатистое глубокое контральто, это в разговор вступила сидящая сбоку женщина, по всей видимости, жена хозяина машины. — Дай сюда… — Мужчина внутри автомобиля завозился, что-то доставая и передавая супруге, затем дверца распахнулась и из машины вынырнула жгучая натуральная блондинка лет под пятьдесят. — Молодой человек, можно вас на минутку? — Она поманила младшего лейтенанта пухлым пальцем, унизанным массивными кольцами. В холеной ручке засерела пачка денег.

Военные молча переглянулись.

Это была уже не первая машина, которая…

Загорелая мужская рука перехватила пачку в воздухе.

— Пропустить!

Разлинованные шлагбаумные щитки расползлись в стороны.

— Благодарю вас, — расплылось в улыбке (осторожной, не стимулирующей образование морщин) лицо женщины, и дверца захлопнулась.

Пока руки младшего лейтенанта неловко, слюнявя каждую бумажку (у него была привычка при пересчете денег облизывать пальцы), перебирали купюры, пожилой автомобилист нажал на газ.

Из пункта Б в пункт А…

Красная легковушка вильнула задом и устремилась с довольным рыком вперед по шоссе. Неожиданно ей навстречу вынырнул внедорожник цвета хаки и, круто развернувшись, загородил дорогу. Оттуда выскочил человек среднего роста, также одетый в военную форму. Он был еще довольно молод — во всяком случае, для обладателя полковничьих погон и нашивок, — имел правильные черты лица так называемого «мужественного» типа, но главное, в нем проглядывало что-то такое, что даже бойкая беженка, приоткрыв рот, так и не произнесла ни слова. Он не кричал, более того, даже не сделал попытки с ними заговорить — в одном взгляде этого человека было больше силы, чем у иного в речах, подкрепленных демонстрацией оружия.

Водитель легковушки сник и съежился, дежурные карантинного поста с вытянутыми и окаменевшими лицами встали по струнке.

Полковник Хорт прошел мимо них и остановился перед младшим лейтенантом.

Красный автомобиль сделал круг и, набирая скорость, понесся в ту сторону, откуда приехал, — позорно сбежал, будто его водитель испугался полковника сильнее, чем загадочной и жуткой эпидемии, поджидающей их в городе.

Младшему лейтенанту и остальным дежурным бежать было некуда. Незаметно выброшенная пачка денег глухо шмякнулась в пыль, что было зафиксировано микрокамерой одного из прибывших.

Наступила мертвая тишина, лишь затихающий шум мотора и кваканье лягушек позволяли себе ее нарушать, да и эти звуки, казалось, изо всех сил старались уменьшить собственную громкость, робея перед грозным начальником. Конечно, такое описание кто-то сочтет преувеличенным — но лишь тот, кто не встречался с Хортом лицом к лицу. Какими бы противоречивыми не выглядели свидетельства знавших его, все они сходились в одном: этот человек обладал способностью влиять на окружающих магнетически, одним своим присутствием лишая большинство силы воли и заставляя подчиняться. Любопытно, что ни одна, даже самая лучшая запись не могла передать и сотой доли его непосредственного воздействия на окружающих, возникающего при личных контактах, — его харизма не вмещалась ни в один экран. Все четверо провинившихся стояли ни живы ни мертвы, пока взгляд полковника гулял по их лицам. Точно так же Альбина обмирала под взглядом констриктора, и так кролики, если верить слухам, цепенеют перед удавом.

Полковник Хорт молчал до тех пор, пока не поднялся легкий ветерок и несколько купюр, увлекаемые им, не поднялись в воздух. Только тогда рот командира открылся.

— Поднять и оформить в качестве вещественного доказательства, — спокойно и сдержанно проговорил он. — А вы, все четверо, арестованы.

Вновь наступила тишина.

Несколько пар дрожащих рук зашарили по пыли, подбирая бумажки. Ветер вырывал купюры и, насмешливо крутя их в воздухе, тащил в сторону трясины.

Полковник Хорт развернулся на каблуках и спокойно зашагал обратно к машине. Когда он проходил мимо двери будки, в ней снова ожил телефон.

— Ответьте! — бросил полковник через плечо, не считая нужным оборачиваться. Он знал, что его приказ будет выполнен, даже если подбирать «вещественные доказательства» провинившимся придется в трясине.

Как знал, что, вопреки их надеждам, он никого не простит. Не для того была затеяна эта провокация…

Младший лейтенант суетливо, мелкими шажками бросился к телефону. Через некоторое время из будки раздался его запинающийся голос:

— Да, это мы… благодарим за предупреждение, сержант, но вы опоздали. Он уже тут…

На другом конце провода сержант нажал на отбой и с ненавистью посмотрел на монитор.

Через несколько секунд он набирал уже совершенно другой номер:

— Объект 334–429?

* * *

— Правительство обращается с просьбой к населению города не поддаваться панике! — вещал из уличных динамиков голос диктора. Он звучал глухо, задавленно и хрипло, словно кто-то из констрикторов успел наложить ему на горло свою безжалостную лапу. — В настоящий момент ведутся широкомасштабные действия, направленные на реализацию проекта обеспечения безопасности населения от эпидемии, включающие организацию карантина, а также эвакуационные и гуманитарные мероприятия. Мы взываем к вашей дисциплинированности и сознательности, господа…

— Быстро же они, — кивнул в сторону громкоговорителя Тихий.

Альбина промолчала.

Они шли по белой полосе пустынной широкой улицы; лишь изредка какая-нибудь машина проносилась мимо и тут же скрывалась из глаз — все обладатели личного транспорта, за редчайшим исключением, уже давно находились в пути, а иные уже на обратном. Так или иначе, но центр города опустел одним из первых, и потому непривычно унылыми казались освещенные ярким, как рефлектор, солнцем разноцветные от рекламы дома — закрытые двери и окна придавали им вид нежилых.

— Быстро…

Тихий огляделся по сторонам. Откуда-то из-за угла вынырнула человеческая фигура, но двигалась она настолько ловко и энергично, что можно было ее не опасаться. Спину спешащего человека украшал туго набитый, явно тяжелый рюкзак, неровные стенки которого говорили о том, что внутри, скорее всего, находятся консервы. Так оно и было: в какой-то момент торопыга споткнулся, одна из лямок рюкзака оборвалась, и на асфальт с грохотом посыпались металлические таблетки банок.

Не успели Тихий и Альбина обойти его, как оттуда же выбежала груженная сумками женщина, затем появились и другие. Казалось, они спешили скрыться с добычей, притом краденой. Характерный шум в соседнем переулке свидетельствовал о том, что там собралась немалая толпа.

— Эвакуация будет проводиться организованно, в централизованном порядке, — продолжал голос в динамиках, — время сбора на эвакуационных пунктах будет объявлено дополнительно. При себе следует иметь…

— Нам туда, — тронула Тихого за руку девушка.

— Туда? — Он недовольно посмотрел на скучающую возле продуктового магазина толпу. — А обойти никак нельзя? Там слишком много народу, это может быть опасно…

— Но я живу на этой улице, — виновато возразила Альбина, указывая на соседний с магазином дом. — Вон в том подъезде.

Тихий поморщился, потом махнул рукой.

— Ладно… попробуем проскочить. Может, и повезет, — без особого энтузиазма произнес он.

В толпе дрались — это стало ясно уже на расстоянии по возбужденным крикам, гвоздиками вырывавшимся среди общего гула. Судя по разбитой витрине, магазин грабили. Почти все участники этого дела проснулись утром обычными законопослушными людьми, да и потом иные из выживших удивлялись, что заставило их так поступать, но в этот миг все были охвачены одной мыслью: урвать свое и выжить.

Изо всех сил орудуя локтями, из толпы вырвалась на свободное пространство дородная баба. Почти сорванная в давке блузка приоткрыла посеревшие, застиранные лямки лифчика, но ей было не до того: она сжимала в руках вожделенные полные сумки, и щеки победительницы гордо пылали, как победное знамя. Добилась! Внезапно в ее сторону метнулась женщина, внешность которой при других обстоятельствах признали бы интеллигентной, во всяком случае, ее одежда отличалась вкусом и скромностью, а стянутые в узел на затылке волосы делали эту гражданку похожей на учительницу… если бы не горящие безумным огоньком глаза. Она подскочила к несущей свою добычу бабе и с неожиданной ловкостью и злобой ударила ее по лицу.

Хозяйка сумки в первый момент опешила, ее водянистые круглые глаза глупо заморгали. «Учительница», воровато оглянувшись, закусила нижнюю губу и так же резко дернула на себя одну из сумок. Это привело ее противницу в чувство — она не могла сообразить, за что получила затрещину, но зато твердо знала, что свое добро надо защищать. Завопив во весь голос что-то непонятное, она замахнулась, и вторая сумка опустилась на плечо агрессорше, чтобы тут же вновь взмыть в воздух и завершить новый взмах ударом по голове…

При виде этого Тихий вздрогнул, как если бы принял удар на себя.

— Да что же это делается… — услышал он сбивающийся шепот Альбины. Девушка смотрела чуть в сторону от потасовки — туда, где из толпы вышвырнули безногого, а затем и его протез.

— Куда прешь, дохлятина?

— Только тебя тут и не хватало!..

— Всюду лезут, а еще бедненькими прикидываются… — зашумели в толпе.

Новый вопль опять привлек внимание к дерущейся паре — теперь «учительница» ползала по асфальту, воя и причитая, ее лицо заливала то ли кровь, то ли содержимое одной из спрятанных в сумке бабы банок. Но и та, уже окончательно лишившись пуговиц на блузке, открывшей белые, трясущиеся от жира малопривлекательные телеса, стояла пошатываясь и прикрывала рукой, все еще сжимающей сумку, нос, а по ее лицу ползли слезы.

— Ох, убили… — сумел разобрать Тихий ее бормочущие причитания. — Совсем убили!..

Баба сделала еще пару шагов и вдруг схватилась за виски, затем согнулась и села на землю, покачиваясь из стороны в сторону, а соперница тем временем уже поднялась на четвереньки и, размазывая по лицу красные потеки, поползла в сторону обессилевшей противницы. Она и сама уже не знала, что ею движет; надежда захватить сумки покинула ее, засевшая в голове боль не позволяла ясно мыслить, и все прежние эмоции переросли в одну отчаянную и бессмысленную ненависть, в которой почти не осталось ничего человеческого.

И снова вспышкой всколыхнулись злые голоса: на асфальт возле калеки приземлился человек почти здоровый, только несколько помятый во время не видимой за людскими спинами драки. Его разбитое лицо опухало на глазах…

— Да что же это делается?! — снова прошептала Альбина, завороженно глядя на общее безумие. — Люди ли это?

— Это толпа… и не худшая из возможных, — изменившимся голосом ответил ее спутник. — Пошли скорей отсюда… Ничем хорошим это не закончиться.

Они успели пройти всего лишь пару метров, когда в центре толпы раздался уже знакомый обоим резко обрывающийся хрипом вопль.

— Бежим! — рванул за руку девушку Тихий, и они помчались по улице, опережая хлынувший им вдогонку людской поток.

Появление констриктора в центре толпы вызвало всеобщий хаос, в сравнении с ним толкотня в коридоре больницы и на дискотеке могли показаться организованным военным парадом. Паническое бегство превратило людскую массу в лавину, сносящую все на своем пути.

Падали на асфальт полные и пустые сумки.

Падали отдельные продуктовые банки и пакеты.

Падали споткнувшиеся о них люди. Падали, чтобы тут же оказаться затоптанными слепыми, безжалостными в своем страхе ногами…

Вскоре возле магазина никого не осталось — лишь несколько избитых, истоптанных бедолаг ползали среди растерзанных тряпок, обрывков упаковок и продуктов. «Учительница» с разбитой головой попробовала встать, но тут же повалилась в объятия к бывшей противнице — больше ей встать не пришлось…

Калека со стоном потянулся к протезу, быстро опухающие подбитые глаза мешали ему рассмотреть пространство вокруг себя. Дрожащая рука дотянулась до чьего-то тела и отдернулась, снова пришла в движение… На противоположной стороне улицы с треском захлопывались окна зевак-одиночек, наблюдавших за дракой.

Из разбитой витрины, перешагивая зубья битого стекла, появился констриктор, отпихнул с дороги буханку хлеба с застрявшим в ней каблуком-шпилькой и тяжело зашагал по захламленному тротуару.

— Господа… товарищи… граждане… — залопотал разбитыми губами уже почти ослепший калека. — Помогите же мне… Помогите, люди!

Он с мольбой вознес руки к небу и наткнулся на нечто живое и движущееся, с которого капало что-то мокрое и теплое.

Констриктор не умел удивляться — мало ли почему жертве захотелось облегчить ему работу…

— Люд… — заткнулся шепот калеки.

* * *

Альбина захлопнула дверь, дважды повернула ключ в замке и внезапно обмякла, прижимаясь спиной к косяку.

— Вот мы и дома…

И не узнала собственный голос.

Тихий согласно кивнул. Теперь, когда опасность ненадолго отступила, к нему почему-то пришел страх. Собственно, страх с самого начала был при нем, он жил в его душе годами, и, когда катастрофа наступила, этот человек всего лишь временно загнал его куда-то вглубь — бороться с этим чувством у него не было времени. Когда надо действовать — не до страха, так он считал и, похоже, оказался прав. Зато теперь ему пришлось отвернуться, чтобы Альбина не увидела выражение, возникшее у него на лице.

— Мне не нравится ваша квартира, — брякнул Тихий, быстро пробегая взглядом по комнате. — Кстати, вы умеете лазить по водосточным трубам?

Это тоже было приемом против страха — говорить о чем угодно и что угодно, только бы не молчать. Впрочем, разглагольствовать впустую он не умел и не любил, а потому сходу определился в теме.

— Не знаю. — Альбина растерянно заморгала, стараясь увязать воедино обе части его высказывания. Увязываться они не желали. Может, этот человек и впрямь сумасшедший? — Почему не нравится?

Тихий заставил себя улыбнулся и повернулся к ней. В самом деле, обычно квартира Альбины всем нравилась, и девушка приложила немало усилий, чтобы обставить ее на свой вкус. Мебели здесь было немного: круглый столик, диван и пара кресел, прислонившихся спинками к серому, в разводах ковру. Небольшой пейзаж, нарисованный на холсте очень вытянутого формата на противоположной к входу стене, окружали восковые листья хойи, почти полностью закрывшие серебристые обои и оплетшие заодно книжную полку. Комната выглядела пустоватой, но эта пустота придавала ей особое изящество и элегантность — самый придирчивый взгляд не нашел бы, что здесь можно убрать или добавить, даже высокая изящная ваза на столике и будто бы небрежно подоткнутый край белой занавески являлись неотъемлемыми штрихами в законченном рисунке интерьера, лирического и строгого одновременно. Рудольф приходил от ее комнаты в восторг, друзья одаривали комплиментами, приятельницы завидовали — но никто и никогда не говорил Альбине, что эта комната может не нравиться.

— Здесь очень мило, — пояснил Тихий, — но если сюда ворвется вот такой больной, — он подошел к окну и перегнулся через подоконник, — выбираться придется по водосточной трубе, а она здесь держится на честном слове. Двоих ей точно не выдержать… Да и балкончик того гляди завалится вниз. — Он вернулся в комнату и присел в ближайшее кресло. — А вообще удивительно. Вы так запросто пригласили меня к себе… Прямо в пижаме. Вы же меня совсем не знаете…

Альбина внимательно посмотрела на Тихого, словно увидела его впервые.

Что он этим хотел сказать? Угрожал? Просто удивлялся? Прочитать что-либо по его лицу было невозможно: Тихий усмехался привычной и деланной улыбкой, тогда как его глаза печально смотрели мимо Альбины, и в них затаилась тоска.

Последнее все и решило.

— А что мне терять? — вполголоса проговорила она. — Я и так слишком многого боюсь. Боюсь тишины, темноты, одновременно покоя и кошмаров… Боюсь жизни. Но почему-то совсем не боюсь вас. Если бы вы хотели причинить мне зло — у вас было для этого достаточно времени. Что вы вообще можете — убить, изнасиловать? После всего, что мы сегодня видели… — Она не договорила, просто покачала головой. Слезинка блеснула в уголке ее глаза, но тут же исчезла, сброшенная тыльной стороной ладони.

— Бывает… — хмыкнул Тихий, присаживаясь возле кресла, где успела устроиться девушка, на корточки и глядя на Альбину снизу вверх. — А вы красивая… Знаете это?

Альбина знала, но ей сейчас менее всего на свете хотелось выслушивать комплименты от человека почти незнакомого, да еще в такой нелепой ситуации… если катастрофы вообще можно назвать нелепыми.

— Не надо, — замотала она головой. — Я прошу…

— Хорошо, не будем, — не стал спорить Тихий. — Давайте лучше подумаем, что делать в случае нового нападения. Я не очень-то полагаюсь на эту водосточную трубу… Ее явно создали для других целей. Веревка у вас есть?

— Да, — рассеянно подтвердила Альбина, — в коридоре кладовка. Нижний ящик…

— Хорошо, пойдет на страховку. Вы, в случае чего, полезете первая. Может, и доползете…

— А вы?

— А что — я? — рассмеялся он мелким смешком. — Я как в том анекдоте: возьму тяпку, зацеплюсь за край балкона и повисну.

«А Рудольф лазит по горам… то есть по ледникам, но ведь это одно и то же?» — тупо вспомнила Альбина.

На перила балкона присели два голубя, и один из них принялся громко ворковать.

— Какую тяпку? — спросила девушка. — Я не понимаю…

— Обыкновенную, садовую. Я же сказал — это из анекдота. Если он в меня вцепится, то я его — тяпкой, тяпкой!

— Так вы же оба упадете, — захлопала ресницами Альбина.

На этот раз Тихий развеселился по-настоящему.

— Да вы и впрямь устали, — сказал он, переведя дыхание. — В этом-то и весь анекдот.

— Все равно не понимаю… Откуда у меня возьмется тяпка?

— Ладно… — Тихий уже понял, что развеселить девушку будет непросто. Смехотерапия доступна не всем, и если сам он смог окончательно совладать со своим страхом, для воздействия на Альбину стоило поискать другие методы: — А валерьянка или пустырник у вас есть?

— Есть. Только она на меня уже не действует. Я же не знала, что может случиться такое, — по-детски жалко сообщила она. — А сильные транквилизаторы я не пью. Из принципа.

— Грустно… А что вообще у вас есть? Ну, к примеру, охотничий нож или просто большой, разделочный найдется?

Альбина на секунду задумалась, потом отрицательно покачала головой.

— Нет, большие ножи мне никогда не были нужны… Да я и боялась брать их в руки.

Она смутилась, словно чувствуя себя виноватой перед гостем за свою непредусмотрительность. Квартира, водосточная труба, теперь — нож…

«Бедный ребенок из благополучного мира…» — ласково посмотрел на нее Тихий.

— Ну хорошо, задание для двоечников: где у вас утюг? Уж он-то, думаю, найдется?

— Утюг? — поразилась Альбина. — Да. А что еще?

— Ничего. Хотя мне еще пригодилась бы швабра и… пожалуй, мне надо переодеться, хотя просить об этом я просто не осмелюсь.

— Ну почему же! — живо возразила Альбина, бросая взгляд в сторону шкафа, и тут смутилась по-настоящему: висящая там мужская одежда, спортивные брюки и свитер, принадлежали Рудольфу.

«А я и не подумал, что она может жить не одна, — ощутил неловкость Тихий. — Да, поотвык я от нормальных людей…»

«Руди… Как я ему все это объясню?» — ужаснулась Альбина, и по выражению ее лица Тихий понял, что невольно помог ей окончательно взять себя в руки — иначе вряд ли девушку стали бы волновать такие пустяки.

* * *

Человек может привыкнуть ко всему. К горю. К счастью. К чрезвычайным происшествиям и катастрофам. Как только первичный шок, вызванный страшным известием, прошел, для большинства жизнь вернулась в свою колею. Что же касается полковника Хорта, то ему и вовсе не требовалось ни к чему привыкать.

Больше всего на свете Хорт любил четкий порядок — не столько в узко бытовом смысле этого слова, сколько как желательный атрибут мироустройства в целом, и понимал он его прежде всего как то, что иерархичность в обществе должна быть разумной, а дисциплина — жесткой. Как в армии — если бы ее можно было очистить от занимающих высокие командные должности идиотов со связями и разнокалиберного жулья, кучкующегося вокруг распределения материальных ценностей. Кроме того, полковник любил себя и свою работу, и сложно сказать, что именно нравилось ему сильнее: и порядок, и работа, и он сам сливались в его собственном представлении в некую единую неразрывную систему. Порядок был для него таким же необходимым условием, как наличие воздуха, воды и пищи; работа помогала ему это условие создавать — мог ли он существовать без них? Поэтому-то полковник относился к своему делу с удивительной честностью и поэтому-то его уважали как принципиального и серьезного человека.

И все же полковник любил себя, а потому мечтал о большем. Кроме того, любовь к порядку опять-таки вынуждала его стремиться вверх — чем больше был чин, тем больше открывалось возможностей. Да и сама военная служба изначально давала установку на необходимость добиваться повышения в звании, и таким образом все три его привязанности создавали четвертую — любовь к той вершине, до которой Хорт однажды мог бы дотянуться.

«Но почему однажды? — как-то спросил он себя. — Почему не сейчас? Эпидемия — не хуже войны… Да нет, даже похлеще ее — это угроза не отдельной стране, а всему человечеству… Можно только посочувствовать тем, кто не понял этого сразу. Эпидемия, карантин… Скучно, господа военные? А все оттого, что мы не умеем широко мыслить… К счастью, не все, — продолжал рассуждать он. — Итак, надежные люди у меня имеются… Главное, чтобы меня не отстранили, прежде чем я сделаю первый ход. В нашем генералитете собрались отнюдь не гении, о современных политиках вообще помолчим. Итак, первым делом я обращаюсь напрямую к Президенту, предварительно оповестив при этом средства массовой информации. Тут стоит подумать, как привлечь к этому делу иностранцев… Когда о моем выступлении станет известно, когда я сам расставлю точки над „i“, скинуть меня уже никто не посмеет…»

Еще через пару минут речь была уже продумана, и полковник подошел к зеркалу, свысока глядя на свое отражение.

— Господин президент, — начал он репетицию, — я настаиваю на введении на территории всей страны чрезвычайного положения с предоставлением карантинной службе особых полномочий. Без этого мы не сможем предотвратить катастрофу. Обстановка крайне дестабилизирована, в городе паника, начались беспорядки и повальный грабеж. В столице митинги, к зданию правительства почти невозможно проехать. Так долго продолжаться не может. Если вы не поддержите мой план, вместо одного бедствия нам придется иметь дело сразу с двумя — нам придется унимать разбушевавшуюся толпу. — «А после такого заявления она еще как разбушуется!» — усмехнулся полковник и продолжил: — Если мы и в такой ситуации станем играть в демократию, страну захлестнет хаос и ни о какой серьезной борьбой с эпидемией не будет и речи — ее масштабы превзойдут все ожидания…

— …Я не люблю громких слов, но история со СПИДом должна была нас кое-чему научить. Под удар поставлено все человечество, — говорил он некоторое время спустя, вытянувшись перед президентом по струнке, а в прищуренных глазах его прыгал презрительный и высокомерный огонек. — В данном случае любая мягкость — не настоящий гуманизм, а преступление, ему противоположное. Надо проявлять гуманность по отношению к тем, кто еще жив, кто еще не заражен, а не к тем, чью участь уже решила болезнь. Пока возбудитель констрикторизма не выявлен, а посты за взятку пропускают из района кого попало, мы должны в любой момент ожидать появления констрикторов в столице. Только настоящая, строгая изоляция города — очага эпидемии — может несколько уменьшить угрозу. Нам не спастись без крайних, решительных мер…

— Так что же вы хотите, уничтожения больных людей? — не веря своим ушам, спросил его представитель высшей власти.

— Нет, всего лишь спасения еще здоровых.

На этот раз полковник Хорт улыбнулся уже намеренно, и усмешка его вышла жесткой и неприятной.

Он знал, что говорил.

Он знал, что президент никогда на это не согласится, но знал и то, что нормальные простые люди хотят жить. И еще он знал, что у входа его ждут журналисты и что вокруг ограды здания правительства уже собралась охваченная страхом толпа… И также он знал, что предлагаемый им выход и в самом деле может оказаться единственным.

— Но вы подумали, как мы будем выглядеть в глазах мирового сообщества?

— Разумеется, оно будет только благодарно своему спасителю. А все остальное — красивые, но пустые слова!

* * *

На окраине тоже слушали передачи, поэтому улочки, больше похожие на деревенские, пустовали, ставни и двери украшались массивными замками, и хозяева через щелку опасливо поглядывали на улицу настороженными глазами: не едет ли к ним по улице неторопливая беда? Даже нередких тут домашних животных трудно было отыскать: блеяли запертые в сараях козы, не топтали на лужайках редкую траву овцы, и, что выглядело почти загадочно, все кошки исчезли куда-то, сбежав из проклятого города, как крысы с корабля. Кстати, и самих крыс поубавилось, как утверждали хозяева особо затерроризированных этими серыми нахалами домов. Но люди оказались смелее, и, хоть и нечасто, то в том, то в другом доме хлопали двери, и кто-то, как правило, увешанный рюкзаками и сумками, устремлялся или в сторону леса, если сумка чуть ли не лопалась от втиснутых туда вещей, или, наоборот, к центру — тогда вся тара висела тощими тряпочками. Трусливо жались в будках сбитые с толку поведением хозяев сторожевые собаки. Одна из них, вопреки обыкновению, не подала голос, когда на одной из улиц появилась медленно движущаяся парочка: молодой парень с тяжелым подбородком и несколько скошенным носом и мужчина постарше с колюче торчащей во все стороны стрижкой «отросший нуль», одетый в клетчатую рубаху с закатанными рукавами.

При виде их в домах быстро позакрывались двери и окна, но эти дома, похоже, интересовали констрикторов (а кем же еще могли быть эти двое?) в последнюю очередь. Молодой, передвигающийся чуть резвее, остановился напротив довольно богатого двухэтажного особнячка и принялся с обычной для констрикторов неторопливостью высаживать плечом металлическую калитку. Увидев это, охранник дачи быстро пробежал по коридору в комнату на противоположной стороне здания и спрыгнул на клумбу: его служебные обязанности не предусматривали защиту помещения еще и от заразных сумасшедших…

Калитка с треском открылась, и молодой потопал по песчаной дорожке, на иностранный манер обложенной бортиком из белого кирпича, а в образовавшийся проход уже заглянул обладатель экзотической прически.

Дом был на сигнализации, но констрикторов этот факт волновал мало, впрочем, сейчас вряд ли кто-либо стал бы обращать на нее внимание — полицейские участки пустовали или были перегружены работой совсем другого рода, — и уж тем более ее завывания не впечатлили разбившего окно человека в клетчатой рубашке. Он неторопливо перелез через подоконник, затем его примеру последовал и молодой.

Если бы в доме осталась хоть одна живая душа, ей бы довелось понаблюдать любопытнейшую картину — очутившись внутри помещения, констрикторы «выздоровели» на глазах: исчезли «характерные плавающие движения», на только что тупых лицах появилось осмысленное выражение, и оба, переглянувшись, захохотали.

— Ты — гений, Вороной, — подмигнул парень со стрижкой «отросший ноль».

— Кончай базарить, — отозвался тот. — У нас еще полно работы.

Он похлопал своего сообщника по плечу и широким, демонстративным жестом распахнул дверцу ближайшего шкафа.

* * *

— Мы что, снова должны куда-то идти? — удивилась Эльвира, массируя уставшие от долгой дороги ноги.

— Телефон не работает, — не глядя на нее, отозвался Рудольф. Ему все еще не верилось, что все происходит наяву, и от этого он ощущал тяжелую пустоту в душе. — А я должен…

— Что вы должны? — устало проговорила журналистка. — Когда начинается светопреставление, никто уже ничего не должен! Нужно думать, как нам выбраться из города, а все остальное — слова.

— Пожалуйста, я вам не помеха, — пожал он плечами. — А мне надо, во-первых, дозвониться до жены, — уточнять, что Альбина всего лишь его невеста, Рудольф не собирался, — а затем подумать, что я могу предпринять. В конце концов, я обязан…

Рудольф запнулся — он и сам не мог сформулировать, что именно и кому он был обязан. Он знал, что должен что-то сделать, иначе перестанет уважать себя, — и ничего кроме.

…В горах часто все зависит от действий каждого. Или в любом месте, где человека подстерегает опасность?

Рудольф очень не любил себе в этом признаваться, но в нем уживалось сразу две личности — с разными жизненными установками, с совершенно не похожим типом поведения. Он ухитрился убедить себя в том, что это не так, что он целостен и един — но пропасть последнее время между этими двумя разрослась, угрожая уничтожить какую-то из частей. Какую именно, догадаться было несложно; второй Рудольф возникал обычно ненадолго — в горах, во время отпуска, в то время как первый занимался упрочением своего положения и делал это весьма профессионально во всех смыслах этого слова. Сама избранная им дорога заставляла порой петлять, порой хитрить и ловчить, надеясь лишь на самого себя, в конечном случае, и работая. В коридорах того учреждения, куда забросила его судьба, было не принято «идти в одной связке», а если этот термин и использовался порой, то обозначал союзы и блокировки совсем другого типа, чем в основном его значении.

В этом обществе он был и своим, и чужим одновременно. Своим — по происхождению, поскольку родители Рудольфа много лет проработали в государственном аппарате на весьма приличных должностях. Чужим — потому что детство и юность его прошли в совсем иной среде, в закрытом заграничном колледже, где было проще приобщиться к сокровищам мировой культуры и ценностям минувших эпох, чем к реалиям того небольшого восточноевропейского государства, где его угораздило родиться. Институт тоже не смог помочь ему в полной мере приблизиться к той действительности, в которую ему однажды предстояло окунуться: хоть контингент там был намного разнообразнее, Рудольф на первой же неделе прибился к компании далеких от житейской грязи интеллектуалов и общался в основном с ними и преподавателями. Полным «ботаником» и «инопланетянином» он не стал, поскольку для этого его слишком хорошо обучали и мотивировали, и потому позже, когда наивный идеалист был бы потрясен контрастом между воображаемым миром и несовершенным реальным и принялся бы разоблачать «виновных» и пытаться переделать все вокруг под свои представления «как все должно быть устроено на самом деле», Рудольфу хватило гибкости и сообразительности найти приемлемую для всех компромиссную линию поведения.

Лишь только Рудольф получил диплом, влиятельный отец пристроил его в мэрию их родного городка на непыльную должность заместителя председателя комиссии по организации досуга и культурно-зрелищных мероприятий. Это было последним подарком от семьи — не прошло и полгода, как родители Рудольфа погибли в авиакатастрофе.

Увольнять его никто не стал: по происхождению «свой», лямку тянет честно, проблем никому не создает — пусть себе работает помаленьку, а там, глядишь, и впрямь полностью в коллектив впишется… Со своей стороны Рудольф принял не слишком нравящиеся ему «правила игры» как некий не зависящий от него факт и считал, что не ему исправлять придуманные кем-то другим неписаные законы. Раз его вынуждают порой идти на компромисс с совестью, вместо того чтобы таранить стены лбом, считал он, лучше постараться свести уступки далекой от идеала действительности до минимума, и находил душевные отдушины вне службы. Вдобавок многих темных сторон бытия Рудольф до сих пор ухитрялся благополучно не замечать по той простой причине, что не сталкивался с ними вплотную, а если на какие и натыкался, то легко мог поверить, что перед ним не правило, а случайное исключение из него. И все же порой собственная моральная раздвоенность его тяготила, и только мысли о том, что вокруг полно зла более серьезного, чем его мелкие прегрешения, не позволяли Рудольфу потерять уважение к себе, во всяком случае надолго. Он был честнее многих своих коллег, не ставил главной задачей нахапать побольше — и это уже само по себе было достойно уважения. Все в этом мире относительно…

Сейчас в его представлениях о порядке вещей что-то сломалось — опасность напомнила о совсем других взаимоотношениях, напомнила о второй его личности. Бросила вызов и потребовала Поступка. Пока смутно, так что Рудольф и сам с трудом осознавал это, но все же достаточно сильно, чтобы зудение совести становилось все нестерпимее.

Нужно было защитить Альбину — это дело выглядело совсем конкретным и простым.

Надо было подумать о том, чтобы не подставить под удар новую знакомую: какой бы самоуверенной и самостоятельной ни выглядела Эльвира, она оставалась женщиной.

Надо было подумать и об остальных… о тех, кого он не знал, не мог знать, но о ком через сопричастность к власти — пусть иллюзорную — был ответствен. Ответствен, как те, кого сейчас не было в городе. Как те, кто оставил его и подставил. Нет, больше, чем они, — все уступки совести всплыли вдруг в памяти, словно намекая: пришло время выбирать между подлостью и платой за свою нетвердость.

Стараясь избавиться от этих мыслей, Рудольф потер лоб. Ему стало тошно.

— Ладно, не будем об этом, — проговорил он, не глядя на Эльвиру. — Сейчас я… нет, мы пойдем к одному человеку, это тоже недалеко. Затем я отправлюсь к жене. Если не хотите идти со мной, подумайте, как вы можете защититься, оставаясь в квартире. Она к вашим услугам. К сожалению, я не смогу проводить вас из города, хотя, если хотите, можете взять мою служебную машину… надеюсь, вас пропустят.

Эльвира подняла голову и прищурилась. В ее душе тоже происходила подобная борьба, и потому на лице молодой женщины возникла не совсем уместная улыбка.

— Помните, я сказала, что катастрофы, быть может, нужны людям для того, чтобы они могли разобраться в себе, осознать свою истинную цену? — заглянула она Рудольфу в глаза. — Так вот, я иду с вами. Я хочу познакомиться с собой… и посмотреть, что из этого выйдет.

Рудольф удивленно взглянул на журналистку и ничего не сказал. Он очень хорошо понимал ее сейчас, как и то, что, находясь рядом с Эльвирой, он будет мучить себя вопросом «Кто я есть на самом деле?».

* * *

«Сюда никто не придет… сюда никто не придет…» — как заклинание повторял шестидесятилетний продавец, наблюдая за смутным мельканием человеческих фигур между покрывающими стекло магазина «Охота» рекламными надписями.

Констрикторы не должны были появиться здесь, потому что это был магазин. Остальные люди — потому что магазин не был продуктовым.

На улице было людно, словно какая-то шальная демонстрация стихийно образовалась там и шла теперь по городу, протестуя против неожиданного несчастья. Занявшая большую часть стекла реклама мешала продавцу разглядеть подробности, но лишь одного он опасался всерьез — что случайный камень разобьет витрину, впустив внутрь чужие взгляды.

Он хотел одного — отсидеться, а потом, когда шум поутихнет, как и все остальные, податься подальше из города.

«Сюда никто не придет… не придет…» — не то убеждал, не то упрашивал он вывороченные зеленые буквы.

Неожиданно стекло треснуло, разлетевшись по магазину блестящим дождиком мелких осколков (более крупные части со звоном опали прямо возле витрины). Какая-то фигура возникла в проеме, заставив продавца присесть, но вряд ли она принадлежала констриктору — до сих пор никто из них не прыгал так резво и не размахивал баграми. Молодой парень в полосатой майке, плечистый, накачанный, как культурист, но не столь массивный, призывно махнул рукой, соскочил на осколочную россыпь, и тут же через витрину в магазин хлынула целая группа таких же молодых, здоровых и наголо обритых парней.

Это было уже нечто новенькое! Продавец недоуменно заморгал.

Первый взломщик обвел помещение взглядом. Его лицо могло бы быть привлекательным, но едва ли не все плакатно-правильные черты излучали сейчас агрессивность, а потому вряд ли кому-либо захотелось бы им любоваться. Парень увидел высунувшуюся из-за прилавка макушку старого продавца, оскалился, демонстрируя крупные, ровные, чуть желтоватые зубы и быстро шагнул к нему.

— Вылезай, папаша, — поцедил он сквозь зубы, — есть разговор.

Макушка зашевелилась, поползла вверх, и из-за прилавка появились морщинистый крутой лоб, пегие черно-седые брови и слезящиеся от страха глаза.

— Да? Слушаю, — неуверенно продребезжал голос продавца.

— Слышь, охотник, — ткнул пальцем в появившуюся грудь бритый качок, — нам нужны ружья. Раз власти на нас забили, мы наведем порядок сами, понял? Так что пошевеливайся, у нас мало времени! Эти сраные зомби плодятся, как кролики!

Он посмотрел на продавца сверху вниз.

У каждого человека может настать его собственный звездный час — но у вожаков и вождей он обычно совпадает с беспорядками. Сейчас этот безымянный парень чувствовал, как и полковник Хорт, что его час настал, и не собирался его упустить.

— Ружья… какие ружья? — замотал головой продавец. Почему-то как раз в этот момент у него разыгралась изжога, и лицо его жалко скривилось.

— Ты, старый …! Что ты тут рожи корчишь? — вспылил бритый.

Продавец втянул голову в плечи, окончательно утратив способность говорить.

Ворвавшиеся в магазин парни казались ему великанами.

Ворвавшиеся в магазин парни казались ему бандитами.

Ворвавшиеся в магазин парни казались ему чем-то еще худшим, чем констрикторы.

Мог ли он дать им ружья при таком условии? Разумеется, нет! Но мог ли он не дать?.. И изжога от страха становилась все злобнее…

— Последний раз спрашиваю по-хорошему, — гаркнул бритый, и двое его подчиненных подхватили ошарашенного продавца под руки. — Где ружья?

Продавец жалобно замычал, устремляя свой взгляд на лосиную морду. Стеклянные глаза охотничьего трофея смотрели равнодушно и тупо.

«Сейчас что-то случится…» — подумал продавец и втянул голову в плечи.

В то же самое время другой член той же компании по кличке Цицерон демонстрировал свое ораторское искусство, стоя на поваленной телефонной будке. Говорил он с жаром и вдохновенно — никогда у него еще не было столь обширной и, главное, внимательно слушающей аудитории. Не почти одинаковые лица из числа давно известных и изначально согласных с его словами, с идеологией этой неформальной группы, а люди разных возрастов, убеждений, разноуровневые, изначально не похожие друг на друга, но превращенные в единое существо по имени «толпа» растерянностью и страхом.

— Кто с нами? — вещал он, время от времени рефлекторно взмахивая рукой. — Все, кто не хочет сидеть сложа руки и бросить своих близких на произвол судьбы, идите с нами! Если государство не может защитить нас от этих монстров, мы сделаем это сами! Я знаю: среди вас есть настоящие мужчины, не падающие в обморок при виде крови. Эти констрикторы, эти зомби убивают нас, так кто может запретить нам ответить тем же? Братья, мы должны спасти город!

— Ну-ка, послушаем, — шепнул Рудольф Альбине, осторожно присоединяясь к собравшейся толпе. — Кажется, это любопытно…

— А что? — повернулся в их сторону какой-то незнакомец, верзила с всклокоченной шевелюрой. — Человек дело говорит… Бить этих зомбей надо… неча с ними церемониться!

— Кошмар-то какой, господи, — подтвердила простоватая женщина в платке. Ее внешность была типична для жертв чрезмерной домашней и прочей работы — не старая, но выглядящая старой из-за подаренных усталостью и неустроенностью морщин. — Что творится… Защитить-то нас некому… так оно и есть…

— И то верно…

— Что ж, может быть, — хмыкнул себе под нос Рудольф.

Он и сам еще толком не знал, что ему не понравилось в этом агитаторе, — бесспорно, защищаться было необходимо, причем срочно, но все же что-то в глубине души настораживало, заставляло слушать в яркие и сильные слова предвзято.

«Наверное, я действительно оброс мхом, — одернул сам себя Рудольф. — Разумнее всего — подойти к этому парню и поговорить с ним всерьез. Такие, как он, молодые и храбрые, очень пригодятся в работе… Хотя я, кажется, догадываюсь, что именно мне не по душе: уж слишком легко бросается этот дружок словами об убийстве, о крови, о мести… Нет, решительно мне надо самому поговорить с людьми. Вот только доберусь до… Да ну его к черту!» — И расталкивая локтями стоящих вокруг людей, он неожиданно для себя самого направился к центру толпы.

— Мы не должны больше терпеть вокруг себя эту заразу, — слова и интонации оратора становились все злее. — Или мы их, или они нас!

— Верно! — закричал кто-то едва ли не на ухо Рудольфу. — Бить их надо, тварей, бить!

— Бей зомби! — задрожал воздух.

Кричали почти все. Даже облезлые кариатиды под балконом ближайшего дома, казалось, присоединились к общему крику.

— Бей констрикторов!

— Даешь оружие!

Эльвира едва поспевала в толпе за Рудольфом. Видимо, от предчувствия чего-то нехорошего или не менее потрясающего, чем сама эпидемия, ее сердце учащенно билось.

— Люди! — прорвался вдруг крик совсем другой тональности; шел он с балкона, где стояла, перегнувшись через перила, щуплая женщина с худым продолговатым лицом. — Избегайте скоплений! В условиях эпидемии это опасно: среди вас могут быть вирусоносители. Вы можете заразиться! Расходитесь быстрее по домам! Не рискуйте своим здоровьем, вы слышите? Это опасно!

Кричала она неумело, словно стесняясь высказать свое мнение в полный голос, — ей явно не хватало опыта подобных выступлений.

— Так кого же мы ждем?! Где полиция? Где наши городские власти? — заглушил ее, снова и снова повторяя на разный лад все тот же призыв, бритый. — Они кинули нас, господа, элементарно кинули! Неужели и это западло мы должны спокойно скушать?! Или, может, среди вас все же есть настоящие мужчины?

— Бей констрикторов!

— Расходитесь по домам, в толпе опасно!

От мощности общего ора барабанные перепонки у людей готовы были лопнуть.

— Бей!

— Это о-пас-но!!! — стенала на балконе женщина. — Говорю вам как врач…

— Где врачи, наконец?! Они тоже бросили нас на произвол судьбы! Только мы сами можем защитить себя, но для этого нужно оружие…

— Бей зомби!

— Как же быть? — тихо прошептал какой-то женский голос, и Рудольфу показалось, что он на миг заглушил шум все более возбуждающейся толпы. — Это ведь люди… Тоже люди, только больные.

Он обернулся и увидел глаза, полные странной, глубокой тоски, не страха, даже не боли… Они блуждали, переводя взгляд с одного искаженного яростью лица на другое, задержались, встретившись с Рудольфом, и словно исчезли, растворились, скрылись за чужими голосами и спинами, как скрылся и сам шепот.

— Сидеть сложа руки — преступление!

— Бей, бей, бей!!!

Несколько последних спин расступились, пропуская Рудольфа к опрокинутой телефонной будке. Он шагнул вперед и встал возле бритого, который сделал удивленное лицо.

— Господа! — поставленным и натренированным голосом звучно начал Рудольф. — Этот молодой человек спрашивает, чем сейчас занимаются городские власти. Я как их представитель…

Поднявшиеся в ответ на его заявление свист и шум заглушили последние слова.

Эльвира тихо ахнула и зажала рот руками.

Она никогда не принадлежала даже к низшим из власть имущих и потому прекрасно понимала, чего может захотеть в таком случае большинство. Ведь и она порой чувствовала желание кого-то побить…

* * *

Существует множество определений слова «толпа». Его дают и филологи, и психологи, и социологи, и криминологи — кто только ни приложил руку к этому делу. Одно из наиболее приемлемых определений звучит так: ТОЛПА — масса людей, характеризующаяся: 1) отсутствием организованности, 2) наличием неудовлетворенных потребностей, 3) низким культурным уровнем его членов, 4) наличием вожака… Впрочем, последнее условие не обязательно — порой толпа возникает и без оного, чтобы в конце концов такового создать. И еще одно определение толпы, также данное ученым, но слишком далеким от сопричастных к обществоведению наук — изучавшим медицину, — дает представление о том, что «это за зверь». По его мнению, толпа — это некий живой организм, живущий своими инстинктами, отличающимися от инстинктов, а стало быть, и стремлений отдельных особей, в нее входящих. Хорошенький аналог коллективного разума получается… Но и в том, и в другом определении есть общее, и общим оказывается конечный вывод: толпой можно управлять, В первом случае — хотя бы став тем самым вожаком, что пообещает удовлетворить те самые неудовлетворенные потребности, во втором — приручив это странное многоголовое и в то же время глуповатое существо. (Да не умнее ли каждая клетка человеческого организма всего тела в целом? Как знать…)

Таких определений у полковника Хорта в небольшом блокноте набралось около восьмидесяти (компьютеру он не доверял и потому по старинке все важное записывал на бумаге одному ему известным шифром), и в каком бы обличье не предстало перед ним это коллективное существо, или сообщество, или… — да мало ли как его еще обзывали! — к встрече с ним он был готов уже давно. Повергающая иного в ужас, она вызывала у полковника довольную улыбку.

Толпа, ожидавшая его у входа, не была исключением. Даже наоборот — именно она являлась той его толпой, ради которой он, вопреки своей нелюбви к чтению, просиживал свободные часы в библиотеках. Это ее он должен был повести в скором времени, это она должна была стать его силой и залогом успеха.

Полковник Хорт остановился на верхней ступеньке широкой официальной лестницы, позволяя разноцветной журналистской стайке самой подняться ему навстречу.

Со стороны города дул довольно ощутимо свежий ветерок; если бы не короткая стрижка, полковник выглядел бы сейчас еще романтичнее, чем писали о нем газеты, — ему были бы очень к лицу летящие по ветру пряди волос.

— Что сказал президент?

— Будет ли принято чрезвычайное положение?

— Есть ли у нас надежда? Насколько велика угроза на сегодня?

Вперед высунулась плосколобая видеокамера с объективом, отливающим всеми цветами радуги, как мыльный пузырь.

Полковник Хорт сдержанно отмахнулся и строго сдвинул брови.

— Я отвечу на все ваши вопросы, но, скорее всего, не здесь. — Его голос звучал ровно и гладко, ничто не выдавало охватившего его волнения. «Дождался!» — К сожалению, я должен вас разочаровать, как разочаровался и сам в способности нашего правительства принимать действительно решительные меры. Да, его методы были хороши в стабильной ситуации, когда все идет гладко, — теперь же нашему президенту нелегко переключиться к решительным действиям. Это все, что я могу сейчас сказать. Мне остается добавить лишь то, что с этого момента ответ на вопрос «Выживет ли человечество?» зависит от вас. Если вы поддержите меня в том, что кому-то может показаться нарушением закона и конституции, я гарантирую, что зараза будет остановлена. В то же время я подчеркиваю, что наши законы не виноваты в своей нежизненности — они тоже были хороши вчера. Но сегодня у нас — сегодня!..

Толпа ответила дружным ревом.

* * *

— …И потому я считаю самым разумным создать в центре города временное укрепление, оборудованное медпунктом, где мы сможем дождаться помощи извне. Выходы из города сейчас перекрыты, находиться на улицах действительно опасно, как опасен и тот путь, что предлагает этот молодой человек. Если вы послушаетесь его, то сможете уничтожить нескольких носителей вируса, нескольких больных, но не обеспечите себе настоящую безопасность, как в убежище, где каждый будет под контролем остальных, куда необходимо будет снести запасы пищи. — Рудольфу казалось, что он повторяется, да и вообще все выступление оставляло желать лучшего — из-за отсутствия подготовки он выстраивал мысли как попало, произнося первое, пришедшее на ум. — Если начать стрелять в кого попало — а никто, кроме врача, не может сказать наверняка, болен тот или иной человек, я уже молчу о моральной стороне этого дела, — это неминуемо приведет к массе ошибок, которые будут стоить жизни, возможно, и вам самим. Вы все взволнованы, все напуганы. Кто даст гарантию, что ваша рука не нажмет на курок, когда вам только покажется, что человек движется чуть медленнее остальных? Что вы не выстрелите в первую же появившуюся из-за угла фигуру и не будете потом годами мучаться из-за того, что убили невиновного? Не исключено, что и укрепление придется защищать с боем, но сообща мы хотя бы избежим большинства недоразумений. Конечно, я понимаю, — Рудольф бросил взгляд на агитатора, который стоял подбоченившись и нехорошо ухмылялся, — в молодости мы все максималисты, и нам всем порой хочется пострелять. Но большинство собравшихся тут — взрослые люди, способные разумно оценить оба предложения. Так что вы выбираете: укрепление, в котором ваши семьи будут находится под защитой стен и вооруженной охраны, достаточно профессиональной, чтобы не палить куда попало, или охоту ради охоты, больше похожую на примитивную месть?! Я буду ждать разумных людей в здании мэрии — именно оно наилучшим образом подходит для создания укрепления. Все, я сказал.

Рудольф перевел дыхание и почувствовал, что его лоб залит потом. Он был не готов к этой речи, совсем не готов… Да и не слишком ли непозволительно смелой она выглядела? Здание мэрии… Какое он имел право звать туда всех подряд? В конце концов, там можно было отыскать секретные документы, да и вообще приглашение возлагало на него слишком большую ответственность, за которую вышестоящее начальство по голове не погладит…

Рудольф удивленно взглянул на окружающих его людей, на стоявшего рядом бритого парня. Он уже готов был счесть себя сумасшедшим — но сказанного не вернуть, жребий брошен… А возле опрокинутой телефонной будки стояла, подняв вверх большой палец, его новая знакомая: «Молодцом! Так держать!» Эльвира давно уже не была такой искренней.

Толпа шумела, и в ее шуме сложно было прочитать что-либо конкретное. К крику «Бей зомби!» присоединился еще один — «В мэрию!», и они глушили друг друга, превращаясь в бессмысленный набор звуков.

В это самое время в магазине продолжался разговор. Собственно, скорее его следовало назвать монологом: связанный продавец только глупо мычал и корчился на полу.

— Где ружья, сволочь? — прошипел ему на ухо бритоголовый вожак, выдернув на миг изо рта продавца с резко поредевшими зубами скомканный носовой платок: — Ты будешь говорить?.. Мочало, дай-ка сюда сигаретку!

Платок вернулся на место, а к судорожно задергавшемуся лицу стал приближаться тусклый огонек.

— Слушай, шеф, — небрежно сплевывая слова, остановил бритого щуплый парень, лысина которого отливала синевой, — там какой-то кент развыступался, может, выйдешь?

— А пошел он… дай ему в лоб, я занят, — огрызнулся вожак. — Ну так где у нас ключи от сейфа с ружьями?

* * *

Рудольф не сразу сообразил, что произошло, — возле агитатора вырос вдруг какой-то подросток, явно более деликатной комплекции, а затем что-то вспыхнуло, и он понял, что лежит на земле.

Вокруг дрались.

Какое-то женское лицо склонилось над Рудольфом. В первый момент он не узнал Эльвиру.

— А здорово вы! — подмигнула она, помогая подняться. — Посмотрите, сколько у вас нашлось защитников, я даже не ожидала!

Рудольф оглянулся по сторонам. Разобраться, кто был его защитником, а кто — противником, было затруднительно — дрался каждый. Кто умело, кто неумело. Кто-то вопил, кто-то ругался. Короче, царила полная неразбериха.

— Ну что, идем? — спросила-предложила журналистка, довольно ловко отбивая сумочкой чью-то руку.

* * *

Беды — компанейские товарищи или, наоборот, трусливые, поскольку в одиночку ходить не любят. Именно на эту тему рассуждал оператор-химик, передвигаясь между огромными газовыми баллонами, отдаленно напоминающими гигантский лоток с куриными яйцами, к которым зачем-то приделали сверху тоненькие трубочки. Что придет вместе с эпидемией, он не знал и, будучи пессимистом, рисовал себе картины одну мрачнее другой — от атомной бомбы, сброшенной на город в целях скорейшей и полной дезинфекции, до пожирающих все крыс. Последнее было навеяно недавно просмотренным фильмом ужасов.

Размышляя о бедах глобальных и масштабных, он чуть было не пропустил мелкую аварию — где-то в конце коридора предупредительно замигала красная лампочка. Лишь зуммер, сообщающий о том, что утечка газа становится опасной, заставил его поднять взгляд и тут же схватиться за противогаз. Теперь он уже удивился, как не распознал сразу запах и не заметил легкий туман, делающий очертания баллонов расплывчатыми.

Погладив черную, тускло отблескивающую резину, чтобы расправить комок сбившихся под ней волос, он вошел в проход и остановился — там, за поворотом, в месте, на которое указывала лампочка, находился уже соседний участок.

Некоторое время он колебался (никому не хочется делать работу за товарищей-лопухов), но звук зуммера становился все призывнее. Туман сгущался, а к красной лампочке присоединилась еще и желтая — авария принимала масштабы, опасные для всего завода. Добавился к разноцветной иллюминации и второй звук — тревожное «И-и-и… и-и-и… и-и-и…» — вынуждая оператора прибавить ходу.

Противогаз сидел плохо, и сложно было понять, что ему мешает — волосы, ухо, край которого чуть загнулся и теперь терся об резину, или что другое. Химик терпел как мог, но возле самого баллона, с верхушки которого струйкой стекал похожий на сжиженный азот белесый дымок, не выдержал — в щели начал заходить запах. Оператор поднял руки, поправляя противогаз, и в этот миг на его шее сомкнулись руки, одетые в прорезиненные «химические» перчатки… Вскоре измятое тело химика уже скорчилось на полу.

Констриктор начал выпрямляться, но неожиданно зашатался, рванул пятерней собственный ворот и принялся открывать рот, судорожно глотая помутневший от газа воздух. Вместе с хрипом из его рта вырвалась пена, он замахал руками в воздухе, двигаясь быстрее обычного, но еще бессистемнее, и вдруг осел на пол. Нет, это не было началом последней стадии болезни — с баллона все сползала и сползала разбавляющаяся воздухом белесая струйка ненавязчивого яда. Ее уже хватало, чтобы сплошной пеленой спуститься к полу, который тоже словно дымился — газ был тяжелее воздуха и скапливался внизу. Оказавшись в его более концентрированных струях, констриктор, пару раз конвульсивно дернувшись, замер, а белый дым продолжал сгущаться над телами, хороня их в своих изменчивых клубах.

Довольно быстро стелющееся по полу облако заполнило весь цех, начало толстеть, и еще один химический предохранитель сработал, включая белый прожектор над входом, а затем и аварийную сирену. Ремонтная бригада, как ни странно, не спешила отозваться на ее вой. Но странно — для гипотетического наблюдателя, находящегося в заполненном газом цеху; на самом деле у аварийщиков была уважительная причина манкировать своими служебными обязанностями. Даже более чем уважительная — констриктор уже успел посетить дежурку и помочь им отправиться туда, откуда никакая сирена не могла их вернуть.

Где-то через час состоялся телефонный разговор, который любой толстокожий человек признал бы смешным. Впрочем, он и был бы таковым, если бы не трагичность житейского контекста.

— Идиоты! — кричал начальник управления городской службы газа, тряся головой, отчего на его лысине прыгало отражение украшавших стены многочисленных лампочек. — Был же приказ — химические заводы не оставлять, они что там, с ума посходили?! Да под суд их всех, начиная с директора! Что? Констриктор, говорите, побывал? Так проверяли бы лучше своих сотрудников! Ну а мне какое дело, что заболевание в латентном периоде не диагностируется? Теперь полгорода отравиться может, а вторая половина — сгореть! Думать надо было — неужели не придумали бы, как этих гадов выявлять? Халатность это — и все. Такая утечка, такая утечка! Ну где я-то вам людей возьму? Только почему я и за констрикторов отвечать должен, я что — всегда крайний? Не слышу… повторите… Ясно, будет сделано. Будет сделано, говорю! Бригада прибудет на место в течение часа. — Похоже, министр дал отбой. Начальник управления службы газа вытер лысину клетчатым бело-синим платком, с жалобным видом посмотрел на свое отражение в настенном, невесть зачем повешенном зеркале, и сказал, вздыхая: — Сами они констрикторы, обложили меня со всех сторон! А что я могу сделать?!

* * *

Дверной звонок заставил их вздрогнуть. Тихий напрягся, сжимая руки на древке швабры, к которой был привязан утюг, Альбина втянула голову в плечи.

— Открыть? — тоненьким, слабым голоском спросила она.

— Чу-чу-чу… — зашипел на нее Тихий, взмахивая своим импровизированным оружием. — А если там констриктор?

— Но… — неуверенно начала Альбина. Ей хотелось сказать, что констриктор вряд ли стал бы нажимать на кнопку там, где дверь можно было высадить едва ли не одним достаточно сильным ударом, но от волнения никак не могла сформулировать эту простенькую мысль.

— Подождите, — наморщил клоунский лоб Тихий, — я сам взгляну…

Похоже, ему в голову пришла та же мысль, но и он не решался открыть дверь сразу. Осторожно, на цыпочках он подкрался к двери (спортивный костюм Рудольфа болтался на нем свободно, как тряпка) и приник к дверному глазку. Перед ним возникло искаженное выгнутым стеклом мужское лицо; за спиной звонившего стоял кто-то, различимый еще хуже.

— Кто там? — прикусила губу девушка.

«Только бы не Рудольф, — думала она, косясь на брошенную у кресла синюю пижаму, — он не поймет… Но кто это может быть? Ну и положеньице!»

— Не знаю, — приподнял брови Тихий, поворачиваясь к ней. — Посмотрите вы, только осторожно…

Альбина встала, от каждого шага сердце в ее груди екало. Лишь бы не он… Нет, наоборот, лучше он! Разве могла она лишиться его спокойного голоса, излучающего уверенность, его сильных массивных плеч, за которые можно было спрятаться? Как нужен он был ей сейчас — надежный, основательный, неизменный…

— Он! — выдохнула Альбина, отшатываясь от двери и одновременно потянувшись к замку.

— Стойте! — вскрикнул Тихий и тут же прикусил язык, поняв, что протестует против ее готовности открыть дверь не только из осторожности.

«Какое, собственно, я имею право на эту девушку? — спросил он себя, опуская голову к выкрашенному под дерево линолеуму. — Вот уж не думал, что буду ревновать первую встречную к первому встречному же мужчине… Не глупо ли это? Озверел, одичал я там без женского пола, не иначе…»

— Да? — замерла Альбина.

— Это ваш друг? — бросил на нее быстрый взгляд Тихий.

— Да, — не слишком уверенно отозвалась девушка. От нервного напряжения ее руки начали понемногу подрагивать. — Так я открою?

Она доверяла Тихому. Полностью и безоговорочно доверяла. И он это понимал, отчего болезненно поморщился, чувствуя, что будет большой подлостью этим доверием злоупотребить.

— Ладно… Но что, если он заражен? — тоже без особой твердости произнес он.

— Эй, есть кто-нибудь дома? — донесся из-за двери приятный голос, который вполне мог принадлежать актеру или диктору. — Откройте!

— Констрикторы не разговаривают, — не то Тихому, не то себе сказала Альбина, и дверь распахнулась.

— Ты?!

— Привет!

На какое-то мгновение все опасения оставили Альбину; два радостных взгляда встретились, две пары рук рефлекторно потянулись друг другу навстречу… и остановились на полдороги.

Рудольф увидел Тихого.

Альбина заметила журналистку.

Но не только на их лицах возникло вдруг изумление: Тихий вновь поднял брови, а Э. Светлая негромко ахнула.

— Вы?! Боже! — Эльвира отступила на шаг и неожиданно вцепилась Рудольфу в рукав. — Я же была на ваших похоронах!

Все четверо молчали, изучая друг друга.

— Господа, — кашлянул Рудольф. — Может, мы все-таки войдем? На лестнице стоять небезопасно.

— Да, вы правы, — подтвердил Тихий. — Так что вы, госпожа Светлая, говорили о моих похоронах?

При этих словах Альбина испуганно зажала рот руками. Теперь она уже не знала, кто здесь сумасшедший — Тихий, эта незнакомка или она сама.

Рудольф прошел в прихожую, едва ли не силой втаскивая за собой Эльвиру. Альбина этого не заметила — ее внимание было поглощено недавним спасителем.

— Этого не может быть, — зажмурилась и потрясла головой журналистка. Она быстро оправилась от шока, но все равно не могла поверить своим глазам. — Но я же…

— Тише, — жестом остановил ее Тихий. — Так вы, говорите, были на похоронах? Теперь я понимаю, насколько был наивен, надеясь, что за примерное поведение меня могут выпустить! Что ж, дорогая Э. Светлая, у меня будет к вам большая просьба: считайте, что перед вами не я. Не вспоминайте того человека, который, по вашим же словам, умер, — лучше представьте себе, что имеете дело с его двойником… или на худой конец братом-близнецом. Договорились? Если вдуматься, так это не так уж и далеко от истины — того человека и впрямь уже нет, и я первый бросил камень на его могилу, превратившись в Тихого… Теперь меня зовут так.

— Ничего не понимаю, — строгим голосом сказал Рудольф.

— Руди, — Альбина подошла и прижалась к его груди, — только не сердись… Этот человек спас мне жизнь, когда констрикторы напали на больницу… Ему больше некуда было идти, вот я и пригласила его к себе.

— Еще бы! — подтвердил Тихий. — Меня, оказывается, даже успели похоронить… Кстати, — он повернулся к журналистке, — это было почти сразу после того интервью или немного погодя? Да, и еще: я рад видеть вас живой и здоровой…

Эльвира скрипнула зубами, и Альбине удалось это услышать.

— Можно подумать, — отозвалась журналистка, — что вы ставите мне это в упрек. Ведь не я решаю, что можно печатать, а что нет… Тот материал зарубили, как и многие другие мои материалы.

— Я вас ни в чем не упрекаю, вы нормальная, здоровая молодая женщина, и не мне требовать от вас самоубийства, — развел он руками. — Я действительно рад, что вас пощадили.

Возможно, он говорил искренне, но самой Эльвире поверить в это было сложно: ей не составило большого труда догадаться, какова была судьба этого человека. Пусть в общих чертах, без подробностей, но она догадывалась, и от этого ей было еще более стыдно. Обычно в таких случаях Эльвира сердилась и на себя, и на весь мир, и обычно больше всего на тех, кто невольно являлся немым укором ее совести. Сейчас она должна была сердиться на Тихого, но гуляющая вокруг опасность и общее настроение не позволяли ей сделать этого.

И еще ей было стыдно. По-настоящему.

— Да что же мы стоим? — пришла в себя Альбина. — Проходите в комнату. Может, чаю?

Тихий незаметно подмигнул девушке — ему понравилась такая ее реакция.

— Кстати, — проходя в комнату и опускаясь на диван, обратился к Тихому Рудольф, — я вас тоже, кажется, знаю. Помнится, вы выступали на экологической конференции в…

— У-у, хватили! — махнул рукой в его сторону Тихий. — Когда ж это было? — добавил он негромко себе под нос: — И я ли там был?

«Что ж, — скривила губки Альбина, направляясь в кухню за чаем, — вот этого я ожидала меньше всего». Обидно чувствовать себя полной дурой, даже если тебя в любой момент может придушить заразный сумасшедший…

А что еще она могла подумать?

* * *

Они шли по городу — разные и вместе с тем похожие друг на друга. Ядро группы или голову колонны (тут уж как кому больше нравится) составляли молодые парни, но не только вокруг вожака поблескивали выскобленные бритвой черепа — просто уже человека через четыре от заводил их разбавляли новые члены компании, среди которых мелькали порой и лысины возрастные, хотя преобладали нестриженые шевелюры, слегка подкрашенные сединой. Охотничьи ружья, топоры, палки, ледорубы, багры — все, что только можно использовать в качестве оружия, — было представлено в широком ассортименте; пожалуй, фантазии ополчившихся против эпидемии горожан могли бы позавидовать и славившиеся умением превращать все в орудия убийства ниндзя. В другое время сложно было бы вообразить на мирных улочках этого тихого города подобное сборище, но теперь ему никто не удивлялся, разве что наиболее осторожные прохожие норовили заранее убраться с его пути во избежание случайных недоразумений.

Донесшийся из одного из домов крик заставил шествие приостановить движение. Бритый вожак поднял руку. Наступила тишина. Крик повторился.

— Здесь, — коротко проговорил бритый.

Что бы ни творилось вокруг и какие бы стихийные или прочие бедствия ни терзали народ, всегда найдутся несколько человек, которые и под извергающимся вулканом умудрятся устроить пикничок, игнорируя потоки лавы. Нашлась такая компания и здесь. Эпидемия, война ли — влюбленным все равно; раз свадьба назначена, раз приглашены гости, заказан зал и расставлены по столам блюда — чего же еще желать от жизни, зачем нарушать естественный ход? Авось мимо пройдет беда, авось пронесет…

И пенилось в бокалах шампанское, и пестрели на выгнутых буквой П столах закуски, золотились жареные гуси, пряталась в зелени рыба, темнели винные бутылки, ожидая своего часа… Грех пропадать такому добру: и полон был зал, и песни пели, и визжали от радости… А невеста-то как хороша — ну просто Венера, выходящая из пены кружев: нежное личико, светлые локоны с золотой искоркой, глаза — синие блюдца! Кричали «горько», целовались по полчаса — да что говорить, счастлив тот, кто влюблен.

Но не эту полную жизни картину застал бритоголовый разведчик, первым поднявшийся в разукрашенный воздушными шарами и цветами зал. Когда он вошел, часть стульев валялись на полу, опрокинутые в спешке; полупьяные гости метались по залу, орали, вопили что-то отнюдь не радостное, а у почетного места происходило что-то непонятное: златокудрая Венера обнимала нежными ручками шею свидетеля, а тот хрипел, пуская кровавые пузыри… Изящно очерченная верхняя губка невесты чуть приподнялась, лицо ее не выглядело полностью бессмысленным, как у большинства констрикторов, — скорее, она казалась просто сильно сосредоточенной на каком-то своем очень важном деле. Изредка ее длинные ресницы слегка вздрагивали от прилагаемых усилий — девушке нечасто приходилось так трудиться.

— Милая моя, что с тобой? — лепетал жених с едва наметившимися усиками; он выглядел испуганным ребенком: — Опомнись, солнышко…

«Солнышко» его не слышало — хрупкие пальчики с аккуратненькими ноготками все сильнее впивались в выгнувшуюся шею.

Никто не заметил в общей суете, как «разведчик» сунул в рот два пальца и издал резкий протяжный свист. Тотчас лестница задрожала от топота десятков ног, и, срывая двери с петель, в зал ворвалась разношерстная толпа.

— Десятый, — отметил на ходу бритый вожак. — Вперед, ребята!

— Стойте, да что вы делаете? — вскричал ломким и не по-мужски высоким голосом жениха, когда толпа окружила невесту.

В воздухе замелькали багры и ломики — патроны берегли для менее удобных случаев.

— Ты что-то вякнул, недоносок? — развернулся в его сторону бритый вожак. — Сгинь, слякоть!

Глаза его налились кровью, на обхвативших ружье руках вздулись синеватые шнуры вен. Что-то звериное, дикое проглядывало в его облике, и юный жених, почти подросток, замер под его взглядом от неожиданного страха — до сих пор жизнь не ставила его перед необходимостью бороться. Заметив его испуг, вожак оскалился, но тут раздался женский крик. Нет, его испустила не невеста (хотя описание симптомов заболевания упорно забывало отметить данный факт, никто не слышал голоса констрикторов: они молча убивали и молча умирали сами), скорее всего, вскрикнул кто-то из гостей, но так или иначе, а жених вздрогнул, сжал губы в ниточку и с несвойственной для себя дерзостью уставился на вожака.

— Вы не сделаете этого! — заявил он, подергивая плечами.

— Что? — поразился бритый заводила. — Мне послышалось или как?

Глаза жениха-мальчишки расширились, сердце сжалось от ужаса, но рот его вновь открылся.

— Вы не имеете права ее трогать, она больной человек! — восхищаясь собственной смелостью и одновременно пугаясь ее, выпалил он.

Вожак взмахом руки подозвал из толпы здоровенного амбала, перед которым пасовали даже его собственные, отнюдь не хилые мускулы. К этим выдающимся мускулам прилагалась туповатая рожа со свиными глазками и выпяченной челюстью.

— А? — спросил качок.

— Вмажь ему, — бросил вожак, показывая в оскале зубы жениху.

Первый же удар смел мальчишку под стол.

— Бей зомби! — потрясая в воздухе кулаками, выскочил из толпы взлохмаченный человек, годящийся бритым в отцы.

— Бей!

— Дави суку!

— Так им!

Оглушенные этими воплями, жених-мальчишка закрыл уши и попробовал привстать. В голове невыносимо шумело, по лицу текло что-то липкое… Неожиданно вспыхнувшая в висках боль заставила его вскрикнуть и застонать, привлекая к себе внимание стоящего рядом врага.

Бритый вожак наклонился, снова выпрямился и, прицелившись, двинул жениха в нос носком тяжелого, подкованного железом ботинка.

— Кончайте, ребята, — распорядился он, и толпа схлынула, оставляя на месте избиения бесформенный комок, в котором сложно было узнать женское тело. — Уходим.

Зал опустел быстро, лишь одна живая душа — да и та еле держащаяся в теле — осталась здесь. Жених вытер рукавом стального цвета текущую из разбитого носа кровь, всхлипнул, пополз на четвереньках (боль мешала ему подняться на ноги) и вдруг с воем встал на колени перед истерзанными останками подруги.

— Милая, что с тобой сделали…

* * *

…А по всем телеканалам транслировали пресс-конференцию, и экран то и дело заполняло мужественное лицо с удивительно холодным взглядом. И пусть передача не передавала излучаемую Хортом подчиняющую других энергию, но зато в его распоряжении оставались знания и слова, и ими он пользовался вовсю.

— Вопрос к полковнику, — приподнялся с места бородатый журналист. Кроме Хорта, за длинным столом, уставленным через каждые полметра графинами с водой, восседал еще и министр здравоохранения, но он играл роль скорее декоративную: вопросов ему почти не задавали, да и те, что ему адресовались, носили в основном характер чисто медицинский, типа «Как распознать больного констрикторизмом?» или «Известны ли пути заражения?».

— Так вот что я хотел спросить. Всем известно, что констрикторизм — это болезнь. Значит, вы требуете истребления или — будем называть вещи своими именами — убийства больных людей. А как же быть с таким понятием, как «гуманизм»?

Глаза полковника на миг оживились. Это был вопрос, к которому он приготовился заранее. Ему уже приходилось отвечать на него президенту и другим людям калибром помельче, о встречах с которыми можно и не упоминать, и Хорт знал, что окажется на высоте. В конце концов, гуманизм тоже приедается, считал он, и человеческая натура начинает требовать свое…

— Наши законы слишком часто проявляют гуманизм не к месту и не в меру.

Эти и подобные слова полковник не раз слышал то в транспорте, то просто на улице, но его целью было не блеснуть оригинальностью. Хорт предпочитал руководствоваться принципом: «Если хочешь, чтобы тебя поняли, — говори на языке слушателя, если хочешь, чтобы и он захотел тебя понять, — говори о том, что он считает своим открытием».

— Да и можно ли назвать гуманизмом то, например, что маньяка-убийцу, на чьей совести не одна человеческая жизнь, не расстреливают, а признают невменяемым и помещают в комфортабельные больничные условия, где он жиреет за ваш счет, а однажды, если врачу примерещилось улучшение, выходит на свободу, чтобы снова начать убивать?

Этот пример тоже был не новым, но Хорт не собирался открывать Америку. Наоборот, он верил: чем избитее, примитивнее будут его аргументы, чем большему количеству людей могут они прийти в голову и без его помощи, значит, тем больше сторонников найдет он, тем больше у него шансов на успех.

— Получается, к нему у нас отношение гуманное. А к его жертвам? Смогли бы вы простить ему, если бы пострадала ваша жена или дочь? Нет? Так почему же вы равнодушны к чужим женам и дочерям? Лично я предпочитаю в первую очередь думать об их безопасности, а не жалеть убийц. Время требует от нас выбора: эпидемия ширится, а констрикторы убивают. Убивают вдвойне: тем, что душат тех, кто окажется рядом, и тем, что заражают всех вокруг себя, плодя все новых и новых убийц. К тому же они и так обречены, их болезнь заканчивается смертью. Я предлагаю всего лишь ускорить естественный ход событий, помочь им уйти в мир иной прежде, чем они натворят новых бед. Спасать нужно тех, кого можно спасти. Такой ответ вас удовлетворит?

— Вопрос к министру здравоохранения. Правда ли, что лекарство против констрикторизма еще не найдено?

Министр отвечал мягким, едва ли не воркующим голосом, но почему-то используемые им стандартные формулировки (но стандартные — для совсем других кругов) производили на зрительскую аудиторию не лучшее впечатление.

— В данный момент нам выделено около миллиона государственной дотации. К исследованиям привлечены лучшие специалисты, в том числе и зарубежные. И я должен отметить, что эпидемию в настоящий момент удалось локализовать в пределах одной области…

Улучив удобный момент, полковник жестом подозвал к себе оператора и неожиданно вклинился в разговор.

— Знакомые речи? — поинтересовался он, глядя в объектив. — То же самое мы слышали, когда каждый третий житель нашей страны умирал от СПИДа! Теперь история повторяется. Все даже хуже: больные СПИДом хотя бы не душили здоровых людей. Это во-первых. Во-вторых, по поводу локализации очага эпидемии — это отнюдь не факт. У меня есть доказательства десятков случаев, когда расставленные Министерством здравоохранения посты в компании с представителями дорожной полиции выпускали людей из карантинной зоны за деньги. Все желающие могут ознакомиться с видеозаписями. — Разумеется, о том, какая комбинация была разыграна, чтобы эти записи получить, Хорт никому сообщать не собирался, хотя похвастаться здесь было чем; одна только организация «помех на линии» чего стоила, лучшие хакеры помогли! — В-третьих, а как вообще господин министр представляет себе лечение констриктора, которого невозможно связать даже пятерым, не то что в одиночку? Но, допустим, он предусмотрел и это… Тогда остается четвертое и самое главное возражение: знают ли господа слушатели и зрители о том, что господин министр, а также упомянутые им специалисты и в глаза не видели ни одного больного констрикторизмом?! Кого же и как они могут лечить? Господин министр, ответьте: найден ли вирус, вызывающий эту болезнь?

— Нет, но…

— Комментарии излишни, не так ли?

— В данный момент, — заученно заворковал министр, — разрабатываются методы защиты медицинских работников при контакте с больными констрикторизмом. Когда средства защиты пройдут предварительные испытания, мы доставим в лабораторию группу больных, на которой будут опробоваться создаваемые нами лекарственные препараты.

— Но на сегодня реальных пациентов у вас нет, не так ли? — прищурился полковник.

— Они появятся в ближайшем будущем, — не сдавался его оппонент. Никогда еще во время пресс-конференций ему не приходилось отбивать «атаку с тыла», обычно огонь вопросов велся из зала, и уже сам этот факт сильно сбивал министра с толку.

— Итак, все сказано, господа, — обратился к журналистам полковник Хорт. — Исследования ведутся… Нет, я не возражаю против них — пусть себе тратят эти полтора миллиона, лишь бы это не мешало мне защитить вас. Если эти люди успеют вылечить хотя бы нескольких констрикторов, я первый поклонюсь им, но если не принять мер более решительных и действенных, наша общая альтернатива такова: или быть задушенным, или самому задушить пару соседей, а затем сдохнуть под забором. Выбирайте, господа!

После этого заявления в зале ненадолго воцарилась тишина, затем с места поднялся долговязый молодой человек в яркой пестрой куртке.

— Вопрос к полковнику. Значит ли это, что ваш план сводится только к физическому уничтожению носителей болезни?

Глаза полковника вновь на миг оживились — этот вопрос тоже был «хорошим». Если бы у него была возможность купить несколько «подсадок», то ничего более удачного не смог бы придумать и он сам.

— Вовсе нет, — отчетливо выговаривая каждое слово, возразил он. — Это лишь незначительная часть разработанного нами комплекса защитных мероприятий, и только ее дискуссионность заставила вас, господа, отвлечься от плана в целом. Итак, в целом план выглядит так. Первое: полная изоляция эпидемиологически опасной зоны. Не посты на дорогах, которые кого угодно пропускают к вам за взятки, а настоящее плотное оцепление силами армии. Для того чтобы эта мера сработала, требуется разрешить применение оружия для пресечения попыток выхода за пределы контролируемой зоны. Второе: организация эвакуации. Я против того, чтобы жители охваченного эпидемией города оставались без защиты. Выпустить их без контроля мы тоже не можем, так что все эвакуируемые лица будут помещаться в охраняемые карантинные станции под наблюдение врачей и военных. Они будут проживать там, покуда не пройдет так называемый латентный период заболевания — момент с начала заражения до появления первых симптомов. Тот, кто выдержит проверку, будет отпущен под наблюдение более мягкое, а затем и вовсе от него избавится. Кроме того, необходимо принять ряд мер по поддержанию порядка в самом городе, что сейчас все попросту упустили из виду. И главное, о чем мы не должны забывать ни на миг: мы спасители, а не каратели…

* * *

— Толковый мужик, — кивнула в сторону монитора Эльвира. За короткое время она успела продымить всю комнату; от густого сигаретного дыма Ала то и дело кашляла, но сделать гостье замечание так и не решилась. — Он прав на все сто! Помогать надо живым.

— Фашизм, — негромко проговорил Тихий, поигрывая пальцами на рукоятке швабры.

— Что вы сказали? — повернулся к нему Рудольф.

— Ничего. Вам послышалось. — На его лице возникла клоунская усмешка.

— И мне тоже? — поглядела на Тихого Альбина, и под ее взглядом он усмехнулся еще шире.

— Я оговорился, — ответил он. — Это не то слово. Просто случайная ассоциация. Уничтожение одних ради блага других… истинного или надуманного блага. Этого в истории было достаточно, вот я и вспомнил один из самых ярких аналогов.

— Так вы считаете, что Хорт не прав? — Эльвира погасила недокуренную сигарету. — Почему? Поверьте, мне интересно ваше мнение.

— Мне тоже. — Рудольф устроился в кресле поудобнее. Присутствие Тихого — кем же он был? Химиком? Экологом? Так или иначе, но каким-то ученым… — в квартире Альбины раздражало его, но он старался этого не показывать. — Даже если оно всего лишь личное.

— Ну, не скажите, — вставила Эльвира, прежде чем Тихий успел открыть рот. — Когда спрашиваешь пророка, можно ли считать его мнение только личным?

— Ого! — приоткрыла рот Альбина.

— Она шутит, — указал на журналистку Тихий.

— Не скромничайте! — Эльвира не собиралась отступать. — Господа, знаете ли вы, что перед вами человек, предсказавший возникновение констрикторизма около пяти лет назад?

— Что? — Альбина вскочила с места.

Мысли вихрем вертелись в ее голове: «Он — пророк? Настоящий, а не человек, возомнивший себя пророком? Уж не за это ли его заперли в сумасшедшем доме — до тех пор, пока его предсказания не начали сбываться? Настоящие душевнобольные часто верят в свои сверхъестественные способности — неудивительно, если их фоне истинного пророка тоже примут за психа. Но почему же он сейчас не признается? Боится, что его вернут обратно? И какое отношение ко всему этому имеют похороны… Или… — От этой мысли брови девушки поползли вверх. — Он и в самом деле умер и теперь воскрес? Если он действительно…»

Она была готова поверить во что угодно.

— Это серьезно? — усомнился Рудольф. У него ни Эльвира, ни «этот тип», как он называл про себя Тихого, особого доверия не вызывали.

— Ладно, — нехотя согласился тот, — объясняю: я говорил о том, что мы в любой момент можем столкнуться с новой страшной болезнью. О констрикторизме я не упоминал, поскольку вовсе не пророк, — его усмешка явно была адресована журналистке, — а ход моих рассуждений в общих чертах таков. После того как наша республика в свое время пыталась преодолеть экономический кризис, позволяя за большие деньги зарывать на своей территории радиоактивные отходы… Надеюсь, вам известен такой факт? Нет? Ну ладно, это было — вот и все, что стоит помнить для лучшего понимания моей идеи… Так вот, из-за того, что у нас появилась эта радиоактивная дрянь, естественно предположить, что она вызовет волну мутаций. Но поскольку мутации крупных живых организмов или летальны, или, даже в самом худшем случае, могут создать разве что монстра-одиночку, подходящего только для фильмов ужасов, но вовсе не такого уж страшного в реальности (крупных одиночных тварей несложно уничтожить), по-настоящему опасаться стоило мутантов совсем иного рода — вирусов, бактерий, грибков и так далее. Короче, тех, что видны только под микроскопом, но вред причинять умеют. Вторым шагом в моих размышлениях было то, что у болезнетворных микроорганизмов уже давно отметили одну любопытную особенность: под воздействием мутагенов, в первую очередь радиоактивного излучения, они крайне редко создают принципиально новые виды, зато было немало случаев, когда они превращались в возбудителей уже известных болезней. — Вначале Тихий говорил нехотя, но вскоре распалился и преобразился прямо на глазах: исчезли его смешные ужимки, глаза заблестели и от азарта, и от уверенности в своей правоте. — При этом, например, вирус гриппа может превратиться в возбудителя вирусного гепатита с вероятностью в сто раз большей, чем в вирус СПИДа, и в миллионной — в какой-то вирус, еще не известный. То же самое и с бактериями — холерный вибрион может при достаточно долгом воздействии ионизирующего излучения мутировать в бледную спирохету, может даже однажды стать кокком или палочкой из другой систематической группы, но почти наверняка вызываемая им болезнь будет уже зафиксирована во врачебных справочниках. Это не чудо — наоборот, все объясняется довольно просто. Размеры бактерий, а тем более вирусов, ничтожно малы, воздействию мутагенов они подвергались сравнительно чаще, чем все остальные живые организмы, хотя бы из-за тех же размеров и отсутствия таких механизмов защиты, как дублирование генного материала и так далее… Плюс к этому, их жизнь коротка, и если исчислять возраст видов количеством смен поколений — они старше нас в триллионы раз. С другой стороны, отличия одной бактерии от другой обычно не так заметны, как отличия многоклеточных, хотя это уж как посмотреть… Ладно, последний фактор отбросим как спорный, но и первых уже достаточно, чтобы прийти к определенному выводу: в мире микроорганизмов набор вариантов практически исчерпан. Во всяком случае, основных вариантов. Но я подумал, что какие-то редкие болезни могли быть описаны не только в медицинских справочниках, но и в старых сказках и легендах. И тогда я вспомнил зомби — не тех управляемых болванчиков, что создаются с помощью гипноза и химии, а тех, которых описывали как живых мертвецов. Если отбросить чистую мистику, это описание можно истолковать так: это люди, лишенные личности, но еще способные на активные действия. Они агрессивны, убивают других и способны делать их похожими на себя — последнее свойство характерно именно для инфекционных больных. То же самое разные оборотни, вампиры и прочие… Вирус, от которого у человека в качестве побочного симптома растет шерсть… Может быть такое? Почему нет? А то, что выделяемые микроорганизмами побочные химические вещества могут оказывать влияние на поведение, доказано давным-давно. Вот и почти все мое пророчество, — развел руками Тихий и обратился к журналистке едва ли не с укоризной: — Как видите, никакой мистики. Я же вам объяснял…

— Да, для неспециалиста и на слух это понять нелегко, — отметил Рудольф, — но я рад, что ваша идея звучит почти научно. Или научно, простите…

— Руди, может, хватит? — Альбина скривилась. Она не ожидала от друга такой бестактности.

— А что вы говорили по поводу военных разработок? — напомнила Эльвира.

— А вот это была моя ошибка: упоминать о таких вещах, не имея железных доказательств, — признался Тихий. — И хорошего человека зря подставил, и сам влетел…

— О чем вы? — насторожился Рудольф.

— Да так, ничего особенного… — На лицо Тихого на миг вернулась маска клоуна, но тут же опять исчезла. — А если кроме шуток… Пока я рассуждал об «инфекционных зомби», от меня официальные научные круги просто отмахивались. Но после нескольких публикаций в сети ко мне однажды обратился бывший однокурсник. Не друг, не приятель — шапочный знакомый, нас на потоке много было, я его даже не сразу вспомнил… Неважно! Главное, он сообщил, что у него есть уникальная информация на данную тему… Мы с ним встретились. Оказалось, он работал в секретной военной микробиологической лаборатории, которых, если верить официальным источникам, якобы не существует с конца двадцатого века. И в этой самой несуществующей лаборатории, если верить его словам, велись работы над созданием вируса, вызывающего заболевание, очень похожее на то, как я представлял себе «инфекционный зомбизм» — с жаждой убийства и всем прочим… И вакцина к нему вроде как прилагалась. Но ни документов, ни даже снимков каких-нибудь у моего бывшего однокурсника не было. Только голые слова. Но я почему-то сразу ему полностью и безоговорочно поверил, а потом имел неосторожность упомянуть в статье, что у военных есть такая вот любопытная штучка… На следующий день ко мне подошел приятный молодой человек с лицом интеллигента и фигурой спортсмена, сказал, почти как этот мой однокурсник, что у него тоже есть кое-какие данные по поводу «вируса зомби», и предложил обсудить тему за обедом в ресторане. Я согласился… Помню, как мы с ним за знакомство по рюмочке винца выпили, а что было дальше… В общем, очнулся я уже в психушке, где мне в течение трех лет упорно пытались доказать, что я — не я, что я никакой не ученый, а разнорабочий, что у меня другие имя и фамилия, а все, что я помню о себе, — просто бред. Если честно, временами я и сам был недалек от того, чтобы им поверить, но, слава богу, сообразил, что с докторами лучше во всем соглашаться, — благодаря этому мне хотя бы перестали давать сильнодействующие лекарства, так что, надеюсь, полным психом я все-таки не стал. Иначе мне придется сейчас спросить госпожу Светлую, не является ли она моей галлюцинацией, ведь, если верить докторам, она тоже — часть выдуманного мною мира… Вот и вся моя история. Что поделать, я сам предпочел бы оказаться мистиком-предсказателем — это занятие более благодарное… Во всяком случае, их заживо не хоронят.

— А я думаю о Канне, — задумчиво произнесла Э. Светлая.

Эта ее мысль потом долгое время служила доказательством сторонников версии, по которой профессор был все же убит. «М. за предсказание эпидемии объявили сумасшедшим и исключили из жизни, — записала она в своей книжечке. — А К.?»

— О Канне? — Тихий отложил в сторону швабру. — Что с ним случилось?

— Он тоже в некотором роде предвосхитил сегодняшние события. — Почему-то, говоря это, Эльвира предпочла смотреть в окно. — И погиб. Авария…

— Бог мой! — Кулаки Тихого рефлекторно сжались, улыбка пропала. — Похоже, мне действительно повезло…

— Послушайте, о чем это вы? — раздраженно перебил их Рудольф. Только сейчас до него дошло, о чем идет речь, и чиновничья часть его души взбунтовалась. — Оглянитесь вокруг — до обсуждения ли прошлого сейчас?! Мы собираемся строить укрепление, переоборудовать для этого здание мэрии. Работы много, хватит на всех. Предлагаю немножко подкрепиться — и за дело!

— Ты в своем репертуаре, — вздохнула Альбина. — Организатор…

* * *

Хорт не знал лишь одного: когда они успели нарисовать его портрет? Огромное белое полотнище с его лицом поднялось над толпой, закрывая собой более мелкие транспаранты с лозунгами (часть из них была заранее заготовлена по его приказу, но большинство были плодом самодеятельности его новоявленных поклонников).

Толпа шла к зданию правительства.

Туда же двигалось несколько автомобилей.

— Надо что-то срочно предпринимать, — посоветовал начальник охраны президенту, — не то они разнесут все… Предлагаю вызвать войска.

— Да, я согласен, — растерянно пробормотал президент. У него болел живот — так его организм всегда реагировал на нервное перенапряжение.

— Войска вызывать не надо, — неожиданно шагнул от двери ему навстречу майор спецназа. Да, самый заурядный и никому не известный майор, одетый в неуместный в официальной обстановке бронежилет. — Войска уже тут. Через несколько минут будет полный порядок… Только распишитесь вот здесь.

Сквозь дверной проем было видно, что коридор быстро заполняется вооруженными людьми в масках.

Президент взял протянутый лист и ручку и уставился на бумагу.

— Ну, слава богу, — проговорил начальник охраны, глядя, как за окном виснут на ограде десятки, нет, сотни человеческих тел, — их было слишком много, чтобы пропустить по ней ток…

— Что это?! — вскричал президент, отшатываясь.

— Указ о том, что вы передаете полномочия господину Хорту, — бесстрастно объяснил майор, возвращая президенту отброшенный лист.

На главу государства и начальника его охраны уставились дула автоматов.

В это время, с точностью едва ли не до секунды, и в том же здании, и в помещениях Генерального штаба и ряда министерств разыгрались похожие сцены.

Наверное, это был единственный военный переворот в истории, который встретили на «ура» совершенно искренне…

* * *

Остаток дня они провели за работой столь рутинной, что даже кошмар решил не вмешиваться в ее монотонный ход. Альбина перебирала доставленные из дома медикаменты, Тихий, как и большинство горожан, влился в строительную группу, изредка помогая на кухне, когда отвыкшие от физического труда руки и ноги начинали бунтовать. Рудольф так увлекся общим руководством, что, казалось, полностью забыл обо всех и вся. Он находился сразу на десяти участках — и нигде; во всяком случае, за весь вечер, незаметно превратившийся в ночь, а затем и в утро, одни видели его сотни раз, а другие безуспешно искали часами. Не видела Рудольфа и Альбина, но ей было не до того.

Работа, работа, работа…

В десяти километрах от города тоже работали: у обочин, а кое-где и просто на бездорожье, тормозили грузовики с военными номерами. Солдаты в респираторах и противогазах выгружали огромные деревянные катушки, в землю вбивались колья, и колючая проволока паутиной повисала между ними.

К обороне от констрикторов готовилось возводимое в центре города укрепление.

К обороне от констрикторов готовился окружающий город мир.

На куске пространства между кирпичной стеной укрепления и колючей проволокой, кольцом опоясавшей город, жизнь тем временем шла своим чередом. Грустная жизнь. Страшная…

* * *

Вокруг дома росли розы. Они заполняли весь палисадник и уходили дальше, в сад. Внимательный взгляд сразу мог заметить, что их кусты шли не сплошным массивом — посадка была разбита на мелкие клумбочки, и розы на каждой имели свою окраску: чувствовалась рука любителя поиграть в выведение новых сортов. Интересен был и сам дом, отделкой похожий на игрушечный: яркие разноцветные полосы и резьба щедро украшали его фасад.

К дому по узкой асфальтовой тропке медленно «плыли» двое — Вороной и его напарник. Добыча обещала быть богатой: не каждый мог позволить себе строить такие вот очаровательные домишки и тем более — платить садовнику-профессионалу за эксперименты с розами. Сигнализация, оплетавшая не только калитку, но и бордюр, только лишний раз подтверждала это предположение, но сейчас она «трудилась» впустую — ее послание некому было принять…

Напарник Вороного захихикал и нырнул в выбитую дверь. Вороной последовал за ним.

В глубине будки, также экзотически разукрашенной в народном стиле, заворчала собака, но высунуть нос не решилась. Уже второй день она оставалась голодной, никто из хозяев и близко к ней не подходил, отчего боевой дух собаки поубавился, сменившись тоской. Лаять на грабителей ей совсем не хотелось.

Вороной подошел к небольшому трюмо, на котором стоял добрый десяток шкатулочек для украшений. Взяв одну в руки и встряхнув, он убедился, что ее содержимое хозяева не потрудились захватить с собой. Пусть чисто золотых вещиц у зеркала было немного, ни одну из них нельзя было причислить к дешевке.

— Давай сумку, — приказал он напарнику.

Тот не отозвался.

— Ты что, оглох? — с недовольным видом повернулся к нему Вороной.

Второй жулик тупо смотрел сквозь приятеля, а его руки со скрюченными пальцами вытянулись вперед…

— Бросай дурить, — раздраженно буркнул Вороной. — Не смешно.

Руки напарника медленно потянулись к его горлу.

— Ты, скотина! Я сказал: прекрати! Ах ты сво…

Он не договорил.

Через несколько минут констриктор — уже настоящий — разжал покрывшиеся красным руки, а тело незадачливого, хотя и изобретательного грабителя повалилось на трюмо, рассыпая по полу драгоценные безделушки, ставшие никому не нужными. У констриктора — свои интересы…

* * *

Однажды возникнув, ненависть может жить годами. У ее истока порой может лежать сущая мелочь, но помнит ли широкая река о том родничке, что служит ее началом? Ненависть возникает и живет, питая сама себя, сжирая своих носителей, иногда обжигая всех вокруг…

Этот человек — вряд ли он заслуживает того, чтобы упомянуть его имя, — ненавидел соседа из-за какой-то мелкой размолвки: то ли кто-то из них перекинул камень через соседский забор, то ли собака облаяла не вовремя и не того, кого надо, то ли глупая курица нарушила границу между участками… Он и сам вряд ли вспомнил бы сейчас, что превратило двух друзей в заклятых врагов. Но это произошло, и ненависть тихо тлела, годами дожидаясь своего часа.

Теперь этот час настал, и человек — обыкновенный пригородный житель, нечто среднее между селянином и горожанином, целыми днями копающийся в огороде, привыкший жить своим трудом, короче, добропорядочный и полезный для общества заурядный гражданин — достал ружье. Достал, довольно ухмыляясь и нежно поглаживая покрытую лаком деревянную поверхность.

Час мести — сладкий час…

В углу жалась к стене его жена — бледная, растрепанная женщина неопределенного возраста.

— Не ходи, милый… не надо… — шептала она, кусая тонкие синеватые губы.

— Сказано — пойду, — снисходительно поглядывал на нее хозяин дома. — Ты чего, передач не слушала? Бить их надо!

— Да чего ж тебе неймется, — продолжала сокрушаться она. — Неровен час придушат…

— Брось, нас так просто не возьмешь, — похлопал он себя по бычьей шее сочного розового цвета.

Жена мелко затрясла головой — она знала, что если будет настаивать на своем, то дождется в лучшем случае того, что он стукнет ручищей по столу, рявкнет и все равно уйдет, а в худшем — под кулак не деревянный стол попадет…

— Только ты это… поосторожнее, — запричитала она, испуганно косясь на дверь, за которой гуляла смерть.

— Брось, старуха, — добродушно пробурчал он, поднимаясь и грузно шагая в сторону выхода.

Когда широкая спина скрылась за дверью, женщина не выдержала, бросилась вдогонку и замерла на пороге: муж направлялся между грядками в сторону соседского забора.

— Куда ты? — испуганно окликнула она.

— Молчи, мне виднее! — огрызнулся он на ходу.

Ноги несли его прямо к небольшой деревянной кабинке соседского туалета, в котором на его глазах укрылась ненавистная спина.

На какую-то секунду он приник ухом к деревянной стенке, вклинившейся в доски забора, и скривился, а затем изо всех сил долбанул в стенку кулаком. Сосед вскрикнул и буквально вылетел из туалета, придерживая штаны.

Мститель хмыкнул, хрюкнул и поднял ружье…

Женщина на пороге дома закрыла рот руками, чтобы не закричать, и отпрянула назад, ударившись при звуке выстрела об дверную ручку спиной.

Сосед-вражина взмахнул руками в воздухе и уткнулся носом в картофельную ботву.

— А ты че пялисси? — повернулся к жене удовлетворенный убийца. — А ну марш домой!.. Так этому гаденышу и надо…

— Ты с ума сошел, — чуть слышно выдавила из себя женщина, но муж услышал и грозно насупился.

— Ты что-то сказала, дура? Да я весь… всю жизнь мечтал об этом дне!

— А если посадят? — Она схватилась рукой за косяк и втянула голову в плечи, ожидая оплеухи.

Муж замахнулся, но увидел ее затравленный взгляд и опустил уже занесенную для удара руку.

Сегодня он был победителем, а значит — имел право прощать.

— Ха, посадят, — пророкотал он зычным баском. — А фиг тебе! Сейчас закон вышел, что констрикторов этих любой имеет право бить. А что он «поплыл» — ты свидетель. Усекла? А нет, так смотри, я тебе голову-то мигом могу отвертеть… иди потом, доказывай, кто да что!

* * *

Утро встретило компанию бритоголового нежным туманом. Ночевали они в парке, разбив небольшой, по очереди охраняемый лагерь. Мелкая речушка да пара почти условных еще более мелких каналов отделяли парк от пригорода, куда «охотники за зомби» и направлялись. Там среди низкорослых домишек расположился скучный серый забор химического завода. Туман возле него казался особо густым.

В домах было тихо — заглядывать туда не стали, а вот забор и заводские корпуса за ним привлекли внимание вожака всерьез.

— Эй, Селедка, — ткнул он локтем одного из толпящихся за спиной «шестерок», — ну-ка проверь!

Названный Селедкой парень живо нырнул в ворота, держа наготове ружье. Некоторое время все молча ждали, потом покрытая рыжеватым пушком голова вновь возникла в воротах.

— Есть. Целая толпа, — с готовностью сообщил разведчик.

— Вперед!

На этот раз «Бей зомбей!» не кричали: было раннее утро, и охотники не успели войти в раж, кроме того, лозунг порядком поднадоел им еще за вчерашний день.

Шли хмуро и деловито, как на тяжелую, неблагодарную работу. Констрикторов удалось обнаружить не сразу: те почему-то собрались в кучу и странно копошились на одном месте — видно, надышались чего не надо, хотя и надели противогазы…

Ремонтная бригада работала неторопливо — разгерметизация в баллонах наступала быстро, и, оставшись без контроля, едва ли не каждый второй дал течь. Так что возни хватало. Кроме того, любой, хоть раз надевавший полный костюм химической защиты, знает, какими неловкими становятся в подобном одеянии руки и как быстро ноги наливаются тяжестью, не говоря уже об «удобствах» противогаза. Там, где обычный человек затратил бы на дело минут пять, аварийщикам приходилось корпеть около получаса. Но все же работа шла: баллоны отключались от компрессоров, а распаявшиеся под давлением стыки заливались быстро твердеющей пластмассой.

Никто из ремонтников не понял, что означает появление вооруженной чем попало толпы, даже выставленный «часовой», чьим делом было предупредить о возможном появлении констрикторов — эти больные почему-то не слишком рвались на завод, быть может, инстинктивно чувствуя свою особую подверженность действию ядовитого газа, — не знал, как отреагировать, когда мимо него на скорости отнюдь не констрикторской промчалось несколько человек с ружьями, топорами и различными экзотическими видами оружия самозащиты.

Главного техника сбили с ног ударом приклада — маска противогаза заглушила его крик, позволяя неожиданным агрессорам так же тихо и незаметно для основной группы убить еще нескольких ремонтников; затем жертвы запаниковали, засуетились и довольно быстро начали оказывать сопротивление. Против багров и ледорубов в ход пошли ремонтные инструменты — но не людям в костюмах химической защиты тягаться в скорости с легко одетыми «охотниками за зомби»! Тех, кто пытался спастись бегством, догоняли пули. Они пробивали тела насквозь, врезались в баллоны, и воздух белел все сильнее. Ноги скользили по липкому от крови полу, вскоре стрелять стало невозможно — из-за дыма лица с трудом можно было различить в двух шагах. Кто-то падал, поскользнувшись, кто-то начинал кашлять и тоже падал. Вставали не все. Иной раз под ноги охотникам, сбившимся в группку тесную и явно более мелкую, чем вначале, попадались человеческие конечности.

Наконец, кое-как откашлявшись, вожак приказал уходить. Голос его звучал тускло и хрипло. Пока искали выход, ряды охотников продолжали редеть — если в помещение завода вошло около полусотни человек, то вместе с клубящимся облаком газа на улицу, кашляя и задыхаясь, вышло меньше двадцати. А туман на улице продолжал сгущаться, и никому не было дела до того, действительно ли это туман… А то, что в горле першит, что головы налились тяжестью, — так это, верно, с недосыпу, ведь сложная была ночка, да и начинающийся день обещал быть не лучше.

* * *

Детей у Анны не было, поэтому всю свою заботу она переключила на племянника, пока сестра с мужем разъезжали по заграницам. Она и сама не думала, что так привяжется к мальчишке — ребенок ни в чем не знал отказа, несмотря на то, что заработок ее был более чем скромным, особенно для врача. Анне не хватало самоуверенности, которую так ценят в докторах пациенты, с каждым она возилась подолгу, любила беседовать — как почти любая женщина с несложившейся личной жизнью, — но когда приходила пора принимать серьезное решение, нередко советовала лишний раз проконсультироваться у другого специалиста, что отрицательно влияло на ее врачебный престиж. Была, правда, у нее своя клиентура — одинокие старухи, которым посещение врача требуется иной раз только для того, чтобы хоть перед кем-то выговориться, посетовать на здоровье и жизнь; вот они считали Анну самым лучшим врачом и рассказывали при случае друг другу о том, какой замечательный она человек… Но много денег с этих обездоленных Анна брать стеснялась, а времени они отнимали немало. Как говорят, за доброту приходится платить…

Но все было бы ничего, если бы не мальчик.

Анна заметила первые признаки болезни раньше, чем она успела развернуться вовсю. Это ее и спасло. В то памятное утро, когда по сети впервые передали сообщение о констрикторизме, внимательный взгляд врача отметил, что Максик сегодня слишком задумчив, что его обычно живо бегающие глаза неподвижно застывают то на одном, то на другом предмете, а руки рассеянно проносят ложку мимо рта… Будто бы невзначай заботливая тетушка потрогала племяннику лоб — температура оказалась слегка повышенной, но не настолько, чтобы вызвать подобную заторможенность. Вот если бы он пылал от жара, если бы… Но мальчик вел себя как обычно и ни на что не жаловался — просто его реакция настораживающе замедлилась.

При первой же мысли о том, что именно это может означать, Анну обдало жаром. Как, вверенный ей ребенок… да нет, хуже того — единственный по-настоящему близкий ей человек — болен, а она не может ничего сделать?!

«Не могу… — стиснув зубы, призналась она себе. — Но… почему? Кто это сказал?»

Она не знала, откуда только силы взялись, как ей хватило духу принести из кладовки веревку и привязать его к кровати. Впрочем, вначале Макс и не сопротивлялся, только удивленно хлопал глазами: что мол, нашло на тетку?

Хотя прием больных велся обычно в муниципальной клинике и никто не обязывал Анну еще и выдавать пациентам лекарства, дома, куда к ней нередко заглядывали после работы пожилые «сверхурочники», накопился порядочный запас медикаментов на все случаи жизни. Высыпав все это богатство на обеденный стол, Анна потерла ладонями виски и задумалась. Она не хотела верить, что среди этой кучи, где присутствовало немало и антивирусных препаратов, и антибиотиков, не найдется необходимого для спасения жизни ребенка.

«Об этой болезни ничего неизвестно, — напомнила она себе, наблюдая, как напрягается, пытаясь разорвать веревку, привязанное к кровати маленькое тельце. — Совсем ничего… Так кто же сказал, что болезнь неизлечима?»

Избегая встречи с опустевшим, тупым взглядом Макса, она принялась отбирать антибиотики, сульфамиды, стимуляторы — все, что, по идее, могло помочь…

Первые несколько часов прошли в тревожном ожидании; никаких изменений ни в лучшую, ни в худшую сторону Анна зафиксировать не смогла. Хотя… «Веревка!» — вдруг поняла она. В самом деле, если считать абсолютным признаком констрикторизма резко возрастающую мускульную силу больных, веревка уже давно должна была быть порвана, но пока ребенок однообразно корчился, как заводная игрушка, придуманная каким-то сумасшедшим.

Время от времени неподвижное сидение у кровати и назойливо крутящиеся в голове одни и те же мысли заставляли Анну вскакивать с места и выходить на балкон. От вида пустых улиц сжималось сердце, но когда во второй половине дня у магазина напротив собралась толпа, врач не выдержала и начала кричать, чтобы потом вернуться в свою комнату со слезами на глазах и упасть на стул, вытирая слезы. Плакала она недолго — чье-то выступление, призывающее горожан идти строить укрепление, отвлекло ее внимание. Не будь у нее на руках ребенка, Анна, наверное, немедля помчалась бы к мэрии, но покинуть больного она не могла.

А время шло…

Ночь тоже не принесла никаких изменений. Второе, третье средство было перепробовано — но безрезультатно.

«Сколько же времени у меня осталось? — спрашивала она себя и, собрав волю в кулак, старалась думать о Максе как о человеке, совершенно для нее постороннем и безымянном, как тысячи других больных. — А что, если попробовать препарат мышьяка? А висмута?»

Вопли в соседнем доме заставили ее выскочить на балкон. Какой-то молодой человек висел на оконной раме, а к нему из окна тянулись женские руки. Присмотревшись, Анна различила лицо соседки — не из дома напротив, а из их собственного.

«Они ходят по квартирам!» — с ужасом поняла она и бросила взгляд в сторону кровати.

Впервые ей в голову пришла мысль о том, что на некоторое время она может уйти, ведь констрикторы не трогали «своих». Укрыв ребенка одеялом, влив ему в рот ложку лекарства с растолченными таблетками, Анна выскользнула за дверь и едва ли не бегом кинулась в сторону мэрии, благо идти было совсем недалеко.

Во дворе стояло несколько грузовиков, как оказалось, с консервами; целая бригада занималась их разгрузкой. Окна нижнего этажа были заделаны свежей кирпичной кладкой, теперь уже изнутри к большинству из них достраивали второй, страховочный слой. У единственной незамурованной двери, оставленной в качестве входа, стояла очередь; одна из створок была полностью отдана на откуп «продовольственной» бригаде, образовавшей живой конвейер для передачи вновь прибывшего груза.

Набрав в грудь побольше воздуха (выступать инициатором в общении с незнакомыми людьми Анна не любила, всякий раз для этого ей приходилось преодолевать внутренний барьер), она пристроилась к ожидающей своей очереди группке, затем нетерпеливо шагнула вперед и принялась извиняться.

— Понимаете, я просто обязана поскорее оказаться там, внутри. Я врач, понимаете… Вы уж простите, — смущенно затараторила она, — мне очень, очень надо!

— Да проходи, — пробасил, пропуская ее, какой-то здоровяк, прежде чем в очереди начали возмущаться.

Под его прикрытием Анна вошла в здание.

Фойе мэрии представляло собой странное зрелище — впопыхах никто не позаботился о том, чтобы убрать ковер, и теперь по его шикарному ворсу были разбросаны куски веревки, обломки кирпичей и прочий ремонтный хлам. То тут, то там узорчатую поверхность пересекали белые известковые следы, а из-за осколков стекла (люстру сбили козлами) складывалось впечатление разгрома.

Анна огляделась по сторонам, а потом подошла к «живому конвейеру» и поинтересовалась, где можно найти кого-то из руководства. Прогнав ее вдоль половины цепочки, Анне наконец ответили.

В кабинете, куда ее направили, находились двое, мужчина и женщина, и разговор между ними почему-то показался Анне личным, что одновременно и смутило ее, и возмутило. Прислонившись спиной к стене, она принялась ждать, незаметно изучая знакомое лицо, — именно этот человек призывал всех идти на строительство укреплений, и на его лбу до сих пор красовалась лиловая шишка, полученная во время агитационной стычки. Женщина вроде тоже промелькнула в той толпе, но за это Анна не поручилась бы.

— Почему вы отстранили меня от строительных работ? Меня послали, и довольно грубо. Не то чтобы мне впервой выслушивать всякое хамство — это, так сказать, профессиональный риск журналиста, но от вас я подобного не ожидала, — выговаривала Рудольфу Эльвира, незаметно потирая уставшую от переноса тяжестей спину.

— Отдохните, — отвлекаясь от схемы второго этажа, ответил Рудольф. — Для вас есть дело поважнее и как раз по специальности.

— Быть курьером? — хмыкнула она. — Что ж, я согласна, но где ваши распоряжения? Знаете, мне как-то неловко бить баклуши, когда все кругом, в том числе и ваша жена… если она действительно вам жена… надрываются на работе.

— У вас есть дело. Я уже говорил: вы должны составить отчет… Или как там у вас это называется? Ага, хронику событий. Возможно, в настоящий момент вы единственный журналист на весь город, а все, что здесь происходит, должно быть сохранено для истории.

— Это вы только что придумали? — Эльвира достала сигарету, помяла ее и сунула обратно. У нее болела голова, и курение могло только ухудшить состояние.

— Ничуть. Если бы здесь не было вас, я нашел бы другого человека, хоть немного владеющего пером. Понятно? Может быть, это окажется самым важным из всех заданий, что мне приходилось раздавать в своей жизни. Хроника должна быть составлена. Обязана! Может, для будущего, а может, для настоящего. Вы не должны пропустить ничего. Задавайте мне любые вопросы, расспрашивай кого угодно. Пусть в хронику войдет все — от попавших к нам в руки документов до просто воспоминаний и человеческих судеб… Нам нужен ваш талант, Эльвира.

— У меня его нет, — задумчиво отозвалась она. — У меня была популярность, но, как я сейчас понимаю, популярность дешевая, которую создали искусственно. Быть может, как раз за то, что я никогда не претендовала на составление глобальных исторических хроник и чаще позволяла зарубить материал, чем пыталась его отстоять. Если уж речь идет о профессионализме, — она опустила голову, — то поручать это дело мне просто аморально. Я не заслужила такого доверия.

Она говорила искренне — углубившиеся морщинки у глаз подтверждали, что за последние несколько часов Эльвира немало думала о себе и своей истинной роли в жизни. Не укрылось это и от Рудольфа.

Секунду поколебавшись, он встал с места и обнял женщину за плечи, как обычно обнимал, утешая, Альбину. Панцирь уверенности в себе, так раздражавший его поначалу, исчез, перед ним была обычная измученная самокопанием и вообще целым рядом нервных потрясений женщина, такая же слабая и нуждающаяся в защите, как и большинство представительниц прекрасной половины.

— Вот что, Эля, — Рудольф осознанно позволил себе эту фамильярность, — все мы не без греха, и буквально у каждого из нас найдется, в чем упрекать себя до конца жизни. Вы правы, вместе с катастрофой приходит и момент истинны. Но именно поэтому сейчас не время травить душу из-за мелочей. Надо делать то, что можно сделать, вот и все! Если хочешь загладить прежние ошибки, исправить их настоящим делом… Ведь именно сейчас мы становимся собой, и о нас будут судить по тому, как мы повели себя в трудный момент. Вы не из тех, кто легко сдается, так что считайте, что я не слышал этих слов… Если хотите — поплачьте, но берите блокнот и начинайте работать. Ведь, надо полагать, такой материал вы никому не позволите «зарубить»?

Он пальцем приподнял ее подбородок. Эльвира грустно и устало взглянула ему в глаза и вдруг усмехнулась.

«И это его я планировала соблазнять, морочить ему голову… Да, быстро меняются люди! Несколько часов — и он уже не тот, и я не та, да и мир наш совсем не похож на прежний… Кто бы мог такое предположить?»

— Хорошо, — твердо сказала она, выскальзывая из его рук, — у меня действительно мало времени. И еще… — Неожиданно она запнулась и замолчала.

— Ну, продолжайте, — подбодрил ее Рудольф.

— Да нет, ничего, — передернула она плечами, — просто мне вдруг захотелось сказать вам спасибо. И не стоит продолжать разговор на эту тему.

Он ободряюще кивнул, собираясь сесть на место, и только сейчас заметил стоящую у стены женщину.

Прислушиваясь к чужому разговору, Анна чуть не забыла, для чего сюда пришла, — адресованные Эльвире слова показались ей важными и для нее лично.

— Добрый день. Вы по какому вопросу? — привычно спросил Рудольф.

— Спасибо… — повторила вдруг Анна слова Эльвиры и неожиданно для себя разрыдалась.

* * *

Все же днем Альбине удалось выспаться, хотя чем дольше она работала, тем больше втягивалась и долгое время усталости вообще не ощущала. Видно, сказалась привычка к круглосуточным дежурствам. Теперь она выглядела намного бодрее, чем время от времени появляющиеся на пороге импровизированного медпункта люди. Некоторым Ала даже улыбалась. Это вовсе не означало, что ее настроение улучшилось, — эта улыбка тоже была профессиональной, имеющей отношение скорее к вежливости, чем к истинным эмоциям. В клинике, где Альбина начинала свой трудовой путь, натаскивали низший медицинский персонал до тех пор, пока улыбка не приклеивалась к губам с неуничтожимой прочностью. Пока есть работа — должна быть и улыбка, это стало уже рефлексом. Так или иначе, но у тех, кто заглядывал в медпункт, сразу становилось немножко светлее на душе.

— О, я рад за вас, — услышала она вдруг ставший уже знакомым голос, подняла голову и увидела растянутый до ушей рот. — Вы прекрасно выглядите!

— Я? — Альбина растерялась и заморгала.

— Вам очень идет улыбка. — Тихий оперся о косяк. — Просто удивительно идет.

— Улыбка? Но разве я улыбалась?

— Все ясно — вы просто работали… Не так ли? Не то что я, бездельник, трачу время на пустую болтовню… Вот, пожалуйста. — Он бросил девушке под ноги веревочный тюк. — Может пригодиться… Кого-нибудь связать.

— Но кого? — переспросила Альбина.

— А хоть бы и меня… Ну ладно, мысленно целую, иначе не смею, и вообще мне пора… Дела-дела-дела…

— Хорошо, — пробормотала Альбина, рассматривая веревки. Толщиной в палец, они выглядели прочными и негибкими, и их предназначение, по всей видимости, было чисто техническим.

Уйти Тихий не успел — на его пути возникла Эльвира.

— О, и вы здесь! Можно вас на минутку?

— Если речь идет об интервью, то нет. — Тон Тихого стал неприязненным и резким.

— Жаль, — бросила Эльвира и тут же рассердилась на себя. Этому человеку однажды уже пришлось заплатить за «невинное» интервью слишком высокую цену. — Нет, речь идет не об интервью… Да постойте же вы! Я пытаюсь составлять хронику этой катастрофы. С самого начала, еще с вашего предупреждения, и дальше — все подряд, с того момента, как на улицах города появились первые констрикторы. И уж поверьте, на этот раз я доведу дело до конца, чего бы это ни стоило! — Она говорила жестко, с напором, и Тихий незаметно для себя, словно передразнивая, начал кивать в такт ее словам. — Мне хотелось бы услышать рассказы самых разных людей о том, в какой момент застало их известие об эпидемии, какое впечатление это произвело, а уж тем более на вас, поскольку вы, что бы там ни говорили, предсказывали его заранее. Ну и все остальное, до прибытия в район укрепления… И — до самого финала. — При этих словах Эльвира ощутила легкий холодок.

Финал драмы на сегодня был непредсказуем: от атомной бомбы, сброшенной на город в целях дезинфекции (раз где-то эта фраза проскользнула, значит, такой вариант рассматривался, а стало быть, к нем могут вернуться в любой момент), до полного «хеппи энда» с прибытием спасателей и благополучной эвакуацией всех здесь собравшихся живыми и здоровыми.

«…И здоровыми», — повторила Эльвира про себя и снова чуть не вздрогнула. Никто не мог поручиться, что среди людей, строящих укрепление, нет инфицированных. Никто! И Тихий, и Альбина, и Рудольф, да и она сама — все могли в любой момент превратиться в медлительных, тупых душителей.

Живые мертвецы… люди, в которых умерла личность…

— …Что касается меня, то я никак на это не отреагировал. Услышал крики, увидел, как эти ребята ловко расправляются с санитарами, и решил воспользоваться данным обстоятельством в личных целях. — Тихий хмыкнул. — Короче, слинять. Хотя до недавнего времени я надеялся, что примерным поведением заслужил право на досрочное освобождение. Во всяком случае, из отделения для буйных со всеми его «прелестями» меня перевели к тихим хроникам. А когда все началось, я думал только о том, что могу хоть ненадолго вырваться на свободу. Пусть это глупо и нелогично, но я полжизни… да нет, весь ее остаток… отдал бы за то, чтобы получить возможность пусть несколько часов, но просто послоняться по улицам, самому выбирая путь, любуясь на дома, на беззаботные, нормальные человеческие лица… Конечно, меня поймали бы, так я рассуждал, но что-то в памяти я бы унес и жил этими воспоминаниями годы. Вот так… Когда я увидел, что путь свободен, то ринулся к окну, вскочил на карниз, прошел до следующего окна и увидел «веселую» картину… Думаю, уточнять не стоит. Я повисел немного на лестнице, обдумывая, что стряслось (ведь я все же не провидец, чтобы вы там ни говорили), ну и пустился в обход, пока не наткнулся на Алу. Дальше расспрашивайте ее. Закончилось дело тем, что мы отправились к ней домой… Вот уж чего я не ожидал, так это того, что моя свобода окажется столь мрачной…

— Он не все сказал, — тихо добавила Альбина. — Он долго ходил по карнизу в поисках тех, кого можно спасти… Но его пугались еще больше, чем констрикторов. У нас ведь сумасшедшие ходят в синих пижамах!

— Бросьте, Ала! — Тихий расхохотался. — Вы просто представьте себе нормальную реакцию любого нормального человека, которому в окно лезет сумасшедший — а что еще должны были подумать те, кого я видел? — и требует, чтобы они следовали за ним, иначе их сейчас придушат! Я не кретин, но у меня тогда просто не было времени сообразить, как такое «спасение» выглядит со стороны. В своей неудаче виноват только я сам… Впрочем, сбрось я пижаму и явись голяком, это тоже вряд ли вдохновило бы их на подвиги!

— Господа, вы все здесь? Это хорошо! — перебил неожиданно вошедший в комнату Рудольф. — Вот, позвольте представить вам одного человека… Анна, пройдите вперед. Здесь наш медпункт, а это Ала, та девушка, с которой вы будете работать… Все же нам не хватало врача с высшим образованием. Так, Эльвира, вас тоже надо представлять или познакомитесь сами? Анна — удивительный человек и, может быть, вскоре совершит невероятно…

Все уставились на невысокую полную женщину лет сорока с жидкими, почти белыми волосами.

— Не надо, — смущенно потупилась Анна.

— Нет, подождите. — Рудольф привлек Альбину к себе и положил руку ей на плечо, как бы напоминая, что он о ней не забыл. — Анна пытается вылечить больного констрикторизмом, и ей удалось, по крайней мере, приостановить дальнейшее развитие болезни. Надеюсь, Ала, ты не станешь возражать, если я предложу поместить этого человека в твой медпункт?

— Зато я стану, — возразил Тихий. — Вы что, хотите притащить больного сюда?!

— Речь идет о ребенке, — осадил его Рудольф, — и он будет здесь! Как бы ни была заразна болезнь, у медицины есть способы предохранения от инфекции. Если вести себя разумно, никто из нас не заболеет… Во всяком случае, из-за этого несчастного — все мы имели тысячу возможностей подцепить эту дрянь раньше. И я уже принял решение, независимо от того, нравится оно кому-то или нет. Если есть шанс, его надо использовать. Вы же сами слышали, медики в столице еще не имели дело с живыми больными!

Анна смотрела на Рудольфа с благодарностью и страхом одновременно. Его лицо выражало непоколебимую решимость. Собравшийся было что-то возразить Тихий приоткрыл рот, но тут же закрыл его снова.

— Уважаю, — четко выговорила Эльвира. — Где этот больной?

— Он… — Голос Анны оказался тонким и слабым, словно не она, а кто-то другой недавно кричал с балкона. — Это совсем мальчик… шесть лет. Он у меня дома… Это рядом. Я сама его приведу.

— У вас будут помощники. — Рудольф отпустил Альбину и зашагал по коридору.

Анна засеменила следом.

* * *

Колючая проволока напоминала Артуру паутину, но чем именно — он никак не мог понять. Что-то тягостное, неприятное чудилось в оцепленном пейзаже.

В армию Артур уходил со скрипом, пытался «закосить», но его накрыли, и хорошо еще, что все обошлось мирно. Больше всего он жалел, что не успел достаточно прочно примкнуть ни к одной из сект: одинокому противнику милитаризма в целом и всех убийств как таковых в частности невозможно доказать свою моральную непригодность для службы в армии, любые его попытки отвертеться принимались за банальную трусость (или осторожность умного ловкача, которому не повезло). Скрепя сердце он пошел-таки служить, втайне надеясь, что ему придется только играть в убийство, только «репетировать» его и никогда не направлять ружье на живого человека. В тот момент, когда подразделение Артура отправили охранять участок карантинного кордона, надежда сперва забила тревогу, а затем быстро начала улетучиваться — в его руках находился автомат, напарником был человек, готовый не задумываясь выполнить любой приказ, а заодно и подвести под трибунал «слабака», каковым он всегда считал Артура, а на дальней опушке леса уже появились первые ползущие в сторону колючей проволоки живые точки — люди искали выход из «загона смертников», как за глаза называли пораженную эпидемией зону.

Артур незаметно для напарника сжал кулаки, внутри у него все кипело.

Ищущие спасения люди имели право на жизнь. Имели — и не другим таким же людям его отбирать! Но ведь и другие, те, кто находился сейчас у Артура за спиной, такие же семейные и одинокие, молодые и старые, счастливые и несчастные, — они тоже имели те же права, и их было больше…

«Господи, за что ты послал мне это испытание? — беззвучно молился он. — Уж не за то ли, что я так боялся попасть на войну? Но ведь там передо мной был бы противник, сам взявший в руки оружие, сам сделавший свой выбор, а тут… Смогу ли я выстрелить, если они попробуют прорвать ограждение? Наверное, нет…»

Артур с нарастающим ужасом наблюдал, как точки приближаются и вытягиваются, все больше приобретая сходство с человеческими фигурами. Количество их тоже росло — вслед за несколькими одиночками из леса устремился разноцветный людской поток. Минут через пять Артур уже начал, правда, пока смутно, различать их лица: злые, напуганные, усталые, доведенные у одних до угрюмого равнодушия, а у других — до готовности в любой момент взорваться…

Спина Артура зачесалась — так не раз бывало, когда грубая ткань гимнастерки намокала, хоть от дождя, хоть от холодного пота.

Они шли…

— Назад! — еще издалека хрипло выкрикнул Артур, и руки, держащие автомат, дернулись.

Окрик не произвел на беженцев никакого впечатления. Первые ряды уплотнившейся людской массы достигли ограждения и замерли, поджидая отставших, и Артур вдруг обнаружил, что среди них находились и дети.

— Чего приперлись? А ну назад! — гаркнул над его ухом напарник.

— Давай заворачивай обратно! — присоединился к нему Артур.

Беженцы начали сгружать мешки, бросая их или бережно ставя на землю, в общую кучу, отчего у Артура мелькнула неприятная мысль, что, возможно, они собираются возвести здесь баррикаду. Но здравый смысл подсказывал, что вряд ли кто пустит на такое дело последние пожитки — каждый взял самое ценное, что только был способен унести на себе, не имея транспорта. Особо Артуру запомнился мелькнувший в толпе чудак, зачем-то притащивший с собой высокую, в половину человеческого роста синюю китайскую вазу, — он поставил ее перед собой, бережно сгрузил рюкзак, видно, также наполненный чем-то легко бьющимся, сел на землю и принялся рассматривать свое сокровище. Его примеру последовали и другие — вскоре сборище начало напоминать сидячую забастовку.

«Если бы время остановилось!.. — зажмурившись, снова взмолился Артур. — Пусть они сидят вот так долго-долго… Сидят всегда, и я не должен буду принимать никаких мер, не стану стрелять!»

Некоторое время, казалось, ему повезло — все увеличивающаяся и густеющая толпа продолжала вести себя мирно, но вот где-то в задних (или в средних — разобрать было сложно) рядах зазвучали недовольные голоса, кто-то принялся возмущенно кричать — и возбуждение захлестнуло всю эту массу. Только что просто сидевшие люди снова вскакивали на ноги, собирались в кучки; озлобленных лиц становилось все больше, и их количество грозило в любой момент перерасти в качество.

«Нет, только не это, Господи! — громко бухало сердце в груди молодого солдата срочной службы, а лицо его заливал холодный пот. — Пусть все обойдется мирно… Господи, к тебе взываю: не допусти… останови их, не дай сойти с ума, не дай мне запятнать руки кровью!»

— Хреново… Сейчас они сорвутся с цепи.

Услышав слова напарника, Артур взглянул в его сторону и убедился, что тому тоже не по себе: не отличавшийся особой тонкостью чувств, да что говорить — часто просто жестокий, он все же не мог решиться стрелять по безоружным людям.

Тем временем напряжение в толпе продолжало расти, и гул голосов становился все более угрожающим. Наконец из самой большой группы вышли вперед несколько человек.

— Пропустите нас!

— Вы не имеете права нас задерживать, нелюди!

— Наши семьи тоже хотят жить!

Пока из толпы летели только выкрики, но краем глаза Артур заметина, что кое-кто уже начинает выискивать на земле камни.

— Назад! Все назад! — предостерегающе крикнул он.

Человек с вазой вскочил на ноги и быстро принялся пробираться обратно в сторону леса через смыкающиеся человеческие ряды.

— А ну пусти!

— Выставили тут цепных псов, суки!

— Пропусти, миленький, — растолкала вдруг всех старуха, бухаясь перед ограждением на колени. — Хоть деток пропусти!

— Поосторожнее, бабушка! — прикрикнул на нее Артур.

— Да что ты с ними миндальничаешь, — бросил сквозь зубы напарник. Замешательство уже начало покидать его, сменяясь злостью. — А ну все назад! Осади, не то буду стрелять!

— Сволочи!

— Звери!

Несколько комков сухой глины пролетело по воздуху, так и не достигнув цели.

— Ах, вы так? — скрипнул зубами напарник Артура, и лицо его окончательно перекосилось. — Еще шаг — и я стреляю! Кому сказано — назад! Это последнее предупреждение… вашу мать!

Из толпы беженцев понесся ответный мат, и на некоторое время переговоры между ними и напарником Артура свелись к соревнованию по «этажности» выражений.

«Пусть хоть так, — продолжал молиться Артур, — лишь бы не стрелять».

Небольшой камень ударил его по щеке, заставив вскрикнуть от боли. Стоящая за тонкой паутиной колючей проволоки толпа дышала ненавистью, и Артур ощутил вдруг, что перед ним — огромный и могучий зверь, готовый в любой момент сорваться с цепи… или уже сорвавшийся и собирающийся прыгнуть.

— Стой, стрелять буду! — ошалев от внезапно нахлынувшего страха, завопил он и поднял автомат.

Лица… Нет, не лица были перед ним — косые уродливые маски, в которых исчезли последние искры человеческого духа. Ненависть и страх, страх и ненависть — вот и все, что можно было прочитать на них, вот и все, чем жили они в этот момент.

В какой-то миг Артур вдруг понял, что смотрит на маски через прорезь прицела.

«Нет, я не хочу стрелять… я не хочу!»

Прицел прыгал перед глазами, и вдруг перед ним очутилась женщина с всклокоченными распущенными волосами. В руках ее был младенец — ничего не понимая, он пищал и сучил ручками.

— Что ж ты не стреляешь, сволочь?! — с яростью уставившись на Артура, заорала она. — Ну давай, стреляй! Ну!

— Стой, стрелять буду, — в отчаянии прошептал Артур, уже не заботясь о том, что его кто-то услышит. Что-то умирало в этот момент в его душе — медленно и тяжело, корчась в затяжной болезненной агонии.

— Что, слабо? — продолжала наседать женщина, все ближе подступая к проволоке, упираясь в нее. — Что ж ты не стреляешь?

— Отойди, дура! — рявкнул напарник, и Артур впервые за все время знакомства ощутил благодарность к нему — за то, что тот не выстрелил сразу. — Мы не шутим. Можем и прибить!

— Так убивайте! — почти спокойно предложила она. — Мы все равно обречены. Что мы теряем?

«Нет, только не это, — простонал Артур про себя, стреляя в воздух, — только не это…»

* * *

Винный магазин подвернулся кстати — «охотники на зомби», сами того не сознавая, давно уже искали разрядку. И хотя сбегавший туда на разведку Селедка честно сообщил, что констрикторов в помещении нет и все двери открыты, толпа ломанулась внутрь с не меньшим пылом, чем за «добычей», и вскоре уже не одна пустая бутылка разлетелась, сбитая на лету метким ружейным выстрелом.

После пережитого пьянели быстро. Не прошло и получаса, как кто-то уже уткнулся носом в землю (компания вновь успела подрасти — то тут, то там находились новые добровольцы, готовые побродить-пострелять), кто-то по привычке затеял драку, но свалился на пол, сбитый тренированными кулаками бритоголового вожака, стержня компании. Обрывки песен, отдельные хвастливые заявления начали вырываться из глоток; кто вспоминал охоту, кто просто разглагольствовал «за жисть»…

— Бей … зомби! — растопырив руки, пошел на вожака красноносый мужик средних лет.

Удар в солнечное сплетение заставил его согнуться и отлететь в сторону.

Правая рука вожака по кличке Цицерон — парень, что проводил агитацию возле магазина «Охота», — неожиданно пьяным движением расколошматил о стену почти полную бутылку коньяка и громогласно объявил:

— А я знаю, кто это сделал! Это жиды во всем виноваты… Вот!

Взгляд у него был мутным и красноватым.

— Вы слышали? — вытянул вперед руку вожак, и палец его мелко затрясся. — Слышали, да? Ребята, бей жидов!

— Бей! — подхватили его крик.

— Вперед!

Натыкаясь друг на друга, пошатываясь от выпитого, выкрикивая нечленораздельное «бей», все ринулись к выходу, а оттуда — к ближайшему подъезду.

Искали по списку жильцов. Подходящая фамилия обнаружилась на втором этаже. Дверь была заперта, но ее быстро вынесли топорами.

В комнате к стене прислонилась круглолицая седая старушка, двое детей, настороженно поблескивая глазенками, пугливо жались к ее полноватому телу.

— Не смотрите туда, — шептала старушка, прикрывая внуков руками, — не смотрите, милые…

— Бей! — вращая красными глазами, выскочил в центр комнаты вожак. Здесь он не боялся идти в авангарде.

— Не смотрите… не смотрите… — тихо повторяли старческие губы.

Она не боялась за себя — возраст позволял ей такую роскошь; ее глаза с выцветшими ресницами смотрели на убийц открыто и спокойно.

— Б-б-б… — Рот бритоголового вожака конвульсивно задергался.

Злоба исчезла с его лица, сменившись тупостью, взгляд остановился… Вытянутые вперед руки задвигали скрючившимися, как клешни, пальцами — констриктор искал жертву.

Несколько человек попятилось.

— Что вы стоите?! — сбиваясь на фальцет, перехватил командование Цицерон. — Бей!

…Руки бывшего начальника, шефа, командира и друга, развернувшись, схватили его в охапку.

— Бей! — повторился крик без уточнения «адреса», и группа снова пришла в движение…

* * *

— Вот, перекусите. — Тихий швырнул на стол небольшой пакет с консервами и торжественно вручил Альбине консервный нож. — Надеюсь, Анна, вы простите меня… Я ведь не о себе беспокоился.

Анна подняла покрасневшие от бессонницы глаза с опухшими веками, но ничего не сказала. Несколько минут назад ей показалось, что Максик стал легче дышать, что в его повторяющемся монотонном дерганье наметился сбой, но она не могла поручиться, что не принимает желаемое за действительное.

— Еще одну таблетку сульфадиметоксина, — словно не замечая Тихого, проговорила она, обращаясь к Альбине.

Девушка, не выпуская консервного ножа из рук, тут же выполнила ее просьбу.

— Вы поешьте, — робко посоветовала она.

Анна внушала Альбине уважение, граничащее со страхом.

— Спасибо, я не хочу, — безразлично ответила врач, — если можно, дайте мне воды.

Альбина протянула стакан в надежде, что та хотя бы попьет, но нет — рука Анны потянулась к губам больного.

— Ну а вы как? — повернулась к Тихому Альбина. Она опять чувствовала усталость (неудивительно — трое суток на ногах с крошечными перерывами на сон) и не особо стремилась к поддержанию разговора.

— Грустно… Альбина, а улыбаться вы еще можете?

— Зачем? — Она изобразила улыбку, но тут же убрала ее с лица. — Вы сами-то сегодня обедали? Если нет, помогите открыть банки, пока я режу хлеб, и присоединяйтесь к нам.

— Заметано, — так же устало усмехнулся Тихий, присел на ближайший табурет и, взяв нож, принялся вскрывать консервы.

— Новых больных в укреплении нет? — не отходя от Максика, поинтересовалась Анна.

— Пока Бог миловал, — ответил Тихий, передавая открытую банку Альбине. — А вам я все же посоветовал бы подкрепиться, хотя бы ради этого… друга. — Он кивнул в сторону кровати.

Анна промолчала, но когда ей в руки сунули бутерброд с рыбой, все-таки принялась есть, правда, как-то безразлично и тупо, словно выполняя неприятную работу.

— Спасибо, — слабо улыбнулась Альбина, приняв от Тихого еду.

— Отдохнуть бы вам… Так что, я могу вам чем-то помочь? Пусть я не врач, но в микробах и медикаментах кое-что кумекаю… Считайте, что я могу исполнять обязанности фармацевта. Нуждаетесь в таковом?

— Не знаю… спросите у Рудольфа, — растерялась Альбина.

— Ваша помощь может нам пригодиться, — машинально пережевывая остатки бутерброда, проговорила Анна.

«Все же изменения есть, — думала она, вглядываясь в связанное тельце. — Точно есть… вот только бы понять, в какую сторону!»

* * *

В это время Эльвира, сидя в фойе, «допрашивала» только что прибывшего новичка. Это был плечистый мужчина лет сорока пяти, с вытянутым подбородком, сильно нарушавшим пропорции лица и придающим ему упрямое и грубое выражение.

— И вы говорите, что ваша группа уничтожила около двадцати констрикторов?

— Да.

Новичок, казалось, не знал, куда пристроить руки: он то сплетал их на груди, то складывал за спиной, то позволял им свободно свисать вдоль тела, чтобы еще через секунду зацепиться большими пальцами за пояс брезентовых штанов.

— И вас ни на секунду не остановило то, что, быть может, эта болезнь относительно легко излечима?

— Послушайте… — Его лицо болезненно скривилось. — Мы просто защищались и защищали… Ну, вообще… Кто станет в такие моменты думать? Они — душат, мы — стреляем. Я стрелял… Я не думал, что все в такое выльется… Просто не думал. Вот…

К ним незаметно подошел Тихий, видимо, желая что-то сообщить журналистке, но остановился чуть поодаль и принялся внимательно прислушиваться к разговору.

— Я и сам не могу объяснить, как это называется, но вместе со всеми я становлюсь словно сумасшедшим… Я никогда в жизни не стал бы делать в одиночку того, что делал в компании. Может, это тоже болезнь, не знаю… Я словно растворился в общей ненависти… и мы убивали. Если бы не те дети… Я говорю невнятно, да? Так вот, я пришел в себя только тогда, когда дошло до убийства нормальных, здоровых людей. Среди них… точнее, в той квартире были дети, и тогда мы передрались между собой… Тот парень, что привел нас туда, «поплыл», кто-то — уже не помню кто, да я и не всех знал в нашей компании, — выстрелил в него, другие начали защищаться. Это было… У меня нет слов! Но я опомнился от этого ужаса, понял, что не обязан идти за ними… Нет, снова не так… В общем, нужно было выбирать, кто с кем и против кого, потому что пошел разброд. Пока все дрались друг с другом, я схватил за руку старушку — там была старушка, я не говорил? — и потащил ее к выходу. Ее и детей… Нам в спины начали стрелять, потом кто-то ударил меня по голове — и больше я ничего не помню… Очнулся среди трупов. Куда делись дети — не знаю, может им повезло, а бабуся рядышком лежала… Потом я вспомнил об укреплении и пошел его искать. Пока что меня отсюда не прогнали… Может, и оставят.

— Насчет этого не беспокойтесь, — пообещала Эльвира. — Но я прошу вас еще раз повторить всю эту историю помедленнее: как вы охотились на констрикторов, где проходила ваша группа, встречали ли вы другие подобные формирования — и так далее…

— Я не уверен, что помню все… Повторяю, я был не в себе.

— …И рождает чудовище-страх, — неожиданно раздался за его спиной тихий отчетливый голос, заставивший собеседников замереть от странного, почти мистического холодка, — другое чудовище — толпу… Но и толпа не бесплодна…

Тихий — пророк и клоун — говорил одновременно в шутку и всерьез, улыбаясь и плача.

— Вы… — испуганно выдавила из себя Эльвира, уставившись на него. — Так и заикой можно стать!

— Можно, — согласился Тихий, — и не только заикой. Еще можно стать частью толпы…

— А вы кто такой? — отвисла громадная нижняя челюсть.

— Это наш пророк, — мстительно произнесла журналистка.

Бывший охотник на зомби посмотрел на Тихого с уважением.

— …Вы били чудовищ, и в какой-то момент кто-то из вашей компании крикнул: «Бей жидов, армян!» Или нечто подобное, — серьезно посмотрел тот на новичка. — Так?

— Да. Но откуда вы?..

— Это не пророчество. Просто так было и всегда будет. У меня было время подумать над этими проблемами. Очень много времени. — Тихий подмигнул Эльвире. — И я понял, как просты некоторые самые сложные явления. Один человек — это сложно, но если собрать в кучу массу народу, она окажется намного проще, чем каждый человек в отдельности. Поэтому у нас и вредно быть… пророком.

— Вы знаете, — прищурилась журналистка, — у вас, конечно, есть право говорить загадками, но у меня нет времени на их разгадывание. Что вы хотите этим сказать?

— То, что нас всех уже долгие годы намеренно старались превратить в толпу. Вначале — благополучием, затем — скукой… Только у страха сгонять людей в кучу всегда получалось лучше, и всегда находились те, кто этим пользовался. Хотя… стихийных уличных подстрекателей еще можно как-то оправдать, они сами живут звериными инстинктами… В отличие от тех, кто создал эту ситуацию в целом.

— О чем это вы? — спросила Эльвира.

— Бросьте! Вы и сами наверняка уже догадываетесь. Эта эпидемия — не случайность. Для этого накопилось слишком много «странных» фактов вокруг нее. Но поскольку никаких реальных доказательств у меня нет, лучше я сразу попрошусь в психи, разумеется, в тихие — с правом на свободную прогулку.

— А… — Бывший охотник попробовал что-то сказать, но запнулся: нужная мысль покинула его.

— А что касается вас, — повернулся к нему Тихий, — то здесь типичный случай. Убийство страшно тем, что однажды можно не остановиться. Развязать себе руки легче, чем связать. Для второго действия обычно нужна помощь извне, а принять ее наверняка не захочется. Не верите — могу принести веревку… А вообще, милая мадам Светлая… Э. Светлая, — уточнил он с иронией, ставшей уже обычной для его обращения к журналистке, — Я вас искал. В медпункте для вас есть кое-какие новости.

* * *

— Стрелять буду! — крикнул Артур, уворачиваясь от очередного камня.

Прыгали в прицеле лица. Среди них становилось все меньше мужских — быть может, почуяв его слабинку, вперед выступили женщины. Одичавшие, разъяренные, готовые на все…

«Если я снова выстрелю в воздух, — холодея, осознал Артур, — они поймут, что я не способен их остановить… Наверняка поймут…»

Теперь в сторону напарника он поглядывал с надеждой. Его собственный гуманизм оказался бессилен решить вставшую перед совестью дилемму: кто должен выжить, а кто нет — люди из окруженного города или все остальные, не вошедшие в проклятую зону. Логика со всей очевидной жесткостью говорила, что спасать нужно большинство, но абстрактное «большинство» находилось где-то вдали, а стрелять предстояло по людям конкретным и живым, находящимся у Артура перед глазами. По женщинам с детьми…

— Да потерпите вы, — неожиданно для себя самого произнес он уже другим тоном. — Вам же сказано: эвакуация будет проводиться. Вам надо только подождать…

В свои слова он не верил, жизненный опыт приучил его скептически относиться к обещаниям, данным свыше. Беженцы такой наивностью тоже не страдали (во всяком случае, так считал Артур), и потому странно было, что на какое-то время после его слов крики с обеих сторон прекратились.

Логика логикой, но человек живет еще и надеждой…

— Не слушайте его, — нашелся «умный» голос на «галерке». — Очередное надувательство… Нас кинули, господа! Так что же нам, подыхать, веря в чужую болтовню?!

Фонтан ругательств возобновился. Снова засвистели камни.

Прикрываясь тюками с чем-то мягким, несколько человек уперлись в проволоку, которая начала гнуться и растягиваться.

— Отойди!!!

Автоматная очередь пропахала борозду у границы ограждения, задев чью-то выдвинувшуюся на закрытую территорию ногу.

— Убийцы! — завопили в толпе.

«Я не хочу стрелять… я не хочу…» — Артуру казалось, что еще немного — и сознание покинет его.

Напарник дал вторую очередь, но уже и угроза смерти не могла остановить отчаявшихся людей — выстрелы только прибавили им ярости.

— Эти сволочи еще и стреляют!

— Да бить их надо!

На минуту взгляд Артура снова выхватил из толпы фурию с младенцем — она все еще толкалась в передних рядах, но, видно, сорвала голос, поскольку из открывающегося рта доносились только неразборчивые звуки.

«А ведь они нас убьют, — понял он, скользнув взглядом по толпе. — Как пить дать — убьют…»

Как ни странно, эта перспектива пугала его не больше, чем необходимость перейти от угроз к действиям.

— Все, — негромко признался напарник, — больше я терпеть не намерен. Сами напросились…

Дуло его автомата опустилось ниже и нацелилось на людей.

До боли закусив губу, Артур последовал его примеру.

«Я не хочу!»

Проволока лопнула с почти струнным треском. Артур напрягся и… Неожиданно наступила тишина.

Люди стояли перед прорванным заграждением, сосредоточенно вглядываясь куда-то ему за спину.

«Я просто схожу с ума», — с неожиданным облегчением пришел к выводу Артур, выпуская автомат из рук (сумасшедшего не должны были осуждать за это). Но беженцы, секунду назад готовые разорвать его в клочья, не спешили — стояли и смотрели, ожидая неведомо чего, и до Артура начало доходить, что позади действительно что-то происходит.

Не веря себе, он медленно повернул голову. В нескольких метрах от него стоял джип цвета хаки, а к ограждению легкой натренированной походкой приближался человек, знакомый уже многим по телевизионным передачам.

Полковник Хорт любил участвовать лично в интересных делах. Во всяком случае, в тех, где он мог выглядеть особо эффективно и красиво, — неправда, что это чисто женская слабость, в большей или меньшей степени ею грешат почти все политики.

Толпа замерла. К эффекту присутствия Хорта прибавился эффект ожидания и надежды. К эффекту ожидания — эффект присутствия Хорта…

— Господа, — втайне наслаждаясь произведенным впечатлением, но внешне безразлично и строго сообщил он, — только что мною отдано распоряжение начать эвакуацию.

* * *

— Вы слышали новость?

— Слышали, слышали! Закройте дверь и не разносите заразу, — притворно сердитым тоном отправил из медпункта очередного вестника Тихий.

Ни Альбине, ни Анне не хотелось тратить время на разговоры, их занимало совсем другое событие, не менее важное: больной заснул! Не впал в беспамятство, не утих от слабости — именно заснул, сладко посапывая и время от времени тяжело вздыхая.

Первой новость о начале эвакуации принесла Эльвира, но и она сочла произошедшее в медпункте чудо событием более важным и с этого момента повадилась чуть ли через каждые полчаса заскакивать сюда, чтобы спросить, не проснулся ли мальчик, а если проснулся, то как он себя чувствует.

По всему укреплению слышались возбужденные, радостные голоса, обсуждался порядок выезда на немногих пригнанных к мэрии машинах; люди поздравляли друг друга — то сдержанно, то забыв обо всем и кидаясь в объятья к незнакомым товарищам по несчастью Рудольфу даже приходилось несколько умерять их восторг тем, что укрепление пока в осаде: то тут, то там констрикторы бились в замурованные окна и двери, к счастью — пока безуспешно! — и находились намного ближе, чем далекие эвакуационные пункты. Лишь в медицинской комнате молчали, оберегая непрочный, но многообещающий сон больного Максика.

— Да, — прошептала Альбина, — мне даже не верится. Может, все не так уж плохо, правда? Я имею в виду, что мир в целом не так уж плох, как может показаться…

— Не знаю, не знаю, — скептически хмыкнул Тихий, — в лучшем случае это означает спасение от одной из бед. Подчеркиваю — в лучшем… Эх, милая Ала! Сознайтесь: у вас в детстве были веснушки, не так ли?

— При чем тут… — захлопали ресницы.

«Ребенок, — думал, глядя на девушку Тихий. — Сущий ребенок… А как же те, кто уже задушен? Как больные? Если констрикторизм лечится, ситуация выйдет и вовсе подленькая. Хотя и полковник тот прав… Прав по-своему — если только не он главный зачинщик всего этого кошмара. Здесь нет правильного решения, любое из них — компромисс с совестью, если не в пользу одних, так в пользу других. И никто не знает, каким опасным он станет сам, сделав тот или иной выбор. Есть вещи, о которых честнее не думать. Даже абстрактно рассуждая на тему „кто должен жить, а кто — нет“, человек уже становиться в душе убийцей. Так что, милая Ала, нас ждет новое общество — общество более чем наполовину состоящее из убийц. Такие катастрофы даром не проходят… И спаси тебя Бог, девочка моя, чтобы тебе не пришлось самой делать такой выбор. Лучше — не думай о нем. Лучше — ослепни и сохрани свою чистоту…»

— Вы не ответили…

— А? — Тихий откликнулся так, словно только что очнулся, мысли успели увести его далеко от разговора. — Я что, что-то не то сказал?

— Нет, просто… — окончательно смешалась Альбина. — У вас очень резкие переходы с темы на тему.

— Вы что, забыли? Я же сумасшедший! — хихикнул он. — И потому можете радоваться, что кошмар позади.

— Но ведь вы так не считаете? — впервые к их разговору присоединилась и Анна.

— Я просто неисправимый пессимист. Веселый пессимист — и это уже само по себе не вполне нормально. — Тихий подошел к стене и принялся, подталкивая пальцем, раскачивать таблицу для проверки зрения — единственную деталь, кроме кровати и стеклянного традиционного шкафчика, указывающую на то, что в этой комнате медпункт находился еще до катастрофы.

Цветные обои, кашпо на стенах, кресла, особый, слишком тяжеловесный для медицинского, стол создавали иллюзию заурядной кабинетной обстановки, хотя, по изначальной задумке, силились имитировать обстановку домашнюю.

— Да, сложности будут, — задумчиво произнесла женщина. — Все сразу уехать не смогут, это факт. Начнутся ссоры, каждый захочет убраться отсюда первым…

— Да, — развел руками Тихий, — об этом я не подумал… Но будь что будет. Не надо портить людям праздник!

* * *

…В хрониках эпидемии затерялась одна история, не имеющая отношения к основному развитию событий, но достаточно любопытная и загадочная, чтобы о ней стоило упомянуть. До сих пор никто не дал ей мало-мальски логического толкования, но огромное количество свидетелей подтверждают правильность изложенных здесь фактов.

Жил-был коллекционер. Не совсем обычный — это был коллекционер без коллекции. Он мечтал о ней, собирал мысленно, видел в снах, грезил наяву, но на практике сумел приобрести всего лишь две вазы, да и то благодаря нескольким годам полуголодного, нищенского существования.

Любопытные вещи делает порой с человеком страсть! Лишившись всего — здоровья (поскольку природа никому еще не позволила безнаказанно голодать так долго), семьи (какая женщина выдержала бы жизнь с сумасшедшим?), уважения и друзей (одних из-за того, что он вообще избрал себе в жизни такую нелепую цель, других — потому что так и не смог собрать настоящую коллекцию, застрял на полдороге), — этот коллекционер-неудачник считал себя самым богатым на Земле и, возможно, не только на ней.

Лишь только рабочий день заканчивался, он спешил домой, чтобы вытащить свое сокровище, поставить его в центре комнаты и сесть рядом, восторженно и завороженно вглядываясь в путаные завитки узоров. При этом, как свидетельствовали соседи, выражение его лица становилось столь блаженным, что любой сказал бы: «Вот человек, знающий, что такое счастье!»

Красоту сложно видеть и понимать — редко она бывает на все сто процентов бесспорной. Разве что у признанных шедевров заурядный человек, не понимающих их истинной ценности, станет делать вид, что так же восхищен, как и знатоки, и хотя большинство людей хотя бы понаслышке знали, что китайские вазы — предмет коллекционный, а стало быть, уважаемый, мало кто понимал суть невероятного преклонения перед обычной (если вдуматься) посудиной. Ну, ваза… Ну, красивая. Мало ли в свете красивых ваз? Было бы из-за чего калечить собственную жизнь!..

Да, никто не понимал этого человека, даже собратья по хобби. В большинстве своем коллекционеры — люди достаточно состоятельные, особенно те из них, что избрали своей страстью не марки или спичечные этикетки, а предметы изначально недешевые. Мало среди них осталось искренних, бескорыстных энтузиастов. Да, все они были способны восхищаться тем или иным ценным приобретением, некоторые предметы и у маститых коллекционеров вызывали нежные чувства, но никто из них не стал бы столь безраздельно отдавать себя коллекции-недоделке, коллекции-уроду, недоколлекции — да мало ли какие обидные прозвища ей еще можно придумать! Поэтому и они недоумевали по поводу «чока» своего неудавшегося коллеги. Нет денег — за коллекционирование китайских ваз не берись. Коллекция — это ведь не только качество, а и количество, вечно растущее, вечно обновляющееся…

Однако он видел в своем сокровище не вложение денег, не воплощение престижа, а саму Красоту, и жил ею, превращая свое любование вазой в особое таинство.

Когда грянул гром, когда по улицам зашагали душители, а толпы начали громить магазины, превращая торговый центр города в руины, чудак, ужаснувшись творимым кругом кошмаром, подхватил любимую вазу, сунул вторую в наплечный мешок и покинул свою нищенскую чердачную комнатку. Он не думал о своем спасении — то, что его жизни что-то угрожает, прошло мимо сознания.

Ваза… Ваза, которую могут разбить взбесившиеся варвары, — вот единственное, что волновало его, когда он осторожно вливался в тянувшийся к лесу людской поток. Лишь о ней он думал, когда то спереди, то сзади, то сбоку раздавались крики и людская река круто поворачивала в сторону от места очередной маленькой трагедии. Общий поток вилял — чудак нес свою вазу по прямой, лишь изредка уступая особо мощному движению, чтобы оно ненароком его не смело.

Он шел, пока не наткнулся на колючую проволоку.

То, как он отреагировал на нее, было уже описано выше. Сперва чудак сидел и думал о том, что здесь для вазы будет безопаснее. Даже если пойдет дождь, она в худшем случае намокнет, зато никакой сумасшедший не бросится ее разбивать.

Он ошибся, но быстро понял это — когда шум вокруг стал угрожающим, чудак подхватил свое сокровище и поволок его обратно в лес.

«Вот здесь, — думал он, пробираясь между деревьями, — ей и в самом деле будет безопаснее. Диким животным не нужны вазы…»

Диким животным вазы были не нужны хотя бы потому, что все они или сидели в зоопарке, или давным-давно превратились в шкуры и чучела. Чудак этого не знал, как не знал многого другого — например, кто находится у власти в стране, где он живет, как называется эта страна, чем она была в прошлом и чем может стать в будущем…

Зато он знал всю историю синей китайской вазы.

В какой-то момент чудаку попался констриктор. Посмотрел на него, понюхал воздух, пощупал вазу окровавленными лапами и прошел мимо.

Констрикторы предпочитали душить людей, а этот чудак был для этого слишком странным.

Так он и шел, сам не зная куда.

Люди шарахались от него, принимая за констриктора.

Констрикторы обходили его стороной, принимая совсем уж неведомо за кого. Ну а диких животных, как уже было сказано, в лесах не водилось. Так он и шел, так он и шел…

Ваза медленно плыла над многолетним слоем хвои, над трилистниками кислицы, над мелким, выжженным солнцем черничником. На нее смотрела пара влюбленных глаз.

Больше эти глаза не умели видеть ничего, и потому в них поблескивал счастливый огонь… вне общей беды, вне времени, вне жизни.

* * *

Пожар возник незаметно, и даже когда его языки начали подниматься над домами, ни на одной из пожарных станций не прозвучал сигнал тревоги. Где-то констриктор придушил хлопотавшую у плиты хозяйку, кто-то оставил без присмотра включенный утюг, падали на ковры тлеющие сигареты, высыпались искры из каминов, подпорченных во время сражений… Над всем этим плыл ставший невидимым газ, и под его дыханием крошечные язычки пламени набирали силу, мельчайшие искорки превращались в маленькие костры, которые тянулись друг к другу, сливались и с новым порывом белесоватого ветра расцветали все пышнее, обрушиваясь на стены домов и на все, что могло послужить огню пищей.

Пылали пригородные заборы. С надрывным гудением огненные вихри выплясывали дикий танец над химическим заводом. Их обрывки сыпались на неловко подставившиеся огню крыши, а те, в свою очередь, вспыхивали, разнося пламя по всему пригороду, добираясь до первых многоэтажек и протягивая алые и рыжеватые щупальца в сторону центра.

Да, бедствия — компанейские товарищи!

* * *

— Пить… — Голосок Макса был слабым и еле слышным, и в первый момент Анне и Альбине показалось, что им это померещилось.

Они переглянулись и, не сговариваясь, посмотрели на задремавшего у стола Тихого. В комнате стало так тихо, что слышалось тиканье часов в соседнем помещении.

— Пить…

Бледные тонкие губы ребенка шевельнулись и снова сжались.

— Ты… слышала? — дрогнувшим голосом спросила Анна и неожиданно крепко схватила девушку за руку.

— Да! — чуть слышно выдохнула та.

Тихий вздохнул во сне и заворочался.

— Он… он… — Анна провела рукой по горлу, словно стараясь раздавить образовавшийся в нем комок, вторая рука вцепилась в рукав Альбины.

— Да, он приходит в себя, — шепотом, будто опасаясь спугнуть чудо, подтвердила девушка. Ее лицо осветила нежная улыбка, взгляд стал ласковым. — Вы победили, Анна!

— Он… — снова начала и замолчала Анна, разворачиваясь к Альбине и со слезами бросаясь ей на грудь. Громкие рыдания огласили комнату, заставив Тихого приоткрыть глаза.

— Что случилось? — вскочил он с места, жмурясь от света лампы.

— Он… — всхлипнула Анна в очередной раз.

— Мальчик очнулся, — пояснила Альбина, не зная, как высвободиться из объятий потрясенной женщины.

— Уф! — шумно выдохнул Тихий. — Ну вы меня и напугали… Я уж думал, что-то стряслось…

— Пить…

— И дайте человеку воды, истерички!

Поскольку «истерички» продолжали обниматься, Тихий подошел к столу, взял с него стакан и направился к кровати.

— А ему можно? — поинтересовалась Альбина.

Анна кивнула.

Мальчик сделал несколько неуверенных глотков и закашлялся, прежде чем кто-то успел произнести хотя бы слово. Тихий сорвал веревки, удерживавшие руки Макса, и помог ему приподняться, шепча что-то неразборчивое, но ласковое, — почти так же он утешал Альбину, когда та умирала от страха на крыше.

— Здесь что-то происходит? — высунулось из-за двери лицо в марлевой повязке. — Вам нужна помощь?

— Он пришел в себя, — объявила Альбина, поглаживая все еще рыдающую Анну по голове, как мать гладит ребенка. — Он выздоравливает!

Ее удивляло, что эта женщина, казавшаяся такой суровой и сильной, вдруг сорвалась, но еще больше Альбина удивилась бы, узнав, что именно такое состояние — неуверенное, со слезами наготове — было для ее новой знакомой одним из самых привычных. Анна не знала, откуда у нее взялись силы до сих пор держаться.

— Вы хотите сказать, что… — Лица под повязкой не было видно, но округлившиеся глаза были достаточно красноречивыми.

— Да. Наши замечательные медики одержали победу! — продолжая держать стакан у губ больного, торжественно провозгласил Тихий.

— Господа, — торжественно провозгласила «маска», — об этом должны знать все!

Голова скрылась за дверью.

— Зачем? — уже более сдержанно спросила Анна, вытирая слезы рукавом.

— Вы — добрая волшебница, — подмигнул ей Тихий. — Пока в мире есть такие чудотворцы, не все потеряно! А теперь кто-то из нас должен пойти и доложить обо всем высокому начальству. Ала, может, вы? Вас по блату примут вне очереди…

— Какой еще блат! — отмахнулась Альбина, не замечая скрытой насмешки.

* * *

…Он заметил лавину слишком поздно. По обе стороны простирался белый лед, а сверху уже катился каменно-снежный поток, и от него нельзя было ни уклониться, ни укрыться, ни сбежать, и прямо в глаза светило солнце — убийственно яркое, способное в считаные секунды выжечь сетчатку, усиленное выглядывающей из-под снега ледяной поверхностью.

Он уже был готов закричать, рвануться, но первое же движение вернуло его назад в кабинет. Прямо в глаза надсадно и жестко бил свет лампы, лишившейся абажура во время перестановок и строительных работ.

«Нет, так дальше нельзя, — думал Рудольф, глотая воду из тонкостенного, с нарисованной сбоку рябиной стакана. — Мне нужен хотя бы короткий отдых, иначе…»

Что «иначе», он и сам не знал.

«Ну хорошо, — мысленно продолжал Рудольф, что помешало ему тотчас же снова заснуть, — эвакуация уже разрешена. Одной проблемой меньше. Собственно, можно считать, что я уже выполнил свой долг — сохранил укрепление до ее начала. Разве я планировал что-то большее? Остается отрегулировать порядок отъезда. Первая машина — дети. Это тоже бесспорно…»

Свет лампы бил в лицо. Рудольф зажмурился, и снова ему в глаза заглянуло жестокое солнце, рассыпаясь бликами по ледяным пятнам, а к шуму лавины примешались какие-то голоса: «Этот придурок нам не нужен, зачем его предупреждать? Пусть выкручивается как хочет. Да и в случае массовых беспорядков он пригодится: люди, если придут в мэрию, обнаружат там козла отпущения…»

Голос принадлежал его непосредственному начальнику. «Козлом» и «придурком», судя по контексту, был сам Рудольф.

Это его специально бросили в зараженном городе, чтобы продемонстрировать населению, что не все представители власти сбежали. Это к нему все стоящие рангом выше относились как к недоразумению, случайному в их круге человеку — только сейчас, перед катящейся с гор лавиной Рудольф понял это достаточно четко. Ему вспомнились и другие приметы особого отношения к своей особе. «М-да, звучит: особого — к особе…»

— Неправда, это провокация, — возмутился он.

— Что? — прозвучал в ответ женский голос.

— Эльвира? — Рудольф несколько раз моргнул, привыкая к свету. — Слушайте, вы ходите по всему укреплению… Может, вы знаете, где здесь можно найти хоть чашечку кофе?

— В баре, — тут же ответила она. — Трупы оттуда уже убрали в подвал.

— М-да… — При воспоминании о своей первой встрече с делами рук констрикторов Рудольф ощутил легкую тошноту. Желание пить кофе тут же улетучилось.

— Можете попробовать вот это. — Эльвира порылась в сумочке и извлекла на свет лекарственную упаковку с круглыми коричневыми шариками. — Это сухой концентрат кофе. Здорово протрезвляет… А я к вам с новостью.

— Ну?

— С потрясающей новостью, — уточнила Эльвира, — И это вовсе не розыгрыш. Констрикторизм поддается лечению!

— Что?! — Рудольф еле удержался, чтобы не вскочить с места. Сон как рукой сняло.

— Мало того, — торжествовала журналистка, — лечится почти элементарно, так сказать, подручными средствами. Мальчик Анны очнулся. И не говорите мне, что этого не может быть, я сама свидетель! Анна уверяет, что справиться с констрикторизмом не сложнее, чем с воспалением легких. Никаких новых лекарств, никаких операций, никакой дорогой медицинской аппаратуры — только таблетки, имеющиеся почти в каждой домашней аптечке. Комбинация сульфамидов и антибиотиков, — прочитала она в записной книжке. — Вот.

— Так… — Рудольф оперся на стол и встал. — Анна с мальчиком отправляются отсюда первым же рейсом.

— Мы уже обсуждали это, — и глазом не моргнув, уточнила Эльвира. Пока Рудольф дремал, ей поневоле пришлось подключиться к планированию эвакуации и помогать составлять списки. — Во-первых, первый рейс уже ушел. А во-вторых, Макс пока еще слишком слаб. Ему нужно полежать — неизвестно, не вызовет ли дорога рецидив. Да и сердце может не выдержать — ему же пришлось съесть кучу лекарств.

— М-да… — повторил Рудольф, подходя к окну.

Всего около получаса назад вид оттуда его сильно удручал: по площади со следами общего развала и запустения (следствие все тех же строительных работ, породивших кучи мусора) то тут, то там медленно бродили констрикторы. Многие из них задерживались внизу возле здания, и можно было видеть, как они ходят вдоль стен, время от времени ударяясь плечом или всем телом в кирпичную кладку. Сейчас, по его мнению, этих безмолвных сомнамбул следовало скопиться больше. Пожалуй, стоило уже проверить целостность свежих участков… Но не это заставило Рудольфа вдруг измениться в лице и отшатнуться.

— Что?..

— Пожар.

Вопрос и ответ прозвучали почти в унисон.

— Быстро! — закричал Рудольф, кидаясь к двери.

— Где пожар? Что горит? — заспешила вслед за ним журналистка.

Горели соседние дома, к счастью, отделенные от мэрии мостовой. Однако не их судьба так обеспокоила Рудольфа — одна из рухнувших стен рассыпала искры по площади, отбросив язычки пламени к открытой автостоянке, где сейчас стояли пригнанные к укреплению грузовики, автобусы и немногочисленные легковушки.

Они опоздали всего на несколько секунд: когда несколько человек, присоединившихся к Рудольфу, выскочили на улицу, огонь уже успел добраться до стоящего с краю автобуса.

— Стойте! Все назад! — закричал Рудольф.

В следующий миг раздался взрыв. Площадь напоминала пекло: красные от огня клубы дыма потянулись вверх, яркие брызги огня фейерверком рассыпались в стороны, сопровождаемые черными обломками. На фоне огня медленно передвигались молчаливые, темные силуэты констрикторов. Они не падали, спасаясь от взрывной волны, не уклонялись от огненных щупалец — и это казалось наиболее жутким. На многих загоралась одежда, но они продолжали идти, пока не падали, объятые пламенем, — без крика, без какой-либо реакции на сжигающую их боль….

— Зомби… — прошептал кто-то из упавших на землю рядом с Рудольфом.

Казалось, только сейчас ринувшиеся на борьбу с пожаром добровольцы осознали, что прежняя опасность никуда не исчезла — расстояние между лежащими на мостовой людьми и первыми душителями довольно быстро сокращалось.

— Назад! — закричал Рудольф, вскакивая на ноги.

Почти все последовали его примеру, спасать транспорт было уже поздно. Лишь один стоявший чуть поодаль строительный кран-передвижка оставался пока не тронутым огнем, но сложно было сказать, уцелеет ли он — даже на большом расстоянии вышедшие из укрепления люди ощущали на себе жгучий жар, а волосы их с треском закручивались в мелкие спиральки.

— Уходим! — поддержал Рудольфа кто-то малознакомый (в спешке сложно было запомнить все лица).

— Нет, погодите! — перебил его другой голос, более высокий и резкий, который можно было принять за мальчишеский. — Я сейчас…

— Назад! — закричал Рудольф рванувшейся к крану фигурке, но смельчак уже не обращал ни на что внимания.

Громкий топот сказал Рудольфу, что остальные выполнили его приказ. Логичнее всего было отправиться обратно, под защиту дверей и ружей, но Рудольф замер, как завороженный глядя на бегущего к подъемному крану подростка: вот он открыл дверцу, вот шмыгнул в кабину…

Кожа на лице Рудольфа начала чесаться от жара, он чувствовал, как съеживаются опаленные ресницы, и не мог сдвинуться с места, считая почему-то, что его бегство будет предательством. «Быстрее… — упрашивал он незнакомого смельчака. — Ну!» Он знал, что ничем не может помочь этому парнишке, как знал и то, что очень рискует, оставаясь на улице без защиты и что все происходящее никак от него не зависит. Но на Рудольфа вдруг нашло невероятное чувство ответственности. Может, это было сумасшествием, но и огонь, и пылающие фигуры констрикторов — все неожиданным грузом легло на его совесть.

Ощущение было сильным и почти мистическим. Казалось, смысл жизни Рудольфа зависит теперь от того, сумеет ли паренек вывести подъемный кран из огня.

«Скорее… скорее… вот так…»

Кран дернулся и успел отъехать за пару секунд до того, как горящий остов соседнего автомобиля, рассыпая снопы искр, рухнул точно на то место, где он только что стоял.

Рудольф растерянно провел рукой по залитому потом лбу.

Подъемный кран остановился возле самого входа в мэрию. Паренек — тонкая шея в вороте «водолазки», поцарапанные смуглые руки, треугольное небольшое лицо с непропорционально крупным носом — выскочил наружу и улыбнулся, открывая два ряда крупных, слегка неровных зубов, и Рудольф вздрогнул от его беззаботно-счастливого вида. Быть может, вида человека, обретшего себя…

— Идем, — выдохнул он, шагнул навстречу смельчаку и протянул ему руку. — Ты… молодец!

Он хотел сказать «герой», но это слово почему-то в последний момент застряло на языке.

Еще через секунду Рудольф уже удивлялся странному чувству, заставшему его врасплох на улице. Перед ним стояла новая проблема, на этот раз действительно требовавшая предельной ответственности.

В рассчитанной на одного человека кабине подъемного крана могли уместиться максимум двое, а когда прибудут машины военных — можно было только гадать…

* * *

В этом здании не было ни окон, ни дверей — точнее, одна крошечная дверца на скучной бетонной стене, не знавшей краски, все-таки существовала, но она была такой неприметной, что строение легко можно было принять за монолитный бетонный прямоугольник. На его бетонных зданиях-соседях дверей оказалось не намного больше, да и слишком редкие окна заставляли сомневаться, что постройки эти могут считаться жилыми. Они создавались как складские помещения одной из недавно выстроенных военных баз, но судьба отвела им другую роль — именно в это мрачноватое место свозили эвакуированных.

Не веселее бараки выглядели и изнутри. Пустые комнаты с мертвенными палками ламп дневного света снабдили переносными кроватями, матрасов не хватало, поэтому застиранные простыни на большинстве из них постелили прямо на пружинные сетки. Временное жилье походило на больницу — за исключением прошедшей дезинфекцию одежды, сюда не допускались никакие личные вещи, и потому радостные лица смотрелись на этом фоне почти неуместно. «Пронесло!» — было написано на них. Пусть потеряно жилье, потерян (быть может, еще с возвратом) весь скарб — зато самое страшное осталось позади, зато осталась жизнь… Правда, радоваться несколько мешал замерший в углу солдат с автоматом: кому приятно находиться под прицелом?

— Ничего не бойся, — объясняла девочке женщина, кровать которой вплотную примыкала к возвышению с автоматчиком. — Он здесь, чтобы нас защищать… А потом всем сделают анализы, и мы уедем в новый дом. — При этих словах ее глаза на миг наполнились слезами. — Вот увидишь, все будет в порядке… все будет в порядке…

— А что, они уже разработали систему проверки? Есть соответствующие тесты? — поинтересовался мужчина, сидящий через кровать от них.

Ему ответили с третьей стороны:

— Они просто устанавливают наличие того или иного вирусного заболевания. Потом больных сортируют, и всех… — Палец изобразил нажатие на курок.

— Не болтайте глупостей! — повернулась в их сторону первая женщина, гладя по голове тут же пугливо прижавшуюся дочь. — Еще не хватало — сплетни распускать! Вы еще скажите: сразу всех перестреляют, и все…

— А может, так и будет. Покажут загранице барак: вот, мол, спали, а потом… — Жест повторился.

— Ну что вы мелете! — поморщился солдат и прикусил язык, он не имел права вступать в разговор.

— Вот именно, — стукнула женщина рукой по кровати, — в этом случае никто не стал бы тратить столько сил, чтобы привезти нас сюда. А кто действительно заболел, тот сам виноват!

— Виноват? — подскочила другая женщина, давно уже прислушивавшаяся к разговору. — Значит, мой муж виноват в том, что заболел, да? И чем же это он виноват? Я тебя спрашиваю!

Оценив воинственный настрой, первая женщина пробурчала себе под нос что-то неразборчивое и демонстративно отвернулась.

Задав в пустоту еще пару риторических вопросов, вторая обвела присутствующих недовольным взглядом, выискивая, на ком можно разрядиться, и, сникнув, опустилась снова на койку.

Видя, что ни скандала, ни по-настоящему интересного разговора не получится, повернувшиеся было в сторону женщин люди утратили к ним интерес, многие начали укладываться спать. Здесь делать было нечего, разве что трепать языком, затевать ссоры, на которые уже ни у кого по-настоящему не хватало сил, и дремать, отдыхая от сумасшедших волнений.

Изредка у двери показывался второй военный и уводил кого-нибудь из присутствующих на анализ. Возвращались они довольно быстро и подтверждали раз за разом, что вирус уже обнаружен и врачи знают, что проверяют.

Они не лгали, тест на вирус констрикторизма в самом деле уже существовал. Но даже если бы ожидающим своей участи людям детально объяснили всю технологию его проведения, пессимистические разговоры в бараках вряд ли прекратились бы.

— Вот увидите — даже если у вас просто грипп …

— Да замолчите вы!

— …все равно они вас шлепнут. Это же военные — что с них возьмешь!?

— Мы для них никто. Хуже скота!

— Замолчите!

Несколько раз у дежурного солдата возникало желание нарушить инструкцию и высказать все, что он думает, но снова и снова, сжимая зубы, он в последний момент останавливался. В его задачу не входило слушать чужие разговоры. Понятно, что все недовольны, — кому бы понравилось очутиться в подобном месте?

Бдительный взгляд автоматчика непрестанно бороздил проходы между койками, пока не остановился на одном человеке.

Худощавый мужчина с выпирающими костями подозрительно долго стоял на одном месте, делая пальцами в воздухе странные пасы.

Солдат насторожился, прищурился — и верно: в какой-то момент руки тощего медленно вытянулись вперед, будто собираясь сдавить невидимую шею. Короткая очередь оборвала их движение.

Только несколько отрывистых женских вскриков прозвучало после нее — в бараке наступила полная тишина. Вынырнувшие из-за двери люди в белых халатах быстро убрали тело.

Тишина…

Автоматчик незаметно хмыкнул: он подумал о том, что не слишком-то много требуется для того, чтобы люди прикусили языки, достаточно дать им понять, что кто-то имеет право на выстрел. Всего лишь… А остальное произойдет само собой, и не надо урезонивать болтунов — сегодня мишень не они, а завтра? Кто не понял — сам виноват…

Наброшенные на головы одеяла скрыли выражения большинства лиц. Вскоре уже весь барак выглядел спящим. Зоркий страж берег их «сон».

* * *

— Я не поеду! — заявила Альбина тоном, не терпящим возражений.

— Но почему? — Рудольф от волнения ударил кулаком по ладони. — Информацию о лечении констрикторизма необходимо доставить в столицу как можно быстрее! От этого зависит жизнь десятков… сотен, если не тысяч.

— С тем же успехом материалы, а точнее — несколько простеньких записей, может передать и кто-то из детей. — Ала сама поражалась жесткости, с которой ей удавалось произносить эти слова. Анна послужила ей неплохим примером того, как слабая женщина в нужный момент становится более сильной, чем ей предназначено природой. — Пусть едут они.

— Но кто-то должен еще и вести машину, — не сдавался Рудольф.

Потеря времени казалась ему бесполезной и потому раздражала.

— Среди подростков наверняка найдется кто-то, умеющий это делать, — парировала девушка.

— Так, господа… А вот и не подеретесь! — вклинился в разговор Тихий (как всегда, сначала выслушав спорщиков). — Я не позволю.

— Поезжай, — устало посоветовала Анна, не выпуская из ладоней похудевшую ручку больного мальчика. Макс и впрямь выздоравливал, но ослабел он неимоверно.

— Нет, — упрямо сжала губы Альбина.

Она считала, что выглядит так суровой и грозной, но Тихий еле сдержал ласковую улыбку: на самом деле Ала стала похожа на обиженного ребенка.

— Так мне позволят высказать свое мнение? — после короткой паузы продолжил он. — Я не только против того, чтобы с материалами ехали дети. На вашем месте я бы не отпустил туда и Альбину. Не хочу вдаваться в детали, но поездка такого рода может оказаться очень опасной. Даже более чем.

— Не понимаю, — надулась Альбина.

— Вы что, всерьез так думаете? — вместо нее поинтересовалась Эльвира, сразу догадавшаяся, на что может намекать человек с такой биографией. — Гонец всегда рискует…

Нехорошая улыбка возникла на ее лице, озадачив всех, кроме Тихого.

— Именно, — подтвердил он. — Все зависит оттого, насколько там хотят получить такие новости. Как-никак, один из методов лечения уже зарекомендовал себя с… выгодной и удобной стороны. К чему новые сложности?

— Нет, постойте! — Брови Рудольфа недовольно сошлись. — Я согласен, дорога действительно не безопасная.

«Как хочется спать… я соображаю все хуже и хуже», — думал он между тем. Усталость и впрямь сыграла с ним странную шутку: то он начинал думать о себе в третьем лице, то видел медпункт как бы со стороны, то ему и вовсе казалось, что он незаметно для себя переместился в какой-то другой мир, как две капли воды похожий на его собственный, но все же выдающий свою чужеродность отдельными мелочами, чуть заметными несоответствиями.

— И в этом смысле действительно… — Он забыл начало мысли и лихорадочно подыскивал слова. — Да, ехать должны не дети, а тот, кто сможет провести машину и через огонь, и по дороге, на которой, вполне возможно, будет масса столкнувшихся машин и толпы констрикторов. Лучше и в самом деле… — Он снова запнулся, но на этот раз смысл фразы не упустил. — Просто поторопить спасателей из города. Рассказать о нашем укреплении, попросить, чтобы выслали вертолеты. Это достаточно реально, если учесть, что эвакуацией занимается армия. Я правильно говорю? — обратился он к Тихому.

Тихий заглянул в его покрасневшие сонные глаза с обожженными белыми ресницами, собрался было возразить, но в последний момент передумал: есть ли смысл спорить о причинах, вынуждающих выбирать ту или иную линию поведения, если достаточно, чтобы она совпала с самой безопасной? Да и шанс, что в этом мире еще сохранилась порядочность, тоже существовал. Крошечный, но…

— Да, для тех же детей будет безопаснее остаться в укреплении, — после недолгого раздумья согласился Тихий. — Только на вашем месте я бы прямо сейчас переселил их в бомбоубежище. Если учесть, что ждать помощи придется не слишком долго, это будет лучшим из вариантов. Лично я не слишком доверяю кирпичным кладкам.

— Да, вы правы, — поддержал его Рудольф. — Спасибо, я должен был сам догадаться…

— Вы идеалист, — лучезарно улыбнулся ему в ответ Тихий. — А поехать должен тот… пусть это звучит смешно… тот, кого не жалко. От кого тут, да и вообще в мире, не слишком много пользы.

— В таком случае добровольца вам не найти, — фыркнула Эльвира.

— Вам бы я эту поездку точно не рекомендовал, — повернулся в ее сторону Тихий. Журналистка снова курила, неторопливо и глубоко затягиваясь. — Ваш долг — сохранить для истории местные хроники… А что касается того, кто должен ехать… Можно просто бросить жребий.

«Ала… — Сердце Рудольфа дрогнуло и до боли сжалось. — Должен ехать медик, но Анна не может… простому человеку, не сведущему в медицине, могут и не поверить, кроме того, записи наверняка нуждаются в пояснениях… Но если наш знакомый — как же его фамилия? — прав, то… Неужели я смогу ее отпустить?»

— О чем задумались, приятель? — скорчил клоунскую рожу Тихий.

— Медик. — Рудольфу казалось, что за него говорит кто-то другой. — Должен ехать человек с медицинским образованием.

— Нет. — Тихий едва подавил крик. — Да… Вы правы. — Последние слова дались ему с большим трудом.

— Значит, еду я? — неуверенно спросила Ала и съежилась, становясь еще более слабой и беззащитной на вид.

— Нет, — снова возразил Тихий, так же порывисто и нервно, но без затаенного отчаяния, как в первый раз. — Почему обязательно медик? В конце концов… можно сказать, что у меня тоже есть медицинское образование. Я микробиолог и к тому же в свое время четыре года отработал младшим санитаром.

— Альтернативная военная служба? — догадался Рудольф.

Тихий кивнул.

— И еще… хорошо бы, если… — Он замолчал, словно прикусил язык.

Некоторое время все ждали продолжения, потом Ала не выдержала:

— Что — если?

— Ничего, — сухо отозвался Тихий. — Я чуть было не сказал глупость… Короче, поступайте, как знаете.

«Они могут подумать, будто я просто бегу отсюда, стараясь спастись… Да, они наверняка так подумают рано или поздно. Разве что Эльвира понимает, чем рискует гонец… Ну что ж. Какое мне, собственно, дело до того, что обо мне подумают? Меня ведь не существует… Я похоронен и забыт. А эти люди… если я окажусь прав и вестник там не нужен, лучше им не знать, чем он рисковал. Для них я просто растаю во тьме…»

Альбина заглянула Тихому в глаза и отшатнулась, словно увидела привидение.

— Не улыбайтесь так, — жалобно попросила она. — Лучше я поеду… Я!

Она мало что понимала, но уже боялась той неведомой опасности, отражение которой пряталось в его зрачках, как боялась всего непонятного, и, быть может, именно потому и захотела поехать с этим человеком — чтобы хоть частично вернуть ему долг.

— Нет, — решительно и спокойно возразил он. — Я категорически против!

— Или мы поедем вместе… — не сдавалась девушка.

— В конце концов, решаю не я… Так, у меня есть одна просьба, — сам себя перебил Тихий. — Эльвира, вы не могли бы переписать методику лечения к себе в блокнот? Пусть на всякий случай сохранится дубликат…

— А это еще зачем? — растерялся Рудольф.

— Я сказал: гонец может и не доехать, — с нажимом на последнем слове выговорил Тихий и подумал про себя, что не доехать, то есть в буквальном смысле не добраться до столицы, гонец тоже может. — Мало ли… А ценные сведения пропасть не должны. Поэтому вот что: моя просьба — это само собой, но пусть, кроме Эльвиры, эти сведения перепишут все, кто сейчас свободен от дел. Их желательно продублировать максимальное количество раз. В идеале хоть по одному экземпляру должен иметь каждый. Затем, — он говорил все взволнованнее и сбивчивее, — нужно будет сделать тайники. Много тайников — и всюду положить эти записи. Тогда хоть одна из них сохранится…

— Я вас не понимаю, — демонстративно развел руками Рудольф, но Эльвира вдруг сосредоточенно нахмурилась: она снова угадывала скрытое за словами.

«А ведь это и есть настоящее дело… — мельком подумала она. — Самое настоящее из возможных… Вот только способна ли я на него? Укрыть и сохранить…»

— Я этим займусь, обещаю. — Слова прозвучали чересчур торжественно, и Эльвира смутилась. Едва ли не впервые в жизни.

— Надеюсь, — буркнул Тихий себе под нос, поднял глаза, и в выражении его лица что-то изменилось.

Несколько секунд он и журналистка смотрели друг на друга, и их молчаливый диалог был заметен даже со стороны. Затем Тихий произнес почти так же вдохновенно, как она:

— Нет, верю.

* * *

— …А теперь слушайте и запоминайте правила игры, — сказал Тихий, когда подъемный кран свернул на одну из улочек, ведущих к столичной междугородней автомагистрали. — Вы моя случайная попутчица. Ясно? Я подобрал вас на дороге…

Он не мог простить себе, что так и не сумел настоять на своем и оставить Альбину в более спокойном месте. Рудольф воспринял лишь часть его объяснений — этому человеку было слишком тяжело менять представления о мире, пусть даже порядком подпорченные предательством сослуживцев. По этому поводу Тихий мог бы развернуть целую теорию: всегда существует вероятность, что посреди грязи кто-то останется чистым. Не то чтобы Рудольф в его понимании был действительно невинен, как младенец, но Тихий не мог не заметить, что тот и в самом деле порой был невероятно слеп — он ухитрялся не замечать многие подлости, творившиеся в двух шагах от него. Возможно, из-за веры в то, что мир лучше, чем он есть на самом деле.

Его бросили одного в зараженном и, скорее всего, обреченном на смерть городе? Чья-то ошибка, простой недосмотр… Сбежали сами? Растерялись, да и совещание в столице… Не выдумали же его специально?

Можно было только поражаться, как Рудольф попал в городские руководители, хотя и этому Тихий находил свое объяснение: честные трудяги нигде не бывают лишними, даже если их заводят для отвода глаз: вот, мол, и такие у нас водятся… И все же недолгое знакомство разбудило в нем чувство, похожее на уважение, хотя бы к профессионализму, с которым Рудольф сумел организовать строительство укрепления. Казалось бы, чего проще: распределить людей по участкам и скоординировать их действия? Но Тихий знал из личного опыта, что сам он с этим «простым» делом наверняка бы не справился. Как говорится, каждому свое…

«И все же Але надо было остаться…» — тоскливо думал он, косясь на девушку. Тихий не сидел за рулем уже давно, но там, в больнице, к нему не раз приходили сны, в которых он вел машину: легко, без малейшего напряжения, чувствуя все изгибы дороги, так что можно было спокойно отвлечься и подумать о чем-то своем. Сейчас дорога тоже казалась ему заблудившейся частью сна, которая ненароком выскочила в мир, именуемый всеми реальным. Дома, подсвеченные красным отблеском далекого пожара, казалось, шевелились, меняли свои очертания; изредка появляющиеся на улицах неторопливые фигуры тоже чем-то напоминали живые обленившиеся тени… Они были не опасны сейчас — скорость охраняла двоих беглецов, или идущих на подвиг героев, а проще — двух человек, сжавшихся в тесной кабинке, рассчитанной на одного.

«Мы не успели даже познакомиться толком, — продолжал вглядываться в лицо девушки Тихий. В профиль Альбина не выглядела такой красивой, как анфас, зато была милее и ближе. Так ее щеки казались более пухлыми, что вкупе со слегка вздернутым носиком молодило ее и делало проще. — Девочка… Она, пожалуй, действительно слишком молода для меня. Значит, все правильно. С моей стороны глупо о чем-то мечтать и тем более — влюбляться в случайных знакомых. Мало ли милых девочек на свете… Будем считать, что Ала и впрямь всего лишь случайная попутчица. Я только что посадил ее к себе и скоро высажу, чтобы расстаться и больше никогда не встретиться. Да, именно так».

— Вы так странно улыбаетесь… — раздался ее испуганный голос. — Мне становится не по себе.

— Но вы же сами согласились поехать с сумасшедшим.

— Вы не сумасшедший. — Ала прижала палец к его губам, словно просила замолчать. — И я хочу, чтобы вы объяснили мне все. Я чувствую себя полной дурой — вы все время говорили о какой-то опасности…

— Тише. — Нога Тихого надавила на тормоз, прежде чем он успел осознанно отдать ей такой приказ: дорогу загораживал дымящийся обвал. — Мы еще только в начале пути.

Краем глаза он уловил неуверенный кивок, при виде огня Альбина сразу притихла.

«А еще я бы хотел, чтобы эта поездка длилась вечно… Чтобы нас было только двое — она и я»…

Резким рывком Тихий обогнул чуть было не попавшего под колеса констриктора.

«Интересно, что бы она сказала, если бы поняла, что в случае чего я не сумею ее защитить? — Он покосился в сторону прислоненного к дверце ружья. — Лучше бы я не знал, что эта болезнь лечится… Теперь у меня может не хватить духу выстрелить!»

Оставшуюся до пригорода дорогу они проехали молча. Вскоре город закончился. На шоссе открылась странная картина, напоминающая жестокий бред: то тут, то там в беспорядке валялись брошенные вещи, между ними лежали в неестественных и неловких позах человеческие фигуры, но в лунном свете, оттененном оставшимся за спиной заревом, и трупы казались чем-то иным — не бывшими людьми, а причудливой декорацией.

— Не смотрите, — невольно вырвалось у Тихого. Так, как если бы она и впрямь была ребенком.

Ала не ответила, даже не обернулась, но можно было заметить, что неподвижность ее стала иной. Она замерла, как окаменела.

В напряженном молчании они ехали еще минут двадцать, когда из-за поворота, отмеченного красивыми аккуратными елочками, открылось новое зарево — несколько столкнувшихся машин горели, загораживая проезд.

— Так… — чуть слышно проговорил Тихий. — Кажется, приехали…

Другой автострады, ведущей к столице, не существовало; оставалось только попытаться податься на север, в промышленный район, и снова выехать на нее, сделав большой крюк. Не теряя времени, Тихий развернул кран и надавил на газ. Установившееся в кабине молчание все сильнее раздражало его, но тему для разговора он найти не мог — мешала обстановка вокруг. Среди этого молчаливого кошмара как-то неловко было разговаривать о вещах незначительных и тяжело — о бедах.

Город встретил их новым сюрпризом, там огонь тоже не нашел лучшего развлечения, кроме как неровной рыжей стеной загородить обратную дорогу.

— Это оно, да? — выдохнула девушка, когда кран круто развернулся на месте и вновь устремился к лесу.

— Что? — не понял, но все же с облегчением вздохнул Тихий.

— То, о чем вы предупреждали?

Глаза девушки ярко блестели. Огонь, молчание, причудливые фигуры на дороге, общее ощущение ирреальности отрывали от действительности. Теперь Альбине казалось, что человек рядом с ней и в самом деле пророк, личность сверхъестественная, и тогда… тогда она, наверное, обречена — не случайно же он так противился ее поездке.

— Это? О чем вы? А-а… — Тихий натужно рассмеялся. — Нет. Я же сказал: неважно, о чем я говорил раньше. Вы просто попутчица. Держитесь этого — и спасетесь. Так… Вы не боитесь идти по лесу пешком?

— Боюсь, — честно призналась она.

— Я дурак, — снова хихикнул он. — Конечно же, боитесь… Но ничего. Я рядом, вместе как-нибудь выкрутимся. Главное помнить, что констрикторы довольно неповоротливы, убежать от них несложно.

— А их взгляд? — Девушка повела плечами, словно стряхивая с них что-то неприятное и липкое.

— В темноте не видно… Хотя для такой прогулки вам стоило бы выбрать лучшего компаньона. Ладно, хватит об этом. Думаю, от того кострища до карантинного кордона не так уж далеко. Обойдем огонь и пойдем между деревьями — так будет безопаснее, чем по дороге. Надеюсь, что безопаснее….

Они так и поступили. Едва ветки придорожных кустов сомкнулись за ними, Альбина притихла, вцепилась горячими пальчиками в руку спутника и шла молча, даже не стараясь увернуться от задетых им веток. Она боялась и верила, верила и боялась, и от этого находящаяся рядом мужская спина казалась ей то надежнейшим из щитов, то обманчивым миражем, готовым растаять в любой момент, оставив ее наедине со страхом.

— Стой!

Шепот Тихого ударил словно током. Альбина вздрогнула и отпрянула назад. Тихий увлек ее за собой прямо в колючие еловые ветки — девушка даже не вскрикнула, когда иголки и сучья прошлись по коже.

По дороге кто-то шел — тяжело и неторопливо.

— Замри, — шикнул Тихий, закрываясь хвоей, как занавесом.

В сумеречном свете фигура выглядела нерезкой и отличалась незаурядным ростом — так показалось с первого взгляда. Однако минуту спустя выглянувшая из-за туч луна осветила человека с огромной вазой.

— Слава тебе, Господи! — вздохнул Тихий, выпуская еловые ветки из рук.

До сих пор констрикторы никакого интереса к неживым предметам не проявляли, стало быть, незнакомца вряд ли следовало опасаться.

Человек с вазой прошествовал мимо и исчез во тьме, окликать его на всякий случай не стали.

Еще где-то через пару часов среди неровных очертаний окружающих дорогу деревьев смутно забрезжил далекий свет сигнального прожектора, обращенного в сторону леса.

* * *

…После каждого удара на плече констриктора оставалась рыжеватая кирпичная отметина; возможно, глубже, под одеждой, появлялись и синяки, но, в отличие от пятен на пиджаке, их никто не видел. Душитель был до неуместного хорошо одет. Болезнь застала его «при параде» — из ворота костюма-тройки высовывался белый накрахмаленный воротничок, а из нагрудного кармана пиджака выглядывал уголок изящно сложенного платка.

Под ударами от стены отлетали пока лишь мелкие, похожие на песчинки частички, но трещины, образовавшиеся в связующей отдельные кирпичи известке, свидетельствовали о том, что его старания не были совсем уж бесплодными.

Удар, шаг назад, удар… Констриктор бил в стену монотонно, как маятник старинных часов, как автоматический молот, как знаменитая долбящая камень капля… Удар — шаг назад — удар…

Кирпич шатался. Нормальному человеку это наверняка прибавило бы энтузиазма — констриктор чувств не знал, и его движения не меняли прежнего ритма.

Вскоре к его тяжелой и неблагодарной работе присоединился еще один «собрат» — бывший работяга, так и не успевший снять спецовку. Удары участились — теперь тела врезались в стену поочередно.

Привлеченные то ли стуком, то ли инстинктивным ощущением, что так можно добраться до новой добычи, вокруг начали собираться другие душители, сперва время от времени, а затем и регулярно внося свой вклад в расшатывание стены. Через полчаса кирпич и секунды не мог отдохнуть от ударов тупых упрямых плеч.

— Что-то они зачастили, — недовольно проговорил усталый человек средних лет, наблюдавший за этой картиной со второго этажа. — А как на других участках?

— То же самое, — сообщил ему другой, помоложе, заглянувший в дверь кабинета, приведенного, как и почти весь низ здания, в неподобающе захламленный вид.

— Может, сообщить начальнику… как его там?

— Какая разница? Начальник — начальник и есть, — равнодушно отозвался тот. — Да он и сам, наверное, знает.

Странно, но оказавшиеся волей судеб в укреплении люди мало заботились о том, чтобы представиться друг другу, Эльвира упомянула в своих записях о данном любопытном факте отдельно. Казалось бы, общая работа и беда должны были сблизить защитников и временных обитателей укрепления, но этого не произошло: почти все обращались друг к другу просто на «ты», изредка разнообразя речь импровизированными кличками типа «бородатый», «ушастый», «старик» и так далее. Но все же главным словом в общении было уравнивающее всех «ты».

— А не пробьют? — спросил первый, кивая в сторону закрывающей бывшее окно кладки.

— Сам попробуй пробить, — небрежно бросил второй. — У тебя есть закурить, приятель?

— Пожалуйста. — «Приятель», которого первый видел впервые в жизни, достал из кармана пачку и протянул ему, будто уже давно ожидал этой просьбы.

«Бух… бух… бух-бух…» — продолжали биться в кладку плечи констрикторов.

* * *

«В другое время я бы воспользовалась удобным случаем, ведь он остался один», — подумала Эльвира, приподняв голову над записями, но безо всяких эмоций — все прежние стремления и планы стали настолько далекими, что их можно было сравнить с полузабытым сном. Лежащий перед молодой женщиной блокнот, следы известки на коврах да слоняющаяся под окнами смерть — вот что стало единственной реальностью на сегодня.

Временно оставшийся вроде как и не у дел Рудольф смотрел в окно потяжелевшим взглядом. Ему очень не нравилось оживление внизу — можно было подумать, что к укреплению собрались все находящиеся в городе констрикторы и проводят теперь молчаливую демонстрацию.

«Интересно, — вспомнил „начальник“ о Тихом и Альбине, — они уже добрались до места или нет? Если с машиной по дороге ничего не случилось, то должны бы…»

Рудольф с упреком уставился на телефон. Связь по-прежнему не работала, и в голове крутилась навязчивая мысль, что это сделано нарочно. «И вообще, может, зря человечество поспешило объединить все средства связи в единую сеть? — подумал он, пытаясь отвлечься. — Сложили все яйца в одну корзину — и вот результат: накрылось сразу все! Стоп… А все ли?!»

От неожиданно пришедшей в голову новой идеи Рудольф вздрогнул. Как это он мог забыть, что радиостанции могут работать не только через Всемирную сеть и спутники, но и передавая сигнал напрямик друг другу?!

В мэрии была своя радиостанция, ее еще, помнится, предлагали демонтировать, но не стали, как раз на случай гипотетического — тогда! — экстренного случая.

«Ну почему умные мысли приходят в голову так поздно?» — подумал Рудольф и сердито ударил себя кулаком по ноге.

— Эльвира…

— Что? — вскинула голову журналистка.

— Вы знаете, как пользоваться радиостанцией?

— Вы думаете, — оживилась Эльвира, — можно связаться с другими городами?

— А почему бы и нет?

— Да, — она засмеялась, — самое простое решение приходит в голову последним… Значит, тут есть радиостанция? Вы знаете, где она?

— Нет, я этим как-то не интересовался, но, думаю, найти ее несложно. Где-то есть схема здания… Хуже, что я не знаю, как ею пользоваться.

— Не проблема! — отмахнулась она, вскакивая с места. — Разберемся как-нибудь. А сами не сможем — думаю, среди такой кучи народа найдется хоть кто-то, кто шарит в этом деле. Идем!

— Нет, стойте, — жестом остановил ее Рудольф. — Я сам… У вас есть дело.

Около получаса он потратил на поиски радиста — увы, спецов по устаревшей технике обнаружить не удалось, зато нашелся пенсионер, некогда преподававший физику в университете, который разбирался в радиосвязи хотя бы в теории, а затем почти столько же — на поиск плана здания, после чего едва ли не бегом помчался на первый этаж…

Лежащий поперек коридора труп заставил Рудольфа остановиться и замереть на месте.

Все говорило о том, что трагедия разыгралась незадолго до его прихода, а прикосновение к телу перечеркнуло последние сомнения — тело еще не успело остыть. Рудольф настороженно огляделся по сторонам, но рядом не было ни одной живой души.

— Эй! — негромко позвал он. Никто не отозвался, и Рудольф крикнул уже громче: — Тревога! Констрикторы в здании!

Стараясь держаться подальше от дверей, откуда в любой момент могли высунуться руки больного убийцы, он побежал по коридору в сторону медпункта. Возле входа лежал еще один труп — Рудольф узнал в нем человека, специально назначенного охранять спокойствие Анны и больного. Заглядывая в дверь, он уже знал, что увидит, и только скрипнул зубами, убедившись, что худшее его предположение оправдалось.

Но что могло означать это молчание, эти новые смерти? Неужели где-то внизу оборона была прорвана, стены не выдержали натиска? Рудольф ощутил, как ускоряется биение сердца. Если сейчас из-за угла высунется констриктор…

«Спокойно. — Он сжал кулаки, до боли впившись ногтями в ладонь. — Надо проверить посты. Это в первую очередь. Значит, я должен вернуться к лестнице и таки спуститься на первый этаж. Так. И еще надо предупредить Эльвиру. Если рассуждать логически, получается, что или внизу никого не осталось, что вряд ли возможно, так как группы постоянно поддерживают связь друг с другом, или, что намного вероятнее, констриктор пришел не извне. С самого начала можно было ожидать, что среди нас есть уже зараженные… Так, это уже что-то…»

Заглянув в недавно покинутый кабинет, Рудольф сообщил Эльвире о своем неприятном открытии, и они вдвоем вернулись к первому трупу, чтобы, обогнув его, все-таки спуститься вниз.

Через некоторое время несколько человек с ружьями и один с пистолетом (не учтенным Рудольфом при изначальных расчетах) поднялись вверх по лестнице. Вскоре выстрелы сообщили, что констриктор найден.

— Может, вам лучше спуститься в убежище к детям и старикам? — немного успокоившись, предложил Рудольф Эльвире.

— Не стоит. — Эльвира поправила прическу. — Я на боевом посту и не собираюсь его покидать. Ясно?

Она и в самом деле была настроена по-боевому, ничто теперь не могло заставить ее пойти на попятную.

— И все же…

Они было заспорили, но буквально через пару фраз Эльвира заявила, гордо улыбаясь:

— Я впервые поняла, что зачем-то нужна этому миру. И ни вы, ни констрикторы не смогут этому помешать!

После этого Рудольфу оставалось только уступить и грустно улыбнуться: ему очень хотелось бы сказать то же самое о себе. Нет, он знал, что нужен, знал, что от него зависит многое, но не мог справиться с чувством раздвоенности, непонятно чем вызванным: то ли ему было горько из-за прежней жизни, то ли не хотелось верить в ее только сейчас открывающуюся подлость. Не время было для прозрений — ох, не время! — но однажды возникшее сомнение, несвоевременная мысль не исчезают из памяти по желанию.

— Тогда хотя бы возьмите оружие. Нам повезло на этот раз — констриктора понесло в другую сторону, а если бы он вошел в кабинет… — Рудольф развел руками.

Эльвира кивнула — она прекрасно понимала, что разминуться со смертью им помогло только чудо.

— Хватит. Я сама знаю, что делать, — отрезала она, не сомневаясь, что события только начинают разворачиваться: слишком уж достоверным показалось ей на этот раз собственное предчувствие.

Рудольф прислонился к стене и задумчиво произнес:

— А мы еще совсем недавно сетовали на бесконфликтность нашей жизни… На то, что в ней ничего не происходит. А оказывается, и тогда было много… происшествий.

— Вы что, о пророке? — остановилась на пороге журналистка.

— И о нем. Эльвира, скажите, когда я спал? Тогда? Или мне снится весь этот кошмар вместе с возникшими вдруг откровениями о прошлом? Ведь если все было… Простите, я немного путаюсь в мыслях. Альбина считала, что спокойствие, предшествующее этой катастрофе, сродни затишью перед бурей. Но было ли затишье? Этот ваш профессор, наш приятель, другие… пророки или кто они там? Да и вы в своем журнале, видно, не скучали. Я хочу знать правду.

— Вы тоже? — Эльвира произнесла это чуть слышным шепотом. — Вы думаете, нам отсюда не выбраться, да?

— Но почему… — Рудольф запнулся.

В самом деле, только сейчас он осознал, что подобное предчувствие живет и в нем.

— Вас тянет на откровенность, — пожала она плечами. — Романтика… Сантименты… Прозрение перед бесконечностью… Нет, вы не ошибались: наш мир действительно был тихим, как омут, в котором водятся черти. Людей, выпадавших из общего правила, не наберется и одного процента… Другое дело, что их травили или усмиряли как раз потому, что хотели эту тишину сохранить. Бесконфликтную, мягкую тишину. Или, если вы говорите о теории Альбины, догадывались о том, что так долго продолжаться не может, и приносили в жертву неприметные единицы, чтобы за их счет оттянуть время «Ч». Какая теперь разница? Тишина нарушена, и жизнь началась… Даже если и закончилась для кого-то.

— Вы пессимистка. — Рудольф улыбнулся, и собственная улыбка показалась ему неуместно сентиментальной. — Что ж, я пошел искать радиостанцию…

Похоже, выполнить это намерение было не судьба — снизу раздался неразборчивый крик, затем кто-то затараторил на высоких нотках, фальцетом: «Тревога-тревога-тревога!»

Кирпичная кладка в конце концов не выдержала и развалилась, пропуская агрессоров внутрь.

— Всем, кроме наблюдающих, на место прорыва! — закричал Рудольф, устремляясь на крик.

* * *

— Мы не можем позволить вам взять эту тетрадь с собой… — в десятый раз повторил щуплый человечек с красными ушами. На нем была военная форма, но и она не могла отвлечь внимание от подлинной его сущности: перед Тихим сидел мелкий чиновник из особой, неистребимой породы людей, живущих инструкциями и приказами свыше; породы, имеющей своих представителей в любом веке, обществе и области человеческой деятельности.

— Да? — почти весело спросил его Тихий. — То есть вам наплевать, что здесь речь идет о лечении констрикторизма?

Если бы этот красноухий, жалкий в своей чиновничьей напыщенности типчик хотел уничтожить записи сознательно, он держался бы совсем по-другому, как положено с врагом, но этот человек врагом не был. Он не был в каком-то смысле даже человеком — просто часть великой силы, именуемой Инструкцией, персонаж почти карикатурный.

— Все вещи, вынесенные из карантинной зоны, должны сжигаться или проходить дезинфекцию, чего с бумажными предметами в наличествующих условиях сделать невозможно, — невозмутимо пояснил красноухий.

— Но постойте… — шагнула от стены Альбина. Ей были непонятны и тупость красноухого, и поведение Тихого, который, вместо того чтобы настаивать на своем, бороться за сведения, добытые с таким трудом, стоял и ухмылялся.

— Тише, милая попутчица, — остановил ее Тихий. — Ладно, пошутили — и хватит. Дайте мне телефон, я должен позвонить командующему эвакуационными работами. Или — сразу в Министерство медицины. Отказать в этом вы мне не можете.

Чиновник в военной форме приоткрыл рот, моргнул пару раз и покорно придвинул телефон.

— Да, а как ваша фамилия? — поинтересовался он, наблюдая, как пальцы Тихого набирают номер.

— Моя? — хмыкнул тот. — А это важно?

— А ну-ка…. — Телефонный аппарат поехал обратно. — Может, вам запрещено…

Высказав это предположение, красноухий снова заморгал, сообразив, что перестарался и ляпнул глупость. Не называть свою фамилию было нарушением, но никто не запрещал бесфамильным людям звонить.

«Несчастный человек, — подумал о нем Тихий, — и в то же время счастливый. Хорошо уметь жить, ни о чем не думая…»

— Алло, это Министерство медицины? — прикрывая трубку рукой, спросил он.

* * *

Атаку удалось отразить относительно быстро: принесли раствор, выгрузили кирпичи, и вскоре окно было заделано так же прочно, как и до того, как в него начали ломиться неторопливые убийцы. Казалось, все обошлось.

Казалось… Закусив нижнюю губу, Эльвира черкнула что-то в своем блокнотике и повернулась к Рудольфу.

— Если не считать тех, кто сидит в бомбоубежище, — глухо проговорила она, — нас осталось восемьдесят два человека.

— Сколько? — Рудольф не поверил своим ушам.

— Восемьдесят два. Тридцать четыре погибли наверху, затем двое часовых, спящие строители — их тоже было чуть ли не сорок… ну а потом вы сами видели…

В самом деле, он видел — но не мог считать, потому что стрелял. Впервые в жизни стрелял по живым людям, по толпе, молчаливо и жутко рвущейся в пролом. Их было так много, что пули не успевали останавливать всех. Констрикторы шаг за шагом подходили к перегородившим коридор людям, падали, пропускали других душителей вперед, и те дотягивались руками до вооруженных, но беспомощных перед кошмаром нормальных людей… Рудольф сам стоял среди защитников, рисковал, как и они, но лишь теперь смог задуматься над тем, насколько велик был риск. Длившаяся относительно недолго стычка — ружья в конце концов сделали свое дело — изменила его сильнее, чем все предыдущие часы, Рудольф не узнал бы себя, заглянув в зеркало. Исчезли следы аккуратной прически, зачесанные назад волосы теперь неровным клоком сползали на лоб, верхняя пуговица рубашки отлетела, пиджак и галстук куда-то исчезли, а остальная одежда покрылась подозрительного вида брызгами… Он тяжело дышал, а осунувшееся лицо припудрил слой сбитой пулями штукатурки и прочей пыли. Не лучше выглядели и остальные защитники укрепления — грязные, потные, выдохшиеся физически и морально.

— Почти половина… Почти… — неловко прошептали его губы.

Эльвира молча опустила голову. Ей тоже не верилось, что потери так велики, но, оббежав укрепление несколько раз, она смогла насчитать только восемьдесят два человека. Ах да, еще около двух десятков детей и сколько-то матерей в бомбоубежище… Значит, все-таки погибла не половина, скорее треть…

На самом деле реальные потери были еще меньше — как всегда бывает, кое-кто под шумок успел передислоцироваться в место более безопасное. Теперь бомбоубежище было просто забито набравшимися туда людьми. Если двадцати с лишним детям поначалу там было более чем просторно, то сейчас небольшое помещение напоминало переполненный трамвай, где сложно было даже пошевельнуться, не то что упасть от усталости и недостатка воздуха.

— И это только в одном месте… — покачал он головой.

— Нет, — вклинился в разговор какой-то молодой человек, почти подросток. Рудольф узнал в нем смельчака, пригнавшего подъемный кран. — Это уже второе нападение.

— Что? — Рудольфу показалось, что он ослышался.

— До этого пришлось пристрелить еще двоих констрикторов, — пояснил тот. — Оба из наших. Они тоже неплохо «поработали». Я предлагал доложить начальнику, но бородатый запретил, сказал, сами обойдемся.

«Вот так тебе!» — подколол сам себя Рудольф. Он и не ожидал, что это известие будет ему так неприятно. Неужели он ошибся, считая, что необходим здесь?

— Хороший же из меня получится хроникер, — с иронией заметила Эльвира.

— В следующий раз мы сразу доложим, — смутился паренек.

— Да нет уж, не надо, — вырвалось у Рудольфа. — Не надо нам следующего раза… — В его голову решила прийти очередная запоздалая мысль. — И вообще я бы посоветовал вот что. Для страховки стоит заложить кирпичом еще и двери всех кабинетов на первом этаже, в которых есть окна. Это поможет оттянуть время в случае нового прорыва, а помощь, надеюсь, ждать долго не придется…

* * *

— Да, очаровательное местечко! — проговорил Тихий, оглядываясь по сторонам.

В синеватой полутьме барак выглядел особо серым и неприглядным, даже палата психиатрического отделения показалась Тихому в сравнении с ним обжитой и уютной. Укрывшиеся люди — многие из них спрятали головы под одеяла и простыни — напоминали мертвецов. Не сглаживал впечатления и замерший в углу автоматчик.

— И долго мы здесь пробудем? — испуганно прошептала Альбина.

— Неважно. — Он будто невзначай похлопал девушку по плечу. — Еще хорошо, что все так обошлось. А перемены не заставят себя долго ждать.

«Во всяком случае — будем на это надеяться», — мысленно добавил он, не веря в то, что худшее их уже миновало. Слишком долгое время он провел взаперти, чтобы поверить вообще в возможность перемен к лучшему, и теперь едва ли не страшился их, стараясь не думать о том, что ждет впереди.

Новая жизнь… возможна ли она, нужна ли? С горечью вспоминая последние два дня, Тихий подумал вдруг, что, может, лучше было смириться с той спокойной неволей, принять условия игры и, не зная тревог, дожить в психушке последние годы. Или всю жизнь… Ведь все неприятности человека — не что иное, как несоответствие возможностей и желаний…

Он опустился на кровать и вытянулся, наслаждаясь физическим покоем, и барак с Альбиной на какое-то время перестали для него существовать. Нет, Альбина существовала — но не та, которая реально находилась рядом.

«Зачем я вообще встретил ее? Можно ли представить себе что-то более глупое, чем поздняя влюбленность! Между нами не может быть ничего общего, — снова и снова твердил он себе, вспоминая ее то скорчившейся на крыше, то плачущей, то задумчивой… Ее круглое личико отражало тысячи эмоций, совсем как у ребенка. — Неужели мне всю жизнь суждено создавать себе иллюзии, чтобы затем их терять?»

Не без труда он отогнал эти мысли и расслабился, разрешая сну наконец-то вступить в свои права.

Поспать как следует ему не удалось. Лишь только дыхание Тихого стало ровным и Альбина поняла, что на какое-то время лишилась собеседника, дверь в барак открылась и на пороге появились двое в форме.

— Этот? — спросил один, останавливаясь возле кровати.

Второй кивнул и легонько толкнул лежащего.

— Эй ты, вставай!

— В чем дело? — приподнялся Тихий.

— Это ты звонил в министерство? — грубовато поинтересовался первый, и Альбина вдруг с удивлением увидела, как лицо Тихого окаменело.

— Да, — изменившимся голосом подтвердил он.

— Нам приказано доставить вас к командиру эвакуационных работ для выяснения некоторых деталей.

— Да, — глухим голосом повторил Тихий, и у Альбины внутри что-то оборвалось, как в тот момент, когда она впервые услышала предсмертные крики жертв констрикторов.

Тихий встал и, не дожидаясь приглашения, направился к двери. Оба военных пристроились по бокам. «Как конвой, — подумала Альбина, невольно подаваясь вперед на кровати, — как конвой…»

Дверь закрылась, пропустив их наружу, щелкнул замок, и лишь тогда девушка вскочила с места, словно подброшенная пружиной.

Она еще не понимала до конца, что именно произошло, но о том, что произошло нечто страшное и противоестественное, сравнимое с катастрофой, ее сердце кричало во весь голос.

Альбина нервно дернула дверную ручку… Она снова тряслась от страха неизвестности, еще более непонятной, чем тот, который мучил ее все первые часы с начала несчастья. Куда увели ее спасителя? Зачем? Неужели она его не увидит? И почему такие мысли приходят в голову? И как она могла позволить ему уйти вот так, навсегда, не попрощавшись?!

— Эй, девушка! — пригвоздил ее к месту холодный голос. — Отойдите от двери.

Цепенея от страха, Альбина развернулась, и ее расширенные зрачки уставились в черное дуло автомата…

* * *

— … Старушку я нашел там же, а дети исчезли. Может, успели куда спрятаться. — Рассказчик пьяно всхлипнул и снова отхлебнул из заботливо протянутой бутылки.

Слушателей у него было немного — трое работяг, вместе с которыми он заделывал дверь. Когда последние кирпичи заняли свое место в кладке, был устроен перекур, тогда-то и выплыл на свет найденный в буфере ящик коньяка — после такой напряженки не грех было и расслабиться. И, пожалуй, давно уже спиртное не оказывало на людей столь сильного действия: кого прорвало на гордое хвастовство, кого — на слезы, а кого — и на угрызения совести.

— И теперь я не могу больше стрелять… не могу!..

Дрожащие руки уронили бутылку на пол, но поднимать ее никто не стал.

Странно было видеть этого грубоватого на вид человека размазывающим слезы по щекам, но именно таким застала его подошедшая Эльвира.

— Четверо… — задумчиво отметила она, чиркая в блокноте, и отправилась дальше походкой, утратившей былую энергичность и уверенность.

Она не успела еще скрыться за поворотом коридора, как у лестничного пролета возник силуэт медленно движущегося человека. Один из сидящих среагировал мгновенно: он упал на четвереньки и дернул на себя ковровую дорожку. Констриктор шмякнулся затылком о ступени, и когда один из мгновенно протрезвевших работяг навел на него ружье, тратить пулю уже не было необходимости.

— Тревога! — закричал третий, заставляя Эльвиру обернуться.

— Тише… Может, это свой… — одернул его, выпрямляясь, первый.

— Подождите… — Эльвира заставила себя пробежать пару метров по направлению к лежащему телу и вдруг закричала так, что у четверых мужчин на мгновение заложило уши: во-первых, ни на ком из «своих» она не видела крахмальных воротничков, а во-вторых, из-за лестницы уже выныривал второй констриктор.

— Тревога!

Крик слился с первыми выстрелами. Каблучки Эльвиры дробно застучали по открывшемуся под дорожкой мрамору: можно было не сомневаться, что в скором времени этим четверым понадобится подмога.

Ей было нелегко. Уже четвертый раз журналистка обходила нижний этаж — и число человек, встреченных там, все время менялось. Можно было подумать, что люди просто таяли в воздухе, — по последним подсчетам их осталось семьдесят шесть. Несколько раз она говорила себе, что стоит заглянуть в бомбоубежище, но все откладывала, петляя по ветвящимся нижним коридорам (ей нечасто приходилось встречать столь запутанные архитектурные сооружения). Насколько примитивным выглядело здание мэрии извне, настолько сложной оказывалась его внутренняя конструкция, явно тяготеющая к лабиринту.

В эту сторону во время последнего обхода Эльвира еще не заходила, но где-то в памяти у нее отложилось, что здесь работало пятнадцать человек, среди которых заметно выделялся высокий бородатый мужчина, во время первой констрикторской атаки запретивший докладывать о произошедшем Рудольфу. Кроме того, ей запомнился молодой человек в ярко-зеленой рубашке, пожилой гражданин, слишком солидный для строительных работ, и еще один человек, приметный черными брюками с отливом. Именно их Эльвира и увидела в одной из комнат с широко распахнутыми дверями. На этот раз она просто завопила — не выдержали нервы. Все-таки нелегко привыкнуть к виду изувеченных трупов, а здесь, к тому же, она не ожидала их увидеть. Оказавшиеся бесполезными ружья валялись у стены — ими то ли не успели, то ли не смогли воспользоваться. Вероятно, здесь «поработал» свой — кладка осталась целой, на светло-рыжем кирпиче отпечаталось лишь несколько темных пятен.

Попятившись назад, Эльвира развернулась и побежала — этот коридор выходил на новый круг.

— Тревога! — продолжала выкрикивать она на ходу. — Помогите! Эй, кто-нибудь…

Никто не отзывался, только где-то на приличном отдалении приглушенно звучали выстрелы — отсюда сложно было определить, в каком именно месте шел бой. То ли эхо шутило, то ли стреляли сразу в нескольких местах, но звук прыгал, как стрекотание кузнечиков.

— Люди! Отзовитесь же, люди!

* * *

Они стояли плечом к плечу — четверо людей, почти не знакомых друг с другом, на минуту сближенных общей выпивкой, оживившей чисто деловые отношения, и навсегда, быть может, повязанных работой, а теперь и необходимостью вместе защищаться. Вероятно, в иной обстановке они никогда бы не подали друг другу руки, но теперь они стояли рядом и стреляли в тех, с кем могли бы когда-то или вместе выпить, или спокойно разминуться на улице. Стреляли упорно, целясь едва ли не механически, и выстрелы звучали с монотонной частотой, сходной с той, с какой бились в стену констрикторы. А убийцы шли и шли — неспешно, вразвалочку; шли, переступая через мертвые тела, шли, не испытывая страха перед собственной смертью, не видя опасности, не видя вообще ничего, кроме четверых людей, которых можно задушить, прежде чем болезнь возьмет свое и отправит их на тот свет вслед за своими жертвами.

— …А та старушка… — Один из стреляющих поймал себя на том, что все еще продолжает шепотом рассказывать о пережитом потрясении. — …чем-то напоминала мою бабушку…

— Заткнись! — перезаряжая ружье, цыкнул на него сосед справа.

— …Она была нормальной, нормальной!

— Заткнись!

Еще один констриктор согнулся пополам и упал под ноги таких же, как он.

— Я не могу-у! — взвыл первый. — Она так похожа… так похожа!

— Да замолчи же ты!

Перебрасываясь словами с собеседником справа (им был человек, дернувший ковровую дорожку), первый не сразу заметил, что слева больше не чувствуется тепло от стоящего рядом человека. Приглушенный крик заставил его обернуться.

Только что их было четверо, теперь стало двое. Двое — потому что один корчился в руках другого, сомкнувшихся на его шее.

Реакция снова не подвела правого защитника — пуля вошла новому констриктору между лопаток, окончательно добивая и его полузадушенную жертву.

— Ты с ума сошел, он же… — выдохнул бывший «охотник на зомби».

В ответ ему прозвучал неожиданный смешок.

— Он заразился, ты понимаешь? — Кривляясь, его собеседник повернулся в сторону движущейся человеческой массы и послал в нее пару выстрелов. — Заразился… понимаешь?!

— Ты… ты… — Первый отступил на шаг назад. — Ты спятил!

Смешок повторился, и на охотника уставились горящие глаза.

— Ты, бабушкин сынок! Ты что-то сказал? Они заразились, ты слышишь? Все… заразились!.. — Новый взрыв смеха мог принадлежать только безумцу.

— Ты сумасшедший, — уже более твердо произнес бывший охотник. — Ты — пьяный псих…

— И ты заразился…

Дуло ружья начало разворачиваться в его сторону, а лицо безумца перекосила уродливая улыбка.

Бывший «охотник на зомби» отпрыгнул вовремя — через секунду пуля впилась в штукатурку за его головой. Он сам не понял, как ему удался следующий маневр, но каким-то чудом он ухитрился поднырнуть под ружье и выбить его из рук сумасшедшего. Недолгая возня позволила констрикторам придвинуться ближе — теперь отстреливаться стало попросту бесполезно. Наугад нажимая на курок, охотник рванулся прочь, стараясь не смотреть, как безжалостные руки душителя захватывают его бывшего товарища.

Он не заметил другого — что из-за угла ему навстречу тянется еще одна пара рук, поджидая, когда к ним приблизится удобная для поимки спина. Последний выстрел сбил лампу, после этого ружье со стуком упало на пол, и поднимать его стало уже некому.

* * *

— Рудольф! — Эльвира бросилась ему на шею и сжала так сильно, что чуть не напугала его, но нет — ее объятия не были объятиями больного.

— Что случилось? — проговорил он, не без труда высвободившись из ее рук.

— Я только что снизу! — Она совсем не была похожа на себя — испуганная, жалкая. — Похоже, там никого не осталось… Констрикторы наступают!

— Так. — Рудольф поразился собственному спокойствию. — А как дела в бомбоубежище?

— Я не проверяла, но туда они вряд ли ворвутся.

— Что ж, этого следовало ожидать. — Рудольф машинально погладил журналистку по голове. — Вы уже успели записать? Простите! Сядьте, успокойтесь и постарайтесь сосредоточиться на хронике. Сможете?

— Думаю, да. — Мысль о том, что надо заниматься делом, помогла ей прийти в себя. — Да, я сделаю это.

— Хорошо. — Рудольф прислушался к ударам своего сердца: оно билось громче и сильнее обычного, но не быстрее. — Видите эту веревку?

— Да. — Обреченность, при появлении которой страх куда-то уходит, передалась и Эльвире.

— Быстрее разбирайтесь с записями. Я постараюсь сплести что-то вроде стульчика, и вы сможете дождаться спасителей на стене. Надо полагать, констрикторы не застанут вас врасплох…

— А вы? — Эльвиру даже затошнило от такого варианта спасения.

— Это неважно. — Рудольф подошел к окну.

Где-то за городом уже начиналось утро. О его приближении свидетельствовали изменения в оттенках неба, но здесь, на площади, об этом можно было только догадываться. Дым — то черный, то буроватый, а порой белый — тянулся ввысь, забрасывая внутрь здания удушливый запах гари. «А ведь мы могли просто задохнуться», — осознал еще одну, прошедшую стороной опасность Рудольф. Руки его задвигались быстрее, узлы появлялись на веревке один за другим — ровные, аккуратные, словно сделанные машиной.

— Нет, — неуверенно сказала Эльвира, не стараясь, чтобы ее услышали. Несколько стенографических загогулин чистом листке — она отмечала только самое главное — напомнили ей, что спасаться теперь следует не ради себя. Кто-то должен будет все это расшифровать. Кто-то должен будет сберечь эти записи, донести их до людей.

И тут дверь тряхнуло…

* * *

Лестница была достаточно узкой — только это и позволяло последнему из защитников укрепления держаться. Он догадывался, что, скорее всего, остался один — выстрелов больше не было слышно. Догадывался он и о том, что патроны вот-вот закончатся, и лишь то, что лестница, которую он защищал, вела в сторону бывшего бомбоубежища, не позволяло ему прекратить стрельбу. Пусть двери рассчитаны на атомный взрыв — кто знает, как выдержат их замки атаку совсем иного рода…

Он отступал до лестничной площадки, пока не уперся спиной в стену. Безжизненные лица плыли навстречу, тупо шевелились выставленные вперед кривые пальцы…

Он собирался стрелять, пока не закончатся патроны, но вышло иначе — среди ползущей навстречу толпы констрикторов возникла вдруг маленькая фигурка: розовое платьишко с оборочками и бантиками, золотистые локоны…

Ему повезло в одном — еще раньше, во время первой атаки, удалось сменить неудобное ружье на пистолет.

Дуло развернулось на сто восемьдесят градусов, и прозвучал выстрел — последний в истории укрепления.

* * *

— Все… — Рудольф отступил от окна на шаг. На его лбу, незагорелом и побледневшем от волнения, выступило несколько крупных капель пота. — Скорее сюда!

Эльвира поспешно двинулась с места, надевая ручку сумочки себе на шею. В дверь снова ударили — засунутая в щель отвертка должна была задержать констрикторов хоть на пару минут.

— Быстро, — почти не открывая рта, произнес Рудольф и протянул ей свое изделие. Журналистка ухватилась за веревку, кое-как просунула ноги в вывязанные Рудольфом петли и встала на подоконник.

Дверь вылетела как раз в тот момент, когда Эльвира должна была спокойно опуститься. От неожиданности она дернулась, поскользнулась на железном карнизе и поняла, что падает. Веревки грубо рванули ее за ноги, несколько задержав падение, но соскользнули, обдирая щиколотки Эльвиры и срывая с нее туфли. Удаляющийся крик заставил Рудольфа снова развернуться к окну, но помогать было уже поздно: раздался глухой удар, и он увидел женщину лежащей на мостовой. До боли сцепив зубы, Рудольф посмотрел вниз, затем назад, в сторону приближающихся жадных рук, снова вниз и опять назад. Дальше он действовал скорее механически: он не помнил, как вытянул веревку, как уселся, как опустился… Что-то раздвоилось в его сознании, бросив половину его личности перед катящейся с гор лавиной, за которой слышались предательские голоса бывших начальников и приятелей. Снег кипел, рассыпаясь искрами, солнце слепило глаза… Сквозь видение на миг прорвалась стена, каменная, грубая и надежная на вид, а потом вновь наступило полусумасшедшее забытье. Он понял только, что висит между небом и землей, а веревка раскачивается от постепенно усиливающегося ветра. Затем сквозь подступившую темноту донесся рокочущий звук, слишком упорядоченный, чтобы его можно было принять за шум лавины. Рудольф открыл глаза — на поголубевшем и слегка очистившемся от дыма небе висел вертолет, а где-то за ним горело солнце — небольшое и желтое…

* * *

До самого утра Альбина пролежала неподвижно, глядя в потолок, и ее взгляд легко было спутать со взглядом констриктора — кипящие в голове мысли забирали из него всю энергию, но при этом она не смогла бы объяснить, о чем думает. Почему увели Тихого? Почему он так настаивал на том, что она — просто попутчица? Что все это означает? В какие-то моменты ей хотелось встать и попытаться разузнать, в чем дело, поинтересоваться его судьбой, уточнить, когда будет запущена привезенная ими методика лечения, но всякий раз ее охватывала усталость, и девушка говорила себе, что через минуту она отдохнет, силы вернуться, и вот тогда… Ей чудилось, будто даже тело знает о загадочных опасностях больше, чем она, и потому не пускает.

Похоже, в какой-то момент она все же заснула: утро наступило слишком быстро, так, что сознание не успело зафиксировать его приход. Стало шумно, люди заходили по бараку, захлопала дверь… Альбина протерла глаза и села. Похоже, в барак поселялась новая группа: пустовавшие в момент ее прихода койки занимали теперь одну за другой только что вошедшие люди. Отдельные лица показались девушке знакомыми. Присмотревшись, она убедилась, что так оно и есть.

— Вы из укрепления? Из мэрии? — схватила она за рукав ближайшую женщину.

— Да, — нехотя ответила та, чуть не падая на кровать.

— А как… — Альбина замолчала, вертя головой по сторонам.

Если Рудольф жив, она увидит его и так…

Дверь раскрылась, впуская в барак одну группу, затем другую… Альбина застыла на краю кровати, готовая в любой момент вскочить. «Не он… не он…» — повторяли ее губы. Когда знакомое лицо наконец появилось, казалось, какая-то пружина бросила девушку вперед.

— Ты… — прижалась она к груди Рудольфа, окончательно забыв прежнюю робость перед его излишне строгими моральными принципами. Тонкие пальчики скользнули по его плечам, желая на ощупь удостовериться, что это не мираж. — Милый… Я так волновалась, я так ждала!

— Ала… — Рудольф притянул ее к себе и с удивлением отметил, что глаза начало щипать. Обожженные веки оказались очень чувствительными к соленой жидкости. — Ну все… теперь все позади. Все…

— Руди… — Она хотела тут же рассказать о странном уходе Тихого, о тревоге, ни на секунду ее не отпускавшей, но не успела. В дверях появились двое военных («Боже… — ахнула про себя Альбина. — Те самые!»), и один из них выкрикнул фамилию Рудольфа. — Нет!

Неожиданный крик девушки заставил Рудольфа отшатнуться, а Альбина уже поворачивалась лицом к военным, пытаясь загородить его своим телом.

— Ала, что случилось? — Он замолчал, глядя на приближающихся людей в форме.

— Нет! — Она сжала кулаки и шагнула вперед, дрожа от смеси стыда, гнева и страха. — Я вам…

— В чем дело? — Нехорошее предчувствие шевельнулось у Рудольфа в душе. — Что все это значит?

— Девушка, успокойтесь! — прикрикнул на трясущуюся Альбину один из военных. — С вами просто хотят побеседовать. Ведь это в вашем укреплении проводились, так сказать, некоторые медицинские исследования?

— Да, а…

— Человек, передавший нам материал, говорил о работе врача-одиночки. Именно это мы и хотели уточнить, — холодно пояснил военный. Наброшенный на его плечи белый халат скрывал знаки различия.

— Ну как же… — Рудольф попытался улыбнуться в ответ, но не сумел. — То есть… Врач действительно был только один, но вот…

Он осекся и замолчал. Уже готовая сорваться с языка фраза «Вот перед вами один из соучастников успеха» так и осталась непроизнесенной — какое-то шестое чувство подсказало ему, что испуг Алы не случаен и лучше не впутывать ее в это дело.

— Продолжайте, — небрежно кивнул военный.

— Я что хотел сказать… — Рудольф не привык испытывать растерянность и чувствовал от этого сильный дискомфорт. — Да… я сам свидетель, что лечение было успешным. Мальчик был болен, но затем очнулся. И тот человек, который… Простите, я забыл его фамилию… Он тоже может это подтвердить, что, вероятно, и сделал.

К их разговору начали прислушиваться. Десятки пар любопытных глаз уставились на них, требуя объяснения разыгравшейся только что сцене.

— Вот и хорошо, — прервал Рудольфа военный. — Вы запишете свои показания, и…

— Нет! — со слезами на глазах снова закричала Альбина. — Руди, не ходи с ними! Не ходи!

— Послушайте, девушка, — раздраженно одернул ее военный, — вы замолчите наконец? Вам не кажется, что вы лезете не в свои дела?

— Нет! — Альбина с отчаянием тряхнула головой. — Тогда забирайте и меня. Руди, им это не нужно, понимаешь?!

— Что «это», малышка? — Рудольф слегка отстранил девушку.

Лицо Альбины исказилось. Ей многое хотелось сказать, но она была слишком напугана, чтобы что-либо объяснять. «Это» — лечение констрикторизма, их мечты и надежды, наивные попытки отстоять укрепление и многое другое, на объяснение чего понадобились бы часы, а то и вся жизнь. И ноги Альбины, как тогда, на крыше, стали тяжелыми, словно каменные, руки опустились, а лучистые глаза наполнились покорной тоской: делайте со мной, что хотите, я проиграла.

— Малышка, что ты…

— Идем, — нетерпеливо сказал военный, и Рудольф отправился за ними, пряча взгляд от потрясенной и потерявшей надежду девушки.

Сердце билось четко, как часы. Медленно… Медленнее, чем он ожидал… Совсем мед-лен-но…

…Как в тот момент, когда констрикторы ломали двери в кабинет.

Стук. Шаг. Удар сердца… Хлоп — дверь… А лязг? Что же это так знакомо, металлически лязгнуло сзади? Оружие?

Лезут в глаза ледяные блики, катится с гор лавина… И что-то белое возникает перед глазами. Листок бумаги?

— К сожалению, вы являетесь носителем вируса… — глухо, сквозь снежную толщу звучат слова.

— Вы направляете меня в больницу? — Рудольф слышал свой голос со стороны и с трудом узнавал его, словно тот звучал с магнитофонной ленты — искаженный, непривычный…

— По приказу в связи с чрезвычайным эпидемиологическим положением…

— Нет! — закричала Альбина на весь барак, и ноги ее подкосились…

— О чем вы? Ведь есть методика лечения… — шепчут испуганно губы, а Рудольф все еще смотрит на жалкого, изменившегося себя со стороны, а лавина катится, катится…

— К сожалению, методика ничем не подтверждена и нуждается в длительной дополнительной проверке. У нас нет такого времени…

Альбина сжала губы, и рот ее начал наполнятся чем-то соленым. Видение не покидало ее… Да это и не было простым видением: она не сомневалась, что и в самом деле смотрит сейчас на мир глазами погибшего человека и видит, как на него направляется автомат, как…

— Нет!!! — заглушая треск выстрелов, отчаянно завопила она… и оказалась в бараке, на полу.

— Девушка, вам помочь?

— Припадочная наверное…

— Давайте руку…

— Нет… нет… — уже чуть слышно пролепетала она, кусая губы.

Все было кончено. Жить не хотелось.

Когда все те же военные появились снова, она уже знала — пришли за ней. И встала, не дожидаясь приглашения. В полном молчании перед нею распахнулась дверь, проплыл унылый однообразный коридор, пропускник… «Странно, — равнодушно и опустошенно думала она, глядя по сторонам, — его не уводили так далеко…»

Последняя дверь убралась с дороги, бросая ей в лицо волну неожиданно свежего воздуха.

За дверью был день — сероватый, в меру пасмурный, с пятнистым от облаков всех оттенков небом. Мелкая утоптанная трава вокруг скучных строений выглядела темной и неживой.

Они остановились на пороге, и только тогда Ала почувствовала, как сильно дрожат ноги. «А может, это сон? Кошмарный сон среди кошмарной жизни…» — устало подумала она, глядя на неторопливо подъезжающий автомобиль.

— Это она?

— Да. И она будет молчать… — раздались один за другим два голоса.

Альбина мелкими глотками втянула в себя воздух. «Вот и все, — произнесла она мысленно, — вот и все…»

— Садитесь. — Равнодушная рука военного подтолкнула ее к машине. Альбина покорилась. В ноздри ударил сильный запах бензина и кожи — видно, автомобиль был еще новым. Девушка упала на заднее сиденье и зажмурилась.

— Ала… — прозвучал над ухом знакомый голос, выводя ее из оцепенения. Тот самый голос, что делал это уже не раз.

— Вы?

Разве не так в точности ахнула Эльвира, впервые увидев его? Ох, везет же некоторым ходить в «живых мертвецах»!

— Ала… — повторил Тихий, беря девушку за руку.

Больше он не сказал ничего.

Разговор еще предстоял — долгий и сложный. Тихому надо было доказать ей, что он не мог поступить иначе, признаться, что он предал, — предал для того, чтобы не предать, чтобы выжить и однажды рассказать правду, да и просто выкупить у судьбы ее жизнь. Надо было подготовить девушку к тому, что она стала на время заложницей, гарантией его «хорошего поведения» в качестве «жертвы прежнего режима», разоблачителя и… союзника тех, кого она, должно быть, уже успела научиться ненавидеть.

Все это было еще впереди, а пока они сидели рядом, держась за руки, и глядели друг другу в глаза.

Глядели, глядели, глядели…

А в это время в том, погибшем городе зашевелилась одна из лежащих на земле фигур. Застонала, приподнялась на локтях, превозмогая боль, пощупала лежащую рядом сумочку и снова замерла, заслышав стрекотание низко летящего вертолета.

И от спасателей порой стоит спасаться.

Вертолет стих, исчез; кто-то, дождавшись полной тишины, протопал мимо, и Эльвира позволила себе привстать. От удара о мостовую тело ныло, перед глазами прыгали мелкие искорки, позволившие ей, однако, разглядеть находящийся неподалеку круг канализационного люка. «Как жаль, что по нему нельзя долезть до границы», — подумала она, скрываясь под тяжелой крышкой.

Ей предстояло еще многое: и поиск приемлемого для отдыха места, и добыча продуктов на то время, пока наверху будут производить дезинфекцию, да и вообще выбор правильной линии поведения — прятаться ли с самого начала или сделать тайничок для блокнота.

Все это было еще впереди.

Ехала по дороге машина…

Держась за стены подземных туннелей, шла в темноте одинокая женщина…

Невозмутимо, как до катастрофы, плескалась река, шелестели листья деревьев, и солнце смотрело сквозь обрывки облаков так же, как следующей ночью луна, и им не было дела ни до этой отшумевшей в людском обществе бури, ни до большинства других бурь…

Эпилог

— И все же ты зря так поступил, — сказала Альбина, присаживаясь на диван возле Тихого.

— Ты так считаешь? Значит, ты права, — отозвался он, не отрывая взгляда от экрана.

— Зря, — повторила она, присоединяясь к нему, хотя и не могла понять, сколько же можно смотреть на ненавистное лицо «спасителя человечества».

Впрочем, на этот раз телецентр решил чуть разнообразить надоевшую программу.

От неожиданности Тихий подался вперед, а Альбина приоткрыла рот: движения бывшего полковника Хорта начали замедляться, замедляться, замедляться…

Нет, это не было началом болезни: просто что-то не сработало в аппаратуре, да и оператора за это потом уволили — чтобы у зрителей не возникало нехороших ассоциаций…

1

Мако — Issurus oxyrinchus Rasinesque, сельдевая акула, ближайший родич большой белой акулы. Одни из наиболее опасных для человека рыб, нередко выпрыгивающие из воды и выхватывающие свои жертвы прямо из лодок. Длина — до 4 м., вес — до 500 кг.

2

Лэмб (lamb) — ягненок (англ.).

Content

Генри Лайон Олди, Андрей Дашков
Марина и Сергей Дяченко,
Марина Наумова
Книга Тьмы
(Сборник)

Самый страшный монстр

Генри Лайон Олди

Ваш выход, или Шутов хоронят за оградой

1

2

3

4

5

Шутов хоронят за оградой

6

7

Шутов хоронят за оградой

8

9

10

11

12

Шутов хоронят за оградой

13

14

15

Шутов хоронят за оградой

16

17

18

Шутов хоронят за оградой

19

Вложить душу

Андрей Дашков

Гостиница

Черный «ровер», я не твой

Латая дыру (Из серии «Жизнь замечательных детей»)

1

2

3

4

5

6

7

Таксидермист

Кукла

Марина и Сергей Дяченко

Лихорадка

Электрик

Марина Наумова

Констрикторы

1