Агния Кузнецова

Мы из Коршуна

1

Однажды в Москве на страницах популярной газеты появилось письмо итальянского режиссера Рамоло Марчеллини. Он обращался к советским людям с просьбой: если кому-либо известно, сообщить о судьбе его сына Георгия Марчеллини, который во вторую мировую войну был мобилизован фашистским правительством в армию, на фронте перешел на сторону русских, был тяжело ранен и отправлен в госпиталь, в глубь Советской страны. Многие прочли письмо итальянца: одни с интересом, другие равнодушно. Больше всех были взволнованы письмом режиссера в рабочем поселке Коршун, что стоит на высоком берегу Оби, на севере Западной Сибири. Здесь, особенно в Коршунской школе, о письме говорили долго и десятки раз его перечитывали.

А вечером телеграф областного центра передал молнию:

Италия. Венеция. Режиссеру Рамоло Марчеллини. Ваш сын Георгий Марчеллини похоронен в рабочем поселке Коршун. Подробности сообщим письмом. Ученики Коршунской школы.

Несколько дней школьники сочиняли ответное письмо, вспоминали все, что было связано с могилой итальянца, вновь пытались разыскать тех, кто знал или слышал что-либо о погибшем, подбирали разрозненные заметки из школьных стенных газет. И события приобрели последовательность и стали проясняться.

К поселку Коршун нет железнодорожных путей. Летом идут по широкой, многоводной Оби мощные тупоносые буксирные пароходы, тяжело таща баржи с лесом. Легко и плавно, как белые лебеди, плывут пассажирские пароходы, названные дорогими именами: «Ленин», «Маркс», «Максим Горький», «Чехов»… Задрав кверху нос, будто присев назад, едва касаясь воды и оставляя за собой длинный хвост из пены и волн, скользят быстроходные «Ракеты». Оглашая реку зычными гудками, суда проплывают мимо Коршуна, иногда останавливаются у причала, раскачивая волнами дощатую пристань и будоража ряды разноцветных лодок, уткнувшихся носами в берег. Зимой поселок Коршун связывают с миром только лишь серебристые «илы».

А сейчас в Сибири весна. Все вокруг напоено солнечным блеском: и синее безоблачное небо, и тайга, тронутая яркой молодой зеленью, и величавая красавица Обь, и небольшая, торопливая и шумная речушка Коршун, по которой день и ночь плывет и плывет к заводу лес.

Коршун – обычный современный поселок, с широкими улицами и новыми домами. В центре деревянная двухэтажная школа, а к ней прилепился невысокий дом с большими квадратными окнами и широким крыльцом. Это интернат.

Весной, так же как и зимой, шумно и весело в поселке. Из дальних мест сюда на зиму съезжаются школьники. Для некоторых учеников родители сняли углы и комнаты у хозяек, а большинство приезжих живут в интернате.

Вот в интернате-то первыми и прочитали письмо Рамоло Марчеллини. И кто бы вы думали? Техничка Фекла Ивановна.

Под вечер она шумно вошла в комнату девочек с развернутой газетой в руках и пристально глядя на них поверх сдвинутых на кончик носа очков. Голова у нее была повязана красным выцветшим платком. Платок туго и низко облегал лоб до самых бровей, рыжеватых и пушистых, открывая маленькие, аккуратные уши. На Фекле Ивановне был синий халат-спецовка и на босу ногу глубокие резиновые галоши, которые при каждом шаге норовили ускользнуть вперед.

Две девочки за небольшим столом, накрытым белой скатертью, учили уроки. Чтобы не пачкать недавно вымытый пол, они сидели в одних чулках.

У стен стояли три кровати и шкаф. Несмотря на скромную меблировку, комната казалась нарядной. Парадный вид ей придавали чистые, накрахмаленные занавески на окне и белоснежные подушки, углом поставленные на середину кроватей.

– Девоньки! – торжественно сказала Фекла Ивановна. – А у нашего-то итальянца отец объявился.

– У какого итальянца, тетя Феклуша? – спросила Вера Каменева.

А Саша Иванова только вопросительно поглядела на техничку.

– Вот, глядите. – Фекла Ивановна положила на учебники газету, разгладила ее шершавыми ладонями и ткнула пальцем в то место, где было напечатано письмо Рамоло Марчеллини.

Девочки прочитали письмо и вскочили. Не успела старая женщина рта раскрыть, как они исчезли из комнаты. Теперь Фекла Ивановна пожалела, что пришла со своей новостью сюда, а не к директору.

– Свяжешься с этими стрижами – завсегда ни при чем останешься! – обиженно вздохнула она.

А девочки в это время мчались через школьный двор к директору Федору Алексеевичу.

Саша Иванова обращает на себя внимание с первого взгляда. Пожилые люди смотрят на нее с доброй и чуть грустной улыбкой: она олицетворение молодости, свежести, счастья, порыва – всего того, что приходит к человеку так ненадолго и уходит так невозвратно.

Девушки смотрят на Сашу с нескрываемым удовольствием, в ней они видят себя; а некоторые смотрят с завистью: ведь не каждая так стройна, как Саша, не у каждой такие ясные карие глаза и весело вскинутые брови.

Мальчишки стали заглядываться на Сашу с четвертого класса. Очень уж хорошо улыбается она, поблескивая белыми, ровными зубами.

Саша учится в девятом классе. Ей шестнадцать лет. Она мечтает быть актрисой. В городских школах многие девушки мечтают быть актрисами. В Коршунской школе этого увлечения нет, но Саша мечтает о театре по-серьезному.

Живет Саша далеко от Коршуна. Больше суток надо плыть от села Покровского по реке на пароходе, а там пешком или с попутной машиной добираться до высокого открытого берега, на котором одиноко стоит дом бакенщика Иванова – отца Саши.

И дед, и прадед Саши жили в этом доме. Прадед был паромщиком, дед – бакенщик. Всю жизнь дед, как смеркалось, плыл на легком обласке зажигать бакен. Так и умер на реке. Зажег бакен последний раз, а утром нашли старика умершим. Течением прибило лодку к берегу.

Дом Ивановых стоит на высоком яру. К реке ведут выдолбленные в земле ступеньки. У берега качается на волнах моторная лодка – гордость и радость семьи Ивановых. Лодка голубая, как небо, и на правом борту ее надпись: «Сашенька».

Дом у Ивановых небольшой. Возле него коровник. Над коровником – сеновал. Дальше – огород. На огороде чучело в старой соломенной шляпе, в пестрых лохмотьях, развевающихся по ветру. Все надворные постройки Ивановых огорожены высоким забором. От многих хищников забор не убережет, но иных остановит. За километр от дома бакенщика начинается глухая тайга.

Трудно сказать, что зародило в Саше горячую мечту стать актрисой: то ли нескончаемые песни величавой реки, то ли безбрежность и красота почти всегда ясного неба и необъятной тайги, или какие-то иные душевные силы.

Саша всю жизнь прожила вот на этом яру да в поселке Коршуне. В областном центре ей бывать не приходилось, а в других городах и подавно. О театре она только читала да слышала по радио, но представляла себе зрительный зал, кулисы театра и остро ощущала волнение, которое охватывает актера на сцене.

Она часто выступала. Зрительным залом у нее была величественная Обь, сценой – высокий яр. И все свободное время она проводила на этой сцене: разыгрывала в лицах эпизоды из пьес, инсценировки, которые сочиняла сама, пела, танцевала. Иногда около берега медленно проходил пароход. Увлеченная танцем или монологом, она не всегда замечала его. Пассажиры дружно аплодировали дочери бакенщика, капитан приветствовал ее гудком. А девочка, смутившись, спешила укрыться в невысоком кустарнике.

Жизнь в уединенном домике Ивановых шла спокойно и однообразно. Потому-то с такой радостью и поехала Саша в Коршунский интернат. Правда, жалко было оставлять отца с матерью. Первые годы очень тосковала о них, а потом привыкла. Домой приезжала только летом, да и то ненадолго. А зимой к дому бакенщика нет пути: дремлет река под тяжелым льдом, отдыхают в затонах лебеди-пароходы. Вокруг дома Ивановых на сотни километров царит безмолвие. Под холодным солнцем блестит ослепительный снег…

Однажды летом в Брусничное приехала бригада актеров из областного центра. В Коршуне, на крыльце поселкового Совета, повесили афишу. Но ученики старших классов работали на полях, за несколько километров от поселка, и ничего о приезжих не знали. В Коршун школьники возвратились вечером, когда в Брусничном уже начался спектакль.

Саша с подругами проходила мимо поселкового Совета.

– Девочки, тут что-то новое и красивое, – сказала одна из школьниц.

Все поднялись на крыльцо и прочитали афишу.

– Сегодня в восемь часов! А теперь сколько? – Саша вскинула голову и беспокойными глазами стала искать солнце.

А солнце – круглое, затуманенное розоватой закатной дымкой – уже пряталось за крышу интерната.

– Опоздали, однако! – с горьким отчаянием сказала Саша.

В это время за углом раздался шум мотора и сейчас же показался мотоциклист. Саша бросилась на дорогу и подняла обе руки.

– Подвезти? – с готовностью спросил молодой парень, серый от пыли.

– В Брусничное! – хором закричали школьницы, окружившие мотоцикл. – Скорее!

– Всех? – изумился парень.

– Только ее! – Подруги отступили от Саши.

Парень, видимо, решил, что в Брусничном у девушки произошло несчастье, и на бешеной скорости домчал ее до районного центра.

Так и появилась она на спектакле – в спортивных шароварах, в старых, запачканных в глине туфлях, наспех пригладив волосы.

Весь спектакль она простояла у стены, не замечая усталости, даже не подумав о том, что ее спортивный костюм вызывает у празднично одетых зрителей недоумение: «Откуда она, такая дуреха, взялась?» Зрители, сидящие ближе к Саше, то и дело поглядывали на нее. Забыв о себе, она жила той жизнью, которая развертывалась на сцене. Глаза ее горели, щеки залил румянец, губы шевелились. Был даже момент, когда Саша медленно, между рядов, стала продвигаться к сцене. Она опомнилась лишь тогда, когда сзади послышались недовольные голоса:

– Девушка! Заслоняешь!

Много дней она жила впечатлениями этого спектакля. И с той поры ей еще больше захотелось стать артисткой.

В интернате у Саши есть близкие друзья. С Верой Каменевой она дружит с первого класса. Вместе сидят за партой, живут в одной комнате. И свободное время проводят вместе. Впрочем, не всегда. Нежданно-негаданно в этом году у Саши появился еще один друг – Ваня Лебедев. Но сначала о Вере Каменевой.

Она высокого роста, тонкая, гибкая, с длинными ногами и широкими плечами. Подстрижена под мальчика. «А иначе стричь у нас не умеют», – как бы с сожалением говорит Вера, перебирая длинными пальцами коротко остриженные волосы. У нее довольно правильные, чуть удлиненные черты лица, красивые крупные губы и серые, тоже удлиненные глаза, которые по близорукости она часто прищуривает. Вера живет далеко от Коршуна и так же, как Саша, только в летние каникулы уезжает домой – в деревню Заречную.

Семья Каменевых отличается от других деревенских семей. Верина бабушка, Анна Матвеевна, приехала сюда в тридцатых годах. До этого она работала в городе в областном комитете партии секретарем-машинисткой. И в деревне работала она машинисткой в сельском Совете. Так и состарилась.

Беда ее жизни и всей семьи Каменевых была в том, что мать Веры, Клавдия Сергеевна, родилась глухонемой. В школе глухонемых получила девятилетнее образование, но в жизни применить его не сумела и теперь оставалась рядовой колхозницей.

Об отце Веры в семье никогда не поминают. Вера знает, что где-то на белом свете живет бездушный человек, который к несчастной доле ее матери прибавил еще много горечи и слез. И когда Вера думает о нем, в душе ее поднимается тоскливое недоумение: как смеет человек человеку причинять такое страшное зло? Как может такой человек наслаждаться солнцем, светом, теплом, жизнью? Такой равнодушный, бессердечный, бесстыжий человек? И откуда они берутся – такие люди?

Больше всех на свете Вера любит свою бабушку. Свою гордую, властную, умную бабушку. Мать она тоже любит, но совсем по-другому: без удивления, без преклонения, а просто жалостью.

Федор Алексеевич намеревался пойти в мастерские и в дверях своего кабинета встретил девочек. Он взглянул на их ноги, понял, что прибежали они с каким-то важным сообщением, и возвратился к себе.

Молча и торжественно Саша положила на стол газету, так же, как Фекла Ивановна, разгладила ее ладонями и пальцем указала на письмо режиссера.

Директор склонился над газетой.

Несмотря на свои сорок три года, Федор Алексеевич по-юношески подтянут и строен. Он высок ростом и выглядел бы моложаво, если бы не сероватый цвет лица, напоминающий о какой-то застарелой болезни. У него бледно-голубые глаза, очень спокойные и очень серьезные. И такое же спокойствие и серьезность в его лице, в движениях, во всем облике. Красивые и мягкие черты его лица портит глубокий шрам, идущий от глаза к губам, через правую щеку. Это память о боях за родную землю в 1942 году.

Федор Алексеевич родился и вырос в Брусничном. До войны он был директором начальной школы. А высшее образование получил всего шесть лет назад. С тех пор и работает в Коршунской школе директором и преподает историю.

– Вот так события! – развел он руками, быстро пробежав глазами письмо итальянского режиссера. – Отец нашелся! И через столько лет…

В это время в комнату вошла старшая пионервожатая Тоня, маленькая, пышущая здоровьем, с веселыми ямочками на полных, румяных щеках.

– Вот, Тоня, читай, какие события развертываются! – сказал Федор Алексеевич.

Она взяла газету пухлыми руками, прочитала и, опускаясь на стул, сказала:

– Ох, елки!

Сказала и даже не смутилась, как это бывало обычно, когда в присутствии директора произносила эти злосчастные слова.

– После уроков второй смены объяви общешкольное собрание, – сказал Федор Алексеевич. – Нужно проверить все факты и уже тогда откликнуться.

И вдруг сразу все оживились:

– А может быть, это однофамилец?

– Почему же так поздно спохватился? Ведь прошло больше двадцати лет!

– Ох, елки! Весь Коршун всполошится!

– Опять елки! – поморщился Федор Алексеевич. – Ты смотри, из своих елок дров не наломай!

Девочки выскочили из кабинета, и через несколько минут в школе поднялись шум и беготня. Федор Алексеевич в задумчивости подошел к окну. Отсюда были видны высокие кедры с прямыми стволами, чахлые, задавленные боярышником пихты. По тропинке бежали ребятишки. «Узнали о письме режиссера, – подумал Федор Алексеевич. – Быстро!»

Ему вспомнились, как двадцать лет назад здесь, где теперь стоят дома Коршуна, шумела тайга. Не всем взрослым села Брусничного было известно, что в тайге есть могила неизвестного итальянца. Впрочем, школьники, особенно мальчишки, знали об этом.

Кто-то выбрал для могилы чудесное место на холме, между трех кедров, в изголовье поставили деревянный крест. Со временем крест подгнил и упал, дожди и солнце стерли с перекладины краску, которой было написано имя умершего, но все же десять лет назад еще можно было разобрать одно слово: «Итальянец». Когда выбирали место, где строить лесозавод, даже в деловых записках поминали могилу итальянца. Позднее вокруг завода разросся рабочий поселок, и в середине его остался кусок тайги. Это место назвали Итальянским парком.

Разные слухи ходили об итальянце: говорили, что был он известным путешественником, ученым, изучающим Сибирь; партизаном, принявшим участие в русской революции; итальянским солдатом, перешедшим на сторону советских войск в войну с фашистами. Но никто в точности не знал, какой же это итальянец лежит в русской земле, в далеком сибирском краю, когда и кем он похоронен.

Несколько лет назад рядом с Итальянским парком построили школу. Федор Алексеевич на первом же общешкольном собрании сказал, что надо научить ребят любить родной край и хорошо знать его. Он предложил комсомольской организации заняться поисками имени итальянца, похороненного в тайге, могила которого оказалась теперь в центре поселка, и ребята горячо поддержали предложение директора.

Школьники разделились на бригады, ездили в областной центр, в геологическое управление, в районный военкомат. В Брусничном и ближайших деревнях опросили всех стариков, воевавших в гражданскую войну. Никаких сведений о похороненном в тайге обнаружить не удалось. И только недавно, совершенно неожиданно, загадка была разгадана.

2

Славка Макаров учится тоже в девятом «А». Он самый старший в классе. Еще в феврале ему пошел восемнадцатый год. Со дня основания Коршуна Макаровы живут здесь. Отец, Семен Семенович, прежде на лесозаводе был мастером цеха пиломатериалов. Потом за расхищение заводской собственности его арестовали и отдали под суд, но вину установить не удалось, и его отпустили. Он стал работать кладовщиком в сельпо, однако вскоре и там был замешан в нечистых делах. Тут уж отвертеться на удалось – отбыл в лагерях три года. Снова возвратился в Коршун и сейчас устроился сменным вахтером на лесозаводе. Сидит в проходной будке всегда навеселе.

Славкина мать, Настасья Петровна, работает там же уборщицей. На работе – огонь, а дома совсем другая. С мужем жизнь не сложилась. Молча и покорно терпит его пьяные причуды, а иной раз и побои. Плачет наедине и жалуется только самой себе на свою горькую долю.

Сын Славка тоже не радует. Растет непокорный, ветреный. В семнадцать лет уже не раз с отцом напивался. В милицию два привода имеет. Первый раз задержали с компанией малолетних, которых он, ради смеха, научил в темноте с прохожих шапки снимать. Другой раз попался с мелкой кражей.

А в уме, в способностях Славке не откажешь. Учится на пятерки. Хочется ему во всем быть первым, во всем от других отличаться. Он и одет не так, как другие. На нем военная гимнастерка, брюки защитного цвета и сапоги.

Славка высок ростом, сложения отличного. Видно, что силен и ловок. И лицом красив: нос с горбинкой, черные брови на переносье срослись, темные глаза горят неспокойным блеском.

Вот этот самый Славка Макаров как-то вечером, с небольшой компанией ребят из четвертого класса, отправился в Брусничное. Там их внимание привлек один дом. Он стоял на высоком каменном фундаменте и, несмотря на вечернюю пору, в отличие от других домов не был освещен. Окна закрывали ставни с железными перекладинами на болтах. Только одно окно было распахнуто. Подсаживая друг друга, ребята заглянули внутрь. В небольшой полупустой комнате кто-то спал на кровати. На столе горела лампа, закрытая абажуром, а сверху – полотенцем, и свет ее чуть падал на край стола, на котором стоял небольшой берестяной туес.

Славка посидел на подоконнике, приглядываясь к полумраку, и вскоре увидел, что на кровати спит лысый старик. Славка вынул из кармана шпагат, сделал на конце петлю и ловким, точным движением накинул ее на туес. Петля обхватила его плотно. Славка осторожно придвинул туес к краю стола, дернул – и тот на мгновение повис в воздухе, а затем осторожно опустился на пол, пополз к окну и вмиг оказался в Славкиных руках. Вся компания бросилась бежать.

– Сработано чисто! – стараясь не показать волнения, говорил Славка своим спутникам. Заметив смущенное молчание ребят, успокоил их: – Мне это зачем? Я так, из интереса…

Возвратившись в Коршун, ребята забрались в Славкин дровяник. Освещая карманным фонариком старинный туес с выжженным рисунком, Славка вытряс на пол его содержимое. Там оказались марки. Славка разделил их поровну между спутниками. Себе не взял ни одной.

И когда бросил туес в угол, тот ударился о стену, перевернулся и из него выпал конверт.

– Письмо какое-то… – пренебрежительно сказал Славка, однако подобрал его, сунул в карман и скомандовал: – Ну, а теперь по домам! Кто пикнет о том, что было, – плакать будет.

О письме Славка забыл и несколько дней протаскал его в кармане.

Как-то вечером был он дома один и томился от безделья. Неожиданно вспомнил о письме, достал его – конверт старый, пожелтевший от времени, – прочитал адрес: «Село Брусничное. Большая улица, дом 19. Петру Константиновичу Федоренко». Вынул из конверта желтый, потрепанный лист бумаги, исписанный вкривь и вкось неровными, скачущими буквами:

Дорогой родитель Петр Константинович! Низко кланяется Вам Ваш сын Павел Федоренко.

Во первых строках своего письма сообщаю Вам радостную весть, что врагов гоним в хвост и в гриву. Здоровье мое хорошее.

Дюже хотелось бы мне посмотреть на Вас, побывать в родных местах, особливо тянет на Белый ключ, в те места, где мы схоронили солдата-итальянца. Но, видно, не так еще скоро придется мне побывать на Родине и старость Вашу уважить.

Еще раз низко кланяюсь Вам.

Ваш сын Павел Федоренко.

Письмо писано в январе 1945 года.

«Интересно, – подумал Славка, – кто же тот лысый старик, который на кровати спал? Может, отец?»

И вдруг Славка подскочил на стуле, словно оса его ужалила. Он схватил письмо, надвинул на голову кепку и бросился к дверям. Бежать! Но куда? К ребятам? К директору? И что он им скажет?

«Все, как было, без утайки», – говорил один голос.

«Соврать, что отобрал письмо у мальчишки, который вылез из открытого окна», – подсказывал другой.

Славка колебался, не зная, что предпринять.

Он бежал и думал о том, что всю сознательную жизнь его терзают эти противоположные голоса: один – честный, другой – подленький. И то первый, то второй одерживает верх, и вечно между ними идет спор.

Теперь верх взял Славка № 1.

Федора Алексеевича он нашел в палисаднике, возле своего дома, с лейкой в руках, в клеенчатом фартуке. Директор сажал георгины, которые выращивал с большим искусством. Летом толстые стволы георгинов доставали крышу дома директора и с этой высоты гордо смотрели их огромные разноцветные шапки: белые с розоватыми стрелками, нежно-желтые, желтовато-красные, как пламя, и пурпурные, переходящие почти в черный тон. Славка всегда любовался этими георгинами. Несколько раз даже рождалась мысль явиться сюда в темноте, сорвать пару красавцев и поднести Вере Каменевой. Но кто же в Коршуне не узнает директорских георгинов? Да и хозяина этих цветов Славка уважал больше всех на свете, и не хотелось доставлять ему огорчений.

Федор Алексеевич поставил лейку на завалинку, снял фартук.

– Ну, дружище, что скажешь?

Оба присели на ступеньку крыльца.

Славка ничего не сказал. Он просто передал директору письмо и с беспокойством стал ждать вопроса.

Вопрос последовал сейчас же.

Славка рассказал все как было, только отказался назвать своих спутников.

Федор Алексеевич долго молчал. Чесались руки – по-отечески дать ученику хороший подзатыльник. Этот парень давно беспокоил директора. Последнее время, правда, он вел себя хорошо, прошлое лето проработал в колхозе и замечаний не имел. И вот опять сорвался.

– Ну, вот что, Ростислав, пойди скажи Ивану – пусть Трошку запрягает… Поедем перед стариком извиняться. Даю тебе полчаса, чтобы забрать марки у своих дружков. Понятно?

Славке все было понятно. Он мгновенно исчез.

Федор Алексеевич поспешил к жене.

Елена Николаевна преподавала русский язык и литературу и была классным руководителем девятого «А». Школьники дали ей прозвище Царевна Несмеяна. Елена Николаевна на уроках никогда не улыбалась. Вид у нее всегда был такой печальный, что тем, кто не знал ее близко, хотелось с участием спросить: «У вас что-нибудь случилось?» Она была небольшого роста, полная, черноволосая, медлительная в движениях, с гладкой прической на прямой ряд. У нее были густые черные брови с трагическим изломом. А темные большие глаза в черных ресницах смотрели с такой грустью, что этот взгляд хватал за сердце каждого доброго человека.

Елена Николаевна, в пестром халате и домашних туфлях, сидела за письменным столом и готовилась к урокам. По быстрым шагам мужа, которые слышны были еще из сеней, она догадалась, что он торопится сообщить ей какую-то новость.

– Ленушка, кажется, наш итальянец скоро получит имя! – воскликнул Федор Алексеевич, подавая письмо.

Она стала читать вслух.

– Кто же этот Федоренко? И кто нашел… – Елена Николаевна не договорила, повела носом и бросилась в кухню.

Но было уже поздно: в едком чаду на плите дымилась сковорода с обугленными котлетами. Елена Николаевна сбросила котлеты в ведро для мусора и сердито распахнула обе створки окна.

– Ничего, Ленушка, поедим супу, – успокаивал ее Федор Алексеевич, – стоит ли из-за этого волноваться…

– Где же ты взял письмо? – забывая о котлетах, спросила Елена Николаевна.

И, выслушав рассказ мужа, вздохнула:

– Ох этот Макаров! Боюсь, придется с ним на другой метод переходить. Вор из него растет, Федя.

Федор Алексеевич заметил, что в этом возрасте неисправимых нет. Многое будет зависеть от школы.

– Многое, но не все. Семья влияет больше.

В этот момент в открытое окно кухни донесся насмешливый голосок, и в дверях появилась дочь Сибирцевых, десятиклассница Наташа. Она тоже немножко была Царевной Несмеяной. Тот же трагический излом густых черных бровей, те же темные и грустные глаза. Но губы у нее веселые, смешливые. И вся она – живая, порывистая – полная противоположность матери.

– Мамуля, опять котлеты прозанималась?

– В этом, Наташа, виноват итальянец, – ответил за мать Федор Алексеевич. – На-ка, прочти.

3

Темно-коричневый битюг Трошка, запряженный в легкий ходок, лениво бежал по дороге. Его широкие копыта с нависающей на них длинной шерстью стучали по засохшим глинистым колеям. Трошка прядал ушами и удивленно косил карим глазом – другой закрывала челка, – должно быть, недоумевая, зачем его, опытного тяжеловоза, заставляют, как легкомысленного рысака, скакать по засохшей грязи.

Дорога шла вначале лесом, между старых сосен, стволы которых можно было обхватить, только взявшись за руки двоим взрослым людям. Казалось, что вот-вот из-за такого ствола, розового от заходящего солнца, появится Красная Шапочка, а навстречу ей выбежит Серый волк и заговорит человеческим голосом. То справа, то слева от дороги среди сосен темнели могучие кедры. В их густо-зеленой хвое, где-то там, в небе, у самых макушек, прятались прошлогодние шишки, не сбитые сколотнем и еще не вылущенные белками.

Федор Алексеевич и Славка сидели рядом на высокой скамейке ходка. Федор Алексеевич держал вожжи, вернее, они лежали у него на коленях, потому что править Трошкой не было нужды: он и сам отлично знал дорогу. Разговор у директора с учеником был далеко не мирный.

– Понимаешь ли ты, Ростислав, что значит честь и гордость? – спрашивал Федор Алексеевич.

– Это условно, – отвечал Славка. – Вот вам я не могу соврать, а другим совру. У вас я бы и самую дорогую вещь не украл, а у старика слямзил никому не нужные марки.

– А как ты мерзок был в тот момент, когда лез в раскрытое окно, трусливо лез, бесчестно!

– Я просто из интереса лез, – угрюмо сказал Славка. – Марки мне не нужны.

– А если бы вместо марок на столе лежали деньги?

Славка пожал плечами и не ответил. Он и в самом деле не знал, как поступил бы тогда.

– Ты пойми, дурак этакий, в жизнь ведь вступаешь. С чем сейчас войдешь, то при тебе и останется: пойдешь ли широкой дорогой, с хорошими людьми бок о бок или будешь в темноте блукать, крутить закоулками…

Славка молчал.

– Ты вот говоришь, что просто из интереса лез… Ну, а представь себе, если все начнут ради интереса тащить друг у друга. Что из этого получится?..

Кончился лес. Перед глазами раскинулась однообразная поляна. Трошка бежал уже вдоль крутого, обрывистого яра. На реке шла горячая, полнокровная жизнь. Плыли баржи, груженные лесом и гравием. Шли пассажирские пароходы. На песчаной косе противоположного отлогого берега работала бригада рыбаков. Было видно, как под навесом повариха в белом халате накрывала столы для обеда. Один рыбак крутил ручку деревянного барабана, на который наматывалась бечева невода, и полукруг белых поплавков, лежавших на воде, суживался и все ближе и ближе подходил к берегу.

Но вот дорога повернула в сторону от яра, и навстречу поднялись приземистые домики окраины Брусничного. Поехали по широкой пустынной улице.

– Вот здесь, – сквозь зубы сказал Славка.

Федор Алексеевич пошевелил вожжами, и Трошка понял – свернул в открытые ворота.

– Посиди пока, – сказал Федор Алексеевич, бросая вожжи Славке на колени. Затем поднялся на крыльцо.

Дверь в дом оказалась незакрытой. Он вошел в просторную, грязную кухню, наполненную запахом жареного лука, картошки, пареной брюквы. У плиты суетилась старуха.

– Здравствуйте, бабушка, – громко сказал Федор Алексеевич.

Старуха проворно обернулась, убрала под черный платок выбившиеся седые пряди волос. Лицо ее было моложавым и даже румяным. Она приветливо поздоровалась, как ружье к ноге, опуская кочергу, смахнула передником пыль с крашеной лавки, пригласила гостя сесть.

Через несколько минут Федор Алексеевич узнал, что дом этот принадлежит молодому доктору Павловскому, который уехал в Москву на курсы усовершенствования врачей, забрав с собой жену и сына. А старушка работала у Павловских няней. Зовут ее Еремеевной. В одной комнате этого дома живет прежний его хозяин – больной, одинокий старик Федоренко. Лет пять назад разбил его паралич – он потерял речь, отнялись ноги и руки. За больным стариком ухаживала она из жалости. Думала, за это и к ней на старости лет кто-нибудь милосердие проявит. Еремеевна получала пенсию Федоренко, кормила его и по совету доктора Павловского в комнате больного целыми днями держала окно открытым.

Разговаривать со стариком Федоренко было невозможно. Но директору из педагогических соображений хотелось заставить Славку извиниться хотя бы перед няней. Он коротко рассказал ей историю с марками. Еремеевна всплеснула руками, заволновалась; она и не предполагала, что кого-то может привлечь открытое окно.

Федор Алексеевич вернулся за Славкой, но, к удивлению своему, во дворе его не обнаружил. Опустив голову и широко расставив толстые ноги, стоя дремал Трошка. На сиденье ходка лежал туесок с марками.

– Ростислав! – негромко позвал Федор Алексеевич.

Ответа не последовало.

Тогда он вышел за ворота. Широкая улица была безлюдна.

Директор возвратился в дом, передал Еремеевне письмо и туесок, извинился за своего воспитанника и, расстроенный, поехал в Коршун.

А Славка тем временем на попутной машине добрался до Коршуна и весь вечер не выходил из дому. Зло оборвал мать, когда та сделала ему замечание за то, что он завалился на кровать в грязных сапогах. Нагрубил отцу, который, как обычно, пришел домой в нетрезвом виде.

Так, не раздеваясь, до полуночи провалялся Славка в постели, то намереваясь утром бежать к Федору Алексеевичу извиняться, то приходя к выводу, что делать этого не надо.

4

Ваня Лебедев-Лабосян тоже кончает девятый «А». Он сирота. Родителей своих не помнит. Восемь лет назад из Коршунского детского дома взял его на воспитание директор лесозавода Вартан Акопович Лабосян. Отношения у них сложились самые дружеские, живут, как говорится, душа в душу.

В детском доме в деле Ивана Ивановича Лебедева сохранился единственный документ – акт с двумя неразборчивыми подписями. В акте говорится о том, что мальчик сдан в Дом ребенка города Иркутска 2 июля 1950 года. Мать мальчика, Лебедева Ольга Ивановна, умерла в 1949 году, отец, Иван Николаевич, умер 30 мая 1950 года. Мать работала на слюдяной фабрике. Отец – инвалид Отечественной войны, был в гитлеровском концлагере в Италии, из плена бежал, принимал участие в итальянском отряде Сопротивления. На родину возвратился больным.

Как это ни странно, Ваня очень похож на второго отца – Лабосяна. Ростом высок и в плечах широк. Взглянешь на него – и сразу подумаешь, что парень этот обладает недюжинной силой. Ручищи и ножищи большие, крепкие. Рукопожатие сильное. Таких, как Ваня, в деревнях называют увальнями.

Волосы у Вани светлые, с рыжинкой, глаза голубые, улыбчивые. Широкое, румяное лицо с добрыми губами и белыми, крепкими зубами простодушно и очень располагает к себе. Выглядит Ваня взрослее своих однолеток, и поэтому школьники называют его – Иван Иванович Лебедев-Лабосян.

Ваня – секретарь комсомольского комитета. У него в школе свой кабинет – крошечный закуток без окна под лестницей. На дверях надпись: «Комитет комсомола». Здесь с трудом помещается обрезанный и одним краем прибитый к стене стол. На стене над головой полки с политической литературой. Низко над столом и днем и вечером горит жаркая бронзовая люстра с лампочками-свечами, принесенная кем-то из школьников специально для комитета комсомола. Здесь Иван Иванович разговаривает только с глазу на глаз – третьему лицу поместиться невозможно.

Упоминание об итальянском солдате в письме Павла Федоренко взбудоражило учеников, и снова Коршунская школа деятельно занялась поисками фактов, связанных с могилой итальянца. Теперь надо было разыскать знакомых Федоренко. Для этого в субботу вечером, после занятий, школьники отправились в Брусничное.

Сбор назначили в комитете комсомола. Саша с Верой, обе в пальто и платочках, повязанных под подбородком, появились одновременно. Вани еще не было, и кабинет был закрыт. Но все знали, что ключ лежит под дверью. Вера достала ключ, открыла кабинет и уселась на секретарский стул. Саша пристроилась с краю, на столе.

– Смотри-ка ты – новость! Телефон! Да какой-то странный! – удивленно сказала Вера и поднесла к уху трубку телефона, похожего на распластавшегося лягушонка. Раздался глухой звонок.

– Что, Ваня? – спросил в трубку голос директора.

– Кто гудить? – спросила Фекла Ивановна из интерната.

– Ох елки! – отозвалась старшая пионервожатая.

Вера испуганно заморгала глазами и быстро положила трубку на телефон:

– Все разом отвечают!

Саша засмеялась:

– Он соединен сразу с тремя точками… А тут, смотри, кнопка. Звонок куда-то. Позвонить, что ли? – И она надавила кнопку, приделанную к краю стола.

Звонка не было слышно. «Не работает», – подумала Саша и еще раз надавила кнопку.

– Ну, кто там балуется? – послышался недовольный голос, и на пороге появился хозяин кабинета, в стеганке, с кепкой в руках. Могучей фигурой своей он загородил дверь.

Саша вспыхнула:

– Это я, Иван Иванович.

А Вера звонко рассмеялась:

– У тебя тут такая техника!

Из-за плеча Вани в комнату заглянул Славка. Бросил быстрый взгляд на Веру и хотел уйти, но Ваня схватил его за рукав гимнастерки:

– Почему на уроках не был?

Славка смерил недружелюбным взглядом такого же рослого, как и он, Ваню и сказал сквозь зубы:

– Я не комсомолец. Пусти. – Он вырвал руку и ушел.

Ваня поглядел ему вслед и с упреком обратился к Вере, которая вскочила со стула и тоже поглядела на уходившего Славку:

– На тебя заглядывается. Вот тебе бы…

– Мало ли кто на меня заглядывается! – серьезно и немного с вызовом ответила Вера и поторопилась уйти.

Ловко и неслышно спрыгнула со стола Саша. К кабинету подошли девочки и мальчики, одетые в пальто, в стеганки:

– Ну что, едем, Иван Иванович?

– А хлеб на дорогу захватили?..

– У меня огурцов полмешка.

– А я картошку взял…

Ваня закрыл кабинет, ключ положил под дверью, и все вышли из школы.

Во дворе людно и шумно. На футбольной площадке девчонки пинают кожаный мяч. Мальчишки-одиннадцатиклассники сколачивают доски, на тачках подвозят опилки, набивают их за обшивку стены мастерской, разместившейся в длинном бараке.

– Иван Иванович! – сказал мальчишка в детдомовском коричневом костюме, оглядываясь на открытые ворота. – Шофериха сказала: «Если ехать, так ехать. Ждать некогда».

– Эй, ребята, по коням! – глуховатым баском крикнул Ваня, легко прыгая с крыльца через две ступени. Те, кто ехал в Брусничное, с шумом, смехом и говором двинулись за ним.

На улице около ворот стоял грузовой автомобиль детского дома. Мотор был включен, и шофер тетя Даша, выглядывая из кабины, беззлобно поругивала своих будущих пассажиров, называя их то стилягами, то тунеядами. В одну минуту ребята забрались в кузов. Грузовик рванулся вперед, бренча на рытвинах ослабшими рессорами.

…В Брусничное приехали уже в темноте. Остановились около деревянного двухэтажного здания школы. Вылезли из кузова машины, поеживаясь от прохлады и с удовольствием двигаясь после долгого сидения.

– Спасибо, тетя Даша! – в один голос поблагодарили школьники.

– Чего уж там! – миролюбиво отозвалась тетя Даша.

И машина исчезла в темноте, напоминая о себе только удаляющимся рокотом мотора да красными, изредка загорающимися стоп-сигналами.

В окнах школы не было огней. На стук никто не отозвался. Ребята походили вокруг непривычно тихой и темной школы, еще раз постучали и в растерянности остановились. Надвигалась ночь – ясная, звездная, но по-осеннему холодная. Надо было искать ночлег.

Еще в Коршуне школьники разделились на бригады по три-четыре человека и закрепились за участками на тот случай, если придется бродить по Брусничному. Теперь так и решили: каждая бригада пойдет по своему маршруту стучаться в дома, проситься на ночевку.

Все ушли. Саша, Вера и Ваня остались втроем.

– А я предлагаю побродить по улицам, – сказала Вера. – Темнота, собаки злятся, кругом все незнакомое…

Друзья поддержали ее.

Но прежде всего они расположились на скамейке у ворот небольшого дома и с аппетитом поужинали хлебом и картошкой в мундире с солью и луком.

А когда вышли на широкую улицу, Вера предложила:

– Давайте говорить о будущем. Начинай, Саша, ты!..

– А я буду «голосом рассудка». Все ваши мечты стану подвергать сомнениям. Хорошо? – перебил ее Ваня, взял девушек под руки и несколько раз подпрыгнул, чтобы идти с ними в ногу. – Начинай, Саша.

– Окончу школу, поеду в Москву, буду поступать в ГИТИС, – весело затараторила Саша. – Ой, ребята, как я хочу стать артисткой! А если так сильно хочу, то обязательно буду. Ведь верно?

– Неверно! – прозвучал в темноте «голос рассудка». – Мало ли какие обстоятельства помешают.

– И что тебе нравится в этой профессии?! – сказала Вера. – Ублажать публику. Веселиться на сцене, когда на сердце кошки скребут, или, наоборот, плакать, когда от счастья смеяться хочется. Да и как из нашего захолустья пробиться на сцену?

– Не все ли равно – Коршун или Москва? – упрямо возразила Саша. – Надо только очень захотеть…

Саша вдруг высвободила локоть из Ваниной руки, подхватила края пальто и понеслась по дороге в веселом танце. Потом остановилась, подождала друзей и сказала:

– Я же совсем не для себя хочу быть артисткой. Я для людей хочу… и какое это счастье – быть артисткой! Ты можешь у зрителей вызвать самые лучшие чувства, научить их любить людей, совершать подвиги. Если им жить тяжело, ты можешь развеселить их, доказать, что как бы ни было трудно, а жизнь все же хорошая, хорошая!

– И ты думаешь, что успех тебя не испортит? – спросил «голос рассудка». Ваня снова взял Сашу под руку. – И ты не станешь заносчивой, эгоистичной, стилягой с крашеными, взбитыми волосами, с кровавыми когтями и размазанными ресницами?

– Никогда! – горячо ответила Саша, остановилась и, протянув руки к ясному звездному небу, к светлому месяцу, воскликнула: – Клянусь! Никогда! Никогда!

Вера засмеялась. Засмеялся и Ваня. А Саша пожала плечами. Ей стало досадно, что друзья не понимают ее.

– Вот как одинок человек! – грустно сказала она.

– Это о чем? – опять не понял Ваня.

– Это я о себе, – пояснила Саша.

Ваня помолчал. Подумал. Решил запомнить эту фразу и возвратиться к ней, когда они будут вдвоем.

– Смотрите, сеновал! – вдруг воскликнула Вера. – Если нет собак во дворе, залезем в сено и отдохнем часок-другой.

Они подошли к воротам. Постояли. Прислушались. Собаки молчали. Ваня осторожно повернул круглое кольцо калитки, но она не поддавалась. Тогда он перелез через забор, отодвинул засов. Девочки крадучись вошли во двор. Все трое по шаткой лесенке бесшумно поднялись на сеновал и зарылись в душистое сено.

– Хорошо-то как! – мечтательно сказала Вера, вытягивая ноги и закидывая руки за голову.

– Тише ты, шепотом говори! – остановила ее Саша.

На улице стояла предутренняя тишина. Изредка лишь в стайке, под сеновалом, вздыхала корова.

Но вот где-то в доме на другой стороне улицы в окне мелькнул и погас свет… Тишину нарушил отдаленный, приглушенный рокот самолета, и на небе, среди звезд, замелькали и поплыли две звездочки – одна красная, другая зеленая.

– На Москву, – сказал Ваня. – Вот так и ты, Сашенька, когда-нибудь полетишь в ту сторону…

Он попробовал представить себе Коршун без Саши и не смог. Но Саша не уловила тревоги в голосе Вани и в сотый раз с грустью подумала: «Я для него просто школьный товарищ, такой же, как Вера, Славка и все другие».

– У меня, Ваня, обстоятельства иные, чем у тебя или у Сашеньки, – шепотом сказала Вера, обращаясь только к нему. – Вы вольные птицы: взмахнули крыльями и полетели в чужие края. А у меня мать больная… бабушка старая. Разве их оставишь?

– Ты уже специальность имеешь и завод любишь, – утешала подругу Саша. – Ты единственная из девочек на слесарном станке работаешь. Да еще как!…

– Смотрите, опять самолет! Высоко летит, даже шума не слышно! – воскликнул Ваня.

И в этот же миг совсем неожиданно около лестницы визгливо и сердито затявкал щенок. Видно, он спал крепким, молодым сном и только теперь проснулся и почуял во дворе чужих людей.

– Цыц, дурень! – шепотом сказал Ваня.

В ответ щенок залился ожесточенным, захлебывающимся лаем, таким оглушительным и звонким, что его, казалось, было слышно на другом конце улицы. И сразу нарушилось ночное безмолвие. Вот и в соседнем дворе густым басом лениво забрехал пес. С другой стороны улицы его поддержал старческий, глухой лай. Где-то на задах мелко-мелко застрочил молодой, энергичный и злой собачий голос.

– Надо уходить, – обеспокоенно сказал Ваня, и все вдруг заметили, что становится светло, и даже разглядели глупого черного щенка внизу у лестницы.

Они спустились с сеновала. Щенок то трусливо отбегал в сторону, то норовил ухватить зубами кого-нибудь за ногу. Защищаясь от него, сдерживая смех и визг, готовый вот-вот сорваться с губ, друзья кинулись к калитке.

Улицы Брусничного оживали. Проехал грузовик, и шум его мотора показался особенно оглушительным; к водопроводной колонке пришла заспанная женщина с ведрами на коромысле; гремя болтами, жители открывали ставни окон; из труб к нежно-розовому, ясному небу потянулся дымок. Ребята направились к дому, в котором жил старик Федоренко.

– Кажется, вот здесь, – сказала Вера.

У ворот стояла старушка, и по ее моложавому и румяному лицу школьники сразу узнали Еремеевну, очень точно описанную Федором Алексеевичем.

5

Было условлено, что беседу начнет Вера Каменева, она лучше других умела разговаривать со взрослыми.

Вера сказала Еремеевне, что она и двое ее товарищей приехали по поручению Коршунской школы, и напомнила старушке, что та обещала директору узнать, нет ли в Брусничном старых знакомых Федоренко.

– Со всеми соседями толковала. Одни сказывали: года три тому минуло, приходил один старик Федоренку проведать, – оживленно рассказывала Еремеевна. – Старик приметный: на одном глазу бельмо. И живет недалече – возле реки, по набережной, значит. Я уж сама собралась было поискать его, да вот нога нудит. – И старушка показала ногу, обутую в подшитый кожей валенок. Другая нога была в ботинке. – Вы зайдите вот к Веселкову, он лучше меня знает всех старожилов.

Видно было, что Еремеевна с большим интересом отнеслась к поискам школьников и, будь она здоровее и моложе, приняла бы в этом самое деятельное участие.

Веселков во дворе колол чурки. В этом деле он был мастак. Высоко взмахнув топором, вонзал лезвие в чурку, и она с тихим хрустом распадалась надвое. Он ставил половину чурки, снова вонзал в нее лезвие, и чурка опять распадалась на две равные части.

– Здравствуйте, товарищ Веселков! – громко сказал Ваня.

Веселков опустил вскинутый над головою топор и быстро повернулся к молодежи. На вид ему было под пятьдесят. Румяный, с посеребренными сединой волосами, прилипшими к вспотевшему лбу, в распущенной рубахе с расстегнутым воротом, в сапогах с голенищами гармошкой, он окинул пришельцев быстрым взглядом живых карих глаз.

Вера объяснила, зачем они пришли. Тогда он бросил топор, рукавом рубахи обтер лицо, пригласил ребят сесть на ступеньках крыльца и сам присел рядом.

– Верно, – затянувшись цигаркой, сказал он. – Тот старик из-за бельма приметный. Живет на набережной, это точно, потому он при мне про рыбалку поминал. Говорил, от его дома до реки – рукой подать.

Так же, как и Еремеевна, Веселков живо заинтересовался поисками школьников.

– Кабы не на работу, сам с вами пошел бы. Ну, а на досуге, может, забежите, расскажете, как все будет?

Попрощались с Веселковым, пошли по направлению к набережной. Хотели свернуть в переулок, но вдруг услышали, что их кто-то окликает:

– Эй, ребята, постойте!

По дороге, припадая на правую ногу, в распахнутом пальто ковыляла Еремеевна. Ваня побежал ей навстречу.

– Вы уж назад как пойдете, загляните ко мне, обскажите, что и как, – с придыханием произнесла она.

– Обязательно зайдем, – широко улыбаясь, обещал Ваня.

Саша остановилась, поджидая Ваню, а Вера, помахивая подобранным где-то прутом, шла далеко впереди, напевая и думая о чем-то своем.

Ваня подошел к Саше.

– Так почему же человек одинок? – спросил он, приостанавливаясь и сверху вниз внимательно глядя на ее лицо с коротким, немного вздернутым носиком, с чуть уловимыми, изменчивыми красками на щеках: то ли от смущения, то ли от радости.

С тех пор как Саша бросила эту фразу, прошла долгая ночь и утро. Но Саша сейчас же вспомнила свои слова и удивилась, что Ваня не забыл их. Удивилась, потому что была еще слишком молода и неопытна, чтобы понять, что вот такие невзначай брошенные фразы запоминает только истинный друг, тот, кого интересует каждое ее слово, всякое движение души, любой оттенок настроения.

– Ты и Вера не поняли меня. И никто не понимает, не хочет, чтобы я стала артисткой. Я говорила от души, а ты и Вера смеялись…

– Сашенька, – растерянно сказал Ваня, – честное слово…

Но тут они поравнялись с Верой. Она сказала:

– Вот набережная. И совсем небольшая. Можно обойти все дворы.

Вера взглянула на Ваню, на Сашу, заметила ее пылающие щеки и поняла: у них что-то случилось.

Старик с бельмом на глазу неожиданно отыскался безо всяких трудностей. Он в это раннее утро рыбачил на Оби. Сидел на бревне, закинув удочку в воду, неподвижно и напряженно приглядываясь к поплавку.

Вера подошла к нему слева.

– Доброе утро, дедушка, – вежливо, но громко сказала она, стараясь заглянуть ему в лицо и увидеть бельмо. Но старик, не отрывая взгляда от поплавка, зашикал, зашипел, замотал головой.

Вера отступила и, собравшись с духом, заглянула в лицо старика с правой стороны. Он смерил наглую девчонку злым взглядом, и та опять отскочила, но уже обрадованная: правый глаз старика покрывало бельмо.

Решили подождать, пока старик закончит свое занятие, и все трое уселись под яром на бревне. Сидели и не сводили глаз с маленького поплавка, спокойно лежавшего на воде. Рыбалка была неудачной. Несколько раз старик проворно вытаскивал из воды удочку, но рыбы на крючке не было.

Очень хотелось есть, клонило в сон, и Ваня не выдержал:

– Пойду попробую поговорить.

Он нерешительно подошел к старику.

– Что, дедушка, не клюет? – с сочувствием спросил он и тут же попятился назад: морщинистая шея старика покраснела, он угрожающе стал размахивать свободной рукой – незнакомцу следовало немедленно исчезнуть.

Еще промучились некоторое время. И тогда к старику стремительным, словно летучим шагом направилась Саша. Она подошла не со спины, а со стороны реки, лицом к лицу. Но не успела она и рта раскрыть, как старик вскочил, рывком выхватил из воды удочку, бросил ее к Сашиным ногам, пинком поддел ведро и затряс сжатыми кулаками.

– Мерзавцы! – завопил он пронзительным тенором.

Друзья бросились на выручку Саше. Вера пыталась объяснить, что они пришли по очень важному делу. Ваня убеждал, что их послал сам директор Коршунской школы. Ничего не помогало.

– Сорвали рыбалку, негодяи! И слушать не хочу!

– Мы по поводу итальянца, похороненного в тайге! – чуть не плача, выкрикнула Саша.

Старик на секунду умолк, но, видимо, страсть рыболова взяла верх над разумом, и он снова разразился потоком бранных слов. Потом схватил ведро и удочку и почти бегом кинулся на гору.

Школьники бежали за ним до самого дома. Старик захлопнул калитку перед ними и с треском задвинул засов.

Ребята, огорченные, уставшие, сели на скамейку возле калитки. Решили ждать. И как это ни удивительно, гнев у старика прошел. Спустя несколько минут он открыл створки окна, высунул лысую голову и спросил примирительным тоном:

– Ну, чего надоть-то?

Друзья рванулись к окну и заговорили разом. Хозяин дома не выдержал, вышел на улицу и присел на скамейку. Заговорил неторопливо, подбирая слова.

– Иной раз судьбина злая людей так раскидает, что и следов-то их не сыщешь. А в войну и подавно! В войну человек в такой перекрут попадал, что и в книжке не вычитаешь. Скажем, думал ли, гадал итальянец, что смерть прихватит его на чужбине и лежать костям его в сибирской глухомани?

Старик говорил раздумчиво, словно взвешивал каждое слово.

– Пожар в тайге видали? Полыхать начнет – ничем не уймешь. Все живое сожрет либо угонит на новые места. Вот и война так же! Жил себе, поживал спокойно парень в Италии. А война пришла, фашисты его хвать – и на фронт. Ружье в руки – бей русских! А парень не дурак оказался. Сердце-то чуяло, где правда-матка. Взял да и перемахнул к русским.

– Это тот самый, чья могила в тайге? – взволнованно спросил Ваня.

– Тот самый… Не думал не гадал итальянец, что судьбина занесет его в смоленские леса, в партизанский отряд. А вот занесла же!

– Ой! – воскликнула Саша и вскочила со скамейки.

– Там и встретились они с сыном Петра Федоренко – Павлушкой. И подружились парни.

Старик рассказал, что в разведку друзья ходили вместе. И случилось так, что вражеская пуля сперва нагнала итальянца. Павел его на себе приволок к партизанам и рядом свалился. В горячке не заметил, что и сам тяжело ранен. Потом вместе в госпитале лежали.

– Упросил ли Павлушка начальников или те сами порешили отпустить итальянца с ним на отдых, не ведаю. Только оба приехали на побывку в тайгу к Петру Федоренко. Вот мне Петр, отец, значит, сказывал, что мечтал итальянец, как война кончится, возвратиться в родные края. Сказывал, скучал так крепко, аж слез не совестился. Только сами знаете – не сбылась его мечта. Раны стали болеть… Болезнь скрутила, и он помер. Схоронили его тут же, возле дома Федоренки. А Павлушка на фронт вернулся. Уже из самой Германии письма писал. Когда знамя на рейхстаге вешали, самолично присутствовал, отцу все отписал. И вдруг – убили. Не в бою, а на фашистской улице, прямо из-за угла. Вот ведь судьба-лиходейка…

– Ой! – опять не сдержала Саша своего волнения.

– Ну и вот, – встрепенулся старик, – Петр Федоренко переехал в город. Старая изба его со временем развалилась, сровнялась с землей, поросла травой и мохом. От тех лет одна память осталась в тайге – могила итальянского солдата. Да и о ней кто знал, вскоре забыл.

– А вы, дедушка, итальянца видели? – спросила Вера.

– Не видел. И имени не знаю. Не до итальянца в ту пору было. Сказывал Петр, что итальянец молодой был. По-русски объяснялся с трудом… Ну, вот все, что знал, рассказал. – Старик вдруг поспешно вскочил, постучал о скамейку трубкой, вытряс пепел, сунул трубку в карман и, видимо вспомнив о неудавшейся рыбалке, сказал недобрым голосом: – Ну, а теперь ступайте, скатертью дорога!

И снова скрежетнул засов калитки, и торопливые, легкие шаги послышались уже со двора. Но сейчас же распахнулось окно, и старик поманил ребят пальцем:

– Вот было запамятовал… После войны к Петру из города кто-то приезжал. Про Павла все расспрашивал и фотографию забрал, где тот вместе с итальянцем в госпитале снимался. Сказывал, что фотографию в музее повесят…

Окно захлопнулось. Лицо старика скрылось за занавеской.

6

После того как Славка не захотел извиниться за свой проступок и убежал от Федора Алексеевича, он два дня не был на уроках. А по двору школы шатался и даже играл в футбол. На третий день нерешительно постучал в дверь директора. Заглянул в кабинет.

Федор Алексеевич стоял за столом и что-то горячо доказывал сидевшим напротив него мужчине и женщине.

– Я занят, подождите, – повысил он голос в ответ на Славкин стук.

Славка закрыл дверь, постоял, колеблясь – уйти или остаться. Он стоял один в небольшой, полупустой комнате с широким шкафом, заполненным учебными пособиями, с пустым, залитым чернилами столом.

Подошел к окну. Здесь был виден край Итальянского парка и стволы трех старых кедров, обступивших могилу.

Славка послюнил палец и стал писать на стекле: «Если бы не я, вы ничего бы не знали об итальянце…» Но эта мысль не наполнила его сердце гордостью. «Я мог бы не говорить правды, но я сказал ее, потому что презираю ложь», – написал он ниже, но и этот афоризм не принес облегчения. На душе было противно.

Наконец дверь открылась. Молча вышли посетители: низкий суетливый мужичок с красным, вспотевшим лицом и такая же маленькая женщина в платке, в расстегнутом пальто, с покрасневшими от слез глазами.

– Ростислав, проходи! – послышался голос директора.

Славка тяжело вздохнул, но в кабинет директора вошел с улыбкой, будто ничего не произошло.

– Здравствуйте, Федор Алексеевич.

Директор сидел за столом. На нем был серый костюм, свежая кремовая рубашка и такого же цвета узкий вязаный галстук. Он серьезно и спокойно глядел на ученика. Сбоку, через окно, пылающий солнечный шар бросал от горизонта светлые блики на его сероватое лицо с длинным шрамом.

– Садись, – указал он Славке на стул около стола и, когда тот сел, спросил: – Ну, что скажешь?

– Вы посылаете Лебедева в город, в музей, искать фотографию итальянца. Я тоже хочу ехать с ним, – вдруг сказал Славка.

– Что, что? – переспросил Федор Алексеевич.

Славка молчал. Он знал, что если бы он сказал это любому другому человеку, тот посчитал бы его наглецом. Но Федор Алексеевич был совсем иной, не похожий на тех, кто встречался на небольшом жизненном пути Славки.

– И очень хочешь? – спросил Федор Алексеевич.

Голос директора звучал так, что невозможное вдруг стало казаться возможным, и Славка почувствовал, как желание ехать в город захватило его с необыкновенной силой.

– Я извинюсь перед всей школой… Буду вести себя как надо. Я же знаю себя, Федор Алексеевич! Мне обязательно нужно увлечься интересным делом, иначе…

– Иначе тебя увлечет что-нибудь другое? Ну что же, еще раз поверю тебе, Ростислав. Поезжай.

И ни одного упрека за пропущенные уроки, за бегство из Брусничного.

Славка покраснел и с немой благодарностью поглядел на Федора Алексеевича.

Федор Алексеевич сам отвез учеников в Брусничное, посадил на катер, строго наказал быть осторожными.

Катерок проворно бежал по широкой, спокойной реке, чуть подернутой рябью. Уходили назад берега, то крутоярые, то отлогие, покрытые густым лесом. Манили широким простором ярко-зеленые поляны с молодыми березовыми перелесками. Изредка попадались рыболовецкие станы и одинокие избушки бакенщиков.

Главную каюту занимали председатель облисполкома Игорь Сергеевич и московский гость из Министерства сельского хозяйства Илья Борисович. Коршунских школьников взяли на катер по просьбе Федора Алексеевича. Их поместили в каюте команды, но они попросились в рубку, к капитану. Вся команда катера состояла из двух человек: капитана и механика. Первый находился все время в рубке, а механик возился в машинном отсеке, и ребята впервые увидели его через несколько часов путешествия по Оби, когда он встал у руля, а капитан пошел обедать. Механик дядя Сеня был полной противоположностью красивому, подтянутому, строгому капитану. Как только он, небритый, с длинными, небрежно торчащими во все стороны седеющими волосами, в распущенной засаленной рубахе, встал у руля, рубка наполнилась едким запахом махорки. Казалось, молчаливо сидевшие позади ребята чем-то мешали капитану. За несколько часов он ни о чем их не спросил. А дядя Сеня обрадовался своим неожиданным спутникам.

Не прошло и получаса, как он уже знал всё – и кто они, и зачем едут в город – и так увлекся разговором об итальянце, похороненном в тайге, что чуть не посадил катер на мель.

Навстречу тупоносый коричневый пароход тащил баржу с гравием.

– А ну, Славик, выглянь из рубки, помаши ему слева. – Дядя Сеня, не оборачиваясь, протянул свернутый на черенке белый флажок.

Славка вскочил, открыл дверь. Ветер рвал из его рук небольшое белое полотнище, а он махал и махал до тех пор, пока с правой стороны тупоносого парохода ему не ответили.

Потом встречным пароходам махал флажком Ваня. Это занятие казалось увлекательным. Ребятам нравилось, когда, поравнявшись с каким-нибудь судном, катерок гудел срывающимся баском.

– Здороваемся, – приговаривал дядя Сеня.

На ночь катер причалил к яру напротив большой деревни. В темноте деревни не было видно, она угадывалась только по редким мерцающим огням. По узкому трапу пассажиры сошли на песчаный берег и, цепляясь за кустарник, взобрались на крутой, высокий яр.

Развели костер. Он взметнул вверх жарким пламенем, и сразу всё – река, очертания деревьев вдалеке – потерялось, растворилось в темноте.

Игорь Сергеевич приволок к костру осетра, подаренного рыбаками московскому гостю. С трудом удерживая огромную рыбу за жабры, Илья Борисович приподнял ее рядом с собой. Осетр оказался длиной с него.

Игорь Сергеевич опустился на колени, острым охотничьим ножом распорол рыбе брюхо. К восторгу окружающих, там оказалась икра.

Славка и Ваня притащили с катера тарелки и вилки, разложили трехкилограммовую черную массу и стали вилками очищать с икры пленки. А Игорь Сергеевич в это время варил уху. Он стоял у костра – невысокий, плечистый, в теплом свитере и шляпе, сдвинутой на затылок. Его широкое добродушное лицо было торжественно-сосредоточенным.

К костру с ружьями за плечами подошли капитан и дядя Сеня.

– А мы на озеро, – сказал капитан Игорю Сергеевичу.

– С утками мы тут дружбу водим, – пояснил дядя Сеня.

Охотники шагнули за светлый круг костра и мгновенно слились с темнотой, как будто бы провалились сквозь землю.

Игорь Сергеевич так же, как и дядя Сеня, сразу же познакомился с коршунскими школьниками, запомнил их имена.

– Славик! – командовал он. – Быстро на судно! В каюте бутылка водки. Налей четверть стакана – и сюда!

Славка с удовольствием оторвался от надоевшей икры и помчался к берегу.

– Соли! Сначала немного соли, – распоряжался Игорь Сергеевич, протягивая Ване деревянную банку с солью.

Ваня неуверенно стал солить икру. Он не имел ни малейшего представления о том, сколько нужно сыпать. Со стаканом в руке прибежал Славка.

– По пути не глотнул? – усмехнулся Игорь Сергеевич.

– Самую чуточку попробовал, – сознался Славка.

К удивлению присутствующих, Игорь Сергеевич плеснул водку в кипящую уху. Немного погодя он зачерпнул из котла ярко раскрашенной деревянной ложкой и поднес московскому гостю.

– Снимайте пробу, Илья Борисович!

Илья Борисович, маленький и тонкий, как подросток, в черном кожаном пальто и в темном берете на лысой голове, недоверчиво чуть пригубил, а потом хлебнул с явным удовольствием.

– Ну и кудесник вы! В жизни ничего подобного не едал!

Игорь Сергеевич стал наливать уху в свободные тарелки и чашки. Ели прямо у костра – кто сидя, кто стоя, и все было хорошо, просто и весело. Изредка в тишине осеннего вечера слышались выстрелы. «Это команда наша с утками дружбу водит», – приговаривал Игорь Сергеевич.

Ночь прошла беспокойно. Ваня и Славка улеглись на нижнюю полку. До полуночи они возились, приглушенно хохотали и шептались. А на рассвете возвратились усталые и злые от неудачи охотники и вскоре так захрапели, что сразу разбудили ребят.

Весь день снова плыл катер по широкой реке, только теперь это была уже другая река. Вода ее казалась синее и прозрачнее обской воды, а берега более заселенные и застроенные.

Вечером показался город. Ваня бывал здесь дважды, а Славка никогда еще не видел многоэтажных домов, такого обилия света и столько людей на вечерних улицах.

Немного растерянные, ребята сошли с катера. Следом за ними по прогибающемуся узкому трапу сошли на берег Игорь Сергеевич с Ильей Борисовичем. Около пристани их ждала светлая «Волга».

– Ну, а у вас, друзья, какой план? – спросил Игорь Сергеевич.

– У нас адрес одной школы… – Ваня полез в карман пиджака и достал конверт с письмом Федора Алексеевича.

– В школе может никого и не быть в такое время. Садитесь-ка лучше с нами.

Машина побежала по малоосвещенным, тихим окраинным улицам, но Ване и Славке казалось, что здесь светло и людно. Они всему удивлялись. А когда выехали на центральную улицу с многоэтажными каменными домами, освещенными витринами магазинов, с шумным потоком транспорта и толпами народа – совсем притихли.

Машина остановилась около гостиницы. Илья Борисович тепло попрощался со всеми.

– До завтра! Буду с утра звонить! – сказал ему Игорь Сергеевич.

Проехали еще несколько кварталов. Напротив Университетской рощи свернули налево и стали около небольшого особняка.

– Ну, орлы, выходите. Приехали, – сказал Игорь Сергеевич.

Он позвонил у входа. Дверь открыла его дочь, девятиклассница Таня. Она хотела обнять отца, но, увидев за его спиной чужих, смутилась.

– Танечка, это ребята из Коршуна, – целуя дочь, сказал Игорь Сергеевич. – У нас переночуют. Организуй им постели и ужин.

Таня пригласила гостей в столовую. Они вошли в просторную комнату с мягкой мебелью и картинами на стенах, с роялем в сером парусиновом чехле с керамическими фигурками на крышке.

Славке эта комната показалась дворцом, а Ваня был разочарован. Он представлял себе квартиру председателя облисполкома совсем другой – полупустой, полуказенной, строгой, с самыми необходимыми вещами. Он оглядел комнату пренебрежительно, сел на софу, вздохнул и подумал: «До чего же, наверно, мешают жить им эти безделушки».

– Садись, – сказала Таня Славке, пододвигая ему стул. Помолчала и вдруг радостно воскликнула: – Сейчас будем ужинать!

Она проворно вышла из комнаты.

– Тетя Настя! От обеда котлеты остались? – послышался ее голос.

– Домработница, – сказал Ваня. – Барство. – Он осуждающе махнул рукой.

– Дурак! – сказал Славка. – Что же, по-твоему, Игорь Сергеевич дома уху сам должен варить? У него и в исполкоме дел по горло.

– А девчонка? Эта самая Танечка? – Ваня встал, вытянул руки, манерно отогнул мизинцы пальцев и, согнув ноги в коленях, пропищал тонким голосом: – Проходите в столовую! Сейчас будем ужинать!

В это время в комнате появилась тетя Настя – худощавая пожилая женщина с сердитым лицом и поджатыми тонкими губами. Она вошла торопливой походкой, метнула недовольный взгляд в сторону непрошеных гостей, еле ответила на их приветствие и молча принялась накрывать на стол.

К ужину из кабинета вышел Игорь Сергеевич, в темной пижаме и домашних туфлях. Ваня недружелюбно оглядел его новый наряд. Славка это заметил, и в глазах его загорелись смешинки.

Игорь Сергеевич расспрашивал о Коршуне, о школе, о заводе, о могиле итальянца.

Таня слушала разговор с горячим любопытством. «Вот какую увлекательную, романтичную и полезную работу ведет комсомольская организация сельской школы», – подумала она и сказала:

– А у нас все неинтересно. Одни собрания да уплата членских взносов…

– А вы придумайте что-нибудь, – назидательно сказал Ваня.

Девушка пожала плечами.

– А в вашей школе кто это придумал? – спросила она.

– Наш директор Федор Алексеевич, – ответил Ваня.

– У нас директор мировой! – сказал Славка. – А у вас?

– У нас? – Таня вздернула плечами. – У нас обыкновенный. Если кто провинится – позовет в кабинет, нотацию прочитает, вызовет родителей. Вот и все.

– А наш Федор Алексеевич, – вдруг горячо заговорил Славка, – никаких нотаций! Всего два слова скажет, а совесть у тебя заговорит так, что сам все поймешь. Ох и директор!

Игорь Сергеевич с любопытством поглядел на Славку. Тане очень хотелось узнать, не о себе ли рассказывает этот долговязый красивый мальчишка с дерзкими черными глазами. Но спросить было неудобно.

– Ну, друзья, а что бы вам хотелось увидеть в городе? – спросил Игорь Сергеевич.

– В театр бы! – немного покраснев, сказал Ваня.

– В театр? – переспросил Игорь Сергеевич.

– Ты любишь театр? – почему-то удивилась Таня.

– Я-то не очень…

– Значит, он? – Таня перевела взгляд на Славку. Но тот равнодушно покачал головой.

Таня еще больше удивилась.

– Это я… не для себя. По просьбе одноклассницы, – запинаясь, сказал Ваня. – Саша Иванова у нас артисткой хочет стать, а в театре никогда не бывала.

– Вот и поручила вам побывать в театре, а потом обо всем рассказать, – помог Игорь Сергеевич.

– Вот-вот… – радостно поддержал Ваня.

– Где же она учиться собирается? – заинтересовалась Таня. – У нас ведь нет театрального…

– В Москву поедет, – ответил Славка.

Игорь Сергеевич бросил красноречивый взгляд на дочь: дескать, слушай и учись настойчивости в жизни.

А Таня покраснела, презрительно скривила губы и ответила отцу сердитым взглядом: ты, мол, все время меня учишь, а я уж не такая маленькая, сама все понимаю.

Игорь Сергеевич сделал вид, что не заметил недовольства дочери, допил чай и ушел в кабинет.

– А ты, Танечка, после школы что будешь делать? – с еле скрываемой неприязнью спросил Ваня.

– Я? В консерваторию поступать буду.

– Музыкантшей будешь? – удивился Ваня.

Славка постарался переменить разговор:

– А где твоя мать?

– Мама на курорте.

– На курорте?! – язвительно переспросил Ваня. – Она не работает?

– Представь, работает. Моя мама – врач.

Славка попросил Таню что-нибудь сыграть. Она не стала ломаться. Села к роялю, сыграла вальс Шопена.

Ваня сидел на стуле и внимательно слушал музыку.

А Славка, стоя около Тани, смотрел на ее пальцы, уверенно бегающие по клавиатуре, разглядывал керамику на рояле… В яркой, видимо еще не использованной по назначению, пепельнице лежали изящные дамские часы на узком черном ремешке.

Тане нравилось, что мальчишки слушают ее музыку, и она играла охотно.

Спать легли поздно. Славку и Ваню положили на диван в столовой.

Утром, перед тем как уйти на работу, Игорь Сергеевич позвонил по телефону директору школы, попросил приютить на ночь коршунских школьников; затем поговорил с директором музея и, наконец, попросил у администратора театра для ребят контрамарки на спектакль. Он тепло попрощался с мальчиками, пожелал им весело и полезно провести время. К дому подъехала вчерашняя «Волга» и увезла Игоря Сергеевича на работу.

Таня пошла в школу, Славка и Ваня отправились в музей.

Оба шли молча. Ваня думал: «На месте Игоря Сергеевича я жил бы проще, как подобает коммунисту. А то – машина, домашняя работница, всякие финтифлюшки в доме!» А Славка шел, не вынимая рук из карманов. В одной руке он сжимал миниатюрные дамские часы на черном ремешке: он взял их из пепельницы на рояле.

Славка был мрачен.

«Подлец ты. Настоящий вор и негодяй, – шептал в Славкином сердце голос совести – тот Славка № 1, который всегда разоблачал, критиковал и призывал к иной жизни. – Так ты отплатил гостеприимным хозяевам?! А как ты посмотришь в глаза Федору Алексеевичу? Он поверил тебе и так жестоко обманулся!»

«А я исправлюсь, – отвечал Славка № 2. – У меня есть сила воли. Я могу делать все, что хочу. Захочу – исправлюсь. А сейчас мне нужны деньги. Семья председателя облисполкома не обеднеет от пропажи часов. Ей даже полезно понести какой-то ущерб…»

Но часы жгли руку. Хотелось сейчас же от них освободиться. И когда Ваня и Славка подошли к зданию музея, Славка сказал:

– Иван Иваныч, ты там действуй, а я по одному делу сбегаю.

Ваня решил, что Славка отлучится на каких-нибудь полчаса, но Славка появился только днем. В то время, когда работники музея по просьбе Коршунской школы разыскивали в архивах фотографию, а Ваня с интересом переходил из зала в зал, Славка бродил по базару. Он пристально вглядывался в лица встречных и все не решался кому-нибудь предложить часы.

На базаре было людно. Под навесом торговали овощами, семечками, кедровыми орехами, сушеными грибами. Здесь же лежали коричнево-черные шапки чаги, пучки брусничника, корни и ягоды шиповника и еще какие-то лекарственные растения.

Славка обратил внимание на парня лет двадцати, в берете и накинутом на плечи рыжем, выцветшем плаще. Парень ничего не покупал, просто шатался по базару и приглядывался к прохожим. Когда Славка, по крайней мере, в пятый раз попался навстречу парню, тот внезапно остановился и, окинув Славку быстрым взглядом, негромко спросил:

– Сбыть надо?

У Славки на лбу выступил пот. Откуда он знает?

Отошли в сторону.

Парень небрежно привалился спиной к забору, сдвинул берет на затылок.

– Показывай.

Славка вытащил из кармана часы. Парень кинул быстрый взгляд вокруг, взял часы на ладонь, осмотрел, поднес к уху.

– Чепуха. Подделка под золото. Десятку дам.

– Давай, – сказал Славка, снова испытывая такое ощущение, будто часы жгли его руку. Он проворно протянул часы парню.

Тот не торопясь отсчитал деньги, спрятал покупку в карман и, насвистывая, вразвалочку ушел в толпу.

Ваня ждал Славку около музея и, как только увидел, бросился навстречу. Тот начал было оправдываться, но Ваня не слушал.

– Вот, – волнуясь, сказал он.

И Славка увидел выцветшую фотографию, на которой с трудом можно было разглядеть двоих стоящих рядом людей. Какие они, во что одеты – рассмотреть было невозможно.

– И вот, – опять сказал Ваня, показывая оборотную сторону фотографии. – Читай!

На обороте четким почерком, чернилами, были написаны имена и фамилии сфотографированных. Буквы от времени потерлись, чернила расплылись. Но все же Славка без труда прочел строку, подчеркнутую красным карандашом: «Георгий Марчеллини, итальянский солдат».

– Вот это здорово! – воскликнул он и потянул к себе фотографию.

Но Ваня не выпускал карточки из рук. Он держал ее на своих больших ладонях любовно и даже с каким-то страхом. Радость оттого, что наконец удалось узнать имя итальянца, настолько захватила его, что он не обратил внимание на долгое отсутствие Славки, на его странное состояние: то смех, то мрачную рассеянность. Не задумался Ваня и над тем, где Славка взял деньги, когда в театре притащил из буфета сладости. Все это Ваня вспомнил значительно позднее.

7

Некоторое время после возвращения ребят из города в Коршунской школе шли бесконечные разговоры об итальянце. На уроках труда старшеклассники сделали деревянный памятник, на нем написали: «Здесь покоится итальянский солдат Георгий Марчеллини. Во вторую мировую войну воевал вместе с русскими против фашистов». Памятник в присутствии всех жителей поселка установили на могиле, торжественно возложили венки.

Время шло. Разговоры утихли.

И судите сами, какое волнение охватило школьников, да и всех коршунцев, когда ранней весной они прочитали в газете письмо итальянского режиссера. Решили ответить Рамоло Марчеллини обширным письмом. Каждую строчку обсуждало бюро комсомольской организации, потом читали письмо на общешкольном собрании. И снова время успокоило вспыхнувшее волнение. Жизнь школы вошла в свою колею.

Май подходил к концу. Ясные теплые дни все чаще и чаще перемежались с ненастьем.

– Опять дождь, – еще сидя на кровати, сказала Вера. По запотевшему стеклу окна, как слезы, текли прозрачные струйки. Под окном мокла молодая рябина, с ее голых ветвей, чуть выпуклых от набухающих почек, тоже капал дождь.

– Подъем! – объявила Вера и начала одеваться. Она поставила на стул зеркало и повертелась перед ним.

Саша тоже встала. Только семиклассница Катюша еще потягивалась в постели и громко, с подвыванием позевывала. Но ей и не надо было торопиться, она еще не доросла до работы на лесозаводе.

Девочки оделись, сбегали в умывальник, привели в порядок свои немудреные прически.

В небольшой столовой с четырехугольными столиками было тепло и шумно. Пахло гречневой кашей, кипяченым молоком, черничным киселем. Все столы были заняты девятиклассниками. Саша с Верой стоя ждали, когда освободятся места.

Из-за крайнего стола поднялся Славка. Он держал в руке стакан с темно-синим киселем.

– Садитесь, девчата, – сказал он, глядя на одну только Веру и свободной рукой указывая на свое место.

– Спасибо, – холодно ответила Вера. – Садись, Сашенька. Я подожду.

Саша села за стол. Славка, все так же стоя возле Веры, залпом осушил стакан и собрался было заговорить с ней, но рядом с Сашей освободилось место, и Вера проворно заняла его.

Дождь не переставал. Он хлестал прохожих, заливал улицы, по земле в канавы бежали мутные потоки воды. Несмотря на это, Славка ждал Сашу и Веру у ворот школы. Потом втроем весело бежали на завод. Все трое были в сапогах, в плохоньких, насквозь промокших пальтишках, но это нисколько не смущало и не огорчало их.

Они вошли в проходную будку и тут же ощутили приятное тепло. На табурете, около горящей железной печки, сидела вахтер завода тетя Лиза – толстая старая женщина, в больших валенках с галошами, в теплом сером платке на голове. В зубах она держала длинный мундштук с тлеющей папиросой. Пепел падал на ее грудь, на колени, полукругом устилал некрашеный пол возле ее ног.

– Однако пальтишки у вас насквозь мокрые! Клеенки б со столов сдернули да прикрылись ими.

– Ничего, тетя Лиза, высохнем! – весело за всех ответила Вера.

Они прошли через будку в просторный двор. Саша свернула направо, в деревообрабатывающий цех, который сокращенно называли доцем. В этом цехе все девочки работали станочницами. А Вера и Славка через весь двор мчались под дождем в механическую мастерскую.

Вера, единственная из девочек, работала вместе с мальчишками на токарном станке. Да и мальчишек обогнала. Они в этом году только присматривались к работе токарей, изучали теорию, а Вера еще летом сдала на пятерку экзамены по теории и с осени стала работать на станке самостоятельно. Из всех девочек девятого «А» одна Вера по окончании школы собиралась работать на заводе. Остальные уезжали в город – поступать в техникумы, в высшие учебные заведения.

Вера любила лесозавод. Ей нравилось здесь всё: и запахи свежей древесины, и шум станков, и люди, которые изо дня в день терпеливо делали однообразное, может быть, не очень интересное, но такое нужное дело. Она гордилась тем, что продукция Коршунского лесозавода отправлялась во все концы Советского Союза и даже за границу. К зеленому новенькому и почти бесшумному станку Вера всегда вставала с удовольствием.

Вглядываясь в чертеж, она стала готовить деталь. И сейчас же у нее появилось ощущение, что без нее здесь не обойтись. Разумом она знала, что это далеко не так, а сердце все равно радовалось такой мысли. Вера пустила станок и вполголоса запела. Голос у нее был низкий, глуховатый.

Четыре часа пролетели быстро. Мастер Тимофей Тимофеевич, пожилой, лысый, смотрел на часы и говорил:

– Товарищи школьники, ваш рабочий день иссяк. Расходитесь по домам.

Вере не хотелось уходить. Не спеша она приводила в порядок станок, шла умываться. Ей нравилось, что ее руки, в масле и железных опилках, походили на руки настоящих рабочих. Они сразу не отмывались, и от них пахло маслом.

…Вера и Славка, следя сапогами, испачканными мокрой глиной, поднимались по деревянной лестнице в механическую мастерскую, на ходу стаскивая мокрые пальто. Славка приостановился и, просительно глядя в лицо Веры, сказал:

– Мне нужно поговорить с тобой, Вера, об очень важном. Приходи сегодня вечером, в восемь часов, в Итальянский парк, к могиле…

– Свидание под проливным дождем?! – засмеялась Вера.

– Если дождя не будет.

Вера постояла, немного подумала и снова медленно стала подниматься по ступенькам.

– Хорошо, – сказала она, оборачиваясь. Мельком взглянула на Славку и заметила, как на его лице выражение напряженного ожидания сменилось радостной улыбкой.

Они вошли в мастерскую. Вера с удовольствием встала к зеленому станку.

Славка этого удовольствия не испытывал. Он был рассеян и равнодушен. В первые же полчаса сломал резец. Тимофей Тимофеевич сердито бросил в угол обломки и, собрав всю свою волю и педагогическое умение, десятый раз начал объяснять Славке премудрость токарного дела.

А Саша вместе с другими девочками из девятого «А» работала в это время в доце на комбинированном станке.

Одна девочка пускала по станку длинную деревянную планку и нажимала ногой педаль. Из станка выступала пила и мгновенно распиливала планку. Другая девочка сортировала планки. А Саша, то и дело позевывая, делала пучки из сорока планок.

Работа на заводе не доставляла ей никакого удовольствия. Хотелось не планки считать, а в полный голос петь или читать сцену у фонтана из «Бориса Годунова».

У Саши мурашки бежали по телу, когда она вспоминала пушкинскую строфу:

Тень Грозного меня усыновила,

Димитрием из гроба нарекла,

Вокруг меня народы возмутила

И в жертву мне Бориса обрекла.

Но ни петь, ни читать было невозможно. Приходилось считать от одного до сорока и снова от одного до сорока. И так все четыре часа.

Вечер, словно по заказу, выдался на диво. Тучи ушли за горизонт, и у края его загорелся ослепительный круг солнца. Капли дождя, висящие на длинноиглых ветвях кедров, блестели разноцветными огоньками: то багровыми, отражая солнце, то небесно-голубыми, то темно-синими, как хвоя кедров. Было тепло и тихо.

Итальянский парк в этот весенний вечер напоминал сказочный заколдованный лес, из века в век оберегающий сон спящей красавицы.

Славка ждал Веру с семи часов вечера. В половине девятого он начал нервничать и курить папиросы, которые купил еще в городе на злополучную выручку от часов. До боли в глазах он вглядывался в сумерки, а потом рассердился и уже собрался идти домой, как перед ним, словно из-под земли, появилась Вера в еще не совсем высохшем, помятом пальтишке, в сапогах и пестром платочке на голове.

– Ждешь? – спросила она.

– Жду, – ответил Славка.

– А я думала, ушел. Опоздала.

Они помолчали, стоя друг против друга, – оба рослые, красивые. Потом, не сговариваясь, двинулись по тропинке.

Ожидая Веру, Славка несколько раз мысленно повторил то, что скажет ей, но все получилось совсем не так.

– Ты знаешь, Вера, как девчонки липнут ко мне, – неожиданно для себя сказал он.

– Не замечала.

– Может быть, и не замечала. Ты меня вообще не замечаешь. А я одну тебя замечаю.

– Я большая… выше всех девчат… – попыталась отшутиться Вера.

Шутка эта больно отозвалась в Славкином сердце. Он понимал, что если Вера шутит, значит, сердце у нее спокойно.

– Все ясно. Не уважаешь ты меня, Вера. Не заработал. Уважать-то меня и в самом деле не за что. Я даже преступником могу стать. Самым настоящим. Но это как ты захочешь.

– Как это – я захочу?.. – удивленно переспросила Вера. – Неужели я могу захотеть, чтобы кто-то стал преступником?

– «Кто-то»! – горько повторил Славка.

– Конечно, я не хочу, чтобы ты стал преступником.

– Значит, будешь дружить со мной?

Сердце Веры молчало. Но она вспомнила упрек Вани, брошенный ей в кабинете перед поездкой в Брусничное: «На тебя заглядывается… Вот тебе бы…» – и подумала: «Мне все равно ни один мальчишка не по душе… А Славку жалко… Дружба ни к чему не обязывает». Она твердо сказала:

– Буду дружить с тобой.

Славка схватил ее руку, постоял в нерешительности и вдруг обнял и горячо поцеловал в губы. Вера остолбенела. Отшатнулась, ударила Славку по лицу.

– Посмей только… – задыхаясь, сказала она и, не оборачиваясь, быстро пошла прочь.

Славка не ожидал этого. Он даже вначале обиделся и некоторое время стоял, потирая щеку. Но ему сейчас же показалось страшнее всего в жизни потерять уважение Веры.

– Вера, я клянусь – больше этого никогда не будет! – Он побежал за ней. – Ну, прости меня…

Вера не слушала.

Славка остановился только тогда, когда она вошла в школьный двор, пересекла его и поднялась на крыльцо интерната. Он постоял, поглядел на освещенные окна, закрытые шторками, и, проклиная себя, поплелся домой.

В эти же часы в Итальянском парке сидели Саша и Ваня. Обычно они то и дело встречались на школьном дворе или на улице. В этот вечер они случайно встретились около парка. Разговаривая, не заметили, как вошли в него. И уселись на упавшем дереве.

У них всегда находились темы для разговоров, и никогда они не успевали договорить до конца. Больше всего рассуждали о жизни, о будущем, о себе. Вот и теперь Ваня мечтал вслух:

– Окончу сельскохозяйственный институт и вернусь в Коршун. Пусть это нескромно, но сам свою кандидатуру выставлю в председатели колхоза.

Саша в темноте с изумлением поглядела на Ваню, а потом фыркнула, замахала руками:

– Зачем сам? Так не бывает. Мы поможем тебе…

А Ваня продолжал:

– Сделаем Коршунский колхоз образцовым, таким, чтобы по нему равнялись не только в нашей стране! Из-за границы приезжать будут…

Саша снова фыркнула.

– Что ж в этом смешного? – спокойно спросил Ваня низким, глуховатым голосом.

– Да я не над этим… Я представила тебя председателем.

Ваня сидел верхом на стволе дерева, сомкнув на шершавой коре свои большие руки. Саша стала серьезной.

– Тебе хорошо. У твоего отца есть деньги. Ты можешь ехать куда хочешь и спокойно учиться.

– А ты не очень горюй, Сашенька. Сама заработаешь, и друзья помогут.

«Какие друзья? Как помогут?» – хотелось спросить ей, но она не спросила и лишь молча поглядела на Ваню.

– Как ты думаешь, Сашенька, ответит нам Рамоло Марчеллини? – спросил Ваня.

– Не знаю. Должен бы ответить. Даже из вежливости.

– Знаешь, с тех пор как я узнал, что в могиле этой, – Ваня кивнул в темноту кустов, – похоронен итальянец, который вместе с русскими громил фашистов, я все время думаю о своем отце. Какое совпадение! Он ведь в Италии тоже боролся за народ, за правду…

Ваня замолчал, прислушался к шуму ветра, сильным порывом пробежавшего по вершинам деревьев.

– Учиться поеду в Иркутск, постараюсь что-то узнать о своих родителях. А потом бы в Италию!.. Ну, пошли, Сашенька. Тебе в интернат приходить нужно вовремя.

Саша неохотно встала. «Он всегда первый вспоминает о том, что пора расходиться, – подумала она, – а я бы сидела до рассвета…»

Ваня пропустил Сашу первой по узкой знакомой тропинке и пошел сзади нее.

Вечером, когда семиклассница Катюша заснула, Саша перебралась на Верину кровать.

– Подумай, – с возмущением шептала Вера, – только я сказала, что буду дружить с ним, он сразу же целоваться… Вот и попробуй помочь им!

– Нет, Вера, не все такие. Ваня совсем другой. Мы с ним уже год дружим и вечерами вдвоем ходим, а он молчит и молчит… Может, не нравлюсь я ему? Только он очень, очень хороший… Обо мне все беспокоится: и в интернат вечером приди вовремя, и не тревожься, что на ученье денег нет.

– Эх, Сашенька, вся школа знает, что ты для Вани милее всех. У него и лицо другим становится, как тебя увидит.

– Милее – может быть. А любить – не любит, – задумчиво произнесла Саша.

– А я думаю, – снова не соглашалась Вера, – когда любовь настоящая, в ней и признаваться страшно.

– Ты думаешь? – с радостью и надеждой шепнула Саша. – Ты у нас такая умница-разумница, как твоя бабушка. – И вздохнула: – Как только я буду жить без тебя, когда школу окончим?.. Спокойной ночи!

Саша перебралась на свою кровать.

– Спокойной ночи! – сказала Вера.

Она долго еще лежала на спине и смотрела в темноту, думая о том, как хорошо было бы полюбить сильно, по-настоящему. Но кого? Она мысленно перебрала школьных мальчишек, молодых рабочих лесозавода, всех, кто встречался ей в жизни, и не увидела такого человека. «Может, я как разборчивая невеста у Крылова? Или тот, кто предназначен судьбою, еще не повстречался мне? А может, и не повстречается никогда?.. Ну и пусть. Разве в этом одном заключается жизнь?»

8

Для многих учеников девятого «А» этот день был беспокойным. Класс писал сочинение.

Конечно, таким ученикам, как Саша Иванова, Вера Каменева и Славка Макаров, сочинение написать – одно удовольствие, а вот Ване Лебедеву сочинение всегда доставляет неприятность. За два урока он с трудом исписывает половину страницы. И как ему кажется, излагает свои мысли коротко и ясно, безо всякой воды, а Царевна Несмеяна каждый раз ставит ему тройку и пишет: «Мысли хорошие, но их надо развить. Получилось не сочинение, а конспект».

Вот почему в этот день Ваня пришел в школу далеко не в радостном настроении и сел за свою последнюю парту у окна хмурый и молчаливый. Он всегда сидел в задних рядах, чтобы своей могучей фигурой не загораживать доску, сцену, экран или президиум.

Весело впорхнула в класс Саша, бросила короткий красноречивый взгляд в Ванину сторону и села за свою первую парту, рядом с Верой.

Появился Славка. Не глядя ни на кого, он прошел между партами, громко стуча сапогами.

Саша толкнула локтем Веру и сказала, указывая глазами на Славку:

– Переживает.

Вера пожала плечами, показывая этим, что ей все равно, переживает Славка их размолвку или нет.

Вошла Елена Николаевна. Ученики встали. Спокойным движением руки она разрешила сесть, молча подошла к доске и, стуча мелом, написала: «Мой лучший друг». По классу пронесся шепот, и даже послышались удивленные возгласы:

– Это тема сочинения?

Вчера вечером все наспех перечитывали «Слово о полку Игореве», и, оказывается, зря.

– О чем же писать? – недоумевали многие.

– Пишите о своем лучшем друге, – спокойно сказала Елена Николаевна, достала из кармана черного жакета белоснежный платок и вытерла им пальцы.

Некоторое время в классе было шумно. Ученики шептались, доставали из парт ручки и тетради. Елена Николаевна молча стояла у края доски, опустив руки, и с грустной задумчивостью глядела на девочек и мальчиков, выжидая, когда они успокоятся. Наконец стало тихо. Одни, склонившись над тетрадями, писали первые строчки, другие сосредоточенно разглядывали потолок и стены класса.

Тишину нарушил низкий голос Веры:

– Елена Николаевна! А можно написать о моем лучшем друге из книги?

– Можно, – подумав, ответила учительница.

– Я о Мересьеве, – вполголоса сказала Вера и неторопливо начала писать прямо на беловик.

А Саша писала торопливо, не дописывая фраз, заменяя те слова, в правильности написания которых сомневалась.

Вера перестала писать, заглянула в Сашино сочинение, но та прикрыла тетрадь рукой и многозначительно прошептала:

– О тебе, Вера, пишу, потом прочитаешь. И Славка, наверно, о тебе пишет.

Но Славка писал не о Вере. Он прочитал на доске тему сочинения и подумал: «А кто же мой лучший друг? О ком писать?» Мысленно перебрал одноклассников, ребят из рабочего поселка и первый раз в жизни понял, что настоящих друзей у него нет. Стало не по себе. Он долго сидел, склонившись над чистым листом бумаги. И вдруг в его воображении встал Федор Алексеевич. Вспомнилось, сколько раз он, только он удерживал Славку от дурных поступков, заставлял задумываться о себе, волновался за него, брал под свою защиту. Вспомнился разговор с Федором Алексеевичем перед злосчастной поездкой в город. Славка даже вполголоса повторил слова, сказанные тогда директору:

– Я извинюсь перед всей школой… Я знаю себя… Мне обязательно надо увлечься интересным делом, иначе…

– Не бубни. Мешаешь! – толкнул его в бок сосед – пламенно-рыжий и, конечно, веснушчатый Илька Козлов.

Славка опомнился.

Федор Алексеевич не раз советовал Славке подружиться с Илькой, и Елена Николаевна – будто случайно – посадила Козлова рядом со Славкой.

– Ты почему не пишешь? Скоро конец первого урока! – сердито сказал Илька.

– Сейчас буду писать.

Славка взял ручку, столбиком написал эпиграф: «Я извинюсь перед всей школой…» (Мои слова в кабинете директора.)» И сочинение начал так:

«Мой лучший друг не одноклассник и не сверстник. Ему больше сорока лет. Зовут его Федор Алексеевич. Он директор моей школы. Я знаю, что мне никто не верит: ни мои родители, ни соседи, ни мои одноклассники, да, вероятно, и весь Коршун. В меня верит только Федор Алексеевич. Он убежден, что я исправлюсь. И это иногда окрыляет меня, и я начинаю искать в себе что-то хорошее и надеяться на какое-то будущее… Я много раз подрывал его доверие. И знаю, что мягкость Федора Алексеевича ко мне осуждают учителя и ученики. Наверно, не раз на педсоветах приходилось ему отбивать атаку учителей. Но он все еще верит в такого негодяя, как я. Он поверил мне и отпустил меня в город. А я там совершил кражу…»

Славка писал, а по коридору школы в это время медленно шла нянечка Тихоновна и звонила небольшим медным звонком. Она проходила, и за ее спиной коридоры оживали, наполнялись шумом, хлопаньем дверей, топаньем ног. Из классов, притихших на сорок пять минут, вдруг хлынул веселый, жизнерадостный народ и в одно мгновение заполнил коридоры и всю школу. В девятом «А» многие ученики уже толпились около учительского стола, и возле тощего новенького портфеля учительницы росла стопка тетрадей. Некоторые ученики еще лихорадочно дописывали страницы. Славка не слышал звонка, не замечал движения в классе.

– Ну, что же? – над ухом его сказала Елена Николаевна. – Больше я ждать не могу. Если не кончил, сдавай недописанное.

В классе, кроме Славки и учительницы, уже никого не было.

– Недописанное я не могу сдать, – упрямо сказал Славка и прижал тетрадь к груди, точно Елена Николаевна могла насильно отнять ее.

Елена Николаевна ничего не сказала, подошла к своему столу, сложила тетради в портфель, и он сразу так раздулся, что застегнуть его стало невозможно.

С портфелем в руках учительница направилась к двери. Славка постоял в нерешительности и, когда шаги ее замерли в притихшем коридоре, засунул тетрадь за пряжку пояса, выбежал из класса и съехал вниз по перилам лестницы. Угрызения совести, раскаяние, ненависть к себе – все осталось на страницах недописанного сочинения. И он радовался, что вовремя одумался и не отдал его учительнице.

…Саша обошла все цехи завода и, уже отчаявшись, наконец у бассейна нашла Вартана Акоповича. Он стоял на деревянных подмостках рядом с двумя женщинами, которые из горячего бассейна баграми направляли лес на конвейер. Конвейер подхватывал мокрые, распаренные бревна и тащил их вверх, в лесопильный цех. От бассейна поднимался пар, и, окутанный этим паром, стоял на подмостках Лабосян, скрестив на груди большие волосатые руки и внимательно глядя на бревна, мокрой корой напоминающие спины купающихся бегемотов.

Саша обежала бассейн, залезла на подмостки:

– Здравствуйте, Вартан Акопович!

– Здравстуйте, здравствуйте, – приветливо ответил Лабосян, не отрывая взгляда от бревен.

Саша ждала. Но Лабосян по-прежнему не обращал на нее внимания. Она кашлянула, еще подождала немного и сказала:

– Вартан Акопович! У меня к вам дело. Я по поручению Федора Алексеевича.

Лабосян поглядел на Сашу и широко улыбнулся:

– Здравствуй, Сашенька! Здравствуй, красавица! – Он осторожно пожал маленькую руку, утонувшую в его большой, шершавой ладони. – Какое же поручение? – спросил он, любуясь ее живым, свежим лицом и вспоминая, что приемный сын слишком часто говорит ему об этой девушке.

Саша рассказала о предложении директора школы организовать на заводе драматический кружок.

– Чудесно! Великолепно! – горячо поддержал Лабосян. – А кто руководить будет?

– Я! – нисколько не смущаясь, ответила Саша.

Лабосян помолчал. Вспомнил, что Ваня не раз восторгался Сашиными артистическими способностями, прикинул в уме, кого из заводских рабочих можно дать ей в помощь.

– Ну, действуй, да поэнергичней! Молодежь подхватит. Поговори с Антоном Васильевым из лесопильного цеха. Он у нас как-то на вечере со стихами Маяковского выступал.

– Я сейчас, – заторопилась Саша. – До свиданья, Вартан Акопович! Спасибо!

Саша помнила Антона Васильева еще по школе, которую он окончил два года назад. Он был тогда секретарем комсомольской организации.

Лесопильный цех встретил ее оглушительным шумом. Антона Васильева она увидела сразу. Вместе с другими рабочими он направлял багром мокрые бревна с конвейера на установки, там бревна шли в машины, которые очищали их от коры и распиливали на плахи. Саша остановилась, оглядела цех. Не раз она бывала здесь и всегда с интересом смотрела на сильные, ловкие машины. И сейчас они ее поразили. Как цепко хватают они огромные бревна в свои железные объятия и как быстро расправляются с ними, выпуская на конвейер чистые, пахнущие свежим деревом плахи, кое-где обсыпанные легким слоем влажных опилок.

– Я к тебе, Антон, – сказала она, останавливаясь подле мастера.

Антон вопросительно взглянул на Сашу. В его прищуренных зеленоватых глазах блестели искорки смеха.

Саша торопливо рассказала о своем разговоре с директором лесозавода. А когда она передала фразу Лабосяна о выступлении Антона со стихами Маяковского, он засмеялся и воскликнул:

– Вспомнил!.. Я так плохо читал, а он помнит. Ну, иди, иди, – замахал он руками, – а то бревна упущу. Вечером забегу в интернат.

Саша выскочила из лесопильного цеха и вдруг остановилась: после шумного цеха ее поразила тишина на улице. Напевая, она помчалась к проходной будке, мигом пронеслась мимо дремавшей тети Лизы и движением воздуха сбила пепел с ее тлеющей папиросы. Счастье так и захлестывало ее. До чего же хороша и полна жизнь в шестнадцать лет!

9

Федор Алексеевич из школы возвратился затемно. Жена, как всегда, проверяла тетради.

– Меня поразил Ваня Лебедев, – сказала Елена Николаевна. – Хочешь, я прочту тебе его сочинение?

– Сочинение Ивана Ивановича? – удивился Федор Алексеевич. – Он ведь пишет конспекты, а не сочинения.

– «Мой лучший друг, – начала читать Елена Николаевна. – У меня много друзей, и все они разные: у каждого свой характер, свои мечты. Но уж так, видно, дано природой человеку – среди хороших выбирать для себя самого лучшего.

Я не раз придирчиво допрашивал себя: почему именно этого человека я выбрал изо всех окружающих меня друзей? И сам себе отвечал: в человеке мне дороже всего мечта. Человек без мечты – что птица без полета. Мой друг одержим мечтой. Этой мечте с малых лет он посвятил всего себя и, я верю, никогда от нее не отступит. Мечта тоже может быть разной. Иногда она направлена на удовлетворение собственного тщеславия. Но мой друг об этом не думает. Он мечтает принести людям пользу – показать, в чем зло, позвать к добру, дать человеку радость. Я знаю, что моему другу очень трудно осуществить свою мечту. Служить тому делу, которое он выбрал, можно лишь в городе, и учиться нужно ехать в Свердловск, Ленинград или в Москву. Значит, нужно оставить родных, друзей, Коршун.

Мой друг – очень энергичный, очень жизнерадостный. В людях он в первую очередь видит хорошее, и, когда с ним разговариваешь, кажется, что вокруг только хорошие люди. По гуманитарным предметам мой друг учится отлично, а с математикой и физикой не в ладах. Меня это огорчает, потому что я точные науки люблю больше. Я помогаю ему в математике, и всегда мне бывает грустно, когда именно в эти часы исчезает его любознательность, живость, желание все знать. И главное, к математике у него есть способность, но он не любит этот предмет и не хочет заставить себя думать над задачами. Он говорит, что математика в жизни ему не пригодится. И на эту тему мы часто спорим.

Мой друг понимает меня не только с первого слова, но и с первого взгляда. И я его тоже. Если я вижу, что глаза его не горят обычным светом, – знаю, что ему неинтересно. Если он приумолк, – значит, устал, если брови его неспокойны – недоволен чем-то…»

– Здорово он Сашеньку Иванову переделал в парня! – усмехнулся Федор Алексеевич.

– Но главное, первый раз он так расписался, вдохновился на настоящее сочинение.

– Кто это, мамулечка? – спросила Наташа, появляясь в дверях. – Ваня Лебедев? Неужели Иван Иванович настрочил настоящее сочинение? Дай-ка почитать.

– Нет, не дам, – закрывая тетрадь, спокойно сказала Елена Николаевна.

– Непедагогично, да? – засмеялась Наташа и не стала настаивать. – Ох, как ужасно воспитываться в семье педагогов! Все время чувствуешь себя подопытным кроликом.

Наташа бросила на диван портфель, торопливо сняла передник, переоделась в домашнее платье. Только собралась она накрывать на стол, как около дома, а потом на крыльце послышались быстрые шаги, и в дверях появился легкий на помине Ваня Лебедев.

– Федор Алексеевич, – запыхавшись, проговорил он, – вас к телефону! Секретарь райкома партии. Очень, говорит, срочно!

– Ни поесть, ни отдохнуть, – произнесла вслед мужу Елена Николаевна. – Ох уж эта сельская школа!

– Ну, Сашенька, до завтра! – сказала Вера подруге. Она стояла в кузове машины, придерживаясь за верх кабины, и махала рукой до тех пор, пока грузовик не свернул в переулок.

Какое-то смутное беспокойство отравляло радость этой неожиданной поездки.

Почему Федор Алексеевич вдруг предложил ей съездить домой? «Может, что-нибудь случилось?» И чем ближе машина подходила к маленькой деревеньке Заречной, тем сильнее охватывало Веру томящее беспокойство.

Вот уже остались последние два километра узкой, неровной дороги, прорезающей старую осиновую рощу.

Вера поднялась с запасного колеса, на котором сидела в кузове. Одной рукой она держалась за борт, другой боролась с ветром, норовящим сорвать с головы бабушкин серый шерстяной платок.

Машина выскочила из рощи, и сразу же на взгорке показалась Заречная.

Село действительно лежало за рекой, совсем маленькое, всего в одну улицу. Сколько же бесконечно счастливых, дорогих воспоминаний было связано у Веры с этим селом, с этой улицей, с каждым домом, с узкими, продолговатыми огородами, уходящими к молодому подлеску.

Машина остановилась возле приземистого длинного дома птицефермы. Вера проворно спустилась на землю.

Из кабины вылез тучный, пожилой ветеринар. Водитель машины тетя Даша выглянула в окно.

– Утречком рано назад. Сюда и приходи, – сказала она.

– Спасибо, тетя Даша. Не опоздаю. А если вам ночевать негде, так к нам приходите. Наша изба вон справа…

Вера обернулась и тотчас замерла. Избы не было. Лишь чернели обугленные ворота и за ними груда тоже обугленных бревен.

Она повернула к тете Даше побледневшее лицо. Изумленные глаза и вздрагивающие губы спрашивали: «Что это – сон? Обман зрения? Что же это такое? »

– Погорели! – взвизгнула тетя Даша, открывая кабину. – Залезай скорей!

Через несколько секунд машина уже стояла около страшных останков дома Каменевых.

Не успела Вера выскочить из машины, как услышала голос бабушки. Анна Матвеевна быстро спускалась с крыльца соседнего дома. Вера бросилась ей навстречу. Тетя Даша тоже заторопилась, готовясь, по старинному русскому обычаю, присоединиться к причитанию и плачу, которые начнет погоревшая бабушка, увидев внучку.

Но ничего подобного не случилось. Анна Матвеевна – высокая, прямая старуха в черном платке и старомодном длинном черном пальто с рукавами грибом – легко и быстро подошла к внучке и молча приняла ее в свои объятия.

Глаза Анны Матвеевны светились, губы ласково улыбались. Казалось, в эту минуту она и не думала о постигшем их несчастье.

Тетя Даша с изумлением отступила: «Может, не их изба сгорела?» Но в это время Вера тихонько спросила:

– Бабушка, как же это? А мама где?

Анна Матвеевна помрачнела.

– Маму опять в больницу увезли. С сердцем у нее… Поволновалась с пожаром-то… Тебя тоже расстраивать не хотели. А это три дня назад случилось. Мама на поле была, я в Брусничное за пенсией ездила. Приехала, и вот… – Она обернулась и показала на обугленные бревна. – Сгорел. Почему – непонятно. Либо уголь из печки выпал, либо я папиросу не затушила. Спасибо соседям – почти все барахлишко повытаскивали, жить к себе в дом наперебой приглашают. Я у Оксюшиных пока… А ты, Верочка, надолго?

Вера растерянно качнула головой. Она не знала, что ей делать. Может, вообще не возвращаться в интернат, остаться здесь насовсем?

– Ну, я поехала. До свиданьица, – сказала тетя Даша, поглядывая на Анну Матвеевну с удивлением и даже неприязнью. Непонятно ей было в старом человеке такое равнодушие к собственности. «Как есть кукушка», – охарактеризовала она про себя бабушку Веры.

Анна Матвеевна напрягала всю свою волю, чтобы держаться спокойно и утешить внучку.

– Бабушка, но где жить-то теперь? – прервала Вера затянувшееся молчание.

– Вот и потолкуем, – сказала Анна Матвеевна.

Они вошли в свой бывший двор, отыскали чистый конец бревна, сели.

– Мысли у меня вот какие, Верочка, – заговорила Анна Матвеевна. – Своего дома нет, придется снимать. А коли так, зачем нам с тобой порознь жить? Мама, если сможет работать, то и в Коршунский колхоз пойдет. А мой удел теперь – домашнее хозяйство… Подыщи в Коршуне комнатушку, и переедем туда.

Вера обрадовалась. И глаза ее с еще не высохшими слезами на ресницах улыбались. Она глядела на обугленные развалины дома, и они не надрывали так сердце, как минуту назад. Все казалось поправимым. Бабушка, бабушка! Всегда она умела найти выход из самого сложного положения!

10

В то время как в деревне Заречной бабушка и внучка решали свою судьбу, в Коршунской школе разыгралось событие, всполошившее всех.

Помните, вечером накануне отъезда Веры к Федору Алексеевичу прибежал Ваня и сказал, что его вызывает к телефону секретарь Брусничниковского райкома партии?

Федор Алексеевич попросил жену и дочь ужинать без него, а сам заторопился в школу. Едва поднес он к уху телефонную трубку, как забыл обо всем на свете.

Петр Петрович сообщил, что через три дня в Коршун прибывает итальянский режиссер Рамоло Марчеллини.

В небольшой рабочий поселок, затерявшийся в далеком сибирском краю, редко заглядывали и городские гости, а из-за границы и вовсе не приезжал никто.

Встал вопрос, где принимать гостя – в колхозе или на рыболовецком стане.

– В школе, – горячо настаивал Федор Алексеевич. – Он должен приехать сначала в школу.

Так и решили.

За два дня в школе, и обычно-то убранной на загляденье, навели больничную чистоту. Сияли окна, блестели парты, букеты весенних цветов наполняли ароматом коридоры. Двор вымели так, что он казался вылизанным.

И вот наступил этот день. Выдался он на славу. Итальянец смог увидеть Сибирь во всем блеске весенней поры. Небо безоблачное, ослепительно синее. Ветер где-то заснул за горами и за долами. И только изредка молодые, еще клейкие и яркие-яркие листочки деревьев чуть уловимо трепещут, точно потревоженные чьим-то осторожным дыханием.

Ил-14 блеснул серебром крыльев в синем небе и приземлился на брусничниковском аэродроме. К самолету подкатили лестницу.

Дверь открылась. Опираясь на трость, на ступеньку шагнул высокий худой старик в светлом костюме, в ботинках с длинными, модными носами. Из-под нависших седых бровей небольшими острыми глазами окинул он толпу встречающих, приветливо улыбнулся, мягким движением руки приподнял шляпу. Это и был знаменитый итальянский режиссер Рамоло Марчеллини.

За ним спустился на землю его секретарь Карло Пазолини – такой же худой и высокий, но значительно моложе, с энергичным лицом и крупным носом. Как и Рамоло Марчеллини, секретарь молча приветствовал собравшихся приподнятой над головой шляпой и улыбкой, которая, в отличие от улыбки режиссера, показалась всем натянутой и даже беспокойной.

Следом за синьором Карло Пазолини из самолета проворно спустился по лестнице москвич-переводчик, совсем еще молодой, невысокого роста, черноволосый и черноглазый, похожий на итальянца гораздо больше приехавших синьоров.

Из Москвы гостей сопровождали два работника Министерства иностранных дел: красавец блондин средних лет, с ясным, ласковым лицом, и пожилой мужчина с бородкой клинышком и очками в золотой оправе, очень напоминающий Антона Павловича Чехова. А из области итальянских гостей приехали встречать: знакомый уже нам Игорь Сергеевич, секретарь Брусничниковского райкома партии Петр Петрович – молодой, круглолицый, с жизнерадостным, громким голосом, и заведующий районным отделом народного образования – высокий мужчина с болезненным, вялым и бескровным лицом.

Здесь же были Федор Алексеевич и Ваня.

Рамоло Марчеллини энергично пожал руки всем присутствующим и заговорил по-итальянски, быстро-быстро, горячо, жестикулируя. Молодой переводчик, оттеснив встречающих, стоял с ним рядом.

– Я рад, что приехал сюда, хотя и по поводу весьма печальных обстоятельств. Я глубоко признателен вам, – словно заученный текст, поспешно и громко переводил он с итальянского на русский речь Рамоло Марчеллини. – Мой сын отдал жизнь за ваш народ. Я всегда уважаю людей с большими идеалами, даже если не разделяю их, и с этой точки зрения я не могу не уважать горячей преданности моего сына вашему народу. Сын мой похоронен здесь, в этом чудесном краю. Я уже увидел, как хороша Сибирь. У вас такое же синее небо, как в Италии, и такое же ласковое солнце. И это меня удивило. Я привык считать Сибирь краем холодным и суровым. В моем распоряжении, к сожалению, мало времени, и я отказался от любезных предложений синьоров из Москвы показать мне вашу страну. Все же после того, как я вылетел сюда со Внуковского аэродрома в Москве, я уже имею представление о вашей стране и теперь с удовольствием вижу Сибирь, которая, к сожалению, навсегда останется для меня овеянной грустными воспоминаниями. Еще раз примите мою искреннюю, глубокую признательность.

Рамоло Марчеллини снял шляпу, в глазах его блеснули слезы. В низком поклоне он надолго склонил седую голову.

– А мы, синьор Марчеллини, в вашем лице приветствуем отца нашего замечательного солдата Георгия Марчеллини, который защищал нашу Родину, боролся с фашизмом, – сказал Игорь Сергеевич, и молодой переводчик так же быстро и горячо стал переводить его слова на итальянский язык.

Ваня стоял в стороне от взрослых. И когда Рамоло Марчеллини и Карло Пазолини пожимали руки встречающих, его не заметили. Но он на это тоже не обратил внимания. Он весь был занят своими мыслями.

Впервые он видел людей из другого мира и не мог оторвать глаз от энергичного лица старика, прислушивался к его голосу, вглядывался в его манеры, рассматривал его одежду.

Переводчик представил Рамоло Марчеллини директора Коршунской школы. Старик долго и почтительно пожимал руку Федору Алексеевичу.

– Я глубоко признателен вам, синьор Сибирцев. Навсегда. На всю жизнь!

А когда кончились приветственные речи и все двинулись к машинам, Федор Алексеевич глазами разыскал Ваню и сделал ему знак подойти поближе. Ваню представили итальянцам. Режиссер с любопытством оглядел юного богатыря. Ваня смутился.

– Отец Вани Лебедева-Лабосяна – Иван Николаевич Лебедев сражался в Италии в отряде Сопротивления, – сказал Федор Алексеевич.

По мере того как переводчик переводил эти слова, на лице Рамоло Марчеллини можно было увидеть сперва любопытство,, а затем и волнение.

– Вот так судьба! – вскричал режиссер, энергично вскидывая вверх руки. – Георгий Марчеллини боролся против фашистов вместе с русскими, а Иван Лебедев – с итальянцами! Непостижимо! Синьор директор сказал, что вы, синьор Лебедев-Лабосян, принимали самое инициативное участие в том, чтобы узнать, кто похоронен в безымянной могиле. Я вам очень признателен.

Ваня смутился еще больше и не знал, что ответить и как себя держать. Выручил секретарь райкома – он указал гостям на ожидавшие их машины.

В ожидании необычных гостей Федор Алексеевич обошел двор, придирчиво оглядел забор, фасады мастерских, крыльцо школы. Остановился около толпившихся с самого раннего утра школьников и так же придирчиво оглядел их одежду. Войдя внутрь школы, постарался увидеть ее взглядом постороннего человека.

– Найдите Каменеву. Позовите ее ко мне, – на ходу сказал он ребятам из девятого «А» и пошел в физический кабинет.

В школе не было зала, и встречу с иностранцами решили провести здесь. Приборы убрали в угол. Расставили стулья, к окну придвинули стол, покрыли его красным сукном. Стол украсили первыми весенними цветами – подснежниками и медуницей.

В дверях физического кабинета Федор Алексеевич увидел председателя облисполкома. Игорь Сергеевич увлеченно разговаривал с учителями.

– Простите, – перебил его директор школы, – вы давеча что-то хотели мне сказать.

– Одну минуточку! – Игорь Сергеевич кивнул учителям и, взяв Сибирцева за локоть, прошел с ним по коридору. – Правда, сейчас не время об этом, но и умолчать я не могу. Вы уж извините, Федор Алексеевич, за прямоту, но случилась большая неприятность: когда я приютил на ночь ваших школьников, у нас в доме исчезли золотые часы. Мой подарок жене. Понимаете, дело не в часах, а в самом факте!

Лишь на мгновение Федор Алексеевич задумался, но тут же сам себе признался: «Славка!» Но вдруг это не так?.. С минуту поколебавшись, он спросил:

– Вы уверены в этом?

– Других посторонних дома не было.

Федор Алексеевич высвободил руку из пальцев Игоря Сергеевича и, почему-то ощутив к нему неприязнь, сказал:

– Во всем разберусь. Обязательно разберусь. Только прошу повременить. Отправим гостей и тогда займемся этим.

Он произнес эти слова, но знал, что примет меры сейчас же, сию же минуту. А Игорь Сергеевич, почувствовав неприязнь во взгляде директора, про себя решил так: «Будет защищать своих воспитанников, нужно, пожалуй, информировать об этом факте соответствующие органы».

В четыре часа дня в Итальянский парк привезли черный оцинкованный гроб, и коршунцы, окружавшие школу, хлынули к могиле. С крыльца, тяжело опираясь на трость, спустился Рамоло Марчеллини. Он некоторое время постоял, поглядел на толпы учеников и жителей, сделал неопределенный приветственный жест и долго всматривался в кроны деревьев и ясное небо.

О чем думал в эти минуты человек, проведший долгую жизнь в стране, живущей по иным законам, чем наша? Может быть, все, что он увидел и услышал в этом глухом углу Сибири, само название которой пугает иностранцев, в чем-то поколебало его взгляды на жизнь? Или в памяти возник незабываемый образ единственного сына и только сейчас старого человека по-настоящему взволновало то, что тот умер в чужой стране, ставшей ему второй родиной? Или, может, в сознании старика укрепилась и прежде не раз всплывавшая мысль, что на всей великой планете Земля люди одинаковы, везде та же жизнь, те же страсти, радости и горе?

В небе плавно кружил коршун. Вот он сложил крылья и ринулся куда-то вниз, за школьные огороды.

Рамоло Марчеллини очнулся от задумчивости.

С крыльца спустился Федор Алексеевич.

– Прошу вас, – сказал он, показывая рукой на открытую калитку в парк.

Остановились у могилы, обложенной свежим, ярко-зеленым дерном. Цепкий взгляд итальянца приметил всё: и три отживающие березы, и пушистый куст еще не расцветшей сирени в изголовье могилы, и деревянный памятник с русской надписью, покрашенный красной краской, с лучистой звездой наверху, и старые букеты цветов, сваленные в стороне.

Он стоял ближе всех к могиле, держался прямо, развернув плечи. Пальцы его руки, обхватившей трость, были совсем белые. Взгляд устремлен на сырую могильную землю.

Вот он наклонился вперед и, тяжело опираясь на трость, опустился на колени. Потом тяжело встал и вместе с Карло Пазолини и переводчиком молча пошел к машине.

Он не хотел смотреть, как будут вынимать гроб из могилы. Оцинкованный черный ящик на белых веревках вынесли из парка молодые рабочие лесозавода. Карло Пазолини протянул одному из них конверт с русскими деньгами.

– От синьора Марчеллини, – сказал он.

Молодой рабочий торопливо отступил, словно обжегся, и, закинув руки за спину, с доброй усмешкой, с которой обычно взрослые разъясняют непонятное детям, сказал:

– Нет, господин, мы не из-за денег трудились.

В тот же день специальным самолетным рейсом Рамоло Марчеллини и его секретарь отбыли в Москву, увозя с собой прах итальянского солдата.

11

Весть о том, что Рамоло Марчеллини пригласил в гости коршунцев, облетела рабочий поселок с быстротой молнии. Друг другу передавали слова итальянца, сказанные при отлете:

«Благодарю вас за широкое русское гостеприимство. Я думаю, что сумею отплатить вам тем же. По приезде оформлю и пришлю мое приглашение в Италию вам, синьор директор, с супругой и четверым вашим ученикам, которые, как я узнал, так много сделали для меня». И переводчик следом за ним назвал Каменеву, Иванову, Лебедева и Макарова.

Славка был дома, когда к нему ветром влетела раскрасневшаяся Саша.

– Ты слышал, Славка? – закричала она еще в дверях. – Нас пригласили в Италию! И тебя тоже! Тебя, меня, Ваню, Веру и Федора Алексеевича с Царевной Несмеяной!

Семья Макаровых в этот час была в сборе. Отец после вчерашней попойки валялся на кровати в расстегнутой косоворотке, без пояса, в грязных сапогах. Мать, то и дело позевывая, убирала в угол батарею бутылок. Славка без дела слонялся по дому.

– Врешь! – тихо и недоверчиво сказал он. Но в то же мгновение радость померкла, сменилась тревогой.

«Не возьмет. Он не возьмет меня, – пронеслось в мыслях. – Такое он придумает наказание».

Славка, не сказав никому ни слова, выбежал на улицу, оттолкнув плечом Сашу.

Федора Алексеевича он встретил по дороге в школу. Тот шел быстро, не оборачиваясь, а Славка бежал за ним и, задыхаясь, твердил одни и те же слова. Это была по крайней мере десятая клятва исправиться и стать настоящим человеком. Как всегда, Славка искренне верил в то, что так именно и будет. Он бежал за Федором Алексеевичем, не обращая внимания на встречных, провожающих любопытными взглядами его и директора.

– Федор Алексеевич! Поверьте последний раз! – умолял Славка.

Наконец Федор Алексеевич ответил:

– Нет, не верю!

Голос его никогда не звучал так твердо и жестко. Славка, теряя последнюю надежду, забежал вперед и умоляющим взглядом заглянул в глаза Федора Алексеевича. В них были только холод и решимость.

И тогда, вытирая рукавом гимнастерки навернувшиеся на глаза слезы, Славка пошел прочь.

Через несколько минут можно было видеть, как он поравнялся с зеленым забором, за которым виднелся добротный деревянный дом с высоким просторным крыльцом. Все так же медленно, но решительно Славка поднялся на крыльцо, постоял, посмотрел на вывеску с надписью «Поселковый Совет», будто видел ее в первый раз, и вошел в дом.

В узком полутемном коридоре, пропахшем махоркой, он столкнулся с участковым милиционером.

– Я к вам, – сказал Славка, останавливаясь и загораживая проход.

– Потом, парень. Не до тебя. – Милиционер махнул рукой, в темноте он не узнал старого знакомого и, притиснув Славку к стене, прошел мимо.

– У меня срочное дело.

– Приходи завтра.

– Я украл часы, – повысил голос Славка.

Милиционер – молодой и статный – остановился и с изумлением вгляделся в парня. Только сейчас он узнал Славку Макарова.

– Но, но, не разыгрывай, – сердито сказал он, – а то ведь и в самом деле сядешь! Вечером придешь – разберемся.

– Смотри, убегу! – с угрозой бросил Славка. – Бери сейчас, а то убегу. Говорю, спохватишься.

Участковый постоял в нерешительности и миролюбиво сказал:

– Ну, тогда иди! – и пропустил Славку впереди себя.

Он привел его в комнату с пустым письменным столом и потертым кожаным стулом, с сейфом в углу и маленьким столиком для пишущей машинки. Он с интересом стал разглядывать Славку. Потом перевел не менее заинтересованный взгляд на свои поскрипывающие ботинки, оглядел новые темные брюки с идеальной складкой и рубашку с галстуком. Все это милиционер проделал на ходу, быстро пересекая комнату и открывая ключом чуть заметную дверь возле письменного стола. Дверь вела в совсем крошечную комнатку с двумя скамьями и небольшим окном в железной решетке.

Славка с тоской огляделся. Сел на скамью, опустил голову. Здесь он уже бывал.

– Ты подожди меня тут. Вернусь – поговорим.

Милиционер вышел из комнаты, плотно закрыл дверь, снял с головы фуражку, полюбовался на ее новый околыш. Мельком взглянув на себя в оконное стекло, надел фуражку чуть набок, повыше, чтобы просторнее выглядывал светлый чуб, и пошел к выходу, но вернулся и закрыл дверь маленькой комнатки на ключ. Скрип ключа в замке вывел Славку из оцепенения. Он вскочил. Захотелось кричать, барабанить кулаками в дверь. Страшное негодование поднялось в нем. «Дурак! Пришел с раскаянием. Жизнь свою загубил!» Но, как всегда, где-то в глубине сознания властно заговорил другой голос, заговорил в противовес негодованию, которое сейчас охватило его. Славка снова сел на скамью и погрузился в глубокое раздумье. Он вспоминал всю свою небольшую жизнь.

«Почему Ваня Лебедев, Илька Козлов и другие ребята живут не так, как я? Что я, родился вором?»

И в памяти оживали полузабытые картины детства.

Вот он, еще совсем маленький, сидит за столом. Уже поздно. Хочется спать, но интересно побыть со взрослыми. Комната наполнена едким махорочным дымом. Захмелевший отец наливает ему в блюдце из бутыли отвратительно пахнущую жидкость. «Не трави ребенка!» – откуда-то из угла несмело говорит мать. Но ее никто не слушает. «Пей, Славка! Мужик должен уметь пить. Веселее будет!» Мальчик зажмуривается и под громкий поощрительный хохот глотает вонючий самогон. Вначале он задыхается. Из глаз бегут слезы. Кажется, что он проглотил огонь. Потом действительно становится весело. Он хохочет над тем, что стол и стулья поплыли куда-то. Он не может отличить отца от матери, кто-то поднимает его на печь, и он мгновенно засыпает тяжелым сном.

Вспомнился и другой случай. Отец работал тогда кладовщиком в сельпо, а Славка учился в первом классе. Дождливым осенним вечером, уже в темноте, отец велел ему как-нибудь незаметно прийти к нему на базу. И даже сейчас Славка ощутил страх, который не покидал его, пока он шел по улицам поселка, в отцовской стеганке, опустив руки в раздувшиеся от пакетов карманы. Пакеты жгли его руки точно так же, как те злосчастные часы… Он принес эти пакеты на выселок отцову дружку, и тот, погрозив пальцем – дескать, молчи, – дал ему хрустящий новенький рубль…

Дома всегда собирались пьяные компании, что-то прятали, о чем-то сговаривались.

Учителя учили хорошему, но Славка не верил им. «За это они деньги получают», – думал он. Но к товарищам из интерната приглядывался с интересом. Особенно его занимал Ваня: «Что, он в самом деле такой правильный? Или прикидывается?» А когда столкнулся с Федором Алексеевичем, то понял, что в жизни есть и добро и красота. А пути в жизни могут быть разные.

Вот он подошел к тому возрасту, когда надо было утвердить свой взгляд на жизнь, выбрать свой путь. Сомнения бросали его то в одну сторону, То в другую. Как сказочный витязь, он чувствовал себя на росстани дорог, перед камнем, на котором высечены слова: «Кто направо пойдет – коня потеряет, налево – убит будет». И он выбрал последнее, потому что ему вдруг страстно захотелось искупить свою вину перед собой, перед Верой, перед Федором Алексеевичем.

Совсем недавно он прочел «Анну Каренину» и долго думал, что означает эпиграф, взятый писателем из Библии: «Мне отмщение и аз воздам». Спросил у преподавательницы литературы. Та объяснила: «Это значит, что человек, совершивший преступление, наказывает сам себя в первую очередь». «Мне отмщение и аз воздам», – мысленно твердил себе Славка с того самого момента, как Федор Алексеевич твердо сказал ему: «Нет, не верю!»

12

С тех пор как в Коршуне организовался драматический кружок, жизнь завода, школы и даже всего поселка переменилась.

Саша Иванова заразила своей горячей любовью к театру и школьников, и молодых рабочих, и, что самое удивительное, увлекся этим делом и директор лесозавода Вартан Акопович Лабосян.

Теперь по воскресеньям, кроме кино, коршунцы посещали клуб лесозавода. Там с пением, пляской, короткими инсценировками выступали «артисты». Но это было лишь незначительной частью их работы. В основном они готовили пьесу.

На дверях клуба уже висела великолепная афиша, извещающая коршунцев о том, что 20 июня театр приглашает посмотреть пьесу «В далекой Сибири…». Такую же афишу повесили в Брусничном, у кинотеатра.

Саша знала, что к двадцатому они пьесы не подготовят, но это ее не пугало. Долго ли исправить число? Артистов же этот срок ко многому обязывал.

Она была режиссером и ведущей актрисой заводского театра, его душой и так увлеклась своей новой работой, что у нее не хватало дня и уроки делались второпях, чаще всего в ночное время.

Однажды Елена Николаевна велела Саше задержаться. Учительница выждала, когда все покинут класс, села за первую парту. Саша опустилась подле нее, виновато улыбнулась:

– Я знаю, Елена Николаевна, что вы хотите мне сказать. Я стала хуже учиться. Но это временно. Скоро все будет по-прежнему.

– Да, именно об этом я хочу говорить с тобой, Сашенька, – ответила Елена Николаевна.

«Такая умная и хорошая, а не понимает… – с грустью подумала Саша. – Взрослые всегда чего-то не понимают».

И, прочитав во взгляде учительницы недоумение, она принялась рассказывать, что произошло вчера.

Вечером на репетиции третьей картины присутствовали все актеры театра. Сидели на окнах, за сценой. В первом ряду маленького зрительного зала возвышалась фигура самого Вартана Акоповича.

На сцену вышел Савелий Михайлов – двадцатилетний рабочий лесозавода. Он изображал директора крупного завода. Савелий смущенно улыбался, потел, не зная, куда девать свои большие руки. Не спуская глаз с Саши, он застенчиво сел за стол, взял в руку кубик со шнуром, приложил к уху и тихим, глухим от волнения голосом сказал:

– Алло! Слушаю.

За кулисами и у окон послышался приглушенный смех.

– Я же говорила, чтобы не приходили на чужие картины! – рассерженно сказала Саша. – Мешаете.

Все поняли, что недовольство относится прежде всего к Савелию.

– Снова! – сказала Саша. – Держись увереннее. На меня не смотри. Ты же директор крупного завода! – А про себя подумала: «Ну что мы будем с ним делать!»

Савелий постоял за сценой, перевел дух и снова пошел к столу, низко наклонив голову, неестественно распрямляя и прижимая друг к другу пальцы опущенных рук.

– Еще раз! – сказала Саша и подумала: «Дать ему газету, что ли?» Она подняла с пола порванную газету. – Вот, возьми и читай. Входи и читай.

Савелий вошел на сцену с газетой в руках, но держал ее опять неестественно высоко и вверх ногами. По залу прокатился глухой смешок.

Саша чуть не плакала.

Вдруг послышался знакомый громкий голос с мягким южным акцентом:

– Дай-ка, товарищ главный режиссер, я покажу, как директор должен держаться.

Вартан Акопович легко взбежал по лесенке, взял из рук Савелия газету и на минуту скрылся за сценой. И вот в кабинете появился важный, самоуверенный человек. Он на ходу торопливо пробежал газету, чем-то заинтересовался, на мгновение остановился, чтобы прочитать повнимательнее, но надоедливый звонок не дал ему дочитать. Он приблизился к столу, не отрывая глаз от газеты, положил руку на телефон, снял трубку и, медленно подняв ее, стал разматывать скрутившийся провод.

– Алло! Слушаю вас! – с легким раздражением сказал он.

Актеры смотрели на Вартана Акоповича открыв рот. Саша сияла.

– Вартан Акопович! Роль за вами.

Лабосян пожал плечами, оглядел обступившую его молодежь и подумал: «Может, не солидно директору принимать участие в молодежной самодеятельности?»

Но по зову сердца и не такие несуразности приходилось ему совершать в жизни, и он согласился.

В тот же вечер за ужином Вартан Акопович обо всем рассказал Ване. От изумления Ваня совсем так же, как и молодые актеры, открыл рот. Он перестал пить чай и долго не знал, что ответить, как отнестись к поступку отца. В жизни он подобных примеров не наблюдал, в книгах не читал. Школьники, молодые рабочие… и вдруг – директор завода, пожилой, предельно занятый человек, депутат Верховного Совета… Но чем больше Ваня думал об этом, тем больше ему нравился необычный поступок Вартана Акоповича. В самом деле, почему бы не стать ему актером своего театра, если у него есть желание и способности? Только вот есть ли способности? На посмешище выходить нельзя.

– А сыграл действительно хорошо? – придирчиво допрашивал Ваня.

– А как же! Повидал я директоров немало на своем веку, да и сам в этом чине хожу десять лет. Смотрел, смотрел, как Савелий пыжится, дай-ка, думаю, покажу ему, как надо. Ну и вышло профессионально!

Вартан Акопович заразительно рассмеялся, склоняясь над стаканом с чаем.

Лабосяны – отец и сын – жили на квартире у одинокой старушки Макаровны, рослой и худой как жердь, клюконосой и подслеповатой. Хозяйка ютилась в маленькой комнатушке, и Лабосяны занимали две небольшие комнаты. Первые годы Вартан Акопович платил Макаровне за квартиру, за приготовление пищи и уборку комнат. А со временем стали Лабосяны с Макаровной как родные. Старуха перешла на их иждивение и перестала брать с них деньги.

В тот момент, когда отец с сыном сидели в кухне за столом, пили чай и беседовали, Макаровна, вооружившись ухватом, воевала с чугунами, передвигая их то подальше, то поближе к загнетке, то накрепко прикрывая заслонкой чело русской печи, то оставляя щель для вольного духа.

Несмотря на занятость, она все же схватила смысл разговора отца с сыном и подошла к столу, одной рукой опираясь на ухват, другой вытирая концами головного платка пот с лица и размазывая сажу.

– Неладно директору с ребятишками забавляться, – высказала она свои соображения, – почитать народ не будет.

Ваня миролюбиво поспорил с Макаровной. Вартан Акопович молча, с интересом прислушался к спору.

А после чая отец и сын вышли на крыльцо подышать воздухом.

Солнце покинуло Коршун, опустилось за домами, за горами – ушло освещать другие дали, другие человеческие жилища. И не успело оно уйти, как белым облачком повис над Коршуном месяц. А потом, когда совсем померк свет, облачко это налилось желтизной, загорелось холодным золотом и обняло спокойным, несогревающим светом своим темные дома, затихший парк, широкие возделанные поля вокруг поселка и присмиревшую тайгу.

– Пора спать, сынок, – поднимаясь с крыльца и позевывая, сказал Вартан Акопович.

– Отец, я хотел сказать тебе еще об одном…

В голосе Вани было что-то значительное, и Вартан Акопович снова сел на ступеньку крыльца.

– Я договорился в колхозе… Кончаем учиться и все выходим на работу. Скажи мне, отец, ты не будешь против, если заработанные деньги я положу на сберегательную книжку на имя Сашеньки Ивановой? Они понадобятся ей потом на дорогу в Москву…

Слова сына поразили Вартана Акоповича не меньше, чем Ваню сообщение отца о вступлении в труппу театра. Вартан Акопович, точно так же, как Ваня тогда, не сразу сообразил, как отнестись к словам сына, и молчал до тех пор, пока тот со смущением не добавил:

– Это ведь тоже по зову сердца…

Тогда Вартан Акопович поднялся, почистил руками брюки и весело сказал:

– Значит, сын весь в отца. Валяй, Ванюша!

На другой день после Славкиного признания из городского уголовного розыска позвонили по телефону коршунскому участковому милиционеру. Ростислава Макарова надлежало взять под стражу, дело передать следователю.

Невесело складывалась Славкина судьба. В ожидании суда он сидел в камере предварительного заключения в Брусничном. Лето наступило жаркое, сухое, без ненастий, с редкими, короткими, но страшными грозами. В такие минуты казалось, что земля от молний, грома и ливней разваливалась и небо горело.

Федор Алексеевич велел запрячь Трошку и поехал на свидание со Славкой.

Трудно было выбрать время для этой поездки. В школе перестилали полы, красили стены, окна, двери и парты. В августе нужно было закончить ремонт. А в первых числах сентября намечалась поездка в Италию.

Федор Алексеевич залез на высокое сиденье ходка, взял в руки вожжи и не успел пошевелить ими, как Трошка послушно, мелкой плавной рысцой побежал знакомой дорогой.

Ехал не торопясь, не глядя по сторонам. Вспомнил, как весной, вот на этом же ходке, вместе со Славкой отмерили они путь от Коршуна до Брусничного, как тот убежал, не имея мужества сознаться в своих грехах.

Странно, почему же позднее Славка обрел в себе силу и сам пришел в милицию? И можно ли этот поступок считать началом Славкиного исправления?..

Свидания с подследственными не разрешались. Но директор Коршунской школы был на особом положении. Он пользовался уважением, и о его педагогическом таланте и большом сердце шла слава по всей области.

Больше часа просидел учитель со своим воспитанником в комнате, которая олицетворяла теперешнюю Славкину жизнь.

Комната была темная, мрачная и холодная, грязноватая, неуютная. Из нее хотелось немедленно выйти на улицу, в яркий солнечный день. Славка сидел перед Федором Алексеевичем осунувшийся, бледный, молчаливый.

– Ну как, Ростислав, жизнь-то оказалась сложнее, чем ты представлял? – тихо, почти шепотом, спрашивал Федор Алексеевич.

– Да… Ее на кривой не объедешь. – Славка глубоко заглянул своими черными неспокойными глазами в глаза Федора Алексеевича, словно хотел убедиться, что учитель верит ему.

Они замолчали. Славка думал о своей навсегда загубленной жизни. Федор Алексеевич – о том, что воспитывать молодежь надо не словами, а примером. Он представил себе вечно пьяного Славкиного отца, беспомощную мать. Первые годы он нередко вызывал ее в школу, требовал, чтобы она занялась воспитанием сына. А она в ответ заливалась слезами и твердила одно: «Что ж я-то могу? Я-то ведь ничего не могу…»

В молчании прошло еще полчаса. В дверь постучали.

– Ну, я пошел, Славка, прощай! – поднимаясь, сказал Федор Алексеевич. – Будь сильным волей. Будь настоящим человеком. Помни, что у тебя есть друзья.

Он крепко пожал Славкину руку и почувствовал, как хотелось сейчас Славке броситься к нему на грудь и оплакать свою распроклятую жизнь.

– Спасибо, Федор Алексеевич… – наконец сказал он, но поднять голову, посмотреть в глаза учителю не осмелился. И чуть слышно добавил: – Вере Каменевой скажите, чтобы лихом меня не поминала…

«Делегатом от народа» к Вартану Акоповичу пришла Фекла Ивановна. Пришла, как была на работе: в синем халате, в спадающих с ног галошах. Даже на плече забыла полотенце, которым вытирала посуду.

У Вартана Акоповича в это время сидел бухгалтер, и оба придирчиво просматривали документы. Фекла Ивановна не послушала секретаря, когда та пыталась остановить ее, вошла в кабинет, даже не постучав.

Вартан Акопович сердито поглядел поверх очков на непрошеную посетительницу.

– А я к вам, Вартан Акопович, по срочному делу… – Фекла Ивановна по-хозяйски села на стул, расправила юбку и, только теперь заметив полотенце, сняла его с плеча.

– Что случилось? – отодвигая бумаги, спросил Лабосян.

Фекла Ивановна только собралась ответить, но на столе зазвонил телефон.

Директор снял трубку. Провод ее так закрутился, что до уха она не доставала. Он стал раскручивать. Невольно вспомнилась своя роль, но по пьесе это надо было делать стоя. Он встал, взял в руки газету и принялся медленным движением руки раскручивать шнур.

– Алло! Слушаю вас, – с легким раздражением сказал он.

Послышался звенящий от смеха Сашин голос:

– О! Узнаю! Директор завода Семен Семенович?! Вартан Акопович! В Коршуне настоящее восстание. Весь поселок хочет быть на премьере, но билетов больше нет, а зал вмещает лишь двести человек.

– Подожди, Сашенька… – сказал Лабосян, осторожно кладя трубку на стол, и обратился к Фекле Ивановне: – Так что у тебя, Фекла Ивановна?

– Я все о том же… – И, подскочив к столу, сказала в трубку: – Ты, Саша, помолчи. Я уж тут сама от народа скажу… А ты, Вартан Акопович, послушай. В народе-то знаешь как про театр говорят? «Вот, мол, и в Коршуне теперича словно в городе. Есть на что поглядеть». А ты двести человек допустил, да и тех по блату. На дворе-то лето, директор. Неужто на заводской площадке разместиться нельзя? Ну, балаган какой состроить. Мужики вмиг сгоношат. И бесплатно.

Лабосян был рассержен.

– Да что ты в этом деле понимаешь, Фекла Ивановна! Какой балаган! Слово-то какое выискала!

А сам подумал, что к предложению старой женщины надо прислушаться.

Вскоре на большой площадке лесозавода – той, что выходит к берегу реки, коршунцы начали строить открытую сцену. Строили с охотой, торопились. И когда закончили, артисты сразу провели генеральную репетицию, а на следующий день состоялась премьера.

Восторг зрителей был особенно бурный, когда на сцене появлялись Саша или Лабосян. Саша играла главную роль – студентку-сибирячку, приехавшую на лето к дяде – директору завода. Здесь ее застала война. Дальнейшая ее судьба напоминала судьбу Зои Космодемьянской. В те минуты, когда Саша была на сцене с Вартаном Акоповичем, зрители забывали, что сидят на заводской площадке и смотрят пьесу. Им казалось, что перед глазами проходит сама жизнь.

Фекла Ивановна сидела в переднем ряду. Одета она была в новое сатиновое платье, коричневое в крапинку, которое надевала только по большим праздникам. Голова ее была повязана черным платком с разводами, на пальце сверкал до блеска начищенный медный перстень. Чувствовала она себя важным человеком: ведь главная артистка, да и половина остальных, – из интерната, ее «воспитанники». Чувство удовлетворения и гордости испытывал и Федор Алексеевич. Было приятно, что юные актеры увлечены своей работой.

Вартан Акопович участвовал в первом и последнем актах. Остальное время он провел за сценой, волнуясь за актеров. Минутами он задумывался: «Со стороны мое поведение кажется, наверно, странным. Веду себя как мальчишка». И становился степенным. Но вот за кулисами появлялся новый актер, и Вартан Акопович, забывая обо всем, бросался к нему с объятиями и снова становился таким же восторженным, как и его молодые коллеги.

Ваня и Вера сидели в третьем ряду, среди своих одноклассников. Обменивались репликами и веселыми замечаниями. Но и они замолкали, когда на сцене появлялась Саша в военной гимнастерке, в пилотке и сапогах, с охотничьим ружьем за спиной. Ее карие, подведенные глаза были незнакомы ни Ване, ни Вере. Обычно нежный, кругленький подбородок, всегда опущенный к шее, был сейчас волевым, приподнятым. Она ходила пружинистой мальчишеской походкой, решительно встряхивая головой. Движения ее были резкие и порывистые, а голос неузнаваемо низкий, глубокий. Большое впечатление оставила сцена, когда юная партизанка уходит в разведку. Вот она задерживается у костра. Здесь под гитару негромко поют бойцы.

– Дай, спою, – протягивает она руку к гитаре, садится на пенек. Долго, задумчиво перебирает струны, начинает петь:

Бьется в тесной печурке огонь.

На поленьях смола, как слеза.

И поет мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза…

Она поет первые куплеты песни, положив гитару на колени и склонясь над ней:

Про тебя мне шептали кусты

В белоснежных полях под Москвой.

Я хочу, чтобы слышала ты,

Как тоскует мой голос живой…

Потом встает, прижимая к боку гитару, подходит к краю сцены и, задумчиво глядя поверх голов – туда, где за рекой подпирают небо вечнозеленые великаны кедры, продолжает:

Ты сейчас далеко-далеко,

Между нами снега и снега.

До тебя мне дойти не легко,

А до смерти – четыре шага…

– Ах ты, боже ж мой! – со слезами в голосе, громко вздыхает Фекла Ивановна.

Саша отпускает гитару и стоит, задумчиво глядя вдаль, – выжидает тишины. И когда стихают аплодисменты, решительными мальчишескими шагами возвращается к костру, подает бойцу гитару:

– Ну, Федор, до скорой встречи!

И говорит так, что и бойцы, и зрители понимают – не будет ни скорого, ни далекого свидания. Жизнь свою эта девушка отдаст за Родину, за людей…

Кто-то из зрителей всхлипывает. «Механики» волнуются – не могут закрыть занавес: веревки заело. Не двигается и Саша. С грустной улыбкой переводит она взгляд с одного бойца на другого. Недвижимы бойцы. С состраданием смотрят они на уходящую девушку. Потом на их лицах появляется напряженное ожидание: когда же закроется сцена?.. Наконец занавес дрогнул и пополз… И вот снова дружные хлопки и восторженные крики несутся из зрительного зала.

Саша кидается к Вартану Акоповичу и говорит:

– Здорово как получилось, Вартан Акопович! А мы не могли финал придумать! Вот и надо кончить спектакль затянувшимся молчанием, живой картиной! Это как многоточие получается.

Вартан Акопович взволнованно обнимает Сашу, говорит торжественно:

– Хорошо, Сашенька, хорошо!

Он недоговаривает мысли. А мысль такая: «После школы пошлем учиться в Москву».

Спектакль окончен. Народ не расходится. Рабочим хочется пожать руки своим товарищам актерам. К сцене бегут школьники. Не уходят и те, кто не имеет отношения ни к заводу и ни к школе. Им любопытно поглядеть на актеров, доставивших зрителям столько радости.

Вера бросилась к подруге, молча поцеловала ее.

Саша беспокойно оглядывалась. Почему в этот необыкновенный момент ее жизни не было рядом Вани?

А он так и не поднялся по новой лестнице. Остановился в кругу школьников, постоял, рассеянно послушал их веселый, восторженный говорок и не торопясь, никем не замеченный, пошел к реке.

Река начиналась тут же, за «Театральной площадью». По берегу к самой воде подступала ровная широкая дорога со следами машин. Воды почти не было видно. От берега до берега, всюду, куда хватал глаз, плыли бревна. Вернее, не плыли, а лежали, тихо покачиваясь и чуть заметно подвигаясь вперед.

А за рекой лежала обширная зеленая долина, расцвеченная пестрыми июльскими цветами. Кое-где в заречной долине поднимались молодые березки. Стояли они на тонких белых ножках, словно газом, окутанные мелкой ярко-зеленой листвой, сквозь которую проглядывалась темная, грозовая тайга. Тайга на сотни километров: на восток, на запад, на юг и на север. Всюду тайга.

Ваню неудержимо потянуло туда. Вспомнилось детство, безрассудные игры.. Он подошел к берегу, шагнул на одно бревно, на второе и проворно побежал на другую сторону. Это было опасно, но ему хотелось острых ощущений. Наконец он благополучно добрался до высокого берега, ухватился рукой за кустарник, поднялся на яр. Постоял немного и пошел по полям, не замечая, что топчет ногами хрупкие желтые лилии. У тонкого изогнутого ствола молодой березки он бросился на траву. Одуряюще пахло мятой и белоголовником. Небо было синее, безоблачное. Горячо и ласково дышал ветер. В воздухе звучал низкий бархатный голос:

Пой, гармоника, вьюге назло,

Заплутавшее счастье зови.

Мне в холодной землянке тепло

От моей негасимой любви.

«Как хорошо она играла сегодня», – подумал Ваня. Но почему же вместе с радостью в его сердце поднялось беспокойство?

Трезвый взгляд всегда был присущ ему. Он умел глядеть вперед. И теперь ясно представлял то недалекое будущее, когда Саша уедет в Москву и, конечно, будет принята в театральное училище. Он останется в Сибири, поступит в сельскохозяйственный институт. Они будут писать друг другу письма, встречаться во время летних каникул. А потом пути их неизбежно разойдутся. Ее будущее – город, его – село. Она отмечена большим человеческим счастьем – талантом, он – обыкновенный человек, с самыми заурядными способностями…

Но сейчас ему не хотелось заглядывать так далеко. Надо жить настоящим. Захотелось сейчас же сказать Саше о своем большом чувстве. Он вскочил и по старой тропинке, заросшей подорожником, клевером и ромашкой, побежал к реке.

На «Театральной площади» никого уже не было. Зрители разошлись, унесли с собой стулья и табуретки. И только песчаный наст, заслеженный сотнями ног, говорил о том, что здесь были люди.

Ваня поднялся за кулисы. Трое молодых рабочих убирали декорации. Саши не было. Он торопливо пошел к школе, но у ворот замедлил шаги. Те же сомнения вновь начали обуревать его: «Разве ей до меня сегодня? Она, наверно, и думать обо мне забыла».

Он постоял у ворот и направился домой. Из раскрытых дверей услышал оживленный разговор Вартана Акоповича и Макаровны: тенорок приемного отца с мягким акцентом на шипящих буквах и короткие, сухие, как выстрелы, фразы Макаровны.

Он смутно припомнил, как одиннадцать лет назад в детский дом пришел Вартан Акопович.

Этот человек показался мальчику великаном. А когда воспитательница спросила, хочет ли он иметь такого папу, Ваня ответил убежденно: «Так это же и есть мой папа».

И сейчас, прислушиваясь к голосу Вартана Акоповича, Ваня понял, как он любит этого человека.

Темнело. От реки за огородом повеяло прохладой и чуть уловимым запахом рыбы. Синее небо разрисовали красные блики заката. Набежал свежий ветер.

Ваня думал о Саше, о себе, о любви. Он думал о том, почему из всех девушек Коршуна выбрал именно Сашу. Что за странность такая – любовь? Зачем существует она на свете, если людям приносит такие страдания?

А Саша в эти минуты обливала слезами подушку.

Радость, которую пережила она сегодня, не могла заглушить обиду, боль, недоумение, которые первый раз причинил ей Ваня. Почему в самый счастливый момент ее жизни его не было с ней? Куда он исчез?

13

Конец лета стоял сухой и знойный. По утрам на ясное небо всходило солнце и до заката нещадно палило Коршун и обширные поля вокруг него. Солнце сушило землю и реку. Только в тайгу не проникали его горячие лучи. Было здесь прохладно. Пахло грибами, пихтой, папоротником и кедром.

В городах в эту знойную пору ослабевает темп жизни. Город пустеет. Люди уходят в отпуск, отдыхают, уезжают ближе к природе. В сельской местности, наоборот, это время самое горячее: начинается уборка хлебов, приближается срок созревания овощей. И если земля родила отлично, у землеробов празднично-приподнятое настроение.

Вот и коршунцы в это знойное лето ходят веселые, гордо оглядывают роскошные массивы дозревающей пшеницы и ржи, низкорослую густую и сочную ботву картофеля, под которой зреют обильные плоды.

Летом сельские школьники заняты не меньше, чем зимой. Трудятся на полях, в колхозных бригадах. Только одна Вера в это лето отстала от своих одноклассников: работает она на лесозаводе токарем в механической мастерской.

В это памятное для нее утро она пришла на завод рано. В проходной будке постояла с тетей Лизой. Та спрашивала о Славке.

– В Брусничном он, тетя Лиза. Суд в сентябре. А мы в это время будем, наверно, в Италии…

За работой время летело быстро. Вера, как обычно, стояла у своего нового бесшумного станка и пела одну песню за другой. Не успела она перепеть всех песен, как на стене загорелась красная лампочка и послышался резкий звонок. Половина рабочего дня закончилась.

Вера пошла в умывальню; вымыла руки, сняла с головы платок, причесалась. Комбинезон ее был замасленный, но переодеваться на один час не хотелось. Так и пошла в столовую. У двери не без гордости взглянула на доску Почета, разыскала глазами свою фотографию – появилась здесь фотография вчера.

Веру наперебой звали к себе работницы из деревообделочного цеха. Но села она за стол к Марье Матвеевне – багорщице из бассейна.

И не успела прослушать новости бассейна, как в столовую вплыла пышная Ираида Семеновна – секретарь-машинистка. Она оглядела столики, и обедающие примолкли под ее строгим, ищущим взглядом.

– Вера Каменева! – вскричала она, точно уличая ее в чем-то. – К директору!

Вера вышла из столовой, миновала длинный коридор, чуть слышно стукнула в дверь кабинета директора и вошла.

Вартан Акопович стоял посередине комнаты и разговаривал с пожилым мужчиной. Незнакомец едва доходил до плеча директору. На нем был серый, выгоревший и помятый костюм, расстегнутая застиранная рубашка, на ногах пыльные, скособоченные брезентовые туфли.

Незнакомец производил неприятное впечатление всем своим обликом, особенно отекшим, небритым лицом с колючими бегающими глазками.

– Вот Вера Каменева, – сказал Вартан Акопович, недружелюбно взглянул на него и вышел из комнаты.

И по тому, как незнакомец вскинул на нее глаза, полные любопытства, затаенной надежды и даже мольбы, страшная догадка обожгла Веру.

– Я твой отец, Вера, – сказал незнакомец и прикоснулся к ее пальцам своей дрожащей влажной рукой.

Вера поспешно отстранилась от него и, задыхаясь от волнения, сказала:

– У меня нет отца!

– Вера, пожалей… Я инвалид. Я совсем один… – говорил он жалобным хриплым голосом, в чем-то оправдывался.

Но Вера не слушала его. Закрыв лицо руками, она выбежала из комнаты и с громким плачем промчалась мимо изумленной Ираиды Семеновны, задев плечом стоявшего в коридоре Вартана Акоповича.

Вартан Акопович все понял, возвратился в кабинет и грозно подступил к растерянному незнакомцу:

– Ну, что я вам говорил, милейший? Права отца вы навсегда утратили! А то вдруг вспомнили, что у вас есть дочь на белом свете! Старость подкатила, здоровья нет, с деньгами туговато – под крылышко дочери захотелось?.. Молчите?! Хорошо, что хоть молчите. Ну, а мне больше некогда заниматься вами.

Вартан Акопович подошел к двери и широко распахнул ее.

Всю жизнь Вере хотелось иметь отца – заботливого, достойного уважения, любви. Но она увидела его и поняла, что никогда не сможет простить и назвать отцом этого человека.

Вскоре после премьеры Саша поехала домой. На пароходе добралась до села Покровского. Несколько часов под палящим солнцем просидела у дороги, дожидаясь попутной машины, но так и не дождалась. Тогда она пошла пешком.

Идти надо было около десяти километров через кедрач, по проселочной дороге, изборожденной засохшими глинистыми колеями. Солнце сюда не проникало. От ветра защищали высокие стволы могучего сибирского царь-дерева. И стояла здесь особенная тишина – живая тишина тайги.

Было немного страшно. Вспомнился рассказ матери, как на этой дороге, когда она была молодой и работала учительницей в Покровском, зимним вечером мчалась в санях на обезумевшей от страха лошади и за ней бежали голодные волки… Вспомнилось, как отец однажды привёз на телеге тушу убитого медведя, с которым вступил в единоборство тоже на этой дороге…

А теперь вот ей пришлось идти одной по тайге. Без ружья и охотничьего ножа. Без друга-коня, который мог бы спасти от страшных таежных встреч.

Саша старалась думать о другом. Она вспомнила, как утром после премьеры в интернат пришел Ваня и все растерянно оглядывался. Взгляд у него был странный. В лице появилось что-то новое: то ли был он бледнее обычного, то ли в глазах залегло беспокойство. Саша не выдержала, спросила:

– Ты болен?.. Почему я не видела тебя после спектакля?

– Нет, не болен… А после спектакля я торопился туда… – уклончиво ответил он и неопределенно махнул рукой в сторону реки.

В их отношениях появилось что-то новое, непонятное, тревожное…

Саша стремительно шагала по дороге, не глядя по сторонам. Она знала здесь каждый поворот, каждый пенек, полянку.

Вот здесь, за этим отрезком дороги, сплошь заросшим деревьями, с переплетенными над головой ветвями черемухи, начнутся поля…

Как только на открытом взгорке яра появилась тоненькая фигурка девушки, освещенная заходящим солнцем, в доме Ивановых ее сразу заметили. За ворота выбежала Сашина мать – Валентина Петровна. Неторопливо вышел и остановился у калитки отец – Данила Семенович. Потягиваясь и сладко позевывая, выглянула на улицу Зорька – северная лайка цвета чайной розы. Узнав Сашу, она вильнула богатым, как у лисицы, хвостом и с визгом бросилась ей навстречу.

Саша торопливо обняла мать, потом отца и, счастливая, оживленная, оглядела знакомый с детства пейзаж: пустой, высокий берег, загораживающий почти половину широкой реки, за рекой зеленая полоска леса и беспредельный простор неба. Все это было бесконечно знакомое и родное.

…Валентина Петровна принялась проворно накрывать на стол.

Саша то и дело выбегала из дома. Ей доставляло удовольствие пройтись по двору, заглянуть под навес, где у стены строгими рядами стояли поленницы березовых дров, остановиться около невысокого плетня и заглянуть в огород на зеленеющие грядки, покрутить железную ручку колодца с повизгивающим барабаном и бренчащей цепью, на которой болталось старое, помятое, проржавевшее ведро.

Но вот Валентина Петровна принесла из кухни начищенный разговорчивый самовар, и все трое сели за стол.

И только тут Саша увидела, как безжалостно время. Мать, на которую Саша удивительно походила и коричневыми глазами, и нежным, круглым овалом лица, и женственностью своего облика, располнела, ее глаза и волосы уже не были такими яркими и блестящими, как прежде. Еще не появилось у нее седин и морщин, но видно было, что беспокойная молодость уступила место степенной зрелости. И с отцом произошло то же; правда, у него эти перемены были менее разительны.

На отца Саша не походила нисколько. Он был ширококостный, скуластый, с узковатыми, глубоко посаженными глазами, широким, чуть приплюснутым носом – явно выходец из малых сибирских народов.

За чаем не прерывался оживленный разговор. Всем было хорошо. Рыжий кот сидел за столом на табурете. Зорьку не гнали из дома, и она пристроилась возле Саши, поглядывая на нее просящими, преданными глазами. Сашино сердце было полно нежной любви к родителям, к Зорьке и Рыжику, к старому дому. Все, что окружало ее, беспрерывно удивляло милой, прежде не замечаемой красотой…

На другой день Саша и Валентина Петровна занялись шитьем. Валентине Петровне казалось невозможным отпускать дочь в далекую страну с тремя скромными летними платьями. Она купила в сельпо самую дорогую и красивую, как ей казалось, материю: синюю с букетами пестрых цветов. В первый же день приезда дочери достала из старинного сундука эту материю и с гордой улыбкой развернула ее.

– Вот сегодня и раскроим. Вместе шить будем, – сказала она.

Но Саше не понравилась яркая материя с немодным рисунком, напоминающая старинные платки. Обидеть мать не хотелось. Она сдержанно поблагодарила ее и беззаботно сказала:

– Хватит мне платьев. Когда-нибудь сошьем еще.

Мать поняла, что подарок ее не понравился. И так же, как дочь, скрыла свои чувства. «Девушкой стала, не девчонкой. Свой вкус имеет».

Новую материю положили в ящик и занялись переделкой старых нарядов. Коричневую шерстяную школьную форму перелицевали, из широкой юбки сделали узкую, из длинных рукавов с обшлагами смастерили самые модные рукава «три четверти». Потом перелицевали старый жакет Валентины Петровны, хранившийся в сундуке с давних времен. Добрались было и до ее венчального наряда, но Саша решительно запротестовала, хотя и оживилась при виде скромного матово-белого платья с белыми блестящими полосками.

Саша с нетерпением ждала сообщения из школы о поездке в Италию.

Еще стояло лето – сухое, жаркое, душное, с зарницами, со звоном кузнечиков. Но осень уже напоминала о себе желтоватым оттенком травы и то там, то здесь запутавшимся в зелени желтоватым или багровым листом. Она напоминала о себе и неизвестно почему в эту жаркую пору вдруг похолодавшей рекой.

Утром Саша, как всегда, спустилась под крутой яр к воде, разделась на лодке и опустила ноги в воду, но сейчас же зябко подобрала их. Тут только поняла она, что приближается осень. И небо уже не показалось ей таким ярким.

Она поглядела на противоположный берег и заметила, что он стал низким от скошенной пшеницы и совсем рыжим.

Знакомая грусть легла на сердце. И чтобы не упустить этого настроения, она поустойчивее встала в лодке и стала читать:

Унылая пора! Очей очарованье!

Приятна мне твоя прощальная краса…

Саша осталась довольна исполнением, весело взбежала на яр и здесь принялась сочинять какой-то танец, который мысленно назвала «Под небом Венеции».

Мать в то время выгоняла корову. Увидев Сашу, негромко засмеялась и молча прошла мимо. А Саша увлеченно напевала, изгибалась, встряхивала плечами, щелкала пальцами. Затем она остановилась, пытаясь локтями сделать какое-то замысловатое движение, но оно не удавалось. Настойчиво пробовала еще и еще, сердилась, ругала себя смешными старинными сибирскими словами, давно уже потерявшими всякое значение:

– Комуха окаянная!

К дому подошел отец с ружьем за плечами, в высоких, мокрых от росы броднях. За патронташ, опоясывавший потертую кожаную тужурку, были заткнуты четыре утки. Их перья переливались то коричневым, то зеленоватым цветом. И были они такие блестящие и живые, что, казалось, освободи из-под патронташа маленькие головки на длинных шеях – утки взмахнут крыльями и улетят назад на свое озеро, заросшее густым тростником и желтыми болотными лилиями.

– Думаю, какая это великовозрастная коза возле дома скачет? – насмешливо сказал Данила Семенович и с упрёком посмотрел на дочь.

У Саши пропало желание танцевать. Она вся так и погасла сразу.

Залезла на сеновал, зарылась в сено. От свежего, пряного запаха чуть-чуть кружилась голова, и запахи эти оживляли в памяти нежные лепестки цветов, резные замысловатые формы листьев, травы. Долго принюхивалась к этим запахам и незаметно заснула.

Есть хорошая поговорка: перед отъездом всегда не хватает дня. Уезжая в Италию, Федор Алексеевич чувствовал, что у него не хватает не только дня, а целого месяца. Дела подступали со всех сторон, и казалось, невозможно их переделать.

Больше всего он занимался Славкой Макаровым, суд над которым должен был состояться в недалеком будущем. Из Брусничного Федор Алексеевич самолетом улетел в областной город, побывал у председателя облисполкома. Игорь Сергеевич и слышать не хотел о Славке.

– Неужели ты действительно веришь этому воришке и не считаешь нужным направить его в исправительно-трудовую колонию?

– Был момент, когда я поколебался. А теперь верю. Парень переболел. Понимаешь, Игорь Сергеевич, переболел.

– А ты не допускаешь мысли, что ему захотелось в Италию и он испробовал все средства, чтоб тебя пронять?

Они стояли посредине большого кабинета с ковром во всю комнату, скрадывающим звуки шагов.

Федор Алексеевич молча вынул из кармана затасканный клочок бумаги и протянул собеседнику:

– Написано до того, как Рамоло Марчеллини пригласил нас в Италию. Славкина мать принесла мне это письмо много позже, нашла в его книгах… Дай-ка я сам прочту.

Федор Алексеевич, расправляя на ладони смятую бумагу, стал читать:

– Игорь Сергеевич! Я знаю, что от наказания не уйду, и не хочу уходить. Не за тем пишу Вам эти строки. Я пишу потому, чтобы Вы не заподозрили, что часы Ваши я украл с участием Вани Лебедева-Лабосяна, чтобы на него тень не упала. Он на такое не способен. Игорь Сергеевич, Ваши часы украл я.

И еще я пишу это письмо потому, что мне все время стыдно перед Вами. Вы тогда о нас, о незнакомых ребятах, так позаботились: и на ночь приютили, и в театр контрамарки достали, а я поступил так нечестно.

Когда-нибудь, только очень не скоро наверное, я куплю Вам точно такие же часы. Клянусь Вам в этом.

Ростислав Макаров.

Игорь Сергеевич протянул было руку за Славкиным письмом, но Федор Алексеевич не отдал его.

– Это нужно для суда, – сказал он. – Педагогический совет и общешкольное собрание решили просить суд взять его на поруки. Тогда он будет жить в интернате. Мне нужно знать твое мнение. Ты сам отец, видишь – парень запутался, но еще не погиб. Не погиб, я знаю это, меня не обманывает чутье педагога.

Игорь Сергеевич подошел к столу, сложил разбросанные бумаги, перелистнул календарь, взял ручку, словно собирался писать, затем бросил ее на стол.

– Ну что же, директор, давай вытягивать парня. Будем вытягивать! – повторил он даже как-то весело.

Вскоре суд состоялся. Приговор был вынесен, и подсудимого из зала суда перевели в ту же камеру предварительного заключения, где он пробыл уже два месяца. Отсюда его должны были отправить в колонию, в небольшой сибирский город неподалеку.

В камере с двумя окнами, выходившими во двор тюрьмы, закрытыми двойной решеткой – крупной и мелкой, – стоял сумрак. Кроме двух скамей, кроватей и стола, вцементированных в пол, здесь ничего не было. На кровати, облокотившись, лежал восемнадцатилетний парень Санька Кулаков, по кличке Паук. Славка просидел с ним уже больше месяца и запомнил его в одной и той же позе: лежа на животе, Паук целыми днями читал.

– Ну, как? Колония? – спросил Паук сиплым басом.

Славка кивнул, опустился на скамейку и заплакал.

Паук презрительно сплюнул сквозь зубы и снова принялся читать.

А у Славки сердце разрывалось от жалости к самому себе. Ему вспоминались рассказы ребят, сидевших в этой камере, о страшных «законах» колоний, установленных самими отбывающими срок. Он перебирал в памяти всех, кого встречал здесь, в тюрьме, и ни с кем не хотелось завязать дружбу. А ведь именно эти тюремные знакомцы станут его товарищами… Значит, он обречен на одиночество. Его посчитают гордецом, возненавидят, будут издеваться и мстить.

Он давно уже стал понимать, как прекрасна жизнь Ивана Ивановича, Саши, Веры по сравнению с жизнью Паука. Как он мог так глупо променять своих друзей на тех, с кем и дружить-то невозможно!

Славка плакал, не стесняясь Паука…

Неожиданно в камеру вошел надзиратель.

– Ростислав Макаров! С вещами!

Сегодня второй раз звучала эта фраза. Первый раз она была произнесена, когда Славку вызвали в суд.

Славка вскочил. Вещи были собраны. У дверей оглянулся, горько подумал: «Уж лучше колония, чем эта мрачная камера».

– До свиданья! – сказал он Пауку.

– Встретимся еще не раз, – лениво ответил тот и засмеялся.

Надзиратель долго вел Славку по тюремным коридорам и лестницам, и наконец они пришли в кабинет начальника тюрьмы.

В просторной комнате, такой же мрачной, как и вся тюрьма, начальник разговаривал с парторгом Коршунской школы – преподавателем истории Филиппом Павловичем.

Славка растерянно отступил назад, задержался у двери.

– Ну вот, – сердито сказал начальник тюрьмы – низкий и толстый человек в военной фуражке, сдвинутой на затылок, и с животом, туго перетянутым ремнем, словно разрезанным надвое, – отдаем тебя на поруки Коршунской школе. Смотри! Малейшая провинность – и в колонию! – Он выразительно присвистнул, изображая паровозный сигнал.

От неожиданности услышанного Славка так растерялся, что не поздоровался с учителем, не поблагодарил грозного начальника тюрьмы.

У крыльца стоял запряженный в знакомый ходок Трошка с мокрой от дождя спиной и приветливо косил на Славку добрым глазом.

Никогда еще Славка не замечал, что ненастье может быть так прекрасно. Точно отполированные, блестели и казались новыми крыши домов, водосточные трубы и крашеные уютные лавочки у заборов. В палисадниках с разноцветных листьев скатывались и падали на сырую землю крупные капли дождя. Канавы стали арыками, по ним с шумом неслись желтоватые, глинистые потоки воды, вздымая грязную пену. Расцвеченная лужами, блестела земля на дороге. Туман окутывал город, небо, горизонт.

– До чего же хорошо! – вслух сказал Славка, по привычке усаживаясь на козлы и подбирая в руки вожжи.

Филипп Павлович ничего не ответил и только понимающе улыбнулся в моржовые усы. Не хотелось ему читать мораль заблудившемуся молодому человеку, но все же не удержался от упрека:

– Вот, Макаров, а мог бы ты сейчас не под дождем из тюрьмы ехать, а гулять по Риму, под ясным небом Италии… Вот он, секрет жизни!

Славке в этот момент было не до Италии. Дорога от Брусничного до Коршуна казалась ему прекраснее и значительнее всех дорог мира. Жаль было одного – в Коршуне он не встретит Федора Алексеевича, не сможет сказать ему великое спасибо.

«Говорят, что на расстоянии можно передать свою мысль, если страстно захочешь этого», – подумал Славка и сосредоточил все свои мысли, все свои желания на одном: чтоб услышал его учитель. Сумасшедшая радость охватила его.

…И Федор Алексеевич почувствовал Славкины мысли.

В эту минуту поезд приближался к границе Италии.

– Знаешь, Леночка, – сказал Федор Алексеевич жене, нажимая кнопку и гася настольную лампу, – я думаю, что педагогический совет больше не будет заниматься Славкой Макаровым. В последнюю встречу с ним я почувствовал, что он станет другим…

Елена Николаевна с сомнением покачала головой, но возражать не стала.

14

Дальний путь был окончен. Поезд остановился. Сквозь окно можно было прочитать два светящихся итальянских слова: «Санта Лючия». Название вокзала.

С чемоданами в руках путешественники вышли из поезда. Беспокойно осмотрелись, поджидая встречающих. Перрон, не очень просторный и совсем малолюдный, заканчивался широкими ступенями, сбегавшими к воде, где, подобно черным лебедям с гордо закинутыми головами, колыхались гондолы. На противоположной стороне поднимался из воды освещенный огнями древний город – с куполами соборов, с легкими изогнутыми мостами над каналами.

К берегу причалила гондола. Она только что стремительно пересекла залив и сейчас чуть заметно колыхалась у белых ступеней. Из гондолы вышел Рамоло Марчеллини. Прихрамывая, он медленно поднимался по ступеням, не переставая улыбаться гостям. Рядом с ним шла молодая женщина, легкая и веселая, и тоже улыбалась.

Рамоло Марчеллини поцеловал руку Елене Николаевне, поздоровался с остальными и представил переводчицу. Носильщики в белых костюмах подхватили чемоданы приезжих, и все двинулись к воде.

Гондольер, старый загорелый итальянец в красной тельняшке и широкополой шляпе, подставлял плечо. Опираясь на него, в гондолу вошли и сели на мягкое бархатное сиденье Сибирцевы, Рамоло Марчеллини и переводчица Минна Грациани. Остальные заняли вторую гондолу. Ловко управляемые одним веслом, гондолы легко тронулись с места и понеслись вперед.

С нескрываемым любопытством сибиряки разглядывали Венецию, о которой так много читали, говорили, мечтали.

Город поднимался из воды все выше и выше. Вот уже гондолы вошли в каналы-улицы и поплыли мимо мрачных, стоящих на деревянных сваях средневековых каменных зданий с решетками на окнах нижних этажей. Сибиряки, привыкшие к свежим лесным просторам и быстротечным рекам, несмотря на полумрак, заметили, что вода в каналах грязная, и ощутили ее затхлость.

Когда гондолы проплывали под аркой-мостом, их осветила вспышка магния. Со встречной гондолы на колени Саши упала записка. Переводчица пояснила, что это адрес фотоателье, где они могут получить только что сделанную фотографию.

С этого маленького эпизода и началось все то необычное, что довелось увидеть нашим путешественникам в далекой Италии.

Приезжих поместили в гостинице «Европа», в трех номерах: в одном – чета Сибирцевых, в другом – девушки, а в третьем – один Ваня.

Не успели оглядеть комнаты, поудивляться на краны, регулирующие охлаждение воздуха, как явилась Минна Грациани и пригласила ужинать.

Ужинали в открытом ресторане на берегу канала. Было уже совсем темно. И небо и вода казались черными. За соседними столами звучала английская, французская, немецкая, испанская речь. Венеция и Капри – фешенебельные курорты мира, и в бархатный сезон сюда съезжается множество иностранных туристов.

Сначала вдалеке, потом все ближе и ближе послышались звуки гитары и мягкий мужской голос, поющий серенаду. И вот в глаза вдруг ударил свет, темный канал словно загорелся, и на середину его выплыла гондола, иллюминированная разноцветными лампочками. Она медленно шла вперед, со всех сторон окруженная темными гондолами.

Саша забыла о правилах поведения, которым Елена Николаевна старательно обучала в поезде своих учеников, быстро встала и осторожно проскользнула между столов к барьеру, огораживающему ресторан. Восторженным взглядом провожала она гондолу, любуясь разноцветными бликами, растекающимися по воде, и тихо постукивая кончиками пальцев в ритм мелодии.

Гондолы проплыли. Растаяла песня. Но очарование музыки, необычного города долго не покидало Сашу.

Несмотря на поздний час, решили взглянуть на площадь Святого Марка. Шли мрачными и темными переулками, где разойтись могли только двое, потом перешли мост. Улицы стали просторнее, светлее от витрин магазинов.

Неожиданно (точно этот удивительный город стоял не на воде) появилась огромная продолговатая площадь. Справа и слева вдоль нее протянулись трехэтажные торговые здания. Прямо на улице стояли столики, играл оркестр. Отсюда открывался вид на собор святого Марка с круглыми куполами и резными башнями. Рядом с собором – светлый, легкий, изящный, точно сделанный из кружев Дворец Дожей. А чуть правее уходила в небо остроконечная башня – самое высокое сооружение Венеции. На площади Святого Марка было шумно, людно и весело.

В гостиницу возвратились поздно.

Елена Николаевна поспешно сняла туфли, прилегла на узком диванчике. Федор Алексеевич сел в кресло возле нее.

– А все же мы с тобой, Леночка, счастливые люди, – сказал он. – Думала ли ты когда-нибудь оказаться в Италии, плавать в гондолах по каналам Венеции, любоваться площадью Святого Марка? А ребята? – продолжал Федор Алексеевич. – Вот уж повезло так повезло! Просто невероятно!

– Как и во всем, тут есть оборотная сторона. Они проехали почти всю нашу страну, побывали в Москве, из окна вагона видели Польшу, почти всю Австрию. И вот теперь в Италии… Не покажется ли после всего этого жизнь в Коршуне им скучной?..

Но Федор Алексеевич успокоил жену. Италия Италией, а Коршун Коршуном. Это все совершенно разное. Вера и Ваня вне Коршуна себя не представляют. Саша – другое дело. Она, наоборот, в будущем не представляет себя в Коршуне. Она и до этой поездки в мечтах всегда была горожанкой.

– И посмотри, Леночка, как она реагирует на все, что видит вокруг!..

Саша действительно воспринимала все острее своих товарищей. До глубокой ночи она не могла заснуть, вспоминала все путешествие, начиная с того момента, когда «Ермак» развернулся у пристани села Покровского и, нагоняя на берег пенистые волны и все увеличивая скорость, пошел вверх по течению.

Кровати девушек рядом. Вера уже спит, а Саша вертится с боку на бок. Перед ее глазами улица Варшавы с разрушенным бомбами каменным зданием – страшной памятью о второй мировой войне. Верхние этажи сметены. В нижних вместо окон и дверей зияющие провалы. Висят изогнутые трубы водопровода.

…Поезд мчится по австрийской земле. На скалистых вершинах Альп старинные замки. В горах бархатные пади, в зеленых берегах голубые озера…

И тотчас же в Сашином воображении поднимается зеленый сибирский яр. Удивительные цветы тянут к солнцу свои головки из травы. Серебром блестит полноводная Обь. Нет прекраснее неба, чем то, под которым ты вырос, нет луга ярче и красивее того, по которому ты бегал ребенком…

Не спит и Ваня. Он лежит на непривычно широкой кровати в просторной комнате и глядит в темное окно, прикрытое, как и в Сибири, с внешней стороны деревянными ставнями. Ставни устроены хитро – из мелких приподнятых планочек, которые создают тень, пропускают воздух и свет, но не солнечные лучи.

Спать не хотелось. Вспомнилось, как, проплывая в гондоле мимо высокого каменного дома, Минна сказала: «Здесь живет Марчеллини». «Ничего себе хоромы!» – подумал Ваня. В этот вечер он не заметил каких-либо других признаков капиталистического мира. Жили здесь люди приветливые и хмурые, веселые и сердитые, как и всюду; синело ясное, словно сибирское, небо. Казалось, в мире нет разлада. Живи и радуйся!..

Одна только Вера в эту ночь спала крепким сном, но и ей снились бескрайние просторы родной Сибири. И во сне она улыбалась.

Утром снова появилась Минна Грациани, веселая, общительная, с большими, черными, блестящими глазами и черными до синевы волосами – курчавыми и короткими, как у мальчишки. Она торопливо вошла в комнату Сибирцевых, попросила их спуститься в вестибюль, затем почти бегом поднялась на второй этаж – к Ване, потом уже к девушкам.

В вестибюле Минна засыпала девушек вопросами, пытаясь получше представить себе, как живут люди в этой необыкновенной стране, язык которой стал специальностью итальянской девушки. Минна говорила по-русски отлично, почти без акцента.

Но и гости не остались в долгу, наперебой спрашивали о ее жизни, есть ли у нее родные, бывала ли она в Советском Союзе.

– Я живу с мамой здесь, в Венеции, и родилась здесь. Ни в каких других странах я не бывала.

Ей так хотелось бы поехать в Советский Союз, ведь она изучала его историю, литературу, географию…

Отправились по вчерашнему маршруту, теми же узкими переулками, мимо маленьких магазинов с красочными, кричащими витринами.

Елена Николаевна захотела купить темные очки.

– Куанта коста? – спросила Минна в оптическом магазине.

– Вы русские? – с легким акцентом по-русски поинтересовался хозяин – пожилой итальянец, верткий и легкий, несмотря на свою тучность.

Сейчас же из-за перегородки выглянула пожилая женщина – его жена. Она с любопытством устремила на иностранцев взгляд таких же больших и выразительных, как у мужа, глаз. Следом за нею робко вышел мальчик лет тринадцати, с тонким, миловидным лицом. Он спрятал за спину руки, испачканные в краске, и, наклонив голову, исподлобья разглядывал покупателей.

– Мы русские, – сказал Федор Алексеевич.

– Какая город? – гордясь своим умением говорить по-русски, спросил хозяин.

– Мы из Сибири.

Хозяин повернулся к жене и перевел по-итальянски ответ Федора Алексеевича. Та даже присела от изумления и хлопнула себя руками по бедрам.

– Куанта коста? – повторила Минна, указывая на очки.

Хозяин назвал цену и попросил переводчицу сказать, что в первую мировую войну он был в России. Ему полюбилась эта страна. Полюбились русские люди, и поэтому очки он уступает дешевле.

Купля-продажа совершилась. Певуче нахваливая очки, хозяйка вложила их в футляр, завернула в бумагу и подала Елене Николаевне.

А мальчик, еще раз с любопытством взглянув на покупателей, исчез за перегородкой.

– Сын? – спросил хозяина Федор Алексеевич.

– Нет. Это наемный мальчик, – ответила Минна.

Когда вышли из магазина, Ваня невольно обернулся. На крыльце стоял «наемный мальчик» и глядел вслед русским.

Они опять очутились на площади Святого Марка и также, как вчера, остановились, пораженные ее красотой. Жаркое солнце щедро заливало площадь. Небо было ослепительно синее, и на фоне его блестели купола и башни собора.

– Смотрите! – вскричала Саша, останавливаясь.

В манерно-вызывающей позе, закинув голову, на площади стояла высокая девушка в белом платье. У ее стройных босых ног голуби клевали крупу. А один из них сидел на ладони протянутой вперед руки.

Девушка была тонкая, бледная, с правильными чертами лица и резко подведенными синим карандашом глазами. Ее светлые волосы, взбитые в высокую, пышную прическу, охватывал золоченый обруч. Не менее десяти фотоаппаратов нацелили на нее суетливые фотографы.

– Думаю, что это американка. Вероятно, кинозвезда, – спокойно пояснила Минна. И она и венецианцы, равнодушно проходившие мимо, привыкли к подобным зрелищам.

В дверях собора, расположенных в полукруглой арке, украшенной фресками, колоннами и красочными рисунками из библейской жизни, стоял пожилой итальянец, напоминающий актера, приготовившегося к выходу на сцену. Он был облачен в старинный наряд, со шпагой, в черных чулках, в туфлях с бантами. Внимательно оглядывая входивших в собор, он почтительно пропускал их. В собор ненадолго заходили молящиеся всех возрастов.

В соборе шла служба. Орган играл грустную, торжественную мелодию. На возвышении священнослужитель в зеленой одежде то и дело молитвенно прикасался руками к стоящей перед ним белой чаше. Ниже его другой священнослужитель, в черном одеянии, казалось забыв на миг о своих обязанностях, рассеянно разглядывал народ, толпившийся в соборе.

За столом сидели четверо в красных пелеринах: трое старых, лысых, один – молодой, черноголовый и кудрявый. Все они сидели недвижимо, протянув на столе руки, с одинаковым, равнодушием глядя перед собой. Иногда, точно по чьей-то невидимой команде, они оживлялись, вставали и молились.

Молодой, хорошо одетый итальянец стоял на коленях, облокотясь на перила, и увлеченно молился, не замечая никого и ничего. Он шепотом разговаривал с богом, ударял себя в грудь, покорно склонял голову, разводил в стороны руки и, снова поднимая голову, исступленным взглядом покрасневших глаз смотрел на изображение Христа, распятого на кресте.

Рядом с молодым человеком сидела на скамейке старая женщина в трауре. Она тихо шептала молитвы и перебирала белые четки с крестиком.

Мимо прошел молодой отец с двумя девочками-близнецами. Девочки заученным движением покорно склонились перед распятием, прежде чем направиться к выходу.

Тут же ходили толпы туристов с гидами, которые негромко объясняли историю собора, рассказывали, что внизу, под алтарем, находится усыпальница, в ней лежат мощи святого Марка, в давние-давние времена привезенные из Египта. Все было интересным, но странным и чуждым.

Саше все это казалось театральным представлением. Ваня, комсомольский вожак, привык видеть прежде всего социальную сторону. Он с иронической гримасой глядел на обманутый народ, обожествляющий картины и скульптуры, склоняющий перед ними головы. А Веру собор святого Марка, так же как Венеция и вся Италия, заинтересовал главным образом со стороны исторической. Она мысленно представляла, как в V веке на ста восемнадцати островах Адриатического моря, разделенных ста шестьюдесятью каналами, жило немногочисленное и бедное рыбацкое население. Потом, во времена нашествия гуннов, сюда перебрались жители прибрежной Италии. Со временем через каналы перебросили свыше четырехсот мостов. На деревянных сваях, прямо в воду, поставили каменные дворцы, на площадях воздвигли соборы, украсив их скульптурами, картинами, фресками.

15

После обеда, прощаясь с гостями, Минна передала приглашение Рамоло Марчеллини провести вечер у него дома. Это приглашение не было неожиданным, но все же оно взволновало всех.

Через несколько часов к пристани гостиницы причалил катер. Ритмично покачиваясь на воде и глухо постукивая мотором, он помчал гостей по каналу и вскоре остановился у каменного крыльца дома режиссера.

Гостей встретил лакей.

Прошли ряд комнат. Их стены были так густо увешаны картинами, что сибирякам показалось – они попали в музей.

– Проходите, пожалуйста, – сказала Минна, отодвигая легкую портьеру.

Все на мгновение приостановились. Елена Николаевна бросила быстрый взгляд на Сашу. Та была, как всегда, привлекательна, оживленна, эффектна в своем скромном коричневом платьице, перешитом на левую сторону. Елена Николаевна перевела взгляд на Веру. Высокая, с горделивой осанкой, с горящими от волнения и любопытства глазами, она была в этот момент красива. Ее пестрое платье, сшитое собственными руками, казалось нарядным.

Елена Николаевна обернулась, взглянула на Ваню и удивилась. Перед ней стоял рослый молодой человек – спокойный, даже чуть-чуть самоуверенный. Казалось, он с детских лет привык бывать за границей и беседовать с иностранцами.

Взгляд Елены Николаевны на одно мгновение остановился на муже. Про себя она отметила, что он очень парадный.

Только себя не успела оглядеть Елена Николаевна, не успела и подумать о себе.

Она первая вошла в комнату.

Навстречу с дивана поднялись двое мужчин. Один – Рамоло Марчеллини. Другой – еще молодой, с большим сытым лицом и близорукими выпуклыми глазами. Он встал и неожиданно оказался маленького роста.

Рамоло Марчеллини, пожимая гостям руки и приветливо улыбаясь, представил своего собеседника:

– Роберто Аоста. Сценарист. С ним мы не один фильм поставили.

Саша с любопытством глядела на хозяина и гостя. Они оба работали в той области, которая так привлекала ее. Те, кто был связан с кино и театром, казались Саше людьми особенными, сумевшими достигнуть величайшего счастья в жизни.

Рамоло Марчеллини взял бутылку, стоящую в окружении хрустальных рюмок на низком полированном столике. С улыбкой наполняя рюмки золотистым вином и подавая их гостям, старик, указывая глазами то на молодежь, то на вино, сказал:

– Это не страшно. Совсем не крепкое вино. – И добавил, улыбаясь и чокаясь своей рюмкой с рюмкой Елены Николаевны: – По русскому обычаю.

Мелодично зазвенел хрусталь, и все выпили. Минна предложила каждому оливки, лежащие на блюдце.

Вера шепотом спросила Ваню:

– Разве в Италии не принято чокаться?

Ваня в недоумении пожал плечами.

Марчеллини вежливо осведомился, удобно ли разместили гостей в номерах гостиницы и как им понравилась Венеция.

Затем он предложил руку Елене Николаевне и пригласил всех в столовую.

Посредине просторной комнаты стоял круглый стол, вокруг – мягкие стулья. Стены почти сплошь украшали тарелки, вероятно представляющие большую историческую и денежную ценность.

Больше здесь ничего не было.

– Синьора Сибирцев, – с улыбкой сказал хозяин, обращаясь к Елене Николаевне и указывая на место справа от себя.

Елена Николаевна села около режиссера. По этикету она теперь была здесь хозяйкой. Ей первой официант поднес блюдо с макаронами, а потом с цыплятами, изжаренными не по-нашему, с большим количеством пряностей и томата. И затем ей же первой поднесли мороженое и финики. Теперь она должна была разрешить присутствующим за столом после ужина встать и перейти в гостиную пить кофе с коньяком.

За ужином Рамоло Марчеллини был разговорчив и весел. Он уверял, что таких молодых гостей из-за границы у него никогда, еще не бывало.

– Что же показать вам, кроме Венеции? – спросил хозяин.

Вера шепнула Ване: «Эх, в Сицилию бы!» Он ответил одними губами: «Туда нас не пустят. Там американские военные базы».

Федор Алексеевич, не глядя на учеников, резко наклонил голову. По школьным правилам они знали, что это означало тишину, внимание, дисциплину во всем.

Ваня уже не мог молчать. Он решил высказать режиссеру свое заветное желание. Но Марчеллини, словно услышав мысли юноши, вдруг сказал:

– Вы, конечно, мечтаете побывать в тех местах, где сражался ваш отец? Скажите, в каком партизанском отряде он был?

Внимательность хозяина удивила гостей, а Ваня был так тронут, что подумал: «Среди них тоже есть люди с сердцем».

– Синьор Марчеллини, – ответил Ваня, – я знаю только то, что мой отец был здесь в концлагере, потом бежал и боролся с гитлеровцами в итальянском партизанском отряде. Отца своего я не помню. Мне действительно очень хотелось бы что-нибудь узнать о нем…

Марчеллини о чем-то оживленно заговорил с Роберта Аоста.

– Синьор Марчеллини предлагает вам, – сказала Минна, – поехать в Рим. Тем временем будут наведены некоторые справки по поводу концлагерей и партизанских отрядов. Тогда выяснится, куда нужно будет поехать еще.

– Спасибо! Большое спасибо! – горячо отозвался Ваня.

И Сибирцевы от души поблагодарили хозяина.

– Синьор Сибирцев передавал мне, – обратился Марчеллини к Саше, – что вы, синьорина Александра, имеете большие данные и собираетесь быть актрисой?

Саша вспыхнула, опустила глаза.

– Я действительно хотела бы стать актрисой, только я не знаю, есть ли у меня способности к этому…

Режиссеру понравился ответ Саши.

– Русские люди удивительно скромны, – сказал он.

После ужина все перешли в гостиную.

Веру заинтересовали картины, которыми были увешаны стены. Аоста пригласил Минну и любезно повел Веру вдоль стен комнаты, объясняя сюжеты картин, кто писал их и когда жили эти художники. К ним присоединились остальные. Только Рамоло Марчеллини, о чем-то думая, рассеянно следил взглядом за гостями и, когда те закончили осмотр картин, с готовностью предложил пройти в соседнюю комнату, где тоже висели картины. Но Федор Алексеевич поблагодарил хозяина за любезность, сказал, что пора покидать этот гостеприимный дом.

На катере, в сопровождении Минны, русских доставили в гостиницу. Идти в номера не хотелось, решили погулять по площади Святого Марка. Компания поравнялась с тем магазином, где Елена Николаевна покупала очки.

Несмотря на поздний час, магазин еще не закрыли и через освещенную оконную витрину видно было, как, склонившись над ящиком, разбирал стекла для очков «наемный мальчик».

Через день сибиряки покидали Венецию. Их путь лежал в Рим. Все стояли в узком коридоре вагона, провожая взглядом уплывающую надпись «Санта Лючия» и тающий во мраке город.

Всю дорогу поезд летел с сумасшедшей быстротой. Пассажиров бросало из стороны в сторону.

Утром девушек разбудил стук в дверь и приглушенный голос Вани:

– Девчата, скорей к окну! Пинии!

Поезд мчался мимо живописных холмов. Земля, там, где ее не покрывала выжженная солнцем трава, была необычайно черная. На холмах одиноко стояли деревья, почти такие же могучие, как кедры, с такими же высокими, прямыми стволами, только их темно-зеленые пушистые хвойные шапки были круглые, ровные, точно подстриженные.

– Пинии! – в голос воскликнули девушки, вспоминая эти деревья по книгам.

– А какие холмы! Какие пади! Какие пинии! – восторгалась Саша. – Нет, ты посмотри, посмотри, Вера, какая прелесть!

Наконец поезд замедлил ход и остановился.

– Рома, – по-итальянски сказала Минна. – Рим, – перевела она по-русски.

Не торопясь вышли из вагона. И первое, что почувствовали, – теплый, душноватый утренний воздух.

– Вчера в Риме было сорок, – заметила Минна.

– Сибиряков этим не удивите, – улыбнулась Елена Николаевна. – У нас летом тоже очень жарко.

Остановились в гостинице «Виктория». Отдыхать не хотелось, но у Елены Николаевны разболелась голова, а Минна ждала телефонного разговора с Венецией. Прогулку по Риму отложили до вечера.

Федор Алексеевич уступил настойчивым просьбам своих учеников и отпустил их погулять. Бродили возле длинного, не очень высокого здания гостиницы: здесь была густая тень и жара не чувствовалась. Толстый швейцар несколько раз с приветливой улыбкой что-то объяснял, но они не поняли. Ваня вытащил из кармана русско-итальянский разговорник, но и после этого беседа не получилась.

Около гостиницы стоял изящный черный автомобиль с открытым капотом. Шофер – мужчина средних лет, в синем берете – копался в моторе, то и дело прислушиваясь к разговору русских.

Вот он закончил работу, вытер руки, закрыл капот, с веселой улыбкой дождался, когда молодежь поравнялась с ним, и спросил на плохом русском языке:

– Русские? Я немного знал говорить русски.

– А вы кто? – спросил Ваня.

– Француз.

– Это ваш автомобиль?

– Нет, хозяин.

Француз вынул пачку сигарет и протянул Ване.

– Я не курю.

– Сувенир.

Ваня взял сигареты и поблагодарил. Он смущенно пошарил в кармане, там ничего не оказалось. Отдарить было нечем. Вера достала из сумочки рубль и протянула французу.

– Русские деньги, – сказала она.

– Русски деньги, – повторил шофер и, вдруг оглянувшись на двери гостиницы, поспешно и немного растерянно сунул рубль в нагрудный карман.

Из гостиницы вышли мужчина и женщина. Мужчина старый, обрюзгший, в белом костюме и светлом берете. Женщина, которую он бережно вел под руку, была молода и хороша собой. Ее черноволосую голову украшала высокая шляпка из кружев, белое платье открывало нежные плечи и спину почти до пояса. На стройных ногах дамы поблескивали золотые босоножки, и, несмотря на жару, на руках были надеты прозрачные перчатки почти до локтя.

Чета французов проследовала мимо русских, не удостоив их взглядом. Шофер приветливо кивнул головой, и машина медленно завернула за угол.

– В такую жару – и в перчатках! – покачала головой Вера.

– Красиво, наверно, поэтому, – без осуждения сказала Саша. – Сквозь перчатки проглядывает кожа, получается очень нежный цвет, он подходит к платью и к золотой обуви. Со сцены это было бы очень эффектно!

– Вот именно – со сцены! – согласилась Вера.

Вскоре внимание молодежи привлекли девочки, проходящие мимо. Видимо, ученицы. На взгляд им казалось лет по четырнадцать-пятнадцать. Девочки были одеты в одинаковые легкие розовые платья и розовые шляпки. Они шли, окружая монахиню в черном одеянии, в замысловатом черном же головном уборе с белой накрахмаленной отделкой. Группа поравнялась с русскими и прошла мимо. Но в памяти осталось: розовые платьица, чистые, как сама юность, приглушенное веселое щебетание, тихий смех, сияющие молодостью глаза, веселые улыбки – и грешное лицо монахини с хитрым, шныряющим взглядом и подтянутыми тонкими губами.

– Ну и ну! – развел руками Ваня. – Ворона среди цветов.

– Какое лицо! – покачала головой Саша и, выпрямившись, прошлась суетливой походкой монахини, откинув голову и поджав губы.

Ваня и Вера весело рассмеялись. И вдруг за спиной у них послышались звучные аплодисменты. Это швейцар, только что проводивший взглядом монашку, увидев, как изобразила ее русская девушка, аплодировал и смеялся до слез.

16

Вечером вышли на улицы Рима. Было очень светло, почти как днем. Горели надписи на зданиях, светились витрины магазинов, фонари и окна домов. Всюду звучали смех и песни.

– Итальянцы – веселый народ, – заметил Федор Алексеевич.

– И очень приветливый! – сказала Елена Николаевна.

Минна благодарно улыбнулась. Она предложила взять извозчика и поехать осматривать город.

Биржа извозчиков находилась на другой стороне улицы. Долго стояли, выжидая, когда пройдут машины. Но они шли и шли – вперед и назад. Казалось, весь Рим вместе с бегущей, гаснущей и вспыхивающей иллюминацией, с лавинами машин и веселыми толпами людей неудержимо мчался куда-то.

Минна подошла к полицейскому, попросила его помочь иностранцам перейти улицу. Полицейский остановил движение, и русские, а за ними следом и римляне торопливо пошли на другую сторону под нетерпеливыми взглядами водителей.

«Полицейский», «биржа», «извозчики»! Все эти названия из истории, из воспоминаний стариков, живших в иную эпоху, казались странными. Сибиряки с живым интересом разглядывали полицейского, который головным убором и широким поясом напоминал русского пожарника. А потом с таким же любопытством глядели на откормленных лошадей с султанами на головах.

В высоком старинном экипаже с большими колесами на рессорах они проехали могучий парк, в темной глубине которого сквозь деревья просвечивал старый замок.

– Это вилла Боргезе, – сказала Минна.

Извозчик неторопливо провез иностранцев вдоль высоких гранитных берегов Тибра. Вскоре в темноте показался Колизей, подсвеченный снизу прожекторами.

Остановили извозчика и подошли к Колизею. В темноте римской ночи отчетливо был виден круглый контур огромного сооружения с пустыми зияющими окнами, с колоннами, кое-где еще сохранившимися, но в большинстве своем разрушенными временем.

Стараясь неслышно ступать, молча вошли в Колизей. Тишина, полумрак и прохлада царила здесь. Пахнуло вековым, могильным холодом. Внизу лежала отлично сохранившаяся арена, отгороженная от зрительного зала высокой каменной стеной. Мрачно и грозно возвышались, хоть и осыпавшиеся, ложи.

Долго бродили между изъеденных веками каменных сидений, вполголоса делились впечатлениями.

– Саша, прочти Лермонтова «Умирающий гладиатор». Ты же помнишь это стихотворение, – попросила Елена Николаевна.

Саша встала около каменной стены, отгораживающей арену от зрительного зала, помолчала немного и начала читать:

Ликует буйный Рим… торжественно гремит

Рукоплесканьями широкая арена…

А он – пронзенный в грудь, – безмолвно он лежит,

Во прахе и крови скользят его колена…

Казалось, годы уходят назад. Гул голосов заполняет Колизей. В ложе возлежит император, окруженный римской знатью. А на ступенях – римляне, жаждущие крови и зрелищ.

И молит жалости напрасно мутный взор… —

продолжает Саша, неожиданно снижая голос почти до шепота.

К Саше подходит неизвестный старик – высокий, худой. Саша еще издали замечает его и, смущенно опустив голову, замолкает.

– Простите, ради бога! – на чистом русском языке говорит незнакомец. – Услышав русскую речь, я не мог пройти мимо. Насколько я помню, это стихи Михаила Лермонтова… в таком прелестном исполнении.

– А вы – русский? – изумилась Саша. Ей почему-то казалось невероятным встретить в Италии русского.

– Был русским. А теперь сам не пойму кто, – грустно и вместе с тем явно рисуясь ответил незнакомец. – Декламировали вы изящно, я уж разбираюсь! – Он повернулся к Сашиным спутникам, выпрямился, щелкнул каблуками. – Князь Гагарин!

– Сибирцева, – изумленно и даже растерянно отозвалась Елена Николаевна.

– Тоже Сибирцев, – сказал Федор Алексеевич. – Из тех Гагариных?

– Из тех самых, – с заметной гордостью ответил князь.

– А это наши односельчане, – продолжал Федор Алексеевич, указывая на Ваню и Веру.

– Односельчане? Простите, любопытствую – откуда же вы?

– Сибиряки.

– В наше время из сел не помышляли ездить за границу, – торопливо глотая слова и нарочито картавя, говорил он. – Ничего не скажешь, растет Россия. Мы хоть и эмигранты, но все равно гордимся успехами своей родины. Вот Юрий Гагарин, например! Да уж не из нашего ли он рода?

– Он сын рабочего… – невольно усмехнулся Сибирцев.

– Ну, теперь в России все рабочие, – с такой же усмешкой отозвался Гагарин. – А по крови, возможно, из князей. Здесь упорно говорят об этом…

– Здесь иначе говорить и не могут… Наш Юрий Гагарин из простого народа! – В голосе Федора Алексеевича прозвучал металл.

Для Вани это было словно сигналом.

– Какое же право вы имеете, князь Гагарин, называть Россию родиной? Вы изменили ей! – тихо сказал он, бледнея.

Гагарин выпрямился, с изумлением поглядел на Ваню.

– Вы, молодой человек, мало еще на свете прожили и мало думали для того, чтобы рассуждать о больших жизненных поворотах, о социальных проблемах. Вы еще с чужого голоса поете.

– Извините, мы спешим, – холодно перебил его Федор Алексеевич. Он поклонился Гагарину и торопливо пошел к выходу. Все поспешили за ним.

На обратном пути молчали. Но когда в вестибюле гостиницы переводчица пожелала покойной ночи и удалилась, Федор Алексеевич повел всех в свой номер и строго отчитал Ваню.

– Друг мой, ты здесь не пропагандируй! – сказал он. – Князя Гагарина не перевоспитаешь и на родину его не вернешь. Да и нужен ли он нам, такой соотечественник…

– Интересно, бывают ли в этой изумительной стране дожди? – сказала Вера, распахивая утром окно. – Погляди, Саша, какое голубое небо!

Саша вскочила с постели и в одной рубашке, босая, с растрепанными волосами подбежала к подруге.

– Нет, это удивительно, – сказала она. – Небо такое же, как у нас. И люди такие же. Смотри, вон идут девушка и парень, держатся за руки… Видишь, как они смеются? А вон тетка тащит в сумке продукты. Все одинаковое. А живем по-разному…

– А вон, посмотри, Сашенька, – перебила подругу Вера, – вот тут что-то не одинаковое. Смотри – мальчик. Ему не больше двенадцати. Это, конечно, «наемный мальчик». Что же он тащит на подносе?

– Завтрак! – воскликнула Саша. – Вон из той траттории, что на углу, возле дома. – И она показала пальцем на столики и стулья, расположенные прямо на тротуаре.

А мальчик проворно, мелкими плавными шажками пробежал мимо гостиницы, ловко удерживая поднос на пальцах правой руки.

Они могли так без конца висеть на подоконнике и разглядывать жизнь итальянцев, но внизу их ждали к завтраку.

Минну в этот день вызвали по каким-то срочным делам, и это было кстати. Хотелось посмотреть город одним.

Остановили таксиста. Он знал английский язык и, почувствовав, что Елена Николаевна владеет этим языком плохо, спросил, из какой страны его пассажиры. Узнав, что они русские, резко затормозил и, горячо жестикулируя, заговорил быстро-быстро, пересыпая английскую речь итальянскими словами.

– Он состоит в Коммунистической партии, – с трудом поняла Елена Николаевна.

Итальянец полез в карман и с гордостью показал свой партийный билет.

Ваня попросил Елену Николаевну узнать у шофера, не знает ли он кого-либо из бывших партизан.

Итальянец отрицательно покачал головой, но через минуту вспомнил, что такой знакомый у него есть.

– Слесарь, – сказал он. – Живет в городке безработных.

Елена Николаевна осторожно осведомилась, может ли он отвезти их в городок безработных. Шофер согласился, но не сразу и не без колебаний.

Он вел машину, не переставая разговаривать с Еленой Николаевной и поставив зеркало так, чтобы видеть пассажиров на заднем сиденье.

– Товарищ водитель предлагает вам разговаривать по-французски или по-немецки, – с улыбкой обернулась Елена Николаевна. – Он удивлен, что вы не знаете ни одного языка, кроме родного.

– А мы итальянский изучаем! – воскликнула Вера. – Вот, пожалуйста, считаем до пяти.

И все хором стали считать:

– Уна.

– Ду́э.

– Тре.

– Куа́тра.

– Чи́нкуэ.

Итальянец смеялся. Автомобиль, маленький и вместительный, бежал по улицам Рима мимо старинных домов, памятников и фонтанов.

– Ди Треви! – сказал водитель. – Остановить машину?

Конечно. Разве можно было проехать мимо, не бросив в фонтан монету?

Фонтан примыкал к старинному дому с четырехугольными колоннами и полукруглой аркой посредине. В пенистом потоке воды дикие кони, сдерживаемые нагими людьми, мчали колесницу, похожую на огромную раскрытую раковину. Колесницей управлял человек. Фонтан был прекрасен. По обычаю приезжих, каждый бросил в воду монету, чтобы когда-нибудь снова вернуться в Рим. Об этом обычае рассказала Минна в незабываемую ночную поездку по Риму на извозчике.

Ехали долго. Давно уже остались позади красивые дома, фонтаны и храмы. Не то площади, не то пустыри отгораживали шумный, веселый Рим от грустного и тихого городка безработных. Вот показались жилища, которые трудно было назвать домами. Они стояли, близко прижавшись друг к другу, жалкие, низкие, похожие на собачьи конуры, сооруженные из кусков фанеры, картона, ржавых железных листов и даже из обломка крыла самолета. Возле этих жилищ людей не было видно. Даже итальянское небо, ласковое и голубое, казалось здесь хмурым. Даже солнце, казалось, обделяло этих людей своим светом.

Шофер повел машину медленнее, но свернуть на улицу городка безработных в этом месте не смог, потому что на углу маячила внушительная фигура полицейского. Попытка шофера показать русским не веселый, поющий Рим с дворцами, фонтанами и магазинами, заваленными товарами, которые некому покупать, а Рим с печальными конурами безработных могла бы кончиться неприятностью и для итальянца и для гостей.

– Им предлагают поселиться в новых кварталах, – сказал шофер, сворачивая в переулок, чтобы все же как-нибудь проскочить в городок безработных, – но они не хотят. Их насильно переселяют в новые дома: подъезжают машины и увозят…

– Почему же они не хотят?

– Потому что в Италии квартиры очень дороги. Нечем за них платить.

Шофер высунул голову в окно, огляделся, поддал газу и въехал в городок безработных.

Вблизи это зрелище было еще страшнее. На полуразвалившемся заборе, около которого остановилась машина, было что-то написано черной краской и стрелка показывала влево.

– Что здесь написано? – спросил Федор Алексеевич.

– Написано, что ячейка Коммунистической партии находится там, – ответил шофер, показывая на угловую лачугу, и вдруг, стащив с головы берет, приветливо кому-то замахал.

Низко склонясь, чтобы пролезть в дверь, из лачуги вышел итальянец средних лет, широкоплечий и высокий, с огромными, сильными ручищами, которым, казалось, было невозможно и дня оставаться без дела. Но невозможное здесь становилось возможным. Это был тот самый слесарь, о котором говорил шофер.

Показались еще несколько мужчин и женщин. Вначале они лишь осторожно прислушивались к разговору. Но шофер представил иностранцев, и жители городка оживились.

Все же общего разговора не получилось. С трудом выяснили, что русского воина не было в том партизанском отряде, в котором сражался итальянец. С итальянского шофер пытался переводить на английский, а Елена Николаевна с английского – на русский. Оба переводчика оказались неквалифицированными, и беседа закончилась тем, что все рассмеялись и замолчали.

Худенький подросток со смышленым и, может быть, слишком серьезным для своего возраста лицом залез на крышу ближней лачуги. Он то поглядывал с любопытством на русских, то всматривался в даль, затеняя ладонью глаза от солнца. И вот в тот момент, когда оба переводчика убедились, что у них ничего не выходит, с крыши послышался свист.

Безработный слесарь прикоснулся своей большой рукой к руке Федора Алексеевича, давая понять, что нужно немедленно уходить. Шофер кивнул головой.

Когда автомобиль заворачивал за угол, шофер притормозил и высунулся в окно. На улице было тихо и пусто. Только с крыши торопливо спускался подросток, стоявший на страже.

– Полиция! – сказал итальянец, когда городок безработных остался позади. – Наверно, нас заприметили.

И вот они снова едут оживленными улицами Рима, со старинными зданиями, пышными садами, просторными площадями, изящными фонтанами.

Остановились возле площади Святого Петра. Долго и молча наслаждались великолепным ансамблем, овалом вытянутой площадью с легко вздымающейся ввысь четырехугольной колонной на середине ее. С двух сторон площадь украшали фонтаны. Площадь заканчивалась подавляюще величественным зданием собора святого Петра, круглым куполом уходящего в небо. Слева, во входной нише собора, – вход в Ватикан. Его охраняла необыкновенная стража в средневековых костюмах. Солдаты стояли в латах, в железных головных уборах, украшенных пышными белыми и красными перьями, в коротких полосатых шароварах и таких же полосатых чулках. Руки в белых перчатках-крагах держали секиры.

Конечно, очень хотелось посмотреть папский дворец на Ватиканском холме, побродить по улицам этого особого государства – со своей гвардией, тюрьмой, деньгами, телеграфом, почтой, радиостанцией и агентством печати. Но Ватикан для сибиряков был недоступен.

– Минна говорила, – вспомнила Вера, – что каждое воскресенье, в определенный час, в окне, справа от собора, – она показала на высокое здание за колоннадой, – появляется папа в белой одежде и беседует с народом.

– «Беседует»! – иронически заметил Ваня. – Интересно, как это он беседует с высоты десятого этажа?

– Пусть бы на площадь спустился, – горячо поддержала Саша и предложила прийти сюда в воскресенье.

– Если не уедем из Рима, – отозвалась Елена Николаевна.

И от этих слов всем стало приятно. Впереди было так много интересного!

По широким многочисленным ступеням поднялись в собор святого Петра. Из всех скульптурных работ Саша сразу отличила одну – это была «Пьета» Микеланджело. Забыв обо всем на свете, Саша стояла перед голубоватым изображением божьей матери с мертвым Христом на коленях.

Подошел Ваня. Рядом остановилась молодая, нарядная женщина. Она прижалась накрашенными губами к потертому краю постамента, и в глазах ее блеснули слезы.

– Посмотри, – шепотом сказала Саша, когда женщина отошла, – на камне следы от бесчисленных поцелуев.

– Сашенька, Ваня! – послышался шепот Веры. – Хотите избавиться от грехов?

Она показала им на будки в стене, напоминающие телефонные. Их было несколько – и справа и слева от главного входа в собор. На каждой были сделаны надписи на разных языках мира. И на разных языках шла в этих будках исповедь. Через стекла были видны коленопреклоненные фигуры. Верующие исповедовались в металлические трубки, а где-то там, за стеной, священнослужители слушали их и отпускали грехи.

– Усовершенствовано, – усмехнулся Федор Алексеевич, – ничего не скажешь. Сверхсовременный способ исповеди. В наших церквах это происходит иначе: верующий говорит с попом о своих грехах с глазу на глаз. Помню, когда шел мне десятый год, бабка заставила меня говеть и исповедоваться.

– Что значит говеть? – шепотом спросила Вера.

– Поститься, не есть скоромного, ходить в церковь, молиться… Так вот пришли мы с бабкой в церковь, остался я с попом один на один в маленькой полутемной комнатушке рядом с алтарем. Страшно стало. Признался я попу в своих грехах: маму, мол, не всегда слушаю, иногда вру, с ребятами дерусь – других грехов припомнить не мог. Поп велел мне стать на колени и накрыл меня епитрахилью.

– Что значит епитрахилью? – снова шепотом спросила Вера.

– Ну, вроде передника… Тут я подумал: «Сейчас старый, грузный поп вскочит на меня верхом и я должен буду, подобно Хоме Бруту, вскачь пуститься по церкви» – да как заору во весь голос! Перепугал и попа, и бабку, выскочил из комнатушки, промчался по церкви к выходу и опомнился только на улице…

Воспоминания Федора Алексеевича всех рассмешили. Но Елена Николаевна приложила палец к губам.

Поспешно вышли из собора, спустились по лестнице на площадь и тут уж дали волю своему веселью.

17

Рамоло Марчеллини и Роберто Аоста обедали в траттории тетушки Терезы, расположенной на берегу Неаполитанского залива. Марчеллини выжимал лимон на устриц и со свистом высасывал их из раковин. То же с явным удовольствием проделывал Аоста. Неподалеку четверо стройных итальянцев в черных костюмах и белоснежных рубашках тихо и проникновенно играли на гитаре. Один из них вполголоса пел. Квартет двигался по траттории, задерживаясь у некоторых столов, где обедавшие туристы заказывали музыку и песни. Поедая устриц и не слушая пения, Марчеллини и сценарист оживленно разговаривали.

– Подумайте, – говорил Марчеллини, – какой интересный фильм может получиться, если взять за основу все те события, которые действительно произошли! Война, разгром итальянской армии, переход итальянского солдата на сторону русских, его жизнь в России. И могила в парке, в центре современного сибирского поселка. И вот вам встречный сюжет: русский солдат в плену у фашистов. Лагерь смерти в Италии. Организованное бегство и партизанский отряд, скажем, в провинции Модена. Нет, вы только вникните, Роберто!

К столу подошел один из певцов, протянул тарелку. Аоста и Марчеллини бросили по нескольку монет.

– Ну как, Роберто, загорелись?

– Загораюсь, Рамоло. Нет, уже пожар! – вскричал Роберто Аоста, темпераментно вскинув руки.

– Тогда не будем терять золотого времени. Я займусь переговорами с посольством Советского Союза и прочими делами, а вы начинайте сбор материала… Я наводил справки в архивах о русском партизане Иване Лебедеве. Документов о его пребывании в Италии не сохранилось. Указали мне бывшего партизана из отряда провинции Модена – художник Торквиний Маклий, он живет на Капри. В этом партизанском отряде было много русских, бежавших из лагеря.

– О, я отлично знаю Торквиния! – воскликнул Аоста. – Он действительно помнит множество интересных фактов о войне. Торквиний – клад для нас.

Небольшой малолюдный пароходик привез сибирских гостей из Неаполя на Капри. Он проворно пересек Неаполитанский залив, оставив позади разбросанный по берегу и горам город со старинными замками, новыми многоэтажными домами, с оживленным портом, где дымили, гудели, приставали и отплывали корабли из разных стран. И когда город подернулся голубоватой дымкой, слился с небом и только очертания Везувия были еще различимы, сбоку, на высоком гористом берегу, мелькнули дома Сорренто и пароход взял курс к пристани острова Капри.

Гостей встретили служители отеля, взяли вещи, а приезжие пошли к фуникулеру, сели в маленький вагон, и фуникулер быстро и бесшумно пополз в гору. В окнах справа и слева мелькали сухие и почти безлиственные кусты виноградника, обремененные тяжелыми темно-синими с беловатым налетом гроздьями винограда.

– Около нашей гостиницы, – сказала Минна, – виноградники императора Августа, и даже каменное основание забора сохранилось с тех давних времен…

Фуникулер замедлил ход и плавно остановился. Вышли на улицу, с любопытством огляделись. Низкие дома. Узкие переулки. Безлюдно. Тихо.

Стоял знойный полдень. Приезжие находились на пляже, а местные жители занимались обслуживанием приезжих. Жизнь Капри во всем была подчинена курортному быту. Навстречу попалась только одна женщина верхом на осле, его вел в поводу хорошенький, лет четырнадцати мальчик в штанишках и курточке, отделанных золотым кантом. Женщина была в трусиках, в длинной блузе без рукавов, в золотых босоножках на ногах. Видимо, от предков-негров она унаследовала завитые колечками густые волосы и немного выпяченные, полные губы. Трудно было определить возраст ее, трудно было понять, хороша она или нет. Но она была необыкновенна. Женщина проследовала мимо сибиряков, не оторвав своего задумчивого взгляда от какой-то точки в высоте ясного неба.

– Вероятно, мулатка, – сказала Минна, перевидавшая в Венеции представителей всех национальностей.

– Интересно, кто она? Откуда? Что здесь делает? – загорелась Саша.

– Это приезжая. Богачка. Живет в роскошном отеле, наслаждается жизнью: ездит на осле, купается, смотрит в небо… Словом, живет весьма «содержательной» жизнью, – уверенно сказал Ваня.

Минна с опаской поглядела на него. После схватки в Колизее с князем Гагариным она решила, что Ваня не терпит богачей и вообще всю знать и старается не давать им спуска. Она облегченно вздохнула, когда незнакомка на осле скрылась за домом.

Подошли к отелю. Над дверью была вывеска «Белый кот» и нарисована усатая, очень приятная мордочка белого кота.

Поднялись наверх в номера, отделанные в тон голубому каприйскому небу. Вещи были уже там. Отодвинули шторы, открыли легкие ставни. По привычке Саша и Вера повисли на окне.

Внизу лежала узкая улица. Напротив, огороженный рассыпающейся каменной оградой, тянулся виноградник.

– О, это, должно быть, и есть виноградник императора Августа, – высказала предположение Вера.

Она говорила громко, и вдруг откуда-то снизу послышались звучные детские голоса:.

– Августа! Августа!

Девушки увидели трех черноглазых мальчишек в коротеньких штанишках, с аккуратно заглаженными складками спереди, в чистых белых рубашках. Задрав кверху свои мордашки, они глядели на девушек и что-то лопотали по-своему.

Саша спрыгнула с подоконника, бросилась к чемодану, достала трех ярких матрешек и снова свесилась в окне. Раскрыла матрешку, вынула из нее другую, поменьше, и показала ребятишкам. Затем она то же проделала со второй матрешкой, достала из нее третью – и так до тех пор, пока не добралась до самой маленькой.

Ребятишки, открыв рты, с восторгом глядели на необыкновенные игрушки.

– Ловите! – крикнула она, и три русские матрешки, румяные и круглолицые, полетели на землю.

Мальчишки подобрали игрушки и мгновенно исчезли, словно их ветром сдуло.

– Даже «грацие» не сказали, – засмеялась Вера.

Еще несколько минут подруги висели на подоконниках, разглядывали виноградник и небольшие белые дома вдалеке.

– Ну, что же мы зря теряем время? – сказала Вера. – Ведь мы на Капри. Ты понимаешь, Саша, на Капри! Сюда приезжал Ленин! Здесь жил Горький! Надо все посмотреть…

– И к морю! – воскликнула Саша. – Мы еще никогда в жизни не купались в Тирренском море.

Послышался легкий стук, и появилась Минна, сияющая и торжественная. Она забавно подняла палец вверх и сказала:

– Необыкновенная новость! Слушайте. Очень приятное известие. Сейчас мне звонил из Неаполя Рамоло Марчеллини. Вечером он приедет сюда вместе с Роберто Аоста. Он сказал, что на Капри живет человек, который был в партизанском отряде вместе с русскими.

– И он знал Ваниного отца? – спросила Саша.

– Об этом мне не говорили, но вполне возможно…

В саду, около отеля, девушек ждали земляки. А на ступенях отеля сидели трое мальчишек. Как только на крыльце появились Саша и Вера, они вскочили, дружно закричали: «Грацие! Грацие, синьорины!» – и бросились целовать девушек.

Вера, смеясь, расцепила на своей шее сильные детские ручонки. А Саша схватила барахтающегося мальчишку, притащила его в сад и передала Ване. Тот сейчас же, не опуская на землю, устроил с ним несколько номеров воздушной гимнастики. Остальные мальчишки, с открытыми ртами, с блестящими глазами, смотрели и завидовали.

…Путь к пляжу был уже знаком. Шли теми же узкими переулками с небольшими магазинами. Товары здесь были выставлены прямо на улице. Жарко палило солнце. Выгорали шерстяные дамские шарфы и кофты, всех цветов, косынки, купальные костюмы.

– Вот этот отель самый дорогой на Капри, – показала Минна на трехэтажное здание с открытым рестораном, мимо которого вела гостей.

– Смотрите, она здесь! – воскликнула Вера.

Все увидели ту женщину, которую утром встретили верхом на осле. Она сидела одна за столом, положив ногу на ногу, откинувшись на спинку кресла. Перед ней стоял бокал с вином, уже до половины выпитым, открытая бутылка, пепельница. В руке, лениво лежащей на колене, дымилась сигарета. Женщина, приподняв кверху лицо, задумчиво смотрела вдаль.

– Узнать бы, кто она? – сгорала от любопытства Вера, но заговорить с этой женщиной не было повода.

На фуникулере спустились вниз. Наняли лодку и поплыли вдоль каменистых берегов по синей, блестящей на солнце и прозрачной воде. Сзади и навстречу тоже плыли лодки. А вдалеке по морю, бечевой зацепившись за моторную лодку, на морских лыжах мчалась сумасшедшая спортсменка, окутанная облаком мелких брызг.

Вскоре лодка остановилась у причала. Вышли на помост. По лестнице поднялись на просторную веранду. Минна оплатила в кассе кабины и шезлонги. Разделись и спустились к морю. Купание на пляже «Тиберия» было дорогим по сравнению с другими пляжами, и поэтому его посещали преимущественно обеспеченные иностранцы.

Рядом с Сашиным шезлонгом полулежала толстая пожилая женщина, в прошлом, вероятно, красавица, в лиловом купальнике, в шапочке и резиновых туфлях такого же цвета. Она с интересом начала рассматривать Сашу, ее стройные босые ноги, скромный черный купальник, выцветший еще на сибирском солнце.

Саша постаралась поскорее покинуть свой шезлонг и броситься в море. Она поплавала немного, потом залезла на большой выступающий из воды камень, на котором загорала Вера, и тихонько запела:

Широка страна моя родная,

Много в ней лесов, полей и рек.

Я другой такой страны не знаю,

Где так вольно дышит человек!

– А в самом деле, Вера, другой такой страны, вероятно, нет, – сказала она, поворачиваясь на бок, лицом к подруге. – И уж такая она желанная издали!

На камне появились мокрые Ванины руки, сильным рывком он выпрыгнул из воды, сел около девушек. Тонкие струйки стекали с его порозовевшего тела и сразу же высыхали на горячем камне.

Я другой такой страны не знаю,

Где так вольно дышит человек, —

во весь голос запела Саша, но, заметив, что привлекает внимание людей на пляже, замолчала и снова прилегла на камне.

После обеда попытались разыскать отель, где жил Владимир Ильич Ленин в 1908 и в 1910 годах, но никто из каприян, к которым обращалась Минна, толком этого не мог объяснить.

Один прохожий сказал:

– Я могу показать, где жил Максим Горький. Но это далеко, нужно взять такси.

Сибиряки с любопытством разглядывали высокого, худого, уже немолодого человека с седыми висками. У него были блестящие серые глаза, большой нос с крупными, выразительными ноздрями, напоминающий клюв орла. Одет он был небрежно, а это встречалось в Италии редко. На нем были поношенные, помятые брюки и клетчатая, несвежая ковбойка.

– Вы постоянно живете на Капри? – спросил Федор Алексеевич.

Итальянец охотно вступил в разговор. Прежде всего он назвал свое имя – Торквиний Маклий. Имя это ни о чем не сказало ни сибирякам, ни переводчице.

Торквиний Маклий сообщил, что на Капри он живет уже пятнадцать лет. Его двоюродный брат – владелец отеля. А сам он одинок и беден. Но он рад этому. Бедность и одиночество дали ему свободу. Он – художник. Он не гонится за модой, а пишет то, что подсказывает сердце, но его картины никто не покупает. Брат приютил его в маленькой надворной постройке типа сарая. Да ему ничего другого и не надо. Он доволен своей жизнью. Он любит Капри.

Художник говорил громко, быстро, горячо жестикулировал. Он не умел стоять спокойно: переступая с ноги на ногу, поворачивался, заглядывая в лица своих спутников. Руки его заметно дрожали, когда он подносил зажженную спичку к сигарете.

Взяли такси-кабриолет.

Поднимались в гору мимо фруктовых садов, высоких пальм и кактусовых площадок. Сибиряки в первый раз видели такие огромные кактусы – колючие и усатые, шароподобные и узколистые, кирпичного цвета, коричневые, зеленые.

Море здесь было как на ладони. На горизонте чуть улавливались очертания Везувия. Справа на горах виднелись дома Сорренто…

– Остановите, – сказал итальянец шоферу. – Вот в этом доме жил Максим Горький.

Одноэтажный дом. Одной стороной – на улице, три другие – во дворе. За железным забором сад. Из окон, что выходят во двор, Алексей Максимович видел море, горизонт, и за туманной далью сердце его чувствовало Родину. Теперь в этом доме живет врач, и он не очень радуется, когда русские его беспокоят.

– Ну, тогда мы не будем тревожить его покой, – сказал Федор Алексеевич. – Тем более, уже вечереет…

Заметили, что дважды шевельнулась занавеска.

– Елена Николаевна, а вы можете представить себе Алексея Максимовича на фоне этого дома? – спросила Саша и, не ожидая ответа, продолжала: – А я отчетливо представляю. Вот он стоит передо мной, с длинными волосами, чуть ли не до плеч, высокий и худой, больной – ведь у него туберкулез…

Художник поинтересовался, о чем говорит русская девушка, и Минна перевела ее слова.

– Нет, у Максима Горького волосы были не очень длинные, – возразил итальянец. – Я хорошо помню его. Я его даже рисовал.

– Вы видели Горького? Разговаривали с ним?

Художник рассказал, как еще мальчиком он каждое лето приезжал на Капри к дяде – владельцу того самого отеля, который теперь принадлежал его сыну, и часто встречал Горького у моря и на улицах Капри. Уже тогда Торквиний увлекался живописью, и внешность Горького, резко отличавшаяся от всех, кого он видел, очень понравилась юному художнику.

Он вспомнил, как однажды поднялся на скалу, где сохранились развалины замка императора Тиберия, и долго стоял на площадке на самом краю обрыва. Здесь, по преданию, бросали в морскую пучину людей, неугодных императору. Далеко внизу пенились волны. Во время прибоя они яростно бросались на скалу, словно пытались разрушить это страшное место. Торквиний рассказал, как он присел тогда на камень, расставил самодельный мольберт и стал рисовать. Вдруг он почувствовал, что за его спиной кто-то стоит. Он оглянулся и увидел Максима Горького. «Очень хорошо», – сказал русский писатель на плохом итальянском языке.

– Я до сих пор помню задумчивое и печальное выражение его глаз, грустно опущенные усы и глубокие складки между бровями. Когда он ушел, я тут же, по горячему следу, принялся рисовать его. И знаете, очень удачно схватил лицо и фигуру. Этот рисунок, уже будучи взрослым, я подарил одному русскому, – закончил художник.

Чтобы лучше осмотреть Капри, обратно ехали другим путем. Около лестницы, что вела к отелю «Белый кот», стали прощаться с итальянцем.

– Подождите. Мы хотим оставить о себе память, – с улыбкой сказала Елена Николаевна и подозвала к себе Ваню.

Ваня мгновенно исчез и через несколько минут снова стоял перед итальянцем, протягивая ему упакованный в целлофан нарядный карандаш «Великан» почти полуметровой длины. Художник был растроган. Он поцеловал руку Елене Николаевне, обнял Ваню и Федора Алексеевича, пожал руки девушкам и пообещал на память о себе подарить картину, изображающую Капри.

18

Вечером на Капри приехали Марчеллини и сценарист Аоста. Они пригласили сибиряков ужинать в тратторию.

Прямой и толстый ствол пальмы прорезал потолок траттории, сплетенный из соломы и украшенный фонариками. Разместились за столиками в низкой, скудно освещенной комнате.

Между собой и Ваней Роберто Аоста оставил пустой стул, и русские поняли, что он предназначен участнику партизанского отряда, который должен был приехать. Как же изумились сибиряки, когда в дверях появился их знакомый, Торквиний Маклий.

Аоста вскочил, приветственно замахал рукой, указывая на стул возле себя. Улыбаясь и кивая головой, художник подошел к столу своей осторожной, нерешительной походкой.

– Знакомьтесь, Торквиний, с нашими гостями из Советского Союза, – сказал Роберто Аоста и, к удивлению своему, услышал в ответ, что они уже знакомы.

– Ах, Торквиний, Торквиний! Знали бы вы, что ради вас все мы пересекли Неаполитанский залив, – громко и весело заговорил Аоста.

– Из-за меня?

– Да, из-за вас, – подтвердил Марчеллини и рассказал художнику об отце Вани.

– Иван Лебедев… Лебедев Иван, – задумчиво повторил художник, пытаясь припомнить имена русских, с которыми свела его судьба в те трудные годы.

Нет, такого имени он не помнил. В их отряде Лебедева не было.

– Но я свяжусь с бывшими партизанами из других отрядов, – быстро добавил он, прикасаясь к плечу Вани. – Я завтра же это сделаю. Завтра же. Вы не огорчайтесь. Мы обязательно что-нибудь узнаем.

Художник рассказал о знаменитом партизанском отряде братьев Черви. Их было семеро: Эттон, Овидио, Агостино, Фердинандо, Альдо, Антеноре, Деминто. Отряд был грозой фашистов. В нем сражались русские, англичане, французы.

Фашисты выследили братьев Черви в их собственном доме. Партизаны сражались до последней минуты, до тех пор, пока фашисты не подожгли дом, и только после этого удалось им схватить братьев.

– А в этом отряде не мог быть мой отец? – взволнованно спросил Ваня.

– Нет, его там не было, – ответил Рамоло Марчеллини. – Я интересовался списком фамилий русских партизан в отряде братьев Черви.

Торквиний Маклий снова вспоминал свой отряд:

– Был у нас один русский – Степан Березкин. Молодой. Ростом низенький. Глаза синие-синие. Как попал к нам, не помню. Итальянский язык знал совсем плохо. Заговорит – мы смеемся. Веселый, общительный такой. Песни хорошо пел. Мы все любили русские песни. Вечером соберемся в избушке и слушаем, как поет под гитару наш Степан Березкин.

Как-то среди ночи поднял нас выстрел часового. Сигнал – значит, тревога. Были у нас тайные тропы, по которым мы могли уйти незамеченными. Прикрывать уходящий отряд добровольно остались пятеро. И среди них Степан Березкин. Через несколько дней мы нашли их трупы. Похоронили на открытом холме, в братской могиле: четверо итальянцев и среди них один русский, сложивший голову за общее дело…

За столом стало тихо.

– Ну, оставим эти грустные воспоминания, – сказал Марчеллини, – тем более что наша достопочтенная хозяйка несет ужин.

Действительно, в дверях появилась хозяйка траттории с огромным подносом в руках.

Заговорили о музыке, прислушались к гитаристу, постоянному музыканту траттории.

– Вам нравится эта тихая музыка? – спросил Елену Николаевну режиссер.

– Очень, – ответила та, – именно потому нравится, что она тихая. У нас тоже любят гитару.

Вера сказала, что Саша хорошо аккомпанирует себе на гитаре, когда поет. Марчеллини, да и Минна, переводившая их разговор, ухватились за эту фразу. Марчеллини вскочил, подошел к музыканту и попросил у него гитару для Саши.

Сердце у девушки замерло. Но отказаться петь было невозможно. Она встала, немного отошла от стола. Несколько мгновений стояла потупившись, потом вскинула голову, улыбнулась, в глазах ее зажглись неспокойные огни, вспыхнули щеки ярким румянцем. Она в одно мгновение удивительно похорошела. И вот уже слышен ее чистый низкий голос:

Не слышны в саду даже шорохи,

Все здесь замерло до утра.

Если б знали вы, как мне дороги

Подмосковные вечера…

Аоста и Марчеллини переглянулись. Саша старалась петь тихо. Но она привыкла петь во весь голос на берегу реки, на таежных полянах и вскоре перестала сдерживать свой голос. Она была уже не в траттории на острове Капри. Ей казалось, что темным вечером идут они с Ваней по дорожке парка, залитой лунным светом. Это ему спела она с особым чувством:

Трудно высказать и не высказать

Все, что на сердце у меня.

В траттории смолкли разговоры. За столиками перестали ужинать, а музыкант-итальянец, не сводя восторженных глаз с русской девушки, приблизился к столу.

– Она певица, – шепнул Роберто Аоста режиссеру.

– Отличный голос, и почти поставленный! – так же шепотом ответил Марчеллини.

Саша кончила петь, все присутствующие зааплодировали.

– Синьорина Саша, карашо, – сказал Рамоло Марчеллини по-русски и, склонившись к Минне, о чем-то быстро стал говорить.

– Синьор Марчеллини слышал, – перевела Минна, – что Сибирь славится красивыми старинными песнями. Не споет ли синьорина одну из них?

Саша перебирала в памяти старинные сибирские песни. Выручила Елена Николаевна, предложившая спеть хором.

– Синьорина Минна, переведите, пожалуйста, – сказал Федор Алексеевич. – Мы споем народную песню «Глухой неведомой тайгою». Это о каторжнике, бежавшем из царской ссылки.

Саша подняла голову и снова преобразилась, расцвела. Она взяла несколько сочных, густых аккордов, запела :

Глухой неведомой тайгою,

Сибирской дальней стороной,

Бежал бродяга с Сахалина

Звериной, узкою тропой.

Бежал бродяга с Сахалина

Звериной, узкою тропой, —

повторил хор не очень слаженно. Хористы переглянулись и снисходительно улыбнулись друг другу. А Саша продолжала:

Шумит, бушует непогода,

Далек, далек бродяги путь.

Укрой, тайга, его, глухая, —

Бродяга хочет отдохнуть.

Аоста вдруг вскочил, протянул вперед руку, точно успокаивая кого-то, потом взмахнул ею и серьезно, без улыбки, стал дирижировать хором.

Укрой, тайга, его, глухая, —

Бродяга хочет отдохнуть…

Кончили петь. Несколько секунд стояла тишина, а затем долго не смолкали аплодисменты.

Потом под гитару Роберто Аоста с Марчеллини исполняли итальянские народные песни.

Разошлись поздно.

Рамоло Марчеллини и Роберто Аоста проводили русских в отель «Белый кот» и теперь медленно шли к своему отелю по узким улицам Капри.

Было совсем пусто. Свет фонарей и витрин магазинов скудно освещал дорогу. Было тихо, только музыка из ночного клуба, расположенного внизу отеля, некоторое время сопровождала итальянцев.

– Я очень доволен, – говорил Рамоло. – Я договорился с художником встретиться завтра. В его руках материал ценнейший. А что вы скажете по поводу синьорины Саши? Не правда ли, чувствуется талант? Есть темперамент и внешность.

– И вы представляете, такая девушка родилась и выросла в Сибири, в глухой деревне, и за все свои шестнадцать лет даже в городе не бывала, театра не видела.

– Не представляю, почему она не поинтересовалась городом! Разве уж так сложно съездить в город?

– Ах, Роберто! Вы забываете, что такое Советский Союз! Расстояние от Коршуна до областного города – это все равно что от Рима до Венеции.

– Да, я действительно не представляю таких расстояний, – согласился Роберто. – А ведь именно это определяет многие стороны жизни русских. Нельзя об этом забывать в сценарии.

И они заговорили, а потом оживленно заспорили о сценарии, план которого прошлой ночью закончил Роберто Аоста. Так шли по улицам Капри режиссер и сценарист, и никто не попался им навстречу, никто не отвлек от разговора, кроме одной прохожей. Это была все та же мулатка, которая так заинтересовала русских. Только она прошла мимо итальянцев, не замечая их. Она держала на ладони крошечный радиоприемник. Энергичный джаз ритмично и долго еще ударял в уши, после того как женщина в брюках и белой кофточке, пританцовывая, прошла мимо, устремив куда-то в темное небо задумчивое лицо.

После завтрака сибиряки сидели в саду, поджидали Роберто Аоста и Рамоло Марчеллини. Подошел хозяин отеля «Белый кот» синьор Альберто Бранка. Он приветливо поздоровался со всеми. В его больших карих глазах светился неподдельный интерес к русским.

Хозяин присел рядом с Федором Алексеевичем. Он держал в руках новую соломенную шляпу. Его серый легкий костюм был тоже новым. И такой же серой от седины, пробивающейся сквозь черные волосы, была его голова. Хозяин умел изящно сидеть, изящно держать шляпу. Говорил он легко и темпераментно.

Через несколько минут его собеседники знали, что профессия содержателя отеля – родовая профессия. У него еще два брата, и они тоже содержат отели – один во Франции, другой в Англии. Родители синьора Бранки занимались этим же. И прабабушка тоже содержала отель.

Федор Алексеевич поинтересовался, хороший ли доход получает Альберто Бранка от своего отеля.

– О да! – самодовольно воскликнул итальянец. – Впрочем, труда я вкладываю немало. Сезон длится на Капри восемь месяцев, и все это время я работаю не покладая рук.

– Что же вы делаете зимой? – спросила Елена Николаевна.

– Зимой я путешествую по Европе.

– Отпуск не маленький. Отдохнуть можно, – заметил Ваня.

Минна беспокойно поглядела на него. Саша поймала ее взгляд и улыбнулась. Девушки поняли друг друга и тихонько засмеялись.

Неожиданно в саду появился Торквиний Маклий. С папкой в руках, вспотевший и оживленный, он подошел к русским и пожал всем руки. Улыбка его заметно погасла, когда он здоровался с хозяином отеля. Но и того словно подменили. Куда девалась его изысканность – он даже не встал, здороваясь с художником.

– Я принес вам в подарок свои картины. Я так боялся, что не застану вас, – сказал художник, подавая папку Елене Николаевне.

Та развязала шнурок, и все склонились над рисунками. Они были выполнены акварелью и очень точно передавали сочные тона итальянской природы: ярко-голубое небо, ярко-синее, с легким зеленым отливом море, каменистые горы Капри глубокого серого тона и нежный, дымчатый горизонт.

Особое впечатление на всех произвела картина, изображающая грот. В маленькое отверстие грота желтым лучом проникал дневной свет. Луч ложился на спокойную воду, горящую лазоревым, фосфорическим светом. Таким же светом отливали каменные своды грота. На воде был изображен темный силуэт лодки с людьми. И все это – и лодку, и людей – охватывало светлое сияние.

– Ой, что это? – с изумлением спросила Саша.

– Это Лазоревый грот. Сегодня вы его увидите, синьорина.

– И вам не жаль отдавать нам столько картин? – обратилась Елена Николаевна к художнику.

– Не жаль. Напротив, очень приятно.

– Ваши картины мы повесим в школе, – сказал Федор Алексеевич. – Их будут видеть тысячи учеников нашего района.

– Вот сколько людей увидят мой труд! У меня эти картины всегда лежали бы в папке. Видите, я выигрываю, а вы говорите – не жалко ли мне.

Торквиний Маклий невесело улыбнулся, сказал, что уже начал заниматься делом, интересующим Ваню, и попрощался с русскими.

– Не тем занимается, – сказал Альберто Бранка, когда художник отошел на значительное расстояние. – Кому теперь нужны картины, изображающие море и небо? Эти краски отлично передают фото– и киноаппараты. Рисовать надо другое и по-другому.

– А что именно и как? – мрачно спросил Ваня.

Минна опять с опасением поглядела на него и перевела его вопрос.

– В моде теперь абстракционизм, – ответил итальянец. – А темы должны быть современными.

В разговоре произошла длинная пауза. Хозяин отеля встал.

– Не смею больше задерживать. Желаю интересно провести день.

К Лазоревому гроту плыли по морю на маленьком катере. Было прохладно и ветрено. Море слепило подожженной солнцем синевой. Оно лежало – огромное, усмиренное, недвижимое, только кое-где подернутое беспокойной рябью от пробежавших катеров и лодок. И все же море было грозным, как заснувший хищник.

Катер пронесся между островом и каменными скалами, выступающими из воды, и, замедлив ход, пошел совсем близко от берега или, вернее, от высокой, отвесной, точно отполированной скалы.

– Какая страшная скала! – прошептала Вера, плечом прижимаясь к подруге.

Мимо пробежала и обогнала катер верткая моторная лодка. Мелькнуло обветренное лицо лодочника, сомбреро, закрывающее голову, шею и плечи женщины, и горящие желанием все знать и все видеть жадные глаза десятилетнего мальчишки. Катер суетливо закачался и побежал за моторной лодкой по ее беспокойному следу.

Елена Николаевна закрывалась зонтом и все время беспокоилась, чтобы спутники ее, особенно итальянцы, сидевшие с открытыми головами, не перегрелись на солнце.

– Что вы, синьора! – воскликнул Марчеллини. – Я все лето вот так провел на съемках в море. – Он дотронулся до своей седой головы.

– А какую картину вы снимали? – стесняясь своего вопроса, но не в силах не задать его, спросила Саша.

Рамоло Марчеллини стал рассказывать, что летом в Неаполе он снимал исторический фильм об отважном итальянском моряке.

– Мы задумали еще один интересный фильм, – сказал он, обращаясь главным образом к Саше. – И по этому поводу хотим обратиться к нашим русским друзьям с одним предложением… Но об этом после.

Мотор затих. Катер замедлил ход и остановился. Кругом лежало спокойное синее море.

Моторная лодка, только что обогнавшая катер, колыхалась на воде почти что рядом. К ней подплыла сперва узкая остроносая лодка, а потом и три других.

– Искупаться бы! – неожиданно сказал Ваня, вытирая платком вспотевшее лицо. – С лодки бы и в море…

– Что вы! – перебила его Минна. – Сюда часто заплывают акулы. Здесь купаться нельзя.

Но Ваня вдруг как-то странно посмотрел вперед, стремительно и осторожно поднялся и, в чем был, даже не сняв отцовские часы, нырнул в море.

Страшный переполох начался на катере. Все вскочили. Катер резко закачался. Капитан, худой, загорелый итальянец в тельняшке, в старом, выгоревшем на солнце берете, закричал:

– Сумасшедший!

– Боже мой! – воскликнула Минна, хватаясь за голову.

Саша, бледная, изумленная, с ужасом смотрела на то место, куда бросился Ваня, – по воде растекались разноцветные круги.

Вначале никто не заметил, что и на моторной лодке поднялось волнение. Одновременно с Ваней в море нырнул итальянец с остроносой лодки. И только спустя несколько мгновений, когда над водой появилась голова Вани и рядом – итальянца, все стало ясно.

Все произошло мгновенно. Оказывается женщина в сомбреро стала перебираться в узконосую лодку, качающуюся на волне, которая должна была переправить ее и сына в Лазоревый грот. Мальчик тоже решил прыгнуть в лодку вслед за матерью, но корму внезапно отвело волной, и он очутился в воде. Все это увидели разом и Ваня и молодой итальянец. Оба бросились в море. Ветер разнес отчаянный крик матери, но все закончилось благополучно: лодочник и Ваня уже ухватились за борт моторки и подняли над водой мальчишку. Мать схватила сына в объятия, целовала и обливала его слезами, потом целовала и обливала слезами Ваню и кричала молодому итальянцу слова благодарности. Женщина оказалась римлянкой. Она что-то рассказывала Ване, спрашивала его, но тот только покачивал головой и отвечал:

– Я русский. Не понимаю.

– Она спрашивает ваше имя. Она говорит, что ее дети и внуки должны знать, за кого молиться, – взволнованно сказала Минна и ответила женщине: – Ваня Лебедев-Лабосян. Русский. Живет на Капри в отеле «Белый кот».

Моторная лодка продолжала свой путь. И когда не стало видно поднимающихся над головами рук матери и сына, Федор Алексеевич обнял Ваню и сказал ему:

– От всех нас – благодарю. Горжусь.

Пожал Ванину руку и Роберто Аоста. Он так расчувствовался, что в его глазах блеснули слезы.

– Я тоже горжусь! – сказал Рамоло Марчеллини. – И радуюсь, что оправдались мои представления о русских.

Лодочники наперебой зазывали к себе Ваню. Но он и Саша сели к молодому мокрому итальянцу, который не переставал улыбаться им.

Подплыли к высокой скале. Итальянец жестом велел наклонить головы, и лодка через маленькое отверстие быстро проскользнула в грот. Саша с Ваней подняли головы и замерли в изумлении…

Неповторима красота сибирской природы. Бывало, стоишь не шелохнувшись, наслаждаясь зимней тайгой. Искрится снег, вышитый замысловатым узором: в крестик – от птичьих следов, пятнышками – от звериных. Пеньки от срубленных деревьев все в горностаевых шапках, то устало сдвинутых на затылок, то надетых лихо набекрень, то скромно натянутых на лоб. Кустарник, завязший в снегу по горло. Кедры, ели и пихты, отягощенные снегом. Дунет ветер, и ринется вниз с зеленых ветвей искрящийся на солнце снежный водопад. Эти снежные водопады все время обрушиваются на тайгу – здесь, там…

И еще одно зимнее чудо тайги поражает своей необыкновенной красотой. В быструю смену температуры – от капели к морозу – на обнаженных ветвях лиственных деревьев и на кустарнике леденеют капли растаявшего снега. Они становятся хрустальными, отражая в себе и ясное небо, и зеленую хвою соседних деревьев, и белизну снега, и ослепительное зимнее солнце. Кончается короткий зимний день. Голубой тон неба постепенно переходит в нежно-розовый. Розовеют стволы деревьев, снег из белого становится сине-розовым. А хрустальные капли на ветвях пламенеют и горят. Можно часами любоваться зимней тайгой, но мороз забирается в валенки, под полушубок, покалывает щеки, хватает за нос, вынуждает не просто уходить, а убегать.

Не раз Саша и Ваня любовались и осенней тайгой – грустной, многоцветной, молчаливой. По молодости лет они, может быть, и не могли еще почувствовать самого главного – тоски увядания, но яркие и нежные краски осени, в самых неожиданных сочетаниях, волновали и доставляли необыкновенное наслаждение.

И все же Лазоревый грот был чудом из чудес!

Лодки вошли в грот и остановились. Остановилось и время. Забылись тревоги этого дня. Был только один Лазоревый грот: вода, светящаяся лазоревым светом, и свет, излучаемый его сводами. Казалось, это голубое сияние поднималось из самой бездонной глуби воды.

Лодочник поднял весло, и с него скатились сверкающие лазоревые капли.

– Почему, почему это? – в волнении спрашивала Вера переводчицу.

– Загадка природы, – ответила та. – Предполагают, что это лазоревое сияние зависит от света, преломляющегося через небольшое отверстие грота.

Лодки одна за другой медленно сделали два круга и вышли из грота.

Все долго молчали. Молчали даже итальянцы, не впервые посещавшие грот. И только когда перебрались на катер и поплыли в обратный путь, послышались возгласы восторга и удивления.

– Как же хорошо нарисовал Лазоревый грот Торквиний Маклий! – вспомнила Елена Николаевна подарок итальянского художника.

– В самом деле, как удалось ему передать сияние воды и стен грота! – воскликнул Ваня.

– Просто удивительно! – поражались девушки.

– И как приятно, что его картины будут висеть в нашей школе, – сказал Федор Алексеевич.

Воспользовавшись минутным молчанием, Рамоло Марчеллини обратился к переводчице.

– Режиссер просит извинения у синьоров, – сказала Минна. – Но ему хочется продолжить разговор, начатый перед посещением Лазоревого грота…

– Пожалуйста, – ответил Федор Алексеевич.

– Итак, мы задумали еще один интересный фильм, – повторил режиссер. – Хотим, чтобы этот фильм был итало-русским. Тема его – совместная борьба итальянцев и русских с фашистами. Это давняя мечта Роберто Аоста. А развернуть этот фильм мы хотим на сюжете, связанном с историей моего сына и отца Вани Лебедева. Не правда ли, такой фильм может быть очень значительным?

– Тут все настолько жизненно, что и выдумки никакой не потребуется, – сказала Елена Николаевна.

– Не знаю еще как, но этот фильм обязательно должен начинаться или кончаться нашими днями, – вскинув вверх руки, заметил Аоста и поднялся с места.

– Осторожно, Роберто! Ради бога, сдержите ваш темперамент, – засмеялся Марчеллини, – а то молодому человеку снова придется искупаться в море.

Катер проворно бежал вперед. Море лежало тихое, утомленное. Солнце ласково грело и гладило его, перекрашивая в розовый цвет нежную голубую дымку у горизонта.

19

Никогда еще время не бежало так быстро. Венеция, Рим, Капри. И вот сибиряки снова в Неаполе. Они приехали сюда с Марчеллини, Роберто Аоста, Торквинием Маклием и Минной.

Художник разыскал того, кто помнил русского партизана Ивана Лебедева. И здесь, в Неаполе, назначили встречу с этим человеком.

Проехали центральные улицы, перед легким шлагбаумом таксисты остановились, чтобы заплатить положенную плату владельцам дороги, по которой машины поедут в Помпею. Вот уже совсем близко видно Везувий, даже можно различить подвесную дорогу, ведущую на его вершину. Такси остановились у въезда в город, который погиб под огненной лавой, затем отрытый и ставший теперь музейным.

– Вера, ты помнишь картину «Гибель Помпеи»? – шепотом спросила Саша.

– Конечно, помню.

– А вдруг он сейчас оживет… – с опаской шепнула Саша, поглядывая на Везувий. – Мне кажется, из вершины поднимается дым…

Вошли в музей. Внимание сибиряков особенно захватили два экспоната: женщина и собака, через тысячелетия откопанные в погибшем городе. Женщина лежала на животе, судорожно вцепившись в землю, пряча в руках голову. Ее поза передавала ужас. Рядом, под таким же стеклянным колпаком, – собака с открытой пастью, изогнувшаяся от боли и страха…

Но вот появился Торквиний Маклий. Рядом с ним шел худощавый, высокий итальянец, энергичный и стремительный. Он рассказывал что-то, размахивая правой рукой, левая лежала неподвижно вдоль тела.

– Ну вот, познакомьтесь: Васко Лонго, – сказал Торквиний Маклий. – А это сын Ивана Лебедева. Тоже Иван.

Лонго пристально посмотрел на Ваню, протянул ему руку.

– Я и так вижу, что это сын Ивана Лебедева.

– Я похож на отца? – обрадованно спросил Ваня, обеими руками пожимая руку итальянца.

– Очень похож! Такой же большой и голубоглазый, – ласково сказал Васко Лонго.

– Ой!.. – охнула Саша.

– Мечта Ивана Ивановича сбылась… – растроганно прошептала Елена Николаевна.

Марчеллини предложил войти в Помпею. Здесь, медленно продвигаясь по улицам мертвого города, мимо каменных развалин жилищ с кое-где уцелевшими стенами, кусками водопровода и мостовых, итальянцы и русские слушали рассказ бывшего партизана.

– Безумие войны!.. Это, – он показал на печальные развалины вокруг, – стихийное бедствие, оно было непредотвратимо. А когда человек сознательно оставляет на земле такие руины, это безумие. Мы требовали прекратить войну. Мы боролись за мир. И с нами вместе были русские.

Васко Лонго говорил громко, жестикулируя правой рукой, иногда надолго замолкая, пытаясь побороть волнение.

В горах Виталбо, в двадцати километрах от небольшого городка Коталино, действовал партизанский отряд имени Джузеппе Гарибальди. Поблизости, в провинции Ливорно, находился лагерь. Осенью 1943 года во время налета авиации американцев во двор лагеря упала бомба. Пользуясь переполохом, из лагеря убежали двое русских. Один из них – Иван Лебедев.

– Я сам привел русских к партизанам, – рассказывал Лонго. – По заданию отряда я наблюдал за лагерем военнопленных. Не раз мы принимали к себе беглецов. Я сидел в укрытии, когда показались два человека – босые, оборванные. Они торопливо пробирались в кустах, пригибаясь к земле и оглядываясь. Я сразу понял, кто они, и вышел навстречу. Они вначале испугались, а потом доверились мне. Я вывел их в лес. Мы остановились передохнуть. И здесь от волнения и голода оба свалились. Мы слышали погоню, возгласы немцев, выстрелы… Но все равно двинуться вперед наши товарищи не могли, не было сил. Я накормил их сухарями. И только когда наступила темнота, пошли дальше…

Он подробно рассказал, как приняли беглецов итальянские партизаны. Иван Лебедев и его товарищ – его звали Николаем – соорудили себе шалаш из ветвей, получили оружие. Вместе с итальянскими партизанами Иван Лебедев участвовал в боевых операциях, освобождал пленных, которых немцы вели на расстрел, в горячих партизанских боях брал Косталино.

– У Ивана в Сибири была невеста, – вспомнил Васко Лонго. – Он часто говорил о ней…

– Ольга? – пытаясь сдержать волнение, спросил Ваня.

– Не помню. Кажется, Ольга. Это твоя мать?

– Да.

– О, с каким нетерпением она ждет сейчас тебя домой!

Коршунцы переглянулись.

– Она умерла раньше отца, – тихо сказал Ваня.

– И тебя, значит, никто не ждет домой? – упавшим голосом спросил Лонго.

– Нет, ждет. Мой второй отец.

– О, я рад, очень рад! – И он обнял Ваню.

Теперь только Ване да Минне рассказывал он, вспоминая самые незначительные эпизоды из жизни Ивана Лебедева. Остальные двинулись за ними. Но Роберто Аоста, сгорая от любопытства, все же поторопился поравняться с Ваней.

Марчеллини усмехнулся, сказал итальянскую фразу, кивая на сценариста. И все поняли без перевода, что режиссер дружески посмеялся над кинорежиссером, у которого профессиональный интерес поборол приличие.

Поезд тронулся. На безлюдном перроне Рима остались Минна, Торквиний Маклий и Васко Лонго. Марчеллини и сценарист не провожали гостей. Они попрощались утром и готовились к отлету в Советский Союз по делам итало-русского фильма.

Минна платком вытирала слезы. За две недели, проведенные вместе, она привыкла к русским и теперь горевала, что никогда больше их не увидит.

Грустной улыбкой провожал уходящий поезд Торквиний Маклий – безызвестный художник с острова Капри. Русские друзья увозили на свою Родину его картины, и художник думал о том, как в далекой стране молодые люди будут разглядывать его Лазоревый грот, Тирренское море, написанное с площадки дворца Тиберия, с разных пляжей и просто с лодки, плывущей вдоль берегов острова Капри.

Молчаливо смотрел вслед поезду Васко Лонго – бывший боец Сопротивления. Встреча с русскими оживила в сердце его воспоминания, и он вдруг почувствовал, как постарел за эти годы.

Отъезжающие прильнули к окну и тоже с сожалением прощались со своими новыми друзьями. Они стояли так до тех пор, пока огни Рима и пригорода не перестали мерцать в окнах вагона и поезд вырвался на лесной простор. Только тогда отошли от окна, оглядели купе и радостно приветствовали русского проводника вагона. Всем было весело, только Ваня старался приглушить в себе чувство неудовлетворенности. Он мечтал побывать в тех местах, где его отец изнывал в фашистском лагере, и там, где он сражался в одних рядах с итальянскими партизанами. Но побывать в провинции Ливорно и в горах Виталбо не удалось.

Саша в эти минуты думала о том, как счастливо судьба свела ее с режиссером и сценаристом. Много нового узнала она от них, но некоторые высказывания не приняла. Как-то Рамоло Марчеллини сказал ей, что в искусство путь открыт лишь крупным талантам, да и то если повезет или есть деньги и протеже.

«Это здесь, в Италии, – убежденно думала она, – а нам протеже чуждо».

Вера тоже в раздумье сидела на нижней полке и, сдвинув занавески, смотрела в окно на мелькающие силуэты деревьев. Ей вспомнилось свидание в Итальянском парке и Славкина фраза: «Я могу стать преступником. Но это как ты захочешь». Тогда Вера не придала значения этим словам, а теперь она знает, что если человек сам не может справиться с собой, ему должны помочь друзья.

– Ну, попросим у проводника чаю? – спросила Елена Николаевна.

– Чай мы последний раз пили еще в Бресте, – заметил Федор Алексеевич.

– Чаю! Чаю! Ах, как я хочу чаю! – закричала Саша, и ее поддержали остальные.

Вскоре молодой разговорчивый проводник принес в купе горячий, душистый чай.

– Какой аромат! – восторженно воскликнула Вера, склоняясь над стаканом. – Ты чувствуешь, Саша?

– Чувствую, чувствую! Запах Родины!

В Коршуне их ждали с нетерпением.

Наташа каждый день, вздыхая, зачеркивала числа календаря. Лабосяну дом казался неприветливым, пустым, и он приходил только переночевать. Каменевы засиживались над картой Италии, рассматривали извилистые полоски, обозначающие железные дороги. Расстояние от Москвы до Рима казалось бесконечным, хотя на самом деле оно было в два раза короче пути от Коршуна до Москвы и весь изящный сапожок Италии можно было скроить из равнин и полей какой-нибудь одной сибирской области.

С особым нетерпением и беспокойством ожидал путешественников Славка, но встречать их не поехал, хотя в Брусничное отправились почти все старшеклассники.

Веру и Сашу он увидел в коридоре интерната. Они стояли в окружении товарищей и оживленно отвечали на сыпавшиеся со всех сторон вопросы. Славка остановился в сторонке, не рискуя даже поздороваться.

Первой его заметила Саша и, раздвигая ребят, протянула ему руку.

– Славик, здравствуй!

«Славик» – так еще никогда никто не называл его. Что это – снисхождение? Он секунду колебался, но, почувствовав искреннюю теплоту, порывисто двинулся ей навстречу. Сейчас же возле него очутилась Вера. Славка побоялся взглянуть на нее. Он только ощутил крепкое пожатие ее руки и услышал ее голос:

– Ты теперь живешь в интернате? В какой комнате?

Значит, она уже спрашивала о нем…

– В четвертой, с Илькой, – поспешно ответил он и взглянул на Веру. Как хотелось ему в этот момент прочитать в ее глазах все, что она думает о нем. Простит ли? Забудет ли происшедшее?

Школьники, на минуту притихшие, снова набросились на приезжих с вопросами.

Славка ждал теперь встречи с Федором Алексеевичем и Ваней. Он знал, что с учителем у него будет особый разговор, большой и серьезный. И разговор этот обязательно начнет сам Славка.

А Ваня? Ваня вот-вот появится. Он секретарь комсомольской организации. Он обязан спросить у Славки, исправился ли он, наставить его на истинный путь, чтобы он не забывал, что школа взяла его на поруки…

И Ваня действительно появился. Еще в дверях он весело крикнул:

– Здорово, Славка! Ну, как устроился? Что так смотришь на меня? Не узнал, что ли? Ну, брат, и нагляделись мы на капиталистический мир…

Они ушли в Славкину комнату, уселись рядышком на кровать, и Ваня принялся рассказывать об Италии. Только часа через два он спохватился, что дома его ждет отец, и выбежал из комнаты.

Славка дождался темноты. Стараясь ни с кем не встречаться, он долго ходил по улицам Коршуна. Его неудержимо тянуло к Сибирцевым. Несколько раз он прошелся возле их дома, остановился у калитки, даже толкнул ее. Захотелось сейчас, сию минуту начать свою исповедь перед Федором Алексеевичем, рассказать все, что передумал, перечувствовал после суда. Но он понимал, что говорить о себе еще рано. Надо доказать, что он стал другим, а для этого потребуется немалое время. Славка осторожно прикрыл калитку и быстро пошел в интернат.

20

Первые дни коршунцы не давали покоя землякам, приехавшим из Италии. В школе, на заводе, в поселковом клубе ежедневно устраивали вечера и до ночи готовы были слушать рассказы о поездке. Но прошло время, любопытство было удовлетворено, и жизнь вошла в обычную колею.

Наступил октябрь. Начались заморозки. Ночами темное небо опоясывал Млечный Путь. Осенние звезды как будто бы ниже опустились над землей и сияли ярче. Теперь уже девушки и парни вечерами не сидели без пальто на завалинках, распевая песни и болтая о всякой всячине. Заговоришь – чуть заметный парок появится у губ.

В эту осеннюю пору к Брусничному подошел пароход, блеснул на солнце круглыми глазами кают, приветственно рявкнул и боком пришвартовался к пристани. Пассажиры высыпали на берег покупать топленое молоко, копченую рыбу, бруснику, мед.

На берег – с вещами – сошла только одна женщина. В темном пальто, в платочке, повязанном под подбородком, с небольшим чемоданом в руках. Некоторое время она постояла, осматриваясь, потом решительно поднялась на яр и ближним путем – огородами – направилась в Коршун.

«Видно, что не впервые здесь», – провожали ее глазами брусничниковские зеваки, встречавшие пароход.

Женщина миновала огороды, вышла к дороге. Она заметила уютный пенек, села на него и, поставив рядом чемодан, стала дожидаться попутной машины. Вскоре послышался звук мотора, и на дороге появился мотоциклист в кожаной куртке и шлеме. Он проскочил было мимо, но, уже на приличном расстоянии, затормозил и остановился. Это был Федор Алексеевич.

– Варя! Какими судьбами?!

Женщина поднялась и быстро пошла ему навстречу. Федор Алексеевич дружески обнял ее и, заглядывая в лицо, заговорил весело:

– Ничуточки не изменилась. Волосы так же под мальчишку, глаза озорные, нос курносый.

Но в этот момент взгляд его остановился на ее седеющих висках.

– Ох, Феденька, не те уж мы с тобой! Сколько лет-то проскочило с тех пор, как босиком по этим полям бегали да сидели в классе рядом. Что же ты никогда не написал мне?

– Боялся. Думаю, может, зазналась: драматург! Успех! А я всё в деревенской дыре ребятишек учу.

– Да по Италии путешествуешь, – хитро почти пропела Варвара Сергеевна.

– А тебе откуда это известно? – удивился Федор Алексеевич.

– Слухами, дорогой мой, земля полнится. Ну, поговорим, поговорим… А что, ты меня на этой машине домчишь до Коршуна?

– Домчу, Варюша, если тебе жизнь не дорога. Сейчас чемодан привяжем, ты за меня покрепче уцепишься, и айда – радовать Елену Николаевну и удивлять Коршун. Только ты потом своим московским друзьям не жалуйся на наш транспорт!..

Остановились возле дома Сибирцевых. На крыльцо, удивленно разглядывая приезжую, вышла Елена Николаевна. Узнала подругу юности, всплеснула руками.

В тот же час, за столом, Варвара Сергеевна рассказала, что приехала в Коршун собирать материал для сценария русско-итальянского фильма.

…Репетицию первого акта новой пьесы пришлось отложить: не явились трое ведущих исполнителей. Заболеть они не могли – Саша видела их в школе на перемене.

– Ну, что задумалась? – спросил Лабосян, неожиданно появившись возле Саши.

– Вартан Акопович, наш театр разваливается. Трое ребят не пришли на репетицию.

Вартан Акопович развел руками:

– На завод, случается, тоже не приходят. Заболеют либо какие-нибудь домашние истории…

– То завод! – грустно сказала Саша. – Вы деньги за работу платите, а у нас на любви все держится.

– А! – весело вскричал Вартан Акопович. – Любовь сильнее денег. – Шагнув на сцену, он зычно крикнул: – Архип! Архипка!

– Чего? – послышался ломкий мальчишеский голос из зрительного зала. Из-под скамьи с молотком и клещами вылез пятнадцатилетний парнишка. – Чего, директор? – спросил он.

– В школу сбегай. Скажи Ивану, чтоб разыскали Леньку, Игоря и Сеньку. Мол, директор зовет. Да быстро! Чтобы одна нога здесь, другая – там.

Архип сунул под скамью инструменты и мгновенно исчез, на ходу бросив:

– А вы тут покараульте!

– Ну да! Я тебе сторожем нанялся, – проворчал Вартан Акопович и обратился к Саше: – Слыхала, как рабочий парнишка с директором обращается? А почему? Потому что директор с ребятами представления разыгрывает. Ни страха, ни уважения. А я терплю. Опять же по причине любви. Ну, ты, Сашенька, подожди посыльного. А я в цеха.

Архип пришел вместе с Ваней, сразу же залез под скамью и заполнил маленький зрительный зал стуком и громом. Ваня поднялся на сцену.

– Твои актеры делают тротуары возле школы. Я дал им комсомольское задание, – немного виновато сказал он.

Саша вспыхнула:

– Неужели нельзя эту работу поручить другим? Ты сорвал репетицию. Но не это самое страшное. Ты дал возможность ребятам не считаться с театром.

– Но репетиции можно назначать вечером, а в темноте работать нельзя. Мы решили к празднику сделать тротуары во всем Коршуне.

– Знаешь, – не сдерживая гнева, сказала Саша, – ты помешался на благоустройстве Коршуна. Или ты не понимаешь, как важен театр?

– Я все вижу! – первый раз в жизни Ваня был рассержен на Сашу. – Надо совмещать пищу для ума и сердца с тротуарами. Ты можешь назначать репетиции позднее.

– Во-первых, тротуары – дело поселкового Совета, а не твое, а во-вторых, ты забыл, что, кроме репетиций и тротуаров, у всех есть школьные задания.

– Кто захочет – успеет. Надо приучать себя к организованности… С тобой, я вижу, договориться нельзя. Ты, кроме театра, ничего знать не хочешь.

– А ты однобокий, узкий! У тебя на глазах лошадиные шоры, ты ничего не видишь, кроме дороги, по которой идешь. – Саша порывисто приложила к вискам ладони, показывая, как шоры загораживают Ване мир.

Архип прекратил работу, вылез из-под скамьи и с интересом смотрел, думая, что разыгрывается сцена из спектакля.

– Ты собираешься быть руководителем! – горячо продолжала Саша. – Вот и учись шире смотреть на вещи, все охватывать, все взвешивать.

– А, – с досадой махнул рукой Ваня, – с тобой не сговоришься, – и спрыгнул со сцены в зал.

– Я сейчас же пойду к Федору Алексеевичу! – крикнула ему Саша.

Архип наконец понял, что это не сцена из спектакля, а самая настоящая ссора, и занялся своим делом.

Ваня ушел, а Саша долго не могла успокоиться.

Неприязнь к Ване, охватившая ее во время разговора, сразу же улеглась, даже вспомнилось, что незнакомый, сердитый блеск глаз и горячая порывистость движений ему были к лицу. Но Саше стало горько от этого резкого разговора с дорогим человеком. Неужели нельзя было не говорить неприятных слов? Неужели невозможно понять друг друга и найти выход из создавшегося положения? Ей казалось, что произошло непоправимое и дружбе настал конец.

У Вани настроение было не лучше. Захваченный печальными размышлениями, он шел по улице Коршуна. Начинало смеркаться. Опустив руку в карман, Ваня нашарил полупустую коробку сигарет и спички. Все это он утром отобрал у четвероклассника. Ваня остановился, достал сигарету, зажег ее, затянулся и закашлял. «Нет, это не поможет», – решил он, бросил на землю дымящуюся сигарету, придавил ногой и вдруг услышал тонкий, язвительный голосок:

– Гражданин, не засоряйте Коршун, поднимите окурок!

Ваня вздрогнул. Около него стояли две девочки в пионерских галстуках и красных повязках на рукавах. Ваня смущенно поднял окурок, зажал его в руке и, пробормотав извинение, скрылся во дворе школы.

«Вот как иногда получается, – с досадой думал он. – Сам распределял дежурства школьников по Коршуну, проводил беседы о соблюдении порядка в родном поселке и сам оказался нарушителем. Ну и неудачный же день выдался!»

В комитете комсомола Ваня закрылся на ключ, сел за стол, подперев руками голову. Делать ничего не хотелось.

В это же самое время Саша постучала в дверь к директору и, получив разрешение, вошла в кабинет. Федор Алексеевич стоял у стола.

– Ну, что случилось?

Саша рассказала о сорванной репетиции, о своей тревоге, о разговоре с Ваней. Федор Алексеевич протянул к столу руку, снял трубку с самодельного телефонного аппарата.

– Алло! Иван Иванович, ты здесь? Чем занят? Зайди-ка на минуту.

Вошел Ваня.

– Здравствуйте, – сказал он директору, а Саше бросил: – Уже?

Она поняла: мол, уже наябедничала? И снова тревога захватила Сашино сердце. Нет, не думала она, что отношения с Ваней станут такими некрасивыми, мелкими. Кто же виноват в этом?

– Я вас слушаю, Федор Алексеевич, – останавливаясь напротив директора, отрывисто сказал Ваня. В этих словах, в его спокойной позе, в руках, опущенных по стойке «смирно», чувствовалось подчеркнутое желание держаться с достоинством.

– Вот что, друг, – прикасаясь к его плечу, сказал директор, – сегодня приходили ко мне две мамаши, на комитет комсомола жаловались. Очень уж, говорят, много общественной работы даете школьникам. Некогда классные задания выполнять, и дома помогать времени не остается.

– Это ненадолго, Федор Алексеевич. Мы решили к Октябрю тротуары закончить.

– Не обязательно к Октябрю. Сильно круто ты взял, Иван Иванович, полегче надо. Ну, и освободи от тротуаров артистов. Олимпиада приближается, поторапливаться с этим надо.

– Слушаюсь, – так же отрывисто сказал Ваня, подчеркивая, что он именно слушается, а будь его воля, сделал бы по-другому. – Я свободен?

– Иди, дружок. – И, помолчав, добавил: – Я договорюсь с поселковым Советом о воскресниках всего населения. Это ускорит дело.

Ваня вышел, не взглянув на Сашу.

– Ну, довольна? – спросил Федор Алексеевич.

– Довольна, – натянуто улыбнулась Саша, пытаясь скрыть чувство растерянности и подавленности, охватывающее ее все больше и больше.

Несмотря на вечернее время, в интернате было тихо. Многие ученики сидели во дворе на скамейках, и с улицы доносился их веселый смех. Кто-то отправился в клуб посмотреть кинофильм, иные, закрывшись в комнатах, учили уроки.

Вера сидела в своей комнате и читала Большую советскую энциклопедию. Она решила таким образом повысить свое образование. Прочитала несколько страниц, отложила книгу и стала писать дневник.

«С тех пор как я побывала в Италии, – писала она, – я поняла, какие огромные возможности получает человек, когда у него есть настоящие знания. И мне очень захотелось стать образованной. Мое отношение к учению теперь совсем другое. Прежде я училась для того, чтобы отвечать на уроках и получать отметки. А теперь я учусь для того, чтобы знать. Я хочу знать как можно больше. Может быть, это произошло еще и оттого, что я стала старше…»

Она задумалась. Послышался стук в дверь.

– Войдите, – сказала она.

В дверях появился Славка.

– Можно мне побыть с тобой, Вера? – нерешительно спросил он.

– Почему же нет? Проходи. Садись вот здесь. – Вера пыталась скрыть охватившее ее смущение.

Это была их первая встреча после неудачного свидания в Итальянском парке. Они виделись в школе ежедневно – здоровались, разговаривали. Все ученики, так уж повелось, наблюдали за Славкой, ведь он был взят школой на поруки. Вера же следила за ним особенно пристально. Она давно ждала разговора со Славкой один на один. Еще в Италии думала об этом. Длительное Славкино молчание даже беспокоило ее. Не безразлично ли ему теперь все, что она о нем думает?

– Может, я не вовремя? – спросил Славка. – Или мне вообще не надо было приходить к тебе?

– Вовремя, и обязательно следовало прийти, – серьезно ответила Вера, не спуская глаз со Славки, и подумала: «Он тоже повзрослел с тех пор».

– Ты только дай мне сказать все до конца… Вот все говорят: Славка стал другим после той истории… Это не совсем верно. Я тот же. Я только понял то, чего прежде не понимал. Федор Алексеевич не раз говорил мне о чести и гордости. Я пропускал слова его мимо ушей. А теперь я понял… Ты мне веришь?

Она кивнула.

– И еще я хочу сказать тебе, Вера. Я знаю, что многие ребята считают это ерундой, говорят, что любви нет на свете, даже бахвалятся – дескать, вот какие мы современные! Сегодня с одной гуляет, завтра – с другой… Только это все неправда. Любовь есть на свете. И с человеком она может сделать что угодно.

Он помолчал, потом сказал чуть слышно:

– Я тебя люблю, Вера. Ты – это и есть и честь и гордость. Ты меня тогда ударила. Мне и сейчас больно, когда я вспоминаю. – Славка прижал руку к щеке. – И от этого ты еще лучше стала для меня. Ты хорошая, очень хорошая… Лучше всех. И мне тоже хочется стать лучше, чтобы ты… если уж не любишь меня, так хотя бы не стыдилась и уважала. Только я верю, что ты меня все же когда-нибудь полюбишь. – Славка умоляюще взглянул на Веру, и глаза его сказали: «Не возражай, только не возражай, что этого никогда не будет».

Она не выдержала его взгляда и опустила глаза.

В это время в коридоре послышались веселые, легкие шаги, и в дверях появилась Саша.

«Я помешала», – подумала она, взглянув на Славку, и нерешительно остановилась. «Нет, пришла вовремя», – поняла она, поймав взгляд Веры.

– Ну, я пошел. – Славка шагнул к дверям.

– Пока, – сказала Вера, провожая его взглядом.

– Объяснился? – спросила Саша.

– Объяснился.

– Не трогает?

Вера неопределенно пожала плечами. Не привыкла она делиться своими сомнениями.

– Знаешь, Вера, а Славка ведь хороший мальчишка. Я уверена, что он никогда больше ничего плохого не сделает, – убежденно сказала Саша.

– Я знаю, что не сделает.

– Он красивый!

– Красивый, – согласилась Вера, – на цыгана похож… Нет, на демона врубелевского.

– Ну и… и все равно не нравится?

Вера опять пожала плечами.

– Ну, как хотите!.. – махнула рукой Саша. Она боялась оказаться неделикатной и перевела разговор на другую тему: – А я ведь еще за уроки не бралась. Все дела, дела! Смотри, Вера, так вот хорошо?

И, немного разбежавшись, Саша легко подпрыгнула, завела руки чуть-чуть назад и наклонила голову, словно разрезала воздух.

– Красиво. Очень энергично.

– Энергично, говоришь? Энергично! – весело вскричала Саша. – Вот мне и надо – энергично!

Она схватила со стола свой портфель, но так неаккуратно, что из него полетели тетради и карандаши. Ползая по полу и собирая их, Саша говорила:

– Ты заметила, вещи всегда сопротивляются, как живые? Вот когда торопишься, они обязательно или потеряются, или упадут!

Она собрала сопротивляющиеся вещи, положила их на кровать, сама села заниматься.

21

Первый снег. Он посыпал сырую землю и сразу растаял. О нем напоминали только мокрые пятна на крышах да чуть беловатые следы в глубоких колеях грязной дороги. Потом на улице вдруг посветлело, и снег повалил на Коршун с веселой торопливостью. Через несколько минут улицы поселка стояли чистые и торжественные. Дороги и крыши побелели, на козырьках ворот, на столбах заборов выросли пушистые шапки.

Федор Алексеевич и Елена Николаевна, откинув штору, стояли у окна и смотрели на первый снег. Однако не красота улицы занимала их в эту минуту. Федор Алексеевич только что вошел в комнату. На волосах, на плечах таяли снежинки. Он пробежал расстояние от школы до дома и еще не отдышался.

– Мне предлагают работу инспектора областного отдела народного образования, Леночка, – сказал он. – Квартира есть.

– Ну и как? Что же ты ответил?

– Разумеется, пока ничего. А что скажешь ты?

– Все то же, Федя. Я всю жизнь стремилась в город. Я устала топить печи, готовить обеды на плите, мириться с отсутствием необходимых книг, не бывать в театрах… Я выросла в городе, в городе училась. Сельская жизнь всегда тяготила меня. Наконец надо подумать о Наташе. Скоро она закончит школу…

Они разговаривали тихо, стараясь не помешать Варваре Сергеевне, работавшей в соседней комнате, но та услышала голоса и вышла к ним, вопросительно поглядывая поверх очков.

– Что случилось?

Федор Алексеевич рассказал о полученном предложении.

Варвара Сергеевна схватилась за щеки, точно у нее заболели все зубы сразу, и, покачиваясь из стороны в сторону, простонала:

– О, не выбивайте почву у меня из-под ног…

Супруги удивленно переглянулись. Елена Николаевна засмеялась:

– Что? Герои ведут себя не так, как надо? Сельский учитель, отдавший жизнь родному селу, вдруг решил переехать в город.

– Совершенно верно.

– Ну, Варенька, книги и сценарии часто с жизнью не совпадают. Не огорчайся и делай по-своему.

– Да мы еще ничего и не решили, – сказал Федор Алексеевич.

– Нет, решили, Федя, решили! – горячо заговорила Елена Николаевна. – Такой возможности больше не будет. Я всегда шла у тебя на поводу. Теперь инициатива в моих руках. Подумай обо мне и дочери. Нельзя всю жизнь считаться только с собой.

– А что ты, Леночка, скажешь Ване, который стремится получить образование и возвратиться в Коршун, чтобы его благоустраивать? – осторожно спросила Варвара Сергеевна.

– Я поддерживаю его благородный порыв. Он молод, у него жизнь впереди. Мы тоже очень много сделали для Коршуна, и хватит. Теперь пусть другие.

Варвара Сергеевна задумчиво смотрела в окно. Там весело плясали большие пушистые снежинки.

– Да, конечно, человеку, у которого на выбор много путей, коршунский вариант самый сложный, – сказала она. – Для этого надо иметь глубокую идейность. Но у Феди она всегда была.

– Я предлагаю перейти на другие темы, – раздраженно сказала Елена Николаевна.

– Хорошо. – Варвара Сергеевна взглянула на стенные часы с гирями. – Через пятнадцать минут у меня свидание с Лабосяном.

– А я в школу, – сказал Федор Алексеевич.

Снег падал на непокрытую голову Федора Алексеевича. Елена Николаевна с грустью смотрела ему вслед. «И вот так всегда, год за годом. Все второпях… С молодости и до седых волос».

И она вспомнила…

Вот они, оба еще совсем юные, решают свою судьбу.

Темная летняя ночь. Палуба. Пароход идет по реке. Не видно ни звезд, ни луны, ни огней на берегу. Может быть, они есть, но освещенный пароход, как костер в тайге, слепит глаза, и окружающие предметы незаметны. Да и не хочется разглядывать, что там за пределами парохода. Все в эти минуты безразлично, кроме своей судьбы. Федя только что возвратился с фронта. Чувства проверены четырехлетней разлукой. Оба безмерно счастливы. «И ты никогда не пожалеешь, что бросила город, никогда не будешь упрекать меня за сельскую жизнь?» – спрашивает он, не выпуская ее рук из своих. «Зачем мне город? – искренне удивляется она. – Ты со мной. Любимое дело интересно везде. Мы с тобой нужнее в селе».

Елена Николаевна передернула плечами от какой-то внутренней дрожи, отошла от окна, села на диван.

А Федор Алексеевич расстался с Варварой Сергеевной и через дыру в заборе пролез в школьный двор. «Действительно, надо бы попробовать себя на новой работе, – думал он. – Но должность инспектора не прельщает. Разве где-нибудь можно еще так сильно ощутить результат своего труда, как здесь, на горячей работе сельского учителя! Вот, например, Славка Макаров… Парень-то на верном пути. И это самая дорогая награда».

Федор Алексеевич вошел в школу, и сразу же нахлынули бесконечные дела. Он попробовал посмотреть на них со стороны, взглядом человека, который вот-вот покинет школу, но они показались ему такими необходимыми, такими важными, что жизнь без них была бы пуста и неинтересна.

«Но это все касается лично меня, – пытался разубедить себя Федор Алексеевич, – а вот Леночке будет интереснее преподавать в городской школе, легче решать бытовые вопросы. А главное, Наташа…»

Наташа оказалась легкой на помине. Она поцарапалась в дверь и, убедившись, что отец один, влетела в кабинет.

– Папа! В город, да? Ой, какое счастье! Я поступлю в музыкальную школу. Мы будем два раза в неделю ходить в театр и один раз в кафе-мороженое!

– Мы еще ничего не решили, – нахмурился Федор Алексеевич. – Поговорим дома. Беги. – И с неудовольствием подумал: «Зачем Лена сказала ей?»

– Нет, решили, решили! – точно так же, как мать, воскликнула Наташа. Она подошла к двери, умоляющим взглядом посмотрела на отца и шепотом сказала : – Решили, папка, правда ведь? – И вышла со слезами на глазах.

Елена Николаевна вошла в учительскую, положила в шкаф классный журнал и сказала с сердцем:

– Саше Ивановой я вынуждена поставить двойку. Домашнее задание опять не выполнено.

– А я думала, она только у меня ничего не делает, – заметила учительница математики – старушка с такими седыми волосами, что они были уже не серебряные, а желтые. – Я, собственно, и требую от нее самого малого, математика не очень-то пригодится ей в жизни.

– Но без хорошего знания литературы актриса из нее не получится наверняка, – с еще большим возмущением сказала Елена Николаевна. – Она, помимо театра, и знать ничего не хочет!

В учительской, кроме преподавательницы математики, были Варвара Сергеевна и пионервожатая Тоня.

Неожиданно в дверях появилась Саша. Выглядела она виноватой: голова опущена, взгляд просительный.

– Очень хорошо, что пришла, – сказала Елена Николаевна. – Садись, будем разговаривать.

Прозвенел звонок. Учительница математики пошла на урок, Тоня занялась своими делами. Варвара Сергеевна поднялась было, но осталась послушать.

– Ты пойми, для тебя сейчас главное – общая культура, – говорила Елена Николаевна. – Наш Коршун и так предельно беден в культурном отношении. Нет у нас ни музея, ни хорошей библиотеки, мало людей, разговоры с которыми могут обогащать (она глубоко и многозначительно вздохнула). Единственная возможность для тебя – школа. Пользуйся этим. Ведь, помимо специальных дисциплин, при поступлении в вуз придется сдавать и общеобразовательные предметы.

– Да. Я узнавала в Москве. Четыре тура. Надо читать басню, прозу и стихи. Потом собеседование, а потом общеобразовательные экзамены.

– Ну вот. Значит, надо быть во всеоружии. Из Коршуна ты будешь одна. Твои конкуренты, вероятно, главным образом москвичи. Им легче учиться, в Москве все под руками.

Варвара Сергеевна не удержалась, приняла участие в разговоре:

– Сашенька, я близко связана с театром. Наблюдаю нашу театральную молодежь и скажу тебе: многим молодым, очень талантливым актерам мешает то, что они мало знают. Настоящий актер получается тогда, когда талант сочетается с культурой. Елена Николаевна верно говорит, что в первую очередь для тебя теперь учение.

– Я хорошо понимаю это, Варвара Сергеевна, но у меня времени не хватает. Некогда уроки сделать…

– А ты помни, – сказала Варвара Сергеевна, – когда у тебя не хватает времени на уроки, ты подводишь и школу, и весь Коршун. Завалишься на общеобразовательных экзаменах – что подумают о Коршунской школе? Помнишь, Сашенька, был такой фильм: «Завистница». Впрочем, откуда ты его можешь помнить, когда тебе всего-навсего шестнадцать лет! – засмеялась Варвара Сергеевна.

– Помню, помню! – воскликнула Саша. – У нас в Коршуне очень часто идут старые фильмы. Я хорошо помню его. Наташу так чудесно играла Пичужкина.

– Совершенно верно. Вот о Пичужкиной-то и речь. Училась она в студии при МХАТе. Сниматься в фильмах первокурсникам в этом учебном заведении не разрешается. Ну, а ей жаль было потерять роль. Ушла из студии. Снялась удачно. Начались бесконечные выступления на радио, по телевидению, в концертах… Серьезно работать над ролью стало некогда. Теперь что ни сыграет, все бледно, посредственно.

– Зачем же ей разрешили сниматься в кино? – изумилась Саша. – Куда же смотрели взрослые?

«В самом деле, куда же смотрели взрослые?» – с беспокойством подумала Варвара Сергеевна.

– Иди на урок, Саша, скажи, что я тебя задержала, – сказала Елена Николаевна.

Саша с сожалением оторвалась от интересного разговора и нехотя вышла из учительской.

– Чудесная девушка! – .заметила Варвара Сергеевна. – В ней удивительное обаяние.

– Молодежь наша, Варя, очень хорошая. Все учатся и работают. Все недостатки молодого поколения – это наши просчеты. Мы, педагоги, это особенно чувствуем. Я люблю сельскую молодежь.

– И собираешься уезжать в город, – не удержалась Варвара Сергеевна.

Елена Николаевна вздохнула.

…А Саши в это время в школе не было. Выйдя из учительской и рассудив, что на урок все равно опоздала, она побежала к Вериной бабушке за юбкой, которую та обещала для одной участницы спектакля.

День был холодный. Саша мчалась во весь дух, чтобы не замерзнуть. Она побоялась, что Фекла Ивановна заприметит, если явиться не вовремя в интернат за пальто, и поэтому бежала в одном платье.

Каменевы жили недалеко от школы.

Раскрасневшаяся от быстрого бега и холода, Саша влетела в кухню Каменевых. Анна Матвеевна и Клавдия Сергеевна обедали.

– С нами, Сашенька, борщика? – пригласила бабушка.

А вечно молчаливая Клавдия Сергеевна, худая и бледная, привстала и уже потянулась к полке за тарелкой.

– Спасибо. Я за юбкой.

– Вот в бумаге лежит, – показала Анна Матвеевна на подоконник.

Саша развернула газету.

– Прелесть! Бретельки приделаем, будет сарафан. Спасибо, Анна Матвеевна. Не порвем, не запачкаем, не потеряем! – тараторила она, завертывая юбку в бумагу. – Ну, до свиданья. Я с урока сбежала.

– А вот это не очень похвально, – сказала Анна Матвеевна.

И Саша уже мчится в школу по новым деревянным тротуарам, узким, всего в две плахи. Несмотря на грязь, она добежала, не запачкав ног, и подумала: «А тротуары-то ведь и в самом деле необходимы».

Сейчас же вспомнилась ссора с Ваней.

Она вбежала в школу в тот момент, когда коридоры стали наполняться шумом – сначала вверху, откуда раздался звонок, потом в нижнем этаже. С правой стороны лестницы неторопливо и чинно спускались первоклассники, слева – школьные «старожилы» лихо съезжали по перилам.

Около вешалки Саша столкнулась с Ваней, и оба остановились.

– Саша, зайди ко мне. Надо же поговорить, – с отчаянием сказал он.

В комсомольской комнате она села за стол, а Ваня стоял между столом и дверью – большой и грустный, с незнакомой морщинкой между пушистых коричневатых бровей.

– Саша, мне очень нехорошо оттого, что мы поссорились. Неужели нельзя обо всем договориться?

– Выходит, что нельзя, – вздохнула Саша, взяла ручку, лежащую на столе, и стала порывисто рисовать узоры на бумаге.

– Ой, я испортила чье-то заявление! – вспыхнув, сказала она, отодвигая бумагу. – Прости, Ваня.

– Ты бы лучше сказала мне это «прости» за то, что два дня…

– Я? – изумилась Саша. – А ты не виноват? Ты можешь не говорить «прости»?

– Мы оба виноваты. Пусть даже я один. Только давай никогда больше не ссориться, Саша, хорошо?

– Хорошо, – опустила голову Саша и, снова схватив ручку, начала рисовать на заявлении.

Ваня улыбнулся, наклонился над столом, отодвинул бумагу и положил свою руку на Сашину.

В этот момент погас электрический свет, и в комнате без окна стало темно.

– Вот еще одна беда Коршуна, – сказал Ваня. – Что только они делают на электростанции?

Но он был рад темноте. Легче разговаривать.

– Сашенька… (Она затаила дыхание.) Ты же знаешь, что я очень люблю тебя. Ты для меня – как солнышко для всего живого…

В это время комнату озарил дневной свет, и вместе с ним в открытой двери появились Федор Алексеевич и Наталья Степановна – преподавательница физики. Все четверо в первое мгновение почувствовали себя неловко. Саша смущенно вскочила.

– Почему без света? – спросил Федор Алексеевич.

– Он погас только что, – сказал Ваня.

Наталья Степановна протянула руку, повернула выключатель. По ее сердитому движению чувствовалось, что ей хотелось уличить молодых людей во вранье.

– И все же неприлично сидеть в школе, вдвоем, в темной комнате, – укоризненно сказала она. – Особенно тебе, Иванова.

– Но свет погас сию минуту, – с дрожью в голосе сказала Саша.

Федор Алексеевич движением руки прекратил этот разговор.

– Вот что, Ваня, пойдем ко мне, коли уж в твоем кабинете темно. Потолковать надо, – сказал он спокойно.

Саша шла в интернат, и глаза ее застилали слезы. Мгновение – счастливое и красивое, может быть, никогда неповторимое в жизни – было испорчено грубой подозрительностью. Она и всегда-то недолюбливала Наталью Степановну, а сейчас ненавидела ее.

Вечером проходил педагогический совет, и Наталья Степановна сказала:

– Сегодня мы с Федором Алексеевичем обнаружили в темной комнате Иванову и Лебедева. Я считаю, что пройти мимо этого факта нельзя.

После учительницы физики взял слово Федор Алексеевич.

– Я бы советовал педагогам с особой осторожностью относиться к дружбе мальчиков и девочек, – сказал он. – Когда надо вмешаться – вмешивайтесь, но тактично. О том, что Ваня и Саша дружат, знает вся школа. Они не скрывают этого. Я и Елена Николаевна знаем эту дружбу, знаем Сашу и Ваню. Дружба у них красивая, чистая, настоящая и на свету и в темноте. Вмешиваться в их отношения нет надобности.

Учителя горячо поддержали Федора Алексеевича, и вопрос этот, как говорится, был снят с повестки дня. Но кому же не известно, что в школе в тайне ничего не остается. То, что на педагогическом совете поднимался вопрос об Ивановой и Лебедеве, узнала вся школа.

Когда Саша и Вера пришли утром в школу, в коридоре к ним подбежала одноклассница.

– На педсовете, говорят, обсуждали твое поведение, Саша, – сказала она. – Наталья Степановна докладывала, как в комитете комсомола прихватили тебя и Ивана Ивановича. Ну и дураки же вы – нашли место где целоваться!

Саша побледнела и широко открытыми глазами молча глядела на нее. А Вера вспыхнула и сказала шепотом:

– Сплетница! Рук марать о тебя не хочется, а то бы я… – И она спрятала за спину сжатые кулаки, точно боялась, что не удержится и пустит их в ход.

– За что купила, за то и продаю, – испуганно моргая глазами и отстраняясь от Веры, сказала та.

– Нет, не за то, за что купила! Ты наживаешься, потому что ты спекулянтка, – наступала на нее Вера. – И когда подобные тебе на белом свете переведутся? Коммунизм вот такие строить мешают!.. Пойдем, Сашенька, от нее подальше. – Вера взяла подругу за руку, но она вырвалась и побежала не в класс, а вниз по лестнице, на улицу.

Прозвенел звонок. Опустели коридоры школы. Елена Николаевна вошла в девятый «А» и сразу заметила, что парта Ивановой и Каменевой пуста. Встал дежурный – Славка Макаров.

– Нет Ивановой и Каменевой, – многозначительно сказал он. Помолчал и добавил: – Саша расстроилась из-за педсовета. Плакала и убежала. Вера – за ней.

– Все-то вам известно, – с досадой сказала Елена Николаевна. – На педагогическом совете не были, а что там делается, знаете… Ростислав, пойди к Саше. Скажи, что после уроков я приду к ней.

– Веру позвать? – спросил Славка.

Елена Николаевна немного подумала.

– Вера пусть остается с Сашей до моего прихода. Славка поспешно вышел.

После уроков Елена Николаевна долго сидела наедине с Сашей. Может быть, из педагогических соображений ей надо было оправдать или хотя бы сгладить поступок Натальи Степановны. Но она настолько была возмущена несправедливостью, что не могла кривить душой. Саша то и дело вытирала слезы взмокшим платком, а они все лились и лились безудержно по ее покрасневшему, распухшему лицу. Учительница сидела, близко придвинув свой стул к ее стулу, и, притрагиваясь рукой то к колену, то к плечу девушки, утешала ее:

– Ты пойми, Сашенька, ни один педагог всерьез не принял слов Натальи Степановны. Ни один. Значит, только она оказалась такой подозрительной и несправедливой. Никто из твоих товарищей тоже не поверил этому.

– Поверили, – вдруг холодно и спокойно сказала Саша, перестав плакать. И передала учительнице разговор с одноклассницей.

– Ах, Сашенька, Сашенька! – с горечью сказала Елена Николаевна. – В жизни на твоем пути еще немало встретится таких людей, но, право, не стоит из-за них портить нервы. Через два дня вся эта история забудется.

Саша вдруг снова заплакала. Она не решилась сказать Елене Николаевне, в чем главная беда, но та отлично поняла, чего недосказала девушка. В ее отношения с Ваней грубо вмешались, и в душе ее что-то надорвалось. Ей казалось, что теперь-то уж прежнего никогда не вернуть, и сегодня, когда прибежала Вера и сказала, что Ваня в шесть часов вечера будет ждать Сашу в Итальянском парке, она велела передать, что в парк не придет.

Елена Николаевна ушла. На крыльце стояла Вера, завернувшись в старую бабушкину шаль.

– Все плачет? – спросила она у Елены Николаевны.

– Ничего, пройдет.

Учительница стала спускаться с крыльца, но Вера не уходила.

– Елена Николаевна, – нерешительно сказала она, – как же мы без вас?

– Но еще ничего не произошло. Беги, беги к Сашеньке. – И через двор пошла к забору с двумя выломанными плахами. «Уеду и не буду ходить в интернат, где всегда что-то случается, оставлю свой девятый «А», не буду лазить в эту дыру в заборе. Все будет другое…»

Ваня ждал Сашу долго. Он тоже был очень расстроен, но характер его был иной, чем у Саши, и он ко всему относился по-другому. На учительницу физики он почти не сердился, он презирал таких людей. А собой был крепко недоволен. И об этом хотелось сказать Саше, но она не шла. Она все еще сидела в интернате и плакала.

Было уже поздно. Ваня ушел из парка совершенно расстроенный. В воздухе стоял туман от незаметного, лишь едва ощутимого дождя. Грустно ложились на землю сухие, потемневшие листья.

По пути к дому он встретил Славку. Тот быстро шел и сосредоточенно гнал перед собой круглый камешек, подталкивая его вперед носком сапога. Он делал это с мастерством натренированного спортсмена. Три бодрых, быстрых шага вперед – и камень летел вперед. Опять три шага, легкий взмах ноги – и камень опять ложится в трех шагах.

– Метко! – вслух восхитился Ваня. – Интересно, сможешь ли ты так же метко стрелять?

Славка остановился, с удивлением посмотрел на Ваню.

– Ты что, мысли читаешь? Я шел и думал о том, что надо в школе организовать охотничий кружок, ну и тир, конечно.

– Слушай, – обрадовался Ваня, – это мысль! Возьмись, а?

– Возьмусь.

Они долго стояли на дороге, обсуждали, кого пригласить в кружок, где взять ружья, как устроить тир. Остановились возле Ваниного дома.

– Зайдем? – предложил Ваня.

– Нет, я к Федору Алексеевичу. Хочу уговаривать его не уезжать из Коршуна.

– Это все зависит от Елены Николаевны да от Наташи. А Наташка уже корчит из себя городскую. Ее никакими силами в Коршуне не удержишь! – сказал Ваня.

– Что же ты предлагаешь – не ходить к нему?

– Почему? Иди. Обязательно иди. Будем ежедневно все по очереди ходить. Только нажимай не на Федора Алексеевича, а на жену и дочь. Взывай к лучшим чувствам. Опытные люди говорят, что от женщин все зависит – и дома, и на работе. Да сиди не больше пятнадцати минут. Понял? У них дела.

И Славка пошел.

Сибирцевы встретили его приветливо. Они привыкли к постоянным посещениям учеников. В этом особенность работы сельского учителя: и трудность, и радость.

– Ну, что? – спросил Федор Алексеевич, догадываясь о цели прихода Славки.

Тут уж не нужны были дипломатические приемы и тактические подходы.

– Вот пришел сказать, что это невозможно… Это развалит школу. Мы все так думаем. Я, например, брошу школу, так и знайте. Брошу, и все.

– Ты, Ростислав, не пугай меня и не старайся разжалобить, – усмехнулся Федор Алексеевич, ласково притрагиваясь к плечу ученика. – Ты хоть и видел кое-что, но все же зелен еще и не знаешь, сколько в жизни может возникнуть обстоятельств и как они одно за другое цепляются.

– Елена Николаевна, ну вы-то как же?.. – вспоминая наказ Вани, обратился Славка к учительнице.

– Успокойся, иди и займись уроками.

– Уроки на ум не идут, – упрямо сказал Славка. – Так и знайте – уйду я из школы…

А в заводском клубе в эти дни отбирали номера для районной олимпиады. Варвара Сергеевна уже закончила все дела, ради которых приезжала в Коршун, но по просьбе земляков вошла в комиссию по подготовке к олимпиаде и теперь сидела вместе с районным начальством и организаторами коршунского театра в прокуренном зале клуба.

Она только что закончила свое горячее выступление такими словами:

– Брусничниковский район всегда казался мне неоткрытым кладом природных богатств. Ваш театр, товарищи, заслуживает звания народного театра. Возвратившись в Москву, я все сделаю для того, чтобы вы получили достойного руководителя и официальное право называться народным театром.

Когда Варвара Сергеевна произносила эти слова, Саша, Вартан Акопович и Федор Алексеевич не могли сидеть на месте. Саша вскочила, спиной прижалась к стене. Исчезло ее подавленное настроение. Она глазами нашла Ваню, и он повернулся к ней, улыбнулся, помахал рукой.

Вартан Акопович тоже поднялся было, но сразу же вспомнил, что огромной фигурой своей он мешает сидящим сзади, и снова сел; однако, почувствовав, что сидеть не может, пролез между скамеек и встал у стены рядом с Сашей, со счастливой улыбкой подмигивая ей: вот, дескать, думали ли мы с тобой об этом, когда стояли на мостике бассейна и сговаривались организовать драматический кружок на заводе?

Многие интересовались, что она пишет о Коршуне. И Варвара Сергеевна делилась своими мыслями о фильме, над которым работают наши и итальянские сценаристы. Это будет фильм, рассказывала она, о второй мировой войне, о русском и итальянском народе. Стали известны интереснейшие факты. Отец Вани Лебедева, Иван Иванович Лебедев, сражался с фашистами в итальянском партизанском отряде. И не один Иван Иванович. В отрядах Сопротивления в Италии было много русских. Некоторые возвратились на Родину, иные сложили на чужбине свои головы. На фронтах к русским переходили итальянцы – и по одному, и целыми подразделениями.

– Я не могу еще сказать вам, будут ли в фильме названы подлинные имена итальянских и русских героев. Скорее всего, будут. Очень возможно, что будет назван и Коршун, и Коршунская школа, и Итальянский парк. Будут названы и засняты.

Я уже говорила Ване Лебедеву-Лабосяну, что отсюда поеду в Иркутск и постараюсь разыскать следы его отца. В Италии этим же сейчас занимается сценарист Роберто Аоста. Он работает в основном над той частью сценария, действие которой происходит в Италии.

Работа еще только начата. То, что уже сделано, будет переделываться, дописываться. Поэтому трудно говорить сейчас о будущем фильме…

Если жизнь полна интересных впечатлений, время идет удивительно быстро. Пребывание в Коршуне Варваре Сергеевне показалось мгновением. И вот наступил час отъезда.

От дома Сибирцевых, через школьный двор, до зеленого вездехода, ожидающего у ворот, гостью провожала вся школа.

Прежде чем сесть в машину, Варвара Сергеевна долго махала обеими руками, и в ответ ей над приветливыми лицами ребят вырастал лес рук. Хлопнула дверца, машина отрывисто крякнула, тронулась, остановилась и снова, уже настойчиво, загудела, приказывая окружающей ее толпе разойтись. Ребята нехотя отодвинулись к канаве, пропустили машину, и она сейчас же скрылась за поворотом. Толпа стала редеть.

– А вы слышали, – сказал Славка, – наш директор и Царевна Несмеяна остались в Коршуне.

– Я знал, что останутся! – радостно воскликнул Ваня. – Не такие они люди, чтобы уезжать.

Поднялся шум:

– Брешешь, Славка! Откуда такие сведения?

– Ребята, ему сорока на хвосте принесла!

– Директор ему обо всем докладывает.

– Тихо! – крикнул Славка. И все смолкли. – Я слышал, как Федор Алексеевич сказал: «Я уже позвонил в город и отказался».

– Качать его! – закричала Саша.

– Качать! – поддержала толпа.

Ребята подхватили Славку, и он взлетел вверх, раскидывая руки и ноги. Кепка свалилась с головы, из кармана посыпались коробки с мелкокалиберными патронами.

Славку опустили на землю только после пятикратного броска вверх. А потом расступились и со снисходительными улыбками смотрели, как он ползает по земле, собирает патроны и ругается.

Вскоре двор опустел. Стало тихо. По аллейкам молодых сосенок, посаженных вдоль забора выпускниками разных лет, школьники хлынули к тиру. Раньше это был сарай, в котором жил медвежонок, подаренный школе коршунскими охотниками. Сарай стоял в той стороне школьного двора, которая была обращена к пустырю. На стене сарая висел большой рисунок медведя, и там, где находилось сердце, чернел круг. Это была неподвижная мишень тира. А под рисунком по деревянной подставке двигалась хитро устроенная планка с изображением бегущего медведя. Это была движущаяся мишень.

За тиром наблюдал дядя Семен – муж Феклы Ивановны, крепкий старик с деревяшкой вместо ноги.

Он подал Славке ружье. Славка мельком взглянул на Веру. Очень хотелось ему в этот момент блеснуть мастерством стрельбы. Славка прищурил глаз, прицелился, и пуля пробила сердце медведя на стене. Вторая и третья пули тоже впились в сердце медведя.

– Красиво! – произнес дядя Семен, с гордостью оглядывая притихших ребят.

Славка опять мельком взглянул на Веру и заметил, что она любуется им. «Ну хоть в чем-то я лучше других», – подумал он, приосанился и так же метко трижды пробил движущуюся мишень. Вокруг зашумели, захлопали. Небрежным движением Славка отдал ружье дяде Семену и подошел к Вере.

– А ты, оказывается, настоящий снайпер!

Славка будто не слышал этой похвалы.

– В воскресенье, – сказал он, – охотничий кружок начинает охоту. Ты пойдешь?

– Но я же не записалась в кружок.

– Будет облава на медведя, – соврал Славка.

– Тем более. Я медведей боюсь, – засмеялась она. – На медведей ходить надо таким орлам, как ты да Ваня. Ты собьешь метким выстрелом, а Ваня в рукопашной схватке победит.

Они шли по сосновой аллейке, разговаривали и смеялись. Славка рассказывал ей, что вся организация была поручена Ваней ему. На мотоцикле директора он слетал в районный центр, купил все, что было нужно, и отчитался в расходовании денег.

«Парень крепкий. Выпутался окончательно», – сказал после этого Ваня Федору Алексеевичу, но учитель и по другим Славкиным поступкам знал, что тот действительно твердо вступил на верный путь.

22

Самолет летел над Москвой. Саша сидела у окна и смотрела на разноцветные, мерцающие в темноте огни города. Они напоминали новогоднюю елку и горели то внизу, то поднимались сбоку, то исчезали совсем.

Самолет сделал круг над аэродромом, приземлился и подрулил к вокзалу. Пассажиры сошли на землю, сели в автобус и через несколько минут уже поднимались по лестнице наверх, к застекленным коридорам.

Еще издали Саша увидела Варвару Сергеевну и так обрадовалась ей, что, забыв попрощаться со своими спутниками, бросилась навстречу. Варвара Сергеевна расцеловала взволнованную девушку, вложила в ее руку цветы, завернутые в целлофан.

Цветы напомнили Коршун, березки в Итальянском парке с редкими оранжевыми листьями, багряные осины, точно охваченные заходящим солнечным светом.

Представилась за поселком просторная поляна с еще совсем живой травой, кое-где расцвеченной свежими головками низкой, не успевшей подрасти ромашкой. Все это мелькнуло в памяти Саши, затаенной грустью отозвалось в сердце и сразу же исчезло.

– Ну вот и в Москве! Как летела? – оглядывая девушку, говорила Варвара Сергеевна.

– Хорошо! – ответила Саша и замолчала.

Ей хотелось о многом рассказать и самое главное – о том, что пережила она, когда в Коршун внезапно пришла телеграмма с приглашением приехать в Москву для пробных съемок на роль сибирской школьницы в итало-русском фильме. Но сказала она только:

– Может быть, я прилетела зря? Может, не подойду?

– Попытка не пытка, Сашенька, – с веселой улыбкой отозвалась Варвара Сергеевна и подумала: «Должна бы подойти. Образ школьницы в сценарии во многом списан с нее».

Они миновали длинный коридор с застекленными стенами, вошли в просторное, многолюдное здание аэропорта и остановились у конвейера, подающего вещи.

– Я много раз вспоминала ваши слова, Варвара Сергеевна, о том, что актриса должна быть образованной. Прежде всего учиться надо, а я вот школы не кончила и…

– Если ты подойдешь для этой роли, Сашенька, тебе дадут возможность во время съемок заниматься с учителями по всем предметам. Конечно, тебе будет не легко. А в твоем серьезном подходе к искусству я не сомневаюсь и за тебя не боюсь.

– Вот мой чемодан, – сказала Саша и поспешно подошла к конвейеру.

Этот коричневый чемодан накануне отъезда принесла ей Елена Николаевна и собственноручно переложила в него вещи из старенького Сашиного баула. И теперь, вспоминая это, Саша незаметно смахнула слезу.

– Давай вместе возьмем, – сказала Варвара Сергеевна, но Саша отвела ее руку и понесла чемодан одна.

Они вышли на улицу и стали дожидаться автобуса. В свете фонарей серебрился мелкий дождь, поблескивал асфальт, как в зеркале отражая красные огни машин.

– Ну, рассказывай о Коршуне все-все! – с пристрастием допрашивала Варвара Сергеевна. – Как Сибирцевы?

– Они остались в Коршуне. Федор Алексеевич очень рад этому. Елена Николаевна, по-моему, не очень, а Наташа, как узнала, ревела несколько дней.

– Как Славка?

– Славка решил окончить школу и пойти в армию. А потом в военное училище. Еще при вас, помните, он охотничий кружок в школе организовал. Этой зимой ребята из берлоги медведя подняли. Огромного! В школе шкура его на стене висит. А сколько лисиц, зайцев и белок настреляли – не перечесть! Шкурки государству сдавали, а деньги – на нужды театра!

Саша вдруг рассмеялась и рассказала Варваре Сергеевне, как Ваня нет-нет да и принимался проверять, исправился ли Славка. Все денежные дела охотничьего кружка поручил ему. А потом втайне назначил контроль. Расчеты сходились копейка в копейку. Федор Алексеевич узнал о тайном контроле и запретил. А Ивана Ивановича обвинил в антипедагогических действиях…

С тех пор как в Брусничном Саша села в самолет, который понес ее к новой, неизведанной жизни, Коршун, и ребята, и учителя казались ей такими дорогими и хорошими, что хотелось бесконечно думать и говорить о них.

– Ну, а театр? Коршунский народный театр? – спросила Варвара Сергеевна, и в голосе ее прозвучала гордость за земляков. – Как новый режиссер театра? Грустил по поводу твоего отъезда?

– Режиссер замечательный! Настоящий. Он очень расстроился, что я уезжаю. Очень. Одну пьесу, почти готовую, пришлось снять с репертуара, – невесело ответила Саша и вдруг загорелась: – У нас две новые актрисы, очень способные. Работница с лесопильного завода и учительница – из другого района приехала, как только узнала, что в Коршуне народный театр создан.

– А Вартан Акопович?

– Он такой чудесный, Варвара Сергеевна! – с искренним чувством воскликнула Саша. – Видели бы вы, как он увлекается театром! Это ведь он предложил театру выезжать на поля к колхозникам, ездить по селам нашего района.

– И получается?

– Еще бы! А вы знаете, что на Всесоюзную олимпиаду у нас утвердили ту самую сцену, которую вы рекомендовали. И я там должна играть. Только теперь вот не знаю, как все это получится…

Подошел автобус. Толпа прилетевших хлынула в раскрытые двери. Саша и Варвара Сергеевна устроились в задних рядах.

– А Вера? – продолжала расспрашивать Варвара Сергеевна.

– Ой! Я забыла сказать вам – у нее же умерла мама. Из интерната она теперь ушла. Живет с бабушкой.

– Ну, а Ваня? – мельком взглянув на Сашу, негромко спросила Варвара Сергеевна. – Иван Иванович?

По вспыхнувшему лицу, по зажегшимся искрам в глазах Варвара Сергеевна поняла, что дружба Саши и Вани продолжается.

– Ваня? Он все Коршун благоустраивает. Недавно у нас парикмахерскую открыли. А то надо было ездить в Брусничное. Видели бы вы, как Ваня ссорился с председателем поселкового Совета! Тот говорит, что на очереди другие, более важные мероприятия, а Иван Иванович ему: «Нам, молодежи, парикмахерская нужна немедленно!» Ну, и убедил все же. Работает теперь и дамский и мужской парикмахер. Помните домишко старый около ворот Итальянского парка? Вот его подновили, утеплили и вывеску повесили: «Парикмахерская». Очень здорово!

Саша замолчала, поглядела в окно. Автобус бежал по дороге, освещенной фонарями и фарами. Справа и слева мелькали темные силуэты деревьев.

Вспомнился Саше неожиданный приезд в родной дом. Мать обрадовалась сбывающимся мечтам дочери, а отец призадумался над своим скептическим отношением к ее будущему.

Вспомнилась и последняя встреча с Ваней.

На рассвете она улетала в Москву. А ночь, всю ночь от вечерней до утренней зари, они бродили по осеннему парку. Где-то на высоком стволе, в длинной, по-летнему зеленой хвое кедра, ухал филин. В тишине парка, в зарослях его, иногда звучно ломался сухой валежник под тяжестью тела какого-то зверя, забредшего сюда из тайги. Изредка с тихим шорохом, напоминающим вздох, падал с дерева высохший лист. Тихо попискивала какая-то пичужка, словно пробуя голос, чтобы запеть, но так и не запела: час не тот и время года неподходящее для птичьих песен.

Взявшись за руки, они бродили по парку то молча, то говорили совсем не то, что нужно было говорить при разлуке.

На рассвете подошли к интернату. Как было условлено, Саша влезла на завалинку, открыла форточку и позвала Веру. Та, одетая, лежала на непостланной кровати и сладко спала. Но, услышав Сашин голос, она вскочила, прокралась по коридору мимо комнаты Феклы Ивановны и открыла дверь.

Ваня взял Сашу за руку, и она вдруг заплакала, прижалась лицом к его груди.

– Не надо… Не надо, – успокаивал Ваня, нежно прикасаясь к Сашиным волосам.

Что-то очень важное надо было сказать друг другу в эту минуту, о чем-то напомнить. Но оба молчали.

– Скорее!.. – сказала Вера, выглядывая из дверей. – Кто-то идет по коридору. Может, Фекла Ивановна услышала… – И, не желая смущать Сашу и Ваню, спряталась в сенях.

Саша приподнялась на носки, обхватила руками Ванину шею, поцеловала его первым, горьким поцелуем разлуки, не оглядываясь взбежала на ступени крыльца и скрылась за дверями интерната.

Утром на брусничниковском аэродроме Сашу провожал почти весь класс. Она по лестнице поднялась в самолет. На последней ступени задержалась, оглянулась, беспомощно взмахнула рукой. Так и остались в ее памяти белесое небо, обещающее быть ясным, пламенеющий горизонт и над холмом отлично видимый глазу багровый край солнца. Мать и Вера – рядом. В их глазах слезы печали и радости за нее. Улыбающиеся Федор Алексеевич, Елена Николаевна, Славка. В стороне ото всех Ваня. Он поднимает в приветствии руку и пытается улыбнуться ей на прощание, но улыбка не получается.

Самолет долго бежит по дорожкам аэродрома, незаметно взмывает вверх. Саша смотрит в окно. Плывут внизу черные и зеленые квадраты брусничниковских полей, затем их разрезает серая лента Оби. Вот где-то среди этих изгибов реки, на берегу, стоит старый дом бакенщика… Саша смахивает слезы.

Но рядом с грустью в сердце ее поднимается радость. Разве не счастье лететь в Москву по вызову киностудии, пробовать силы свои в любимом труде, которому с юных лет решила она отдать всю себя? Дух замирает, когда думаешь, что наконец перед тобой открывается широкая дорога в жизнь.

А Коршун? Родные и друзья? Она останется им верной на всю жизнь. Она мысленно приносит клятву в том, что, когда станет актрисой, ее первой сценой будет сцена народного театра в Коршуне. Она никогда не изменит своей дружбе с Ваней, не забудет Веру. Плохо, что из Коршуна она месяцами не писала писем матери и отцу. Теперь будет писать часто, длинные письма, в которых подробно станет рассказывать о всех мелочах своей новой жизни. Матери и отцу, как никому, дороги эти мелочи.

В окно самолета уже не видно реки. Землю покрывают зеленые массивы, кое-где разукрашенные бурыми пятнами. Это тайга. Осенняя сибирская тайга…

– А ты все же под счастливой звездой родилась, Сашенька! – наклоняясь к девушке и прерывая ее воспоминания, с улыбкой говорит Варвара Сергеевна.

– Да, я, наверно, очень счастливая, – серьезно отвечает Саша, как бы прислушиваясь к себе.

1966

Content

Агния Кузнецова
Мы из Коршуна

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22