Иртенина Наталья Валерьевна

Нестор-летописец

(авторское название — «Летописи Нестора»)

И о том помыслив, вошел ты в святую купель…

Митрополит Иларион. «Слово о Законе и Благодати»

Се повесть временных лет…

Нестор Летописец

Автор выражает глубокую признательность и сердечную благодарность за помощь в работе над книгой прекрасным историкам и замечательным людям:

— доктору исторических наук, профессору кафедры истории Московского гуманитарного университета Сергею Викторовичу Алексееву;

— доктору исторических наук, доценту кафедры источниковедения отечественной истории МГУ им. М. В. Ломоносова Дмитрию Михайловичу Володихину.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. МЯТЕЖ

Год 6576 от Сотворения мира, от Рождества Христова 1068-й.

В плешивую макушку Лысой горы врыт истукан. Деревянный, бородатый, дикий. Когда гуляют дождь и ветер, идол воет и трясется. Под солнцем ссыхается и трескуче попукивает. Борода лупоглазыми змеями струится до земли. Идол выструган недавно, но от нетерпения успел покрыться гнилыми пятнами. Злыми глазами он смотрит на стольный Киев.

Старший город Руси обильно взошел на семи горах, напоен Днепром-батькой, вскормлен полями, умыт Христом, облачен княжьим стараньем в белостенный наряд. Жирный город. Щедрый тук льется в закрома. Быстрая кровь играет в жилах.

Идол слепо взирает окрест. По правую руку — от Предславина-села к Золотым воротам тащатся вереницей букашек горбатые возы сена. В Белгород от Жидовских ворот полетел на коне княжий гонец. Слева из Дорожич плетутся гурьбой калики перехожие, нищие бродяги и песельники. Дальше за шляхом гора Щекавица, перетянутая пополам срубной киевской городьбой. Перед белёной стеной на верху холма пучится древний курган. Киевский люд зовет его могилой Вещего Олега, того самого, что перед смертью посмеялся над волхвами-предсказателями. Впереди, далеко, за жилой застройкой, ныряющей в яр, выплескивающей на холм, — Гончарами, Кожемяками, — серебрится крестами и темнеет кровлями княжая Гора в собственном белостенном венце. Не так давно спустившийся с Горы и раздобревший Киев всеми дорогами сходится к Святой Софии. Двадцать пять куполов собора теснятся, подпихивают друг дружку повыше.

Всего этого идол не видит. У него есть глаза, рот и уши, но он не умеет видеть, слышать и говорить. Идолы умеют только ждать.

1

Убежавшее от туч солнце просовывало пальцы в шестигранники слюдяного окна, тяпало по макушке, до чиханья щекотало в носу. Пыльные лучики отскакивали от свинцовых ученических писал, прыгали на стены. Тщетно пытались расплавить воск на вощаницах, слизать написанное.

Между столами, опираясь на кованую узорную трость, шагал наставник отец Евагрий. Бледный, сухопарый грек с провислыми подглазьями и навсегда отпечатавшейся в лице душевной мукой ступал беззвучно, заглядывал в восковые тетради учеников. Даже свою железную палку выучил не издавать стука, отчего страдали всегда проказники, сидевшие спиной в проход. Той же палкой Евагрий учил не делать ошибок на письме.

Торопясь за ровным, как стесанное бревно, голосом учителя, Несда вдавливал в желтый воск поучение Василья Великого: «Научись, верный человек, быть благочестию делателем… жить по евангельскому слову… очам управление, языку удержание, телу порабощение, помысл чист имей, гневу укрощение… побуждай себя на добрые дела Господа ради. Лишаем — не мсти, ненавидим — люби, гоним — терпи, хулим — моли, умертви грех…»

Несда любовно, с завитушкой вывел «хер» в последнем слове, и сейчас же в затылок ему влетел подарок. Ужалил так сильно, что из очей брызнули слезы. Вскрикнув, он получил еще — на плечи обрушилась греческая трость отца Евагрия.

— Языку удержание имей! — напомнил учитель и стал диктовать далее.

Согнувшись под ударом, Несда низко наклонил голову, скосил взгляд назад, через плечо, увидел хмылкую рожу Коснячича, сына тысяцкого Косняча. Пониже рожи был выставлен грозящий кулак, из-за вощаницы на столе виднелась трубочка для плевания. Несда закрыл глаза, послушал стихающий шум в голове, взмолился о враге своем: «Господи, мало Ты дал ему, мало и взыщи с него». Крепче сжал писало.

«Пред старцы имей молчание, пред мудрейшими послушание, с равными любовь, с меньшими любовное совещание и наказание…» Книжные словеса имели власть над ним. Забывалось тотчас все постороннее, не имеющее отношения к письменам, к древним отеческим преданиям, к историям, рассказанным давным-давно, к мудрости, изроненной устами святых праведников. От усердия при письме высовывался кончик языка, отец Евагрий раздраженно тыкал ему тростью в губы, порой разбивал в кровь. Не помогало: язык не удерживался. Полного презрения со стороны наставника удавалось избегать по единственной причине: Несда был лучшим учеником.

Тысяцкий сын Коснячич ненавидел его всей душой, широко, с вымыслом. Придумал прозвище — Ученый осел. Однажды преподнес ему проволочный венец с длинными зелеными ушами из лопухов, в обилии водившихся на митрополичьем дворе. К проволоке был прикручен кусок коры с надписью: «Первый среди ослов». Несда повертел венчик в руках, переспросил:

— Значит, я первый среди вас?

За это поплатился: принес домой два рдеющих налива под глазами. Коснячич не терпел покушений на свое самолюбие. Смирение не возвышало его душу, зато обременяла житейская гордость. Отец Евагрий не ласкал Коснячича тростью с тех пор, как отрок прошипел под его занесенную руку: «Я велю холопам, они зарежут тебя под забором, как свинью». Внушение остудило грека, а затем пошло по кругу в обратном направлении: Евагрий побежал жаловаться к попечителю отцу Каллимаху, тот доложил митрополиту, от владыки внушение побрело к князю, от князя шлепнулось холодной каплей за ворот тысяцкому. Неведомо осталось, каким путем оно возвратилось к боярскому детищу — через уши или иные части тела. Однако с того дня Коснячич и Евагрий делали вид, будто равнодушны друг к другу.

Учитель велел отложить вощаницы, стал рассказывать о деяниях царьградских василевсов. Несда слушал прилежно. Лишь иногда на уроках к нему приходило недоумение: отчего грек никогда не говорит о деяниях прежних русских князей и великих каганов — Владимира, Ярослава? В греческом хронографе, сиречь временнике, Иоанна Малалы о них не прочтешь. Лишь в труде Георгия Амартола есть скупые слова о русах. Но при владычном дворе киевские книжники записывали древние сказания о князьях земли русской, о походах на Царьград, о том, как утер пот князь Владимир с дружиной своей, много потрудившись на благо Руси. Для Евагрия всего этого будто не существовало. Несда слышал, что византийские ромеи считают Русь варварской страной и свое пребывание здесь мнят подвигом веры. А между тем дальше Чернигова и Новгорода боятся сунуться. В Ростове после изгнания язычниками епископа Феодора полста лет назад ни единого грека больше не видели.

— Кто из вас скажет мне, как звали византийского василевса, просветившего Русь Христовой верой?

Обмирая от шевельнувшейся в сердце обиды и взявшейся невесть откуда дерзости, Несда поднялся со скамьи. Побледнел, прижал потные ладони к портам.

— Апостол Руси есть Андрей, по прозвищу Первозванный. — Никогда собственный голос не казался таким звонким, высоко подскакивающим. — От Корсуня святой Андрей поднимался по Днепру и, утвердив на горе крест, предсказал явление города великого. Город тот осияет благодать Божия, и воздвигнутся в нем многие церкви. Так и исполнилось. Киев…

— Что такое?!!

Отец Евагрий придвинулся вплотную, навис, как грозовая туча, вздел трость. На бледном лице учителя взыграли красные пятна. Несда втянул голову в плечи.

— Откуда взялась оная глупость?!

Трость поднялась выше.

— Отец сказывал, — пискнул Несда.

— Ах оте-ец… — Евагрий с мучительным торжеством во взоре оглядел учеников, притихших в ожидании бури. — Кто же твой отец? Великий Омир? Новый Геродот? Или Прокопий Кесарийский? А может, Евсевий Памфил? Георгий Амартол?

Потрясенный предложенным выбором, Несда пролепетал правду:

— Он купец. Торговый человек.

— Купец?!!

Трость бухнула об половицу, едва не проломив доску.

Евагрий гневался долго. Стучал палкой по столу и по лбу Несды. Брызгал слюной, ругался «варварами», «невегласами», «лесными дикарями», что было неправдой. Всем известно: киевские поляне издавна живут в полях, оттого и прозвались так.

Даже язычниками обзывал. И это тоже была неправда. По крайней мере, полуправда.

— А отцу то поведал в Ростове владыка Леонтий, — совсем тихо изрек Несда, так что никто и не слышал.

Достоинство учителя Евагрия заключалось в том, что он всегда, даже во гневе, помнил о собственных грехах. Внезапно оборотившись к иконе в углу, он широко перекрестился и по-гречески молвил покаянную молитву. Затем велел:

— Вон с глаз моих…

Когда Несда подошел к двери, он передумал:

— Нет, постой… Ступай в библиотеку, принеси книгу «Шестоднев» Иоанна Болгарского.

За дверью Несда перевел дух, и пока шел по внутреннему гульбищу огромного собора, попросил у Господа даровать разумение — отчего так разъярило учителя апостольское пророчество. Святой Андрей благословил землю, на которой через века возрос Киев. Воссияла благодать. В чем тут варварство и язычество?

Он миновал палаты училища, где занимались старшие — богословы и риторы. Верхнее просторное гульбище опоясывало владычный храм с трех сторон. Кроме училища здесь размещались митрополичьи и княжьи покои, книгописная мастерская, казна, хранилище древних харатей, книжня, по-гречески библиотека. Сквозь окна в купольных барабанах голубело небо, впервые за три седмицы. Гнилое лето вот-вот встретится с осенью.

Несда толкнулся в дверь книжни. Здесь всегда и на всем почивала дивная тишина. Стены уставлены огромными ларями, полки открытых поставцов прогибались от тяжести. Книги, от величины в пол-локтя до огромных, одному не удержать, вызывали и разные чувства. Малые умиляли, исполины рождали трепет, с прочими Несда ощущал себя на равных. Волнующе пахли переплеты, обтянутые в кожу, запорошенные пылью от долгого лежания. Тонкой струей вкраплялся аромат чернильных орешков и недавно выработанного пергамена. Сквозь книжную тишину не сразу пробивалось посапывание задремавшего за работой чернеца.

Несда подкрался к столу, заглянул через плечо короткобородого, но сильно власатого монаха, спавшего с поднятой головой. Прочел недоконченную фразу: «Не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием». Чернец переписывал книгу проповедника Екклесиаста. На широком поле листа рядом с ровным столбцом кривилась отсебятина: «Ох, горе мне, грешному и унылому. О брашне помыслы, голову в сны клонит».

Монах очнулся, уставил на Несду мутные глаза.

— Чего?

— Мне бы «Шестоднев» Иоанна Болгарского. Отец Евагрий послал.

— Ну, послал, так послал.

Чернец с костяным хрустом потянулся, зевнул, перекрестя рот, показал пальцем, поросшим рыжей шерстью.

— Там возьми.

Несда подошел к отверстому ларю, коснулся ладонью коричневой кожи, провел по бугоркам переплетных ремней. Он стоял задом к монаху, чтобы тот ничего не увидел. В отношении книг Несда чувствовал стыдливость, какую отроку его лет полагалось испытывать с девицами. Но девицы до сих пор не занимали его сердца, и книги царили в душе безраздельно. Он нашел «Шестоднев», прижал к груди и замер, переживая миг счастья.

В доме отца книг не хранили, не берегли как зеницу ока. Для купца средней руки, недавно наладившего торговлю с Новгородом и Корсунем, это была невозможная роскошь. Несда владел лишь старенькой Псалтырью, которую подарил на прощанье ростовский епископ Леонтий.

— Чего там возишься?

— Да я… — Несда повернулся. Робея, выдохнул, зачастил: — Дивлюсь тайне. Отец Никодим говорит, книгами Дух Божий глаголет. А в Евангелии от Иоанна сказано, что слово есть Бог. Как столь малые письмена вмещают столь великое?

— Эк… — Чернец покачнулся на высоком сиденье. То ли икнул, то ли задумался. — Сие не тайна. Брюхо вот, — мохнатый палец уперся в круглый бугор под рясой, — тоже мало, а будто бездна. Око невелико, — монах потер в глазнице, — а зрит много всякого. Человек ничтожен, горсть праха — а желает приобрести весь мир.

Несда рассуждению подивился.

— Отец Никодим говорит, это похоть плоти, похоть очей и похоть разума.

— Гордость житейская. — Чернец махнул дланью. — То не Никодим, то Иоанн Апостол. А читал ли ты, отрок, в Писании: блаженны алчущие и жаждущие правды? Бездна врачуется другой бездной! — Шерстяной палец встал прямо, указуя в небо. — Кто жаждет духа, не алчет праха. Господь дал жажду, дал и потребное для ее утоления. А кому какое по нраву, сие каждый сам решай. Уразумел?

Несда внимательно глядел на черноризца. Тот посмеивался в бороду.

— Уразумел.

В книжню поскреблись, в дверь заглянула голова поповского сына Епишки.

— Отец Евагрий снова серчать надумал, — недовольно сообщил он. — Чего так долго-то? Небось не в княжьи хоромы послан.

2

— Здесь он. Помирать собрался.

Дворский кметь оттопырил губу, ушел в сторону, сел на перевернутую телегу и принялся чистить ветошкой и без того чищенный холопом меч.

Даньша поглядел через узкое, в полтора кулака окошко. В порубе было темно и глубоко. Несло отхожим духом. Где-то там внизу что-то глухо ворочалось.

— Эй! Кто живой есть? — позвал Даньша.

Иных звуков не было. Даже ворочаться перестало.

— А может, помер, — буркнул княжий отрок, — пока я за тобой ездил.

Всем видом кметь пытался втолковать окружающим, что невзначайная погибель старшего дружинника, заточенного князем в поруб, является для него смертной обидой. Глядеть за узником поручили ему. Кормить и поить тоже. Чтоб не совсем затосковал. А тот захотел вдруг протянуть ноги. Что князь-то скажет?! Уморили, скажет, моего Душилу…

— Я те дам — помер, — погрозил Даньша. — Лучше объясни заново, как он в поруб угодил. Я чего-то не совсем понял.

— Чего тут объяснять. Слыхал небось, к князю латынские послы прибыли, дочку сватают для ихнего короля.

— Ну.

— Ну и перепились на пиру. Душило и этот… рыцарь Ромуальд. Пошли ворон стрелять. Там их и повязали. Не сразу, правда.

— Это кто тут мне кости перебирает?! — зычно громыхнуло из поруба.

Даньша обрадовался:

— Ну вот, а говоришь — помирает. Кто помирает-то?

— Даньша, брат крестовый! — взревело в порубе. Бревна задрожали.

— Душило, упырь ты мой родной! — Даньша одной рукой облапил оконце, как бы обняв друга. Второй руки у него не было, рукав суконной свиты заткнут за пояс. — Где ты, не вижу…

— Да тут я, не достать до окна, яма глубокая… Савка тебе чего наплел про меня? Все брешет. Не так было.

— А как?

— Князь на меня разгневался. Я пятерых из младшей дружины покалечил.

— Семерых, — уточнил Савка.

— Ты уж там молчи, смерд.

— Я не смерд.

Кметь оскорбился и ушел. Из-за сруба кладовой клети торчал лишь его нос.

— Шестерых покалечил, — поправился Душило. — Так они сами… Нечего под руку лезть, когда я из лука стреляю. Не люблю я этого.

— Для чего по церковным крестам-то стрелял?

— По крестам — не знаю, наговор это. Бояре меня не любят. Поклепничают князю. Мы с рыцарем Мудальдом по воронам били. На спор. Я не виноват, что они все по крестам сидят. Как будто в Киеве больше сидеть негде. И рыцарь этот… Если б я не выпил столько меду, я бы ему голову скрутил. Чего он… А так я добрый.

— А чего он?

— Сперва новгородскому епископу козу строил, думал, никто не видит. Епископ, болезный, затеял прю с латынцами о вере. Как будто в Киеве больше негде прю устроить, на пиру у князя надо.

— Про что пря? — заинтересовался Даньша.

— А что нечего наших княжон под римского папу отдавать. Игумен Федосий нашему князю про то же целый пергамен измарал. Про поганую латынскую веру. Да толку… После того рыцарь Мудальд услыхал, как песельник про Вещего Олега гусли дерет, и сказал, что ничего не было.

— Как так не было?!

— Вот и я тоже: как так?! А он: в грамотах ихних христианнейших королей и римских пап о взятии Константина-града вашим князем ничего не сказано. И про прибитый на воротах щит тоже ничего… — В порубе на короткое время стало тихо и задумчиво.

— А на ворон как перешли?

— Кто ж теперь знает… Даньша… Ты помнишь, как я на Немиге, когда против Всеслава ходили, князя от верной смерти спас?..

— Как же не помню! Я там руку оставил.

— А теперь он ко мне не хочет прийти… попрощаться… Я уж этого посылал, Савку…

Голос, доносившийся из поруба, совсем ослабел.

— Душило, эй, ты чего там? Вправду помираешь?

Даньша попытался просунуть голову в оконную щель.

— Мыши тут… В дождь грязи по колено… Когда схороните, ты мою жену себе возьми. А детей мы с ней не прижили…

— Так я женатый, забыл? — удивился Даньша.

— И дети есть?

— Как не быть.

— Ну, тогда пускай Гавша мою Алену за себя берет. Годов-то ему сколько, братищу твоему?

— Годов-то ему хватает. Только Гавше нужно девку с умом и с норовом сватать. Чтоб могла запрячь этого жеребца. Пока не сыскалась такая.

Отрок выглянул из-за клети, прислушался. Обычное дело: сидят двое старых дружинников на княжьем дворе, за тридцать годов каждому, вспоминают прожитое. Один безрукий, уже и не дружинник, а так, купчина вроде, другой в порубе.

— Эй, Савка! — гулко донеслось из темницы.

— Ну чего? — не сразу отозвался кметь.

— Меду принес бы.

— Не велено.

— Ну ладно, про смерда это я сгоряча, прости.

— А буянить не будешь, храбр? Поруб ломать?

— Когда такое было-то?

— Да уж было… — вздохнул Савка. — Ладно, принесу. Эй, ты, — позвал он пробегавшего мимо холопа, — за мной иди.

Воротился быстро. Холоп нес две малые глиняные корчаги. Савка обвязал горлышко одной вервием и протолкнул в оконце поруба. Едва пролезла.

— В поварне брал или в медуше? — спросил Душило, выбивая хлопком затычку.

— В медуше. Ключник сегодня не жадный.

— Ключник не жа-адный… А князь прижимистый… стал. Это я не тебе, Савка. Закрой уши.

— Да пожалуйста. — Кметь спустил вторую корчагу, вытянул веревку и ушел на свою телегу. — Очень надо, — донеслось оттуда.

— Так чего князь-то? — спросил Даньша.

— Князь-то? Мало меду выставляет. А вином грецким да пивом разве сыт и весел будешь?

— Да-а… — задумался Даньша. — А чего так?

— Стареет князь.

— Слышно, отроки его по селам лишнее дерут, напрасные виры придумывают, смердов злят.

— Кто ж за ними уследит. Балуют…

Об стену поруба что-то хряснуло. Пустую корчагу загубил, догадался Даньша.

— Ты-то как, брат крестовый? — спросил Душило между затяжными глотками.

— В Корсунь скоро пойду, лодейный обоз с товаром поведу.

— И как оно — в купцах? — громко рыгнув, осведомился Душило.

— Да как… Своя сноровка нужна. А без нее — не то что без руки останешься. Ноги оторвут.

— А может, и мне в торговые люди податься?.. — загрустил Душило. — Ходить с обозами. Тоже ведь — не веретеном трясти. Меч при себе, гирьки на поясе. Кошель на брюхе.

— Ты чего это? — всполошился Даньша. — А князь? Изяслав Ярославич наш?

— А князь сам по себе… Нужен я ему будто.

В порубе снова хлопнуло, осыпалось. Вторая корчага.

— Да! Ты ж помирать хотел? — вспомнил Даньша.

— Перехотел, — мрачно сказал Душило.

И стал буянить.

Стены поруба затряслись от крепких ударов. Бухало мерно, с расстановкой. Даньша спиной, прислоненной к срубу, чувствовал, как стонут в крепах бревна темницы.

Э-эх, по-над реченькой, да над широ-ко-ю-у…

Э-эх, спят-лежат вои хоро-бры-е…

Э-эх, да сном да крепеньким…

Непробу-удным…

Петь Душилу было тяжело, из груди рвалась надрывная горечь. Даньша поднял лицо к синему небу. Ему тоже захотелось меду, и чтоб песельники рвали струны гуслей, а скоморохи дудели в сопели и ходили вверх ногами, и стол был полон яств, и девки красные пригубляли заморское вино.

— Ну вот, опять. — К порубу подошел кметь, топыря губу. — Не надо было меду давать. Заклинался же не давать.

— Чем это он? Не покалечится сам-то? — спросил Даньша

— А сапогами. Ежели поруб не обрушит, так и нечем там калечиться… Ни у кого таких сапог нет, — добавил отрок.

Э-эх, воронье да послета-алось…

— Не умеет пить. — Кметь осуждающе тряхнул чубом. — А еще из лучших мужей.

— Ты бы, молодо-зелено, — нахмурился Даньша, — помолчал бы. — И опять поглядел в небо. — Душа веселья просит.

Э-эх, да в сырой земле лежать-почива-ать… —

тянули теперь уже вдвоем.

3

Новгородский епископ Стефан был недоволен. Князь киевский не слушал советов. Сам митрополит не мог его переупрямить, от епископа же Изяслав отмахивался, как от мухи. Чем я, говорит, хуже батюшки, великого кагана Ярослава, который со всеми странами Заката породнился через свое многочадие. Сына меньшого, Всеволода Переяславского, не абы на ком женил — на принцессе византийской, Мономаховне. Я же, говорит, всего лишь польскому князю двоюродным братцем прихожусь, а через жену — дядей. Это, считай, почти ничего, с ляхами у нас разговор особый. Могу хотя бы дочь в приличное королевство замуж отдать? Сколько ни увещевал епископ, что не подобает агнца, сиречь беспорочную девицу, в волчью пасть засовывать, все напрасно. Дружба с латынцами князю дороже спасения души собственного чада.

Четырнадцать лет минуло, как патриарх константинопольский Михаил Керулларий и папа Лев IX предали друг друга анафеме. За это время римское папство не только не покаялось в расколе со вселенской кафолической Церковью, но пуще продолжает лаять на нее. В гордыне своей само себя назвало кафолическим, а на апостольское православие клевещет, облыжно виня в ереси. При том разобраться в богословских тонкостях раскола под силу только людям хорошо образованным, здесь же, на Руси, таковых не обрящешь. Чернь по-прежнему погибает в язычестве. Бояре и те в нужде зовут волхвов. Князья… советов не слушают. Иные так просто от волхвования рождены.

Владыка поерзал в конском седле, живо вспомнив прошлогоднее разорение Новгорода полоцким князем Всеславом. Пришел с ратью, налетел, пожег, украл колокола со звонницы и паникадила из Святой Софии, увел полон. Тать в овечьей шкуре. Новгород своей отчиной зовет, под себя тянет. Не зря Всеслав среди невеж и черни слывет оборотнем. Облик человечий, нутро волчье. Говорят, в калите на шее полоцкий князь носит ту мерзость, в которой вышел из утробы матери, — родильную рубашку. Будто бы так велели волхвы, от чьего колдовства и родился младенец. Тьфу. Епископ перекрестился. А в самом Полоцке при дворе Всеслава язычество силы копит. Да что в Полоцке. В Киеве на полоцком подворье тех волхвов обретается не считано. За князем своим прибрели. Чего доброго, выведут его из заточения. Кудесники, они могут. Бесовской силой творят кудесы.

Всеслав за свои дела теперь сидит вместе с сыновьями в порубе на киевской Горе. Хоть и зло поступил с ним Изяслав, нарушил братское крестоцелование, а все же так спокойнее. Да и то рассудить: не силен ли Бог всякое зло к правде обратить?

В Киеве Стефан оказался по делам своей епископии. А тут сватовство латинское. Митрополит Георгий в вере крепок, умом сообразителен, а волей слаб. Не такие владыки нужны на Руси. Здесь слово должно быть со властью, а власть с силой и твердостью. Своими новгородцами, от бояр до холопов, епископ Стефан так и управлял. Особо теперь, когда князя в Новгороде не видали с прошлогоднего ратного Всеславова нахождения. Мстислав Изяславич бежал с позором перед битвой, и битву проиграли. Больше самовольные новгородцы Изяславова племени к себе в князья не хотят. И с этим тоже епископ в Киеве оказался — договариваться о князе. С ним для верности отправлено малое посольство от вольного города — бояре да гости торговые. Те на Новгородском подворье разместились, в Копыревом конце. Ну а епископская честь — в митрополичьих хоромах у Святой Софии почивать.

После беседы с князем у епископа болел живот. Хотелось слезть с коня и полежать, но дорожных носилок не было. Конные холопы позади вполголоса ругали княжью челядь. Бревенчатая мостовая утекала впереди под своды Софийских ворот и спускалась круто вниз. Гора — старый город князя Владимира — была окольцована стеной лет сто назад, а теперь составляла лишь малую часть Киева. Укрепления давно не поновлялись и местами сгнили. Несмотря на бурканье в животе, владыка отметил, что новгородцы за своим Детинцем следят куда заботливей, нежели киевские люди. Здесь князь всему голова. А у князя хлопоты — дочку получше спровадить и осрамившегося Мстислава обратно подсунуть новгородцам. Еще говорят, князь любит на вечерней зоре прийти к порубу Всеслава и побаять перед сном о чем ни то. Раскаянье, что ли, его грызет?

Выехали из ворот. Боярские усадьбы с обеих сторон, долгий тын из островерхих кольев. Хоромы у всякого на свой лад, от пожара обмазаны глиной, побелены, только кровли темнеют.

— Тпрру-у-у!

Конь встал — и ни с места, прядает ушами. Епископ вертит головой, не понимает, в чем причина.

— Эй, погорельцы новгородские, чего рты разинули?

Четверо каких-то, холопьего вида, в посконине, вылезли из проулка, стоят, творят над владыкой посмехи.

— А мы вам князя нашли, самого лучшего, другого и не надо искать.

Расступились, вытолкнули вперед кобелька на веревке. Пес дрожит, тявкает, пятится, хвост завернул кренделем. Его пинают под плюгавый зад, в ноги Стефанову коню.

— А не нравится, так все одно лучше, чем Мстислав. Вишь, гавкает. Смелый. Не удерет.

— Какие это псы на меня зловонные пасти раскрыли? — загремел владыка голосом, каким возглашал проповеди в новгородской Софии. — Чьи рабы?

— Полоцкие куражатся, — подсказали собственные холопы, которым поношение тоже не понравилось.

— Чего стоите, отгоните их, — сердито сказал епископ. — Они потому такие храбрые, что двор полоцкий тут рядом.

Кобелек, отважившись, затявкал в полный голос.

— А не то идите со всем Новгородом под нашего князя Всеслава, — не унимались наглые рожи. — Он послушных не бьет.

— Сперва из поруба пущай выберется, если не сгнил там еще.

Двое Стефановых холопов тоже озверели, морды перекосили и повынимали мечи из ножен. Полоцкие разбежались вокруг по одному, приплясывали от нетерпения. Вытащили кистени, у одного в руках явилась дубина. Подготовились заранее. Видно, что обучены драться. Кистенем сразу зашибли одного из холопов, стащили с коня, подобрали меч. Второй сам спрыгнул, прижался спиной к тыну, ощерясь, делал выпады.

Владыка отъехал немного и поймал за шиворот мимохожего парубка, глазевшего на стычку.

— Быстрей беги за стор ожей.

Тот поскакал, сверкая голыми пятками.

Из-за тынов выглядывали головы, галдели. На улице останавливались поодаль боярские отроки, ремесленный и прочий люд, парубки.

Окровавленного холопа со смехом дожимали вчетвером, вот-вот оприходуют кистенем. Поглядев на его отчаянье, владыка учудил: подъехал ближе, вздыбил коня на задние ноги и обрушил передними на головы разбойников. Один упал и больше не встал, его прирезал Стефанов холоп. Трое, брызнув из-под копыт, с дикими криками забросили кистени, зацепили епископа ремнями с гирьками, скинули на брусья мостовой.

Пока боярские отроки с ближних дворов решали, вмешаться ли в дело, унять ли борзых холопов, нагрянула городская сторожа. Конные ратники со свистом разогнали толпу, оголили мечи. Двоих полоцких, замешкавших над побитым епископом, зарубили сразу. Последний, самый прыткий, добежал до пересеченья улиц возле бревенчатой Мироньевской церкви. Здесь его нагнал вершник, коротко махнул мечом. Тело с разрубленной головой привалилось к тыну. Полоцкие бояре сегодня не досчитаются своего имущества.

Спрыгнув с коня, ратник вытер меч о холопью посконину, снова взлетел в седло. Короткая погоня доставила ему удовольствие, хоть и не стоил раб затраченных на него усилий. Надо же, удумали епископа в дорожной грязи извалять. Совсем полоцкие ошалели. Без своего-то князя кому хорошо живется. Даже холопы дичают.

Вершник поворотил коня назад, но вдруг натянул удила, провожая взглядом молодку. Женка из нарочитой чади, наряженная в паволоки и серебро, возвращалась с торга. За ней плелась холопка, позади пыхтели два парубка, тащили полные корзины.

— Гавша! — Дружинники из сторожи звали ратника, чтобы возвращался.

Он в ответ отмахнул рукой и шагом направил коня вслед молодке. Женка оборачивалась, с чуть заметной улыбкой цепляла молодца быстрыми глазами и то начинала спешить, то шла совсем медленно. Гавша слышал серебристое звяканье подвесок-рясен и ловил ноздрями аромат византийских благовоний. Лукавая баба брала с собой на торг слепую и глухую старуху-няньку.

Лишь у ворот, за которыми скрылась женка, Гавша догадался, за кем уволокся: признал усадьбу воеводы Перенега Мстишича. Княжий муж не так давно справил свадьбу, оженился вторым разом. Но, видать, плохо умел потешить молодую. Напоследок она неприметно кивнула ратнику и мгновенье помедлила у открытой воротины.

Гавша спешился, увидев на мостовой под ногами коня нечто блеснувшее. Молодка украдкой потеряла серебряное рясно. Гавша усмехнулся: нужно вернуть его хозяйке. Веселый выдался день.

— Никак жениться сдумал?

Княжий отрок сжал в кулаке подвеску, обернулся. На него ясными глазами взирал поп Никифор, клирик церкви Богородицы Десятинной.

— На ком тут жениться, батько, боярин Перенег дочек не завел.

— А коли так, чего тут высматриваешь? Иль холопка какая ни то глянулась?

— Это, отче, не твое дело. Некогда мне.

Гавша хотел сесть на коня, но поп остановил его за плечо.

— Епитимью исполняешь, какую я тебе положил?

— Исполняю, а как же. Две седмицы мяса не едал, аж тошно стало.

— Оженишься-то когда? — помягчел клирик.

— А зачем? Мне и так хорошо.

— Ятрам твоим нехорошо, — строго сказал поп. — Не в свои стойла всё метят.

— Так это дело молодое, батько.

Гавша подтянул подпругу седла, нетерпеливо ткнул ногу в стремя. Глядел скучно.

— Смотри, поклоны бить в другой раз велю, — безнадежно погрозил поп.

— Ну и отобью.

— Женись, а? — ласково попросил отец Никифор.

— Так ведь бить буду, жену-то, — полувопросил Гавша.

— За что ж сразу бить?

— А за что ни то. Перво-наперво, чтоб тебе, отче, на меня не сказывала. Знаю же, как у вас, попов, заведено на исповедях выспрашивать.

Гавша взметнулся в седло.

— Муж и жена едина плоть, — объяснил клирик. — Оба несут единый крест.

— Ты, батько, скажи лучше, — отрок нагнулся к попу, — пошто мне брюхо свое мучить, коли душа не в брюхе?

— А как же еще вас, зверовидных, к кротости приводить? К душе дорога через утеснение брюха лежит.

Гавша подумал.

— Мяса две седмицы в нутро не кидал. А нынче, батько, я холопа зарубил.

Он вытянул меч и показал, как зарубил.

— Хрясь. Башка пополам. Во так.

Поп шатнулся от клинка.

— За раба по закону русскому не казнят, — сказал, помедлив. — Перед Богом тебе держать ответ. Покайся.

— Покаюсь, — равнодушно обещал Гавша и пустил коня вскачь.

4

После чтения «Шестоднева» Иоанна, экзарха Болгарского, отец Евагрий распустил учеников по домам. Сказал, что дьякон Ионафан захворал и занятий по греческому языку не будет. Мальчишки собрали вощаницы и писала в котомки, чинной гурьбой спустились с верхнего гульбища, а внизу разделились с шумом и толканьем. Поповские отпрыски и прочие, кто победнее, побежали вперегонки к воротам владычного двора. Боярские сынки и остальные из нарочитой чади отправились к коновязям, где поджидали холопы с куском пирога или ветчины в плетенке — чаду подкрепиться перед обедом. Верховод Коснячич собрал вокруг себя малую дружину товарищей и поджидал у лестницы. Несда, как всегда, спускался последним — не любил бестолковых забав, которые случались среди учеников после занятий.

Заметив шайку, он остановился на предпоследней ступеньке, посмотрел исподлобья. Коснячич был настроен как будто миролюбиво. Хотя улыбка на его присыпанном веснушками лице обещала мало хорошего.

— Иди, не бойся, — позвал сын тысяцкого. — Мы тебя не тронем. Ты нынче храбрец.

— Почему?

Несда спустился с лестницы, прижал крепче к боку котомку. Если все же станут бить, ни за что не выпускать ее из рук. Там драгоценная Псалтырь, да еще разобьют вощаницу, а в ней наспех, по памяти, записанный кусок «Шестоднева». Понравившийся. «И сего не разумеешь, откуда произошли человеческие образы, и чудно Божьему творению, как столь многочисленны личины, и нет ни одного человека, подобного другому. Если и до края земли дойдешь, ища такого же — не найдешь; если и найдешь, то будет или носом не похож, или глазами, или иным чем; даже и от единой утробы рожденные не походят друг на друга…»

— Здорово ты Евагрия разозлил, — улыбался Коснячич. — У него аж пасть дергаться стала и пятна по роже пошли.

— Я не… я вовсе не хотел.

— Он не хотел, — ухмылялась дружина. — Он Евагрия любит. Ученый осел.

— Цыц вы. Все равно он храбрец. — Коснячич придвинулся и закинул руку на плечо Несды. — Я с ним после этого дружить хочу.

От такой дружбы Несда ожидал лишь подвоха. Но руку нежданного друга сбрасывать не стал.

— Правда? — спросил только, посмотрев в близкие глаза Коснячича.

— Правда. Пошли. Покажем тебе кой-чего. Да не бойся, понравится.

Дружина согласно кивала.

Всей компанией отправились по нижнему гульбищу вокруг храма. Тысяцкий сын держал Несду за плечи, будто боялся, что убежит. Говорил:

— Вот давно хотел спросить тебя. У тебя же батька купец?

— Купец.

— Лавку в торгу имеет, обозы с товаром снаряжает. Так?

— Так.

— А братья у тебя есть?

— Сестренка.

— Вот видишь. Единственный сын. Что ж тебя батька не оденет получше? Ходишь в посконине, будто смерд или холоп какой.

— Жадный батька-то! — засмеялись в дружине.

— Не жадный, — твердо сказал Несда.

— Не любит тебя? Так если за училище платит, значит, любит.

— Любит. Одежда хорошая у меня есть.

— И чего? — не понимал Коснячич.

— Так, ничего. — Несда смутился. — Мне в этой удобнее.

— Вот соврал так соврал, — захохотал Коснячич, хлопнув его по спине.

Несде и впрямь захотелось убежать.

— Ну вот, пришли.

Коснячич остановился у одного из столпов гульбища.

— Гляди.

— Куда?

Несда стоял носом к опоре, но ничего не видел, кроме гладкой поверхности камня, из которого сложен собор, и розоватой извести.

— Да вот же. — Коснячич показал пальцем.

Сперва Несда ничего не понял. Смотрел на процарапанный ножом рисунок и не мог разобраться в переплетении линий.

Потом, с дрожащими губами, обернулся. В глазах стояла изумленная обида. От волнения не мог выговорить слова:

— З… з… зачем?

— Это не мы, Несда, — невинно сказала дружина. — Мы просто нашли.

Кто-то, да отсохнут у кощунника руки, осквернил Святую Софию рисунком на тему «муж да любит жену свою». Или не муж. И не совсем жену.

— Зачем на храме? — выкрикнул Несда и сжал кулаки, будто собирался броситься на мерзко хихикающих обидчиков.

— Мы не знаем, — смеялись мальчишки. — Мы просто тебе показать.

— Мы думали, ты не знаешь, откуда дети родятся, — громче всех заливался Коснячич. — Верно, думаешь, что их Бог в раю лепит из праха и в капусту подбрасывает.

Несда пытался затереть рисунок рукавом, но тот лишь четче обозначался.

— Что ты делаешь! — насмехались боярчата. — Это же твой родич. Гавша. Это он. Точно он. С черницей сблудил. А митрополит за это виру с него. Сто гривен за порченую монашку!

— Дурачье, — скрипнул зубами Несда.

Коснячич перестал смеяться.

— Ладно, хватит, — бросил он дружине. — А то сейчас расплачется. Пошли митрополичье вино пробовать.

— Как это? — удивились мальчишки, тотчас забыв про Несду. — Какое вино? Кто ж нам его даст?

— Давеча церковное вино привозили. Целый обоз. Мне знакомый холоп сказал. Мой отец продал его митрополичьему тиуну за покражу. Он и у митрополита что хочешь стянет и продаст. Мне обещался. Ну что, идете? Я церковного еще не пробовал. У нас в доме только зеленое вино подают.

— Как же не пробовал? А в причастии? — спросил самый маленький мальчик.

— В прича-астии, — передразнил его Коснячич и щелкнул по макушке. — В причастии оно водой разбавлено, да еще с хлебом.

— А крепкое оно?

— Вот и узнаем. Ты с нами иди, — велел Несде тысяцкий сын.

— Никуда я с вами не пойду.

— Почему это?

— Церковное красть — грех.

— А не церковное? — криво усмехнулся боярич.

— Тоже.

Коснячич подумал и выпустил изо рта струйку слюны — под ноги Несды.

— Ну и иди отсюда, — сказал злобно. — Лоб не расшиби на молитве.

Мальчишки гурьбой двинулись в ту часть владычного двора, где стояли хозяйственные и кладовые клети, житницы, медуши.

Несда стер ногой плевок, набрал в горсть земли, мокрой после долгих дождей, и принялся замазывать ею срамной рисунок.

«…мало Ты дал ему, Господи, мало и взыщи с него», — твердил он свою давешнюю молитву о гордом и неразумном Коснячиче.

По чести сказать, не так уж мало Господь дал сыну тысяцкого. Боярин Косняч, имя которого в Киеве мало кто помнил, а звали так, по отчеству, владел селами, рыбными тонями на Днепре и на Лыбеди, бортями и собственными ловищами, держал в торгах с десяток лавок, отправлял торговые обозы аж в Царьград и в сарацинские Хвалисы. Сам новгородец, он и среди оттудошних купцов-гостей был свой человек, а уж новгородцы в торговле знают толк. А какие хоромы на спуске Горы поставил тысяцкий! Весь Киев, от Лядских ворот до Подола и Оболони, сбегался лупить глаза, завидовать богатству и чесать злыми языками.

Не любил своего тысяцкого киевский люд. И князю Изяславу не с добром припоминали, что, придя из Новгорода на княжение, посадил на шею Киеву чужака-новгородца. Да не его одного. Половина Изяславовых бояр оттуда же: Микула Чудин, брат его Тукы, тоже чудин, оттого имя чудное, и прочие. Косняч хотя бы в сродстве с князьями — дед тысяцкого, Добрыня, приходился дядей князю Владимиру. А те чудины не знамо откуда и взялись.

В ратном деле, во главе городского ополчения, тысяцкому не довелось по сию пору проявить себя. Князья не затевали больших войн, степь только зубы казала. А в межкняжьи распри свободный люд не встревал, если его не касалось напрямую. В прошлом году, к примеру, Ярославичи сборной ратью ходили в Полоцкую землю, воевать буйного Всеслава, после того как он пожег Новгород. Полоняников из того похода привели тьму, на торжище их продавали в челядины по серебряной монетке за штуку. Весь Киев обогател живым имуществом почти задаром — своих-то ополченцев ни одного в рать не посылали.

Зато в городских делах тысяцкий являл себя многоразлично, и все не в пользу горожан. Под свой зад тянул что ни попадя. Рассудить на торгу купца с покупателем — оба выходят виноваты, оба плати тяжебный сбор. Двор на пустыре отстроить — измучишься кланяться волостелю подарками: возьмет, а про дело забудет. Снова возьмет, и опять запамятует. Потом уж, после третьего-четвертого подношения вспомнит, выдаст грамотку с клеймом. Приплывут торговые гости с товаром — мыто плати за каждый день. Купцам — со всякой плевой сделки отсчитывай сбор. Мытари шастают повсюду, звякают свинцовыми печатями на поясе, острым писалом, как ножом, метят в горло. Сущие разбойники. Торговле от этого сплошь урон, Киеву бесчестье, тысяцкому — княжий почет и сказочные хоромы.

Несде про все это сказывал отец, щипля от досады бороду. А у отрока своя досада — нравный Коснячич. И к отчему делу, к торговле, душа не лежит. Душа у Несды исписана книжными письменами.

Он обтер руку о траву и порты, быстро зашагал к хозяйственным клетям. Возле бани, построенной греками, как всегда, толпились, ждали очереди. До сих пор каменная мыльня была горожанам в новину, хоть и давно стояла. Появилась еще при кагане Ярославе. Греки, известное дело, срубных русских бань не признают. Тесно им там и страшно задохнуться в дыму.

Завизжали бабы, верно, передрались возле бани. В задних воротах двора встала телега, груженая горой мешков, за ней вторая такая же.

— Кто таков? Что везешь?

Стражник оглядел мешки, потом возницу. Смерд со стриженой бородой, в безрукавой чуне из овчины и в сапогах слез с телеги.

— Посельский тиун из Мокшанского села. Недоимки с десятины привезли.

— Проезжай, — лениво дозволил кметь.

Несда коротким путем протиснулся между строениями, прошел мимо конюшни, оглядел кругом и узрел затаившуюся в яблонях дружину Коснячича. Яблоки уже посбирали, на высоких ветках висели одни недоспелки, и полакомиться дружине было нечем. У них на уме свербело другое. Несда, согнувшись, будто так его никто не увидит, добежал до яблонь и прыгнул в густую сень.

— Зачем явился? — набычился Коснячич.

Несда молчал, глядя в упор на тысяцкого сына. Тот вдруг покривил губы в улыбке.

— Винца захотелось?

Несда упрямо мотнул головой.

— А-а, — прищурился Коснячич, — выдать нас пришел?

— Вас выдерут, если поймают, — хрипло сказал Несда. — Тебя-то не тронут, а их… — Он кивнул на оседлавшую ветки дружину.

— И тебя заодно, коли уж прибег, — усмехнулся боярич.

Несда опять смолчал, беззвучно шевельнул губами. Если бы кто присмотрелся, прочитал бы снова: «Дурачье». Коснячич, сам не ведая, угадал его мысль. Несда не мог никому поведать о воровской вылазке, потому решил быть битым вместе со всеми.

— Идет! — раздался тоненький голос сверху.

Озираясь, к яблоням между клетями шел холоп с корчагой. Исчезнув на несколько мгновений, он появился с другой стороны, из-за ближнего амбара, торопливо нырнул под ветви, поставил корчагу на землю.

— Как договаривались, боярич.

Он протянул раскрытую руку. Коснячич пересыпал в холопью горсть три серебряные резаны.

— Только уходите быстрее, — посоветовал холоп, исчезая. — По двору сотник шляется. Не спится ему, видать…

Коснячич выбил из корчаги затычку и присосался к горлышку. Несда смотрел, как течет по его подбородку на шею и рубаху темно-багряная, будто кровь, влага. Кровь Матери Сырой Земли, добытая из заморской ягоды, превращаемая по действию Святого Духа в пречистую кровь Христову. Несда вдруг подумал, что за такое умствование отец Евагрий изломал бы об его спину свою трость, обругал бы идолопоклонником и дремучим сыроядцем. Старые боги не хотели покидать русскую землю, они были повсюду и против воли лезли в ум и на язык.

Коснячич утерся расшитым рукавом и протянул корчагу Несде.

— Пей!

Дружина взроптала. Тысяцкий сын не повел и ухом.

Несда взял корчагу и стал пить. Вино показалось кислым, с резким и неприятным вкусом, но если бы Коснячич не отнял корчагу, так и пил бы, сколько влезет.

— Хватит!

За корчагу ухватились прочие мальчишки, стали жадно хлебать, вырывая из рук, проливая и толкаясь. Вдруг кто-то крикнул:

— Сотник!

Корчагу в испуге бросили, кинулись кто куда: за амбар, мимо клетей, прямиком через двор. Несда со страху метнулся не в ту сторону. Головой угодил в упругий живот начальника владычной стражи и, словно клещами, был схвачен за шею. Он зажмурился и подумал, что сейчас умрет: в ногах разлилась противная слабость, земля качалась и плыла.

— Кто, говоришь, владеет селом? — прозвучал между тем вопрос.

— Федосьев монастырь, — ответил голос давешнего посельского тиуна, притащившегося с недоимками.

Несда приоткрыл глаз и увидел колесо телеги. Сотник, оказалось, и не думал ловить винокрадов. Он стоял посреди двора у клетей и разговаривал со смердом. Телеги уже разгрузили, на второй лупили подсолнушное семя два смердьих холопа, шелуху робко складывали в торбу.

— Дорога туда какая? — расспрашивал сотник. Шею Несды он держал крепко, та уже принялась ныть.

Тиун с подробностями описал путь до села, не забыл помянуть битую молнией сосну у росстани и шаткие мостки через безымянный ручей.

— Небось и колдун в селе имеется?

— Колдун? — посельский почесал под рубахой. — Дак утопили колдуна о прошлом лете. Сено не сберег, все погнило от сырости… А так-то… знахарь есть. Иные бают, тоже колдун, так я тому не верю, а сам-то он не сознается. Бабы-ворожейки имеются, как без них. Да чернец ходит, из монастыря.

— Тоже, что ли, ворожит? — усмешливо спросил сотник.

Несда вспомнил его имя — Левкий, по прозванию Полихроний. Родом исаврянин, из грецких земель, и по-гречески звался не сотником, а комитом. Под рукой комита была вся Софийская дружина, сторожившая покой митрополита и церковное добро: дворские отроки, гриди, мечники, вирники, сборщики владычных даней и прочие кмети. Левкий всегда ходил с коротким мечом, носил узкие греческие порты, расшитые узором, и богатые византийские рубахи, звавшиеся туниками. Курчавую голову никогда не покрывал и, от природы смуглый, летом под солнцем темнел дочерна. Тогда делался похожим на ефиопа, которого Несда видел однажды в торгу среди прочего товара, завезенного ромейскими купцами.

— Ворожейство у них, у чернцов, темное, — принялся толковать посельский, — простому человеку не внятное. Все шепчет да бабьи бусы в руке щиплет. Потом глаза закатывает. Вот так. — Тиун сделал страшную рожу, как у покойника. — И ходит ровно нежить. Тихо так крадется, а сам хвать — и на дно-то утянет.

— Что — хвать?

Клещи на шее Несды сжались сильнее. А в голове будто кувыркались пьяные скоморохи.

— Ну это я так, для примеру. Нежить она и есть нежить… Еще дуб священный в лесу стоит.

— Где?

Рука сотника внезапно разжалась. Несда чуть было не упал на карачки. Шатнувшись, почуял свободу и, заплетая ноги, побежал — опять не в ту сторону. Остановился, увидел впереди растворенные воротины и устремился к ним.

В конюшне никого не было. Кони хрустели овсом, шумно летали мухи. Несда ушел вглубь, туда, где было темно и прохладно, упал на гору сена, зарылся. Хмель в голове прекращал скоморошью пляску, зато налил свинцом веки и явился во сне нежитью в черной монашьей рясе. Нежить сидела в ветвях дуба, хихикала и бросалась желудями.

Потом он проснулся. Совсем рядом кто-то бубнил вполголоса:

— …все равно как… лишь бы тихо. Утром его найдут, но вы будете уже далеко.

Несда узнал заморский выговор софийского комита.

— Мудрено будет — чтоб тихо… — Другой голос был грубее и громче. — Пискуп Степан полночи пред образами свечи палит и лбом об пол стучит. Добавить бы надо… за труд.

— Добавлю… потом, как сделаете. Что-нибудь сообразите вдвоем.

— Это ж когда — потом? К тебе, что ль, поскребстись опосля?

— Вот этого не надо, — жестко ответил сотник. — Есть место… Верстах в двадцати от Киева. Сельцо Мокшань. В лесу найдете священный дуб, там будете ждать.

— Обманешь, боярин?

— Какой я тебе боярин, холоп?! — Комит недовольно возвысил голос. — Меня сам протопроедр Михаил Пселл представлял в Палатии императору Константину Дуке!

— Ну не серчай, ошибся маленько… — повинился тот, кого назвали холопом. — А кто этот — проед осел?

Левкий не ответил на вопрос. После долгого молчания, он сказал:

— Если к утру новгородский епископ будет мертв, получите еще десять гривен серебром.

Несда одеревенел от неподвижности. Сильно хотелось есть, но он боялся пошевелиться еще долго после того, как в конюшне все стихло. Сердце кузнечным молотом билось в горле.

Ему стало жаль новгородского владыку, которому зачем-то и почему-то надо было умереть. Он понял только одно — за епископа следовало усердно молиться, чтобы Господь отвел руку убийцы. Или же облегчил страдание, а после принял в свои объятья блаженную епископову душу.

Отрок выбрался из сена, выскользнул во двор. Двое холопов выбивали пыль из лежалого тряпья. Гремел ключами ключник, раздавал работу прочим рабам. Несда во всю прыть, словно земля горела под ногами, помчался к Святой Софии. У главного входа остоялся, положил три креста с поклонами и тут попался в руки дядьке Изоту. Кормилец проглядел все глаза, поджидая его из училища, теперь же дал волю попрекам и холопьим стенаньям, потянул к коновязи. Несда вывернулся, бросил на ходу:

— Ступай домой без меня. Приду сам позже.

Хоть и знал, что дядька один не воротится.

В огромном храме было пусто. Горело несколько свечей у алтаря, ползал служка, обтирая полы. Несда не верил, что где-то еще на свете есть такая роскошь и лепота, которая затмила бы богатства Святой Софии. Князь Ярослав, затевая храм по образу и подобию царьградского, верно, постарался переплюнуть греков-учителей. А уж константинопольские цари тысячу лет живут в роскошествах, понимают в красотах толк. Фрески и мозаики, покрывавшие стены собора, можно было разглядывать без счету времени. И всякий раз замирать, открывая прежде недоступное очам и разуму. Вспоминать похвалу великому кагану Владимиру и его сыну Ярославу, изреченную двадцать лет назад митрополитом Иларионом:

Он дом Божий великий Его святой премудрости создал

на святость и священие граду твоему,

его же всякой красотой украсил,

златом и серебром, и каменьем дорогим,

и сосудами святыми.

Та церковь дивная и славная по всем окружным странам,

другой такой не сыщется во всем полуночье земном,

от Востока и до Запада.

О граде же Киеве, освященном премудростью Божьей, говорили письмена, полукругом, будто радуга, накрывавшие заалтарный образ Богородицы: «Бог посреди него, он не поколеблется, Бог поможет ему с раннего утра».

Но теперь было не до мозаик и не до мраморной отделки. Несда встал на колени перед Божьей Матерью, без устали державшей поднятые на века руки. Хотел начать молитву и вдруг заплакал.

Уже болели колени и ныла спина, горючие слезы иссякли, а слова молитвы не шли на ум.

На плечо легла чья-то рука. Он обернулся, спешно утирая под носом.

— Ты хорошо молился, — сказал отец Никодим.

Несда не поверил.

— Откуда знаешь, отче?

— Я слышал. Теперь ступай, тебя ждут.

Несда пошел к выходу и целиком вверил себя заботам пестуна, изнывавшего от голода. Безропотно дал усадить себя на коня, сжевал сунутый в руки пирог, не разобрав вкуса.

— Щи опять стылые хлебать, — бурчал дядька Изот, поторапливая свою серую кобылку. — И перепадет же тебе нынче от родителя.

— За что?

— Да как же за что. А за бездельное шатанье?

— Отчего ты думаешь, что бездельное? — построжел Несда.

— Я-то вовсе не думаю, — присмирел дядька. — Не холопье это занятие. Родителю твоему думать.

5

Двор купца Захарьи стоял на речке Киянке в Копыревом конце, недалеко от Гончарного яра. Здесь же по соседству шумело торжище, одно из нескольких в Киеве. По праздникам там вертелись колесом скоморохи, давали кукольные представления и водили на цепи мишку. Вокруг было много пустоши, где гуляли гуси, выпасали коз, овец и коров, косили сено. Князь Ярослав строил свой город с большим запасом, на вырост, стенами широко обвел: плодитесь и размножайтесь, киевские люди, копите добро.

Щедрый был великий каган Ярослав, людей из других русских земель тоже звал на поселение. Освобождал на первых порах от мытных сборов. Еще и после него князь Изяслав Ярославич так же правил, щедро и христолюбиво. Это уж потом он своих бояр распустил, и процвело всюду лихоимство. А три лета назад было в небе знамение: звезда великая, с лучами словно кровавыми. Семь дней видели ее после заката и не к добру толковали. И верно: Всеславу стукнуло в голову идти на Новгород, лить кровь. После же того как его побили и заточили в порубе, князя Изяслава то ли старость одолела, то ли случилась иная причина: не стало от него Киеву ни единого доброго слова. Через бояр и мечников разговаривал с людом, правил через волостеля немилостивого, тысяцкого Косняча.

Захарья еще в доброе время пришел с сыном из Ростова в Киев. Двор поставил, жену новую привел, торговлю завел, Несду в училище отдал — в купцах грамота первым делом нужна. Жить бы не тужить. Только сын начал выкидывать странности. В сукно и тонкие ткани рядиться не желает, упрямо ходит в посконных портах и беленой рубахе. Хорошо, не в лаптях. Однако и сапоги из ларя вынимает только по указке. Обычно же таскал кожаные поршни — новые не брал, пока не издерет до дыр старых. Верхом в училище и обратно ездить не хочет, бегает ногами, а за ним дядька ведет в поводу коней. На торг его не заманишь, а ежели приведешь силой, так удерет в книжную лавку — разглядывать картинки на пергаменах. Из училища приходит с побитой рожей, а меч, хотя б деревянный, в руках держать по сю пору не научился.

Бесталанный у меня сын, горевал Захарья и поглядывал на жену: когда принесет другого наследника. Пять лет прошло, а в приплоде одна девка. В этом году, правда, живот у Мавры округлился, и повивальня заверяла: сын будет. Захарья на радостях занялся бабьим делом: ставил на окно и во дворе кашу для Рода и рожаниц. К малопонятному Христу он бы не смог лезть с такими просьбами — разрешиться бабе от бремени и чтоб ничего худого с дитем не случилось. Старые боги ближе, домашнее, за кашу или петуха у них не зазорно просить что душе угодно.

…Дядька Изот зря пугал: за позднее возвращение Несде не перепало от отцова недовольства. Захарья был в торгу или на пристанях: на днях отправлял с шурином, безруким Даньшей, свой первый обоз до Корсуня. Зато в доме гостил другой шурин, Гавша. Меч на лавку скинул, лазоревую свиту с себя стянул, вышитый ворот у рубахи ослабил, буйные кудри на глаза уронил, щеки хмельным медом разрумянил. Несда в зашел верхнюю горницу — так и залюбовался неволей. Девки же от красавца Гавши сходили с ума. А про замужних вовсе срамное говорили: будто они рубахи обмачивают от горячих Гавшиных взоров. Несда, правда, этому не верил и разговоров таких не слушал.

Гавша зашел неспроста — ему хотелось похвастать. Глотая кашу из брюквы с мясом, Несда слушал про нападение полоцких холопов на новгородского епископа, про то, как владыку непочтительно поваляли в грязи, а потом прискакал Гавша и порубил озверевших холопов. При том разбойники сами были с дубинами и рогатинами, чуть не завалили Гавшиного коня. Пятерых он сразу отправил к предкам, еще троих пришлось ловить — гнал коня от Горы аж до самой Святой Софии.

Все это Гавша описывал весело и в лицах. Когда пришел Захарья и сел за стол, он повторил рассказ, пересыпав новыми деталями и посолив подробностями про епископово валяние в навозе.

Захарья сыто отодвинул от себя пустое блюдо, отряхнул с бороды крошки.

— Полоцким нужно Всеслава из поруба вытянуть. Против Изяслава на Подоле уже ходят толки, будто плохой он князь и нужен другой. Кто толки распускает? Вестимо, полоцкие. На Лысой горе новое капище объявилось. Какие волхвы там огонь держат и требы кладут? Полоцкие, слыхать. Сам туда не ходил, другие носили — кто гривны, кто животину. От дождей жито гибнет, скот зимой без корма останется, так самое время к волхвам идти… Полоцкой дружине только случай нужен, чтоб в Изяслава зубами вцепиться и Киев на прю с князем поднять. А с епископом, думаю, это так, силы пробуют. Князя злят.

Гавша посмотрел Захарье в глаза, весело и жутковато спросил:

— Ну а если… вцепятся и рвать начнут… ты-то, зять, на какой стороне будешь?

Захарья налил в кружку пива, медленно выпил, обтер усы. Несда догадался: не знает, что ответить.

— Я на своей стороне буду.

Гавша нацедил себе еще меду, подергал на шее гривну. То ли проверял, крепко ль держится, то ли не привык еще носить дружинный знак.

— Оно-то, конечно, на своей. Да вот же незадача, своя сторона — она между князьями не бывает. Она иль с одним, иль с другим.

Захарья снова надолго умолк, остановил взгляд на выпуклом животе Мавры и разом обмяк. Затеплилось что-то в его глазах и потекло, как расплавленный воск.

Несда потупился. Он чувствовал: беременность мачехи вносит в их дом нечто новое, чего пока нельзя угадать, но от чего заранее волнуется в жилах кровь. Если у него будет брат, он сможет отдать ему все деревянные мечи, ножи и игрушечные луки со стрелами, которые так и не нашли применения… и больше не слышать укоров отца. И забыть о ненавистной торговле. Уйти в сторону, забиться в щель, чтобы о нем забыли и не мешали… читать книги.

Гавша тоже смотрел на плодоносное сестрино чрево и тоже млел, но совсем по-иному. Несду вдруг напугало его лицо — на нем было выражение дикое и страстно жадное.

— Гавша, — позвал он, тупя глаза в стол, — хороши ли у новгородского владыки Стефана гриди?

— Для чего спрашиваешь? — Захарья отвлекся от созерцания беременного живота и уставился на сына. Прежде тот никогда не задавал таких вопросов.

Несда зарозовел щеками.

— Хочу знать, почетная ли служба — охранять епископа.

Первый раз в жизни приходилось лгать, да кому — отцу. От переживания у него заалели даже уши.

— Служба почетная, но тебе ее не видать, — насмешливо сказал Гавша, — с твоим умением ронять из рук оружие.

Тщетно обучавший младшего родича воинскому делу, он давно понял, что тот заслуживает лишь презрения.

— А гриди у епископа хорошие? — упрямо повторил Несда.

— Пока он в Киеве, его охраняет митрополичья дружина.

Несда поник, но вдруг поднял голову и решительно сообщил:

— Я хочу научиться владеть мечом… и всем остальным оружием.

Захарья смотрел на сына, как древний Валаам на свою заговорившую ослицу. Надо же — жареный петух закукарекал!

— Ну пойдем, — хмыкнул Гавша.

Спустились вниз. Несда стал рыться в скрыне с деревянными игрушками. Гавша покачал головой.

— Бери мой.

Несда опасливо взял тяжелый стальной меч из Византии, с травленным узором на клинке. Немножко помахал.

— Не маши, это не дубина, — сказал Гавша.

Сам он вооружился мечом Захарьи, купленным у магометан в Хвалисах. На булатной стали голубым разводом туманился рисунок металла, навершие рукояти было в форме змеиной головы. Этот меч был предметом вожделения Гавши и гордости Захарьи — а также тайного стыда: купец носил меч на поясе в виде украшения доблестного мужа, а не как боевое оружие. Применить его в бою он бы не смог. Несда всего лишь унаследовал его слабость. Потому обязан был преодолеть ее.

Вышли во двор. Гавша показал, что нужно делать. Несда не успел ничего понять, как меч вылетел из руки и шлепнулся в лужу. Дядька Изот достал, обтер, жалостливо посмотрел на дитё. Гавша объяснил еще раз, но едва скрестили клинки, Несда опять потерял оружие.

Гавша обругал его, отобрал меч и ушел в дом. На том обучение чада ратному ремеслу завершилось окончательно.

Кормилец, бывший смерд, когда-то хаживавший с княжьей ратью в степь на торков, утешал как мог:

— Ничего, жена и такого любить будет…

6

На закате Лядские ворота Киева выпустили две телеги и закрылись до утра. Посельский тиун из Мокшани был навеселе. Он хлебнул меду на постоялом дворе и не боялся пуститься в дорогу на ночь глядя. Холопы, которым не досталось меду, уговаривали обождать до рассвета. Тиун, именем Прокша, на них цыкнул, рыгнул, пустил ветры. Парубки выслушали и подчинились. Холопья доля несладкая, особенно если ты холоп у смерда.

Дорога шла у холмов вдоль Днепра. Днем она была людная. Впереди стояло княжье село Берестовое. Дальше обосновались Феодосьевы монахи. Через две версты от них князь Всеволод Ярославич отстроил свой двор, за приятность глазу прозванный Красным. Само же место называлось Выдубичи. Это оттого, поговаривали, что здесь выдыбал из реки свергнутый в Киеве идол Перуна. Хитрый князь Владимир, увлекший Русь в новую веру, велел сбросить идола в Днепр и не давать ему нигде пристать к берегу. Идол же всех перехитрил, и оттого те, кто верен старым богам, и теперь еще ходят туда на поклонение. Другие же говорят, что зря ходят, идол совсем не здесь вышел на берег, а далеко, за днепровскими порогами, в том месте, которое зовется Перуньей отмелью.

Ночью все, что двигалось по дороге, становилось добычей татей. Парубки на второй телеге жались друг к дружке спинами, вздрагивали от шороха камушков под колесами, от криков и хлопанья крыльев ночных охотников. Посельский тянул под нос песню, но вдруг перестал. Хмеля в голове осталось мало, а дрожи в теле прибыло, и вовсе не от сырого ветра. Вдоль дороги чудились невнятные говоры, бормотанье, тихие пересвисты. Но конь шел ходко, светил круглый месяц, впереди показались очертания Берестового. Слышались уже трещотки и щелкотухи ночных сторожей. Прокша взбодрился, прикрикнул на холопов, чтоб не спали.

От княжьего села до жилья Феодосьевых чернецов ехать чуть более версты. Но здесь на посельского нападала всякий раз дрожь особого рода. Монахов на селе опасались. Они были чужаки, хуже мертвецов. От злых духов, упырей, навей знаешь, чего ждать. Их можно задобрить, упросить не пакостить. Монах же существо темное, непознанное, враждебное ко всему стародавнему житью-бытью, ко всем обычаям, издревле освященным. Прежде бабы стращали малых детей полуночницами и русалками, теперь хнычущее дитё остерегают чернецом. Радостям житейским монах не привержен, сам себя морит голодом и жаждой, на игрищах воротит нос и говорит поносные слова. Как такое человеку стерпеть?

На беду, Мокшань попала в монашье владение. Киевский боярин Климент, сдурев, задаром отдал село монастырю. Прокшу оставили в посельских, заключив новый ряд. Монахи и не подумали бы, до того ли им, — сам настоял. Доход, пусть и небогатый, терять не хотелось. Только вместо прежнего боярского тиуна-управителя в село теперь пешком ходит чернец Григорий. Распоряжается всем — какой повоз возить монахам на прокормление, сколько сушить рыбы, сколько сеять жита и льна. Священный дуб грозится срубить. Да кто ж ему даст. Тут уж камень на шею и быстро в реку…

В лунном свете завиднелась верхушка деревянной церкви с крестом. За высоким тыном прятались кровли монашьих жилищ. Сбоку к монастырю был пристроен отдельный двор — здесь привечали, кормили, лечили убогих и калек. Вот куда идет мокшанское жито — приблудным нищебродам. Прокша плюнул в сторону двора. И на монастырь плюнул. Оградил себя охранным знаком, призвал духов-покровителей.

В тот же миг на телегу плюхнулось нечто. Вслед за тем упало другое нечто. Прокша обмер — сразу почуял: оборачиваться не стоит.

— Езжай как ехал, — раздался сиплый голос, — и молчи.

В спину пониже левой лопатки остро ткнулся металл. Посельский сжался, разом холодея и потея, соображая, чем откупить жизнь у татей. Отдать яловые сапоги или коней. За одного коня можно купить двух челядинов. А сколько стоила жизнь смерда — об этом не говорила даже Русская правда, которую от неча делать зачитывал сельским монах Григорий. Рабы ценились дороже. Впрочем, посельский все же мог рассчитывать на то, что его голова оплачивается выше холопьей.

Между тем тати ничего не требовали, сидели тихо. Дорога шла мимо тына монастыря, иногда подходила вплотную.

— Подъезжай ближе.

Телега притерлась к ограде, тати, подпрыгнув, перелезли на тын. Прокша, подождал немного и, не веря удаче, хлестнул коня. Жеребец всхрапнул и резво поскакал. За ним приударила кобылка, которой правили парубки. Вспомнив о холопах, посельский хотел похвалить их за то, что не подняли крика — иначе могло кончиться очень плохо. Он обернулся. Парубки дрыхли в телеге — так сначала показалось. Потом тиун увидел, что они лежат друг на дружке. Он натянул поводья, кобылка ткнулась мордой в задок его телеги.

Парубки были мертвы. Их по-тихому прирезали. Посельский, трясясь от страха, подумал, что татей было не меньше трех-четырех. Теперь они орудуют в монастыре, но скоро полезут обратно.

Прокша вытянул поводья из рук мертвого парубка и, торопясь, привязал к своей телеге. Потом взгромоздился на жеребца. Станут догонять — обрезать постромки и уйти налегке.

Внезапно тиун насторожился. Вокруг разлилось желтоватое сияние, озарило дорогу, холм и лес впереди. Прокша оглянулся на монастырь и едва не свалился с коня. Деревянную церковь объяло зарево, будто огонь. Но то было не пламя, а непонятно что. Посельский схватился за связку медных оберегов на поясе, зашептал молитву-заклинание.

Церковь стала вытягиваться ввысь. Потом над тыном плавно взмыло крыльцо. Тиун с ужасом понял, что монашья молельня оторвалась от земли и поднимается. Сейчас же из нее донеслось пение многих голосов. Если бы Прокша не был перепуган до колотья в боку, пение показалось бы ему сладкозвучным, медвяным. Такое услышишь только в царстве Ирия, где растет корнями вверх солнечный дуб и живет чудесная птица Гамаюн, предвещающая счастье.

Перемахнувшие через ограду тати уже не были так страшны, как поющее зарево в вознесшейся молельне. Прокша без движения смотрел, как трое разбойниов с пустыми руками бегут по дороге и прыгают в телегу.

— Гони!

Посельский очнулся и успел заметить, как церковь стала опускаться, а сияние гаснуть. Он ударил коня плеткой по крупу.

Когда монастырь пропал за лесом, один из татей, стуча зубами, спросил:

— В-вы видели т-то же, ч-что я?

— Что это было-то, а? — пришибленно сказал другой.

— Волхвы такого не умеют, — выдавил третий.

Тиун промолчал. У него сильнее всех тряслись поджилки.

7

Утром в почивальню князя Изяслава Ярославича принесли скверную весть. Содеялось злое: в собственной изложне ночью удавлен новгородский епископ Стефан.

Князь пятый день, как отправил латынских послов, сговорив с ними об отправке невесты, маялся резью в печени. Лекари поили его дрянными горькими зельями, однако боль не унималась. Лечцы успокаивали: для исцеления нужен свой срок. Но все это время, Бог знает сколько, корчиться от страданий?! Ждать не было сил.

Нынче на обедне князь желал приложиться к чудотворным мощам святого Климента Корсунского в церкви Богородицы Десятинной, а затем причаститься Святых Тайн. Потому с вечера Изяслав старался пребывать в душевном мире и любить своих врагов. И вот — от мира в душе не осталось ни следа.

Врагов невозможно любить. Они плюют в душу как раз тогда, когда открываешь ее пошире. Для них же открываешь! Накануне перед иконой Господа князь дал обет освободить из поруба Всеслава, только бы ушла проклятая резь. Теперь он станет нарушителем клятвы, что есть великий грех. Ведь после случившегося обет никак нельзя исполнить. В убийстве епископа виноват, конечно, Всеслав, больше некому.

Вчера князю донесли о стычке полоцкой челяди со Стефаном. Сегодня епископ мертв. Полоцких дружинников стало слишком много в городе. Они чувствуют себя здесь хозяевами. Их надо примерно наказать.

— Кого подозревают? — спросил Изяслав, морщась. Постельничий натягивал ему на ноги сафьяновые сапоги и чересчур дергал, тревожа больной бок.

— Пропали два раба из челяди епископа, — ответил тысяцкий Косняч. — Их ищут. Верно, князь, холопов подкупили Всеславовы бояре. И прятаться они могут лишь на полоцком подворье. Желаешь ли покарать зло?

Изяслав стоял с вытянутыми руками — постельничий шнуровал на запястьях зарукавья.

— У тебя ведь, боярин, — прищурился князь, — я слыхал, своя обида на полоцких?

— Обида немалая, — нахмурился Косняч, — тяжко мне об этом говорить, прости, князь.

— А ты не говори. Ты делом скажи… Ты вот что сделай, Коснячко: возьми мою младшую дружину да ступай к полоцкому двору. Пошуми там, ворота выломай. Боярам, какие в руки попадут, бороды повыдери…

Изяслав сел на ложе, схватился за правый бок и громко простонал.

— Лекаря! — громыхнул в раскрытые двери Косняч.

— Не надо, — с мукой в лице прошептал князь. — Поят какой-то дрянью, никакого облегчения от нее.

Тысяцкий кулаком выпихнул из почивальни прибежавшего лекаря.

— Князь, благодарю за честь. — Косняч приложил руку к груди и легко поклонился. — Но дозволь поправить тебя. Видно, ты запамятовал, что у твоей дружины воевода — боярин Перенег.

Изяслав махнул рукой:

— Пущай он с молодой женой забавится. Тебе поручаю. Так и скажи отрокам — князь велел, а то еще не сговоришь их… У тебя дело покуражистей выйдет. Наказать полоцких надо, чтоб знали… — Князь тяжело дышал. — Холопов-душегубов пусть выдадут… А не захотят, ты уж там побушуй, двор разори… А может, их всех — в поруб? Как Всеслава?

Князь, кривясь от боли, усмехался. Коснячу мысль тоже понравилась.

— А можно, — кивнул. — И волхвов в Днепре утопить.

Изяслав хрипло прокаркал — смеялся.

— Одного, пожалуй, утопи… Да не в Днепре, а там же, в бочке… чтоб людей не смущать. Не хочу злодеем прослыть. Еще подумают невегласы, будто я веру христианскую силой утверждаю. — Приступ прошел, князь медленно распрямился. — Прочих же отпусти с миром. Что их кудесы против Господа?

— Как велишь, князь.

Изяслав встал, облачился при помощи постельничего холопа в летнюю бархатную вотолу и веско молвил:

— Всеслава сгною в порубе. Пускай его мои дети или внуки оттуда выведут и в чернецы постригут, как я с братьями нашего дядю Судислава Владимировича из темницы освободил, отцом моим заточенного. Двадцать четыре года томился в яме! Согнутым старцем вышел…

…Полоцкое подворье, называемое Брячиславов двор — по имени отца нынешнего полоцкого князя Всеслава, — построилось в Киеве при кагане Ярославе. Всеслав пошел в батюшку — такой же неугомонный и рукастый, готов прибрать все, что не им положено. Брячислав некогда тоже поспорил с князем Ярославом за Новгород и прочие земли. Нанял для войны пришлых варягов. Потом князья поладили миром. Поделили земли. Целовали крест, хотя Брячислав был сущий язычник и знался с волхвами.

Двор себе полоцкий князь поставил на Горе, вблизи Софийских ворот. Завел здесь постоянную дружину. И стал двор бельмом на глазу у киевского князя. Пока Брячислав мирно старел, а его сын Всеслав радовался детским забавам, в Киеве было спокойно. Потом Брячислав помер, и Всеслав еще двадцать лет выжидал, когда можно будет поднять рать и посильнее досадить Ярославичам. А может, его подзуживали волхвы — обидно им было мириться с новой верой и с поруганием старых святилищ. Всеслав же их слушал, потому что сам был рожден от колдовства.

Боярин Косняч сделал как было велено. По-быстрому собрал младших дружинников, раздал походное оружие — боевые топоры, луки. Отроки сперва недовольно фыркнули, что князь поставил над ними тысяцкого, но быстро смирились — забава предстояла знатная. Рать стремительно выступила к Брячиславову двору. Воевода Перенег и обидеться не успел. Он в это время таскал молодую жену за волосы и грозился воткнуть кол в зад тому молодцу, с которым она завела блядню. Как только узнает его имя.

Малая рать Косняча приступила к полоцкому подворью весело, с гомоном и пересмехами. Отрокам хорошего дела давно хотелось, на княжьем дворе службу нести скучно. И по окрестным селам урочную дань собирать — оно хоть и занятно, и себе не в убыток, но тоже простору для души нет. А с полоцкими дружинниками давно переругивались, теперь и повоевать можно.

От Косняча никто не ожидал такой прыти и решимости. Тысяцкий — не княжой воевода, а этот и городового ополчения ни разу еще не собирал. Но для прыти у боярина имелись причины. Пока готовились брать на щит Брячиславов двор, дружинники втайне от Косняча скалили зубы. Кто не знал ничего, тому рассказали, кто слыхал краем уха, тому расписали в подробностях. Хотя таких было мало — из тех, кто лишь недавно воротился в Киев с дальней службы. Сватовство полоцкого боярина Килы к дочке тысяцкого смаковали даже на постоялых дворах и на торжищах.

Длилось сватовство с ранней весны. Косняч приказал уже и на двор не впускать Килиных сватов, и сторожевых псов завел. И дочка выходила из дома под охраной дюжины отроков, да и то редко, в церковь. Кила сперва терпел, потом грозил, затем стал поносно ругаться. От обиды под конец дошел до крайности. Исхитрился похитить девицу из-под носа у Коснячковых отроков. Но за свадебный стол ее не посадил. Девка тоже оказалась нравная и без родительского благословения пойти замуж не захотела. Кила вышел из себя, привязал тысяцкую дочку к дереву и на глазах у нее надругался над козой. После чего опозоренную девку в слезах, но в целости доставили к воротам Коснячковой усадьбы.

— А тысяцкий что? — давился от смеха дружинник, слышавший все это впервые.

— А что? Кила отсчитал ему пять гривен за умыкание девки. Да митрополиту двенадцать гривен — за блуд с животиной. А так по Русской правде его дочку никто не позорил. Нету такого закона, чтоб за бесчестье козы как за срам боярской девки виру платить.

— Да-а. А дочку теперь, почитай, никто замуж не возьмет.

— Разве что вместо козы…

Так, с хохотом, обложили полоцкий двор, примерились к воротам. Сверху, из высокой теремной башенки-повалуши, с интересом глядели на внезапную рать Всеславовы бояре. Косняч начал с оскорбления — постучал мечом в ворота. Во весь голос прокричал:

— Великий князь киевский Изяслав Ярославич велит вам, полоцким боярам, выдать на поток двух холопов, виновных в убийстве новгородского епископа Стефана.

Из-за ворот тысяцкого обругали, а над высоким частоколом появилась голова отрока в островерхом шлеме.

— Великую же честь князь Изяслав оказывает холопам, — крикнул он насмешливо. — Целое войско снарядил!

— Отворяйте ворота, псы полоцкие! — рыкнул Косняч.

— А может, ты, боярин, жениха для дочки поискать тут пришел?

Разъяренный тысяцкий ударил мечом о колья стены — до наглой головы отрока не достал.

— Ломайте! — проревел он дружинникам, у которых плохо получалось прятать в молодые бороды ухмылки.

Полоцкий двор не крепостица, ограда — не срубная городьба, засыпанная изнутри землей, а простой частокол. Приступом брать подворье — совсем смешное дело. Но полоцкие кмети тоже исполчились. Едва Коснячковы дружинники ударили бревном в ворота, на них сверху, из повалуши и с кровель, посыпались стрелы. Кого-то сразу убило.

Отпор раззадорил княжих ратников. Укрываясь за щитами, они продолжали бить тараном ворота. С коней перелезали на частокол, спрыгивали во двор и дрались мечом либо топором. Выцеливали из луков полоцких стрелков. Орали обидное. Косняч в шеломе и в чешуйчатой броне сидел на коне под самой стеной, куда не попадали стрелы, и яростно подбадривал отроков.

Ворота долго не продержались. Дружинники с ревом ворвались во двор, завязался ближний бой. Теснили друг дружку попеременно. Сперва смяли полоцких, придавив их к хоромам и к хозяйственным клетям. Затем полоцкие, вдохнув побольше воздуху, отбивали натиск и давили киевских ратников, скользивших в крови, спотыкавшихся о тела убитых и раненых.

Вне двора, за воротами тоже шла сшибка. Косняч оставил при себе два десятка кметей и ждал исхода боя. В это время от Софийских ворот прибежала толпа вооруженных градских людей и напала на конных дружинников. Те, разозлившись, быстро порубили половину, другую обезоружили и согнали в кучу.

— На кого руку подняли, холопье отродье?! — гневался тысяцкий.

— Прости, боярин, не признали…

— На торжище у Софии два волхва кричали, будто Всеслава в порубе порешили и двор его рушат.

— А вам, псы подзаборные, Всеслав кто — отец, брат или сват? — ревел Косняч.

— Так волхвы сказали, если Всеслава того… они мор на Киев нашлют.

Тысяцкий отрядил пятерых кметей:

— Привезите мне этих волхвов.

Между тем киевские дружинники загнали полоцких ратников в хоромы и дожимали там. Во дворе стонали раненые. Между клетей и в клетях пряталась полоцкая челядь. Несколько Коснячковых воинов сторожили полон — сидевших на земле злых, обезоруженных полоцких бояр и отроков.

Скоро из хором вытолкали еще полторы дюжины побитых кметей.

— Остальные в малом числе ушли через задние ворота, — сообщили тысяцкому.

Косняч приказал обыскать усадьбу, найти волхвов, не успевших разбежаться по торжищам, и холопов-разбойников, из-за которых заварилось все дело. Челяди велено было прибрать мертвых и раненых, отделив наших от ваших.

И пошла забава.

Дружинники тащили из хором добро — оружие, броню, золотую и серебряную посуду, разную златокузнь, паволоки — аксамитовые, бархатные и тафтяные наряды, визжащих холопок. Выкатили из подклети две бочки ставленого меда и бочку зеленого вина.

Косняч, снявши шелом, учинил суд на полоняниками. Боярина Килы среди них он не нашел и сильно опечалился от того. Но тут же удовлетворился: велел захваченных полочан брать по одному и резать им бороды. А тем, которые при этом лаяли на тысяцкого хульными словами, — выдирать клещами. Наблюдая, как полоцкие бояре подвергаются страшному для мужа оскорблению, он обретал покой в душе. Родовая честь была восстановлена позором и посрамлением врага.

Дружинники, посланные обыскивать подворье, приволокли долгобородого седого старца в длинной, расшитой священными знаками рубахе. То был единственный волхв, на которого показала челядь.

— Других не сыскали, — сказали кмети, — и холопов, зарезавших епископа, не нашли.

— Где же они? — нахмурился тысяцкий. — Челядь опросили?

— Опросили. Говорят: чужих холопов не было.

— Хм, — задумчиво произнес Косняч.

Распотешенные дружинники выкатили еще одну винную бочку, вышибли верх. Затем подняли кудесника и осторожно опустили головой на самое дно.

— Испей, старче, повеселись с нами.

Отправленные на торжище кмети тоже вернулись ни с чем. Волхвы, пугавшие мором, исчезли так же внезапно, как и явились.

— Ну, довольно. Пора и честь знать, — сказал тысяцкий, садясь на коня.

Он оглядел разгромленное подворье и спросил, ни к кому не обращаясь:

— Не пустить ли красного петуха?

— Дерево отсырело от дождей, не займется, — ответил кто-то из дружинников.

— Ну и ладно, — передумал Косняч.

Дружина уходила с Брячиславова двора, отягощенная добычей. Сам тысяцкий ничего не взял из полоцкого имения, достаточно было того, что видел. Позади конной рати ехали телеги с раненными княжими кметями. В хвосте тащились полоняники — ощипанная полоцкая дружина и битые горожане, общим числом более полусотни. Отдельного поруба для них не сыскалось. Не долго думая, затолкали всех в темницу, где ждали княжьего суда душегубы, тати, конокрады и должники.

8

В полуденные часы на Феодосьев монастырь, также прозванный Печерским, спускалось безмолвие. Черноризцы расходились по кельям для отдыха, чтобы на ночной молитве не радовать бесов своей квелостью. Ведь тошно бы стало человеку, если б мог он увидеть, как ухмыляются гнусные бесовские рожи, когда удается им навести на молящегося обильную зевоту либо изнеможение, чтобы заставить подпереть собой стену храма. Или того больше — погрузить в сон, производить в животе у него шумные движения, развлекать его ум усладительными картинами. Много всякого может придумать бес, воюя с человеком, а тем паче с монахом. Потому монастырские ворота от полуденной трапезы до вечерней службы наглухо закрывались и никого не впускали. Мирная, чуткая дрема окутывала обитель. Разве что келарь нарушит тишину, гремя замками клетей, где хранился снедный припас. Да с богадельного двора прилетит плач младенца либо вскрик какого-нибудь несчастного, одержимого бесом или хворью.

Игумен Феодосий никому не позволял нарушать монастырский устав, списанный им с греческого. Положено отдыхать — так и сиди, а не то лежи в своей келье и других чернецов не зазывай для беседы. Сам же Феодосий послабление душе и телу давал не часто, даже спал всегда сидя, а умывался лишь утренней росой, зимой же снегом. И для беседы, если она требовалась чьей-то душе, не выбирал времени.

С утра в монастырь приехал боярин Янь Вышатич, воевода черниговского князя Святослава Ярославича. Отстоял службу, потрапезовал с монахами рыбой и чечевицей. После изъявил желание побеседовать с игуменом в келье о духовном.

— Древние отцы говорили: воин, идя в бой, не заботиться о том, будет ли ранен или убит другой, но думает только о своем подвиге, — размеренно лилась негромкая речь Феодосия, — так и монах должен поступать. Но я так не могу. Другой, монах ли, мирской ли, дороже мне меня самого. Потому и монастырь этот я созидаю не для черноризцев лишь, но и для мира, для всей Руси. Всякий может сюда прийти и получить духовное утешение.

— Да и не только духовное, — сказал Янь Вышатич.

— По мере сил наших и молитв помогаем сирым и убогим, — согласился игумен. — Вот ответ на твой вопрос, боярин: я, худой раб Федос, от мира по своей воле скрылся в подземной келье и снова, но уже через принужденье, вышел к миру.

— Через принужденье?

— Если бы я стремился к миру без принужденья, я бы не был монахом. Чернеческое житие таково — всегда и во всем делать себе принужденье.

— Только ли чернеческое должно быть таким? — жадно спросил боярин.

Феодосий внимательно посмотрел на него.

— А ведь я, мнится, знаю, о чем ты спрашиваешь. Только не совсем пойму: ты, боярин, хочешь себя принудить оставить бесплодную жену и взять другую или та, другая для тебя принужденьем будет, чтобы только детей с ней родить?

— Смеешься ты надо мной, отче, — через силу улыбнулся черниговский воевода.

— А ты и сам над собой смеешься, когда слушаешь лукавые советы и думаешь принять их. Разве это добрые друзья говорят тебе развестись с Марьей, которую ты любишь всей душой? А то и не разводясь, привести в дом наложницу? Каково будет твоей жене, прожившей с тобой всю жизнь, видеть на мужнем ложе молодую девицу? Разве добрый друг не подумал бы прежде об этом?

— Прав ты, Феодосий, нет у меня друзей. — Боярин в тоске опустил голову. — И обо мне тоже никто не подумает.

— Не гневи Бога, Янь Вышатич. Есть кому о тебе думать. Да и Марья твоя любит тебя. Вместе и живите как Господь даст. А дети… — игумен задумался, теребя кипарисовые четки. — Дети по Божьей воле родятся, а не по людскому хотению.

Снаружи кельи возгремел молодой густой голос:

— Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, помилуй нас.

— Аминь, — отозвался Феодосий. — Входи, брат Григорий.

Вошедший чернец доставал головой до потолка кельи и еще пригибался. Он был нескладен, кучеряв, с редкой бороденкой, не успевшей по молодости как следует вырасти. Низко поклонившись игумену и отдельно боярину, молвил:

— Из села я, из Мокшани, отче Феодосий. Беда стряслась. Беда и еще полбеды.

— Что ж прибежал? Сам не справишься?

— Не справлюсь, отче.

— Ладно, ступай пока, видишь, гость у меня… Постой-ка. Как ты в монастырь попал, если я велел ворота днем не отпирать?

— Прости, отче, — Григорий пал на колени и ударил лбом в земляной пол, — я через стену перепрыгнул.

— Экий ты безобразник, — пожурил его Феодосий. — Ну да с твоим росточком… Ступай.

Монах принял благословение и скрылся за дверью.

Янь Вышатич посмеивался в бороду, наполовину седую. Настроение его заметно поднялось.

— Что же такого молодого на село посадил, отче игумен?

— Григорий и разумен, и духовен с годами будет. Молодость ему не помеха.

Боярин стал серьезен.

— Тебе, Феодосий, открыто будущее. Что будет с Русью?

Игумен смотрел в крошечное окошко кельи, затянутое бычьим пузырем.

— Отчего спрашиваешь, Янь Вышатич? — повернулся он к боярину, глянул остро.

— Тревожно мне. Князья Владимир и Ярослав на великий киевский стол через кровавые свары с братьями сели. Ярославичи пока в мире живут. А вдруг перессорятся? А сыновья их и внуки? Как полоцкий Всеслав, будут города друг у дружки жечь? Слыхал ты, какой намедни погром в Киеве, на Брячиславовом дворе, учинился? Давеча и знамения были в солнце и в звездах. К добру ли все это?

Феодосий покачал головой, в которой было не так много еще седых волос. Игумен оставался крепок, хотя давно подступала старость.

— Не к добру, боярин. Быть бедам. Как не быть им. Что с Русью будет, спрашиваешь. Так ведь нет ее, настоящей-то Руси.

— Как же нет?! — изумился Янь. — Ведь Иларион-митрополит сказал о ней: не худая и неведомая страна, а ведомая и слышимая всеми четырьмя концами земли! И когда еще сказал — при князе Ярославе!

— Иларион далеко смотрел. Мудрец он был и книжник, разумом в поднебесье летал. Очертания грядущего зрел. Ныне же Русь — тесто сырое. Месить его надо, долго, чтоб взошло как надо. Да не задохнулось в квашне, не скисло и не прогоркло. А то ведь как бывает… Позапрошлым летом рыбаки вытащили неводом из Сетомли утопленного младенца. Страшненький был ребеночек, и рассматривали мы его целый день. Срамные части на лице росли, а прочего не буду тебе и описывать. Опять его в реку бросили, от греха дальше. Тесто-то Божье, а замес бесовский получился, срамной.

— Кто же русское тесто месить будет? — спросил Янь.

— Все. Господними руками все будут — от князя до смердов.

— Какой прок от смердов? — Боярин наморщил высокий открытый лоб. — Они по сю пору в древнем язычестве пребывают. Русь же христианской должна быть.

Феодосий помолчал, четки в его руках водили хоровод.

— Как жив князь Святослав? — вдруг спросил он.

— Слава Богу. Здоров, весел. На ловища ездит. Пирует. Как говаривал князь Владимир, веселие Руси есть пити.

— И волхвы-песнотворцы, Велесовы внуки, на пирах тех поют? Вещий Боян не в княжьем ли тереме приют обрел? Так ли уж одни смерды в поганстве живут? Со смердов-то спрос меньший, чем с князей.

— Неспокойная душа у Святослава, — вздохнул боярин, тоже не любивший песельников, кормившихся при дворе Святослава. — Тоска его гложет, что первее Изяслава не родился и что не совершил великого, как прадед — князь Святослав Игоревич.

— А если б мог, как Иаков у Исава, отобрать первородство, — взял бы?

— Взял бы, — не думая, ответил Янь. — И не погнушался бы ничем… Оттого и тревожно мне, отче.

— Ничего, боярин, ничего, — успокаивал Феодосий, — отстоится тесто, поспеет наш пирог. Когда-нибудь. Верь в это и будь мужествен.

— Сколько же лет нужно?

— Лет? — едва заметно улыбнулся игумен. — А может — веков? Может, и через тысячу лет Русь еще не дойдет?

— Да что ж так?! Что за пирог-то будет?

— А какой Господом задуман, такой и будет. Ну, давай-ка я тебя благословлю, боярин. Брат пономарь скоро к вечерне ударит. Марье от меня подарочек передай. — Феодосий сунул в руки Яню Вышатичу образок Богородицы. — На Святой Земле, у Гроба Господня освящен.

— Благодарю, отче, что не забываешь нас, молитвами твоими не оставляешь.

— Ну, езжай с Богом, боярин. Скоро вновь свидимся.

— Да я как будто… — удивился Янь и просветлел: — Неужто в Чернигов пожалуешь, отче? Князь Святослав тоже рад будет видеть тебя. Жалеет он, что такого светоча, как ты, в его земле нет.

— Не светоч я, а худой раб, обо мне ли князю радоваться?

Феодосий первым вышел из кельи. Янь Вышатич простился с ним, сел на коня, подведенного боярским отроком. Игумен велел привратнику открыть ворота. Когда боярин уехал, Феодосий отправился на поварню, посмотрел на нового послушника, рубившего дрова. Послушник выглядел зверовато: борода и волосы косматы, одежонка грязна, кой-где пятна будто кровавые, руки узловатые, огромные. Работал же старательно.

— Как тебе новый работник, брат Павел? — спросил Феодосий у повара, раздумывавшего над парящим котлом.

— Не нарадуюсь, отче. С виду страшон, поначалу так даже напугался я, какого ты мне медведя привел. Теперь же думаю, добрый чернец будет. К послушанию, видно, привычный. Откуда он к тебе пришел?

Феодосий пожал плечами.

— Из разбойников.

Повар уронил в котел поварешку.

— После того, что ты сейчас сказал о нем, — улыбнулся Феодосий, — разве пристало тебе вновь пугаться? Это Божье создание раскаялось в своих грехах. Он плакал как ребенок, когда рассказывал мне о своей прежней жизни.

— Не сочти праздным любопытством, отче, — брат Павел обрел дар речи, — но ради назидательности скажи мне, что подвигло его раскаяться?

— Он с двумя товарищами хотел ограбить ночью монастырь. Почему-то все разбойники в округе думают, что здесь хранятся богатства. Они хотели залезть в церковь, но Господь не дал им этого совершить. После того они в страхе убежали. Один из них вскоре пришел ко мне, решив отныне поселиться в обители и работать на братию.

— Всю ночь до рассвета сегодня буду молиться Богу, сотворившему такое чудо, — возрадовался повар.

— Да ты ведь и без того до утра бодрствуешь в келье, брат Павел.

— Нет, отче, грешен — иногда я смыкаю очи.

Феодосий ушел из поварни и отправился искать Григория.

9

В тот час, когда день уже кончился, но сумерки еще мешкают спуститься на землю, из монастыря вышли двое. Они были в дорожных вотолах из грубой дерюги, в накинутых на головы клобуках. Один, долговязый, нес на плече котомку. Другой, тоже не низкого роста, кроме деревянного посоха ничего при себе не имел. То были игумен Феодосий и чернец Григорий.

Перед вечерней молодой монах повестил настоятелю про полторы беды, случившиеся в монастырском селе.

Полбеды было в том, что в общинном хлеву Мокшани завелась нечистая сила. Невидимые бесы куражились: мучили скот, не давали есть и пить. Смерды сперва, как водится у них, кликнули баб-ворожей, но толку от бабьих шептаний не было никакого. Позвали бы и колдуна — да того год назад утопили в реке. Тогда вспомнили, что есть еще монах, пускай хоть этот с осерчавшим хлевинником как-нибудь, своими способами договорится. Григорий обрадовался, что сможет показать сельским язычникам силу креста Господня. Рьяно взялся за дело: много раз читал молитвы и кропил в хлеву святой водой. Смерды, угрюмые мужики, с сомнением наблюдали и наконец обругали невнятное монашье колдовство, а Григория едва не побили. Бесы же стали еще злее нападать на скот — заставляли коров скакать на месте, а овцы бегали в загоне кругами.

— Вот и пришел я к тебе, отче, — сказал молодой чернец, — потому как ты, я знаю, много раз прогонял эту нечисть в самом монастыре.

Теперь, по дороге, Феодосий рассказывал в поучение, как ему приходилось прежде терпеть дьявольские козни.

— Вот как-то ночью пел я в келье псалмы. Это еще в то время было, когда монастырь под землей находился и жили мы в пещерных кельях. Вдруг передо мной встал черный пес, а из пасти у него текла слюна. Я не мог даже поклониться иконам — вышло бы, что окаянному псу кланяюсь. Долго он так стоял, но только я собирался его ударить, он пропадал и потом вновь появлялся. Меня охватил такой ужас, что я хотел бежать из кельи, если бы Господь не помог. Он внушил мне мысль, что битьем беса не прогнать. Тогда я стал прилежно молиться, и страх постепенно оставил меня, а с ним пропал и черный пес. Потом еще много раз бесы приходили ко мне в пещеру целой толпой. Как только садился я, немного утомившись, тут же слышал шум от топота бесчисленных ног и грохот, как будто ехали колесницы. Вся эта нечисть била в бубны, дудела в сопели, и так все кричали, что даже пещера тряслась.

— Что же ты делал, отче, при таком страхе? — спросил Григорий. — Как воевал с ними?

— Вставал, ограждал себя крестным знамением и пел псалмы Давидовы. Так многие ночи и побеждал бесовское воинство, покуда они не стали бояться меня.

— Меня это племя пока что не боится, — грустно сказал Григорий. — Плохой я еще воин.

— Не тебя они должны страшиться, — возразил Феодосий, — а твоей любви к Богу. Не унывай. Хорошим воином сразу невозможно стать, ни в миру, ни в чернеческой обители.

Другая беда, не половина, а целая, пришла несколько дней назад. На елани возле священного дуба, которому поклонялись сельские язычники, нашли два мертвых тела. Земля вокруг и сам дуб были обильно запятнаны кровью, отчего и подумали все, что на елани совершилось запретное волхвование — человечье жертвоприношение. Весть дошла до Киева, от княжьего двора прискакал для судебного приговора вирник. К нему в придачу — мечник на подмогу и мятельник для записывания подробностей дела. Да шесть коней на троих.

— Видел я того вирника, — сказал Григорий. — Возрастом мне подобен, разума же в нем и того меньше.

— А сколько в тебе разума? — притворившись незнающим, спросил Феодосий.

— С горошину, никак не более. Вот ты меня поучаешь от твоей блаженной мудрости, отче, а я ведь все равно по-своему, по-неученому делаю. И свои книги в келье держу, и с язычниками сельскими не могу поладить, и через стену прыгаю.

— Книги я разрешил тебе держать.

— Знаю, отче, а все равно соблазн это — свое иметь. У других вон даже если лоскут какой или кусок хлеба в келье увидишь, в огонь бросаешь. Мне же отчего такое послабление?

— Вот как прочтешь все те книги, что в келье у тебя хранятся, тогда и поймешь, — сказал Феодосий с улыбкой. — Что ж вирник?

Вирник, едва прискакав, первым делом огласил вирный покон и потребовал собрать на семь дней семь ведер солоду, барана либо половину говяжьей туши, два круга сыру и четырнадцать курей. Да хлеба и каши на троих вдосталь, сколько у них чрево возьмет. После того вирник пошел по селу, оглядел растущие из земли небеленые избы, мазаные глиной, с соломенными кровлями. Особо смотрел на баб и девок — с прищуром. Уж потом приступил к делу: побывал на священной елани, зажав нос, со всех сторон обошел покойников и многозначительно рек: «Угу!». Потом спросил о личностях мертвецов. Поскольку об этом никто в селе сказать не мог, вирнику пришлось ограничиться еще одним «угу!», которое уже точно ничего хорошего не предвещало.

Вернувшись с елани, вирник велел посельскому тиуну Прокше собрать смердов на вечевом круге и там объявил, не слезая с коня:

— Головника, который злодеяние сотворил, ищите. А пока не нашли, собирайте дикую виру. Сорок гривен за каждую мертвую голову, итого восемьдесят.

Мятельник, безусый отрок, к тому же тянувший сопли, прилежно записал за ним на вощаницу. Потом, когда вернутся в Киев, перенесет все на прочную берёсту. Дружинный плащ-мятель он получил недавно и еще не научился носить его — чеканная застежка все время сползала с левого плеча наперед. Отроку это доставляло немало огорчения, ведь ловкое и красивое ношение мятля было пока что его главной обязанностью в дружине — покуда не заслужит гривну на шею. А записи — это дело десятое, считай, безделка. Писалом карябать — не мечом работать.

— Это ж сколько по весу? — почесали в затылках смерды.

— Четверть пуда серебра.

Селяне ахнули.

— Частями, на три лета, — уточнил вирник с явным сожалением. — И пока не получу первый сбор, не уеду, будете кормить, — пригрозил. — Сыщете убийцу и если окажется не ваш, а чужак, вира с вас отменяется, выплаченное не возвращается.

— Где мы столько серебра достанем? — роптали смерды. — Обилья который год в житницах нету. Непогодь вон какая все лето, с голоду б зимой не околеть. Что ж ты, княж муж, разбой чинишь средь бела дня? Нету у нас в селе убивца, и покойники те не наши.

— А дуб ваш?

— Дуб наш.

— Колдун либо волхв в селе есть?

— Нету.

— Ну так благодарите своих деревянных богов, что покон русский за волхвование не судит, а только за смертоубийство. И за то еще благодарите, — подумав, добавил вирник, — что зарезаны не княжьи люди. По одеже видать, что не княжьи, а свои собственные. Не то бы полпуда у меня собирали.

Смерды загалдели громче. Вирник, не слушая их, заглянул в вощаницу мятельника и стал вместе с ним высчитывать свою долю от виры — пятую часть. Получалось шестнадцать гривен. Плохо только, что нельзя получить сразу.

Мечник взирал на все с каменным выражением лица, будто его не касалось. Когда смерды чересчур расшумелись, он вынул из резных деревянных ножен меч и положил поперек седла. Стало тише и свободнее вокруг.

Вдруг раздался громкий голос:

— Откуда это видно, что они свои собственные?

Вирник оторвался от расчетов и удивленно оглядел толпу.

— Кто сказал? — спросил он.

Вперед выбрался чернец Григорий.

— Может, они как раз чьи-то собственные?

— Ты откуда взялся, монах?

Вирник хмурил брови и дергал пальцем на шее плоскую широкую гривну с черненым узором, будто она вдруг стала его душить.

— Из монастыря.

— Из намастыря он, — подтвердили смерды.

— И чего тебе надо?

— Я говорю, может, убитые — холопы.

— И чего? — вирник нехорошо усмехался.

— За убийство раба виры не положено. Только владельцу платится его цена — пять гривен.

— И откуда ты такой настырный выискался?

— Из монастыря, — снова объяснил чернец. — Одежда на убитых самая простая, а возле одного из тел я нашел вот это.

Монах протянул ладонь, на которой лежала свинцовая подвесная печать с отверстием для шнура.

— Ну и что? — вирник не притронулся к предмету.

— На ней оттиск с именем митрополита Георгия. Это митрополичья печать.

— Значит убитые — люди митрополита, — с угрозой произнес вирник. — Все слышали? — обратился он к смердам, внимательно слушавшим весь разговор. — Этот монах говорит, что нужно назначить двойную виру, по восемьдесят гривен за голову. Я с ним согласен. Значит, полпуда серебра на три лета. Запиши, — кивнул он мятельнику.

Смерды заволновались. К монаху угрожающе потянулись руки, схватили, стали рвать рясу и длинные волосы. Кругом кричали.

Мечник без слов раздвинул конем шумящую толпу и мечом плашмя ударил по затылку кого-то из смердов.

Григория бросили, шарахнулись в стороны.

— За монаха тоже хотите платить? — спросил вирник селян.

— Как же, хотим… Нашел дураков, — злобно отнекивались в толпе.

Чернец меж тем поднялся, стряхнул грязь и сердито продолжил:

— Я вовсе не говорил про двойную виру. Я говорил, что в селе ни у кого нет иного оружия, кроме рогатин, топоров и охотничьих луков. Ну еще ножей. А те, что лежат у свящ… тьфу, прости, Господи, — монах перекрестился, — их зарубили мечом. Раны глубокие и резаные. Назначать дикую виру нельзя. Поселяне не имеют к тому никакого отношения.

— Тут я решаю, имеют или не имеют. — Вирник начинал злиться. — Ладно, — бросил он мятельнику, — сотри про двойную виру… Сказал же: найдут головника, виру долой. Чего неясно?.. Ну все, расходись! — крикнул.

Княжьи отроки поворотили коней, поскакали на постой. Смерды не двигались с места. Дикая вира была истинным бедствием, хуже недорода. В голодный год можно хоть кору с деревьев глодать. А где столько серебра взять?

— Слышишь, чернец, как там тебя, — обратился к Григорию посельский тиун, — а может, ты головника сыщешь? Все равно тебе день-деньской делать нечего.

— Хорошо, — без раздумий ответил Григорий. — Я найду.

Поведав все то игумену монастыря, он признался:

— Теперь не ведаю, что мне делать, отче. Как исполнить обещанное?

— Умел обещать, сумей и исполнить, — строго сказал Феодосий. — Помни: за каждое свое слово на суде перед Богом ответим.

— Помоги, отче! — взмолился молодой монах.

— Трудная задача, — качал головой игумен. — С бесами проще… А тех убиенных схоронили уже?

— Даже не трогали. Так и лежат на месте, смердят зело.

— Плохо. Перенести бы их куда ни то, а лучше в холод, в подклеть. Не то потлеют и зверь лесной подъест, признать будет нельзя.

— Кому же их признавать?

— А ты пойди-ка с этой печатью на митрополичий двор, отдай ее там да выясни, не ищут ли кого, не пропадали ль холопы или еще кто.

— И верно. Как я сам до такого простого дела не додумался! — обрадовался Григорий.

— Торопился, да через тын прыгал, вот и не додумал. — Феодосий ласково смотрел снизу вверх на своего ученика. — Может, нам повыше ограду сделать? А то, глядя на тебя, и другие черноризцы скакать начнут. Не монастырь будет, а игрища языческие.

— Я, отче, больше не буду прыгать, — потупился Григорий.

10

На сеновале парко, душно. Сено впитало сырость непогоды, и густой травяной дух свивался с запахом гнильцы. Испарения плотно окутывали тело, туманом вползали в голову, смешивались с каплями пота на коже. Будто тоже хотели стать плотью и буйно, беспамятно любиться этой ночью.

Гавша утомленно отвалился на сено. Девка, тоже вся в испарине, слабо пошарила рукой — искала рубаху, не нашла, осталась лежать голая. Все равно темно. Подползла ближе к нему, ткнулась щекой в мохнатую подмышку. Сладко.

— А правду бают, что, пока все серебро не соберут, ты не уедешь?

— Еще чего, — проворчал разомлевший вирник. — Три лета, что ли, мне тут пропадать? Я князю служу. Седмицу побуду и уеду.

Девка всхлипнула, чуть было не заревела.

— Но-но, — остерег ее Гавша. — Сырости и так хватает.

— А завтра позовешь любиться? — она утерла нос.

— Позову, чего ж.

— Меня позовешь? — настаивала девка. — А не то, если толстую Радку кликнешь, я ей все косы повыдергаю. Видала, как она перед тобой боком ходила да очами зыркала.

— Обеих позову, — лениво отбрехался Гавша.

— Обеих? — изумилась девка и задумалась. — Как это — обеих? У тебя ведь один уд, не два?

— Так я вас по очереди.

Девка надолго умолкла, затем сказала:

— Все-таки я Радке волосья прорежу…

В хлеву за стенкой сеновала опять замычало и заблеяло. Стукнуло дверью.

— Хозяин балует, — прошептала девка, задрожав. — Стра-ашно! А ну как сюда выйдет?

— Какой хозяин? — Гавша спросил вполголоса, тоже прислушиваясь.

— Хлевинный дух. Он у нас теперь озорует. Скотину щекочет, кормиться ей не дает.

Гавша хотел посмеяться, но так и замер.

Из хлева сквозь жалобное мычанье и блеянье донеслось пение. «Буду славить тебя, Господи, всем сердцем моим, возвещать все чудеса Твои. Буду радоваться и торжествовать о Тебе…»

Гавша подскочил и припал к щели в стене. Сквозь нее пробивалась узкая полоска света от зажженной в хлеву свечи. Посреди коровьих и овечьих закутов, где беспокойно двигалась скотина, темнела коленопреклоненная фигура чернеца. Не того молодого дылды, что вздумал сегодня препираться с княжьим вирником, а старого, с проседью в бороде, дюжего и широкоплечего.

«Другого привел», — со злобой подумал Гавша о молодом. И тут узнал поющего монаха, которого видел однажды в хоромах князя Изяслава.

— Чего там? — подлезла к нему девка, заглядывая в щель.

Гавшу разобрало веселье.

— Сам Феодосий-игумен пожаловал к вашему хлевиннику. Вишь, поет ему.

Он с глухим урчаньем схватил девку поперек живота, будто враз оголодал, и кинул на сено. Набросился, стал терзать. Девка только попискивала.

Сладко и терпко любиться, когда за стенкой чернец, ничего не ведающий, распевающий свои молитвы, ни разу не испробовавший бабьего мягкого тела. Что за жизнь у монахов!

Гавша яростно перепахивал поле и уже готов был вновь засеять его. Он не почувствовал, как по спине что-то пробежало. Но услышал, как взвизгнула девка, выдираясь из-под него. Ощутил, как на голове шевелятся волосы.

Голосящая со страху девка бросилась, в чем мать родила, с сеновала во двор, побежала прочь, сверкая задней мякотью. Перед носом у Гавши заскакал серый комок, из которого торчали мохнатые лапы и будто бы свиное рыло. Гавша отмахнулся от него, попятился на карачках, уперся задом в стену. Торопливо перекрестился. Существо остановилось и, похоже, задумалось. Монах в хлеву пел псалом за псалмом, грозился именем Божьим.

Гавша вдруг, сам того не понимая, тихонько заскулил. Стал царапать ногтями деревянную стенку. Ему стало страшно тоскливо и одиноко, будто стоял на краю глубокого обрыва и ждал тычка в спину.

Серое существо ожило, задвигалось и убралось вон. Не через распахнутую дверь, а прямо сквозь стену.

Гавша нащупал рубаху и порты, очень медленно оделся. Руки дрожали, и ноги долго не попадали куда надо. Пояс не хотел застегиваться.

На всю жизнь после этого он возненавидел монахов…

…С рассветом Григорий на пару со смердьим холопом перевез мертвецов из лесу в село, к жилу посельского Прокши. Тиун долго не соглашался принимать убитых. Чужих заложных покойников, умерших плохой смертью, никому в селе не надобно было, хватало своих. Григорий с апостольской кротостью и великим терпением объяснял, что они не обратятся в упырей и не будут ни на кого нападать ночами. Прокша все равно не верил. Уложить трупы в холодную погребную клеть он позволил только после того, как монах пригрозил:

— Не стану искать головника! Собирайте серебро.

Умыв руки, помолившись и проглотив кусок хлеба, Григорий отправился в Киев. Феодосий ушел еще ночью, тихо, никого не обеспокоив, задав корма умирённым коровам и овцам. Скотина потянулась к еде, и никто больше не мучил ее. После полуночи, правда, по селу голышом бегала верезжащая девка, кричала, что видела упыря. Насилу ее угомонили, отвели в дом к отцу с матерью, а там уж девицу поучили уму-разуму.

До Киева Григорий в тот день не дошел. У самого плетня поскотины на краю села до него долетели брань и вопли. Во дворе местного знахаря набилась толпа смердов обоего пола. С крыльца силой стаскивали самого знахаря, нелюдимого мужика, жившего с немой женой. Григорий подошел ближе, послушал и заволновался. Сельские хотели устроить обряд испытания водой. Знахарю плевали в бороду, обвиняя в колдовстве.

— Он… он убил!

— А нам за него дикую виру плати!

— Женка у него ведьма… ишь ты, вытаращилась… глаз черный, ведьминский…

— Безъязыкой прикидывается… а сама в лягушку обернется и квакает…

Жена знахаря мертвой хваткой вцепилась в мужа, и ее тащили заодно с ним. Выволокли со двора, толпой пошли к речке. Григорий бегал вокруг и надрывался в крике, что языческие обычаи суть дьявольское искушение. Его оттирали, грубо толкали в бока и совсем не слушали. Потом к нему подошел ражий детина, ласковый мужик по имени Толбок, ростом не ниже, а в плечах вдвое шире. Взял Григория в объятия и повел в другую сторону.

— Ты б не мешал там, — попросил Толбок. — Чего уж. Ну кинут в воду. Ну поплывет, не утопнет. Вода колдунов не берет. А раз колдун, сам плати виру за убивство. Не наш он, не общинный. Пришлый откудова-то. И баба евойная оттудова же.

— А если не поплывет? — спросил Григорий, уже не пытаясь освободиться из медвежьих объятий Толбока.

— Тогда утопнет, — убежденно сказал смерд. — Ежели не вытянем. Водяному духу подарочек. Зато не колдун будет.

— Господи! — отчаянно воззвал Григорий к небу. — Помоги мне направить сих язычников на путь истины Твоей и отвратить их от бесовских треб!

Толбок привел его на свой двор, отворил амбарную клеть и втолкнул внутрь. Погремел снаружи засовом.

— Думаете бесов перехитрить? — Григорий колотился в дверь. — Они вас самих обдурят! Трудно ли им подержать невиновного на воде?

К реке, где собирались испытывать знахаря, меж тем пожаловали на конях княжьи отроки. Посмотрели. Мечник шевельнулся было всех разогнать, но Гавша остановил его:

— Заба-ава!

Знахарю, отпихнув немую женку, связали руки-ноги, положили в лодку-однодеревку. На весла сели двое мужиков, отплыли к середине. Речка была хоть и не широкая, зато быстрая, лодку сносило течением. Один смерд работал веслом, удерживая ее на стрежне, другой перекинул знахаря за борт.

На берегу затаили дыхание. Обездвиженное тело знахаря подхватило течение. Какое-то время он держался на поверхности.

— Ну я же говорил, — раздался довольный голос.

Потом стал тонуть. Голова ныряла и снова появлялась. Наконец исчезла совсем.

— Утоп…

Разочарование смердов было велико.

К месту, где в последний раз видели знахаря, изо всех сил гребли мужики в лодке. Один стащил с себя рубаху, прыгнул в воду. Скоро, однако, вынырнул, влез обратно, стуча зубами.

— Не наше-ол! — повестил он криком.

— Э-эх!.. Бабы, а ну отвернулись!

Толбок скинул лапти, рубаху и порты, пошел в реку. Долго не показывался из-под воды. Уже подумали, что и его схватил водяной дух, стали жалеть. Жена Толбокова наладилась было причитать. Но он вдруг выплыл, обвитый тиной, как русалка, белый, будто взаправдашний утопленник.

— Течением снесло, — объявил он. — Может, где и выплывет. Эй, бабы, чего вылупились?

— А на такой уд чего ж не поглядеть, Толбоша, — звонко ответила самая смелая, бултыхая монистом на шее и медными кольцами на висках.

— Я те погляжу, зараза! — взвилась Толбокова женка. — Я те так погляжу! Глаза вывалятся!

Толбок, поскакав поочередно на каждой ноге, влез в порты. Отпихнул жену, кинувшуюся с лаской, и пошел прочь.

— Ну так чего, — крикнул Гавша, — не колдун, что ли?

— Не-а, — сказали смерды и пошли в разные стороны по своим делам.

Княжьи отроки тоже потеряли интерес, ускакали.

Толбока нагнал посельский Прокша.

— Слышь, Толбоша, а женка-то немая утопилась.

— Сама?

Толбок сходу развернулся, задел плечом старосту, не успевшего отскочить.

— Сама. В камыши зашла и утопилась. Я видел. Там и плавает, зацепимшись.

— Плохо.

— Кто ж говорит, что хорошо.

Они посмотрели друг другу в глаза и поняли без слов.

— На кладбище ее нельзя.

— Этим летом на русальной неделе страсть сколько русалок повылезло. Я от одной едва отбился. В воду хотела затащить.

— Теперь еще одна прибавится… А какая тебе попалась? — заинтересовался Толбок.

— Старуха с космами и титьки каменные. Этими титьками и бодалась.

— А бывают молодые…

— Бывают… Я, Толбоша, во двор к себе боюсь идти.

— Пошто так?

— Клятый чернец подсунул мне в погреб мертвецов со священной елани. Пущай, говорит, полежат пока.

— Чернец? Ах ты…

— Эй, Толбоша! Ты куда? — кликнул посельский. — А русалку… тьфу ты, бабу утопленную вылавливать?..

…В амбаре, где сидел в заточении монах, было шумно. Толбок еще во двор не успел зайти, уже слышал, как во весь голос блажит чернец:

— Да обратится хула твоя на главу твою, лукавый бес. Отойди от меня, сатана. Не смущай мою душу, когда творю молитвы Господу моему. Проклят ты и вся противная сила твоя. Запрещает тебе Господь…

Толбок распахнул дверь. Посреди скарба — пахотных орудий, рыбачьих неводов, птичьих силков, тележных колес, конской и воловьей упряжи — стоял на коленях умолкший Григорий. Моргал от внезапного света.

— С кем разговаривал? — добродушно спросил смерд.

— С тем, кого вы ныне тешили.

Чернец поднялся с колен. Толбок ничего не понял, но согласился.

— Чем все закончилось? — спросил монах.

— Не вытянули. — Толбок пожал могучими плечами. — Я на дне его за коряжку подцепил, чтоб не всплыл.

— Для чего? — изумленно вопросил Григорий.

— Экий недогадливый. Чтоб еще восьмушку пуда не платить за мертвую голову. Нету тела, нет и головы.

Толбок показал щербатую улыбку.

11

Киев — большой торговый город. Здесь сходятся пути из варяжских стран и Новгорода, из Корсуня и византийских владений, из волжских булгар и магометанских Хвалис. На пристанях встречаются товары со всех концов света: русские мед, воск и меха, рыбий зуб со Студеного моря, ромейские амфоры с вином и маслом, драгоценные паволоки, стеклянные украшения, камни-самоцветы, златокузнь, грецкие орехи, сушеные фрукты, диковинные восточные сладости, сарацинская поливная утварь, мечи из дамасской стали, восточные пахучие приправы и благовония, хрусталь, балтийский солнечный камень, варяжское железо и английское сукно. На торгах отсчитывают по весу золотые византийские солиды, серебряные денарии из латынских стран и арабские дирхемы. Русские купцы, особенно новгородские — от них и повелось — любое чеканенное серебро, невзирая на происхождение, называют кунами и с одинаковым удовольствием набивают им кошели. Русь лишена собственного драгоценного металла. Дальше чеканки немногого числа княжеских златников и сребреников при кагане Владимире и его сыне Ярославе дело не пошло.

Привозной звонкой монеты всегда не хватало. А торговали все — от князей до подневольных закупных ремесленников, живших в боярских усадьбах. Даже холопы находили случай купить-продать. С торговлей по быстроте обогащения мог сравниться лишь удачный военный поход: на булгар ли, на греков или на соседнюю русскую землю. Но на греков и булгар не ходили давно, с ними на Руси нынче мир. А князья Ярославичи живут в согласии и грабить друг дружку пока не затевают. Один Всеслав мутит воду. За его своеволие полоцкая земля и поплатилась: град Менеск был взят Ярославичами на щиты и дочиста ограблен.

Отличить княжьего либо боярского дружинника, водившего торговые лодьи, от купчины, препоясанного мечом, кроме воинской гривны на шее и мятля на плечах, можно по выражению лица да по направлению взгляда. Княжий муж смотрит в глаза и на руки, отвешивающие, отсчитывающие серебро и золото. Купец больше приглядывается к свойствам товара, к весовым и прочим мерам — нет ли лишней тяжести в гирьке, той ли длины пядь и локоть у продавца, какой надо.

У тех же, кто легко торговал со всем светом, не слезая с места, не имея ни лодей, ни лавок на торжище, ни меча на поясе, ни лубяного короба за спиной, как у бродячих коробейников, выражение лица отличалось разительно. Глаза на нем смотрели с тысячелетней мудростью и младенческой чистотой. Высокий лоб бороздили морщины, нажитые многолетним трудом лукавства. С робко улыбающихся губ слетало самоуничижительное подобострастие, а руки отсчитывали монеты из сундука, чтобы отдать их в рост и повязать на шею должнику удавку процентов-резов. Изъяснялось это лицо на своем наречии, впитавшем много славянских слов, а прозывалось хазарским иудеем. Обитало оно возле Жидовских ворот, где ему со всей родней и соплеменниками определил место князь Ярослав, внук Святослава, грозы и победителя хазар. Любовью в Киеве оно не пользовалось, зато имело известность. Драгоценный торговый металл нужен всем. Только в княжеской казне золота хранится больше, чем у него.

От Софийского владычного двора до Жидовских ворот всего полверсты и еще четверть. Заплутать невозможно даже ночью — дорога прямая. Левкий Полихроний, комит софийской стражи, предпочитал одолевать этот путь как раз перед полуночью. Митрополичьему сотнику не по чину было торговать. Он жил во владычных хоромах, получал жалованье и не имел домочадцев. Много серебра, если поглядеть со стороны, комиту не требовалось. Так для чего бы ему посещать хазарских ростовщиков-лихоимцев? Ночная темнота избавляла любопытных от подобных вопросов.

Спешившись у ворот на узкой улочке — строились тут тесно, — сотник постучал деревянным молотком. Глянувший в щель слуга узнал исаврянина, впустил сразу.

— Хозяин сказал, ты придешь сегодня, комит.

— Откуда он узнал? — не слишком удивился Левкий. Он давно привык к непредсказуемой иудейской способности удивлять.

Другой подошедший прислужник увел жеребца.

— Хозяин сказал, затевается большое дело. Понадобится золото.

— Мне?

— Кому-нибудь, — коротко ответил слуга, ведя комита к дому и освещая путь лампадой.

— Тогда почему ты решил, что приду я?

Левкия разобрало любопытство. Даже хазарские слуги таили в себе бездну таинственности.

— Разве не ты приходишь, когда затевается какое-то дело? В прошлом году, например, перед тем как князь Изяслав вернулся в Киев с плененным Всеславом.

Слуга провел Левкия в жилой покой на втором ярусе дома, поклонился и прикрыл снаружи двери. В резном веницейском кресле, обложенный тонкими подушками сидел хозяин — второе лицо в киевской иудейской общине после раввина, Менахем бар Иегуда Коген. Сухое, дряблое тело было закутано в шитый золотом сарацинский халат из шелка, ноги обуты в остроконечные туфли. Плешивую голову прикрывала маленькая круглая кипа. В длинных седых пейсах осталось не так много волос.

— Доброго здравия тебе, Менахем.

— Добрых трудов тебе, Левкий. Окажи милость, садись в то кресло.

Указанное сиденье было всего лишь скамьей на один зад, с высокой спинкой и без подушки. Но Левкий успел забыть о тех роскошествах, которые недолгое время окружали его в императорском Палатии. На Руси исаврянин привык к тому, что здесь живут в дереве, едят с дерева, ходят по бревенчатым мостовым, спят на деревянных ларях и моются вениками из древесных веток. И сами русы в большинстве тоже были деревянными, негнущимися. Их рожали бабы, которые на ложе напоминали бревна. Иные комиту не попадались, потому здешние женщины его давно не интересовали.

— Итак… — произнес хозяин дома и не стал договаривать. Гость должен сам изложить цель прихода, даже если она ясна без слов.

— Итак, тебе, Менахем, известно, что происходит в Киеве.

Ответом Левкию было легкое покачивание головы. Хазарин сложил руки на животе и подался вперед, внимательно слушая.

— И тебе известно, быть может, что произойдет в Киеве?

— Быть может, — эхом отозвался иудей.

Комит обдумал его ответ и продолжил:

— Так вот, чтобы это произошло, нужно серебро. А лучше золото.

Менахем откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза веками и долго молчал.

— Я не один раз давал тебе и серебро, и золото, — наконец заговорил он. — Но те, на кого ты ссылаешься, твои покровители в Константинополе, не вернули мне и половины…

— Ручаюсь тебе, что получишь назад все сполна и с лихвой!

— Быть может… Но я хочу спросить тебя о другом. Какому богу ты служишь, исаврянин?

— А разве Бог Израиля не един? — с вкрадчивой полуулыбкой произнес сотник.

— Бог Израиля един и нет других богов, кроме Него. Но тебе известно, что почитать можно разных богов. Так какой же — твой?

— Тот, которого нет, — с самым серьезным видом ответил Левкий.

— Вот как? — хазарин распахнул веки. — Что это за бог? Как ему поклоняются?

— Ты лукавишь, Менахем. Ты знаешь, каков этот бог. Ведь твой народ поклоняется ему уже тысячу лет, с тех пор как иудеи рассеялись по миру. Вы внесли поправки в Ветхий Завет и написали к нему толкования…

— Я не понимаю тебя.

— Или делаешь вид, что не понимаешь, — усмехнулся комит. — Бог, которого нет, — истинный бог. Он прячется под покровами обрядов любых религий. Он пребывает в тайне, о его существовании мало кто знает. Но твой народ поклоняется ему открыто, потому что ваши раввины и мистики, читающие тайные книги Соломона и Авраама, дьявольски хитры. В своих толкованиях и других книгах они сделали слепок с ветхозаветного Иахво, наполнили его иным содержанием и научили иудеев почитать его. Христианские богословы называют его дьяволом. Пускай так. Мне совершенно все равно, какое имя носит истинный бог…

Хозяин дома взмахнул рукой.

— Довольно… Так ты считаешь, что твои цели и цели Израиля совпадают?

— В этом убежден не я один.

— И каковы же наши, — Менахем подчеркнул это слово едва уловимым сарказмом, — цели на Руси?

— Неужели вы не грезите восстановлением Хазарского каганата? — рассмеялся Левкий. — И не в тех прежних пределах, которые из конца в конец прошел с мечом русский варвар Святослав. А в границах всей нынешней Руси! Сто лет назад у вас была возможность, когда русы выбирали себе новую веру. Вы не сумели навязать им свою религию. Упустили великолепную возможность. Но теперь есть другая, тоже очень хорошая.

— За которую нам надо ухватиться твоими руками, Левкий Полихроний? — хазарин улыбнулся краем губ.

— Почему бы и нет? Эти руки цепкие и умелые, — самодовольно произнес комит.

— Что они уже сумели?

— Много разного. Полоцкий князь Всеслав, который, как тебе хорошо известно, сидит в темнице, через своих бояр имеет сообщение со степью. Несколько лет назад там объявилась новая орда кочевников. На Руси их зовут куманами или половцами. Они уже ходили войной на русскую землю, и это был успешный поход…

— Я знаю.

— Ничто не мешает им прийти на Русь снова, — с ядовитой улыбкой сказал Левкий.

— Никто пока не знает их силы. Может быть, они окажутся воинственнее печенегов и, как гунны при Аттиле, покорят половину стран Заката?

— Я не боюсь этого. Куманы — дикие люди. Они придут и уйдут, как весенний речной разлив. Нам же останется плодоносный ил, на котором мы взрастим свой урожай…

Со двора через окно с веницейским стеклом донесся шум. Кто-то во всю силу колотил деревянным молотком по воротам и кричал.

Вошедший слуга сообщил, что буянит княжеский дружинник, которого Менахем распорядился не впускать.

— Ворота крепкие. Пошумит и перестанет, — невозмутимо ответил хазарин. — Не воевать же нам с этими княжьими разбойниками. Они вспыхивают, как солома, от любого не понравившегося слова.

— Я взгляну? — спросил позволения Левкий, подходя к окну.

— Там не на что и смотреть. Нахальнейший юнец, не умеющий себя прилично вести.

Сквозь прозрачное ровное стекло весь двор был виден четко и ясно. Огромная разница в сравнении с мутными слюдяными окнами, которые до сих пор считаются в боярских домах Руси верхом роскоши. Только князья могут позволить себе покупать в иных землях дорогое стекло для своих хором.

Высокие ворота скрывали невежественного дикаря. Левкий видел только щегольскую шапку на его голове, с тонкой меховой оторочкой. Словно почувствовав взгляд комита, конный дружинник отъехал на другую сторону улицы и, как показалось Левкию, посмотрел ему прямо в глаза.

Исаврянин торопливо отошел от окна, вернулся на место.

— Я его знаю. Кажется, его имя Гавша. Вероятно, варварское сокращение от Гавриила.

— Он действительно княжеский дружинник?

— Да. Но я могу с ним поговорить и утихомирить его. Что ему нужно?

— Сначала того же, что и всем. Но теперь он ходит сюда за другим. Этот юный наглец решил, что он — лучший жених для моей Мириам. Моя дочь имела неосторожность показаться ему.

Грохот у ворот возобновился.

— Боюсь огорчить тебя, Менахем, — осторожно произнес Левкий, — возможно, то была не совсем неосторожность.

— Как ты сказал?! — нахмурился хазарин.

— Этот молодой ратник, а вернее развратник, — усмехнулся комит, — производит на женщин опасное впечатление. Родись он в Константинополе, он имел бы успех и у мужчин…

Взгляд комита словно замаслился.

— Моя дочь влюбилась в… — Менахем гневно сжал подлокотники кресла. — Как она могла полюбить не иудея?! Этого не может быть! Ты ошибаешься! Ты сильно ошибаешься, исаврянин.

— Да, наверное, я ошибся, — быстро согласился Левкий и добавил, помолчав: — Теперь я вижу, что ошибся. Мириам не могла полюбить русского невежу и варвара.

Хазарин отдышался и успокоился.

— В конце концов я уже нашел ей хорошего жениха… Мы уклонились от нашего разговора. Сделай милость, продолжай далее. Новгородский епископ?..

Левкий кивнул.

— Он мог узнать меня. Мы встречались два раза в Константинополе. Ему было известно, к каким кругам я принадлежу. Этот Стефан был чересчур упрям и въедлив. Кроме того, своей внезапной смертью он заварил хорошую кашу. Полоцкая аристократия, не попавшая в тюрьму, жаждет мести за погром своего двора. Полоцкое княжество — центр языческого сопротивления на Руси. Когда на киевском престоле утвердится Всеслав, нам останется лишь немного помочь ему справиться с остальными сыновьями князя Ярослава. И о русском государстве, вознесшемся силой Церкви, а также неразумием императоров, можно будет забыть. Русы вернутся в леса, к своим идолам и капищам. Править этой обширной землей будут другие.

Левкий, увлекшийся грезами, взглянул на хазарина и был неприятно поражен. Менахем мелко смеялся, тряся пейсами. Попросту хихикал.

— Ты хочешь сказать, Левкий Полихроний, что все на Руси происходит по твоей воле?

— Нет. Конечно же, не все…

Хазарин оборвал смех.

— Ты слишком тщеславен, исаврянин. Это погубит тебя, запомни. Я вижу: ты хочешь, чтобы о твоих делах знали и говорили. Этой болезни подвержены многие… из тех, кто не принадлежит к людям Закона. Я дам тебе совет. Если желаешь успеха в своих трудах, оставайся всегда в тени. А на свету пусть будут рабы. Те, кого ты купишь. Не завязывай прямых отношений с Всеславом. Приобрети маленького подлого человечка и сделай его большим и благородным при новом киевском князе Всеславе. Пускай он будет твоим Адамом, и когда он падет, ты извергнешь его из рая и останешься невидимым.

Левкий задумчиво кивал. Он вдруг осознал, что шум во дворе давно прекратился.

— Так ты дашь мне золото, Менахем?

— Я подумаю. Ты ведь просишь немало?

— Разумеется.

— Скажи… — Хазарин, казалось, о чем-то вспомнил. — Имеешь ли ты возможность разговаривать с митрополитом Георгием?

— Я могу отыскать любую возможность, если она необходима.

Левкий сказал это с удовольствием, ощущая сладость произнесенных слов.

— Знаешь ли ты игумена Печерского монастыря?

— Феодосия? Его знают все.

— Да, он знаменит. — Менахем печально вздохнул. — С тех пор как иудеи поселились в Киеве, нам не дают спокойно жить все эти христианские проповедники. Почему они считают, что мы должны отречься от истинной веры и уклониться в троичное многобожие?

— Их обязанность так считать, — пожал плечами комит.

— Феодосий самый несносный из них. Он чересчур досаждает нам. Все время ставит в пример того проклятого отступника, которого они четверть века назад сделали новгородским епископом.

— Луку Жидяту? Ох, прости, Менахем. Я понимаю, это имя оскорбительно для тебя.

— От Феодосия же мы слышим его каждую субботнюю ночь!

— Я подумаю, как кроткого Феодосия сделать укрощенным, — сказал комит и остался доволен фразой.

— Обязательно подумай. Если митрополит не сможет укротить его, то… Подумай, Левкий.

— Так как насчет золота?

— Приходи через три дня. Я тоже буду думать.

Левкий распрощался с хозяином и ушел, не задерживаясь. Лишь за воротами остановил коня, оглядывая улицу — не хотел встретиться здесь с буянившим отроком. Но Гавши не было.

Сверху из окна за отъездом комита наблюдал гость Менахема, прибывший из Константинополя.

— Вы все слышали, уважаемый равви Ицхак? Что скажете о нем?

— Шелудивый пес. Ты дашь ему золото, Менахем?

— Дам. Он будет приходить и просить снова.

— Закон велит предавать таких смерти.

— Но он не принадлежит к людям Закона… Он прервал нашу беседу. Какие новости из града Константина, равви?

12

Гавша кивнул владельцу корчмы, низкорослому и мускулистому сириянину. На столе тотчас явилась новая корчага с грецким вином. Наполнив глиняную кружку, Гавша от тоски и отсутствия других зрелищ стал рассматривать сириянина. Хозяина корчмы звали Леон. Он называл себя христианином и носил в ухе серьгу в виде греческого четырехконечного креста. Рубаху по несусветному заморскому обычаю корчемник заправлял в порты. Сами же порты держались на выпершем брюхе при помощи узких лямок, перекинутых через плечи.

Облик сириянина был до того смехотворен, что на него ходили бы смотреть просто так, для веселья. Но у киевских мужей была и иная, более основательная причина разглядывать этого Леона. Его корчма, возникшая не так давно поблизости от Жидовских ворот, была единственная в Киеве. До сего пройдошливого сириянина о подобном благе в городе никто и подумать не мог. Поговаривали, будто тысяцкий Косняч содрал с Леона немало серебра за то, чтобы представить все это дело князю Изяславу в выгодном свете. А что ж тут невыгодного, если некое количество Леонова серебра будет течь непрерывным ручейком и в княжью казну. Тут выгода общая — и князю, и киевским мужам: есть теперь где отдохнуть от дружинных пиров.

По ночному времени в корчме было пустовато. Кроме Гавши сидели два каких-то варяга, говорившие меж собой на своем языке, да приблудные калики с самой полуночи осушали три кружки вина на троих, да в углу мрачно шептались не то купецкие сынки, не то боярские отроки, тоже двое, да спал, уронив тяжелую голову на стол, некий людин неопределенного звания. Гавша вылил последние капли жидкости из корчаги в кружку, как вдруг заметил интерес к себе варягов. Они посматривали в его сторону и совершали непонятные движения своими бледными северными лицами. Может, подмигивали друг дружке, а может, строили рожи. Гавша не разобрался, ему было не до криворожих варягов. Ему захотелось выйти во двор по нужде. И совсем не его вина в том, что путь пролегал мимо стола, где гримасничали эти свинопасы, нацепившие на себя оружие.

Один из варягов, с косами впереди ушей, что-то сказал, кивнув приятелю на пошатнувшегося руса. Оба посмеялись и продолжили тянуть из кружек. Гавша подошел ближе. Никто не успел заметить, как в руке у него оказался меч: на стол упало отхваченное вместе с косой ухо шутника. Другой варяг в тот же миг лишился чувств от удара глиняной кружкой по виску. Кружка развалилась на куски.

Гавша был мастер на обе руки. И не пьянел всего лишь от двух корчаг грецкого вина.

Безухий варяг взвыл. Зажимая рану, выхватил собственный меч и попытался зарубить Гавшу. Тот был готов к отпору. Некоторое время в корчме упруго звенел металл, падали сбитые с ног скамьи и увлеченно следили за боем все, кто не спал и не терял чувств, включая хозяина.

Затем в корчме появился еще один человек. Недолго понаблюдав, он вмешался в поединок — приставил острие своего клинка к шее варяга.

Гавша, тряхнув буйной головой, убрал меч в ножны и заспешил во двор. Варяги случились на его пути совсем некстати.

Левкий Полихроний, а это был он, обратился к истекающему кровью варягу:

— Если считаешь себя пострадавшим, завтра приходи на княжий двор и проси суда. Прихвати с собой пару послухов, кого-нибудь из них. — Комит показал на свидетелей драки.

— Убью его! — прорычал варяг по-русски, делая попытку устремиться вслед за обидчиком. Но клинок Левкия держал его крепко.

Комит забрал у безухого меч, обезоружил и второго варяга, поникшего головой. Кивнул сириянину:

— Позови к ним лекаря.

— Я сам лекарь, — гордо сказал Леон.

— Тогда займись ими, только чтобы не мешались здесь.

Левкий бросил корчемнику медный фоллис, затем серебряную резану. Сириянин поймал монеты на лету, схватил горюющего варяга за руку и утащил на поварню.

Вернулся Гавша, в мрачной тоске уселся за стол, допил остатки вина. Левкий Полихроний устроился на скамье против него.

— Не считал, в который раз я избавляю тебя от неприятностей?

— Что ты называешь неприятностями? — Гавша покосился на застонавшего варяга с кровавящимся виском. Сириянин взвалил его на плечо и унес.

Левкий понимающе усмехнулся.

— Ну, хотя бы ту монашенку, которая клялась, что ты взял ее силой. Мой послух убедил всех, что черница сама легла под тебя, и ты отделался всего сотней гривен. А мог бы стать изгоем из княжьей дружины. Князь Изяслав тогда сильно разгневался.

— Дело прошлое, — пробормотал Гавша.

— Эй, хозяин, — позвал Левкий.

Из поварни высунулся сириянин.

— Принеси красного самосского вина.

— Самосского нет, но есть превосходное хиосское, — не моргнув глазом, отвечал Леон.

— Неси. Если оно окажется не превосходным, я перебью весь твой запас амфор.

— Не сомневаюсь, господин.

Сириянин ненадолго скрылся, а затем выставил перед комитом расписную лакированную корчагу с круто выдающимися боками и тонкими витыми ушами. Красным по черному на ней были выведены греческие мужи, голышом упражняющиеся в ратном деле. Гавша подумал, что это особенно отчаянное храбрство — идти на врага с обнаженным, ничем не защищенным удом.

Левкий отпробовал вино и остался доволен. Велел добавить к нему блюдо жареной свинины.

— Отчего невесел, княж отрок?

Гавша смахнул с глаз кудрявый чуб. Угрюмо пожаловался:

— Ненавижу монахов.

— Мм?! — произнес Левкий, не отрываясь от кружки. — А прежде, помнится, любил. Монашенок. А?

— Монашки меня не грабили, — совсем затосковал Гавша.

— Ну-ка расскажи.

Гавша, выцедив сперва кружку хиосского, грустно поведал Левкию о мокшанских мертвецах и въедливом чернеце Григории.

— Оный смердолюбивый чернец привел с митрополичьего подворья раба. Тот возьми и узнай в мертвечине беглых холопов, что зарезали новгородского епископа. Меня обворовали на шестнадцать гривен. За убитых холопов по закону виры нет.

Гавша подцепил пальцами кусок свинины с костью и стал грызть.

— Найдешь свои шестнадцать гривен в другом месте, — бодро утешил его Левкий, перетирая зубами жесткую свиную жилу. — Для княжих кметей дело нетрудное — придумать, с кого и какую виру взять. Ты лучше подумай, каково теперь полоцким боярам, которых Изяслав бросил в поруб за тех самых холопов. Думали-то, что они на полоцком подворье прячутся.

— Что мне до полоцких, — с досадой отмолвил Гавша. — Может, они и порубили холопов. А вирником меня впервые послали, вместо хворого Вячка. Когда теперь еще пошлют.

Гавша бросил кость рыжему псу, тайком пробравшемуся в корчму. Бродяга схватил угощение и забился под стол, стал шумно лакомиться.

— Вижу я, не одно серебро у тебя на душе, — сказал исаврянин. — По гривнам так не тоскуют.

— Верно угадал. Зазноба у меня в сердце. — Гавша зажал в кулак рубаху на груди. — Так и рвет душу!

Левкий едва не расплескал вино, наливая в кружку. Расхохотался.

— Зазноба? У тебя? Да твоя зазноба под любым бабьим подолом — задери и обрящешь.

— В том-то и дело! — воскликнул Гавша, гневно вспыхнув. — Ее мне не достать.

— Да кто ж такая?

— Еврейка Мириам. Дочь ростовщика. Ты знаешь, как жиды берегут своих девок. Ни одна собака не подступится.

— Знаю. — Левкий стал серьезным, собрал складки между бровями. — Лучше тебе забыть о ней. Выбрось еврейку из головы. Не по тебе шапка.

Взор Гавши сделался яростным.

— Да кто она такая! Жидовка. Я — княжий дружинник. Не по мне шапка?! Да я ее… выкраду, натешусь и отдам на потребу!

— Не петушись, отрок, — снисходительно изрек Левкий. — Похищать девицу не советую. Знаешь, что будет после того? Иудейская месть. Тебя спрячут в укромном месте, прибьют руки-ноги к кресту и выпустят по капле всю кровь. Потом на ней замесят тесто для опресноков.

Исаврянин плотоядно улыбался.

— А может, — раздумывая, сказал Гавша, — ее… как полоцкий боярин Кила? Я, правда, с козой не пробовал.

— С козой можешь попробовать и без девицы.

— Верно, — криво улыбнулся отрок. — Кила, не считая козы, тоже несолоно хлебавши остался. Зато весь Киев распотешил. Богатая на выдумку голова у боярина!

— А это я его научил, — сказал Левкий.

— Ты? — Гавша вытаращил очи.

— Пожалел я боярина. Очень уж вид у него был от тоски болезный. Как у тебя нынче.

— Может, и меня как ни то надоумишь? — кисло попросил Гавша. — Полоцких вон жалеешь. Чего их жалеть-то? Тут чай не Полоцк, а стольный град Киев.

Левкий налил вина себе и отроку. Разговор предстоял серьезный. Комит вспомнил, как его самого надоумил днесь Менахем бар Иегуда.

— Поговаривают, князь киевский скуп стал, дружину свою в черном теле держит? Старшие дружинники еще на серебре едят, а младшие вовсе глиняной посудой обходятся. Так ли?

— Так. — Гавша закаменел лицом.

— Кмети при княжьем дворе засиделись, о ратных походах с богатой добычей только в песнях слышат. Так ли?

— Так.

Оба слукавили: исаврянин для дела, Гавша от обиды, которая стала казаться сильнее. И впрямь ведь — жаден Изяслав, не жалует младшую дружину. Поход же был — ходили на Всеслава в прошлом году, вернулись с добычей. Но — только и всего. Да и град Менеск — не Корсунь и не Царьград. Даже не Новгород, разоренный Всеславом.

— Изяслав и телом стар, и на рати слаб. Всеслава не в бою победил — хитростью и обманом взял. Полоцкий же князь сильный воин. Он мог бы ратную славу своего предка князя Святослава на Руси возродить. О нем и песни уже слагают.

— Полоцкие волхвы и слагают, — хмыкнул Гавша.

— Об Изяславе же слагать и некому, и не о чем. Киевская чернь на торжищах с разинутыми ртами слушает тех самых волхвов… Ты, княжий отрок, вот что реши. — Левкий наклонился к Гавше, приглушил голос. — Лучше ли при Изяславе о жалких гривнах тосковать или при дворе великого киевского князя Всеслава в бояре метить?

— Так уж и в бояре? — засомневался Гавша. — Сперва бы в старшую дружину попасть.

— Всеслав о дружине своей радеет, и в младших кметях у него не застревают. Что до боярства… Кто из киевской дружины первым поймет, что Всеслав вам не враг, тот и окажется с большей прибылью.

— А ты? — Гавша настороженно изучал смуглокожее, горбоносое лицо исаврянина.

— А я при митрополите. — Левкий развел руками. — Он один на всех ваших князей. Тебе думать, не мне.

— Да я уж думал, — признался отрок.

— И что надумал?

— А ничего. В порубах сидят и Всеслав, и его дружина. Чего тут думать.

После вина и мяса Левкий чувствовал приятную истому в теле. Не хотелось больше говорить о делах и князьях варварской Руси. Хотелось заняться образованием молодого дикаря. Великолепно невежественный, восхитительно вульгарный, объездивший не одну девку, этот дремучий скиф в вопросах истинного наслаждения оставался столь же девственным, каким родился.

— Жаль, что ты не жил в Константинополе, при дворце императора. Там ты быстро изучил бы искусство придворной интриги, и заточение в темнице не казалась бы тебе большим препятствием. О, Константинополь — великий город. И люди там совсем другие, не то что здесь. Там умеют все делать по-настоящему, доходя до края и даже заглядывая за край…

— Что ты на меня так смотришь? — грубо оборвал его Гавша.

— Как я на тебя смотрю?

— Как… — Гавша покривился, — как боярин Кила на козу.

Левкий чуть было снова не расхохотался. Этот варвар его умилял.

— Что ты знаешь о любовной утехе, отрок? Кроме задранных бабьих рубах ты в жизни ничего не видел, не понял и не ощутил.

— А что нужно было понять? — недоумевал Гавша.

— Что настоящая любовь многогранна. Пойдем.

Левкий бросил на стол серебряный денарий, закутался в плащ. Отобранные у побитых варягов мечи остались лежать на скамье. Гавша силился понять, какого-такого меду он еще не опробовал в своей жизни, и недоверчиво шагал по пятам за исаврянином. Из-под стола его провожал вопрошающий взгляд задремавшего было пса.

13

После недолгого затишья вновь зашевелилось Дикое поле. На исходе лета степь вспучилась черной ордой, задрожала от ударов многих тысяч конских копыт, огласилась волчьим воем половецких разведчиков. Куманы двигались широкой полосой вдоль левого берега Днепра. Вброд и вплавь на конях преодолевали один за другим днепровские рукава — Орель, Ворсклу, Псёл. На Суле границы Переяславского княжества сторожила крепость Воинь. За Супоем, на Трубеже стоял сам град Переяславль, там уже знали о нашествии. Выдвинутые в степь дозорные разъезды возвращались на заставы — сторожевые крепостицы, а дальше зажигались на башнях огни, мчались гонцы. Из самого Воиня к князю Всеволоду прискакали вестники, далеко обогнавшие куманов. Оставляя крепость, они не знали, обойдут ли ее половцы стороной, не задерживаясь, или решат попробовать на зуб.

Всеволод Ярославич, услыхав весть, велел собирать войско, сел на коня и устремился к Киеву во главе небольшого отряда. С ним ехали сын Владимир и несколько бояр с отроками. Прочей дружине и городовой рати Всеволод приказал ждать своего возвращения с подмогой. Князь учел старый просчет. Семь лет назад сам, без братьев выступил против кочевников. Явились же они в те поры с меньшей силой, наступали одним только родом, с ханом Искалом. Нынче, как поведали гонцы, половцы объединились для набега несколькими родами. Идут — коней не особенно гонят, знают наверняка, что добыча не ускользнет. Не легкая стремительная конница двигалась на Русь, чтобы внезапно налететь, похватать и вновь раствориться в степи. Нынешняя орда была обременена обозами, в которых и походные шатры, и соломенные тюфяки, и котлы для варева. Как к себе домой идут. Только по пути жгут, режут, топчут, насилуют, ловят веревочной петлей.

— Вместе нам надо садиться на коней, сообща выступать против половцев, — убеждал брата князь Всеволод.

После обеденной трапезы они вдвоем ушли в верхнюю истобку. В княжьих хоромах по сырой погоде давно топили в подклети печь. Бояре, имевшие голос в совете, остались в башне-повалуше, ждали, что князья-братья надумают по-родственному.

— Как на торков ходили — помнишь? — говорил Всеволод. — Нас трое и Всеслав полоцкий, рать бесчисленная, на конях и на лодьях. Торки одного только слуха о русском войске напугались. Убежали, да и перемерли все в бегах от Божьего гнева. Так и нынче нам надо.

— Нынче в точности как тогда не получится, — хмурясь, отвечал Изяслав, ложкой зачерпнул из блюда варенных в меду ягод. Прожевал медленно. — Или мне Всеслава из поруба выпустить велишь да дружину его буйную?

Всеволод опустил глаза, проговорил твердо:

— Я тебе, брат, не указ. Ты старший князь на Руси. Не хочешь со Всеславом помириться, так и втроем, без него, мы тоже сила.

— И то верно. Святослав из Чернигова к утру в Киев поспеет, рать черниговская подойдет самое позднее через два дня. На третий и выступим сообща к Переяславлю. К тому времени половцы уже недалёко будут. Испей пива, брат, больно ты мрачен сидишь. Или в успех не веришь?

— Да и тебе, погляжу, не весело, брат. — Всеволод налил в чашу не пива, а грушового кваса. — Гонцы сказывали, половцы идут — что тучи на окоеме, просвета не видно. Дружинного войска против них мало станет. Нужно градское ополчение поднимать и смердов на рать ставить.

— Об этом с боярами надо посоветоваться, — отмолвил Изяслав. Не понравилось ему, что брат предлагал. Не хотелось думать, будто столь велика беда и дружинной ратью не обойтись.

— Еще одно скажу тебе, брат, — неохотно начал Всеволод, отпив квасу. — Дозорные в степи давно извещали: к половцам с русской стороны не единожды ездили некие гонцы. Мои люди видели их с середины лета. Откуда и чьи послы, неведомо — хоронились в тайне, мимо застав по ночам проскакивали.

Изяслав поднялся, стукнул кулаком об стол. С запястья слетел, расстегнувшись, створчатый серебряный браслет с ангелами. Князь гневно зашагал по истобке.

— Знаю, чьи послы, — скрипнул он зубами. — Оборотня полоцкого! — В руки ему попался утиральник из камки, тотчас от платка полетели клочья. — Брячислав, отец его, на нашего батюшку руку поднимал. Матушка у него в плену побывала, варягами похищенная. И этот волчина туда же. Брячислав клятву отцу давал, землю с ним поделил и мир сотворил. Этот же клятву родительскую порушил. Ненавижу! Оборотень! Волкодлак!

Всеволод, бледный, как белёное полотно, напомнил:

— Брат, ты ведь и сам свою клятву нарушил. Мы втроем Всеславу крест целовали, говорили: приди к нам для мира и совета, не сотворим тебе зла. Он же поверил и приехал к Смоленску. И в шатре у тебя твои отроки схватили его.

— Зачем все это рассказываешь мне, будто я не знаю или забыл? — вспылил Изяслав. В противоположность брату он стал красным, как алая византийская парча. — Всеслав сам виноват: для чего нарушитель клятвы верит крестоцелованьям других? Хитрость на войне — доблесть.

— Отец наш, князь Ярослав, не хитростью дал мир русской земле, — упорствовал Всеволод, но голос на старшего брата не возвышал, — а врагов у него побольше было. За то и прозвали его Мудрым.

Изяслав сел в свое точеное кресло с подлокотниками в виде прыгающих рысей, прожевал ложку медовых ягод, запил квасом. Остыл и помягчел.

— Памятью отца я не меньше твоего дорожу, брат. Хоть и не ходил у него в любимцах, как ты. Велик был каган Ярослав, и нам подобает к тому же стремиться. Если половцев навели на Русь Всеславовы бояре, тогда степнякам прямая дорога к Киеву. Нельзя позволить им погубить отчий град.

— Нельзя, — подтвердил Всеволод. — Но если Бог казнит, то люди не помилуют и войско не спасет. Когда еще был я в Переяславле и гонцы только повестили о нашествии, в терему у меня сидел монах из Тьмутаракани. Про себя сказывал, что прежде жил в Печерском монастыре и теперь туда же возвращается. Назвался Никоном. Может, знал ты его?

— Не упомню. Под рукой у Феодосия сотня чернецов, где же всех знать.

— А тогда-то их, помню, сильно меньше было. Этот Никон сказал, что он от твоего княжеского гнева лет восемь назад из обители ушел. Будто грозился ты тогда печерских монахов разогнать, а его самого в заточение бросить.

— И впрямь, что-то было такое, — с неохотой вспомнил Изяслав и спросил недовольно: — Да к чему ты мне про этого пугливого чернеца говоришь?

В истобку вошел холоп, поставил на стол полную кваса серебряную братину с двумя ковшиками по бокам и блюдо сдобных заедок. Поднял с пола княжье обручье. Изяслав протянул руку, раб застегнул на зарукавье браслет. С собой унес опорожненную посудину.

— Этот Никон чернец не пугливый, а смиренный, шуму и свар не любит. Он ученый монах, большой книжник. Про поганых куманов он так сказал: Бог в гневе своем наводит иноплеменников на русскую землю. Еще сказал: когда впадает в грех народ, Господь его казнит мором или голодом, или нашествием поганых. Или иные казни посылает, чтобы одумались и вспомнили о покаянии.

— Что ж думаешь, брат, одолеют нас половцы? — Изяслав тяжким взглядом смотрел на Всеволода. — Монах сам пуглив и в тебе страх поселил?

— Не позорь меня, брат, — тихо и кротко попросил переяславский князь. — То Божий страх. Земная участь меня не страшит — от Бога боюсь отступить.

— Где тебе отступить, — усмехнулся Изяслав. — Ты пост строже иных чернецов держишь и от пития хмельного бежишь. Нищих при своем дворе развел, на милостынь твою всякий сброд кормится. Монахов без разбора привечаешь, а ведь и к ним нужна строгость, чтобы не творили своеволия от Божьего имени.

— Монах ничью волю не творит, кроме Господней, — воскликнул Всеволод. — А если творит, то не монах он, лишь рясой прикрывается. Тебе ли не знать этого, когда в твоей земле Печерская обитель сияет, будто солнце.

— Знаю, знаю, — подобрел киевский князь, — не бушуй, брат. Вот что я думаю: надо нам идти в Печерский монастырь, просить благословения на битву с половцами и молитв на одоление поганых.

Всеволод просветлел лицом и заулыбался.

— Да и я о том же думаю, брат.

— На том и порешим. Только Святослава дождемся. Пойдем-ка, брат, к боярам, проведаем, не заснули ль там еще.

— Постой, — вспомнил младший. — А где твой Душило?

— В яме сидит, — враз поугрюмел киевский князь.

— За что?! — сильно удивился Всеволод.

— За дело.

— А может, отпустишь? — попросил младший брат. — Он бы сгодился в битве.

— Когда забуду, за что сидит, тогда отпущу, — буркнул Изяслав.

14

Захарья еще с вечера распорядился нагрузить телегу бочонками с медом и с деревянным лампадным маслом да мешками пшена, чтобы с утра не болела об этом голова.

О другом она теперь болела постоянно. Десяти дней не прошло, как от пристаней в устье Почайны отчалили три Захарьевых лодьи и поплыли вниз по Днепру, к греческому Корсуню. Большие лодьи везли товар: собольи, куньи, горностаевые, бобровые, беличьи, лисьи меха, медвежьи, волчьи, рысьи шкуры-полсти, плотные скатки льняного полотна, тяжелые круги воска, бочки меда, рыбий зуб и поднепровский янтарь.

На лодьях кроме кормчего и нанятых гребцов плыла стор ожа, набранная из киевских и пришлых вольных кметей. Таких в любом граде Руси вдосталь. Не успел прибиться к княжьей либо боярской дружине — сам ищи себе хлеб, подряжайся к купцам и ходи с ними по всей земле, от Студеного до Хвалынского моря. Захарья заранее присматривал сторожей для своего обоза: киевские вольнонаемные мужи всегда на виду и всегда шумны. Со всеми успел сговориться, сошелся в цене, как вдруг на тебе. Десяток нанятых им кметей тысяцкий Косняч посадил в поруб вместе с полоцкими дружинниками. Еще четверых порубили у Брячиславова двора. И нужно было им слушать волхвов на торжище! В последний день Захарье и Даньше пришлось впопыхах рядиться с первыми встречными бродягами, у которых на поясе болтался меч.

Захарья и сам бы повел обоз на Корсунь, но Даньша для этого подходил лучше: знал греческую речь. Некогда игумен княжьего Дмитровского монастыря Варлаам плавал в Царьград и на Святую землю. Князь Изяслав послал с ним для сопровождения малую дружину. В том отряде и состоял Даньша и за год паломничества наторел в грецкой молви. А что с греками надо держать ухо востро, не то живо вокруг пальца обведут, это Захарья хорошо понимал. С ромейскими купцами в Киеве он торговался до хрипоты и все равно не досчитывался прибытка.

Вскоре от пристаней на Почайне должен был отойти другой обоз во главе с самим Захарьей — до Новгорода. Но все мысли его сейчас были об ином. Через седмицу после отплытия Даньши Киев облетела весть о половцах. Сердце у Захарьи будто в ледяную воду прыгнуло. Лодьи, верно, добрались уже до Псела. Может, и далее — до Ворсклы. Лакомый кусок для степняков. А не удастся пограбить, так спалят обоз, им чужого не жалко — зажгут стрелы и пустят на реку. Захарья потерял сон и покой.

Сам бы он не додумался. Подсказал Несда, богомольная голова. Надоумил пойти к печерским монахам и просить у них молитв. Они, мол, ближе к Богу. Когда-то Захарья тоже молился Христу, внимал епископу Леонтию в Ростове. Да все давно позабылось, и не было другого Леонтия, чтобы напомнить.

Он долго сидел на лавке, задумчиво стругал чурбачок, игрушку для дочки. Резное дело Захарья любил. Иногда так деревяшку изузорит — загляденье. Но в этот раз не дострогал, бросил и пошел на двор. Велел грузить телегу — в монастырь везти дары-поминки. Авось поможет монашья молитва. Попутно еще вот что придумал: после монастыря пойти на Лысую гору, принести жертву старым богам. Одно другому не помеха, так решил.

Со двора выехали не рано, чтоб монахи успели отслужить все, что у них по утрам служится. Захарья шел с одного боку телеги, Несда с другого, конем правил холоп Гунька. Купец поднарядился: атласная синяя рубаха с бархатными зарукавьями, порты из английского сукна, наборный серебряный пояс, вотола с искусной застежкой у шеи, сапоги светлой кожи, шапка из тафты с куньей оторочкой. Меч пристегивать не стал — не монахов же им пугать. Несде тоже сурово велел снять свою холстину и одеться как подобает купецкому отпрыску. Сын подумал и неожиданно легко согласился. В Печерском монастыре он ни разу не бывал, но слышал об этой обители давно и много. Поездка к чудотворным монахам была для отрока праздником.

За версту от Феодосьева монастыря, в Берестовом, узрели суету. По селу слонялись, пешком и на конях, княжьи кмети. Иные, поснимав рубахи, для упражнения рубились на мечах. Прочие задирали шутками девок и гоняли с поручениями холопов.

— Князь, что ли, пожаловал? — вслух подумал Захарья.

— Тысяцкий ополченскую рать собирает, — ни к селу, ни к городу высказался Гунька, которому надоело молчать.

— Знамо, плохо дело, — омрачился купец.

— Куманы, слышно, к Супою подходят, — сообщил холоп. — Силища несметная!

— Отец, могут ли половцы осадить Киев? — спросил Несда.

— Осадить-то могут. Сто лет назад, при княгине Ольге, осаживали. Да и тогда не взяли, а теперь и подавно. Не по зубам им станет Ярославов град.

Захарья говорил рассеянно, мысли его были далеко, с тремя лодьями, плывущими мимо вражьей орды.

На дороге от Берестового до монастыря часто попадались дружинники, едущие в одну и другую сторону. А то и вовсе — коней пустят щипать траву, сами под кустом на расстеленном мятле лежат, млеют. По небу ходят тучи, но надоевшим дождем не сыплет, и то хорошо.

Захарья на дружинников смотрел с пристрастием. В юности сам хотел стать кметем, надеть на шею воинскую гривну. Не сумел. Теперь и сын оказался бездарным к воинской храбрости. Княжьи отроки, словно чуя эту робость к оружию, на купца с его телегой поглядывали свысока. Презрительно ухмылялись, свистом и криком вытесняли с дороги. Захарья ужимался и тайком стыдился.

Когда показался монастырский тын, он бы вздохнул свободней, да не тут-то было. У ворот толпилась целая орава конных и спешенных гридей. С появлением купецкой телеги они показали к ней интерес. Остановили и потребовали:

— А ну поворачивай назад.

— Да я же… — Захарья растерянно оглянулся на Несду. — С дарами… для черноризцев.

— Неча тут шляться, когда князья благословляются.

— Князья? — убито пробормотал Захарья.

— Тебе, купецкая рожа, чего здесь надобно?

Несда вдруг догадался, что дружинники всего лишь смеются над ними.

— Мы к игумену Феодосию, он нас ждет, — громко заявил он. От смелого вранья кровь бросилась в лицо.

— Так прям и ждет?

— Занят Феодосий, пошли прочь.

— А пока он занят, мы с братом экономом дело справим. Поминки у нас — вот: мед, деревянное масло и пшено. Если не привезем все это сегодня, игумен Феодосий осерчает, — упоенно врал Несда. — Масло у монахов кончилось, нечем лампады заправлять. И князей угощать нечем — последний мед вчера доскребли.

Захарья униженно молчал.

— Ну, — чуть присмирели гриди, — если так… Заплати мыто и проезжай.

— Какое мыто, вы что, ополоумели? — Захарья от изумления охрабрел.

— Я те дам щас — ополоумели! — пригрозил один из отроков, для виду хватаясь за меч.

— Ладно, — смеялись другие, — пущай проезжает. Не то обидится еще, князю нажалуется. Ишь ты, вырядился, купчина. Чернецов нарядом не удивишь, у них у самих знатные одёжи — дранина да рванина.

Монастырский привратник, слышавший весь разговор, распахнул ворота для телеги.

— Прости, Господи, нас, грешных, — вздохнул он.

— Как бы нам с игуменом Феодосием повидаться? — смущенно спросил его Захарья, входя в обитель.

— Так у блаженного Антония все, — сказал чернец, — отец игумен и князья, и воеводы ихние. Обождать надо. А о брате Анастасе там узнайте у кого ни то. — Привратник махнул рукой на монастырское хозяйство. — На месте его никогда не сыщешь.

— Анастас — это кто такой? — еще больше растерялся Захарья.

— Как кто? — удивился чернец, прикрывая ворота за телегой. — Брат эконом. Ключник по-нашему. А я думал, знаете.

В глубине монастыря высилась небольшая бревенчатая церковь. Налево от нее не слишком ровными рядами стояли монашьи жила — кельи. По другую сторону — подсобные клети: поварня, хлебня, трапезная, мыльня, житный амбар и прочее. В клетях и между клетями видны были чернецы, исполняющие послушание на разных работах. Братия рубила дрова, молола жито, копалась в огороде, носила воду. Захарья велел Гуньке править коня туда. У проходившего монашка с мешком на спине спросил о брате Анастасе.

— А вон он.

Брат эконом оказался здоровым коренастым мужиком с рыжей окладистой бородой и связкой ключей на веревочной подпояске.

Узнав суть дела, эконом обрадовался. Тут же снарядил двух чернецов разгружать телегу, а сам пустился в многословный рассказ, желая и Захарью порадовать:

— Завтра у нас праздник Рождества Святой Богородицы, и как на грех вылили вчера последнюю каплю масла. Стал я думать, чем заливать в праздник лампады, и решил добыть масло из льняного семени. Испросил благословения у отца игумена, да и сделал как задумал. А как собрался наливать масло в лампады, вижу: в сосуде мышь утопилась. И когда только успела! Побежал я к отцу Феодосию: так, мол, и так, уж с каким стараньем накрывал корчагу, а все равно этот гад проник и масло осквернил! Отец игумен мне и говорит: сие божественная воля. Маловеры мы, говорит. Нам, брат, следовало возложить надежду на Бога, который может дать все, что потребно, а не так, говорит, как мы, потеряв веру, делать то, чего не следует. И из святого Матфея слова привел: птицы небесные не сеют и не жнут, и в житницы не собирают, а Господь их питает. Так и мы, чернецы Божьи, должны. Ступай, говорит, вылей свое масло, подождем немного и помолимся. Бог подаст нам деревянного масла с избытком. Так и сбылось слово отца нашего Феодосия! — с широкой улыбкой заключил брат эконом.

— Что ж, и мед у вас кончился?

Захарья беспокойно глядел на Несду, будто опасался, что и мед в самом деле вчера доскребли.

— Мед? — озабоченно переспросил ключник. — Не-ет, меду еще оставалось немного. Дня на два.

— Угу, — сказал Захарья. — А как бы мне с настоятелем словом перемолвится? Долго ль его ждать надо?

— Зачем ждать? — удивился брат Анастасий. — В келье он. Пойдем.

Захарья повернулся к сыну:

— Стой здесь.

Гуньке же велел напоить коня.

Несда сел на опустевшую телегу и стал гадать, где сейчас находятся князья и насколько велик блаженный Антоний, у которого они благословляются. Верно, большой святости и мудрости монах. Только почему о нем ничего не слышно в Киеве? Про Феодосия, напротив, знают все, даже при владычном дворе о нем отзываются. По-всякому, правда: кто с почтением, кто с досадой, кто с ругательными насмешками. Иные говорили, что печерский игумен силен в словопрении и самих греческих хитрословесников способен заткнуть за пояс. Другие считали, что Феодосий большой гордец и монастырь свой ставит так, чтобы было в укор и осуждение всем прочим, живущим в миру. Прочие поносили его за то, что всегда сует нос не в свое дело. А некоторые утверждали, что в Феодосии пребывает Святой Дух.

— Видел ли ты заплаты на рясе игумена? Я хорошо его рассмотрел. Лоскут на лоскуте. И это настоятель почитаемой обители! Любой смерд лучше одет. Такие ветхие ризы я только на огородных пугалах видал.

По соседству от телеги очутились два отрока, возрастом ненамного старше Несды — лет пятнадцати. Одеты были богато — в бархат и парчу-аксамит, с золотой и серебряной вышивкой. У того, что ростом повыше и телом покрепче, с кудрявыми волосами и пригожим лицом, вместо гривны на толстой шейной цепи висел крупный оберег-змеевик из золота.

— Зря смеешься, Георгий, — ответил он. — Вот увидишь, Феодосия прославят в святых, когда он отдаст Богу душу. На что хочешь поспорим.

— На твой меч! — весело предложил насмешник, отрок с огненно-рыжими волосами.

— Зачем тебе мой меч? У тебя и свой не хуже.

— На тот меч, который ты привез из Ростова. Согласен?

— Меч святого князя Бориса? Хитрец ты, Георгий. Нет, на эту вещь я не спорю. Она моя до самой смерти.

— Да ведь этот меч неказист, и вряд ли ты возьмешь его в битву. Для чего он тебе?

— То память о моем родиче, погибшем ради Христа, — гордо ответил обладатель змеевика. — Этот меч — мой оберег, он будет хранить меня от всякого зла. Особенно его должна бояться нечисть.

— Нечисть? Ну, это трудно проверить… О, придумал! Что если испытать его на волхвах? Волхвы могут считаться нечистью?

— М-м, не думаю. Все же они смертные.

— Но они служат языческим богам, а эти боги и есть нечисть.

— Пожалуй, ты прав… Надо испытать меч. Знаешь что… Нужно пойти на капище и поймать волхва, когда он начнет свое колдовство.

— Ага, он тебя этим колдовством по голове и шарахнет. Чего ему стоит…

— А меч на что? Вот и испытаем.

— Ну да, а вдруг не подействует?

— Подействует, — убежденно сказал хозяин змеевика. — Эй, ты!

Несда не сразу понял, что обращаются к нему.

— Эй, малый!

— Да он, кажется, глухой.

Несда повернулся к отрокам.

— Ты из Киева?

Он кивнул.

— Ты что, еще и немой? Отвечай князю, — прикрикнул на него тот, кого звали Георгием.

— Я из Киева, — послушно сказал Несда и спросил высокого: — А ты правда князь?

Князю в торжественных выездах положено быть в плаще-корзне. А у этого на плечах дружинный мятель, хотя и непростой — бархатный, обильно расшитый узорами.

— Правда. Мой отец — переяславский князь Всеволод Ярославич. А твой отец кто?

— Купец… Так это ты сын греческой принцессы Мономаховны? — Несда ощутил жгучее любопытство. — И где ты княжишь?

— Прежде в Ростове. Теперь в Смоленске.

— А я родился в Ростове, — живо поделился Несда. — Там померла моя мать. Епископ Леонтий крестит там язычников. Я помню его до сих пор, хотя был тогда в детском возрасте.

Исчерпав запас дружелюбных словес, он умолк.

Княжич Мономах пропустил все это мимо ушей и нетерпеливо спросил:

— Какое у вас тут недавно завелось капище? Про него говорят несусветные глупости.

— Да это на Лысой горе. Там ворожат полоцкие волхвы.

— А я слышал, будто туда каждую ночь прибегает в волчьем облике сам князь Всеслав, — сообщил рыжий Георгий.

— Это сказки, — заявил Мономах. — Ты, Георгий, варяг и потому веришь в подобные россказни. Все варяги легковерны.

— Давай проверим, — вспыхнул Георгий и оттого стал казаться еще более огненным.

— Ты знаешь путь туда? — спросил княжич Несду. — Проведешь нас? Но только ночью!

— Проведу, — с запинкой ответил Несда и тут же вспомнил: — Городские ворота ночью заперты.

— Ах да! — поморщился княжич. — А где находятся подземные градские дыры, ты, вестимо, не знаешь.

— Не знаю.

— Придется выйти за город на закате. Где ты будешь нас ждать?

— У Копыревских ворот. Оттуда ближе всего.

— Где такие ворота?

— Улицей направо от Жидовских.

— Договорились. Коня не бери, Георгий возьмет для тебя дружинного. Смотри, не обмани, купец!

В монастыре вдруг стало шумно и людно. Из дальнего конца обители, широко раскинувшейся на склоне холма, явилось целое шествие. Впереди шли князья Ярославичи в богатых золотошвейных корзнах с златокованой фибулой на правом плече и с меховой опушкой. У младшего Всеволода, женатого на греческой принцессе, корзно вышито на византийский манер кругами с орлами внутри. Все трое не молодые, но и не старые. Только у Изяслава, самого высокого и обильного телом, волосы, видные из-под шапки, тронуты серебром. Подле них выступали старшие сыновья — хмурый, с будто бы рубленым лицом и колючими глазами Мстислав Изяславич, статный, румяный, улыбчивый Глеб Святославич. Вокруг князей важно вышагивали бояре — киевский воевода Перенег Мстишич, тысяцкий Косняч, переяславский Никифор Жирятич по прозвищу Кыянин и черниговский Янь Вышатич. Позади всех брели трое смиренных иноков с опущенными взглядами.

Несда соскользнул с телеги и во все глаза рассматривал невиданное собрание. От келий навстречу князьям не торопясь шел монах, ничем от прочих не отличавшийся, разве что ряса на нем была еще более убогой, похожей на лохмотья. В летах он был почтенных, но годы и монашья келья не сгорбили прямую спину, не согнули широкие плечи, в которых чувствовалась былая сила. Верно, в молодости мог и дикого тура уложить ударом кулака, восхищенно подумал Несда о монахе.

За чернецом, сильно отстав, шагал Захарья. Купцу было неловко, что взгляды, направленные на монаха, достались и ему. Пытаясь стать незаметным, он заспешил в сторону, к телеге.

— Спаси вас Христос, князья земли Русской, и вас, бояре благочестивые, — негромко произнес монах, подходя ближе к собранию.

— Что же ты не спросишь, отче Феодосий, что нам напророчил Антоний? — неприветливо осведомился князь Изяслав.

Несда невольно схватил подошедшего отца за руку:

— Это игумен Феодосий!

Мономах и Георгий заторопились присоединиться к остальным.

— Что бы ни было, на все воля Божья, — кротко ответил игумен.

— Он пообещал нам поражение и погибель!

— Уста блаженного Антония не произносят ложного свидетельства, — сказал Феодосий. — Смирись, благоверный князь.

Но возмущенной душе Изяслава было не до смирения.

— Благослови нас ты, отче, — не попросил, а повелел он, — и пообещай, что будешь молиться о нашей победе над погаными половцами.

Игумен без прекословий подошел к каждому, начав с Изяслава, и перекрестил с краткой молитвой. А воеводе Яню Вышатичу с улыбкой прибавил:

— Не говорил ли я тебе, боярин, что скоро вновь увидимся?

— Говорил, отче, — улыбнулся в ответ воевода, хоть и тяжело было у него на душе из-за Антониева предсказания.

— А ты не хмурься. Помнишь, что еще говорил тебе, — верь и будь мужествен.

— Хорошо, отче, — благодарно отмолвил Янь Вышатич. — Утвердил ты меня тогда, и ныне не поколеблюсь.

Последним благословение Феодосия принял подоспевший боярин князя Всеволода варяг Симон. На его лице было странное выражение: будто смешались нераздельно счастье и несчастье.

— Что сказал тебе Антоний? — спросил Всеволод.

— Прости, князь, — с легким поклоном ответил боярин, — его слова были столь удивительны, что я не смею их повторить.

Изяслав первым пошел к воротам монастыря, где ждали отроки с конями. За ним потянулись остальные. Князь Святослав несколько раз оборачивался на игумена и чему-то улыбался.

— Он так и не пообещал, что будет молиться об их победе, — прошептал Несда. — Почему?

15

В то время, когда Захарья выезжал со своего двора в Киеве, чтобы идти в Печерскую обитель, трое Ярославичей с сыновьями и боярами уже входили в монастырские ворота. Утренняя служба едва успела кончиться, Феодосий еще не снял священническую ризу. В церковь вбежал молодой инок и стал возбужденно размахивать руками, живописуя княжье нашествие.

Феодосий отечески одернул его:

— Не маши дланями, будто скоморох на пиру. Прижми к груди и ходи всегда так, если не занят работой.

Напуганный небывалым событием монашек сложил крестообразно руки на груди, будто собрался к причастию, и замер столбом.

Игумен аккуратно снял с себя церковное облачение, сложил в ризнице, вышел из алтаря.

— Отомри! — улыбнулся он в сторону инока.

Тот поспешил следом за настоятелем и, выйдя из церкви, удрал подальше, с глаз долой.

Знатное многолюдство одних чернецов собрало посреди монастырского двора и заставило бродить без дела, как бы по достойной причине. Других, напротив, разогнало по кельям и вложило им в руки четки, а в уста — усиленную молитву от греха и соблазна. Только самые стойкие и опытные не побросали работу, да послушники не осмелились оставить назначенные им труды.

Узнав, с чем пожаловали князья, Феодосий наотрез отказался выполнить их просьбу.

— Не у меня просите, — покачал он головой. — Я лишь худой раб и исполняю повеления нашего отца и учителя, блаженного Антония. Вся братия подтвердит вам это.

— Сие мне известно, — ответил князь Изяслав. — Известно также, что блаженный Антоний много лет назад затворился в пещере. Как мы пройдем к нему, Феодосий?

— Ради любви он покинет ненадолго свою пещеру, как делает иногда ради нас, грешных. Впрочем, я сам попрошу его об этом.

Игумен пошел впереди, за ним стройным порядком двинулись князья и бояре. Идти было шагов триста. Монастырь, милостью князя Изяслава, подарившего землю, привольно растянулся вдоль Днепра. Нынешняя пещера Антония была не та, в которой он когда-то поселился, положив начало обители. В той, прежней, теперь хоронили умерших братий, а вход в нее был недалеко от церкви. Когда монастырь вышел из-под земли к солнцу и стали в нем умножаться чернецы, Антоний ископал себе другую пещеру, подальше, так как любил уединенность и молчание. Вот уж лет семь, оставив руководство иноками, он жил в подземном затворе. Но по-прежнему к нему ходили за наставлением в самых важных делах.

Князь Изяслав хорошо помнил блаженного старца. Как не помнить, если сам же грозился когда-то выгнать Антония из киевской земли. Шутка ли, монахи любимого боярина довели до белого каления. Тот аж захворал, три седмицы не мог сесть на коня! Потом-то все уладилось, и вышло как нельзя лучше, но кто ж тогда мог это знать?

И все равно к Антонию Изяслав Ярославич любви не испытывал. Игумен Феодосий — совсем иное дело. Феодосий пока, слава Богу, не нашел способа уязвить чем-либо киевского князя и ввести во грех, сиречь во гнев. Напротив, благорастворение воздухов в обители при Феодосии было таковым, что князь испытывал здесь особые чувства. Он с удовольствием ощущал себя добрым христианином, исполненным любви и смирения, и ничто не могло поколебать его в этом. Было только непонятно, куда все это девается, когда ворота обители остаются позади и вновь одолевают княжеские заботы. Не возить же всюду с собой отца игумена!..

По дороге к пещере Антония от старших незаметно отстали отроки — княжич Владимир Всеволодич и Георгий-варяг. Подземный монах им был неинтересен. Наверняка какое-то немытое страшилище, которое и говорить-то разучилось.

Феодосий недолго пробыл под землей. Вылез и подержал дощатую дверку, прикрывавшую вход в пещеру на пологом склоне холма. За ним следом из затвора выбрался старец, с длинной седой бородой, в низко надвинутом на глаза клобуке. Монашья схима была слегка замарана сухой землей, особенно на коленях, в бороде тоже запутались крупинки.

— Вот, отче Антоний, благослови пришедших к тебе.

Сказав это, Феодосий поклонился земным поклоном учителю и зашагал прочь.

— Поздорову ли будешь, Антоний? — поприветствовали старца князья.

К их удивлению, смрадного запаха от старика, похоронившего себя заживо, не ощущалось.

— И вам Бог в помощь, — неожиданно гулким для молчальника голосом ответил блаженный.

— Благословишь ли нас и русские дружины на битву с сыроядцами, отверженными Господом? — спросил Изяслав.

— Благословить нетрудно, — молвил старец. — Да знаете ли, что ждет вас?

— Сеча с вражьей ордой, — удивляясь вопросу, сказал Изяслав. — Для чего спрашиваешь?

— А для того, что вижу: не ведаешь ты, князь киевский, отчего Бог ныне казнит тебя своим гневом.

Изяслав шатнулся, как от удара по щеке. Младшие Ярославичи переглянулись, бояре, напротив, не шелохнулись — внимали старательно.

— Меня? Что ты такое говоришь, чернец?! Опомнись, старик!

— Я-то в твердой памяти, князь. Тебе бы самому в себя прийти, душу свою в Божьей бане отмыть. — Антоний вдруг вознес руку на обнаженную голову Изяслава и неожиданно мягко произнес: — Ну ничего, будет у тебя для этого срок.

— Так что нас ждет, поведай, блаженный старче! — попросил Святослав. — Сказал аз, скажи и буки.

— Что ж, скажу без утайки. Ждет вас поражение, — печально проговорил Антоний. — Войско ваше погибнет и расточится. Враги по земле русской разойдутся и рассядутся, не встретив отпора.

— Не будет этого! — сердито воскликнул Святослав. — Не родился еще тот хищный степняк, который завоюет русскую землю!

— Правду ты сказал, князь, — тихо произнес Антоний, опустив голову. Лица его совсем не стало видно из-под клобука — только борода развевалась.

Князья подавленно молчали. Воеводы тяжко задумались. В верхушках деревьев на холме шумел буйный ветер, сбрасывал шишки и ветки.

Антоний поднял руку и осенил всех единым крестом.

— Мир вам, люди Божьи, да пребудет с вами Господь.

Киевский князь словно очнулся, спросил громко и яростно:

— На смерть благословляешь, Антоний?

— Нет, князь, на терпение благословляю. Ступайте с миром.

Старец поклонился и пошел к пещере. Князья и воеводы уходили один за другим, будто кто-то невидимый поочередно, друг за дружкой, пробуждал их от гнетущей задумчивости.

Наконец остался один переяславский боярин Симон, медноволосый варяг с бледной кожей, которую не брало даже полуденное солнце. Посмотрев вслед ушедшим, он вдруг бросился к пещере, распахнул дверцу и, сильно согнувшись, полез внутрь.

— Антоний! Отче Антоний! Где ты?! — взывал он.

Дверца закрылась. Варяг ничего не видел впотьмах и метался от стены к стене с вытянутыми руками. Пещера расширялась, земля под ногами уходила вниз, и через несколько шагов можно было стоять в полный рост.

— Здесь я, — ответил спокойный голос Антония.

— Где? — спросил Симон и тут же увидел монаха — в темноте плыло его светящееся лицо.

Старец взял варяга за руку. Симон вцепился в него и упал на колени.

— Отче! — взмолился боярин. — Не хочу погибать! Убереги твоими молитвами от беды меня и дружину мою! Сын у меня, Георгий, отрок… со мной на рать пойдет. Спаси его, отче!

— О чадо! — вздохнул Антоний, хотя Симон, муж благородный и решительный, давно уже не был чадом. — Многие из вас падут от меча. И когда побежите от врагов, они будут топтать вас копытами коней и наносить вам раны, вы будете тонуть в реке. Ты же спасешься. Когда подойдет твой срок, тебя похоронят в церкви, которую построят здесь… Знаешь ли ты об этом?

Варяг не видел глаз Антония, но чувствовал, что они пронзают его насквозь. Неожиданно он ощутил глубокое спокойствие.

— Ей-богу знаю, — удивленно сказал он. — Я слышал это давным-давно… А Георгий? — спохватился он. — Что будет с ним?

— Я помолюсь о твоем сыне, чадо, — ответил старец. — Иди с Богом.

Симон догадался, что монах перекрестил его. Он поднялся и побрел к выходу. Сердце варяга колола тревога.

…Феодосия уже не было на виду. Захарья сел на телегу и сказал Гуньке:

— Езжай. Да помедленней. Пускай князья подальше ускачут.

Несда устроился рядом с отцом. Когда за ними закрылись монастырские ворота, спросил:

— Какой он, Феодосий?

Захарья долго молчал, прежде чем ответить.

— Этот монах знает больше, чем говорит. Так мне показалось.

— Что он тебе сказал? — Несду мучило любопытство.

— Ничего особенного… О тебе зачем-то спрашивал. Чудной старик. С виду ласковый, а внутри — стальная жердь. Нет, не то… — Захарья подумал. — Внутри у него будто меч без ножен.

Несда удивился. Затем стал размышлять о том, как отец мог увидеть или почувствовать этот меч внутри Феодосия, если был с ним так недолго и сказали-то они, наверное, лишь по нескольку фраз. Тут же ему припомнилась картинка: Захарья сидит на лавке и из обычной деревяшки вырезает чудо-конька со звездой во лбу и аккуратно расчесанной гривой. Или узорит прялку — выводит на ней райских птиц, неведомых зверей — китоврасов, катанье на санях, плясанье девушек. Если талант в руках, значит, и в сердце тоже. А если сердце способно в чурбаке разглядеть живого конька или пускай даже страшного зверя коркодила, оно и в человеке рассмотрит такое, чего другому никогда не увидеть и не понять.

— А кого он этим мечом?.. — вырвалось у Несды.

— Края-то острые, — подумав, сказал Захарья, — себя ими режет. А виду не подает. Чудной…

— Феодосий — святой… — пробормотал Несда.

Что-то в его голосе заставило Захарью пристально посмотреть на сына.

— Ну все, хватит об этом монахе, — резко бросил он. — Кто это с тобой там разговаривал? Из боярских детей?

— Рыжий — то варяг, Георгий. А другой — сын переяславского князя. Этот Владимир — внук византийского кесаря Константина Мономаха!

Несда презирал себя за хвастовство, когда оно случалось, но не мог удержаться. Захарья присвистнул, что делал вообще редко.

— Да сдались нам эти грецкие косари, — вставил слово Гунька, которому опять надоело молчать.

— А ну зашей себе рот веревочкой! — прикрикнул на него Захарья. И сыну: — О чем они с тобой говорили?

Несда коротко описал беседу: о мече святого Бориса и капище на Лысой горе. О том, что ночью задуман туда поход, — ни намеком.

— Был бы ты способен к ратному делу, — грезя, вздохнул Захарья, — мог бы в дружину молодого княжича зачислиться. Вместе бы мужали и навыкам обучались. Там, глядишь, и в бояре бы при Владимире вышел.

— Я еще мал, а он уже муж, — самоуничижительно промямлил Несда.

— Ты уже не мальчик! — жестко сказал отец. — Тебе двенадцать. В этом возрасте отроки становятся воинами и идут вместе со старшими на войну… если, конечно, они умеют держать в руках оружие…

Захарья вдруг понял, что злится на сына вместо себя самого и умолк.

— Ладно, чего там. — Он примирительно обнял Несду. — В купцах тоже неплохо живется. Я в твоих годах сидел уже на весле и плавал из Ростова до самого Хвалынского моря.

Но сын был не согласен с ним.

— Я хочу переписывать книги, — с тихим упрямством молвил он.

Захарья недоуменно отнял руку.

— Что ты хочешь делать?

— Хочу быть переписчиком книг, — твердо повторил Несда. Немного подумав, все же сделал уступку: — Потом когда-нибудь заведу собственную книжню и книжную лавку в торгу.

Захарья схватился за голову.

— Совсем с ума соскочил! Еще раз услышу такое, сниму с тебя порты и отдеру плеткой на виду у всех! Ты меня понял?!

Несда молчал. Захарья взял его за ухо и покрутил.

— Отвечай!

— Понял, отец! — сморщившись от боли, выдавил отрок.

Ухо отпустили на свободу. Несда спрыгнул с телеги и пошел сзади, вне досягаемости родителя. Глотая обидные слезы, он заставил себя подумать об игумене Феодосии. Вот кому угроза отхлестанного зада уж точно не была бы помехой! Внутренний меч режет, верно, побольнее плетки. Интересно, говорил ли Феодосий своему отцу, что собирается надеть рясу? И как тот поступил?

Только теперь Несда всерьез задумался о собственном будущем.

16

Днем Захарья пропадал. Как вернулись из монастыря, потрапезовали, так и ушел до вечера, и дневным покоем, положенным всякому рано встающему человеку, пренебрег. Дядька Изот видел, как хозяин велел поймать петуха и забрал с собой в мешке. Несда не стал ломать над этим голову, сразу забыл. Мало, что ли, петухов да кур на заднем дворе.

Чем ближе подходил закат, тем тошнее становилось на душе, и задремать в изложне тоже не получилось. Идти на Лысую гору, ночью, ловить колдующего волхва — затея представлялась все более гадкой. Но отказываться надо было сразу, теперь поздно.

Несда сложил в котомку кресало и кремень, набил промасленной ветошью в кожаной свертке на случай, если понадобятся светильники. Сунул туда же короткий моток веревки — вдруг княжич велит вязать волхва? Сам небось вервием не запасется. Если только рыжий варяг догадается.

Котомку он спрятал во дворе. После этого пошел к мачехе, зевавшей за пяльцами, и стал к ней ласкаться. Просто так, ни за чем. Родную мать он едва помнил, но почему-то казалось, что Мавра на нее похожа. И даже если бы не была похожа, Несда все равно любил бы ее. Он совсем не понимал, отчего существует нелюбовь и вражда между людьми, созданиями единого Бога. А того непонятней злоба, вдруг вспыхивающая, подобно пожару, способная люто обезобразить даже красну девицу. Когда кто-то шумно злобился, ему становилось плохо — голова будто распухала, руки дрожали, он задыхался. Несда хотел бы любить всех — и отца Евагрия, и тысяцкого сына Коснячича, и буйного Гавшу, и холопа Гуньку. И необязательно, чтобы они знали, что он их любит. Просто ему казалось, что любовь — самая сильная молитва на свете. Такая же, как «Отче наш».

Захарья пришел к ужину, мрачный и неразговорчивый, без петуха. Похлебал кислых щей с кусками говядины, на остальное и смотреть не стал, сразу отправился спать. Несда, довольный хотя бы тем, что его не поймают за руку, натянул теплую, на бараньем меху свиту, выскользнул из дома. Подхватил котомку и удрал со двора. Даже дядька Изот не заметил.

У ворот Копырева конца, запыхавшись, он столкнулся нос к носу с рыжим Георгием. Варяг от макушки до сапог был закутан в серую вотолу, огненная голова скрывалась под клобуком.

— Долго тебя еще ждать? — прошипел Георгий. — Сейчас ворота закроют!

— А где князь? — оглядывался Несда, поспешая за отроком.

— Там уже, за воротами. Он бы все равно пошел, и без тебя.

— Он же дороги не знает.

— Поспрошал у тутошней стражи. Сказал им, что идем охотиться на волхва.

— Зачем? — опешил Несда.

— Чтобы не поверили. А то от вопросов и советов не отобьешься. А так — поржали и рассказали дорогу.

— А может, я вам тогда не нужен? — с надеждой спросил Несда.

— Боишься, что ли?

— Нет. Мне волхва жалко.

— Чего?! — Георгий остановился перед самыми воротами и подозрительно поглядел на него. — Ты язычник?

— Нет, что ты. Просто…

— А если просто, так иди молча, — рассердился Георгий.

Они прошли мимо двух стражников. Те не обратили на отроков внимания, так как были заняты — мерялись на спор длиной своих копий и величиной топоров. В поле в закатных лучах щипали траву три коня. На камне возле них сидел княжич, одетый также неприметно, в темный мятель и простую суконную шапку. Несда подметил, что Мономах с варягом подготовились к походу лучше, чем он со своей котомочкой. Под плащами у обоих угадывались короткие мечи, а к седлам двух коней были привязаны тороки, туго набитые.

Княжич внимательно оглядел Несду с головы до ног, в сомнении двинул губами, над которыми пробивался темный пух.

— Едем!

Несда оседлал оставленного ему скакуна и потрусил позади. Дорога шла прямая, накатанная, сбиться с нее и в темноте было бы трудно. Недалеко от города она перепрыгивала широким бревенчатым мостом через речку Глубочицу. Мономах с Георгием не торопили коней и ехали бок о бок — разговаривали. Обоих совсем не заботило, слышит их купецкий сын, плетущийся сзади, или нет.

— …жениться? Не-ет, мне еще рано. Я еще и девок как следует не разглядел. А на тутошних кияночек и смотреть пока что было некогда.

— Так никого и не приметил? А мне одна очень даже показалась. Имени, правда, не узнал. Какого-нибудь боярина дочка.

— Где же ты ее увидал?

— Вчера в Святой Софии на обедне. Коса — с мою руку толщиной. Брови черные, сама — кровь с молоком. И ямочка на подбородке. А вот тут две милые родинки.

Княжич показал, в каком месте у девицы родинки.

— Да что родинки! — воскликнул Георгий. — Брови сурьмой намалевала, а щеки нарумянила. У девок главное — телесность. Чтобы мягко на них лежалось. Я себе жену буду выбирать на ощупь.

Он расхохотался.

— Хорошо тебе, варяг. Отец небось не станет неволить. Девок из боярских домов и из прочей нарочитой чади даже в Переяславле пруд пруди. Про Киев и не говорю. Выбирай, какая по сердцу. А вот где столько принцесс взять, чтоб по душе выбрать? Да и не дадут мне выбирать.

— Не горюй, князь, эка беда. Одноженство только в церковном уставе прописано, а на деле-то? Младших жен у кого только нет, втайне или въяве. Хоть у бояр, хоть у простой чади.

— У моего отца нет! — жестко ответил княжич. — И не говори мне больше об этом, Георгий. Не то рассоримся.

— Ладно, прости, князь… Вообще-то… у моего батьки тоже нет другой жены.

— Как думаешь, Георгий, — после недолгого молчания продолжил Мономах, — хороши ли собой английские девицы? Они ведь тоже варяжской крови?

— Ну… как тебе сказать. Англы не настоящие варяги. Даже совсем не варяги. Настоящие — так те норманны, которых привел с собой на Британский остров конунг Вильгельм, прозванный за то Завоевателем. Это было два года назад.

— Я знаю. Его также называют Вильгельмом Бастардом, — мрачно сказал княжич. — И еще я знаю, как воюют варяги. Они беспощадно льют чужую кровь. Они и русской крови пролили немало.

— Варяжские ярлы и их дружины с честью служили русским князьям! — запальчиво воскликнул Георгий. — Не забывай, что и я варяг, хотя только наполовину!

— На счет варяжской чести я бы с тобой поспорил. Князь Ярослав, мой дед, сильно намучился с этими ярлами. Но я не хочу спорить… Эй, купец!

Мономах обернулся к Несде.

— Езжай-ка ты впереди и показывай путь. Мнится мне, что этот холм и есть Лысая гора?

— Она самая, — кивнул Несда. — А тропы наверх я не знаю. Можно поискать или забираться так, без дороги.

— Я же говорил, толку от него не будет, — недовольно пробурчал Георгий.

Мономах, ничего не сказав, повернул коня к горе, выраставшей в паре сотен шагов от дороги. Красное закатное солнце давно скрылось не только за холмом, но и за краем земли. Свет еще не стал тьмой, однако вокруг густела сизая хмарь, змеиными лентами струился понизу туман. Вверху, в небе очертания горы были четкими и гладкими — торчала лысая макушка. Граница леса, обрамлявшего ее, проходила где-то ниже и была не видна.

Несда так и остался в хвосте. Княжич и варяг возобновили прерванный разговор.

— Вряд ли английские девы хороши, — поделился сомнением Георгий. — Они, должно быть, бледные и водянистые, как этот туман. Я слышал, что на острове англов всегда стоит туман. А почему ты спрашиваешь об этом?

— Мне, наверное, будут сватать английскую принцессу, — немного разочарованно ответил Мономах.

— Вот это да! Ты породнишься с конунгом Вильгельмом, королем Англии?

— Да нет же. Отец на этого Вильгельма только ругается. Однажды он сказал, что хочет, чтобы моей женой стала дочь Харальда, прежнего короля англов, погибшего в битве с Завоевателем. Пока она еще мала, но через несколько лет войдет в возраст невесты.

— Дочь сверженного короля?! — изумлялся Георгий. — Да зачем?

— Не знаю. Ведь мои дети от нее, скорее всего, не смогут претендовать на английский престол. Слишком далеко находится этот престол, дальше, чем все варяжские страны. Но мне нравится эта мысль — взять в жены принцессу-сироту, лишенную всего. Если же девица окажется дурнушкой… жаль, конечно. И все равно мой долг будет любить ее… как своего ближнего.

Копыта коней ступали по склону холма, пока еще пологому. Вскоре начался лес, редкий внизу горы, но с неприветливым подлеском, неохотно пропускавшим путников. Стал накрапывать дождь, шуршала палая листва. Закликала птица-ночница.

— Чур меня! Чур меня! — то ли ради забавы, то ли всерьез выкрикнул Георгий древнее славянское заклятие.

— Тише ты! — цыкнул на него княжич. — Что если волхв уже там, наверху? Услышит еще. Лучше огня зажги, только несильно.

Варяг, не слезая с коня, отломал от сосны сухую толстую ветку, скупо обмотал тупой конец смоляной паклей из торока.

— Эй, купец, держи.

Несда подхватил брошенный сук. Георгий высек на паклю искру, запалив огонь, и забрал светильник. Озаренный пламенем ближний лес стал не таким пугающим и враждебным. Не норовил больше выколоть ветками глаза, больно хлестнуть по лицу. Только за стволами деревьев, мимо которых проезжали, стало еще темнее, и чудилось, будто там, во тьме, злобится нежить.

Варяг и княжич заговорили вполголоса о ловах и о приемах, годных для охоты на разных зверей: на медведя и на рысь, лося и вепря, тура и оленя. От зверей незаметно перешли к волхву. Измысливали на ходу способы его поимки — чтобы чародей не успел обернуться волком или другой тварью, не призвал на помощь нечистых духов, не сотворил иного колдовства, которое даст ему ускользнуть. В основном старался Георгий. Мономах или молчал, или хмыкал, или строил возражения. Особенно не нравилась ему мысль, что на капище волхвует сам полоцкий Всеслав.

— Если он может перекидываться волком и выходить из поруба, зачем ему возвращаться в заточение?

— Это военная хитрость, чтобы никто ничего не заподозрил до времени.

— До какого времени?

— Вот когда оно настанет, тогда и узнаем какого, — резонно заметил Георгий. — Я бы на месте князя Изяслава сжег это капище, а Всеслава и остальных полоцких волхвов отдал на суд. Они язычники, пускай их судит митрополит. А князь утвердит приговор.

— У тебя, Георгий, все ли в порядке с головой?

— Да как будто не болит. А что?

— То-то и оно, что не болит, — поддразнил варяга Мономах. — Ты боярский сын, а не смерд или раб. Должен знать закон. Ни в Русской правде, ни в церковном уставе князя Ярослава нет наказания за ведовство и волхвование. Мы не магометаны, чтобы убивать людей другой веры. Их нужно убеждать словом, а не страхом.

— Ага, словом, — буркнул Георгий. — А они тебя топором убедят.

Гора оказалась не так высока, как представлялось снизу. Еще и под дождем не успели как следует вымокнуть, а уже выбрались из леса и поднялись на плешивый верх холма. Верхушка была широкой и неровной, с большими буграми, притом достаточно плоской, чтобы видеть ее из конца в конец. Морось не переставала, но в тучах появилась лохматая прореха, и в нее немедленно сунулось желтое пронзительное око луны. Вместе с луной трое охотников оглядели макушку Лысой горы. Даже без светильника, который Георгий забросил в кусты, чтобы не спугнуть волхва, они отчетливо узрели капище. Мономах предложил подъехать ближе.

Идола окружало восемь рукотворных бугорков. На семи были заготовлены дрова для священного языческого огня, а на восьмом темнело пепелище.

— Вот оно, идолище поганое, — презрительно сказал Георгий.

Княжич на коне переступил границу капища, подъехал вплотную к кумиру и хорошенько рассмотрел его.

— Это не Перун, — молвил он. — Я видел такого в Ростове, в тамошнем Чудском конце. Только тот идол вытесан из камня и намного больше. Просто огромный.

Мономах спрыгнул с седла, носком сапога разворошил груду углей и пепла на кострище. Вспыхнула оранжевая искра и тут же погасла.

— Недавно жгли. — Он поднял с земли комок грязных перьев. — Петуха, что ли, спалили?

Княжич оседлал коня и выехал с капища.

— Это Кривой Велес, подземный бог, покровитель колдунов и песнотворцев.

— Почему кривой? — удивился Георгий.

— Это его имя. От него назвалось племя кривичей. Северная чудь тоже почитает этого бога. У них считается, что он враг Перуна.

— А Полоцк стоит в земле кривичей! — догадался варяг.

— Нам нужно где-нибудь спрятаться, — сказал княжич и направил коня прочь от капища.

Несда, осенившись крестом, был бы рад убраться от кумирни куда подальше. К тому же слова про петуха натолкнули его на неприятные догадки. Но Мономах всего лишь вернулся к лесу, спрыгнул с коня и привязал его к стволу. То же самое сделал Георгий, а затем взвалил на себя тороки. Несда, не любивший верховой езды, на этот раз спешился неохотно.

Они поднялись снова на верх горы и укрылись за большим бугром, из-за которого хорошо были видны очертания идола. Дождь прекратился. Почти круглый месяц уверенно распугивал рваные тучи, не позволяя им затмить себя. Варяг тут же принялся копаться в тороке. Княжич без смущения расположился на грязной траве, плотно завернувшись в плащ. Георгий с ворчаньем пересадил его на расстеленную овчинную кошму. Себе достал такую же. После этого извлек из другого торока снедь: холодное мясо с луком, пироги и деревянный жбан кваса.

— Эй, купец, что стоишь, будто кумир? — спросил Мономах с набитым ртом. — Мокрой травы боишься, а подстилку не взял? Эх ты.

Он подвинулся, уступая место.

— Садись. Сторожить будем. Или ты думал — придем, волхва быстро повяжем и назад? Сразу видно, что на охоте никогда не бывал. Чтобы зверя выманить, иногда полдня потратишь. А тут не зверь, тут… Человек хуже зверя бывает, знаешь ли это, купец? Да ты ешь, не робей.

Несда, вымокший, замерзший, опечаленный, почуяв сильный голод, взял пирог и стал медленно жевать.

— Знаю, что человек не сравнится со зверем, — ответил он. Пирог ему попался со сладкой кашей.

— Посмотри, Георгий, — усмехнулся Мономах, — а он не так-то прост! Верно, что человек не равен зверю. В лучших своих делах он много выше зверя, а в худших — много ниже бессловесной твари. Почему ты не взял с собой оружие, купец?

Несда перестал есть и закусил губу, раздумывая. Этот вопрос день ото дня становился для него все глубже.

— Я духовный сан приму, — вдруг сказал он. И сам испугался таким словам.

— Вон оно что! — подивился княжич. — А ну-ка отвечай, откуда это: «Объяли меня муки смертные, и потоки беззакония устрашили меня; цепи ада облегли меня, и сети смерти опутали меня. В тесноте моей я призвал Господа и к Богу моему воззвал. И Он услышал…»

— Семнадцатый псалом, — не дал ему договорить Несда.

— Верно! А это: «Не ревнуй злодеям, не завидуй делающим беззаконие, ибо они, как трава, скоро будут подкошены и, как зеленеющий злак, увянут».

— Тридцать шестой.

— Тоже верно, — удивился Мономах. — А так можешь?

Он произнес фразу на греческом языке. Несда, подумав, ответил:

— Ты сказал: «Если кто из вас может другим услужить, от Бога пусть воздаяния ожидает и вечных благ насладится».

Княжич, все более изумляясь, еще какое-то время испытывал его познания. А затем сказал такое, от чего Несду, несмотря на сырой холод и ветер, бросило в жар.

— Епископом будешь! — Придвинувшись ближе, Мономах заговорил вдохновенно, горячо и страстно: — Я город построю, в Ростовской земле, там будет столица Руси. Там леса непроходимые, холод сильнее, чем тут, дух суровый. Язычество искореним. Здесь же нам степь не даст житья. И за Киев дядья и их сыновья грызться будут, верное слово. Не хочу этого…

— В Ростове батька Леонтий епископ, — вставил Несда.

— Так то в Ростове. Я же другой город построю, великий. Своим именем назову. Пойдешь туда епископом?

Несда помотал головой.

— Власти страшусь.

— Дурень. — Мономах отодвинулся. — Власть Богом дается для дела. На Руси дела много. А ты как раб ленивый хочешь жизнь прожить?

— Я книги люблю.

— Книги я тоже люблю. Только никто за меня моего дела не сделает. И твоего тоже. Все сам должен. Вот ты думаешь — за меня Георгий и прочие отроки все делают? Как бы не так. Я в Ростов через землю вятичей шел. Ты знаешь, что такое идти сквозь вятичей, прямой дорогой, через леса? Все равно что через половецкое становище. — Мономах наклонился к нему и жарко дышал в лицо. — Отовсюду в тебя стрелы и сулицы метят, а ты их не видишь. Каждую ночь сторожевой наряд выставлять, как на войне, да и днем не зевать. На старшего в дружине не полагаться — самому около кметей ложиться и вставать до рассвета, и оружие с себя не снимать. Никогда не давать себе покоя — вот княжья доля. Вбей себе в голову, купец: на мне держится Русь.

— На тебе?

— На тебе! На каждом. Если будешь следовать этому, то и другие так же делать станут. Понял?

— Понял, — кивнул Несда и уточнил: — А как с книгами?

— Вот же заладил. Ну стань Васильем Великим и пиши книги!

— Васильем не могу, — опешил Несда. — Георгием Амартолом, пожалуй. Он монах был.

— Иди в монахи! К Феодосию. Там лучше всего. Феодосьевы иноки, сказывают, чудеса творят.

— Меня отец прибьет.

— Купец? Не прибьет. Я тебя выкуплю…

— Князь! — встрял Георгий. — Больно громко говоришь. Все волхвы разбегутся.

— Волхвы! — вдруг сказал Несда, вытягивая шею. Впереди во тьме ему почудились отсветы огня.

— Что? Где? Сколько их? — посыпалось одновременно.

Варяг и княжич вползли на верх бугра и затаились, вжавшись в траву. Несда залег рядом. На капище в самом деле горело яркое пламя. Потом быстро вспыхнула вторая поленница дров, за ней третья.

— Маслом разжигает, — прошептал Георгий. — Или смолой.

От одного кострища к другому переходила человеческая фигура, запаляя огни. Только последний, прогоревший днем костер зажегся едва-едва, пламя плясало у самой земли.

На волхве был длинный плащ с клобуком, закрывавшим голову.

— Ну повернись, — упрашивал его шепотом Георгий, — повернись… Если это оборотень Всеслав, нам его не одолеть.

— А ты знаешь Всеслава в лицо? — тихо посмеялся Мономах.

— Ох… и впрямь не знаю.

— Я тоже никогда его не видел. Тогда не все ли равно, кто там колдует. Надо подойти ближе. Он нас не увидит, мы придем из темноты.

Княжич встал в полный рост, распахнул плащ и беззвучно обнажил меч.

— Меч святого Бориса. Пошли, Георгий. А ты, купец, оставайся на месте и жди. Если мы не вернемся, действуй как знаешь. Бог тебе поможет.

Он перекрестился и зашагал к капищу, не прячась. За ним, осенясь знамением, двинулся варяг, догнал княжича и попытался обойти — закрыть собой. Мономах отстранил его рукой.

Они приблизились к границе темноты и света. Несда, плохо сознавая, что делает, отправился следом. От капища его отделяло чуть более полусотни шагов. Он увидел, как Георгий, обойдя все же Мономаха, быстро перескочил между двумя огнями и ткнул острие меча в спину волхва.

Дальнейшее произошло стремительно, Несда не успел пройти и двух шагов. Волхв, не оборачиваясь, скинул с головы клобук, по-заячьи скакнул наискосок в сторону. На прежнем месте остался только плащ. Волхв сделал еще одно быстрое, едва заметное движение. Георгий выронил меч и стал падать.

В тот же миг Несда увидел лицо волхва, показавшееся почти черным: короткие кучерявые волосы над невысоким лбом, угрожающе оскаленные зубы, блеснувшие белизной. Отрок споткнулся и упал, к горлу подступила внезапная тошнота.

На капище волхвовал комит софийской стражи Левкий Полихроний. Он был облачен в броню и сжимал в руке короткий меч.

К варягу с криком подбежал Мономах, подхватил, но не удержал. Они упали вместе. Пока княжич пытался встать, волхв исчез. Георгий не шевелился и не дышал. Пониже плеча из дыры в груди быстро расползалась кровь. Мономах выставил вперед меч и бросился в темноту за убийцей.

Несда, шатаясь, поднялся и пошел к кумирне. Он не слишком понимал, что произошло. Оскал волхва, обернувшегося софийским комитом, затмил все мысли. Он только хотел помочь варягу, с которым что-то случилось. Вдруг из темноты вылетел Мономах и едва не повалил его снова в траву.

— Где он?! Где этот бесовский чародей?

Несда очумело потряс головой.

— Не знаю.

— Он убил Георгия и как в бездну провалился!

Княжич оттолкнул его и убежал.

Несда посмотрел на полыхающие огни и на лежащее ничком посреди капища тело варяга. Его помощь больше не нужна. Теперь дело стало яснее: охота на волхва закончилась.

Он развернулся и пошел прочь. С неба снова начало капать. Потом лить. Очень быстро дождь разошелся, струи хлестали по лицу, словно плети. Громыхнула молния. Перун гневался, что его врагу Кривому Велесу принесли человечью жертву. Или радовался. Никогда не знаешь, что у этих лукавых божеств на уме. Несда и подавно не ведал. Он спускался с горы, тычась в темном лесу будто слепой щенок. Шептал:

— Господи, спаси люди Твоя и благослови достояние Твое, победы на сопротивныя даруя…

17

Ворота Киева открывались на рассвете. В это утро свет не приходил долго. Небо угрюмилось темными быстрыми тучами, бежавшими будто привязанный к половецкому коню пленник.

Стражники, отперев ворота, удивленно проводили взглядами отрока, первым вошедшего в город. Отрок в свитке на меху был грязен, мокр, исцарапан и несчастен. Он трясся от холода и кулаком размазывал по лицу сырость — то ли слезы, то ли дождь.

— Эй, малец, — окликнул стражник, — ты чьих будешь?

Несда не услышал его и не обернулся.

— А может, ничьих, — ответил сам себе жалостливый кметь. — Божья птаха.

— Неспокойная ночка была, да-а, — сказал второй стражник, почесывая под шапкой. — Слыхал, что сменные баяли? Переяславский княжич прискакал-де бешеный, ломился в ворота. Про душегубство кричал чегой-то.

— Я ж с тобой был, — напомнил первый, — слыхал небось, не безухий.

— Ну да, ну да, — покивал другой. — Так этот мальчонка, может, видал там чего? Ишь, горестный какой.

— И верно! Соображаешь, Тулук, — с уважением сказал первый и проорал во всю глотку: — Эй, малец!

Но мальца и след уже затерялся среди квелых поутру, зевающих холопов, тяжело бредущих торговцев-коробейников и баб-портомой с огромными корзинами тряпья, собравшихся на речку.

Несда тихо подошел к отцову двору, в последний раз растер грязь на лице и сосредоточенно предстал перед кормильцем. Дядька Изот сидел сгорбленный у ворот на обрубке колоды, обхватив голову руками. Ясное дело — хозяйское чадо сгинуло без вести, кормильцу первому за пропажу отвечать. Дядька Изот к тому же добрый, к дитю всей душой расположен.

— Вот он я, дядька, — сказал Несда, сделав голос потверже, чтобы не дрожал.

— Ах ты ж, — всплеснул руками кормилец, подскочил и давай ощупывать и оглядывать чадо. — И где же ты был, изверг!! Аж чуть голова моя не поседела! Кто тебя так измордовал?!

— Пусти, дядька, — отбивался Несда, — никто, сам. В лесу заблудился.

— В лесу! Боги святы! Да как ты там оказался-то ночью?

— Не спрашивай меня ни о чем, дядька Изот. Все равно не скажу. И отцу не скажу.

Несда всхлипнул.

— Ну вот, и очи намокли! Ах дите ты, дите, — сжалился кормилец и прижал его к себе. — Ну, не говори, не говори. Поплачь, ежели хочется. А хозяину и не до тебя теперь. Нынче всем плакать хочется.

Несда вырвался из объятий.

— Что случилось, дядька? Отчего отцу не до меня?

— Эх!

Кормилец безнадежно махнул рукой и пошел во двор. Несда догнал его и дернул за рукав.

— Говори!

— Прискакал незадолго до тебя Балушка.

— Отцов холоп? Да ведь его на весло посадили, в Корсунь…

— То-то и оно. Он да еще двое от всего обоза остались.

— Куманы? — задохнулся Несда.

— Они. Одну лодью, говорит, взяли, а две сожгли. Перебили всех, ночью.

Несда рванулся к дому, но вдруг остановился.

— А Даньша?

Дядька Изот молча повесил голову. От крыльца навстречу Несде, гремя бубенцами-подвесками, выбежала Баска в рубашонке без подпояски. С тихим сопеньем ткнулась ему в ноги. Он погладил сестренку по голове, взял за руку и увел в дом. В сенях ее подхватила нянька, стала выговаривать за непослушание.

В доме было не по-утреннему безмолвно. Не сновала челядь, не перекликались весело девки-холопки, Мавра не раздавала дневные работы по хозяйству. Несда на цыпочках прошел к истобке, неприметно встал у ободверины.

Балушка ерзал на скрыне и отчаянно вздыхал. На нем была рубаха с чужого плеча и ветхие лапти не по ноге.

— Такие дела, хозяин…

Поникший Захарья сидел у стола, крепко сцепив большие руки, волосы свешивались на глаза. Мавра беззвучно плакала за прялкой, вцепившись рукой в свои обереги, приколотые связкой к верхней рубахе, — крохотные медные гребешки, ковшики, гуси-лебеди.

— Так, говоришь, до Воиня не доплыли, — молвил Захарья. По напряженному лицу было видно: он силой утверждает себя в мысли, что его лодей больше нет.

— Уже за Росью весть донеслась, — закивал Балушка. — Гонцы переяславские оповещали. После того еще два дни плыли. Данило, шурин твой, не хотел назад поворачивать. Да лихую сторожу ты, хозяин, набрал. Иные сбегли, иные с Данилом засобачились.

— Что ж куманов проспали? — горько спросил Захарья. — Днем собачились от страха, а ночью дрыхли преспокойно?

Балушка исторг из себя долгое покаянное воздыхание, хотя он-то виноват ни в чем не был.

— Думали, на правый берег поганые не полезут. — Холоп посмотрел в глаза Захарье, распрямил спину, гордо сообщил: — Две лодьи мы спасти могли, хозяин! Почитай на середину реки успели увести. С огнем только совладать не сумели. Куманы нас запаленными стрелами достали. Потом уж в воде добивали. А кто и сам потонул.

— Своими глазами видел, как Даньшу убили?

— Видел, как налезли на него, ровно стая псов. Где ему с одной рукой рубиться против такой своры.

— Сам-то как спасся?

— Да уж не чаял. До утра мы втроем в воде за обгорелыми лодьями хоронились. С зарей на нас в тумане и выплыли тьмутараканцы. Послы из Киева к себе возвращались.

— Знаю, то бояре Глеба Святославича. Что ж, сразу они повернули, как вас на борт взяли, или еще кого найти пытались?

— Прошлись вдоль берега. — Балушка увел глаза в сторону. — Трупья там плавали, хозяин. Никого живого. Так и повернули назад. Не захотели куманов дразнить.

Тут Захарья увидел сына.

— А, ты… Где был? — равнодушно спросил он.

— На капище, — неожиданно для себя сказал Несда. Голос был хриплый, простуженный. — Там твой петух, отец.

— Петух? — безвольно пробормотал Захарья. — Не помог петух. И чернецы тоже… Иди в поварню, пусть тебя накормят.

Он встал. Растерянно огляделся вокруг.

— Надо пойти. Гавшу оповестить. Даньшиной вдове слово молвить. Убиваться станет баба…

Несда стянул с себя мокрую свиту, от которой шел пар.

— Идем-ка в сухое тебя облачу, — взял его за плечо кормилец.

Дочиста умытый и переодетый, Несда уплетал кашу с репой и мясом за большим столом в поварне. На том же столе рубила капусту Дарка. Молодая челядинка успела в своей недолгой жизни расцвести первой красой и тут же ее потерять. На щеке у девки багрянел рубец, похожий на куриную лапу. Год назад Захарья купил ее на торжище, когда Киев наполнился невольниками, приведенными из полоцкого града Менеска. Рана на лице молодки была тогда совсем свежей. Кто-то из кметей братьев Ярославичей оставил на ней свою метину и заодно задрал подол. К зиме живот у Дарки округлился, а к весне спал: девка от горя совсем почернела и скинула дите. Дядька Изот за ней самой ходил в ту пору как за дитем: отпаивал зельем, шептал сказки, уговаривал жить. Дарка выжила, поднялась на ноги и на кормильца с тех пор смотрела благодарно. А дядька Изот, напротив, стал усыхать. Жалел девку и так глубоко впустил ее в сердце, что теперь было не вынуть занозу.

— Товару-то сколько сгибло! — сетовала Дарка, ловко орудуя тесаком.

— Товар что, дело наживное, — сказал кормилец, тут же стоявший, будто решил не спускать теперь с чада глаз. — Мертвых не воротишь.

— Убитых не поднимешь, — согласилась девка. — Они только в памяти как живые. Родителев моих до последней черточки помню. И как они убитые лежали… — Дарка пересилила себя, отогнала слезы. — Пока наш хозяин будет товар заново наживать, чем ему свой дом содержать? Небось от половины ртов захочет избавиться. Холопьев на торг отведет. А там к какому еще хозяину попадешь?

Дядька Изот от такой мысли закаменел и не знал, что сказать.

— Сынок хозяйский подрос, в пестуне нужды боле нет, — гнула свое Дарка, принимаясь за вторую капустную голову. — Продаст он тебя, Изот, а?

Кормилец с жалким вопросом в глазах смотрел на Несду, будто искал у него защиты.

— Не продаст, — пообещал Несда, облизывая деревянную ложку. — У нас скоро новое дите народится.

— А если девка будет? А по миру если пойдете? — с внезапной злостью спросила челядинка.

— Дарка! — прикрикнул на нее дядька Изот. — Какой пес тебя укусил?

Девка сникла.

— Наелся? — Она забрала пустое блюдо.

Несда зачерпнул ковшом малиновый квас из бочонка, выпил и ушел с поварни. Поднялся наверх, в изложню, стал собирать суму в училище. За ним притопал кормилец, отягощенный думами.

— Дядька, женись на ней! Тогда если и на торг попадете, то вместе. Мужа с женой не продают раздельно.

Кормилец усиленно затряс головой.

— Не могу. Она молодая, еще может волю получить…

Несда знал о том: незамужняя раба обретала свободу после смерти хозяина, если прижила от него дитя. Он участливо поглядел на кормильца — скольких усилий требовалось ему сказать такое?

— Пойдем, дядька, в училище! — бодрясь, позвал Несда.

— Да какое ж сегодня ученье? — развел тот руками. — Нынче княжьи рати с ополчением в поход идут. Уже небось и выступают.

— А верно!

Несда схватил сумку и со всех ног побежал к софийскому двору. Митрополит Георгий сегодня должен осенять православное воинство крестом, благословляя на победу!

Дядька Изот, ворча, направился в конюшню седлать коней. Снова дите сбежало, забыв обо всех приличиях!

18

В окружении Всеволода Переяславского не было в тот день более мрачного человека, чем варяг Симон, пестун и дружинник князя с отроческих его лет.

Утром, едва посерело небо, на Лысую гору поскакал отряд во главе с варягом. Раздавленный горем боярин сам поднял окоченевшее тело сына и уложил на подвесные носилки, притороченные к седлам двух коней. После этого иссек мечом идола, но лишь затупил клинок. Кмети, поглядев на ярость боярина, отвели его в сторону, поднапряглись и своротили истукана. Сбросили с горы. Сжечь деревянного бога даже не пробовали — всю ночь лил дождь.

Тело отрока обмыли, обрядили и положили в подклети Десятинной церкви. Боярин наказал псаломщикам непрерывно читать над сыном молитвы до своего возвращения из похода. Поп, с которым он обговаривал это, промолчал, сочтя наказ помрачением духа. Кто знает, сколько продлится поход князей против половцев? Две седмицы, три, пять? Мертвое тело за то время сильно истлеет и станет зловонным. Семь дней, не больше, сказал себе поп. Далее отпеть, как положено, и похоронить.

— До моего возвращения, — хмуро повторил боярин, словно угадав мысли иерея. — Завтра придут, положат в другую домовину и зальют медом. Хоронить буду в Переяславле.

…Князь Всеволод Ярославич сперва говорил с сыном наедине. Позже, после церковной службы, позвал вернувшегося с Лысой горы варяга, и уже вдвоем терзали вопросами княжича. Мономах честно пытался вспомнить, видел ли он убийцу в лицо. Но если и видел, что с того — в памяти ничего не осталось, кроме стремительности его передвижений и короткого, будто охотничьего меча. Однако волхва мог разглядеть тот третий, что был с ними, а затем тоже пропал.

— Купецкий сын!

Княжич торопливо описал его: невысокий, прямые темные волосы, стриженные в круг, серые глаза, свита на бараньем меху. Грамотей, книжник, каких и среди попов немного. Имя же неизвестно, позабыл спросить.

— По училищам искать надо, — подвел черту князь Всеволод, — при церквах. С половцами отвоюем, тогда разошлю отроков. Сейчас не до того. Мужайся, Симон. Ополчись со всей твердостью на общего врага, это поможет тебе одолеть горе.

— Я найду этого волхва, князь, и вырву у него сердце.

— Симон, — покачал головой Всеволод, — в тебе говорит страсть гнева и мести. Ты христианин. Оставь гнев и месть Господу, не пачкай ими свою душу.

— Я найду его, князь, — повторил варяг, — и он сам попросит меня о смерти. Демоны ада будут преследовать его и отдадут в мои руки. Я все сказал. Пора выступать, князь.

Когда малый отряд Всеволода подъехал к Святой Софии, здесь уже теснились киевская и черниговская рати. Старшие дружины — лучшие мужи и бояре со своими отроками — заполонили владычный двор, просторно окруженный стенами. Младшие кмети, построенные сотниками в ровные конные порядки, заняли огромную площадь возле подворья, перед главными воротами. С одного боку у них, одесную Софии, высилась пятиглавая церковь Святого Георгия, небесного покровителя великого кагана Ярослава. С другого, ошую, стоял похожий на нее храм Святой Ирины, патронессы Ярославовой жены, княгини Ингигерд. При обеих церквях ютились монастырьки, мужской и женский, по нескольку келий в каждом, отгороженных от площади тыном. Чернецы Георгия повысыпали за калитку своей крохотной обители и с благолепием на лицах озирали войско. Ирининские черницы, напротив, не высовывались, прячась от обильного скопления мужской плоти. Прочий киевский люд плотно облепил окрестные улицы и со страстной жадностью глядел на происходящее. В толпе обсуждали молодеческую лихость отроков и боярскую стать, сетовали на поганую степную орду, уповали на княжью ратную силу. Где-то там протискивался между потных тел поближе к зрелищу купецкий сын Несда.

Бояре Всеволода конями и зычными голосами прокладывали дорогу князю, ломая дружинные порядки. Наконец въехали в ворота подворья. Всеволод, встав на стременах, сразу же увидел обоих братьев. Изяслав и Святослав разговаривали с митрополитом Георгием возле гульбища собора. Торжественная литургия в праздник Рождества Богородицы закончилась не так давно. Всеволод из-за ночных событий и утреннего переполоха, устроенного княжичем, не смог прибыть на службу в главный киевский храм. Пришлось младшему из Ярославичей причащаться на ранней обедне в Десятинной церкви, вблизи княжьих каменных палат на Горе. Сейчас князь жалел о том, что не присоединился к старшим братьям, не испытал упоительного чувства единения, которое незаметно, но накрепко связывает даже незнакомых людей во время соборных молитв.

— Пустое мальчишество приводит к большим потерям. Запомни это, сын, — сурово сказал он Владимиру, досадуя на его несчастную оплошность.

Княжич виновато опустил голову.

— Впредь тебе следует хорошенько думать, прежде чем действовать. А еще лучше, перед тем как начать думать, очисти голову молитвой к Господу.

— Я запомню это, отец. Клянусь тебе, — порывисто произнес Мономах, — отныне и до конца моей жизни я буду осмотрителен и осторожен в своих поступках. Память о бедном Георгии тому порукой.

— Верю тебе, сын, — смягчился князь. — Ты достаточно разумен и благонравен для того, чтобы не нарушать своих клятв.

Оказавшись в сборе, трое Ярославичей благословились у митрополита. Затем собрали воевод и заспорили, какой дорогой вести войско от Киева к Выдубичам, к броду через Днепр. Между тем владыка в сопровождении многолюдного софийского клира объезжал на коне дружины — кропил рать святой водой из чана, который везли двое отроков из митрополичьей сотни. Тысяцкий Косняч на совете князей и воевод отсутствовал. Его заботой были городовая рать и ополчение окрестных смердов, три дня стекавшихся в Киев со своим вооружением и телегами для обозов. Пешцов решено было сплавлять до Переяславля по воде. С раннего утра у пристаней в устье Почайны развернулась шумная погрузка ополченцев на лодьи. Обозы должны были ехать в хвосте конных дружин и ждали своей очереди. Длинная змея телег заняла всю улицу от ворот княжьей Горы до Святой Софии.

Спор Ярославичей затянулся. Оба старших настаивали на верхней дороге, идущей от Золотых ворот Киева до града Василева. Она хоть и протяженнее, но, по всему, надежнее. Всеволод от доводов братьев готов был то ли плакать, то ли ругаться последними словами, хоть и не любил этого. Скорее все же последнее, но тут он сдерживал себя: все-таки братья и все-таки старшие, следует хранить честь старшинства. Сам же Всеволод хотел двигаться нижней дорогой, которой всегда ездил в Киев из своего Красного двора на Выдубичах. Она тянулась у подножья холмов от Лядских ворот вдоль берега Днепра, через княжье Берестовое и Печерский монастырь. В монастыре и таилась загвоздка.

— Тебе не хуже нас известна примета, — увещевал брата Изяслав. — Если встретится на пути чернец — нужно возвращаться назад и начинать путь заново.

— Да что с вами, братья? — изумлялся Всеволод. — Не вы ли вчера ездили к этим самым чернецам просить благословения? Пошто отдаете себя в силки суеверий?

— Мы-то не отдаем, — слукавил Святослав, — а вот кмети наши, особо отроки, тем паче обозные смерды, приметам верят. И чернеца повстречав, поворачивают, и свинью увидев, назад идут.

— Да зачем же монахов со свиньями ровняете?! — рассердился Всеволод. — Не известны мне такие приметы, и знать их не хочу!

— Не хоти, брат, — миролюбиво сказал Изяслав. — Да только как велишь нам поступать, когда на пути встретится чернец и отроки заропщут? Великая досада будет в войске, и дух ратный упадет. Нам то нужно?

Всеволод лишь развел руками. Из воевод один черниговский Янь Вышатич был на его стороне, но и вдвоем не могли никого убедить.

— Делайте как хотите, — сдался младший князь. — Я же со своими боярами поеду через монастырь. Встретимся на Выдубичах.

На том сошлись.

Малая дружина Всеволода, окропленная святой водой, не задерживаясь, поскакала прямой дорогой к Лядским воротам. Прочие, получив свою порцию святых брызг с митрополичьего кропила, также напрямик отправлялись к Великим вратам Киева. Впереди ехали оба князя в богатых плащах-корзнах. За ними колыхались стяги и хоругви в руках знаменосцев. Дальше двигались дружины — впереди старшие, позади младшие. За год, прошедший с последнего похода, многие обзавелись обновами — броней ли тонкой работы, мечом ли дамасской закалки, позлащенным ли шлемом со святыми образами или щитом с личным знаком на оковке, как у рыцарей из латынских земель. Каждому, от ближних бояр до самого последнего отрока, не терпелось похвалиться своим добром перед другими. Но из города выезжали налегке — успеют еще упариться с пудом снаряжения на себе. Все воинское облачение и оружие было поручено боевым холопам и сложено на бесчисленных обозных телегах.

Головной отряд уже входил под каменную сень Золотых ворот, а от владычного подворья только готовились отправиться последние дружинные сотни князя Святослава. За ними пристраивались возы. Кроме оружия и панцирей везли снедный припас, поварскую, ремесленную и прочую нужную в походе утварь. Возницам, сельским смердам, и набранной в обоз челяди драгоценных водяных капель уже не досталось. Митрополит здраво рассудил: к чему метать бисер перед свиньями, а святую воду лить на матерых язычников?

Золотые Великие ворота князь Ярослав возводил с особым смыслом. Главный въезд в столицу Руси обликом был подобен воинским аркам древних ромеев, под которыми проходили рати, добыв громкую победу на поле боя. Путников, приближавшихся к Киеву со стороны села Предславина или от Василева, встречала медленно выраставшая белоснежная каменная громада, превосходящая всякое разумение и воображение. Подходя ближе, они видели на створках ворот сияющий золотом образ меченосного архангела Михаила, Божьего главного воеводу, по-гречески — архистратига. Его окружали крылатые ангельские воины, которыми он предводительствовал. Венчала врата похожая на столп одноглавая церковь, посвященная Благой вести, которую Деве Марии доставил гонец Господа архангел Гавриил.

С тех пор как построен был город Ярослава, ни один враг не дерзнул подойти с мечом к Золотым воротам. Но правда и то, что больших войн с тех времен Русь не вела. Кочевники, некогда пытавшиеся измором и оружием взять старый Киев, все больше отсиживались в степи. Однако теперь ни у кого в дружинах не было уверенности, что половецкая орда не захочет поломать зубы о русскую столицу. Иначе зачем бы куманам идти на Русь такой громадой, закрывающей собой степной окоем, как доносили гонцы? Но орда сможет подойти к Киеву не прежде, чем одолеет в прямом бою объединенную рать трех князей. И не раньше, чем сломит оборону градов-крепостей, закрывающих от степи киевское подбрюшье. А уж в то, что половцы, захотев пойти поглядеть на Киев, смогут это сделать, мало кому верилось. Степняки не любят открытого боя и с крепостями воюют лишь в редких случаях.

Шли весело. Орали удалые песни, вразнобой и слаженно. Шутя переругивались. Изяславовы кмети задирали черниговских, Святославовы отроки в долгу не оставались, тоже поддавали жару. Не шутейно стали браниться только у речки Клов. Перед узким мостом образовалась живая затычка. Кони теснились, пятились и ржали. Кое-кому из ратников пришлось искупаться в воде и стать посмешищем.

К Выдубичам войско подошло далеко за полдень. Всеволод со своими дружинниками поджидал братьев на Красном дворе. Здесь князья наскоро отобедали и повели рать к переправе через Днепр.

К ночи разбили стан на левом берегу в чистом поле. Тут проходила невидимая граница между киевской землей и переяславской. Гонцы, отправленные заранее, вернулись с вестями: куманы подошли к Трубежу, но Переяславль оставили в стороне. Орда готова переправиться через реку и идти дальше, как саранча, пожирающая поля. Только вместо полей — села с запасенным житом и всякой овощью, скотом, утварью и человечьим полоном. Переяславская дружина и ополчение ждут в столице княжества знака от Всеволода, чтобы выступить из города и присоединиться к главному войску.

На совете Ярославичей и воевод решено было, не доходя до Переяславля, встать вблизи Альты, притока Трубежа. Там соединиться с киевскими пешцами-ополченцами и ждать половцев.

Князь Всеволод, тая обиду на братьев за глупое давешнее суеверие, в совете мало участвовал, больше молчал. Потом вовсе ушел в свой шатер и увел для беседы черниговского воеводу.

— Вот, — стал жаловаться князь, — христианами себя называем, а живем еще как язычники, верим в приметы дурные. Это ведь дьявол обманывает нас! Что скажешь, воевода?

— Истинно говоришь, князь, — согласился Янь Вышатич. — Легковерны мы и падки на соблазны. Бога не слышим, а сатане служим.

— Скоро уж век, как крещением просвещена Русь — и что? — досадовал Всеволод. — Места языческих игрищ по-прежнему больше любят, чем храмы Божьи. Все эти трубы и скоморошества, гусли и русалии, и зрелища похабные. На какого-нибудь плясуна посмотреть или глумотворца послушать радостно сбегаются и толкают друг друга в бока весь день. Церкви же пустые стоят. Если позвать в храм, так зевают и чешутся — холодно, мол, дождливо, или еще что. А на игрищах ни кровли нет, ни от ветра защиты, ни от метели — да все нипочем, было б весело. Покажи такому полотно со Страшным судом, где бесы тащат грешников в ад и рвут их крючьями, он и тут зевать начнет, а то и срамословие выскажет. Не от того ли казни от Бога принимаем, воевода? Непогоды всяческие и нашествие ворогов не по грехам ли нашим?

— На тебе ли грехи, благочестивый князь? — возразил Янь Вышатич. — Ты, я слыхал, праведную жизнь ведешь, убогих привечаешь, правду любишь. Однако же на твоей земле половцы разорение творят. Тебя первого, выходит, Бог казнит?

— Моя земля не мне принадлежит — всей Руси. Терзают малый кусок, болит вся плоть! Знаю, что мало таких, кто так же, как я, мыслит. Все больше по племенам Русь делят да по градам. Новгородцы против киевских нос задирают, полоцкие с Новгородом кусок делят. Ростовская меря и чудь о Переяславле только то знают, что там сидит князь, которому они дань платят. Вятичи и подавно себя Русью не считают. Говоришь, воевода, будто я правду люблю? Верно, люблю. А в чем правда русская? В том, что Бог нам не по отдельности судьбу дал, а вместе, в единстве! Ныне отчина у всех разная, у кого Новгород, у кого Чернигов, а должна быть единая — Русь. И чтоб болело везде одинаково, с какой бы стороны ни рвали из нас мясо.

— Прав ты, князь. И мне твои мысли родственны. Да в силах ли мы одни сделать это? На это ведь, думаю, огромный срок потребен. Игумен Феодосий сказывал мне как-то — не века ли, мол, нужны? Не тысяча ли годов?

— Отчего же тысяча? — большой широкий лоб Всеволода пошел складками. — Феодосию ли не знать, какое потребно средство? Трость писца и ум книжника! Монахи владеют тем и другим. Им, чернецам, и наполнять Русь преданиями отеческими. Так мыслю, воевода. Нужны хронографы, описания минувших лет, на манер византийских, только наши, о великих деяниях русских повествующие. Чтобы следующие колена учились на них, разумели славу предков и свою честь возвышали!

— Игумен Феодосий, известно мне, радеет о том, чтоб братия монастырская прилежала к чтению книг. Даст Бог, будут, князь, и на Руси знатные книжники, подобные ромейским.

Всеволод задумчиво покивал.

— Мнится мне, с одним из них я недавно разговаривал. Но об этом рано речь вести.

— Как зовут его? — полюбопытствовал воевода.

— Никон, печерский инок. Вот кто великим может прослыть.

— Запомню это имя, — обещал боярин.

Попрощавшись с князем, Янь Вышатич отправился к шатру Святослава. В глубоком раздумье он шел мимо множества огней, на которых варилась сыть для кметей. Вверху зажигались другие огни, будто там точно так же разбило походный стан небесное воинство и в вечерней тиши помешивало в котлах свое ангельское варево.

Шатер Святослава был полон — пировала черниговская старшая дружина. В походе князь не мог побаловать своих лучших мужей обилием блюд, какими блистали его пиры в Чернигове. Зато мог усладить их слух гуслями и вещим пением Велесовых внуков — придворных песнотворцев, из которых первым был Боян.

Воевода пришел в тот момент, когда Боян, песельный чародей, пробовал звук своих струн. Княжи мужи сидели и полулежали вокруг расстеленной скатерти. На ней стояли корчаги и корчажки с медом, вином и брагой, блюда с дичью, соленой рыбой, грибами, пирогами, чаши с сушеными фруктами и греческими орехами. Шум притих, мужи обратились в слух. Боян, которого прозвали Вещим, был немолод и оружие в руки не брал давно, с тех пор как стал родней богу Велесу и своими песнями полюбился князю Святославу. Волосы с сильной проседью были перехвачены у него на лбу узорным гайтаном, расшитым бисером. Пегая борода отросла ниже груди — знак, что Боян больше не числит себя в дружинниках, хотя еще силен и крепок телом. Воевода Янь Вышатич помнил Бояна молодым, задиристым отроком и почитал своим ровесником, сам же не собирался прощаться с ратным трудом еще долго — сколько Бог даст сроку.

В длинной белой, с узорами рубахе, перетянутой золотым наборным поясом, с перстнями-оберегами на узловатых пальцах и с надменностью во взоре Боян был похож на волхва. Да и по сути мало отличался от кудесников. Как и волхвы, он был хранителем тайн богов. Так же мог наводить на смертных чары, отправляться в иной мир и безопасно возвращаться оттуда. Трогая струны гуслей, вещий песельник угашал свой взор, и даже внимательный человек не мог угадать, в каких краях блуждала тогда его душа.

Боян запел сильным, воспаряющим голосом, для которого звук струн был легким, быстроногим конем, уносившим его вдаль. Он пел о делах и подвигах седой старины, о тех временах, когда не родились еще прапрадеды слушавших его мужей. О князе Кие, который ходил с дружиной к Царьграду и принял честь от царя, чье имя утерялось в веках. О том, как на обратном пути Кий срубил на Дунай-реке град, назвал своим именем и хотел поселиться там, но его прогнало местное племя. О княжне Лыбеди, сестре Кия, что жила на Девич-горе возле Киева и была жрицей Матери Сырой Земли. О том, как сватались к ней один за другим благородные и храбрые мужи, но все были отвергнуты. И о том, как полюбился ей молодой воин, и княжна проливала слезы от того, что ей, жрице, нельзя быть ничьей женой, а от тех слез потекла река Лыбедь.

Дружинники слушали Бояна завороженно. Но им не нужно было уноситься душой в иные края вслед за песельником. Песнотворцы недаром зовутся Велесовыми внуками. Этот бог помогает им проникать в мир, где обитают мертвые, и вызывать оттуда героев своих песен. Князь Кий, Лыбедь и прочие проходили чередой перед слушателями, живые, полнокровные, веселые и горюющие, смелые и колеблющиеся, гордые и смирившиеся, победившие и побежденные. В этот час дружинники Святослава целиком находились во власти Бояна и вызванных им волшебных видений.

Только один не захотел в этот раз поддаваться чарам песельника. Янь Вышатич, севший у входа в шатер, глубоко опустив голову, думал о том, что говорил ему младший князь Ярославич. Да, Руси нужны свои книжники, вроде греческого сириянина Малалы, чтобы помнить в веках подвиги отчей старины. И не только подвиги, но и злодеяния. Не только храбрость, но и трусость. Не одно лишь благородство, но и предательство. Не одно величие земли, но также позор, унижение, страшные грехи и казни от Бога за них. Предания отеческие должны не только удивлять и завораживать, но и вразумлять, отрезвлять, смирять, учить видеть собственное зло и вызывать раскаяние.

Такое сказание само будет подвигом — сытным, сладким плодом книжного ума и чистой души его создателя. Для этого надобен Божий дар. Не помощь Велеса, не чары песельников — совсем иной дар слова, святой Софии, премудрости Божьей, которой сотворен мир. Чтобы в пестроте мимотекущих событий ясно видеть начало и конец, различать время и вечность, зреть гибельность и спасение.

Все это будет, вдруг подумал воевода. В тот момент, под звуки гуслей и волшебного голоса Бояна, он ясно осознал, что срок вещих песельников исходит. Хотя сами они уверены в ином.

Русь перестанет быть вещей, ведовской. Ее тайнами перестанут распоряжаться кудесники. А станет она книжной, и пути-дороги ее будут ведать духовные мужи-книжники.

Янь Вышатич выбрался из княжьего шатра в ночь, в поле, мерцающее, как отражение неба, сотней догоравших огней. Степь дышала покоем. Тот же покой был в сердце черниговского воеводы. Половцы и прочие вражьи силы приходят и уходят. Русь остается. Она всегда будет в тихом ветре, в запахе травяной сырости, во влажных звездах, в мирном ржании коней, в балагурстве не спящих кметей, в молчании невидимых дозорных, в памяти бесед о ее судьбах, в молитвах о ней ее праведников. Русь необъятна, и можно без конца исчислять то, что в ней есть. Но она необъятна потому, что в ней есть и то, чего нельзя перечислить. Русь — это любовь и боль, воедино связанные. Как их объять?

Непростое тесто замесил для Руси Бог.

Янь Вышатич опустился на колени и стал молиться из глубины сердца. Хорошо было в ту светлую ночь воеводе.

19

Переяславская рать соединилась с киевской и черниговской, как только те подошли к Альте. Быстро подоспело на веслах городовое ополчение Киева — из Днепра в Трубеж, из Трубежа в Альту. Дружины переправились на другой берег, чтобы встретить орду в лоб. Опасались, что куманы могут обойти их, рассеяться по земле неуловимыми стаями, которые вихрем налетают на человечье жилье, грабят и стремительно исчезают с добычей.

Опасения были не напрасны. Орда, обремененная обозами, не хотела драться. Половцы желали мирно промышлять в русских землях: откормить коней зерном, запастись золотом и иным металлом, побаловать жен украшениями и вкусной пищей, ополониться русскими невольниками, которые хорошо ценятся на рынках Кафы, Сурожа и Корсуня. А потом так же мирно убраться восвояси, на зимние кочевья. У половецких ханов не было вражды к русским князьям, владевшим всем этим богатством. Но когда князья сами вышли против них, у ханов не осталось выбора.

Ранним утром в тумане войско строилось в боевой порядок. Конные дружины стали в центре, на крыльях полукругом — ополченцы-пешцы с копьями и щитами. Перед конницей длинной линией снова ополченцы — отборные стрелки. Воеводы командовали каждый своей дружиной. Князья в боевом облачении поднялись на холм у реки — наблюдать. Святослав еще рвался воевать, но старший брат и Янь Вышатич нашли слова, остановившие его. У всех в глубине души засели мрачные предсказания печерского монаха Антония.

— Мертвые сраму не имут, — пробормотал черниговский князь знаменитые слова прадеда, Святослава Игоревича, славного воина, названного песельниками барсом. Он чувствовал некое унижение в том, что им заранее обещан разгром, и в том, что его вынуждают беречься.

В войске же о пророчестве чернеца ничего не знали и готовились умереть, но победить. Многие перед сражением резали себе запястья и мазали кровью щит — кровь священна, она убережет. На мгновение глянувшее светило выбило на вычищенных до блеска шеломах солнечную дробь.

Половцы пошли первыми. Едва в русском стане заметили их движение, резко прозвучали посвистели — знак стрелкам. Пешцы и дружинники поставили стрелы, натянули луки. Половецкая волна приблизилась, они выстрелили. В обратном направлении тоже летел дождь стрел, выпущенных половцами на полном скаку. Степняки превосходные стрелки, от владения луком зависит само их существование. За первым дождем без перерыва последовал второй, за ним третий. Пешцы, те, что не попадали, как скошенная трава, убрались назад, под прикрытие конницы.

Надрывно протрубили трубы. Дружинники в кольчатых бронях, в греческих, персидских, русских панцирях из стальной чешуи выставили копья и пришпорили коней. Поле огласилось гулом криков, кличей, стонов и конского ржанья. Косой ливень половецких стрел накрыл русскую конницу до самых задних рядов, где скакали младшие, совсем юнцы, не набравшие пока силы и опыта. Стрелы пробивали доспехи, находили уязвимые места, выбивали кметей из седел, на полном скаку останавливали коней. Задние налетали на упавших, топтали и, если не повезло перескочить, валились сами.

Гул нарастал. Пешцы на крыльях ждали сигнала, но было рано. Они должны вступить в дело, когда завяжется сеча, когда половецкие конники станут прорываться сквозь русские дружины и поворачивать для удара в тыл. Тогда их нужно принять на копья и в топоры. Тысяцкий Косняч был уверен в своих расчетах и терпеливо взирал на побоище.

Русская конница поредела и смешала ряды, но движения не замедляла. В заметных издали ярких плащах впереди неслись воеводы: Перенег Мстишич, Никифор Кыянин и Янь Вышатич. Вдруг смертельный дождь прекратился. Половецкие стрелки стремительно раздались в стороны. Теперь на княжьи дружины полетели всадники, ощетиненные копьями, в тяжелых панцирях и носатых шлемах с развевающимися конскими хвостами. Они мчались широким клином, острие которого метило в центр княжьей рати.

Стороны сблизились. Удар половецкой конницы был чудовищно силен. Он взломал русские полки, прошел через них, как острый нож сквозь податливую плоть. Проломив брешь и разделив княжье войско на части, степняки посеяли в дружинах разлад. Натиск был жесток и стремителен. Половецкие тяжеловесы наседали на смятые дружины спереди, сбоку и сзади. В тесноте сечи трещали копья, кони сшибались крупами и падали под ударами, увлекая за собой всадников. Вздымались кривые сабли степняков, им отвечали русские топоры и мечи.

Тысяцкий Косняч колебался давать отмашку ополченцам. Пешцы ничего не сумели бы сделать в той каше, что вскипела на поле за считанные мгновения. К тому же половецкие лучники обрушили на них град стрел. Ополченцы прикрывались щитами, и толку от пеших ратников сейчас не было никакого. Косняч свирепо кусал длинный ус и рвал коню губы удилами, а половецкие стрелы прореживали ряды его пешцов.

Разодранное русское войско не выстояло. Первыми побежали те, кто был с краев. Их догоняли стрелы, валили наземь. Те, кому стрелы пока не досталось, неслись на пешцов. Ополченцы не стали ждать, когда их затопчут свои. Бросая щиты, они устремились к реке. Половина войска еще сражалась, другая спасалась. На ходу теряли топоры, копья и шлемы. Гавша, не успев нанести ни единого удара, остервенело бил коня ногами. В ушах свистел ветер, но ему казалось, что он скачет слишком медленно, а в спину вот-вот вопьется стрела.

Полоса воды впереди казалась спасением. Конные и пешие с разбегу бросались в реку. Не умеющие плавать цеплялись за седла и конские гривы. Их отталкивали ударом сапога — в лучшем случае. В худшем ослепленный страхом кметь рубил мечом судорожно хватающие руки. Тесно плывшие кони топили пешцов. Ополченцы, обезумев, с ножами нападали на дружинников, сбрасывали их в воду.

Никто и не видел, как с прибрежного холма спустились князья. В окружении конно-оружных холопов они во весь опор скакали вдоль реки на полночь, где среди древних степных курганов брала начало Альта. Княжий отряд пытался догнать тысяцкий Косняч.

Тяжело раненного черниговского воеводу вынесли из сечи его бояре. Никифор Кыянин правил конем сам, зажимая рукой наконечник сломанной стрелы, торчавшей пониже глаза. Перенег Мстишич еще бился, но быстро отступал под бешеным натиском половцев.

Одним из последних держал бой варяг Симон со своей наполовину полегшей дружиной. Половцы взяли их в кольцо и медленно сжимали. Огромный, как медведь, варяг в пластинчатой броне и норманнском шлеме с маской на пол-лица, рубился тяжелым северным топором. Каждый взмах означал смерть половецкого коня, проломленный череп степняка, отсеченную руку или располовиненное туловище. Собственного коня давно под ним убили. Так ему было даже удобнее. В жилах бурлила яростная кровь норманнских берсерков. Каждый из них стоил десятка обычных воинов и на бой выходил с обнаженным торсом, презирая жалкие укусы вражьего металла. Но варяг не любил боевое безумие предков и в сече всегда оставался с холодным разумом. Чтобы не поддаваться дурманящему запаху крови, он считал поверженных половцев, не различая убитых и покалеченных.

Девять… От его дружины осталось двенадцать воинов, половина из которых отроки. Некоторые, как и он, бились пешими против конных. Одиннадцать… Варяг оскользнулся на трупе половца и едва не угодил под удар. Степняка срубил старый дружинник Лейв, когда-то вместе с Симоном приплывший на Русь в поисках лучшей доли. Сам Лейв тотчас упал — сабля другого половца рассекла ему шею.

Вокруг варяга не осталось никого из дружины, кто мог еще драться. Пятнадцать… Тяжелый удар по голове оглушил его, в грудь сквозь панцирь остро вошел металл…

Половцы преследовали бегущих русов до реки. Рубили, добивали из луков, азартно ловили арканом, свистели и радостно выли. В воду не полезли — стрелы догоняли надежнее.

Солнце не прошло и четверти дневного пути, когда все было кончено. Поле, заваленное человечьими и конскими трупами, уже манило орлов и ворон. Когда уйдут победители, сюда прибегут насыщаться степные волки.

…Собственное тело казалось неповоротливой колодой. Снизу, от ног к сердцу подползал ледяной холод. Симон открыл глаза и не увидел ничего. Он подумал, что мертв и находится в преисподней. Во всяком случае вокруг была не Вальгалла, где вечно пируют и упражняются с оружием погибшие воины Севера.

Напрягши слух, варяг уловил звуки, похожие на урчанье и чавканье. Может, все-таки Вальгалла? Шутка была несмешной, но благодаря ей он понял, что еще жив и лежит на груде холодных мертвецов. Звуки, показавшиеся сперва странными, теперь обрели смысл. На месте побоища в ночной тьме пировали не воины, а волки. Это разозлило варяга и совершенно прояснило его сознание. Он поднял руку и коснулся пробитого на груди доспеха. Дыра была широкая, от копья, крови вытекло немало. Половцы убрались, но и на своих надежды не было никакой. Варяг не видел бегства русского войска, он был в то время занят счетом. Однако понимал, что за ним никто не придет и волков не прогонит.

Скольких он насчитал? Варяг пытался вспомнить — больше дюжины или меньше. Нет, не меньше. Это хорошо. Его смерть дорого оплачена. Гибель его дружины куплена степняками тоже не за бесценок. Он видел, как сражались его люди. Он был горд ими.

Плоть не чувствовала боли. Немного кружилась голова, и только. Болело другое. Георгий. Он не успел как следует проститься с сыном. Не сумеет предать его тело земле. Не сможет найти убийцу и увидеть его наказание в его же глазах — страх и желание скорой смерти.

Из горла варяга вырвался тихий стон. Он вспомнил слова старика-монаха, живущего в пещере под землей. И другие слова, слышанные давным-давно, на драккаре, плывшем сквозь бурю на северном море, вдоль земель Эстланда. Он привязал себя к мачте и готовился умереть, но над бушующими волнами вдруг узрел нечто совершенно неуместное. В темном небе ни на чем висела каменная церковь. Он никогда не видел таких, лишь по крестам наверху догадался, что это. И спросил себя: к чему это видение? Тогда и услышал те слова.

Лежа на горе трупов и вновь поджидая смерть, он уразумел их смысл. Варяг понял, что ему еще рано умирать.

Симон открыл глаза и увидел тому подтверждение. В небе, высоко над землей, усеянной мертвыми и умирающими, сияла великая церковь. Варяг узнал ее сразу. Сердце его наполнилось слезами.

— Господи! — прошептал он. — Избавь меня от горькой смерти. Исполни слова Твои.

Краткая мольба отняла последние силы. Симон потерял сознание.

20

В Киев вернулась едва половина тех, кто ушел на Альту шесть дней назад, — без оружия и броней, в исподних рубахах. Дружина была в разброде. Кмети разошлись по домам, а жившие при княжьем дворе не высовывали носа из гридниц и молодечных. Бояре и прочие старшие мужи, переживая позор, тоже не казались князю на глаза. Так бы и сидели в своих хоромах и ждали, когда половцы постучат в ворота Киева. Но тут случилось доселе неслыханное.

Городовое ополчение, изрядно общипанное, злое на князя и на тысяцкого, прибежало в Киев много позднее конных дружинников. Горожанам в сече побывать не удалось, зато сполна досталось при бегстве. Потому отсиживаться по домам они не хотели и жаждали новой драки. Простолюдины были убеждены: в разгроме войска виноват Косняч, а дружинников побили оттого, что ополчение стояло в стороне. Какова храбрость княжьих кметей, пешцы хорошо рассмотрели во время свального драпанья.

Утром того дня, когда в церквах пели хвалу Воздвиженью Креста, горожане собрались на торговой площади Подола, устроили вече. Звон вечевого била слышали даже на Горе, но волнению черни сперва не придали смысла. Бесятся простолюдины — что с того?

Изяслав с Всеволодом стояли на службе в Десятинной церкви, молились о спасении русской земли от поганых. Святослав со своей дружиной и полуживым воеводой поскакал с Альты прямиком в Чернигов. Половцы, по слухам от гонцов, идти на Киев пока не собирались. То ли выжидали, то ли на Руси им повсюду хватало добра. Можно было выдохнуть и от души поставить в церкви толстую свечу.

В это время на Подоле, вдоволь наоравшись и надсадив глотки, снаряжали к князю послов. Отобрали десятерых, всем вечем проводили до Боричева взвоза и вернулись на торг ждать ответа. Половина послов была — битые ополченцы, другая — посадские молодчики, не успевшие седмицу назад отобраться в ратную тысячу. На главную площадь Горы они явились с такими нахальными рожами, что гриди не хотели пускать их дальше. Послы подняли шум, и князья поневоле услыхали желание черни: все княжьи хоромы — три каменных терема, и в придачу Десятинная церковь — стояли близко. Изяслав, крепко поморщившись, будто испил прокисшего вина, вышел на паперть и недовольно воззрел на посадских. Те, отринув стражников, подошли к церкви и поснимали шапки.

— Здрав будь, князь, — молвил самый старший.

— И вам того же, коли не врете, м олодцы.

— Чего нам врать, князь-отец. Мы к тебе с наказом от вольного киевского люда.

— Ну, говорите, с чем пожаловали, — хмуро дозволил Изяслав.

— Хотим воевать с проклятыми куманами. Не дело это, что поганые расселись по нашей земле и татьбу с разбоем учиняют. Дай нам, князь, оружие и коней, заново с ними сразимся.

— Хотим воевать. Не дело это. Сразимся! — разноголосо поддержали его остальные.

— Сражаться захотели? — усмехнулся Изяслав. — А кто поведет вас?

— Да вроде Косняч должен, — озадачился старшой. — Все ж какой-никакой…

— Ну так у него и просите оружие да коней. Я вам ничего не дам. Храбры сыскались! А не то идите на Альту — там подбирайте брошенное.

— Насмехаешься, князь! — сдвинул брови старшой. — А коли так… — Он оглянулся на прочих послов, охрабрел: — Не надобен нам больше Косняч, другого над тысячей поставь!

— Не надобен Косняч! Другого ставь! — единодушно взроптало посольство. — Гнилой он тысяцкий!

Изяслав с угрозой сощурил глаза.

— Это кто вас подучил на моих бояр пасть разевать, люд киевский? Уж не полоцкие ли дружинники?

— Нам полоцкие не указ. — Послы переглянулись. — Мы сами по себе.

— Вон пошли!! — рявкнул Изяслав и указал пальцем на вытянутой руке. — Вон!!!

Для верности он притопнул ногой.

— Ну, извиняй, князь, — сказали послы, нахлобучивая шапки, — если что.

Они развернулись и пошли прочь.

— И не очень-то там, — прокричал им вслед Изяслав. — Если что, управу-то найду!

— Эх, князь! — донесся от послов вздох. — Мы по-хорошему хотели.

Изяслав встретился взглядом со Всеволодом.

— Напрасно ты так, брат, — качнул тот головой.

— Молчать! — прикрикнул и на него киевский князь. — Я старший!

И гневно вернулся в церковь.

Послы несолоно хлебавши вернулись на торг. Рассказали, как было дело. Вече, разогретое за то время даровой медовухой от лавочников, распалилось еще больше княжьими словами. Речи звучали все зашибчивей и для князя возмутительней. Тут в середину пролез седобородый старец с костяными оберегами на груди и резным посохом.

— Дивлюсь вам, киевские люди, — задребезжал он и воздел кверху руки с палкой. — Князь ваш плюет вам в глаза и ни во что ставит голос веча, а вы терпите! Где твоя вольность, гордый Киев? Пошто подставляешь свою выю под воловье ярмо?

В толпе одобрительно зашумели.

— Дело говорит волхв!

— Надо волю нашу явить…

— …чтоб неповадно было князю с боярами кабалить нас как холопьев.

— У холопов своего голоса нет, а у нас есть!

— Косняча долой! Хватит, попил кровушки!

С тысяцкого и порешили начать.

Всей толпой, опять же, пошли по Боричеву к Горе, минули ворота и в давке кого-то чуть не потоптали. Полукружной улицей подобрались к Коснячковым сказочным хоромам с дюжиной крутобоких главок. Там уже будто знали: вход во двор на крепком запоре, верхние оконца — видно — закрыты ставнями, да щели оставлены, холоп отвечает невежливо. Разве что коньки с петушками на охлупнях теремных главок не ржут и не кукарекают.

— Нету хозяина! — гаркнул холоп. — Прочь идите!

— Ворота выломаем! Вон и бревно валяется, будто для нас положено.

— Дворовые отроки стрелять будут, — предупредил холоп.

Вече подумало и сказало:

— Ну и пес с тобой.

— Пойдем снова к князю! — зашумели люди. — Косняч на потом останется.

Слухи о мятежном вече летели по Киеву с быстротой пущенной стрелы. Толпа разбухала на глазах. Со всех концов на Гору прибывали ремесленники, лавочники, дворские рядовичи, бездельные холопы и мальчишки.

Захарья пришел с торга вместе с вечем. Злость на половцев, погубивших лодьи, родню и товар на пятьсот гривен серебра, вот уж седмицу жгла ему душу. К ней прибавилась досада на князя, не сумевшего даже с братними дружинами наказать поганых. Да еще заноза в сердце — обманули монахи. Целый воз подарков приняли, а не помогли. Тройная обида вытолкнула его с утра из дому, заставила драть горло на вече вместе со всеми.

— Что к князю! Дружину надо из поруба освобождать! — проорал кто-то.

— Какую дружину? — толпа всколыхнулась, почуяв дело.

— Полоцких мужей, которых Косняч с Изяславом в темницу засадили!

Советчик и сам казался чьим-то дружинником, только что меча на поясе не было: рослый детина с золотой серьгой в ухе и длинным чубом.

— Ты-то, отрок, из полоцких, что ль, будешь? — осведомились горожане, не со злом, а по-доброму.

— А хоть бы и так, что с того? — нагло заявил отрок. — С дружиной вы сила, без дружины — стадо блеющих баранов.

— Верно он говорит! — крикнул Захарья. — И дружину, и Всеслава с чадами из поруба надо освободить!

— Хоть и верно, а нахал каких мало, — сказали в толпе про полочанина.

В тот миг Захарья и не думал, как так вышло, что он оказался на стороне Всеслава. Вроде не собирался за полоцкого князя кричать. И купцов из Полоцка недолюбливал за гонор и жадность. Само как-то получилось. Если Всеслав со своими волхвами на киевском столе сядет, пускай монахи порадуются, — нашептывала ему неутихающая обида.

Мятежный люд разделился надвое. Часть пошла к князю, другая — к разбойному порубу, где вместе с татями и душегубами томились три седмицы полоцкие дружинники. Захарья, размыслив, пошел все же к князю, а в той половине, что отправилась к темнице, заметил шурина. Гавша тоже смотрел на него — хотел было подойти, но передумал, только ухмыльнулся.

Изяславу уже повестили, что черный люд в городе волнуется. Князь позвал к себе ближних бояр и держал в повалуше совет, как поступить. Когда толпа простолюдинов заявилась ко двору, насела на запертые ворота, облепила площадь, Изяслав подошел к окну, посмотрел. Почувствовал себя нехорошо и попросил подать брусничного квасу.

— Этак они хуже половецкой орды будут, — поделился он с боярами.

— Расшумелись люди, — высказался чудин Тукы, тяжело и медленно говоривший на русской молви.

Чернь затеяла внизу громкий спор с гридями, сторожившими ворота. До князя долетали брань и срамословие.

— Как бы не было лиха, — озабоченно изрек боярин Гордята Войтишич.

— Князь, — молвил чудин, — видишь, не в себе люди. Вели послать отроков посторожить Всеслава.

— Отроков нынче не собрать в нужном числе, — возразил Воротислав Микулич, муж осторожный и неспешный. — В молодечных мало наберется. Разве по дворам гонцов послать?

— Поздно спохватились, бояре, — мрачнея на глазах, сказал Изяслав. — И что-то я не пойму, где мой Душило?

— В яме сидит, — злорадно ответили бояре.

— А за что?

— Он тебя, князь, перед латынскими послами осрамил. Еще ихнего рыцаря на дурной спор совратил.

— Да помню я, — поморщился князь. — Сюда бы его сейчас. Он бы всех разогнал.

— Вот теперь точно поздно, — сказал Гордята Войтишич, глядя в круглое окно, забранное византийским стеклом.

— Что там еще? — простонал Изяслав.

Народу на площади подвалило, и перепалка с гридями пошла веселее. Чернь злорадствовала: полоцкую дружину с татями и душегубами выпустили из поруба. Всеславовы дружинники, засидевшиеся в яме, побежали на свое подворье вооружаться.

— Много ли оружия осталось на дворе Брячислава? — спросил князь.

— Да кто ж его знает, — задумались бояре. — Про это надо у тысяцкого выпытывать, он там промышлял. Может, что и оставил.

— Князь, — опять молвил чудин, — видишь, зло творят люди. Надо послать к Всеславу. Пускай отроки позовут его к окну и зарежут мечом.

— Нет, — сказал Изяслав. — Дурное дело советуешь, боярин. Если убью его, в городе начнется кровопролитие. Полоцкие дружинники слишком злы на меня. Да еще позовут куманов, и те сожгут Киев. Кому хорошо будет? Ни мне, ни им. — Он показал на толпу.

— Христолюбец ты, князь, — мрачно сказал боярин Гордята.

Толпа черни, бросив препираться с гридями, кричала от ворот самому Изяславу:

— Выходи, князь! Потолкуй с людьми!

— Пошто половцев испугался?

— Не то заменим тебя на Всеслава! Он похрабрее будет!

— Покажем тебе путь из Киева!

— Не едать тебе больше хлеб дедов твоих!

— Иди с миром куда хошь!

— И бояр своих забери!

— Отец, — горячо воскликнул князь Мстислав Изяславич, вместе со всеми глядевший в окна повалуши, — сделай, как советует чудин! Прикажи убить Всеслава! Чернь увидит твою твердость и разойдется. Их надо лишь припугнуть.

Мстислав был мрачнее всех: лютым зверем смотрел на градских людей внизу, раздувал ноздри и тяжело, гневно дышал. Смотрел жадно, не пропуская ни слова, ни жеста — старался запомнить каждого. Потом, когда все уляжется и минует угроза, а толпа притихнет и расползется по домам, они пожалеют о содеянном. Они жестоко поплатятся за то омерзительное чувство беспомощности, которое Мстислав видел в глазах отца и ощущал в собственном сердце. Толпа всегда внушала ему отвращение. Он неспособен был возглавить большую дружину, тем паче огромное войско. Толпа составлялась из тысяч своеволий — но когда из тысяч рождалась единая воля, она казалась ему дикой, неуправляемой, необузданной, как бешеный тур. Для него это было омерзительное явление, оно вызывало необъяснимый страх. Мстислав ненавидел его всей душой. В прошлом году полки Всеслава, пришедшие к Новгороду, заставили князя испытать эту унизительную слабость. Ныне киевская чернь разбередила те воспоминания и сама своей наглостью вызывала у князя едва не тошноту.

— Нет, — снова сказал Изяслав.

Чернь не увидела его твердости, зато ее узрели бояре и Мстислав.

Посреди площади, по старинке называвшейся Бабин торг, хоть никакого торга тут не было уже сто лет, стояли медные идолы. Два имели человечий вид, четыре сделаны в конском образе. Всем в Киеве было известно, что идолов вместе с прочим добром вывез из Корсуня великий каган Владимир, когда ходил войной на греков, желая взять себе в жены византийскую принцессу. Киевский люд только потешался над тем, какие неказистые боги были у ромеев, до того как они стали христиане: стыдная баба голышом, с культяпками вместо рук и муж с крохотными ятрами, в лиственном венке на голове. Про коней и говорить нечего: хороши скакуны, только где ж это видано, чтобы боги жеребцами были?

На этих жеребцов и взобрался Захарья. Одну ногу утвердил на спине первого коня, вторую — на другом и опять стал кричать за Всеслава. Пора, мол, достать его из темницы. Лукавством Изяслава, мол, в поруб посажен и по правде нужно его оттуда достать.

Один из гридей, торчавших наверху в надвратной башне, достал лук и поставил стрелу, целясь в Захарью. В него метко пустили камнем, попали в лоб, опрокинули. Прочие стражники не пытались вмешаться, лишь таращили глаза на невидаль — столь крамольное дело в столице Руси бывало ли когда?

За Всеслава теперь все были горой. Толпа, подхватив Захарью, с шумом отправилась к знаменитому на весь Киев порубу. В окна княжьих хором влетели напоследок три увесистых камня.

Темница Веслава находилась недалеко, у церкви Василия. Церковь построил на месте прежней кумирни князь Владимир. Та кумирня тоже была знаменитая — там стояли все боги славянских племен, и по велению кагана им приносили человечьи жертвы. Потом каган крестился, приказал кумирню разорить, а Перуна посрамить битьем и привязываньем к конскому хвосту. Может, и неспроста Изяслав повелел срубить темницу для полоцкого князя на том месте. Словно навлекал позор, постигший старых богов, на Всеслава-оборотня.

Но теперь это никак не помогло Изяславу. Вооружившись топорами, черный люд весело разнес поруб. Стражу, не уразумевшую, чья ныне воля в Киеве, частью побили, частью потоптали. Из открывшейся ямы на лютующий народ дохнуло тяжким смрадом. Всеслава с двумя сыновьями-отроками извлекли, содрали с них старые лохмотья и, скинувшись, кто что мог с себя снять, одели в чистую одежу. На зверей в волосах у них внимания не обратили, подхватили на руки и понесли к княжьему двору. По дороге шумели так, что одичалые лица князя и княжичей обрели еще большую дикость.

Донесли, будто воинское знамя, Всеслава до Бабина торга, и тут от растерянных гридей у открытых ворот услыхали весть. Князь с княгиней, с младшей дочерью, боярами и переяславским Всеволодом бежал со двора.

— Куда бежал? — удивились градские люди. Они не ожидали от своего князя такой уступчивости.

— О том не ведаем, — хмуро сказали гриди и пошли к себе в гридницу.

— А вернуться не обещал? — спросили их вдогонку на всякий случай.

Гриди только плечами пожали.

— Всеслава — князем киевским! — истошно проорал кто-то в толпе.

Вопль подхватили сотни глоток, быстро разнесли по Горе, по Подолу, по всему Киеву.

Полоцкого князя с чадами внесли через опустевшие ворота на княжий двор. Чернь ликовала. Всеслав почесывался и изумленно озирался. Ему было неловко, что на голове от живности шевелятся волосы и тело смердит, будто выгребная яма. Заприметив поблизости в толпе знакомое лицо — вроде свой, полоцкий? — князь попросил:

— Помыться бы.

Дружинник понимающе ухмыльнулся. Расталкивая люд, побежал искать Изяславовых холопов, чтоб готовили баню.

У крыльца хором Всеслава поставили на ноги и стали орать:

— Всеслав наш князь! Слава князю Всеславу Брячиславичу!

После этого нового киевского князя с отроками оттерли в сторону. В терем хлынул поток возбужденной черни. Кто был далеко от крыльца, прямиком побежал ломать запоры дворовых клетей, медуш, амбаров, житниц. В хоромах хватали все, что видел глаз: серебряные и золотые чаши, блюда, ложки, братины, светильники, ларцы, обчищали скрыни, поставцы, большие лари. Напяливали на себя дорогие рубахи, меховые распашницы, плащи и вотолы, совали за пазуху и под мышки сапоги, чоботы, домашние мягкие ступеньцы. Тащили свертки паволок: бархата, аксамита, камки, тафты. Трясли связками драгоценных шкурок — горностаевых, собольих, куньих.

Княжого тиуна, пытавшегося оберечь хозяйское добро, прибили обухом топора. Из ключника вытрясли кольцо с ключами. Толпой повалили в нижние клети, где лежало самое ценное. Когда вскрыли княжье казнохранилище, глаза разгорелись еще ярче. Злато и серебро в слитках и монетах, лалы, смарагды, сапфиры, жемчуга, солнечный камень, кубки, тарели, диадемы, очелья, перстни, обручья, венцы, рясна. Все гребли пригоршнями, набивали за пазуху, за щеки, в прихваченные наверху княжьи сапоги. Отпихивали друг дружку от ларей, дрались, торопились.

Два других терема на Бабином торгу тоже разграбили. Чернь, опоздавшая к разбойному пиру на Горе, подвалила к княжьим каменным палатам у Софийского подворья, построенным каганом Ярославом. Но здесь путь толпе твердо преградили полоцкие дружинники, взявшие терем под охрану. Усмирять злобу горожан пришлось из луков поверх запертых ворот.

21

После праздничной службы в Святой Софии Несда засел в книжне, разбирал творение Григория Богослова на греческом и о делах крамольной черни ничего не знал. После полудня в книжню пришел монах-переписчик, стал вздыхать и обильно креститься.

— Пошто сокрушаешься, отче? — спросил Несда, оторвавшись от книги.

— Грехи наши тяжкие. Выглянь-ка в оконце, все и узришь.

Несда открыл створ большого полукруглого окна и высунулся наружу, под игручий ветер. Напротив митрополичьего двора, через Софийскую улицу, княжьи отроки пускали стрелы в горожан, мятущихся у Ярославовых хором.

— Зачем там убивают людей, отче? — взволновался Несда.

— Князь бежал из Киева от ярости простолюдья. Читал ведь ты: где труп, там соберутся орлы. — И объяснил проще: — Разбой в городе. Татьба с душегубством. Господи, заступи, помилуй, спаси и сохрани нас, многогрешных.

— Князь бежал? — У Несды округлились глаза. — Кто же теперь будет княжить?

— Полоцкого Всеслава-язычника на стол посадили, — сетовал монах. — Ты от окошка-то отойди. Книжную мудрость впитывай лучше, отрок разумный. А деяниями века сего голову не забивай.

— Да как же не забивать, отче? — удивился Несда. — В деяниях человеческих тоже мудрость.

— Это откуда ты взял? — опешил чернец.

— В византийских хронографах всяким деяниям уделено место, отче, и великим, и малым, и высоким, и низким. Господь через всякое дело рук человеческих с людьми говорит. Только эту мудрость труднее понять, чем книжную, в писаниях святых отцов раскрытую.

— Ишь ты, мудрец. — Монах расправил морщины на лбу. — А ну скажи, какая мудрость в разбое черного люда?

Несда насупился.

— Не ведаю, отче, мал еще разумом и всего не знаю. А какая ни то все же есть.

— А я тебе отвечу какая, не мудрствуя лукаво. По грехам нашим безумие и ярость нас постигают. Ум помрачается и страсти пылают. Пошло-то все с веча, а в толпе, где всяк рад глотку драть и к другим пустозвонам уши поворачивать, дьяволу веселье и раздолье!

— С веча пошло? — переспросил Несда, вспомнив, что Захарья с утра поехал на Подол, где собиралось вече. В нем шевельнулась тревога за родителя.

— Ты куда это? — Монах всплеснул руками. — Куда побёг-то?

Несда уже несся сломя голову по гульбищу и по лестнице вниз.

— Ах ты, Господи! — рассердился чернец. — И этот туда же! А казался разумным отроком. И ходить по-человечески будто уже разучились, все бегом да вприпрыжку!

Несда примчался к коновязям, где ждал дядька Изот.

— Хвала богам, наконец-то! — заворчал, как всегда, кормилец, отвязывая коней. — Такие страсти в городе, а мы тут торчим, как привязанные. Того и гляди сюда окаянные полезут!

Господское чадо без разговоров влезло в седло.

— Едем, дядька. Быстрее!

— Впервые слышу разумные слова, — пробурчал пестун, взбираясь на свою кобылу.

Дома Захарьи не оказалось. Мачеха, тяжело носившая огромный живот, велела девкам накрывать на стол, но глаза ее, устремленные к Несде, говорили совсем иное. Он понял ее немую мольбу, да и сам не смог бы усидеть за столом. Старшим в доме в отсутствие отца был он, больше некому. Перехватив в поварне краюху хлеба, Несда оседлал коня и выехал за ворота. Дядьке Изоту строго-настрого приказал остаться дома. Однако кормильцу, когда-то обмывавшему его в корыте, приказы чада, особо глупые, были нипочем. Дядькина кобыла потрусила следом.

Несда не имел представления, куда направить коня. На Подол? Там, верно, никого не осталось, все убежали в верхний город — буянить и грабить. К княжьему терему у Софии, где стрелки выцеливали из луков беснующихся людей? Он был уверен, что отца среди них нет. На Гору? Да, на Гору. Там свергли одного князя и прославили другого. Главное происходило там. Значит, и искать Захарью надо там.

Он поскакал к Софийским воротам, избегая больших улиц. Наглухо запертые боярские усадьбы Ярославова города казались помрачневшими, тревожно притихшими. Над частоколами то и дело возникали головы дворских отроков в шлемах. Кмети настороженно озирали окрестности, смурными взглядами окидывали Несду и кормильца. Дядька Изот, завидев очередную рожу над тыном, бурчал под нос:

— Ну что вылупился, дурья башка? Дите на коне не видал?

От Софийских ворот мостовая вела прямиком к Брячиславову двору. Здесь, напротив, веселились: ворота нараспашку, во дворе смеются дружинники. От них к Несде прилетело слово «тысяцкий», презрительное и злорадное. Дядька Изот уловил больше:

— Слыхал? Усадьбу Косняча обмазали навозом.

Несда повернул коня к хоромам тысяцкого. По дороге встречались хмельные от меда и разбоя простолюдины, вооруженные топорами и брюхатые, бережно несшие оттопыренные чрева с награбленным добром. Мятежные толпы рассыпались на множество осколков, и теперь по городу в одиночку ходили опасные зверолюди.

На двор Косняча черни проникнуть не удалось. Отроки у боярина были лютые, как цепные псы, из луков положили не один десяток горожан. До трупов никому не было дела, мертвые лежали там, где настигла смерть. В воздухе стоял острый запах конского навоза, которым чернь разукрасила в отместку частокол.

— Боги святы! — бормотал кормилец, вглядываясь в лица мертвых.

Несда в безмолвном ужасе объезжал трупы стороной. Захарьи среди них он не нашел.

Оставался Бабин торг. Во рву под мостом, который вел на главную площадь Горы, тоже лежали мертвецы. Задавленные простолюдины, зарубленные дружинники Изяслава, растерзанные княжьи холопы. Их таскали сюда с площади и из разграбленных хором.

Въехав на Бабин торг, Несда остановился. Куда дальше — не представлял. Что если отец вернулся уже домой?

— Возвращаться надо, — опасливо вертя головой, сказал дядька Изот. — Не ровен час прибьют… полоцкие волкодлаки. Им теперича горы по плечу.

Несда упрямо дернул повод. Конь послушно направился к Десятинной церкви. Спешившись, отрок велел дядьке:

— Коней привяжи тут, сам ступай со мной. Там безопасней.

— Ну уж нет, — кормилец тоже был упрям на свой лад, — тут останусь. Уведут коней, как я хозяину в глаза глядеть буду?

В церкви было сумрачно, несмотря на огромные прорези в купольных барабанах. Мигали красными огоньками лампады возле мозаичных и писанных яркими красками ликов. Плиты под ногами с затейливыми узорами казались входящему в храм цветущим лугом, над которым летают шмели, стрекозы и бабочки. Десятинная церковь не превосходила Святую Софию по красоте убранства. Но для Несды она была милее, как мил сердцу бывает… да хоть бы и старый, ворчливый, несговорчивый кормилец, готовый ходить за чадом до конца жизни, даже если чадо выросло и само знает, где лежат утиральники.

В первом каменном храме Руси покоились останки великого кагана Владимира и его святой бабки княгини Ольги. Оба гроба не были под спудом, стояли на виду в боковом нефе. В иное время к гробу Ольги выстраивался хвост из благочестивых христиан, киевских и пришлых, паломничающих, желающих приобщиться к святости княгини, ощутить губами тепло камня, хранившего нетленное тело. Ольга — первая от Руси, кто вошел в Царство Небесное. Она примирила Русь с Богом, просияла как месяц в ночи и как жемчуг в грязи. Она была зарей перед рассветом, и сыны русские не перестанут ее восхвалять и к ней взывать.

Однако нынче Киеву не до святости.

Перед алтарем был воздвигнут к празднику большой крест с написанным красками распятым Христом. Несда облобызал его и постоял, вслушиваясь в тишину храма. Потом приблизился к белым шиферным гробам с резными крестами и узорами. Отбил земной поклон кагану Владимиру. Крестителя Руси когда-нибудь тоже прославят в лике святых. Похвалу князю писали и митрополит Иларион, и монах Иаков, книжник Святой Софии. Творение Илариона Несда знал наизусть. Эти строки сами ложились на душу, рождали восторг и преклонение перед деяниями великого князя:

Ты правдой облачен, крепостью препоясан,

истиной обвит, смыслом венчан,

и милостыней, как ожерельем

и убранством златым, красуешься.

Ты стал, о честная глава, нагим — одеждой.

Ты стал алчущим — кормитель.

Ты стал жаждущей утробе — прохладой.

Ты стал вдовицам — помощник.

Ты стал странникам — пристанищем.

Ты стал бездомным — кровом.

Ты стал обиженным — заступником,

бедным — обогащением.

За эти благие дела и иные

воздаяние приемлешь на небесах…

У второго гроба Несда опустился на колени, поцеловал край и от всего сердца попросил:

— Спаси молитвами твоими, святая благоверная княгиня Ольга, град твой от всякой пагубы, останови беззаконие, творящееся в нем ныне!

Ему очень хотелось увидеть оконце в боковине гроба. Говорили, будто оно открывается не всем, а только тому, кого выберет сама княгиня. Через то окошко можно зреть лицо святой. Прочие же видят лишь голый камень. Однажды, год назад, ему почудилось, что проступают очертания квадратного оконца, но тут отрока оттерли от гроба нетерпеливые паломники, и он ничего не увидел.

Так же грубо помешали теперь. В церкви появились два полоцких дружинника, широко встали посреди. Громко проорали:

— Эй, кто тут есть?

— Выходи, поп, поговорим!

Позади них, в притворе, объявился хмурый дядька Изот, готовый, если что, защищать хозяйское чадо. Для того и носил на поясе меч, а в сапоге нож.

Несда затаился за гробом, выглядывал одним глазом. Из боковых врат алтаря и вправду вышел поп — отец Никифор. Время было к вечерне, священство готовилось служить.

— Ну, где твой Бог? — спросили полочане. — Этот, что ли?

Они подошли к кресту и потыкали в Христа пальцами.

Поп Никифор потемнел лицом.

— Как дерзаете, нехристи?! — загремел он.

— А что такое?

Дружинники сделали невинные глаза. На шейных гривнах у них болтались молоточки варяжского бога-громовержца.

— В храм Божий входить с оружием кто позволил?!

Поп был немаленьких размеров и наседал на кметей, как медведь на горе-охотника — вот-вот сомнет.

— Но-но! — храбрились полочане, слегка отступив. — Кто нынче князь в Киеве, слыхал небось? Теперь у вас будут другие боги — наши. Все твое золото, поп, пойдет на них. Где хранишь золотишко, показывай!

— Пускай ваш князь сам придет за ним, — сказал отец Никифор. — Тогда ему и двух седмиц не просидеть на киевском столе.

— Кто же это его прогонит? — кривлялись полоцкие. — Неужто киевская чернь? Да она только и ждет, чтоб требы Велесу творить.

— Бог его прогонит и князья Ярославичи.

— Вот этот? — глумливо спросил дружинник, выхватил меч и ударил по Христу. Клинок оставил зарубку в том же месте Божьей плоти, куда попал копьем римский сотник.

Несда вздрогнул и в страхе смотрел на рану. Ему показалось, что нарисованная кровь сделалась настоящей.

— Изыди, сатана! — возгремел голос Никифора.

Поп, страшный, как смерть, наступал на дружинника, не видя клинка, острием упершегося ему в грудь.

— Ну, мы еще вернемся, — миролюбиво пообещал кметь, — когда утихнешь.

Полоцкие зашагали к выходу. Дядька Изот посторонился, потом стал искать глазами Несду.

Поп Никифор со стуком рухнул перед крестом на колени и, обняв его, так стоял.

22

В Киеве неведомым образом стали известны слова пещерного старца Антония. То ли какой монах, посланный в город за делом, не удержался, то ли разгласил некто из монастырских духовных чад. Слова чернеца понравились всем: люду, полоцкой дружине и самому Всеславу. Но понравились не восхвалениями Божьей правды — на это и внимания не обратили, а тем, что уязвляли Изяслава. Новый киевский князь даже собрался повидать изумительного монаха, обитающего под землей, но потом передумал. Вовремя вспомнил, что креста не носит. Чернец же сказал, что от темницы его в день Воздвиженья избавила великая крестная сила. Изяслав-де целовал полоцкому князю крест, а потом порушил клятву. За это и навел Бог поганых на Русь в поучение — чтобы не преступали впредь через клятву на кресте. Знал бы чернец, усмехался Всеслав, кто позвал половцев, не говорил бы того!

В Печерском монастыре о бегстве Изяслава печалились. Игумен Феодосий повелел и далее, как прежде, поминать князя на литургии, а о Всеславе слышать не хотел. Чтобы монахи не вводили друг друга в смущение, запретил им говорить о киевских делах. В остальном все шло по издавна заведенному, нерушимому порядку. Даже опаздывали в храм на службу, кашляли и почесывались, перевирали песнопения точно так, как и раньше.

Феодосий, окончив литургию, смиренно, не возвышая голоса, поучал монахов с амвона:

— С какими помыслами идете в храм, встав от ложа? С дряхлыми и унылыми! От таких помыслов и у ангелов бесплотных кисло во рту станет. Монах должен всегда быть веселым и бодрым. Не служить подпоркой стенам…

При этих словах иные из чернецов смущенно отодвинулись от стен.

— …не рушить лепоту церковную копошением и прочищением носа. Брат Стефан, — кротко обратился Феодосий к доместику, — отчего у тебя в хоре все время сумятица? Слова путают и других сбивают. На аллилуйе поклоны творят кто во что горазд, а за твоим указанием совсем не следят. Поющий в церкви монах есть подражание ангелам, славящим Господа на небесах, а не скоморохам.

Чернецы, певшие в хоре на клиросе, потупились так дружно, что Феодосий улыбнулся.

— Вот так бы в лад и остальное делали. Брат Матвей! Выйди-ка вперед. Хочу, чтобы ты всем поведал то, о чем вчера мне рассказал. А вы, если не враги душе своей, внимайте брату.

Монахи расступились, пропуская старого чернеца, ходившего с клюкой для поддержания тела. Этот брат был согбен, потому борода его мало не доставала до пола. Однако старца уважали не за почтенную бороду, а за то, что снискал благодать Божью и был прозорлив — видел то, что никому и в голову бы не пришло.

Старец Матвей встал у аналоя, поклонился братии, согнувшись еще больше, прочистил горло кашлем, похожим на кряхтенье. После этих приготовлений начал рассказ:

— Вчера утром, как вы знаете, стоял я в церкви на своем месте и молился со всеми вами. И вот поднял я глаза и вижу словно бы ляха в плаще, обходящего всех, кто был в церкви. А в руках у него липкий цветок репей. Этот репей он бросал в каждого, мимо кого проходил. Если цветок прилипал к какому-нибудь брату, тот сразу делался как бы расслабленным умом. Постояв немного, он шел к себе в келью и там ложился спать. Если же не прилипал цветок, тот брат оставался крепок и стоял до конца службы. А тот лях, ведаю, был вовсе не лях, но бес, ищущий кого совратить на погибель.

Старец закончил и снова согнулся в поклоне.

Монахов его история взволновала. Одни стали истово креститься, другие распластались ниц. Некоторые принялись горько рыдать — оттого, что далеки еще от спасения и переплывают пучину, полную таких опасностей.

Никто сперва не заметил, как в храме появился еще один монах, в дорожном плаще с клобуком. Он остановился в притворе и спокойно взирал на бурное волнение иноков. Пришлый монах был не молод и не стар, власы имел длинные и гладкие, расчесанные в середине на пробор, а глаза большие и внимательные. В руке он держал посох, знак монастырской власти.

— Никон!

Игумен, первым узнавший пришлеца, радостно торопился навстречу ему сквозь толпу братий.

— Феодосий!

Они обнялись и трижды расцеловались.

— Вернулся?

— Вернулся!

— Насовсем?

— Насовсем.

Это был тот самый Никон, который покинул обитель восемь лет назад, когда монастырь еще не вышел из земляных пещер. Князь Изяслав был тогда в сильном гневе на печерских монахов и обещал разогнать, чтоб даже духу их на берегу Днепра не осталось, а пещеры сокрушить. Бог, однако, миловал, князь остыл. Но Никон к тому времени уже сидел в лодье, плывшей в Тьмутаракань, и помышлял о создании там нового монастыря по образу Антониевой обители.

Когда-то Никон, монах-священник, постриг в чернецы самого Феодосия. Печерский игумен почитал его отцом и учителем наравне с Антонием, потому радовался совсем по-ребячьи. Он благословил иноков, дозволив расходиться, и повел Никона к себе в келью.

— А ты, Феодосий, — улыбался Никон, — гляжу, все такой же строгий постник и молитвенник.

— Как и ты, отче Никон.

— Монастырь отстроил — любо глазу. И чернецов своих в крепких руках держишь.

— Да и ты со своими, верно, не слаб. На кого же оставил их?

— Нашлось, слава Богу, на кого. Думал я, Феодосий, когда шел сюда, что обрету здесь тишину и покой. А у вас тут такое творится! Давеча был я в Белгороде, княжьей вотчине неподалеку от Киева. Туда прибежал Изяслав со своими боярами и стоял там, пока не побежал дальше.

— Что ж князь? Уныл? Гневен?

— Гневен, да не на Всеслава. Опять князь сердит на нашего Антония. Раскричался так, что за полверсты слыхать было, и ногами сильно топал.

— Чем же ему отец наш так досадил? — удивился Феодосий, отворяя дверь кельи и пропуская Никона вперед.

— А ты не знаешь?

— Видит Бог, ничего о том не ведаю.

Никон широко перекрестился на иконы в углу и опустился на лавку, на которой игумен сидя дремал ночами.

— Прости, Никон, не могу тебя потчевать в келье, — повинился Феодосий. — Вкушать у нас заведено только в трапезной, когда ударят в било. Не желаешь ли выпить с дороги воды?

— О порядках, которые ты завел в монастыре, знаю, слыхал. Общежительный устав — дело благое и для иноков спасительное. От воды, если позволишь, воздержусь, дотерплю до трапезы.

Феодосий утвердился на маленькой скамейке возле прялки. Игумен любил рукоделье и вечерами прял нитки для шитья и книжного переплетения.

— Чем, спрашиваешь, Антоний досадил князю? А не его ли слова передают, что Господь-де покарал князя за неправое заточение Всеслава?

— Вот те на! Экая напасть, — опечалился игумен.

— Изяслав оные речи по-своему истолковал. Антонию-де Всеслав-самозванец более по душе, чем законный князь киевский. Чем не повод для гнева? И то надобно Изяслава понять — без отчего стола остался, бесприютен и гоним. Где уж страсти удерживать. Опасаюсь, когда вернет он себе киевский стол, вновь нам несдобровать.

— Господь милостив.

— И то верно. — Никон внимательно оглядел келью. — А что, отче игумен, примешь меня к себе жить?

— Приму, отче Никон, — обрадовался Феодосий. — Одному в келье теснее, чем вдвоем.

— Мудр ты, игумен, — улыбнулся Никон. — Только надобно мне какой-никакой столик поставить. Люблю я, отче, книжное разумение и написание. С собой вот принес немало пергаменов.

Никон похлопал по своей заплечной суме.

— Помню, — Феодосий тоже заулыбался. — И заветы твои о почитании книжном не забываю. Иноков к тому же приучаю.

— Вот и славно!

Из-за двери в келью проник голос старца Матвея:

— Молитвами святых отцов наших, впусти, отче игумен! Господи, помилуй.

Войдя, старец поклонился Никону, а затем обнялся с ним.

— К земле клонишься, брат Матвей! — смеясь, укорил его Никон. — Негоже!

— Плоть к земле, душа к небу, все верно, брат Никон.

— Когда ж собираешься на небо? Не повестили тебе еще?

— Еще и тебя печерским игуменом увижу, брат, не раньше.

— Ну, это ты хватил, брат Матвей, — посерьезнел Никон. — Для чего меня искушаешь, будто Христа в пустыне?

— Прости, брат, грех мой, не подумал, — сокрушенно молвил старец. — Иное мне нынче открылось. С тем и пришел к тебе, отче игумен.

— Расскажи свое видение, — сказал Феодосий и усадил старца на собственное место.

— После заутрени дело было. Присел я под билом передохнуть и вижу — идет толпа от ворот. Посреди нее на свинье сидит бес, другие вокруг него лапами шлепают. Говорю им: куда грядете, нечисти? Тот, что на свинье, отвечает: за Михалем Толбокичем, мол. Осенил я себя крестом, пришел в келью и стал думать, что бы это все значило. И вот что размыслил: послал келейника своего, Петра, узнать, у себя ли Михаль. Что ж вы думаете, отцы! Давеча после заутрени этот Михаль перескочил через ограду и убег из монастыря!

— Так и перескочил? — ахнул Феодосий. — Ох уж мне эти прыганья через тын!

— Не впервой? — осведомился Никон.

— Так чтоб совсем из обители — в первый раз. Ну, Михаль! Вот не ожидал! — волновался игумен. — Впрочем… наверно, ожидал. Этот брат уже два раза убегал, — объяснил он Никону, — и опять возвращался. Трудно ему дается иноческая брань с духом века сего.

— Ослабы ищет, — сказал Никон. — Суров ли ты был с ним, отче игумен?

— Да уж где мне, убогому, — ответил смиренный Феодосий. — Михаль, словно блудный сын, в слезах и на коленях молил принять его обратно.

— И в третий раз примешь, коли вернется?

— Приму. Сказано же: одному раскаянному разбойнику больше радуются, чем тысяче праведников.

Во дворе раздался удар била, созывавший иноков в трапезную. В то же время за дверью кельи объявился монах и громко оповестил:

— Отче, тут некий боярин просится к блаженному Антонию.

…Старец поднялся с колен, привычно уперся головой в сухой глинистый верх пещеры. Толстая свеча прогорела и потухла, а новую зажигать он не стал — в темноте тоже было привычно. Руки знали, где что лежит, и ноги ступали куда надо. Да и полной темноты в пещере не было давно. Антоний мог видеть все, что нужно. Свет проникал из небесных обителей, и старый монах был для него окном. Кроме того, свет был теплым, даже горячим, он согревал старца промозглыми зимами. Вот почему Антонию не требовалось много одежды. А также много пищи и воды. Старец обходился куском хлеба и кружкой воды в день, иногда — в два дня. Укрощенное с юности тело иного не желало.

Антоний вышел в подземный проход, направился к наружной двери. У входа в пещеру лежали завернутые в тряпицу хлеб и церковная просфора, стояла бадейка со свежей водой. Старец вынул из-за веревочного пояса другую тряпицу, положил на траву, забрал приношение и скрылся в пещере. В своей земляной келье он налил воду в две глиняные кружки и отнес бадейку с остатком обратно. Затем взял одну кружку, просфору и пошел к другой келье.

— Брат Исаакий! — позвал он затворника. — Господь снова послал нам пищу и воду.

Эта келья не имела входа. В земляной стене было оставлено маленькое оконце — только руку с кружкой просунуть. Антоний поставил на него воду и положил хлебец.

— Спаси тебя Христос, брат, — ответил ему глухой голос.

Убедившись, что затворник еще не умер, Антоний подождал, когда тот заберет кружку и отдаст другую, на замену. Затем ушел, ничего больше не сказав.

В келье старец прожевал немного хлеба, растерев его зубами в жидкую сладкую кашу. Тут застучали в дверь пещеры. Антоний отложил трапезу и отправился встречать гостя.

Им оказался боярин князя Всеволода варяг Симон. Монашек, пришедший с ним, остался ждать снаружи, а варяга Антоний увел в келью. Для гостя запалил свечу, предложил сесть на земляную приступку, покрытую ветошью и служившую скамьей, — стоймя варяг доставал доверху плечами.

— Отче блаженный! — заговорил Симон. — Дивную историю поведаю я тебе. Только начну не с начала, а с недавнего, с того, как побили нас на Альте поганые половцы. Как ты и сказал — все сбылось, до единого слова. Божьим гневом побеждены мы были, и сам я ранен, что уже и не чаял никакой надежды. Вокруг в поле пировали на человечине волки, и лед был у меня на сердце. Так лежал я среди моря смерти и вдруг увидел над собой в небе превеликую храмину, ту же самую, какую много лет назад видел на море. И наполнилась моя душа горькой тоскою, ведь не выполнил я назначенного мне. Тогда взмолился я к Богу, чтобы спас меня от погибели и дал еще малый срок жизни. В тот же миг душа моя на время покинула тело, и не ведаю, как все было дальше. Только знаю, что некая сила подняла меня с горы мертвецов, на которой я лежал, и перенесла в иное место, на берег Трубежа неподалеку от Переяславля. Когда душа моя вернулась в тело, я обрел себя целым и невредимым — ни царапины нигде не было. А со мной вместе, к великой радости, стояла моя дружина. Все обретались в полном здравии, даже те, кто в битве на моих глазах стал мертвым, мертвее не бывает. Со слезами возблагодарили мы Господа и вошли в город, так как половцев вокруг не было. Там я взял в своем доме две вещи, снова сел на коня, и поскакали мы в Киев, к нашему князю. Здесь же, в Киеве, оставалось тело моего несчастного сына, погибшего от руки убийцы. Через два дня мы въехали в киевские ворота. Но в княжьих палатах не нашли ни Изяслава, ни Всеволода и узнали, что чернь посадила себе другого князя. Тогда я забрал из церкви тело сына и отправился в обратный путь. А по дороге зашел сюда, в монастырь, чтобы отдать тебе, Антоний, те две вещи.

Варяг ненадолго умолк, переводя дух. Старец не произнес ни слова.

— О них рассказ вот какой. Родом я из Свейской земли. Отец мой, чье христианское имя Африкан, был родным братом того Хакона, который лет сорок назад приходил на Русь с ледунгом. Это ополчение должно было помочь князю Ярославу в его войне с братом Мстиславом. Здесь, на Руси, Хакона называют Якун Слепой, потому что он был увечен. Но это не мешало ему быть сильным воином. В битве войско Ярослава было разбито, и Хакон со своей дружиной бежал. Вернувшись в Свеаланд, он излил горечь от поражения на мне и моем брате Фрианде, так как наш отец к тому времени умер. Хакон изгнал нас из родового владения и захватил наше наследство. Перед тем как бежать, я успел взять те две вещи, принадлежавшие отцу. Некогда он велел сделать большое распятие в десять локтей величиной и украсил его золотым поясом и венцом. Когда я забирал эти предметы, то услышал голос, исходивший от распятия: «Неси этот пояс и венец на уготованное им место, в церковь Моей Матери, которую создаст преподобный Феодосий». Меня обуял такой страх, что, не помня себя, я с дружиной взошел на корабль и отплыл в Хольмгард, на Русь. Вблизи Эстланда на море поднялась буря, и тогда я в первый раз увидел ту великую церковь и услышал слова, что буду в ней положен, когда умру. Но доныне я не знал, где она будет воздвигнута, пока не услыхал ответа от тебя.

С этими словами варяг вынул из-под плаща пояс, состоявший из толстых золотых пластин и весивший немало, и золотой венец с остроугольными зубцами и вделанными каменьями.

— Этот пояс — мера и основа церкви, — пояснил Симон. — Двадцати мер пояса она должна быть в ширину, тридцати — в длину и в высоту, а с куполами — пятидесяти. Венец нужно повесить над святым жертвенником в алтаре. Я все сказал.

Антоний бережно принял из его рук пояс и венец, поднес их поочередно к губам и промолвил:

— Чадо! Исполнил ты волю Бога, и Господь исполнит обещанное тебе. О сыне же твоем, Георгии, не печалься. В свое время он будет мужем известным среди прочих и славным в делах. Верой и правдой послужит тому же княжьему роду, что и ты.

Пораженный варяг вскочил на ноги, приложившись головой о верх пещеры.

— Что значат твои слова, старче?! — почти гневно произнес он. — Мой сын мертв!

— Не Господь ли силен вернуть его, как вернул тебе дружину? — возразил Антоний. — Твой сын жив, и в недалеком времени ты увидишь его.

Варяг, исступленно мотая головой, зашагал вон из пещеры. Распахнул дверь, сбил с ног монашка и устремился к воротам монастыря. За тыном его ожидала дружина. На телеге стояла дубовая колода, выдолбленная изнутри, с заколоченным верхом. Симон растолкал кметей, сдернул с гроба белую парчу и рухнул на колоду, обняв.

— Что значат твои слова, чернец? — простонал он. По щеке его катилась горькая слеза.

23

С самого дня киевской разбойной гульбы Захарья пребывал в сумрачном духе. Князя выгнали, и жгучая обида словно бы улеглась. Всеславовы волхвы, возымевшие власть над людом, обещали скорое изгнание с Руси половцев. Мавра на сносях дохаживает. А жизнь все равно будто подкосило. Торговля не задавалась. Надо отправляться с обозом в Новгород, а руки опускаются. Последнее серебро в этот обоз вложено. Захарье все блазнилось, что и он пропадет, как корсунские лодьи. Тогда только в кабалу идти к ростовщикам, дерущим лихву. Там и до холопского состояния недалеко.

Он сидел на лавке и выделывал ножиком резные узоры на дереве. Сбоку тихо копала в носу Баска, круглила глаза на неслыханных зверей и птиц, вдруг проступавших под руками отца. За окнами шуршал осенний дождь-плакун, наводил еще больше тоски.

Захарья оторвался от струганья и прислушался.

— Мавра, погляди-ка во дворе. Кажись, принесло кого.

И вправду принесло. Гость создавал столько шуму, что хватило бы на троих. Звучно топал, рыком прочищал горло, гулко исторгал из себя речь, погоняя холопов: кого за конем смотреть, кого — из плаща воду отжать и меч обсушить, кого — мед-пиво на стол ставить. Мавра, едва успевши выбраться в сени, вернулась в горницу.

— Там этот… огромный… — сказала она испуганно и спешно понесла свое чрево в поварню, прихватив за руку Баску.

Захарья отложил рукоделье. Видеть никого постороннего ему не хотелось. Но раз уж гость на дворе, не принять его как от старины положено — срам для хозяев.

— Эй, купец! Подобру ли, поздорову будешь?

Через порог горницы шагнул муж великих размеров. Задел плечами ободверины, низко наклонил голову, чтоб не стукнуть о притолоку. Туловище в обхвате было как бочка, но не от жира, а от силы. Ноги — бычьи окорока, шея мало не шире головы. При том — розовые щеки и светлая прядка на лбу, алая камчатая рубаха с вышивкой. Поверх всего — мыльный дух бани.

— Душило? — квело удивился Захарья.

— Он самый.

— А я слышал, ты…

— Ну да, посидел в порубе, о житье-бытье подумал.

Душило расположился на скамье у стола, выставив на середину горницы ноги в сапогах. Сапоги у храбра были знатные — на двойной толстой подошве, чтоб век не сносились, мысы и задники обиты стальными накладками, верх выделан из невиданной кожи с узорами. Всех, кто интересовался, Душило уверял, что на сапоги пошла шкура лютого зверя коркодила, которого он самолично отыскал в болоте под Новгородом и порвал голыми руками. Мало кто ему верил, но сапоги вызывали уважение.

Холопы накрывали, расставляли снедь и питие. Захарья, посмотрев на Душилины сапоги, тоже подсел к столу и разлил по кружкам мед.

— Помянем Даньшу, — сказал храбр. — Пусть душа его радуется в небесном Ирии, у Христа за пазушкой.

Они медленно осушили кружки. Душило разорвал пополам вчерашнего холодного поросенка, начиненного грибами, и вонзил в него зубы.

— Когда жизнь встает намертво, о ней нужно подумать, — мрачно согласился Захарья.

— Во-во, — с набитым ртом ответил храбр. — И знаешь, что я надумал? Не нужен я князю.

— Какому? — уточнил Захарья.

— Никакому, — отрубил Душило. — Я Изяславу служу и больше никому. Служил. А он про меня забыл. Посадил в яму и забыл. На битву с куманами не взял. Против черни киевской не выставил. Самое обидное — меня из поруба достали полоцкие отроки. Позор на мои седины. Я им так и сказал, чтоб отстали. А то хотели меня к своему Всеславу отвести показать.

— Где у тебя седины? — спросил Захарья.

— А что, нету? — Душило почесал жирной рукой в голове и сказал грустно: — Скоро будут. От жизни такой. Ты не думай, я не жалоблюсь. Я горюю. Бояре меня не любят, князь бросил. Дела никакого. Что делать? Голову сломаешь. Думать — это тебе не веретеном трясти.

Храбр налил себе кислого пива и сразу выпил. Тихо рыгнул, вежливо прикрыв рот ладонью.

— Точно, — подтвердил Захарья, налегая на мед, — сломаешь. А про Гавшу слыхал?

— Слыхал. Перед Всеславом выслуживается, — неодобрительно сказал Душило, принимаясь за кашу с яблоками. — Так я чего надумал-то. Из дружины уйду, в купцы подамся. Возьмешь в долю? У меня гривен сколько-то есть. Да хитрая мысль в закромах.

— Мысль? Э… Какая?

— Такая: складываемся с тобой, едем в Новгород, покупаем на все гривны рыбий зуб и солнечный камень. Я узнавал, они хорошо ценятся в Корсуне, три-четыре цены против закупной. Разбогатеем. Согласен?

— Ну… — мялся Захарья.

По правде сказать, Душилин замысел не имел в себе ничего хитрого. Но и ничего худого не содержал. Захарья сам торговал янтарем, правда не чудским, а поднепровским, и рыбьим зубом со Студеного моря. Точнее, торговал бы, если бы не половецкий погром лодий.

Вместо того чтобы внятно ответить, он пробормотал:

— У меня жена на сносях.

Душило поглядел на него и сказал:

— Это бабье дело. Но я к тебе в душу не полезу. Значит, в Новгород пойду один. С твоими и моими гривнами.

— Нет, — Захарья покрутил головой, — ты пойдешь с моим обозом. Там распродашь товар и купишь новый. На мои и твои гривны.

Душило выпил еще пива, отрыгнул кислым духом.

— Большой обоз?

— Две лодьи.

Храбр подумал.

— Справлюсь. Хоть это дело — не веретеном трясти, но ты на меня можешь положиться.

— Погоди, — спохватился Захарья. — А считать и писать ты умеешь?

Душило вдруг обиделся. Отодвинул кружку.

— Вот не люблю я этого. Похабно мне такие слова слышать. Кабы от бояр заносчивых — куда ни шло. А от тебя пошто? Мой родитель был градским волостелем в Моровийске, под Черниговом. Как бы он родного сына не отдал в книжное ученье?

— Прости, Душило, — от всего сердца повинился Захарья.

— А ты вот что, — предложил храбр, — отправь со мной своего мальца. У него голова свежая, быстро соображает. Моя-то давно задубела, могу и впрямь оплошать в цифири.

— Отправить с тобой Несду? — Захарья обкатал предложение в уме, и оно неожиданно ему понравилось. — А что, и отправлю! Неча ему здесь порты просиживать.

Душило придвинул кружку обратно и вылил в нее остатки пива из корчаги.

— Вот и поладили. А новгородским купцам я спуску не дам, они у меня вот где будут.

Он сжал кулак, похожий на комель вырванного из земли дерева, и потряс им.

В сенях скрипнула дверь. Несда попытался прошмыгнуть мимо горницы, но не преуспел в том. Захарья заметил его.

— Эй, сын. А ну поди сюда.

Несда вошел, держа низко голову. Ворот рубахи был порван, свита вымазана в грязи.

— Доброго здоровья, дядька Душило, — молвил он, не поднимая глаз.

— И тебе не хворать, малец, — усмехнулся храбр.

— Та-ак, — сурово сказал Захарья, оглядев чадо. — Ну-ка, покажи образину-то, чего прячешь.

Несда показал. Вокруг глаза вспух багрец, под носом не до конца оттерта кровь. На лбу, словно гусеница, расселась толстая ссадина.

— Кто тебя так?

Несда подтер кулаком сопли.

— Коснячич.

— Один? — Захарья все больше строжел и хмурился.

— Вчетвером.

— Просто так или за дело?

Несда пожал плечами.

— Отвечай, когда спрашивают!

— За дело. Коснячич сказал, из-за моих родичей его отец потерял место тысяцкого и тоже бежал из Киева, вслед за князем Изяславом.

Захарья закаменел лицом и некоторое время ничего не мог сказать.

— Из-за родичей — это Гавши, что ли? — хохотнул Душило. — Ну так это он сильно приврал, твой Коснячич.

— Я тоже кричал за Всеслава, — глухо признался Захарья.

Душило удивился.

— А ты-то с какого похмелья?

— Сам не знаю. От тоски, верно.

— А-а, бывает, — согласился храбр. — От тоски и я б мог чего ни то учудить. Душа у меня широкая. Потому и прозываюсь так — Душило. — Он по-доброму глянул на Несду. — Ну что, отрок, пойдешь со мной?

— Куда?

Несда немножко струхнул от непонятного предложения.

— Как куда, в Новгород!

— Душило поведет мой обоз, — пояснил Захарья. — Ты пойдешь с ним, на подмогу.

Несда попытался отвертеться.

— Я не умею торговать, отец!

— Учись! — Захарья пристукнул кулаком по столу.

— А как же училище? — упавшим голосом спросил отрок.

— Больше туда не пойдешь. Писать, считать умеешь, и довольно с тебя. Пускай Коснячье отродье над кем другим измывается.

У Несды из глаз закапали слезы. Он закрылся рукавом и кинулся прочь. Взбежал по лестнице, упал на постель в изложне, лицом в подушку, и отчаянно зарыдал.

Вместе с училищем из его жизни ушли бы и книги. А с книгами он лишался всего — хлеба насущного для души, отрады ума и веселья сердца. Не быть ему истиной обвитым и смыслом венчанным, как князю Владимиру. Не обрести благодать перед Господом, занимаясь ненавистной торговлей.

Несда перестал рыдать и сел на ложе. Бежать из родительского дома! Вот единственный выход. Только куда? В киевских монастырях отец быстро его разыщет. Обители есть и в других городах Руси, но во многих ли заведены книжни? В Ростов к епископу Леонтию? В языческом краю нет ни единого монастыря, и сколько книг наберется у самого владыки, кроме богослужебных и Псалтыри? Да и в Ростов попасть — дело великое. Несда вспомнил горячечные слова княжича Мономаха, обещавшего построить в Ростовской земле стольный город, где будет, конечно же, и книжное учение. Но когда это сбудется? До тех пор ждать — жизнь пройдет без толку.

Прибиться к паломникам и пойти в Святую Землю! Через несколько лет, по возвращении, никто здесь его не узнает. Может, и оплачут, как мертвого. Но возьмут ли паломники обузу — двенадцатилетнего отрока, годного лишь на то, чтоб читать книги и молиться? В пути надо и пищу варить, и одежду чинить, и многое другое уметь. Все это могут делать холопы, вот и выходит, что паломникам выгоднее взять раба, чем отрока, хотя бы и знающего по-гречески.

Несда задумался так крепко, что не слышал, как в изложню вошел кормилец. Лишь когда дядька Изот испустил третий тяжкий вздох, он очнулся.

— Ты чего, дядька?

— Ты уж меня прости, — опять вздохнул кормилец, — хозяин нас с тобой разлучает. В Новгород с тобой идти не велит.

— Дядька, — Несда чуть снова не прослезился, — да ведь я уже взрослый. А ты с Даркой оставайся, может, и сладится у тебя с ней. Она добрая.

— Эх, дите ты, дите, — повторил свою любимую присказку дядька и тоже напустил сырости на глаза.

Несда кинулся ему на шею.

В конце концов, в Новгороде тоже неплохо побывать. Там стоит своя Святая София, и при ней непременно есть книжня, а в книжне, как положено, — ученые книжники. А еще, говорят, в реке Волхове водится злой зверь коркодил, на которого любопытно поглядеть, хоть одним глазком. С таким храбром, как Душило, будет не страшно.

«Вернусь из Новгорода — там решу, что дальше делать», — подумал он.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. КНЯЖИЙ ГНЕВ

1

Осеннее бабье тепло запоздало, но было не в пример ласковее минувшего гнилого лета. В устье Почайны судов не счесть — варяжские толстобрюхие кнорры и пронырливые шнеки, славянские большие лодьи, легкие скедии и однодеревки со всех концов Руси, а больше всего смоленских. От парусов самых разных расцветок и узоров пестрит в глазах. Издали, с Боричева взвоза, кажется, что кораблям тесно: беспорядочно толкутся, брякают друг о дружку бортами и веслами, вот-вот который-нибудь пойдет ко дну. При взгляде с пристаней все выглядит иначе. Кормчие сноровисто лавируют, ворочая рулевыми веслами, находят удобные пути для судов. Каждый знает свое место и, как лебедь в стае, никогда не перепутает, не налетит на другого, не заденет крылом. Стройный порядок царит на пристанях. Одни подходят и разгружаются, другие берут на борт товар и уплывают, третьи стоят подолгу, никому не мешая.

До холодов еще далеко, и в Новгород, хоть он и близко к Студеному морю, должны были доплыть по воде, не перегружаясь на сани. В этом Захарью уверил новгородец Нажир Миронежич, знакомый ему по торговым делам. Сам Нажир вел два насада, груженых грецким баловством, как он называл свой товар, — мешки сушеных фруктов, изюма, орехов, вино и масло в амфорах, ромейская златокузнь и камни-самоцветы, благовония. Новгородец был муж серьезный, твердый в слове и во всем успевавший, во все вникавший. А главное — с доброй душой. Захарья попросил его по давней дружбе ненавязчиво опекать Душила — подсказать где надо, посоветовать как лучше, научить как правильно, поправить, если ошибется. Заодно приглянуть за Несдой — вразумлять в деле и стучать по затылку, когда станет отлынивать. Новгородец обещал все исполнить и при отплытии взял Несду в свою лодью.

— Вдвоем им веселее будет, да и к делу ближе, — сказал он Захарье.

Вдвоем — это с Киршей, сыном новгородца. Кирша был бойкий беловолосый отрок, одногодок Несды. Они быстро подружились.

Захарья еще долго стоял на пристани, с тревогой смотрел вслед лодьям. Рядом с ним дядька Изот махал на прощанье рукой и украдкой утирал глаза. Несда поначалу тоже взгрустнул, но скоро отвлекся на иное. Чем дальше по Днепру уходили лодьи, тем величественнее распахивался вид стольного града Киева. Тесные строения Подола, укрытые тынами купецкие дома, главки деревянных храмов будто врастали в землю, становились ниже. Крутой береговой обрыв все более делался плоским, приземистым. Наоборот, Княжья Гора — город князя Владимира — все более открывала свою красу. Над белыми стенами, венчавшими Гору, парили купола Десятинной и прочих церквей, темнели узорные верхи княжьих палат и боярских теремов. Чуть правее выглянула верхняя, самая большая глава Святой Софии, словно прощалась с Несдой от имени всего собора.

Никто лучше Илариона-митрополита не восхвалил красу Киева:

Узри же и город, величеством сияющий,

узри церкви цветущие,

узри христианство растущее.

Узри город, иконами святых освещенный и блистающий,

и фимиам курящийся,

и хвалами, и молитвами, и песнопением святым оглашаемый.

И все это увидев, возрадуйся и возвеселись…

— Красиво, — сказал Кирша, встав подле. — А Новгород все равно красивей.

— Почему это? — спросил Несда. — Киев и древнее, и по княжеству старше, и крестился первым.

— Лучше и красивее родимого города все равно ничего нет, — рассмеялся новгородец. — Вот почему.

— А-а, — заулыбался Несда.

— Гляди-ка, наше посольство нас обгоняет! Ходко идут!

Новгородцы, прибывшие в Киев с епископом Стефаном просить себе князя, после убийства владыки еще месяц сидели в городе. Вели переговоры с Изяславом, но ничего не выторговали себе. Когда на столе вокняжился полоцкий Всеслав, исконный враг Новгорода, пришлось им и вовсе, докончив попутные торговые дела, убираться несолоно хлебавши. Видно было — торопятся послы, идут на сорока веслах.

— Новгород останется без князя? — спросил Несда.

— По мне, так можно и без князя, — заявил Кирша. — Вече-то на что? У нас в вече не какая-нибудь простая чадь кричит, а бояра знатные, родовитые!

— Без князя нельзя. Кто же мир между боярами творить будет?

— Ну в общем да, — Кирша почесал в затылке, — бояра у нас драчливые. Чуть что могут и бороду друг дружке выдрать. А не то мечом знатно помахать.

— А твой отец не боярин?

— Не, мы купцы помельче, — гордо ответил Кирша. — Но в Людином конце нас каждая собака знает. Мой дед был сотским в городовой рати и ходил на дикую емь с князем Владимиром Ярославичем. А потом на греков до самого Царьграда! Только вернулся со слепыми глазами.

— Почему?

— Греки взяли в плен много новгородцев вместе с воеводой Вышатой. И сделали так — девяти выжигали ярким светом зрение, а десятому оставляли, чтоб был поводырем. Воеводе тоже очи выжгли. Потом всех отпустили, когда кончилась война.

— А когда она была? — спросил Несда, ничего о тех событиях не слышавший и не читавший.

— Ну… при князе Ярославе еще. Греки тогда русскую торговлю сильно притесняли. Вот князь и послал на них сына. А Вышатин сын у черниговского князя ныне воеводой. Наши теперь тоже в Чернигов плывут, — Кирша показал на лодьи новгородского посольства, — у Святослава для Новгорода князя просить.

Два посольских корабля и впрямь, не успев скрыться из виду, перешли из Днепра в Десну, бежавшую к Чернигову.

Для Несды новгородец был словно сундук с богатствами, куда не зазорно запустить руки. Неведомые прежде и удивительные знания сыпались из Кирши, как горох из рваного мешка. Они говорили обо всем: от игры в тавлеи и шахи-маты, до путешествий новгородских даньщиков к Студеному и Полночному морям, в землю лопарей, самояди и вовсе непонятной далекой югры. И, наверно, более благодарного слушателя у новгородца не было никогда.

Чем далее на полночь, тем чаще хмурилось небо, пестрее одевались берега и темнее делалась речная вода. Паруса лодий рвало ветром, и уже не снимали кожаные навесы, оберегавшие товар и людей от холодного дождя. Однажды, на границе Смоленской земли, после стоянки у Рогачевского погоста, обоз догнала скедия с медведем на парусе. Зверь вздымался на двух лапах и скалил пасть. За скедией поспешала торговая лодья — видно было, что порожняя.

— Полочане! — с презрением сказал Кирша и отвернулся, засвистев.

Днепр — срединная река Руси, хребет ее земель, торная дорога, которой ходили все — куда и откуда угодно. По притокам Днепра и через волоки попадали в любую другую реку, в любое княжество, в любую сторону света.

Несда отворачиваться не стал, хоть и у него была обида на полоцких. На носу обгонявшей лодьи стоял муж, которого он узнал: один из тех, препиравшихся в Десятинной церкви с попом Никифором. Только тогда он был дружинник, а теперь будто бы купец, и правую руку держит на груди в перевязи.

— Почему Полоцк враждует с Новгородом? — спросил Несда.

— Князь Всеслав считает нашу землю своей, — со злым надрывом сказал Кирша. — Когда-то было одно племя — кривичи. Теперь часть кривичей живет в Полоцком княжестве, другая в Новгороде, а третья в Смоленске. Но в нашей земле живут не только кривичи. Еще словене, меря и чудь. И колбяги. Варяги тоже давно обжились, особо в Ладоге. Всеславу неймется оттого, что Новгород — первый в торговле с варяжскими странами. Он хочет, чтобы торговля шла не через Волхов, а через Двину. Но у него не получится. — Кирша сжал кулаки. — Новгород — всей русской торговле голова!

— А я думал — Киев, — простодушно молвил Несда.

— Еще что! Ты вот давеча говорил, будто Киев по княжеству старше. У нас другое бают.

— Как это? — изумился Несда. Он-то думал — киевское первенство никто не оспорит. А тут на тебе — иное бают. Да как такое может быть? Разве ход земных событий и человеческих деяний, где бы они ни совершались, — по-гречески это зовется историей, — не един для всех?

— Ну вот слушай. У вас в Киеве песельники поют про Кия и от себя выдумывают много разного. А у нас в харатьях точно записано — первым князем на Руси был Рюрик, которого позвали княжить в Новгород. Когда он умер, его родич Олег пошел вниз по рекам и дошел до места, где ныне Киев. Тогда это было селение, вроде погоста. А еще раньше туда пришли два боярина Рюрика и назвались князьями. Олег их убил и сам стал править. Так Новгород остался без князя. Олег своим уходом нарушил ряд, который заключил с новгородцами, и с тех пор у нас не любят князей.

Все это Кирша выпалил на одном дыхании, словно читал по писаному. У Несды взвихрилось в голове от острого желания возразить.

— Рюрика в Ростове помнят, — сказал он. — И в Киеве о нем знают. Но Рюрик был варяжский князь, а Кий — из племени полян. Киев уже тогда был стольным градом, а не каким-то погостом. Потому и ушел Олег из Новгорода, что Киев старше и обильнее.

— Да он и не слыхал даже про такой град! — запальчиво ответил Кирша. — А что Рюрик варяг — так мой дед сказывал иное. Ему говорил его дед, а тому деду — собственный дед, который был песельником в дружине Олега. Он-то уж точно знал, что Рюрик не варяг, а колбяг из Ладоги.

— Князь — из торговой дружины? — Несда не поверил.

— Ну и что? — горячо спорил Кирша. — У ромеев стол василевсов простые кмети силой берут. Или тиуны дворовые. Или эти… у которых ятра отрезаны. Это разве лучше?

— Не лучше.

— То-то же. А на торговле вся Русь стоит.

— Нет.

— Что — нет?

— Не на одной торговле.

— Ну… — Кирша потер нос, на который упала большая капля дождя. — Если Русь пошла от колбягов…

— Да что ты заладил — колбяги, колбяги, — перебил его Несда. — Как она могла от них пойти?

— Ну так и пошла, — спокойно ответил Кирша. — Колбяги еще при Рюрике себя русью звали. И сейчас никого другого русью не признают.

Несда замолчал, глядя в мутную осеннюю воду. Уж лучше пускай Рюрик остается варягом, думалось ему.

— Не хочешь больше разговаривать? — спросил Кирша.

— Нет. То есть хочу. Откуда ты знаешь про харатьи?

— Другой мой дед был книжным писцом у посадника Остромира, который отец воеводы Вышаты.

— Правда? — восхитился Несда, попав на любимую тему. — А много ли в Новгороде училищ?

— Хватает. У нас только холопы грамоте не умеют, — похвастал Кирша. — А в Киеве, говорят, полно невегласов, не знающих ни аза. Потому и князь у вас имеет столько власти.

— Для чего же простонародью знать грамоту, коли оно в язычестве живет и в Христа не верует? — возразил Несда.

— Глупости какие. Грамота каждому нужна, чтобы всяк себе головой был. Князь Ярослав для того и завел в Новгороде училища.

— В Киеве их еще раньше устроил князь Владимир. Грамота нужна, чтобы разуметь Писание и иные боговдохновенные книги, — противоречил ему Несда. — Глава же всему — Господь.

— Ты купецкий сын или поповский? — воскликнул Кирша, сдвинув белесые брови.

— А твой дед какие книги переписывал? — не уступал Несда, тоже на повышенных.

— Эй, петелы, ну-ка живо помирились.

Вставший позади Нажир взял обоих за шеи, добродушно посмеиваясь.

— Ну-ка решите задачку, грамотеи. У купца было товару на тридцать шесть гривен кун и десять гривен серебра. На торгу он продал на сто ногат и двести резан, а потом купил еще на дюжину гривен кун и сто сорок ногат. На сколько серебра у него теперь товару?

Кирша быстро посчитал в уме.

— Я знаю.

Несда морщился, переводя ногаты и резаны в гривны кун, а те — в гривны серебра. Наконец сказал:

— Ни на сколько.

— Считай лучше, — велел Нажир.

— Я посчитал. На этого купца напали половцы и все отобрали.

Кирша расхохотался.

— Теперь я вижу, как трудно с тобой приходится твоему отцу, — укоризненно сказал Нажир.

И до самого Смоленска не отпускал от себя Несду. Заставлял считать и пересчитывать гривны, меры жита и паволок, вместимость амфор и дубовых бочек и прочие малоинтересные вещи. У Несды от всего этого болела голова, но он проявлял стойкость — ни на один вопрос не ответил правильно. В конце концов купец последовал совету Захарьи — настучал отроку по затылку и затем уж не задавал никаких каверзных задач.

У торговой пристани Смоленска лодьи стояли два дня. За этот срок Несда вдоволь нагляделся на градскую крепость с проездными и стрельными башнями, ощетиненную заборолами поверху стен, — никакого сравненья с Киевом. На второй день Кирша сманил его в поход к древнему городищу, лежавшему на холме невдалеке от города. Ничего кроме гнилых бревен и черепков они не нашли, но вернулись довольные. Городище, хотя и опустело меньше века назад, дохнуло на отроков незапамятной древностью. Киршу обвеяло лесным духом предков-кривичей, а Несду наполнило размышлениями о множестве племен, из которых состоит ныне Русь, и об их несхожих обычаях. Как из этой пестряди собрать единое — из разноцветных кусочков смальты сложить искусный образ?

Едва Нажир окончил переговоры со смоленскими купцами и дал команду отплывать, пошло самое интересное: волоки. Лодьи спустились ниже, к плоскому низменному берегу. Здесь их встречали. Волоковых артелей работало сразу несколько. Лодьи, одиночные и обозные, торговые и иные, шли непрерывным потоком по пути из варяг в греки и обратно. Несда с открытым в удивлении ртом смотрел, как по взводным брусьям, щедро смазанным жиром, их вытягивали из воды, как ставили на низкие волокуши и впрягали тягловую скотину — где коней, где волов. Дорога до речки Каспли ровная, плотно сбитая, даже по осеннему слякотному времени. Волокуши движутся ходко, и весь путь в полтора десятка верст одолевают быстро. На четыре обозные лодьи, по две за раз, ушло времени до обеда.

Через двое суток все повторилось. По Каспле прошли до Двины, там выплыли в Усвяч и поднялись до верховья, к Усвятскому погосту. Тут волок — на Ловать — еще оживленней, крикливей и толпливей. Из новгородских пределов путь здесь идет аж в три конца — в Двину, до Полоцка и дикой зимиголы, в Днепр, до греков, и в Волгу, до самого Хвалынского моря и сарацинских земель.

Как спустились в Ловать, новгородские гребцы заработали веселее. Нажир все чаще стоял на носу лодьи. Душа купца рвалась вперед, будто хотела за сотни верст разглядеть купола новгородской Святой Софии, и, если б могла, потянула бы за собой лодьи. Оно конечно — кто живет торговлей, тому везде дом родной. Но в своей стороне даже беда милее и горе краше. Для новгородца ничего нет лучше болотистых берегов Ильмень-озера и мутных волховских вод. Даже тут он находит предлог для гордой похвальбы.

Уже переплыли напрямик озеро и входили в устье Волхова. Сумерки окрасили желтые и буро-ржавые заросли берегов в единый неразличимый цвет. Вдруг на холме по левую руку заметался слабый огонек, будто пламя свечи, на которое дуют.

— Видишь? — торжественно молвил Кирша. — Там могила князя Волха. Она всегда светится в темноте.

— Почему? — спросил Несда.

— Тот князь был оборотень. Он мог обращаться в любого зверя: хочешь — в сокола, хочешь — в тура, хочешь — в волка.

— Как полоцкий Всеслав?

— Вот еще! — покривился Кирша. — Волх родился от настоящего змея, от бога Велеса. Он дал свое имя реке и поставил святилище Перынь. Вон там.

Новгородец ткнул пальцем почти туда же, где светилась таинственная могила.

— Там стоял Перун, пока его не свергли.

Кирша достал из прорези в поясе серебряную монетку и с размаху кинул в воду. Несда оглянулся — гребцы обоих новгородских насадов побросали весла и столпились вдоль бортов. Еще несколько монеток бултыхнулось в озеро.

— Это что — дань? — с настороженным интересом спросил Несда.

— Ага. Не кинешь монету, тебя сожрет лютый зверь коркодил.

— Пускай жрет, не буду я бросать, — заупрямился Несда.

— Ну ладно, я брошу за тебя. Но ты будешь мне должен!

Кирша вынул еще монету и отправил вслед первой.

— Зачем коркодилу монеты?

— Это как раз от Волха и повелось. Он превращался в коркодила и залегал водный путь. Если ему поклонялись, то пропускал, а если нет — топил лодьи и пожирал людей. Потом черти утопили в Волхове его самого. Когда князя похоронили, на третий день земля расселась и провалилась, а Волх упал на самое дно адово. С тех пор он выходит оттуда в облике зверя коркодила и нападает на тех, кто его не боится.

— А ты боишься? — спросил Несда, вглядываясь в воду за бортом лодьи — вдруг выплывет лютый зверь?

— Надо же кого-то и бояться, — пожал плечами новгородец.

— А Душило говорит, что голыми руками добыл коркодила. У него сапоги из коркодиловой шкуры!

— Дурак твой Душило, — обиделся Кирша. — И сапоги у него дурацкие.

В срединный день осени обоз достиг Новгорода. Четыре лодьи под надутыми парусами, величаво, будто лебеди, проплыли по Волхову, делящему город надвое, и причалили у пристаней возле Торга.

Прежде чем сойти на берег, Нажир повернулся в другую сторону, к Детинцу и главному городскому собору. Положил крест, отбил поклон и торжественно произнес:

— Где Святая София, там Новгород!

2

Второй по старшинству город Руси был не так велик, как стольный град, зато гордился собой как три Киева, а на торговле жирел, словно гусь к зимним колядкам. Новгородские бояре хвалились вольностью, и князя, которого ставила им Русь, держали в черном теле — дани ему давали мало и к сбору ее не допускали. Сами рассылали по погостам своих даньщиков, отправляли их в дальние незнаемые земли — аж до той каменной стены, которую возвел в оные времена Александр Македонский.

А та великая стена, как сказано в книгах, отделяет ведомый мир от нечистых племен, живущих незнамо где и на человеков уже мало похожих. Эти поганые народцы Господь сберегает на день своего гнева, чтобы они обрушились грозной силой на знаемый мир и тем покарали его. Будет то перед концом света — так передают в своих писаниях святые отцы. Но и теперь уже от этих нечистых племен отделяются некоторые и посылаются в наказание странам. То печенеги придут и рассядутся, то половцы либо прочие сарацины.

Вот этих-то нечистых и разведывали вдоль Студеного моря новгородские даньщики — ватаги смердов и холопов-сбоев во главе с боярскими отроками. Но пока что далее югры не дерзали ходить. И путь далек, и холод поджимает, а через каменную стену, что за югрой вставала, вовсе трудно перелезть. Каких только рассказов не наслушался Несда долгими морозными днями на Торгу. О страшных лопских колдунах, бьющих в бубны, о чуди белоглазой, что прячется от дневного света в подземных безднах, об исполинских рисунках на скалах, о таинственных петляющих по кругу дорожках, выложенных камнем на земле, и иных странных святилищах давно сгинувших людей, а может, нелюдей. О тучах гнуса, заживо пожирающих человека, о ночи и дне, что длятся по полгода, о медведях с белой шкурой, плавающих на льдинах по Студеному морю, и рыбозверях, передвигающихся по земле на брюхе. О китоврасах — полуконях, полулюдях, что живут на краю Мрака, и о мировом столбе, на котором держится земля, а к другому его концу приткнута Полночная звезда.

Душило тем временем сбывал привезенный товар, до хрипоты препирался с местными и заморскими купцами. Несда шатался по лавкам, амбарам и лабазам — иногда с Киршей, чаще один. Угощался лесными орехами и выпытывал у купцов россказни про дальние земли и неведомые племена, о которых ничего не знают греческие хронографы, да про обычаи тех народов. И выходило, что оные хронографы многого не знают. Те же купцы либо их отроки говорили, будто бы варяги могут и побольше рассказать. Варяжские лодьи давно плавают по Студеному морю, и к самому краю Мрака доходили, где холод такой, что птицы на лету дохнут, а днем от светлого сияния глаза слепнут — вот каков этот Мрак.

Вечером, наслушавшись дивных и ужасных историй, Несда возвращался. Сверял подсчеты в берестяных грамотках, накарябанные Душилом, сам мало что понимал, но как будто выходило верно. Забредавший временами Нажир, если находил оплошки, тут же все разъяснял, и тоже выходило верно. Так и проводили зиму. А жили на гостином дворе при Торгу и держали временный лабаз для товара.

Душило новгородцев невзлюбил, за то что они обижают своего князя и повадками очень размашистые. Храбр и сам уважал размах, но у местных к тому добавлялась кичливость, а этого он не терпел. Иногда промеж самих новгородцев случались целые бои. Мужи из разных концов города выходили на Великий мост через Волхов и выясняли в мордобое, кто из них кичливее и громогласнее, а значит достойнее. То же бывало в Детинце, на площади перед Святой Софией, и у Никольской церкви близ Торга — а называлось вече. На такие свальни Душило любил поглядеть, но все равно плевался. Несда новгородские забавы, наоборот, не уважал, однако приходил вместе с храбром, чтобы тот не учудил какого-нибудь неподобия. Об этом еще Захарья говорил: Душилу учудить ничего стоит, только у других после этого будет много шишек. И сыну велел быть настороже.

Не то чтобы Несда опасался за новгородцев, которых Душило мог сгоряча поучить, как не трясти веретеном. Просто в Новгороде тоже были порубы, хотя сажал туда остудить буйные головы не князь, а епископ с боярами.

Епископ у новгородцев теперь был новый — владыка Федор, и нрав у него, поговаривали, крутенек. Князя себе тоже спроворили — выпросили у Святослава Черниговского старшего сына. Глеб Святославич прибыл в Новгород на санях по зимнему первопутку и с собой привез вести.

Вот какие: поздней осенью князь Святослав вышел ратью на половцев, топтавших его землю уже под самым Черниговом. Сказал дружине краткое слово, подобно прадеду, барсу Святославу Игоревичу, не любившему длинных речей: «Сразимся, ибо некуда нам уже деться!». И после того победил поганых малым числом — три тысячи против двенадцати. Ханов половецких попленил. Прочие же куманы, ордой пришедшие на Русь, схлынули еще раньше — отправились на свои зимовья, насосавшись русской крови. Однако на Киеве все это никак не сказалось. Там по-прежнему сидел Всеслав и уступать миром неправо добытое желания не изъявлял. Изяслав же гостил у родича, польского князя Болеслава. Верно, подбивал его пойти с войском на Киев. Только этого Болеслава и подбивать не надо было. Прадед его, тоже Болеслав, при князе Ярославе бесстыдно учинил Руси большое расхищение и едва не утвердился самозванно на великом киевском столе. И этот наверняка туда же метит.

Несда и Душило известию о побитых куманах обрадовались, а про ляхов согласно рассудили: как придут, так и уйдут.

Глеб Святославич к новгородцам тоже не мягко подошел. Сев в княжьих хоромах на Ярославовом дворище, собрал бояр с епископом и сказал:

— Вот что, мужи новгородские! После Всеславова разоренья вы, конечно, город отстроили, честь вам за это и хвала. Но теперь Всеслав в большей силе, чем тогда был, и по-прежнему точит на вас зуб. Вы мужи вольные, и князь вам нужен лишь для защиты от врага. Потому слушайте, что скажу: моя дружина мала, и надо ее усилить. Дар, который вы раньше платили князю, слишком ничтожен. Отныне Новгород будет давать мне вдвое против прежнего.

Бояре расшумелись. Бороды на Глеба Святославича уставили и полыхают праведным гневом — слыханное ли дело, князь прибавки требует! Такого себе даже Ярослав по прозванию Мудрый не позволял, а был он тяжел на руку и скор на расправу. От Ярослава же и грамоты остались — о дарованных Новгороду правах. Эдак если дела решать, скоро опять велят платить Киеву выход в две тысячи гривен? Да не бывать тому! Новгородская вольность по правде добыта и кровью оплачена, и никакой князь не может ее обратно забрать.

Глеб Святославич молча выслушал боярское брюзжанье и красивым точеным лицом ни разу не дрогнул. Затем молвил:

— Коли неугоден, ищите себе другого князя. С меня и Тьмутаракани довольно будет, и к вам я не просился.

Бояре задумались. Изяславова корня они более не хотели к себе в князи. Прочие же сыновья Святослава были еще молодо-зелены, равно и Всеволодов отпрыск. В спокойное время оно бы и ничего, даже лучше если на княжьем столе сидит неопытный отрок и слушает, что ему говорят. Паче того — несмышленый младенец, коего можно по-своему, на новгородский лад вскормить и взрастить. Ну а если Всеслав опять с войной заявится — кого против него выставлять? По нынешним временам без князя-воина невозможно.

Епископ тоже прибавил веское слово:

— У вас, мужи нарочитые, кошели под самые завязки набиты, а все вам мало. Забыли, насколько больше от полоцкого князя убыток потерпели? И то еще помните: ежели князя прогоните, от святого причастия на два года вас отлучу за гордыню и сребролюбие. Да церкви, какие строите своим коштом, освящать не велю.

От такого обращения бояре совсем сникли и решили пока придержать свою вольность. До времени.

— Убедил ты нас, князь, — повздыхали. Но зло на Глеба Святославича и на владыку затаили. Больше даже на епископа злобились, чем на князя.

Вскоре затрещала морозами зима. Новгородцы разудало справили солнцеворот, по-язычески буйно встретили и спровадили Коляду. По всему городу разгуливали в страшных харях и требовали угощений. Весело, со скоморошьими игрищами и плясками сожгли полено старого года. В церквях в это же время пели: «Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение». Рождество Христово прошло мирно и для многих едва заметно.

После колядок в Новгороде объявился волхв.

Поначалу никто и внимания не обратил. Волхв как волхв, ничего особого, много таких. В длинной вотоле на меху, с редкими волосами. Ходил по Торгу, меж кончанских дворов и боярских усадеб. Тряс бородой, грозил посохом, пугал баб и детей. На церкви плевался.

Седмицу так ходил, потом вышел на середину моста через Волхов и объявил, что князь Волх, сидящий в бездне, его отец, а сам он пришел вернуть богам прежнюю власть. Попов же следует изгнать. Для доказательства кудесник ткнул посохом в небо — там в бледной синеве висело будто объеденное с одного боку солнце. Новгородцев знамение напугало. Они стали слушать волхва, а потом ходить за ним толпой.

— Предвижу погибель Новгорода, — страшным голосом возглашал чародей, — ежели не послушаете волю богов. Забыли, кто таков князь Волх и каковы его деяния?! Ужо он вам напомнит о себе! Видали, что с солнцем сталось? То лишь предупреждение. Если не прогоните попов и не проклянете пришлую веру, греками навязанную, тогда Волх обратится лютым зверем и пожрет светило целиком! Тьма настанет, и земля провалится в пучину водную.

Солнце вскорости вернуло себе обычный вид, но волхву уже верили совершенно. Новгородцы побросали дела и со страхом передавали друг дружке речи чародея, приплетая от себя разные ужасы. На попов стали посматривать косо и церкви обходили большим крюком.

На другой день волхв явился в Детинец. Встал у Святой Софии и принялся поносить последними словами епископа, а с ним христианскую веру. На собравшуюся толпу изливал гнев:

— Лживым поповским словесам верите и выю гнете. Десятину пошто им платите? Своим богам столько не давали! Попы про чудеса рассказывают, а сами ни малого сотворить не могут. Ни у земли плода выпросить, ни у неба дождя! Говорят, будто их Бог всех людей любит, а сами что творят? Над древними святилищами надругаются, наших богов топорами секут! А крестили вас как, вольные мужи новгородцы, не забыли еще? По всей Руси присловье ходит, что крестил вас Добрыня мечом, а Путята огнем. Не по вашим ли дворам полыхало в тот год пожарище?..

— Врешь, кудесник, — раздался громкий и спокойный голос.

— Я? — с криво разинутым ртом волхв повернулся в сторону, откуда шел голос.

Возле паперти собора стоял поп в коротком бараньем кожухе и маленькой шапочке, с заплечной сумой. Длинные волосы с сединой простирались по ветру, борода для тепла заткнута за ворот.

— Этот волховник обманщик, — так же невозмутимо поп обратился к новгородцам. — Неужто никому из вас не рассказывали деды, как крестился Новгород? Христиане были здесь и до того. Когда из Киева пришли люди князя Владимира и позвали всех креститься, волхвы подняли мятеж. Подожгли церковь в Неревском конце и грозили сжечь весь город, как и теперь этот волхв грозит Новгороду погибелью. Тех мятежников усмирили мечом. А как усмирят этого кудесника, я не знаю. Но лучше тебе поберечься, волхв!

Поп оставался спокоен и нетороплив в движениях, только глаза под конец речи блеснули сталью.

— Кто из нас обманщик, ты или я?! — взревел чародей.

Поп, однако, не стал его больше слушать и ушел внутрь Святой Софии. Новгородцы, потеряв его из виду, тут же забыли о нем. Волхв еще долго кричал и ругался. Заверял, что может доказать свою правоту и сотворит для этого много чудес, когда придет срок.

3

Новгородцы, ослабев от сильного страха, совсем перестали работать и даже торговать, что было неслыханным делом. Ждали чудес, которые обрушатся на город подобно огненному дождю. На Торгу становилось тесно, лишь когда приходил волхв и притаскивал с собой половину города. Так и ходил туда-сюда — по мосту с Торговой стороны на Софийскую и обратно.

Душило поначалу посмеивался. Весь обозный товар был продан, а лабаз набит новым — мешками с рыбьим зубом и мехом редкостных северных зверей, коробами с желтым морским камнем. Оставалось докупить еще того-сего по мелочи и ждать весны, когда откроется водный путь. Что ж не поухмыляться в свое удовольствие.

— Побеситься хоть раз в жизни каждому охота, — объяснял он дружное помешательство новгородцев.

И однажды сам отправился посмотреть на знаменитого волхва, за несколько дней обморочившего целый город. За храбром увязался Несда. Только вышло все нехорошо.

Несда не столько вранье кудесника слушал, сколько разглядывал Святую Софию. Она совсем не похожа была на киевскую. Владимир Ярославич, княживший не так давно в Новгороде, строил собор на северный лад, умеренный и строгий, без оглядки на византийские роскошества. Киевская София была подобна целому городу с храмами-свечами — Граду Небесному. Новгородский собор, меньший размером, напоминал княжью дружину, исполчившуюся на врага. Воины стоят тесно, заграждая путь неприятелю, и солнце блестит на начищенных шеломах.

Душило то и дело толкал Несду локтем, отчего у отрока всякий раз сбивалось дыхание. Речи кудесника возмутили храбра до глубины души. А поскольку душа у него была большая, то и обида его взяла немалая, и Несде за волхва доставалось не слабо.

После особо сильного тычка он волей-неволей стал слушать.

— …зачем князей от Киева принимаете, будто смерды киевские? Не было Новгороду от них добра и не будет. Все зло от потомков Рюриковых. Давным-давно они порвали ряд с Новгородом и ушли в Киев, а раз ушли, то и нечего им тут делать! Вольный Новгород проживет без Киева, он сам себе Русь. Новый князь потребовал давать ему больше дани. Потом захочет землями тут владеть. И пискуп с ним в лад думает. Ослепли вы, новгородцы! Не видите, как вас обращают в безродных смердов.

— Да как без князя-то? — робко выкрикнул кто-то.

— Кто сказал — без князя?! — Волхв подскочил на месте и стукнул посохом по снегу. — Есть у вас князь — Волх Змеевич, его чтите, ему поклоняйтесь. Возродите Перынь, святилище его, и жертвы давайте, да не скупитесь!

— Ну вот не люблю я этого, — сказал Душило и толкнул Несду, да попал по воздуху.

Несда в это время забирался на высокое гульбище собора, чтобы лучше рассмотреть волхва. Однако вместо волхва на глаза попалось иное. Позади кудесника стоял муж, неотличимый от прочих новгородцев, если не знать, кто таков. Несда слетел с гульбища и сам пихнул храбра в бок.

— Это подосланный волхв! — взволнованно сообщил он.

— Да? — удивился Душило. — А с виду как настоящий.

— Может, он и настоящий, только за спиной у него стоит полоцкий дружинник, который притворяется купцом, — выпалил Несда.

— Где?

— В синей шапке и с пустым рукавом.

— Откуда знаешь его?

— Видел в Киеве, когда князя прогнали.

Душило поправил пояс под меховым плащом, стряхнул с себя нападавший снег и сказал:

— Я, конечно, не быстро соображаю, но сдается мне, тут дело ясное. Вот не люблю я этого.

И пошел раздвигать плечами толпу.

Несда опять залез на гульбище — смотреть, что будет. Но ничего особенного не увидел. Душило доплыл по людскому озеру до полочанина, приобнял его за шею, будто доброго знакомца, и побрел с ним в другую сторону. Может, полочанин и не хотел с ним идти, да деваться ему было некуда. Храбр выволок его из толпы и утянул поближе к каменной стене Детинца. Коротко потолковал с ним и повел дальше, к воротам, что выходили на реку. Там им точно никто бы не помешал вести разговор. Только никакого разговора не получилось. Душило скоро вернулся один, с удрученным видом.

— Какой невежливый отрок. Грубиян просто.

— Что ты с ним сделал? — кругля глаза, спросил Несда.

— Придушил, — застенчиво сказал Душило. — Удобное у меня имя, правда? Иногда можно и вывернуть его. Когда очень нужно.

— А сейчас было нужно? — волновался Несда.

— А то как же. Ты этого брадотряса послушай. Вон надрывается как. Кому позарез надо, чтобы Новгород остался без князя и без ратной подмоги? Ясно кому. — Храбр потер кулаком по лбу. — Что я хотел спросить? Ах да! Рукав-то у него и вправду пустой. Прям как у нашего Даньши, земля ему пухом. Может, и этот тоже — из дружинников в купцы? Может, зря я его, а?

Несда задумался.

— Когда Всеслава на киевский стол сажали, рука у него была на месте и мечом непотребно размахивала.

— Не зря, значит, — мрачно проговорил Душило. — Эх, был бы я там! Не сидел бы теперь Изяслав у своего польского родича. Не сулил бы ему горы золотые за обратное водворение на отчем столе. А ну-кось, — храбр насупил брови и рукой отодвинул Несду в сторону, — хоть здесь не оплошаю.

И опять двинулся разрезать собой толпу. Новгородцы шумели. Страх пополам с проснувшимся задором выплескивал из множества глоток и гонял по блеклому небу таких же горластых ворон.

Душило добрался до волхва, оттолкнул последнего мешавшего новгородца и встал, сложивши руки на груди. В толпе вокруг приутихли.

— Тебе чего, детинушка? — осекся на полуслове кудесник. — Экая ты гора, свет застишь!

— Да вот, — ответил Душило, — слышал я, как ты обещался чудеса сотворить. А ну сотвори! А я погляжу, правда аль нет.

— Не веришь? — в прищур сказал волхв. — То-то и оно, мяса у тебя в теле много, а рассудку в голове мало.

Душило на это и бровью не повел. Стоит, ждет.

— Говорил я, что чудеса сотворю, когда срок придет, — объяснил волхв. — И все это слышали. Так, мужи новгородские? — обратился он за подмогой.

— Вроде так.

— Как будто говорил.

— Ну так ты словами скажи, — настаивал Душило, — что за чудеса и какого свойства. И когда им срок настанет. А то ведь я подумаю, что темнишь ты, волхв.

Кудесник люто сверкнул на него очами, вот-вот начнет молнии метать. Потом простер длань в сторону реки и возгласил:

— Когда сойдет лед, перед всем народом перейду по воде Волхов! И тебя с собой возьму да на середине утоплю!

— Долгонько ждать, — разочарованно молвил храбр. — Вот если б скорее.

— Скорее только мыши в амбаре заводятся, — гневно произнес волхв. — Предвижу, купец, что и в твоем лабазе вместо товара скоро мыши обоснуются.

— Вот будет чудо из чудес, — усмехнулся Душило, развернулся и пошел сквозь толпу прочь.

Новгородцы снова принялись шуметь, как на вече.

Несда догнал храбра у главных ворот Детинца.

— Чего ты, Душило? — дернул его за плащ.

— А? — храбр очнулся от своих мыслей. — Да ну его. Не люблю я волхвов. Так зыркнет, что себя забудешь.

— А откуда он знает, что ты купец?

— Так я всякий день на Торгу. Вот и знает. А ты небось подумал, он и вправду все насквозь видит?

— От бесовского творения всякое бывает, — сказал Несда, — и от попущения Божьего. В книгах написано: в древние времена тоже случались великие чародеи и кудесы творили. И пророчествовали, и болезни исцеляли, и по воде будто ходили и иное прочее. При апостолах был Симон Волхв — знатный кудесник. По его волшебству псы человеческой речью говорили, а сам он оборачивался то старым, то молодым, и других в иной образ превращал. Что же тут удивительного, если и этот может?

— Не может, — отрубил Душило.

Однако охрану к лабазу все же выставил. Назначил сторожить ночью троих из подряженных Захарьей людей, проверил у них оружие и предупредил:

— Проспите чудеса, отдам вас волхву — пускай сотворит жертву лютому зверю коркодилу.

Вечером, наполнив чрево медвежатиной с репой и двумя корчагами крепкой новгородской браги, храбр благодушествовал. Стащил с ног сапоги, хотел было растянуться на соломе, крытой шкурами, и вдруг замер. А через некоторое время стены невеликой жилой клети гостиного двора сотрясло от могучего хохота. Несда, листавший Псалтырь в углу на лавке, вздрогнул и загородил ладонью огарок свечи, едва не потухший от буйства храбра. В дверь клети сунулся холоп — узнать, что за страсть приключилась с хозяином и не надо ль принести чего ни то охладительного. Душило пальцем велел ему скрыться. Тыча в сапоги, он едва вымолвил сквозь бурные раскаты смеха:

— Хорошо, что я не сказал этому волховнику, из чьей шкуры они сделаны.

Потом, отдышавшись, спросил:

— Или надо было сказать?..

— Завтра скажи, — отмолвил Несда, даже не улыбнувшись. — Не волхву, а всему Новгороду скажи.

4

Назавтра обоим стало не до сапог.

Впотьмах, задолго до рассвета, клеть наполнилась дробным стуком. Тарабанили снаружи в дверь, бессвязно кричали. Душило и Несда, подскочив одновременно, заметались в темноте. При этом отроку изрядно перепало тычков и затрещин — храбр спросонья не помнил, где дверь и искал ее во всех направлениях. Наконец запалили свечу, отодвинули засов. В клеть ввалился кметь-рядович, принес повинную голову. Позади него хлопал глазами челядин.

— Твоя воля, Душило, отдавай нас на съедение коркодилу.

— Чудеса проворонили?!!

То был даже не рев, а нечто вроде трубного гласа перед Страшным судом. Несда, не успев испугаться, решил, что сейчас обрушатся стены с потолком, и зажмурился. Кметь, прозывавшийся Слудом, не дрогнул, но на лице у него появилось мученическое выражение. Челядин убежал.

— Очей не сомкнули… Да леший знает, как оно все получилось!

Душило второпях натянул сапоги, влез в кожух и ринулся вон. Слуд, успев отпрыгнуть в сторону, пошел за ним.

В лабазных рядах было светло, как днем, от горящих огней. Два светильника воткнули в сугроб возле раскрытых настежь дверей, с остальными ходили меж рядов и даже залезли на кровлю. Вся нанятая Захарьей сторожа очутилась здесь и силилась решить загадку.

— Вот, — молвил Слуд, показывая храбру пустой лабаз.

— Это я и без тебя вижу, что вот, — горестно сказал Душило.

Весь товар, что был запасен для отвоза в Киев, исчез. На полу в слое трухи с писком копошились мыши. Одна серая тварь взобралась на Душилин сапог и стала осматривать с горки окрестности. Храбр, в задумчивости поглядев на нее, брезгливо тряхнул ногой. Мышь улетела в глубь лабаза.

— Удавлю.

— Кого? — дернулся кметь, тоже бывший в ночной стороже, по имени Страшко.

— Волхва проклятого. После того как он скормит вас троих своей зверюге.

— Без волхвования тут, вестимо, не обошлось, — убежденно заявил Слуд.

— Ты свою вину не уменьшай. Дело говори, — велел храбр.

— Дак… какое там дело, — развел руками кметь. — И рассказывать-то нечего. Будто полуночницы обморочили. Вроде не спали… а словно и не видали ничего, и не слыхали.

— Что ж эти полуночницы вам головы назад не посворачивали, как у них заведено?

— Да не полуночницы то были, — сказал Страшко, — а русалка.

— Ну да, самое время для русалок, по сугробам им шастать, — не поверил Душило и вдруг рявкнул: — А ну, как было, говори! Не то я тебя вместо коркодила сожру.

Страшко присел в испуге, втиснул голову в плечи.

— Русалка, вот те святой крест. — Он быстро перекрестился, нарисовав перед собой в воздухе нечто неразборчивое. — Глаза — во! — Кметь показал круги пальцами. — Волосы — во! — Стукнул ладонью по колену. — Красные!

— Рыжие, — угрюмо возразил Слуд.

— Зеленые, — заспорил третий кметь из ночной сторожи.

На него только посмотрели, а отвечать не стали.

— Сама белая, — продолжал Страшко, — и в одной исподней рубахе. А под рубахой то самое. Все видно.

— И чего? — набычился Душило.

— Ну… все. Не трогали мы ее. А как очухались — нет русалки. И лабаз отпертый стоит. А там вот.

— Сам вижу, что вот, — еще больше рассердился храбр и ткнул пальцем в Слуда. — Ты. Людей послали искать?

— Ищут, — кивнул тот на кметей, бродящих меж лабазных рядов.

— Да не тут искать надо! — совсем разгневался Душило. — По всему городу, по всем концам!

Тем временем незаметно подкралось утро, серенькое, неприветливое, сыплющее колючей крупкой. Несда, зябко кутаясь в зимнюю свиту, ходил по пятам за храбром, громко погоняющим кметей и холопов, и всех жалел — отца, Душила, провинившуюся сторожу. А больше того волхва, ибо не ведает, что творит. Да еще девица с красно-зелеными волосами волновала душу. Кто она — вправду наколдованная волхвом нечисть или живая девка, умеющая отводить другим глаза? А может, ведьма, баба-шептунья, ведающая разные зелья и заговоры для ворожбы и обмана добрых людей?

— Стой-ка, — сказал себе Душило и резко остановился. Повернулся к Несде. — Ты много книг прочел?

Несда пожал плечами — наверно, много.

— А написано ли где, что столько товару, на семь с лишним сотен гривен серебра, можно волхвованием переместить в иное место?

— Нет, — подумав, ответил Несда. — Писано только, что если имеешь веру с горчичное зерно, то можно и горы передвигать.

— Ну, это к волхву не относится, — с сомнением молвил храбр и направился к лабазу.

У широко распахнутых дверей клети никого не было. Рядом в сугробе торчали две забытые прогоревшие головни. Душило вошел внутрь лабаза, встал раскорякой — раскинул ручищи в стороны, будто затеял играть в жмурки, и дошагал в таком виде до задней стенки. Развернулся. Озадаченный, прошелся из угла в угол поперек клети. Несда глядел на него в изумлении.

— Нету, — разочарованно произнес храбр.

— Чего нету?

— Товару.

— Так это же и так видно.

— Ну да, видно. А про отвод глаз знаешь? Вдруг на ощупь он был бы на месте? Я проверил. — Душило стал очень грустный. — Ну пойдем, что ли.

— Куда?

— Искать волхва.

Они вышли на Торг, но здесь кудесника не было. Лавки стояли запертые, только скучные псы с поджатыми хвостами бродили по площади. Из-за плохого настроения новгородцев торговля не вязалась и у заморских гостей, и у купцов из прочих земель Руси. Даже нищие перебрались с Торга в иные места.

— Ну и ну! — дивился Душило.

— А еще хвастают, что Новгород всей торговле на Руси голова, — соглашался с ним Несда.

— Э-эй!

Из-за лавок на другом конце Торга выбежал Кирша и помчался к ним.

— Там такое!.. А вы тут!.. — заполошно кричал он. — Бежим скорее! Там…

Он упал в сугроб, поскользнувшись. Душило взял его за пояс и извлек из снега. Поставил на ноги, обтер лицо рукавицей.

— Ну чего там? — спросил.

— Я только вас ищу, а то бы сам глядеть побежал, — опять закричал Кирша. — Там епископа убивать будут! Волховник народу собрал и повел к Софии! Бежим быстрее смотреть!

Он схватил Несду за рукав и потащил.

— Ну-кось. — Душило взял в каждую руку по отрочьему уху и таким манером развернул обоих к себе. — Где это вы видели, чтобы храбры бегали, будто зайцы? Мне нужен конь и мой меч. А вы — шасть на двор и не высовывать носа! Все поняли?

— Ага, поняли, — закивал Кирша, вытянувшись на цыпочках.

— Отпусти, Душило, ухи нам оторвешь, — попросил Несда.

— Мы тут посидим, подождем, — пообещал новгородец.

— Ну ладно, сидите тут, — разрешил храбр и отправился к гостиному двору.

Отроки, растирая малиновые уши, подождали, когда он скроется из виду, натянули поглубже шапки и понеслись к мосту.

— Князь Глеб собрал дружину, — кричал на бегу Кирша, — и тоже пошел к Софии. Ух, что будет!

— А твой отец где?

— В дому. Он в это не замешивается. Говорит, это все бояра затеяли.

— Что затеяли?

— Волхва. Они думают, князь у них помощи попросит, а то ему с целым городом не совладать. А за это поставят ему условия, какие захотят. Не по нраву им князь пришелся.

По мосту они бежали не одни. На Софийскую сторону из Славенского конца спешили вооруженные новгородцы, конные княжьи отроки, оружные холопы и весело орущие мальцы.

— Твой отец так думает? — переспросил Несда.

— Ага. А твой Душило что говорит?

— Что это полоцкий волховник.

— Ну да! Как бы не так! — возмутился Кирша. — Полоцкие бояра против наших новгородских кишкой тонки. И волхвы у них такие же. А этот, гляди, весь город поднял.

Влетев в ворота Детинца, они остановились. Дух захватывало — столько за каменными стенами теснилось народу! Отроки переглянулись, взялись за руки и поползли вдоль городьбы, где еще было место, чтобы протискиваться.

— Вот бы залезть на стену, — мечтал Кирша. — Да башни заперты, не попадешь.

Новгородцы гомонили, толкались и напирали. Задние дергали передних, выспрашивали, что сказал волхв, как отвечает епископ да каковы слова князя. Недослышав, тут же перевирали и передавали дальше. До Несды с Киршей долетало совсем уж дикое: епископ-де выдрал у волхва бороду, а тот стукнул его по голове отнятым крестом, князь же им не мешает, только смотрит, кто кого одолеет.

— Слыхал? — изнывал Кирша. — А мы все пропустили! Когда еще такое увидишь!

Несда отмалчивался. Ему хотелось, чтобы скорее пришел Душило, на коне да с мечом, положил бы впереди себя волхва и ускакал неведомо куда. А новгородцы без кудесника сами разойдутся по дворам. Рты поразевают еще немного и разойдутся. С волхвом же не миновать беды. Будет как в Киеве после разгрома войска на Альте. А может, и того хуже.

Наконец добрались до алтарной стороны Святой Софии. Здесь было просторней и тише, но не так интересно. Обогнув угол, они забрались на гульбище и побежали ко входу в собор.

На высоком крыльце храма стоял епископ Федор в полном и торжественном облачении: в белой архиерейской ризе с омофором, с митрой на голове. Крест он держал обеими руками перед собой, будто благословлял смутьянскую толпу, пришедшую по его душу. Позади епископа замерло в тревоге малое стадце клириков, тоже в облачениях: два попа и три дьякона.

Княжья дружина — три десятка конных отроков — выстроилась в линию перед собором, отделив волхва и буйных новгородцев от священства. Глеб Святославич в малиновом мятле и собольей шапке правил коня вдоль этой черты и убеждал горожан не творить лиха. На волхва он не глядел, а тот, воздев посох, всяко ему перечил и возглашал противоположное.

Кирша с Несдой притаились за ограждением гульбища чуть поодаль от крыльца.

— И никто тут не выдирал бород. — Новгородец был доволен. — В самый раз поспели.

Владыку Федора, видно, утомило стояние без действия. Он шагнул вперед, высоко поднял крест и крепким голосом громыхнул:

— Довольно, князь, тратить слова! Мужи новгородцы! К вам обращаюсь, и Бог нас рассудит. Кто хочет верить волхву, пусть остается с ним. Кто верует в Бога истинного, пускай идет к кресту.

После столь решительного воззвания в Детинце водворилось короткое молчание. Новгородцы на миг словно вспомнили о Христе, но и про князя-оборотня Волха тоже не забыли. Да и как забудешь, если кудесник тут же грозно напомнил:

— Погибели Новгорода захотели, мужи вольные?! Если хоть один из вас пойдет к кресту, всем несдобровать! Разверзнутся воды Волхова и поглотят вас! Вижу это, как наяву!

Кирша толкнул Несду в бок.

— Гляди — Душило!

Позади толпы, у ворот Детинца восседал на огромном коне храбр. Одну руку упер в бок, другую приставил к глазам, чтобы снег не мешал смотреть.

— Где он такого конягу раздобыл? — оторопело поинтересовался Кирша. — Вот так битюг!

Душило не трогался с места. Да и проехать ему было негде, разве что давить толпу копытами коня-тяжеловеса. Но храбр не торопился. Одно его присутствие значило много — это знали он и Несда.

Князь Глеб спрыгнул с коня, поднялся на крыльцо и поцеловал крест в руках епископа.

— Моя дружина со мной, — громко произнес он, обернувшись к толпе.

Новгородцы не последовали его примеру.

— А люди не с тобой! — оскалясь, крикнул князю волхв. — Прогони попов из Новгорода и отдай их добро богам! А не то умрешь вместе с пискупом!

— Выдай нам пискупа, князь! — зашумели в толпе.

— Не будем больше платить десятину!

— На Перыни наши боги, а не здесь!

— Мы тебя, князь, пригласили, мы тебя и обратно отошлем, если не послушаешь Новгород!

Поднялся великий шум. Новгородцы злобно бранились, кривили рты и пучили глаза, наседали на конных дружинников, но оружие поднимать еще опасались. Княжьи отроки оголили мечи и приготовились рубить отчаянные головы. А пока совсем отчаянных не нашлось, они тоже лаялись в свое удовольствие и отпихивали сапогами самых настырных.

— Господи! — взмолился Несда и встал в полный рост. Кирша дернул его обратно.

— Сиди уж! Не то и нам перепадет орехов.

— Сейчас ведь убивать будут!!

— А ты как помешаешь? — вызверился на него Кирша.

— Где князь? — тревожился Несда. — Куда подевался? Почему Душило так медлит?

Глеб Святославич, исчезнув на какое-то время в притворе собора, вновь появился, сошел с крыльца и остановился, кутаясь в мятель, будто обдумывал что-то. Душило меж тем шагом направлял коня сквозь толпу, руками и ногами помогал слишком увлеченным крикунам убраться с пути. Новгородцы его не интересовали. Ему нужен был волхв.

Малого не хватило, чтобы дружина, осатанев от ругани, начала рубить направо и налево. Князь шагнул к беснующейся толпе, оплеухами растолкал новгородцев и встал перед волхвом, плотно запахнув плащ.

— А ну тихо! — зычно велел он.

Волхв поглядел ему в глаза и поднял посох, тоже призывая к тишине.

— Что, князь, согласен?

— Сперва ответь мне, кудесник, — лицо Глеба Святославича было темным от гнева, — подлинно ли знаешь, что случится сегодня и завтра?

— Знаю все и предвижу, — надменно ответил волхв.

— А что с тобой будет, знаешь? — выпытывал князь.

— Знаю. Великие чудеса покажу и тем Новгород под власть богов приведу — Велеса Кривобородого и Правого Перуна.

— Плохи же твои знания, чародей!

Глеб Святославич распахнул мятель и сдернул с пояса топор. Волхв не успел и рта раскрыть — лезвие воткнулось ему в лоб, посреди бровей.

Новгородцы, ахнув, подались в стороны. Мертвый кудесник рухнул в грязную снежную кашу. Открытые глаза смотрели прямо на топорище, словно на удивительное явление.

Из нутра толпы вылетел горестный девичий вскрик и тут же оборвался. Это удивило всех, даже новгородцев — откуда в самой гуще смуты затесалась девка?

Душило остановил коня и, когда волхв упал, покачнулся в седле, будто оглушенный.

— Вот это да! — восхищенно присвистнул Кирша. — Ай да князь! Ну теперь держись за кошели, бояра!

Несда в изумлении смотрел на незнакомого отрока в толпе, зажимающего рот обеими руками. Из-под шапки выбивались ярко-рыжие, едва не красные вихры, а лицо было белым, как молоко.

Князь сел на коня, дружина пропустила его вперед.

— Все видели, что этот чародей — лжец и поклепник? Даже смерти своей не мог угадать, и боги ему не помогли. Расходитесь все! А кто крещен и ходит на исповедь, не забудьте помянуть об отступничестве от святого креста.

Новгородцы, опамятовав и плюясь на волхва, стали разбредаться. Кое-кто просил прощения у князя и епископа. Но большинство расходилось молча и угрюмо, с опущенными головами и словно бы с обидой на несдюжившего кудесника.

Глеб Святославич опять соскочил с коня и встал перед епископом.

— Владыко, каюсь и я в своем грехе, ибо убил человека.

Князь опустился коленями в снег. Епископ Федор передал клирикам крест и сошел по ступеням.

— Не ты покарал его, а Бог.

Он покрыл голову князя епитрахилью и прочел молитву, изглаживающую грех.

— Хороший удар, князь.

Душило наклонился над мертвым волхвом и выдернул из черепа топор.

— Обыкновенный, — сказал Глеб Святославич, обернувшись.

— Не-ет, — покачал головой храбр и откинул топор в сторону, — обыкновенный удар не порушил бы одним махом все мои надежды.

— На этого волхва плохи были надежды, — усмехнулся князь. — Ты сам видел, новгородец.

— Я не новгородец.

— Тогда что тебе нужно было от этого пугала для добрых людей?

— Всего лишь потолковать. Он украл ночью весь мой товар. Волхвованием или иным способом — этого я не ведаю.

— Не очень-то ты похож на купца, не новгородец. Мне такой человечище, как ты, в дружине пригодился бы!

— Да не привык я менять князей как рукавицы. Служил я Изяславу Киевскому, а теперь самому себе служу. Не обессудь, Глеб Святославич.

Душило развел руками.

— Не долго ты, я чаю, в купцах продержишься, — весело сказал князь, — коли твой товар у тебя из-под носа уводят. Гривну-то с шеи не снял? Эй, — крикнул он дружинникам, — обыщите волхва.

— Твоя правда, князь, — опечалился храбр, дотронувшись до гривны. — Не снял. Тесно мне в купцах, раздолья душе нет. А товар все же вернуть надо. Только не знаю, с кого теперь взыскивать. Эх, князь, погодил бы ты со своим топором чуток, не грызла бы меня сейчас злая кручина.

— Опоздал ты, — без капли сочувствия молвил Глеб. — А может, это знамение тебе послано, что не в свои сани ты сел, храбр?

Понурый Душило словно бы уменьшился в росте и убавился в плечах — стал казаться перед князем провинившимся младшим кметем.

Отроки, осмотрев волхва, принесли князю золотой оберег — идольца на цепочке.

— Кроме этого, ничего.

Глеб Святославич лишь взглянул на оберег и сказал храбру:

— Возьми это себе. Невелико возмещение, а все же больше, чем ничего. Надумаешь, приходи на мой двор, теперь же прощай. — И добавил насмешливо, садясь на коня: — Купец.

Душило исподлобья смотрел, как уходит из Детинца княжья дружина. Когда за воротами исчез последний отрок, он перевел взгляд на чародейский оберег. Задумчиво подкинул его на ладони, взвешивая, и зашвырнул в дальний сугроб. Затем взгромоздился на мохноногого коня, у которого не видно было глаз из-под гривы, и дернул поводья. Конь, недовольно всхрапнув, пошел медленным шагом.

Епископ и софийское священство скрылись в соборе еще раньше. Словно дождавшись мгновения, когда площадь перед собором опустеет, снег повалил дружнее.

— Уф, — сказал Кирша и утер рукавом лоб, будто хорошо потрудился. — Ну и передряга. Поснидать бы теперь, а то брюхо совсем подвело.

Но Несда из укрытия на гульбище выходить не хотел и по-прежнему выглядывал украдкой.

— Ты чего? Все ушли уже.

— Не все. Смотри!

В сугробе неподалеку от собора копошился мальчишка — запускал обе руки глубоко в снег и ворочал там. При этом вертел головой, опасливо озираясь.

— Оберег волховника ищет, — догадался Кирша, — вот ловкач! Пойдем накостыляем ему.

Несда вцепился в приятеля, как лиса в добычу из курятника.

— Не надо! Пускай ищет!

— Почему? — удивился Кирша.

— Потому что у него красные волосы, — ответил Несда и сделал таинственное лицо.

— А…

Кирша не успел задать вопрос. Красноволосый отрок с тихим вскриком выхватил из снега оберег и спрятал под свиткой. А затем сотворил такое, от чего рот у новгородца изобразил большую букву «он». Медленно, запинаясь ногами о рыхлый снег, отрок подошел к волхву, опустился, почти упал к нему на грудь и надолго замер. Не шевелились и оба зрителя.

Наконец отрок оторвался от мертвого тела, поцеловал волхва в лоб, встал и зашагал прочь.

— Видал? — возбужденно прошептал Кирша и что есть силы двинул локтем в бок Несды.

— Видал, — спокойно ответил тот, — не дерись.

— Догоним?

Несда помотал головой.

— Нет. Лучше не надо. Пускай уходит.

Они подождали, когда загадочный отрок скроется из виду, и спрыгнули с гульбища. Проходя мимо волхва, задержались на мгновенье.

— Страшный! — вздрогнул Кирша.

— Несчастный, — возразил Несда.

Взявшись за руки, они пошли дальше, а заледеневший волхв еще долго лежал посреди Детинца, всеми забытый и никому не нужный. Только в сумерках его откопали из-под свежего сугроба и унесли.

5

Зимние метели скоро развеяли новгородское помрачение, густо присыпали снегом его следы. Торговля воскресла в евангельские сроки. Во всех храмах отслужили благодарственный молебен по спасении города от бесовского наваждения. На Сретенье в церкви повалило столько народу, сколько не собиралось прежде на Пасху. Не многие исповедовались, но все стояли со свечками и с благонамеренными взорами, а потом терпеливо слушали проповедь о вреде колдовства. Епископ Федор объявил трехдневный покаянный пост. Те, кто недавно шел с волхвом убивать владыку, все три дня смиренно жевали капусту с репой и запивали одним квасом. Князя после его ловкого удара топором вольные новгородцы зауважали. Бояре тоже поладили с Глебом Святославичем и, тяжело повздыхав, согласились, чтобы свою часть дани князь собирал сам, а не дожидался дара от города. Крепко поспорив меж собой, с плеваньем в глаза и покушением на бороды, бояре отдали в княжью долю погосты Заволочья, за Северной Двиной.

Так же бесследно, вместе с канувшим товаром, у Душила пропала охота быть купцом. Новгород, с его обилием торговых людей, обозов и лабазов, купецкой удали и лукавства, ореховой скорлупы на улицах, вдруг стал тяготить храбра. Ему стало скучно. А скука для храбра — все равно что рогатина для разбуженного среди зимы медведя. И злит, и шкуру дырявит. Только у храбра вместо шкуры дырявится душа, и от этого делается так больно, что свет меркнет в глазах.

Храбры бывшими не бывают. Вот и гривну забыл снять с шеи, когда порывал с княжьей службой в Киеве.

Породив эту мысль, Душило утвердился за столом и стал бражничать, не жалея себя. Три дня пил крепкий ставленный мед. Вокруг кто-то все время мельтешил и мешал ему. В ответ Душило предпринимал какие-то действия, но не мог осознать, какие именно. На четвертый день в результате оных действий сломалась скамья, на которой он сидел. А перед глазами возникло смутно знакомое лицо с пегой козлиной бородой и рыхлым носом. «Где-то я его видел», — подумал Душило и пересел на другую скамью.

— Доброго здоровья, купец, — сказало лицо и щелкнуло орехом в зубах. Плюнуло скорлупой на стол. В Новгороде лесные орехи лущили как подсолнушное семя в Киеве.

— Не купец, — с тоской ответил Душило. — Чужие сани меня укатили.

— Ага, — ухмыльнулся рыхлоносый, — укатали сивку горки. Ока-атистые горки, — потянул он в насмешку и забросил в пасть новый орех.

— Где я тебя видел? — спросил храбр, старательно вглядываясь.

— Ты ж в одном ряду со мной торговал. Домагост я Мирошкич.

— Ну и чего тебе надобно, Домагост Мирошкич?

— Много пьешь, купец. Окривеешь от столького меда.

— Тебе что за дело? — рассердился Душило и поднял корчагу, чтобы стукнуть о стол.

— Тихо-тихо. — Домагост перехватил корчагу и убрал подальше. — Сильно зашибчив ты, как я погляжу. Слыхал я про твою беду. Могу помочь.

Душило взял его за ворот одной рукой и подтянул к себе. Дохнул кисло-медвяным духом, отчего Домагост Мирошкич перестал жевать и недовольно скукожил физиономию.

— Товар найдешь?

— Найти не найду, а так, подсказать могу.

Душило отпустил его и молча ждал продолжения.

— Клин клином вышибают! — сообщил Домагост, наклонясь ближе. — Колдовством товар пропал, колдовством и возвращать надо.

Душило подумал.

— Попы не велят. Сказано в Писании — чародеев предавать смерти.

— А ты им не говори. Если колдун найдет твой товар, то за что тебе предавать его смерти? — хитро прищурился Домагост. — А если не найдет, тогда можешь прибить. Так и так — все довольны.

— Не все, — веско молвил Душило. — Если не найдет, я буду недоволен.

— Я тоже, — согласился новгородец.

— А ты-то с чего?

— Так ведь если товар найдется, ты мне из него четверть отдашь. За хорошую подсказку, — быстро добавил Домагост, видя, как набрякли гневом глаза храбра. — За очень хорошую.

Душило медленно поднялся и навис над ним, как мытарь над должником, упершись ладонями в стол.

— Я ведь еще не все рассказал, — торопливо уточнил новгородец, ужавшись и покраснев рыхлым носом. — Это не вся подсказка.

Так же медленно храбр опустился на скамью, не сводя лютого взора с пройдошливого купца.

— По рукам? — спросил Домагост Мирошкич, расправляя плечи.

— Черт тебя забодай, — от души пожелал храбр. — Согласен.

Новгородец широко улыбнулся и щелкнул в сторону пальцами. В тот же миг возле стола возникли двое корявых на вид простолюдинов. У одного рожа в красных буграх-просянках, у второго птичий нос и глаза смотрят в разные стороны.

— Послухи, — кивнул на них Домагост. — Если забудешь, они подтвердят уговор.

— Если твой колдун найдет мой товар, я отдам тебе четверть от него, — повторил Душило для послухов.

— Слышали? — спросил их купец.

Те согласно качнули головами и исчезли с глаз долой. Домагост, довольный собой, снова хрустнул орехом.

— Полдела, считай, сделано.

Душило поднял брови.

— Ах да, — спохватился Домагост. — Колдун. Не сомневайся, ему твое добро отыскать — что горшок каши съесть. К нему из Новгорода многие наведываются. Значит, так. Поедешь вдоль Волхова к Ладоге, верст восемь от Новгорода. Набредешь на селище, у нас его зовут Хутынь, а у колбягов — Руска. Там на отшибе, возле леса, живет колдун. Он из чуди, на нашей молви говорит худо, зато хорошо понимает. Дай ему пару кун, а дальше жди. И я подожду.

— Это все?

— Все.

— И за это — четверть?

— Ну начина-ается! — скривился Домагост, выплюнув скорлупу. — Вот так всегда. Никакой благодарности. А я ведь первый и единственный, кто к тебе жалость проявил!

Храбр растянул в улыбке половину рта и похлопал новгородца по щеке.

— Так, говоришь, могу придушить того колдуна, ежели товар не сыщет?

Домагост напрягся, деревянно улыбаясь в ответ.

— А с тобой мне тогда что сделать? — закончил Душило.

Он положил руки на стол, голову на руки и мгновенно заснул, выпустив на волю раскатистый храп.

…Дорога была широкой, плотно укатанной, не один санный обоз прошел по ней за зиму. По сторонам высились сугробы в пояс человеку. Снег искрил, будто россыпь самоцветов. Тянуло побарахтаться в нем по-щенячьи, увязнуть по самые уши и хохотать до икотки. Душило усмехнулся. Вспомнились дитячьи года. В Киеве и Чернигове, конечно, таких сугробов не наваливает. Но на снежных баб и там снега хватает. На исходе зимы налепят их и, не дожидаясь весеннего солнца, бегают вокруг с огнем на длинных палках, опаляют снежные чучела, чтоб быстрее уходила стужа. Сейчас как раз самое время — середина лютеня, последнего месяца зимы. Скоро станут прощаться с ней, звать Ярилу. Весело будет. А потом брюхо на ремень и зубы на полку. Но это у христиан. Им положено по весне облегчать плоть, чтоб душа отрывалась от нее и уносилась на седьмое небо. Ну или на первое, у кого как.

Душило постился Великим постом лишь однажды. Да и то вышло ни то ни се, с серединки на половинку. Не храбрское это дело — затягивать пояс на брюхе. Душа у княжьего дружинника всегда должна быть на месте, а не в небесах, и с плотью иметь самые добрые отношения. И поп из Богородицы Десятинной то же самое ему сказал: ты, говорит, постись умом, а не телом. Как так? — спросил Душило. Имей помыслы чистые и возвышенные, трудись Христа ради и во благо Руси, ответил тогда поп. Вот и будет самый настоящий храбрский пост.

А теперь что? — думал Душило. Хоть и не бывают храбры бывшими, но служит он теперь не князю и не Руси. Себе служит. А что это за служба — себе? Не служба, а так, обслуживанье. Вроде холопьего дела. Да еще с колдовством в придачу, это уже совсем не Христа ради. Опять получается ни то ни се: крест на шее висит, и старых богов Душило не уважает, однако к Христу задом поворачивается.

Да оно и понятно: к новому Богу еще толком присмотреться не успел. Все дела да заботы. Вот в порубе было время, да. Но туда Христос не заглядывал — темно там и не прибрано. Чай, не церковь, а мыши не попы, с ними по душам не поговоришь. Вот говорят, Христос со всех людей грехи разом снял — злобу всякую, поклепы и обманы, душегубства и татьбу. А как снял? Тяжелый, верно, груз набрался. Под его немалым весом Христос под землю ушел, во ад. Как в сказках — сперва по колено, потом по грудь, затем целиком. Там эту тяжесть с себя скинул, у прародителей с загривков мешки с грехами поснимал и вывел всех на небо. И получилась Пасха. Теперь к ней каждый год все, кто надел крест, сбрасывают с себя свои мешки с грехами. И в небо глядят — когда уже можно будет туда попасть и сколько еще тяжких мешков придется для этого сбросить с плеч?

Душило остановил коня и поднял ладонь к глазам, чтобы небо не слепило. Далеко справа тянулась темная полоса леса. Слева льдисто посверкивал мерзлый Волхов. Впереди, в полутора верстах по чистому полю, над рекой стояли прямые дымы от изб — показалось селище.

— А ну как заколдует нас тот колдун? — поежился в седле холоп Потапка. — Вдруг не понравимся ему? Кто ее знает, чудь эту.

— Ты бы рожу с утра вымыл, — сказал Душило, — тогда бы и понравился ему. А так точно тебя заколдует.

Он тронул коня. Потапка отстал — спрыгнул в сугроб и свирепо, до малинового румянца, натерся снегом.

— Вот сбегу, — бормотал он, — непременно сбегу. К колбягам подамся. Ищи тогда свищи. Не найдешь.

Подъехав к жилью, Душило взял правее, к лесу, вдоль поскотины. Селение было небольшим, в десяток изб, утопавших в снегу чуть не по самые застрехи. Посреди него стояло большое, длинное строение, обнесенное тыном и похожее на постоялый двор. Видно, проезжие торговые гости были здесь часты.

За окраиной селища храбр поискал тропку и быстро нашел ее, несмотря на вчерашнюю метель.

— И впрямь колдун знатный, — хмыкнул Душило. — Не залегает к нему дорога.

Потапка с шумом втянул выбитые морозом сопли.

— А может, ну его? Не поедем?

— Рожу умыл? — спросил храбр.

— Умыл.

— Тогда чего страшишься? Сопли высморкай и гляди соколом.

Жило колдуна вырастало из леса, как пень из травы. Издалека не разглядишь. Черная, словно прокопченая избушка с покатой, почти плоской кровлей и без каких-либо следов тына вокруг. Сбоку у нее притулилась крохотная амбарная клеть. Чуть подалее из снега торчало мертвое дерево — на сажень ствол, а дальше из ствола — вырезанный по грудь идол. Впереди дома клонилась книзу кривая, покляпая береза. На ветках прыгали две вороны и оглушительно кричали.

— У, вражины, — тихо проговорил Потапка, сперва покосившись на идола.

— Склюют за невежливость, — предупредил его храбр и слез с коня прямо в сугроб. Расчищенной перед жилом была только узкая тропка, идущая к двери и оттуда — к клети.

На карканье ворон из жила выбрался колдун. Он был в черной вотоле и сам темный, почти черный, как черт, будто всю жизнь рыл носом сырую землю. Волосы собраны в длинный хвост на спине, голову сверху покрывал плат, спереди и сзади завязанный узлами.

Колдун крикнул что-то воронам. Душило не разобрал — чужой язык. Птицы притихли, тяжело снялись с веток и улетели.

— Ка мне? — спросил колдун храбра, глядя не в лицо ему, а куда-то ниже.

— К тебе. Вот. — Душило показал два серебряных дирхема.

— Ты. Прахади. Эта, — колдун показал на холопа и на амбар, — туда. Кони вязать.

Душило согнулся пополам, протискиваясь в узкую, низкую дверь избы. Сразу за ней безо всяких сеней начиналось жило. Потолка не было, кровлю держала воткнутая в землю сохатая колода. В истобке стоял густой смрад, в котором Душило не смог различить ни единого знакомого человечьего запаха. Даже дым, стелившийся поверху, пахнул как-то вонюче. Храбр сразу же сел на лавку у стены, чтобы не дышать им. Подле пристроил меч в кожаных ножнах со стальными накладками, но с пояса снимать не стал. Окошко размером с кулак, затянутое пузырем, было устроено в жилище колдуна скорее по обычаю, нежели для света. В углу горячо пылала печь-каменка, от нее и освещалось логово чудина.

Колдун присел у печи и стал мешать палкой в котле, насаженном на каменку сверху.

— Зачема прыхадил, сказай, — велел он, не оборачиваясь.

Душило рассказал. Чудин слушал в той же позе, слегка покачиваясь. В котле булькало и пузырилось. Но слюнки от этого варева не текли.

— Вана юмал буду звата. Духи по-твой.

Колдун встал и упер глаза в храбра. Будто гвозди вбил.

— Зачема волха обижай? Он про богов и юмал вся знай, с ними говори. Теперь юмал очень злой будут. Трудно просить их.

Душило развел руками.

— С вашим братом иначе нельзя. Хитрить горазды. Духи небось всякому научат.

— Я не хитри! — Чудин негодующе ткнул пальцем себе в грудь. — Я тоорумеес! Человек бога Тоора. Колдун по-твой. Я духов звата, они говори мне. Не верь, ходи прочь.

Колдун вытянул губы куриной гузкой и указал на дверь.

— Ну, ладно, ладно — примиряюще молвил храбр, — не бушуй. Зови своих бесов. Авось скажут чего ни то интересное. В церкви небось такого не услышишь.

6

Вопли колдуна становились все более хриплыми и урывочными. «Умаялся, бедолага», — подумал Душило, сам уже взопревший от избяного чада и долгого ожидания. Колдун лежал на полу посреди жила и корчился, будто помирал от отравы. Выпученные глаза стали совсем черные и страшные, скрюченные пальцы руки скоблили половицы. В другой он сжимал оберег, висевший на груди, — металлического божка с молнией в кулаке. Душило видел такие в Новгороде, их мастерили для чуди, приходившей на Торг.

Колдун звал духов на своем языке. Одни и те же слова повторялись по-разному — просительно, требовательно, под конец жалобно и скуляще. «Не откликаются черти, — догадался Душило. — Не хотят мне товар возвращать. Обиделись, видно, за волхва».

Чудин вытянул ноги, разбросал руки и застыл. Вылезающие из глазниц очи вперил в кровлю и лежал, будто покойник. Душило, досадуя, хотел было его потрогать, проверить, вправду ли помер. Но тут же отдернул руку. Колдун зашевелился и вытворил такое, от чего у любого на голове встали бы торчком волосы. Только не у Душила — его напугать было трудно, хоть какую нечисть в дом приведи.

Колдун всем телом оторвался от пола, упираясь одними пятками. Поднялся на вершок и вдруг грянулся обратно. С громким стуком костей и с резким звоном висевших на нем оберегов — прицепленных к кожуху железных бляшек. Будто его ухватила и бросила об пол Костоломка, одна из девяти сестер-лихорадок. Но даже для Костоломки это было чересчур. Душило легонько охнул.

После встряски глаза чудина встали на место и осмысленно поглядели на храбра. Колдун с кряхтеньем сел, поднялся на ноги.

— Вана юмал не смочь прийти, — сообщил он, обшаривая храбра злым и все еще мутным взглядом.

— А чего? Плохо звал? — участливо спросил Душило.

— Я хорошо звата! Ты плох!

Чудин упер палец в грудь храбра.

— Чем это я плох для твоих духов? — возмутился тот. — Ты, колдун, не заговаривайся. Может, им твои коряченья не понравились или глаза не так пучил? Ты скажи, я пойму. А на меня пенять не надо. У тебя самого рожа крива.

Колдун затряс головой.

— Вся не так. Не так говори! Вана юмал не смочь, боятся.

— Меня, что ли? — Душило озадачился.

— Не ты. На тебе. Тут. — И опять приставил палец к его груди. — Надо сними и брось. Не в дом, там.

Колдун махнул на дверь. Храбр влез рукой за пазуху, вынул серебряный крест на толстом кожаном шнурке.

— То-то, нечисть, креста боится, — проворчал он.

Выйдя наружу, в смеркающийся день, он снял с себя крест. Поискал куда подвесить, не нашел, положил прямо в утоптанный снег.

— Потапка, эй, ты тут? — крикнул холопу, сидевшему в клети.

Раб не ответил, верно, дрых. Душило вернулся в избу.

— Ну, зови опять своих бесов. Да поскорее, а то мне не с руки целый день тут сидеть.

— Теперь скоро духи прийти, — кивнул колдун.

Он снова зачерпнул варева из котла, отхлебнул и постоял будто бы в сильном изумлении. Душило все это уже видел, и ему было неинтересно, но делать нечего — пришлось смотреть. Больше в избе колдуна любоваться было нечем.

Чудин взял бубен, стал колотить в него обрубком палки и выкрикивать: «Таара, та! Таара, та!» Затем издал гортанный клич и упал на пол, забился в корчах. Душило только головой качал, немного жалея колдуна. «Ежели эдак каждый раз бьется, когда к нему за ворожбой приходят, — думал храбр, — как он еще умом не тронулся?»

На этот раз дело сладилось быстрее. Колдун перестал звать, успокоился и тихо полежал, будто прислушивался. Душило тоже навострил слух, но ничего не уловил из разговора колдуна с духами.

— Вана юмал не хоти говори, — замогильным голосом произнес чудин.

— Да что ж такое! — рассердился Душило, ударяя по коленям. — Какого им еще рожна надо? Чего теперь боятся?

— Они хоти, чтобы ты с ними говори, — ответил колдун, все так же лежа без движения, будто отдыхал. — Мне не говори твой дело. Сам спрашивай.

Душило задумался, уперев затылок в стенку. Хоть и не боялся он никаких духов, ни чудских, ни славянских, но холодок от слов колдуна в загривке ощущался. Да и колотиться об пол не хотелось.

— А нет другого способа, чтоб башкой не биться? — спросил он.

Чудин объяснил, что обычно духи отзывчивы и не трясут его так сильно, как сейчас. Нынче же они гневаются, оттого что он взялся помогать человеку, который не верит в их могущество и обижает волхвов. Но есть другое средство, чтобы увидеть и услышать духов. Сам колдун пользуется им не так часто, потому что оно уводит душу очень далеко по мосту через огромное подземное озеро и она не скоро возвращается в тело.

— Юмал велели проводи тебя к ним. Далеко проводи, чтобы они хорошо говори с тобой. Пойдешь?

— Чего ж не сходить, — не слишком охотно согласился храбр. — Поговорим по душам. Только вот что. Далеко к твоим духам мне без надобности ходить. Про товар лишь узнать и обратно. Так что… — Душило сложил кулак и, потянувшись, сунул под нос колдуну. — Ясно?

— Ясно.

Чудин встал и достал с полки горшок. Снял навязанную тряпицу, вытащил пальцами щепоть коричневой трухи и бросил в ковшик. Потом долил горячей воды и стал долго размешивать. Душило, поразмыслив, решил запастись на дорогу полезными сведениями.

— Каковы обличьем твои духи?

— Вана юмал чёрны, с крылами и длинный хвост.

Храбр усмехнулся.

— Ну, значит, не обознаюсь.

— Они ходи до самого неба и слушай там ваших богов. Ваши боги живут на небе.

— А твои где?

— Вана юмал живут в безднах, в стране Манала. Кто умер из ваши люди — идет на небо. Кто умер из наши люди — духи мардус несут его вайм, душа по-твой, в бездну.

— Верно, — обрадовался Душило. — Всё как попы говорят.

Колдун протянул ему готовое зелье.

— Пей!

— Не отрава? — Храбр понюхал.

— Говорить с духами, — ответил колдун.

Душило выпил все в три глотка, отдал ковшик и устроился на лавке поудобнее.

— Слыхал я от варягов про такое зелье, — молвил он. — Ихние лучшие храбры, по прозванию берсерки, пьют его перед сражением. От него, сказывают, во время битвы видны валькирии. Это такие девки, вроде наших берегинь, только не по земле шастают, а летают в воздухе. Мечами рубятся наравне с мужами…

На него вдруг напала словоохотливость. Он принялся пересказывать колдуну варяжские байки, а тот внимательно смотрел, кивал и постукивал в бубен. Душило тоже смотрел на чудина, и скоро ему стало казаться, что колдун плохо понимает. Он сделал второй заход и начал повторять заново. Колдун все кивал и кивал, пока Душило не обнаружил, что вместо головы у чудина на плечах сидит ворона, громко щелкает клювом и раскачивается. «Брысь!» — страшным голосом крикнул он ей и захохотал. Ворона длинно прокаркала, но улетать не захотела. Душило засмеялся громче и веселее. Он понял, что сказала ему дурацкая птица, и решил не гнать ее, а поговорить. Такие умные вороны еще не попадались ему.

«С духами говорить — это тебе не веретеном трясти», — сказала ворона.

7

Опомнился Душило в сугробе. Глубоком и холодном. В чистом поле. Сбоку в синем морозе плавало рыжее солнце. Невдалеке водили хоровод три березы, украсившие свои жесткие вздыбленные волосы вороньими гнездами. Пониже на ветках дрались две птицы. Вокруг летали остальные. От их карканья закладывало уши.

Храбр встряхнул головой, посмотрел в одну сторону и в другую. Поодаль, в нескольких шагах, стояло пугало и часто моргало слезящимися глазами. Душило с великой досадой отмахнулся от него, догадавшись, что его мучения не окончены. «Обманул чертов колдун», — с тоской подумал он.

— Дядя, — сипло сказало пугало и ковырнуло пальцем в носу, — купи череп. Недорого отдам.

Душило устал от бестолковых разговоров с духами чуди. Ему казалось, что голова его работала как никогда ясно и мысли отливались в четкую форму, какой прежде не имели. При том он впервые в жизни натерпелся такого страху, что напрочь забыл, зачем ему все это понадобилось. Морозная ясность и отточенность мыслей лишь добавляли страстям глубину и силу. В то же время он понимал, что все это неизбежно и просто так его не отпустят. Очень уж обидчивым оказался волхв, даже после смерти никак не успокоится. Душило его сразу узнал, хотя подземная страна Манала, где живут души умерших, наложила на него свою печать. Волхв был дик и страшен: из пасти торчали клыки, в глазах полыхало пламя, и огненные языки стремились дотянуться до храбра. Совершенно голого и черного, будто обугленного, кудесника везли на себе два упыря со свирепыми харями. Ятра у волхва оказались огромные, бычьи. Наверное, из-за этой подробности Душило не испугался так сильно, как можно было, пропустил мимо сознания половину проклятий, которые обрушил на него волхв.

Но в сугроб его загнал не кудесник, а самый настоящий вана юмал. Или мардус. Разобраться точнее не было никакой возможности. От этой черной, крылато-хвостатой твари Душило убегал так, как никогда в жизни не бегал.

— А если не куплю? — спросил он.

— Пожалеешь, — с готовностью ответило пугало, залезло бородавчатой пятерней под лохмотья и почесалось. — То не простой череп, а голова коня Олега Вещего. В черепе жила змея, от нее погиб князь. А волхвы ему это предсказали.

— Ну и что?

Душило чувствовал, как стремительно уходит от него ясность мысли, а на ее месте вырастает темный лес. Даже если имеется через тот лес дорога, то непролазная, заколоделая.

— Череп с могилы Олега Вещего, — настойчиво проговорило пугало. — Ни у кого нет, а тебя будет. Цену ему набьешь. Может, какой из князей воспылает купить его у тебя. А, дядя?

Пугало зажало ноздрю и высморкалось в снег. Поскребло струпья на морде.

— Тут и могила Олегова недалече, — кивнуло оно башкой.

— Врешь, — вдруг сообразил Душило. — Олегова могила возле Киева, на Щекавице.

— Не вру, дядя. Не в Киеве и не в Ладоге, а здесь, у Деревяниц.

— А в Ладоге с чего? — удивился храбр.

— Колбяги говорят. У них на все свое соображение.

— Ладно, — обреченно согласился Душило, — давай свой череп.

— Сперва куны, дядя.

Душило нащупал на поясе кошель, а в нем несколько дирхемов. Высыпал на ладонь две штуки и бросил их привидению. Пугало ловко поймало обе монеты, попробовало серебро на зуб.

— Годится, — сказало оно, подняло со снега куль и метнуло его в храбра. — Держи.

Душило сплоховал — не успел подставить руки. Тяжелый мешок врезался ему в лоб.

…Очнулся в том же сугробе, у тех же берез с вороньими нахлобучками. Это вселило в него надежду. Когда он путешествовал к духам, дорожные видения не повторялись. Может быть, путь завершен?

В природе был мир и покой. Снега с коркой упревшего наста блистали на солнце. Березы распустили волосы по ветру и нашептывали сказки умаявшимся воронам. Душило оглядел стороны света. Увидел поблизости человека в бараньем кожухе и маленькой шапочке, с засунутой за ворот бородой.

— Ишь ты, — подивился храбр, — ну прямо проходной двор, а не чисто поле.

— И чего лежим? — поинтересовался незнакомец.

— Ты кто? — спросил Душило вместо ответа.

— Поп Тарасий. Некоторые зовут меня также Лихим Упырем, и они не так уж неправы. Долго лежать-то будешь, Божье создание? Отморозишь чего ни то.

Душило попытался встать, но ноги разъезжались и были как деревянные горбыли.

— Э-э, — сказал поп Тарасий, — вижу, не без причины ты тут прилег.

Он подошел ближе, с хрустом ломая наст, и подставил храбру плечо.

— Медом злоупотребил или чем?

— Или чем, — мрачно сказал Душило. — Колдун опоил. Ты бы, поп Тарасий, поменьше вопросов задавал. Не видишь — не в себе я.

— Мешок-то свой подбери. Я его не потащу, ты и так тяжелый, — пропыхтел поп, сгибаясь под весом храбра.

— Какой еще мешок?

Душило оглянулся и подцепил куль. Внимательно рассмотрел его, ощупал.

— Хм. А то пугало, знать, не призрак было.

Он потащил мешок за собой. В десятке шагов от места его лежания обнаружилась дорога.

— О! Это я по ней сюда прибежал? Ну надо же.

За дорогой, ниже по холму, на берегу реки стояло сельцо из нескольких изб.

— Деревяницы, — сказал Тарасий. — Разбойное гнездо. Обогреться там не пустят, да не очень-то и хотелось. Придется до Новгорода с тобой идти.

— Я тебя не подряжал, отец, — ответил храбр. — Иди себе куда шел.

Он потопал ногами, разгоняя стылую кровь, и пошел сам, без помощи.

— Далеко ль до Новгорода?

— Версты четыре. А ты меня не гони, матерый человечище, мне с тобой по пути.

Поп ростом был ненамного меньше, и шагал размашисто, бултыхая рясой.

— Эх, коня бы! Мой где-то потерялся. И холоп с конем вместе… А может, я его прибил? — задумался Душило.

— Коня?

— Холопа. Или я колдуна прибил?.. — Он нахмурил лоб, собирая по кусочкам воспоминания. — Кого-то прибил, а кого — не знаю, — пожаловался он. — Все под руку лез, я его и того… Не в себе был.

— До смерти?

— Кто ж его знает! — Душило поглядел на свой пояс. — Меча тоже нету. Меч жалко.

— Зовут-то тебя как, горе?

— Душило.

— Это что за имя? — удивился поп.

— Я же не спрашиваю, за что тебя Упырем кличут.

— Упырем меня матушка с батюшкой назвали, — охотно объяснил поп. — Язычники были и хотели таким способом охранить свое дитя от упырей. Лихим же меня прозвали, когда вошел в возраст, ибо бывал я буен, охоч до драк и девок.

— А у меня душа обильная, — скромно сказал Душило.

— Эх, горе. Как же ты со своей обильной душой в рай пролезешь? — с укоризной спросил поп. — Небось застрянет?

— Ничего, — неуверенно ответил Душило, — Господь протолкнет. А?

— Может, и протолкнет, — с сомнением сказал поп. — Но ты больше не ходи к колдунам.

— Толку от них, — буркнул храбр. — По Псалтыри гадать и то веселее. Крест вот потерял. Серебряный.

Мороз пробирал его до костей, цапал за разные места, прибавлял шагу бодрости и брюху — жалобного вытья. Поп Тарасий не отставал. Он плотнее закрыл шею бородой, а уши волосами и дыханием согревал руки. Если бы кто-нибудь, имеющий острый глаз, увидел этих двоих на дороге, то решил бы, что они идут уже очень давно и конец их странствию еще не близок. А за время пути они успели прирасти друг к дружке душой, и теперь их не развести по разным дорогам даже судьбе-разлучнице.

«Эх, служивые», — только и вздохнула бы судьба, напрасно старавшаяся.

8

Несда сбился с ног, разыскивая храбра. Душило уехал, не сказавшись: проглотил двух жареных зайцев, кликнул холопа и оседлал мохноногого коня. А куда и зачем едет — молчок. Мрачный, как дебри в лесу. Не стало ему слаще от меду.

К вечеру храбр не вернулся. Несда, задув свечу в клети, полночи ждал шума на дворе и шагов за дверью. Не дождался и заснул с беспокойной мыслью, что Душило уехал совсем. Бросил лодьи, холопов, кметей-рядовичей — всю эту купецкую затею — и пошел храбрствовать. Русь большая, ратное дело везде найдется.

С утра он побежал на Торг, поспрашивал торговых людей. Все пожимали плечами, а один, Домагост Мирошкич, поморгав, сделался задумчив:

— Не вернулся? Странно…

С Торга Несда отправился к Ярославову дворищу, княжьим хоромам. Узнал у отроков, упражнявшихся на боевых топорах, что никакие пришлые храбры дружину Глеба Святославича вчера не пополняли.

На лодьях, вмороженных в лед у пристаней, Душила тоже не было. И в Детинце. И в Святой Софии…

Когда солнце перевалило далеко за полдень, Несда пришел в Людин конец, разыскал на Пробойной улице двор Нажира Миронежича.

— Отец ушел с обозом в Плесков, — сказал Кирша и похвалился: — Оставил все дела в Новгороде на меня.

Выслушав Несду, убежденно заверил:

— Вернется. Дурной он, что ли, лодьи бросать? Вот если на него напали разбойные тати…

Несда округлил глаза. Такая мысль не приходила ему в голову.

— Какие тати?! Он их одним сапогом разгонит!

— Ну, тогда его сожрал коркодил. Увидел сапоги и цопнул за ноги, — мстительно сказал новгородец. Он не любил упоминаний о знаменитых Душилиных сапогах.

Несда поплелся обратно.

На середине моста через Волхов он остановился. Далеко за Славенским концом вдоль берега реки брели два крошечных темных пятнышка. Несда смотрел на них так долго, что заслезились глаза. Наконец пятнышки превратились в черточки, и одна из них стала похожа на храбра. А потом окончательно превратилась в него.

Несда вдохнул поглубже и отправился на гостиный двор.

Когда Душило, подмерзший и местами оледеневший, ввалился в клеть, отрок читал Псалтырь и словно бы не сразу заметил его появление.

…Если бы не поп Тарасий, храбр, верно, дождался б тепла и повел лодьи в обратный путь. До весны и оставалось всего ничего. Но Тарасию, у которого не было ни прихода, ни паствы, не сиделось на месте. От него зуд передался Душилу. Храбр накрепко прикипел сердцем к иерею и сам не заметил, как это получилось и отчего так скоро. Некогда Тарасий Лихой Упырь ходил с новгородскими даньщиками до самого Студеного, а затем и Полночного моря, до самояди и югры. Теперь же у него было иное желание.

— Хочу погулять по русской земле, — сказал он как-то, хлебая рассольник. — Поглядеть, какая она, Русь наша.

— Погулять — это можно, — согласился Душило, круша ножом запеченого фазана. — Только чтобы с толком, а не бестолку. Бестолку какое ж гулянье? Маета одна. А с толком — так это не веретеном трясти и не лапти плести. Я, может, всю жизнь хотел по Руси погулять, да чтоб с толком. А как-то все не выходит. Ты, отец, куда сперва гулять хочешь?

— Вестимо, до Киева. То мать городам русским, как сказано еще князем Олегом.

— И мне туда же, — обрадовался Душило. — Жену повидать, Алену мою… Соскучилась небось. Ну и вообще.

— …А в Киеве — монастырь в пещерах. От него пойдет Святая Русь.

— Как это?! — изумился Несда. Даже ложку бросил на стол и повторил, пробуя на вкус каждый звук: — Свя-та-я Русь?

Поп Тарасий тоже перестал есть.

— Народ кающихся разбойников — вот что такое будет Русь. По себе я это познал, а окромя того, открылось мне нечто волею Божьей.

Душило расхохотался, пустив ходуном свое недюжинное храбрское чрево.

— Ну ты, отец, сказал! Где столько разбойников наберется? Про тебя не знаю, может, ты в молодости и впрямь разбойничал. Ну а он? — Душило показал на Несду. — А я? Мы, видать, тоже тати и душегубы?

— А ты вспомни.

Поп Тарасий пронзительно посмотрел на храбра. Тот стушевался, свел глаза к переносице и покашлял.

— Ну… может, оно и того. На то ты и поп, чтоб в душу глядеть.

— Я тоже хочу, — сказал Несда.

— Разбойником? — Душило взглянул на него удивленно.

— Погулять по Руси, — ответил отрок и уточнил: — С толком. А почему Византия не святая, отче? — спросил он Тарасия. — Греки не разбойники?

— Еще какие разбойники, — возмутился храбр, обсасывая фазаньи косточки.

— Они не каются?

— Каются, — ответил Тарасий.

— А… — Несда открыл рот для вопроса.

— Не знаю, — опередил его поп. — Об этом ты у Господа спросишь, когда предстанешь перед Ним.

…Новгородцы — народ бойкий, неусидчивый, долго ждать тут не любят. На исходе последнего зимнего месяца, раньше чем в прочих русских землях, в Новгороде жгли чучела Смерти-Марены, пекли блины. Гнали прочь опостылевшую зиму, звали солнце-Дажьбога. Пока не раскис зимний путь в низовские земли, к Киеву от Торга отправлялись последние санные обозы. Душило купил себе нового коня, а Несду и попа Тарасия посадил в сани. Так и поехали налегке. У храбра — мешок, крепко завязанный, у отрока — котомка с Псалтырью, у Тарасия — заплечная сума с иерейскими пожитками.

— Сказал бы, что в мешке прячешь, а, Душило? — посмеивался поп.

— Придем в Киев, там скажу, — наотрез отказывался тот, но вид имел предовольный. — А не то скрадут по дороге, ежели прознают, какой у меня там реликвиум.

— А лодьи на кого оставил? — вспомнил Тарасий.

— Слуд весной приведет. Он малый толковый… Хорошо, что я его коркодилу не скормил.

Несда обнялся на прощание в Киршей.

— Перешлю тебе как ни то берёсту с письмом, — пообещал новгородец. — Сам теперь в Киеве не скоро буду. Этим годом пойдем на лодьях в Булгар, потом в Хвалисы. Там товар возят на вельблудах — вот погляжу, что за диковина сарацинская! И тебе отпишу.

— Отпиши. Только… я, может, из дома сбегу.

— Зачем? — поразился Кирша.

— В калики перехожие подамся. По Руси ходить буду. Песни духовные петь. Плохо разве?

Кирша посмотрел на него жалостливо, как на дурачка.

— Жил бы ты в Новгороде, я бы из тебя дурь вынул. А так — прощай.

Они снова обнялись, напоследок.

— Прощай, Новгород! — крикнул Несда из саней, закутанный в медвежью полсть, и помахал рукой.

Обоз тронулся.

9

Той зимой печерской братии было голодно. В монастыре и прежде никогда сполна не набивали животы, чтобы сытостью не губить молитву. Однако к концу зимы у многих иноков подвывающее чрево стало еще большей помехой молитвенным трудам, чем распираемое и блаженно молчащее.

Летняя непогода сгубила хлеба, во всем прочем тоже был недород. Торговцы сделались прижимисты, драли неподобающую цену. Приношения мирян, боярские и купецкие поминки, стали скудны и нечасты, а на княжьи и рассчитывать не приходилось. До того ли Всеславу Брячиславичу? Оттого большая часть братии еще сильнее тужила об изгнанном князе Изяславе.

Игумену же Феодосию будто бы и дела никакого не было до голодных страданий иноков. Знай себе питает на богадельном дворе нищих и калек, каждого привечает, никого не прогонит. Каждую субботу по своему обычаю отправляет в киевские темницы воз хлебов на прокорм разбойникам. Сам одну сухую корку в день съедает и тем доволен. Голодные монахи собирались по двое-трое у кельи игумена и принимались укорять его, кто со слезами, а кто и со злыми словесами. Просили хотя бы урезать на полвоза разбойную долю хлебов, да нищих принимать с рассмотрением, а не всех подряд, оттого как среди них есть и тунеядцы самого наглого пошиба. Феодосий оставался непреклонен. Выслушивал внимательно упреки и отвечал неизменно:

— От мира сами берем и от него же кормимся. Миру и отдавать должны наши долги. Имейте упование на Бога и не унывайте, братия. Меня же простите ради Господа.

И лицом делался еще светлее, чем обычно. Приходил в келью и там на молчаливый спрос Никона, пишущего за столом, говорил:

— Сказано Христом: блаженны мы, когда укоряют нас и поносят грубым словом за приверженность к Его заповедям. Следует нам тогда радоваться и веселиться душой.

— А кто братий повеселит? — спросил как-то Никон. — Горько им нынче и скорбно от столь жестокого поста.

— Для чего ж усугубляют свою скорбь, не о том рассуждая?

— Вот и научи их, о чем рассуждать, Феодосий.

Перед Великим постом некоторые из монахов и послушников ослабели духом так, что не хотели даже слышать о дневных работах. Трудников стало мало, некому было наколоть дров для обогрева келий и наносить воды для поварни. Монастырский келарь только руками плескал, выслушивая отказы и отговорки отощавших, унылых братий. Он пришел к игумену и взмолился:

— Отче, найди мне способного к работе брата и вели ему приготовить дрова. Совсем они меня в тоску вогнали своими жалобами!

— Будут тебе дрова, брат Федор, — заверил его настоятель.

Пономарь застучал в било. Монахи потянулись к трапезной, где их ждала все та же похлебка из рыбьей требухи и на каждого — малый кус ржаной лепешки.

— Ступай, брат, и ты на обед, — велел Феодосий. — Да скажи, чтоб меня не ждали. Пойду помолюсь.

Удивившись, как это настоятель хочет вместо обеда молиться, келарь пошел в трапезную. «Верно, наш блаженный игумен Святым Духом бывает сыт», — благочестиво размышлял он по пути.

Когда в монастырском дворе никого не осталось, Феодосий направился к дровяницам, сложенным возле тына и сильно подтаявшим за зиму. Взял топор, поставил на колоду толстый чурбак и с одного маху расколол его. К старости силы в нем почти не убавилось, в руках и ногах крепость была прежняя, как в те годы, когда перетягивал тело под рубахой железной цепочкой. Молодецкая сила тогда била через край, по-жеребячьи играла в жилах. Требовалось ее укрощать, чтобы не сорваться в пропасть мирских хотений. Феодосий до сих пор отчетливо помнил, как отхлестала его той цепью взбешенная мать. Она-то уж поди высматривала ему невесту, а тут такое брезганье сына к своему роду-племени, к священной мужской обязанности.

Боярская вдова тяжело переживала юрода в семье. Телом как крепкий дуб, а нравом дурень. Работал наравне со смердами и рабами, ходил в заплатанных портах, из дому убегал за богомольными побродягами. Позор и бесчестье, насмешки от соседей. Бог наградил вдову не женской силой. Холопы трепетали, заслышав мужеподобный голос боярыни. За свое упрямство Феодосий натерпелся всякого: мать таскала за волосы, хлестала по щекам, швыряла наземь и пинала ногами, связывала, надевала оковы и сажала на цепь. Он жалел ее и покорялся, но только из любви к ней. Никакая человеческая воля не могла заставить его полюбить то, что любо было ей и прочему миру. Им повелевала иная воля.

Блаженный Феодосий без устали и даже с удовольствием рубил чурбак за чурбаком. В душе и в сердце привычно выпевались слова благодарности и просьбы. Он просил не оставить его, очистить от скверны и помазать елеем милости. Но совсем не привычным, хотя случалось нередко, было ощущение ответа на безмолвный молитвенный зов. Всякий раз это бывало ново и внезапно, всегда будто впервые, как рождение человека в мир или другое рождение — в другой мир. Как привыкнуть к тому, что совсем близко, у плеча или за спиной, невидимо и неслышимо, встает Господь? Он ничего не говорит, но Его присутствие угашает любые слова и саму необходимость в них. Душа до краев наполняется Христом, и больше ей ничего не нужно.

Гора наколотых поленьев выросла незаметно. Феодосий утер пот, сбросил свиту из полысевшей козлиной шкуры и продолжил.

— Черноризец, — услышал он позади робкий просящий голос.

Обернувшись, игумен узрел перед собой женку зрелых лет, ростом выше его самого и телом могучую. Одета она была бедно, но чисто, ноги обуты в большущие лапти с толстыми онучами, голову покрывал черный убрус.

— Экая паленица удалая, — изумился Феодосий великанским размерам женки.

Баба, смутившись, нарочито грубо спросила:

— Скажи-ка мне, черноризец, где игумен ваш?

— На что он тебе? — Феодосий воткнул топор в колоду. — Игумен наш в затворе свои грехи замаливает.

Баба теребила широкими руками полы стеганой вотолы и тупила глаза в землю.

— О его грехах ничего не знаю. Только знаю, что он многих избавил от напастей. Вот и пришла я, чтобы и мне он помог.

— Расскажи мне про свою беду, — предложил Феодосий. — А я передам твою просьбу игумену.

Женка с большим сомнением оглядела его.

— Да ты, чернец, видать, не в великой чести у вашего игумена, коли он тебе одежу получше не спроворит.

— Это верно, не в чести, — улыбнулся Феодосий. — Но видишь — нет никого другого из братий, все трапезуют. Говори, в чем твоя обида.

— Так тебя, болезного, и без обеда оставили? — пожалела его баба. — Чего же ты натворил такого?

Она приложила ладонь к щеке и жалостливо качала головой.

— Муж у тебя помер или кто? — спросил Феодосий, снова взявшись за топор.

— Мужика схоронила, Прилуком звали, — пригорюнилась баба. — Из тутошнего Берестова мы, из княжого села. Дочек двое осталось, малые еще, Стишка да Малашка.

— Хозяйство небогатое?

— Да куды там. Конь, корова и пять курей с петелом. А теперь и это добро к князю забирают, как мужик помер. Сынов-то нету.

— Погоди, погоди. — Феодосий бросил в кучу готовые поленья. — Как забирают? По закону, если есть незамужние дочери, им остается часть отцова наследства.

Баба невесело усмехнулась, отведя глаза в сторону.

— Княжий ябетник тоже все про закон твердил. Дочки пристроены, говорит, так и имущества им не положено. Обидел он нас крепко, да кому пожалуешься? Смердья недоля.

— Ты сказала, дочки малые. Как же они пристроены? — допытывался Феодосий, забыв про дрова.

— Одна восьми годов, другая десяти, — закивала баба. — Только тому ябетнику это нипочем. Тут же и нашел им в селе мужей, опосля завтра свадьбу готовят. В приданое обещал по две гривны каждой выдать. А какие из них жены, сам суди — кукол еще баюкают. Старшей только через три года в понёву вскакивать, невестой делаться. А уж мужья-то каковы! — Она вскинула голову, возмущенно фыркнула. — Мирошка-дурачок и дед Потяпыш, а ему сто лет в обед. Вот какие у меня хорошие зятья будут, как сыр в масле у них заживу!

— Вот что, вдовица, — сказал ей Феодосий, — иди себе домой и не печалься. Я расскажу игумену о тебе, а уж он найдет способ помочь.

Баба растерялась.

— А как же… да я тебе толком ничего и не сказала. Как же ты ему передашь? Не поймет он ничего. Я уж сама к нему. Подожду, когда выйдет.

— Сказано тебе — ступай в свое село, — твердо велел Феодосий. — Невелико дело — про бабью горесть рассказать. Как ни то справлюсь.

— Ну, раз гонишь… пойду. А не забудешь?

— Не забуду.

Феодосий вновь занялся дровами. Из трапезной тем временем выходили монахи и разбредались кто куда. Первым игумена увидел келарь, за ним другие. Подошли к Феодосию гурьбой, встали вокруг.

— Отче, прости нас. Виноваты мы перед тобой, что роптали на тебя и укоряли…

— …а ты на себя тяжкие труды возлагаешь и нам в том пример делаешь.

Двое иноков взяли в руки топоры и приладились колоть чурбаки. Остальные стали строить из готовых поленьев дровяницу.

— Кто такой монах? — спросил Феодосий, не прерывая работу.

Иноки молчали, сознавая, что простой и понятный ответ не годится и за вопросом последует поучение.

— Тот, кто делает себе во всем принуждение. А если монаха не будут посещать искушения и не будет он терпеть посылаемое, то не обретет мужества и испытает горечь поражения. Всегда помните об этом, братия.

Берестовская женка в раздумье шла к монастырским воротам. Не очень-то ей верилось, что игумен Феодосий станет слушать монаха-голодранца, приставленного к холопьей работе. Дойдя до привратника, она решила выпытать про настоятеля у него.

— Скоро ль ваш игумен выйдет?

— Да ты что, милая! — опешил монах. — Какого тебе еще другого игумена надо? Вон он — отец наш Феодосий, ты с ним сейчас только говорила.

Женка испуганно ойкнула, попятилась и запричитала:

— Что ж я наделала, дурная! Обидела его, ой как обидела! Ох, головушка моя бедовая! Не зря он меня погнал так. Теперь мне с дитями и впрямь неоткуда помощи ждать…

— Да погоди ты, баба, не квохчи, — замахал на нее привратник. — Как ты его обидеть могла?

Баба, не слушая его и закрываясь со стыда руками, выбежала за ворота.

— Вот тебе на! — недоумевал монах. — Как его можно обидеть? Нашего игумена кто только не ругал. И князь, и епископы, и бояре. — Он высунулся за ворота и прокричал вслед убежавшей женке: — Да ему-то что с того? Ему все те обиды — как летний дождик.

У дороги в густом снегу барахтался некто, увязший в сугробе. Длинная вотола на меху не давала ему встать, шапка сбилась на нос. Монах-привратник подошел ближе.

— Эй, добрый человек, ты как там оказался и намерен ли вылезти?

— Намерен. А оказался не знаю как. Кто это у вас из ворот сейчас выбежал?

Монах подал бедолаге руку и выволок его на дорогу. Голос как будто знакомый, но на носу шапка — не узнать личности.

— Сельская женка побежала, — сообщил он. — Испугалась чего-то.

— Чем можно напугать такую бабищу? Это я от нее напугался, когда в сугроб падал. Ровно телегой задело!

Человек поправил шапку и уставился на привратника.

— Ну, — сказал, — впустишь, что ли?

— Михаль! — плеснул тот руками. — Опять вернулся?

— Опять. — Михаль посопел. — Вдругорядь потянуло.

— Опять как блудный сын? — не то жалел, не то корил его привратник.

— Да что ж мне делать! — воскликнул Михаль и ударил себя по бокам. — Ну такая во мне ерундовина! В монастыре к миру тянет, аж м очи нет терпеть, а там душа горит, к монашьей тишине жаждет прибиться… Осуждаешь? — он вонзил испытующий взор в привратника.

— Господь с тобой, — спешно открестился монах. — С чего это ты взял, что не впущу тебя? Ты на меня такой грех не взваливай. Еще что! Осуждать я его буду. И так с помыслами из последних сил борюсь, а тут еще ты в довес предлагаешь. Ну-ка пойдем.

Он схватил Михаля за рукав.

— Стой-ка, — сказал блудный сын и сбросил долгополую вотолу, оставил лежать на дороге. Тут же кинул и шапку.

Одежда на нем была мирская — рубаха и порты новенькие, ладно сшитые. При себе Михаль имел суму, перекинутую через шею.

— Тут монашья одежа, — сказал он про суму. — Сберег. Чуяла душа, что опять не долго ей мир будет сладок.

— Сладок мир, да горькое от него похмелье, — согласился привратник.

Войдя на монастырский двор, беглый монах сразу увидел Феодосия в окружении иноков.

— Ну, теперь кайся, Михаль Толбокич, — вздохнул привратник и отвернулся. Он не мог без слез смотреть на такое зрелище.

Михаль опустился на колени, разодрал на себе рубаху от ворота донизу и возгласил во всю мочь:

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного раба. Отче Феодосий и вы, братия, простите меня Христа ради. Сам себя изверг из Божьей обители, сам себя и возвращаю в братние объятия ваши. Примите, не отвергните!

Ударив лбом в снег, он пошел на коленях к игумену. Малого не дойдя, упал ниц. Феодосий не двигался. Монахи ждали.

Михаля сотрясли рыдания. Уткнувшись лицом в дорожку, он вздрагивал спиной и зажимал в кулаках снег.

— Прости, отче! Изболелась душа моя и не знает, где лучше ей. Господи, — возопил он, — в руки Твои предаю дух мой!

Михаль каялся так пронзительно и горестно, что у некоторых монахов лица стали мокрыми от слез.

Феодосий упал на колени рядом, поднял его и обнял.

— Живи в монастыре, как и прежде жил, — утешая, сказал он. — А мы все за тебя, брат, молимся.

Держась друг за друга, они встали. Михаль трясся уже не от рыданий, а от холода.

— Отче… — Он снял с шеи суму и порылся в ней. — Вот.

Михаль протянул Феодосию пригоршню серебряных монет.

— Что это? — игумен, только что ласковый, сдвинул брови.

— Все, что я заработал швейным рукодельем.

— Брат Федор, — позвал Феодосий келаря, — возьми это серебро и брось его в выгребную яму.

Рука Михаля дернулась, но пальцы не сжались в кулак. Келарь забрал монеты и пошел выполнять повеление.

— На них можно купить снедь для братии или что другое нужное, — пробормотал Михаль.

— Ты заработал их без благословения, — молвил Феодосий. — Это серебро — плод ослушания. А всякий гнилой плод выбрасывают.

Михаль повесил голову.

— Не печалься, брат, — сказал игумен, опять став радушным. — Нынче у нас праздник.

— Какой праздник, отче? — спросили удивленные иноки.

— Возвращение блудного сына, — весело ответил Феодосий и окликнул подошедшего эконома: — Брат Анастас! Поскреби по сусекам, порадуй нас сегодня свежим хлебом и медом!

Ключник развел руками.

— Да уж все выскреб, отче! Вот столько на завтра осталось. — Он сложил две горсти. — И полстолько на послезавтра.

— Быть того не может, — не поверил Феодосий. — Иди посмотри получше. Верно, ты не в тот сусек заглядывал.

— Да как же не в тот! — упрямился эконом.

— Будь крепок в вере, брат Анастас, и не отчаивайся, — настаивал игумен. — Сказал же я тебе: иди и молись Богу. Так и обрящешь потребное.

Дивясь Феодосьевым речам, эконом отправился к житному амбару.

Некое время спустя по обители разнесся слух: брат Анастас по слову игумена обрел чудо. Прежде пустой сусек был полон свежей пшеничной муки, аж переваливавшей через край. Больше всех радовался этому Михаль, ставший причиной праздника и сытости в монастыре.

10

Княжий двор в Берестовом устроился при великом князе Владимире Крестителе. Там, в своих хоромах, он и закрыл навеки глаза. При князе Ярославе терем перестроили и разузорили, поновили церковь Святых Апостолов. В этом храме каган заприметил и особо выделил здешнего священника, вдумчивого и красноречивого Илариона. Перевел его в Киев, поближе к себе, а там наперекор и назло грекам поставил митрополитом Руси.

Князь Изяслав Ярославич в Берестовое наезжал изредка. Бывал здесь по пути в Печерский монастырь или на апостольский праздник, когда в тутошнем храме служил архиерейскую службу митрополит Георгий.

Занявший его стол полоцкий Всеслав Берестовое вовсе не жаловал вниманием. Лишь в самом начале своего стольного киевского сидения прислал сюда собственного управителя, огнищного тиуна, но даже доходами от села не интересовался.

Княжий огнищанин зажил в Берестовом на широкую ногу. Смердов обдирал до нитки, налагая на них за что ни попадя многоразличные виры. Сам и судил смердьи дела, разжаловав прежнего княжого ябетника до простого кметя. Ездил на ловы с отроками в Кловский лес. Устраивал состязания дружины в стрельбе, метании сулиц и кулачном бою. Завел собственных песельников, скоморохов и кукольщиков, которым сам придумывал игралища.

Словом, жилось огнищанину в тихих загородных хоромах, по всему видать, скучно и требовалось занимать себя на всякий день разнообразными делами.

Звали его Гавша. Правда, теперь для важности он требовал присовокуплять к имени отчее прозвание — Иванич.

…Стол в княжьей палате ломился от яств. Нынче к обеду подали лебяжьи потроха, жареных тетеревов, поросят на вертелах, заячьи пупки в горшке и заливную зайчатину, лососьи и стерляжьи спинки, щуку на пару, осетровую уху, говяжьи языки, гусиные желудки, начиненные кашей с салом, пироги с грибами, с сигом и с яблоками, творожные блины, малиновый морс, квас на смородиновом листе, яблочную пастилу, груши в патоке, ставленые меды.

Гавша восседал во главе стола, на княжьем месте. Далее за обеими половинами длинного застолья жевали, чавкали, пили, рыгали и хохотали дружинные отроки. Посреди палаты бренчали бубенцами скоморохи в мягких остроконечных шапках, ходившие колесом вокруг двух кукольщиков. Те, задрав над головами рубахи с вшитыми понизу проволоками, оживляли кукол, насаженных на руки. Игралище представляло киевский мятеж и изгнание Изяслава. Главным победителем незадачливого князя был боярин Гавша Иванич. Он на все лады честил Изяслава, чем вызывал одобрительный смех и возгласы дружинников. Затем в руках у него появилась дубина, тут же начавшая охаживать князя по бокам и по голове. «Ой! Ой! Ой! — верещала кукла Изяслава. — Помогите! Убивают! Где мои верные бояре?» — «Разбежались твои верные бояре, — пробасила кукла Гавши Иванича. — Один я остался, до смерти будешь помнить мою верность!» В конце игралища над рубахами кукольщиков появился тряпично-деревянный князь Всеслав. Он посмеялся над бежавшим врагом, а потом щедро наградил боярина Гавшу Иванича золотом и селами, принял его в совет княжих мужей и женил на своей дочке.

Гавша, ковырявший ногтем в зубах, остался доволен представлением. Рассеянный взгляд его упал на юного, безусого отрока, сидевшего в конце стола. Имя отрока было Лютобор, слишком грозное для белолицего, кудрявого юнца с пухлыми губами и простодушным взором. Лет ему исполнилось пятнадцать. Гавша уже перевел его в гриди — сторожить свой покой, — чтоб всегда иметь на глазах. Но пока не решался подступить к отроку ближе и поговорить накоротке. Софийский комит Левкий Полихроний научил Гавшу многим новым и интересным вещам. Теперь Гавша Иванич желал опробовать науку комита на отроке с девичьими глазами.

Это было непросто. Требовалась осторожность. Неизвестно, как отнесется к такому учению отрок, неплохо владеющий, между прочим, мечом. Гавша живо помнил собственную ненависть к исаврянину, вспыхнувшую в единый миг в ту самую ночь, когда комит показал ему все, что умел. Сотника спасло тогда то, что работать мечом он умеет не хуже, а Гавша был во хмелю. Две седмицы после того он мечтал только о том, чтобы подстеречь где-нибудь комита и зарезать, как свинью. Случая не представилось. Через три седмицы он пришел к Левкию и попросил повторить.

Лютобор заметил его взгляд, ставший ищущим и жадным. Гавша не отвел глаза. Отрок смотрел в ответ прямым и ясным взором, слегка хмурясь, чтобы придать себе мужественный вид. Гавша усмехнулся и решил сегодня же ночью позвать юнца для разговора.

В палату вошел холоп и объявил, что пришел чернец, желает увидеться с княжьим ябетником.

— Какой еще чернец? — поперхнулся куском мяса Гавша. — Скажи гридям, чтоб гнали в шею.

— Говорит, он — игумен Федосий, — добавил холоп.

Гавша задумался. Он видел Феодосия всего два раза, и последнюю встречу, в мокшанском амбаре, запомнил на всю жизнь. От этих воспоминаний его до сих пор пробирала дрожь, наваливалась страшная тоска.

Чернец этот, по его мнению, был противный человечишко, всюду встревавший и всем досаждавший. Даже князь Изяслав его почему-то терпел и слушал. Но на то он и Изяслав, на то его и погнали из Киева. Всеславу до монахов дела не было. Однако кто знает, что у Феодосия на уме в этот раз и не дойдет ли он до князя с какой-нибудь своей досадой. И вдруг та досада окажется неприятной для Гавши?

— Пускай ждет, — махнул он поросячьей костью. — Не в терему, а во дворе. Не переломится, чай.

Дружинники согласно загудели. Только в чистом, словно девичьем, лице Лютобора Гавша увидел сомнение. Это разозлило его.

— Эй, отрок, — крикнул он через стол, — твое белое личико полно печали, как у красной девицы, которую отдают замуж. Может, тебе не в дружину надо, а в девическую?

Давно захмелевшие кмети буйно захохотали. Некоторые попадали с лавки или опрокинули на себя мед. Лютобор, залившись маковым цветом, вскочил.

— Ну, ну, гневный какой, — усмехнулся Гавша. — Я пошутил.

Отроки, сидевшие с Лютобором, смеясь, утихомирили его, усадили обратно. Скоморохи, прерывавшие свои кривлянья и звон бубенцов, снова пошли в пляс, завели скороговорки. Двое, в вывернутых наизнанку козлиных шкурах, с бородами-мочалами, бодались прицепленными на лбы рогами.

У Гавши веселье пропало. Он допил мед, отодвинул кружку и смотрел на скоморохов, не слыша их. Наконец ему надоело. Он запустил серебряным блюдом с обглоданными костями в дверь палаты. Кости разлетелись и попадали на головы дружинников. Блюдо, грохнув о дубовую дверь, долго дребезжало на полу. Кто-то из отроков заметил плохое настроение огнищанина и замолк. Остальные продолжали шуметь.

— Зови сюда монаха, — крикнул Гавша холопу. — Послушаем, что он нам споет.

Явился дворовый челядин и сказал, что чернец в палату не пойдет, а разговор с ябетником хочет иметь в отдельной горнице.

Гавша на миг онемел от наглости нищего чернеца. Однако пришлось встать и пойти мимо весело орущих и уже примеривающихся к драке отроков.

Он спустился вниз по скрипучим ступеням и зашел в первую подвернувшуюся клеть, сел на лавку, крытую пестрым сарацинским ковром.

— Мир дому сему, — войдя, сказал монах.

— И тебе, чернец, — сквозь зубы ответил Гавша, не предлагая сесть.

— Ты ли будешь здешний ябетник? — спросил Феодосий.

— Я — огнищный тиун и суд в селе правлю сам. Что тебе надо от меня?

— Неправый суд твой, тиун, сельские смерды жалуются на тебя.

— Кому? Тебе? — Гавша не скрывал презрения.

— Мне. А через меня — Богу, творящему высший суд над миром. Зачем обидел Прилукову вдову с детьми? Для чего Бога гневишь, отдавая малых отроковиц в скоморошье замужество? Закон рушишь, тиун. Не можешь ты отобрать у вдовы и детей их имение.

— А кто мне помешает? — ухмыльнулся Гавша.

— Я, — кротко сказал Феодосий. — Бог услышит мою молитву и удержит твою руку. А если и впредь не переменишь своего суда, то отринет тебя Господь. Преложи суд на милость, тиун! Не отбирай у вдовы последнего.

Игумен говорил негромко, но внушительно. Вроде бы и грозил нестрашно, а Гавше отчего-то стало неуютно. Будто холодом в окно потянуло.

— И не подумаю, — отчеканил он. — Поди прочь, монах. Меня от твоих угроз в сон клонит.

— Гляди, — предупредил Феодосий, — смерть ходит близко, уже почти держит тебя в объятьях. Не покаешься — погибнешь и телом, и душой.

Он ушел, накинув на голову клобук. Гавша вернулся в палату, где пировали, и хотел выпить меду, но вдруг чрево скрутило резью. Он откинулся на спинку скамьи и схватился за брюхо.

— Что, Гавша Иванич, съел чего не того? — участливо спросили отроки, из тех, которые еще могли что-то замечать вокруг.

Драки между дружинниками не случилось, либо ее скоро замяли и запили медом. Потому некоторые отроки устроились спать прямо за столом. Скучно все же без славного боя.

Выпучив глаза, Гавша корчился от боли, судорожно рвал с шеи гривну. Резью обожгло все внутренности, съеденное и выпитое подошло к глотке. Он наклонился и изверг все на пол. Получилось много. Темная кислятина разливалась по половицам. Резь стала слабее, но все равно в брюхе словно царапали тупым гвоздем.

Отроки взяли его, положили на лавку у стены и сгрудились вокруг. Стали совещаться.

— Медом его отпоить. Мед от всех хворей годен.

— Захлебнется он твоим медом. Вишь, как его корчит. Недоблевал он. Еще надо.

— Бабу-шептунью кликнуть бы. Это его волосатик схватил. Нечистый дух.

— Эк его крючит, будто травленный. Помирает прямо…

Услыхав это, Гавша и впрямь едва не помер от страха. Смерть показалась такой близкой, будто баба рядом на ложе — жар от ее тела забивает все прочие мысли и чувства. Из последних сил он выдавил:

— Монаха… сюда… вернуть! Скорее!..

Послали двух отроков за чернецом. Далеко он не ушел, успел дошагать лишь до околицы села. Отроки налетели с криками, хотели силой посадить его на круп коня, но Феодосий не дался. Дошел своими ногами и не очень-то поспешал, невзирая на понуждения кметей.

Игумен приблизился к лавке, на которой страдал огнищанин, и молча остановился.

— Гавша Иванич, а Гавша Иванич! — окликнули его отроки. — Доставили чернеца. Чего с ним делать-то?

Огнищанин уставил помутневшие от боли глаза на Феодосия. Тот стоял с наклоненной головой и перебирал деревянные бусины четок.

— Твоя взяла, монах, — прохрипел Гавша. — Скажи Богу — согласен я. Забери… смерть мою.

— Оставишь имение Прилуковой вдове и ее детям? — спросил Феодосий.

— Оставлю… Пальцем не трону. Клянусь.

Игумен покосился на мокрую горку извергнутого Гавшиным нутром.

— Многовато, — покачал он головой. — Сунь два пальца в глотку и очисти чрево. Да больше не ешь столько, не то и вправду помрешь.

— Ну, а я говорил! — возгласил кто-то из отроков.

— И помни свои слова, тиун, — сказал Феодосий, уходя.

…К вечеру Гавша совсем оправился, хотя и ослабел от извержений утробы. За свои мучения он велел гридям наказать холопа-повара — растянуть его на телеге и бить плетью. О согласии не трогать вдову и ее девок огнищанин уже жалел. Но переступить через клятву все же не решился. Феодосий-игумен был колдун, его слушалась нечисть и сама смерть. В этом у Гавши не осталось сомнений. А с колдуном лучше не спорить.

Поднявшись с ложа, он кликнул холопа, переменил рубаху и порты, плеснул водой в лицо. Вышел в сени, прогулялся до гридницы. Трое гридей на азарт играли в тавлеи — бросали кости и считали очки. Азартом была портомойная девка Солошка. Проигравшие должны были умыкнуть ее из бабьей челядни и доставить победителю на потребу. Гавша не прочь был к ним присоединиться и добыть девку для себя, но вспомнил об отроке с маковым румянцем на гладких щеках. Он спросил гридей, где Лютобор.

— А леший его знает. Днем еще ушел, — не отрываясь от игры, ответил один из гридей.

— Куда ушел? — недовольно поинтересовался Гавша.

— Да с монахом тем, — сказал другой. — Чернец его будто о чем попросил. Проводить, что ли, там.

Гавша рассвирепел. Он сгреб упавшие кости и швырнул на пол.

— Вы что, белены объелись?! Вы на службе у князя или у чертовых монахов? В холопы чернецу продались?

Гриди растеряно моргали.

— Да мы-то что, Гавша Иванич… Это Лютобор… малой он еще, соображает плохо. Верно, на ночь в монастыре остался.

Гавша с проклятьем выпрыгнул из гридницы и вернулся в изложню. Погнал прочь холопа, приготовившего ложе, упал на мягкие покрывала.

— Ненавижу монахов! — глухо прорычал он.

…Утром в сенях он увидел мнущегося, немного взволнованного Лютобора.

— Гавша Иванич, я…

— Уйди прочь, — злобно толкнул его огнищанин. — Испортил все…

Отрок недоуменно смотрел ему в спину.

11

Дорога до Киева была легкой, радостной. Солнце припекало, лесные птицы звенели по-весеннему, лед на реках, еще крепкий, блестел словно веницейское стекло. Несда, а за ним и Душило позабыли, что везут Захарье никудышную, кручинную весть. Поп Тарасий радовался вместе с ними.

— Весна близко! — жмурился он на солнышке, дыша полной грудью. Днем Тарасий уже не засовывал за ворот бороду, а прохлаждал ее на ветру. — Господи, вот и еще одну весну дал Ты мне! Благодарю Тебя за Твои великие дары и неизреченную милость ко мне, убогому, — с чувством обращался он к голубым небесам с перьями облаков.

— Еще не одну весну поживешь на свете, — добродушно посмеивался храбр. — Ты, поп Тарасий, хоть и старый, но такой крепкий, что из твоих жил можно веревки плести.

— Нет, Душило, — улыбнулся поп, — неспокойна душа моя стала. Чувствует — последнюю весну ей по земле гулять. А дальше — пожалуй, душа, на рассмотрение. Господь возьмет ее двумя пальцами, вот так, и посмотрит на нее хорошенько, со всех сторон оглядит. А потом скажет: эх, поп Тарасий…

Несда и храбр подождали продолжения, но Тарасий будто забыл про свой рассказ и сидел задумчивый. Душило на коне подъехал ближе к саням и легонько потормошил его за плечо.

— Что скажет-то?

— А? — очнулся поп. — Да ничего не скажет. Вздохнет печально и отвернется. Так-то вот.

— Да ну? — удивился Душило.

— Ну да, — кивнул поп.

Храбр подумал, потом попросил:

— А расскажи нам, Лихой Тарасий, как ты разбойничал. Все одно дорогу коротать. Небось весело бойникам в Новгородских землях живется?

— Да уж куда веселее, — грустно усмехнулся поп. — Не разбойничал я, а с новгородцами за данью ходил. Но, впрочем, боярских даньщиков иногда трудно отличить от разбойной шайки.

— Что же ты не отстал от них, отче? — спросил Несда.

— Хотел их Христом усмирять. Да сам, на них глядя, будто язычник сделался. Был у меня некогда свой храм и приход, паства была. Со временем разбежалась вся.

— Как так?

— С покаяльниками я суров был не по разуму. За самое легкое прегрешение налагал епитимьи и на проповедях громы метал. А ведь сказано: не в громе Господь и не в стихиях, а в тихом веянии. Но я понял это намного позднее, когда постарел и поумнел. А тогда, растеряв паству, потерял и место. С тех пор я ищу себе применение и хлеб насущный. Сперва зарабатывал площадным писцом, составлял письма на бересте для неученых. Потом трудился в книжне князя Владимира Ярославича, переписывал книги с одной славянской азбуки на другую. Сиречь с древней глаголицы на нынешнюю кирилловицу.

— Отчего же не остался в книжне, отче? — взволнованно спросил Несда. — Там тишина и покой, и книжная премудрость…

— Ишь ты. — Поп Тарасий поглядел на отрока с добрым интересом. — Книжная премудрость… Да разве ее я искал? Не покоя и тишины мне хотелось, а чтобы под ногами пропасти разверзались и оттуда нужно было б кого-нибудь за волосы вытягивать. Из житейского моря-окияна хотелось мудрость черпать, а не из книг. Души спасать, а не глядеть на них сквозь письмена.

— Много спас-то, Тарасий? — с большим сомнением спросил Душило.

— Твоя правда, — признал поп с горьким вздохом, — никого не спас и себя погубил.

— Я буду за тебя молиться, отче! — пообещал Несда.

Поп Тарасий наклонился и поцеловал его в лоб.

— Молись, чистая душа.

Так и доехали с обозом до самого Киева. На всю дорогу ушло четыре седмицы — конец зимы и начало весны, до половины Великого поста. В стольном граде в это время славили Дажьбога, замкнувшего зиму, отомкнувшего лето. Ряженые ходили с песнями по дворам, собирали угощение для солнечного божества, чтобы сила его быстрее прибывала и земля поскорее разнежилась в его крепких жарких объятьях. За городом, на Крещатицкой долине у Днепра и по холмам возле рек жгли костры. Прыгали над пламенем — кто парами, кто в одиночку. Пар было больше — за осень-зиму успели сыграть немало свадеб. Одиночек же срамили за то, что не сумели вовремя завести себе пару и не могли теперь своим любовным жаром помочь солнцу прогнать с земли холод.

Поп Тарасий, сойдя с саней на Подоле, размял ноги, уговорился с Душилом о скорой встрече и пошел прямиком к обрядовым кострам в долине Крещения Руси. А что он там делал и как увещевал киевских двоеверов — миром или громами, о том Несда и Душило не сведали.

— Ну что, — потер в затылке храбр, — пойдем сдаваться?

— Пойдем, — со смешанным чувством ответил Несда. Ему было радостно вернуться домой. Но как-то еще встретит их отец — возвратившихся раньше срока, без лодий и без нового товара, с одними убытками?

Прежде чем подняться в верхний город, зашли на торг. Душило за гривну, совсем дешево, продал коня. Пешком дружиннику, хоть и бывшему, ходить срамно, тем паче в стольном граде. Но он решил потерпеть унижение, чтоб Захарья сразу увидел — кается человек и свою вину полностью признает.

В Копыревом конце жизнь текла своим чередом. Отстроились новые дома, подновились старые. Копыревский торг шумел будто бы гуще. На улице рубились деревянными мечами и играли в свайки незнакомые Несде мальцы. Меж усадеб празднично гуляли ватагами разнаряженные парни в распахнутых свитках и румяные девки в узорных душегрейках.

У ворот своего двора Несда остановился.

— Страшно, — поежился он.

— Легче в полон к степнякам, — согласился Душило.

Увидев их, дворовый челядин закричал истошно, во все горло:

— Хозяин! Хозяин!

Душило легонько стукнул его по лбу:

— Чего шумишь!

Раб сел на груду снега и затих в испуге.

Несда кинулся на шею дядьке Изоту, вышедшему на вопль челядина. На крыльце появился Захарья, к нему липла сбоку любопытная Баска.

— Не ждал, — с мрачным предчувствием молвил купец и толкнул Баску в руки выбежавшей Мавры. — Чем порадуете, гости дорогие?

…Закончив рассказ, Душило положил на стол тощий кошель, а к ногам Захарьи придвинул мешок.

— Вся прибыль, — виновато сказал он. — Ничего не утаил.

Несда не сводил глаз с отца. Он знал, что Захарья не станет кричать и ругаться — никогда этого не делал. Он, будто скряга, сбережет все горькие чувства внутри себя, а наружу выплеснутся только капли — потемневший взгляд, тоскливая усмешка, дрогнувший голос. И тягостное немногословие.

— Что в мешке? — глухо спросил Захарья.

— Череп.

Несда вздрогнул и перевел ошарашенный взгляд на храбра.

— Золотой? — невесело осведомился купец.

— Лучше. Настоящий. Конский.

Душило, единственный из всех, немного повеселел.

— И что мне с ним делать? — недоумевал Захарья. — На тын повесить?

— Нет. — Душило помотал головой. — Это ценная черепушка. Реликвиум. — Он поднял указательный палец. — Этой головой дорожил сам князь Олег Вещий.

— Ты что, Душило, умом ослабел? — раздраженно спросил купец. — Зачем мне твой череп?

— Он не мой, — проворчал храбр. — Вещему Олегу была предсказана смерть от собственного коня. Это его череп.

— Вещего Олега? — Захарья совсем сбился с толку.

— Коня. — Душило тоже начал понемногу терять терпение. — В котором змея. Которая укусила. От укуса он помер. А череп положили на могилу. Могила не в Киеве, а там.

— Где?

— У Деревяниц. Под Новгородом. Достоподлинно известно.

Душило полез за пазуху, чтобы поклясться на кресте, но не обнаружил его. Прежний потерялся из-за чудского колдуна, а приобрести новый не подвернулось случая.

— Это кто ж тебе сказал? — В Захарье взыграла киевская гордость, хотя и не природная, а нажитая.

— Да был там один, — замялся Душило, — на пугало похожий. Я думал он злой дух, а он оказался местным людином.

— А мне? Что? С этим? Делать? — вразбивку повторил свой вопрос купец, едва сдерживая то ли хохот, то ли рыданье.

Несда, отвернувшись, тихонько прыснул в кулак.

Душило вдруг задумался, запустив пятерню в золотистую, давно нечесаную и отросшую бороду.

— И впрямь… Был бы Изяслав, он бы позарился на реликвиум. А Всеслав… даже и не знаю. Может, полоцким волхвам пригодится? Или к Святославу в Чернигов отвезти? Князь Олег был воинственный. Святослав, говорят, тоже хочет… походить на пращуров.

— Сколько ты заплатил за эту кость?

— Две куны. Совсем дешево.

Захарья развязал кошель храбра и выложил на стол два дирхема.

— Возьми. И выбрось эту ерунду.

— Э… Думаешь, тот людин подсунул мне ненастоящий реликвиум? — расстроился храбр.

— Думаю, что никто больше не даст тебе за него двух кун.

Душило совсем упал духом.

— Обманул, значит, вана юмал.

Он подтянул к себе мешок и наступил на него сапогом. Раздался громкий хруст.

Несда неслышно выскользнул из горницы. В соседней клети мачеха присела за прялку отдохнуть. Тут же была подвешена люлька, по краям увешанная крохотными медными оберегами-коньками. В ней сыто сопел укутанный младенец. Несда сделал ему козу, но дитё не проснулось, только почмокало.

— Не замай, — шепотом наказала Мавра. — Крикун твой братец. Насилу убаюкала.

Но ему охота было потетешкать младеня. Он подул в розовое личико и с улыбкой, тоже шепотом позвал дите по имени:

— Добромир!

Ребенок шевельнулся, открыл глаза и, узрев над собой незнакомое лицо, взревел в полный голос.

12

От непрерывного рева младенца хотелось бежать из дома. Мавра не спала который уж день. Отец еще больше осунулся, побледнел и совсем ушел в себя. По дому расхаживала баба-ворожейка, распоряжалась челядью, варила зелья, плела из сухих кореньев обереги и развешивала в клетях: гнала вон лихорадку-трясавицу, вцепившуюся в Добромира. Младенец дико верезжал, когда баба поила его зельем. Она зажимала ему ноздри и всовывала рожок дитю в глотку. Потом шептала над ним заговоры, жгла пучки травы.

Ворожба не помогала. У дитяти опухла шея, он уже не плакал, а хрипел и впадал в забытье. Несда хотел было тайком от Захарьи спровадить богомерзкую бабу со двора. Шептунья толкнула его к стенке амбара, прижала грудями и зашипела в лицо:

— Хочешь, на тебя нашлю огневицу али трясавицу? Не путайся под ногами, крестоноша. Не то братца сгубишь и сам вслед отправишься!

Несда прибежал к отцу и кинулся ему в ноги, криком упрашивал позвать из города лечца, а бабу-ведьмовку прогнать. Захарья прервал струганье очередного чурбачка, отвел глаза в сторону.

— А где мне столько серебра взять на лечца? — горестно спросил он. — И без того в кабалу к ростовщику пошел. Если не расплачусь в срок, в долговую яму сяду. А оттуда — и сам, и вы со мной прямиком на невольничий торг. — Он невесело усмехнулся. — Гавша нам не поможет.

Несда отступил. Он сполна и только сейчас осознал ужас, который переживал отец, ни с кем до поры им не делясь. Вернувшись из Новгорода три седмицы назад, он не мог не заметить, что челяди в доме поубавилось, с лавок исчезли мягкие покровы, а с окон — бархатные занавеси. Разносолов на столе стало меньше, и хлеб, вздорожавший на торгу, сделался редким. Мавра частенько сама делала работу, которую прежде задавала холопкам. Но все это казалось ему не стоящим внимания. Теперь он увидел внезапно затрясшиеся руки отца, и это было выразительнее всяких слов.

Захарья выронил обструганную деревяшку, она покатилась. Несда подхватил ее. Игрушка была почти готова, на чурбачке ясно проступали очертания змеебородого идола.

Несда почувствовал, как на глазах вскипают слезы. Он с силой бросил на пол игрушечного кумира и убежал.

После него к Захарье пришла ворожейная баба. Заявила, что на младенце сильная порча, которую она не может снять.

— А кто может? — без выражения, тусклым голосом спросил Захарья.

Баба поджала губы, словно раздумывала, сказать или не сказать.

— В Звиждене живет ведун, только его колдовство снимет порчу. К нему надо везти дите.

— Ты сдурела, ведьма? — Захарья словно очнулся от своих дум и посмотрел на бабу так, что она шатнулась назад. — Дотуда полста верст, да по распутице. Живым младеня не довезем!

— А ты на меня не гляди так! — подбоченилась ворожейка. — Сама по-всякому глядеть умею. И тебе так скажу: ближе никого не найдешь, кто бы дитю твоему помог. Не хочешь — не вези, пущай помирает. Да старшому своему зад надери, чтоб руки не распускал. А то ишь — соплячина малая, а за титьки хватать уже наловчился.

Она собрала свои травные зелья, вынула из люльки каменный оберег и ушла со двора.

Захарья кликнул двух холопов и пошел готовить телегу, чтобы поутру отправиться с дитем в град Звижден. И так и эдак, видно, помрет — с утра нынче синеть стал. А в дороге Мавра хотя бы не увидит, как дите станет отходить. Дожил бы до утра.

За хлопотами и сборами Захарья улучил время, взял плеть и в первый раз, со злостью огулял ею старшего сына.

Несда вытерпел молча, не спросил за что. Сам решил — за то бьет и за то злится на него отец, что наверху в люльке заходится хрипом младенец. Младший сын, долгожданный — уже не жилец. А от старшего, бесталанного, какой прок? Если б Несда мог умереть вместо Добромира, сделал бы это не колеблясь. Но он не мог. Потому без слов терпел плетку.

…Отрок проснулся до рассвета от тишины. Впервые за шесть дней ночью не слышно было криков дитяти. Несда босиком, на цыпочках пробрался в истобку, где стояла на ногах-качалках люлька.

Мавра на лавке забылась крепким сном и не слышала шумного дыхания младенца. Несда заглянул в люльку. Вид ребенка его напугал. Добромир задыхался и стал совсем синий. На губах белела пленка, лицо и шея сильно распухли. Он умирал.

Несда вернулся в изложню, наспех оделся. Потом взял младенца, завернул в одеяло и вынес из дома. В конюшне положил сверток на телегу, впряг коня и стал выводить во двор.

В воротах конюшни возник Захарья. Несда упрямо свел брови и смотрел исподлобья.

— Куда? — спросил отец безнадежным, будто неживым голосом.

— В Феодосьев монастырь. Там лекарь.

Несда тронул коня, Захарья посторонился. Выехав со двора, отрок оглянулся. Отец стоял на том же месте.

Когда телега подкатила к Лядским воротам, зарыжела заря. Ворота только-только открыли, стражники еще зевали и ежились от холода. Держа поводья одной рукой, Несда откинул угол одеяла. Добромир еще жил, но дышал редко.

«Господи, возьми мою жизнь и отдай ему! Все равно я ни к чему не годен и проживу зря. А он, может, станет хорошим купцом или храбрым воином. Или пахарем, ведь это тоже хорошо, Господи! А меня забери к Себе…»

Дорогу за ночь схватило легким морозцем, и колеса не вязли в грязи, а подпрыгивали на застывших колеях. Снег повсюду уже сошел, по Днепру уплывали в степь, к половцам, последние осколки ледохода.

Через версту от города сзади послышался стук копыт. Кто-то торопился, гнал коня. Несда не оглядывался. Вершник скоро поравнялся с ним. Это был Захарья. Он придержал коня и поехал рядом, не сказав ни слова.

В ворота монастыря они вошли, когда чернецы расходились после унылой заутрени Страстной седмицы. Захарья слез с коня и, взяв младенца, направился прямо к церкви. Там нашел игумена Феодосия, беседующего с иноком. Настоятель благословил монашка и отпустил.

— Что с чадом? — спросил Феодосий, подойдя.

— Помирает, — прохрипел Захарья. — Исцели сына, отче!

— В жизни и смерти воля Бога, — смиренно произнес игумен. — Мы можем только молить Его. Пойдем.

Он повел Захарью к монашеским кельям, осторожно ступая, чтобы не потерять лапти в начавшей таять на солнце земле.

Несда, стоявший у телеги, увидел их и, поколеблясь, зашагал следом. Он остановился поодаль от кельи, куда вошли игумен и отец. Опереться или сесть было не на что, он стоял прямо, словно стражник в дозоре.

В келье монаха-целителя Демьяна втроем было слишком тесно. Феодосий попросил чернеца молиться о дитяте и сразу ушел. Приметив отрока, игумен приблизился к нему.

— Как зовут тебя? — спросил он с улыбкой.

— Несда, — сильно оробел тот. Лицо игумена светилось, будто солнечный круг, прикрытый прозрачным облачком.

— Несда? — Феодосий положил руку ему на голову. Внимательные глаза настоятеля проникали в самую душу. — Отчего же у тебя на лбу стоит другое имя?

— Не знаю, — пролепетал Несда, испугавшись, что блаженный старец ему не поверил.

— Как это так? — словно шутя, спросил игумен. — Должен знать!

Он благословил отрока и отправился дальше по своим делам. Несда зачарованно смотрел ему вслед. Потом опомнился и стал молиться об исцелении брата. Но внимание снова отвлеклось. Неподалеку вокруг келейного сруба размеренно шагал монах. Сделав полный оборот, останавливался перед дверью, будто отдыхал, и вскоре вновь пускался в путь. Несда наблюдал за ним в продолжение трех кругов. Поведение чернеца казалось смешным, однако смеяться совсем не хотелось. Перед глазами все еще стояло совершенно синее лицо младенца.

— Господи, — шептал он, — возьми лучше меня, а его оставь…

— А-а, вот кто здесь так громко кричит! — услышал он вдруг. — А я-то, грешный, думал — какой это богомолец к нам забрел?

— Я не кричал, — сказал Несда подошедшему чернецу.

Монах был очень старый, совсем облысевший. Несколько волосинок еще колыхались на макушке, но главную растительность на голове представляла длинная белая борода. Морщин у монаха было так много, что нескольким не хватило места на лице и они забрались на плешь. При ходьбе он опирался на толстую суковатую дубину.

— Твои помыслы кричали, — молвил чернец. — И очень громко. Совсем меня оглушили!

— А ты, дедушка, умеешь слышать помыслы? — удивился Несда.

— Умею. Могу даже сказать, какие из них сбудутся, а какие нет.

В светлых, водянистых глазах старца была хитрая искорка, будто он веселился.

— А ты не обманываешь, дедушка? — усомнился Несда.

— На что мне тебя обманывать? Я старый, ты малый — какая промеж нас выгода для обмана?

Несда пожал плечами.

— А мои помыслы сбудутся? — решил он проверить монаха. — Будет ли жив мой брат?

— Сбудутся, — заверил старец. — Уже, почитай, сбылись.

— А…

Несда открыл рот и замолк. Как же сбылись, если Господь не забрал его к себе вместо брата? Не захотел или дите все же помрет?

— Как имя твое, дедушка? — спросил он, не став уличать монаха.

— Еремией величают. В честь пророка.

— А сколько тебе лет?

— Да нешто я помню? Помню только, что когда князь Владимир крестил Русь, я уже был на свете.

— Ты видал самого князя Владимира?! — поразился Несда. Для него времена великого и славного кагана были седой древностью. — А какой он был?

— Какой? — задумался старец, сильнее скособочась на свою дубину. — Да вроде обыкновенный. Но, правда, неуемный. Как начнет что делать — так с размахом. Землю свою устраивать, храмы ставить, милостыню творить. Пиры на весь мир затевать. Вот так же и Русь окрестил, с размахом. И правильно.

— А правда, что у него было девятьсот жен? — спросил Несда и порозовел.

— Так то бес похотливый терзал князя. После же крещения от тех жен одна молва осталась. А бес удрал, только пятки сверкали.

Несда рассмеялся, представив улепетывающего с поджатым хвостом беса. Монах тоже улыбался, показывая несколько уцелевших зубов.

— Ты, дедушка, будто бы видел того беса?

— Не видел, а знаю их повадки.

Несда посмотрел на келью и погрустнел.

— Долго как!

— Ничего. Отец Демьян уже елеем мажет.

— А ты и сквозь двери умеешь видеть, дедушка?

— Ну, может, и умею, — сказал монах, словно бы сам себе не поверил. — Строг с тобой отец-то? — кивнул он на келью Демьяна.

— Строг, — вздохнул Несда.

— А ты не перечь ему. Хочет бить — так пускай. Главней отца только небесный Отец.

— Как же не перечить, если Бог главнее? — недоумевал Несда.

— Экий у тебя разум быстрый. Вот послушай-ка, что я тебе расскажу.

Монах поудобнее перехватил свою палку.

— До блаженного Феодосия был у нас игумен Варлаам. Родом он был боярский сын, а отец его ходил в любимцах у князя Изяслава, богатством немалым владел. Но Варлаам в боярах быть не захотел, ему больше полюбились слова отца нашего Антония. Отрок приходил сюда часто и все смотрел на иноческую жизнь. А в один день приехал на коне, в богатых одеждах и с холопьями. Да все это свое богатство бросил к ногам блаженного Антония. Вот, говорит, вся прелесть мира, отрекаюсь от нее и хочу быть иноком.

Несда слушал старика с открытым ртом, боясь пропустить хоть слово.

— Ну, понятно, отец наш Антоний стал его по своему обычаю отговаривать. Тяжка де монашья доля, и мирские соблазны зовут обратно. Берегись не исполнить иноческих обетов, не то явишься пред Богом лжецом и отступником. Как бы де твой отец не извлек тебя отсель силой и тем бы опять не порушил твои обеты. Но отроку все это было нипочем. Тогда постригли его в иноки, чему он был только рад. Да радость была недолгая. Боярин, прознав, нажаловался князю, а тот в гнев. Призвал к себе отца нашего Антония и грозился разорить обитель. Брата Никона, который отрока постриг, хотел вовсе заточить в поруб. Да ничего уже он поделать не мог, благоверный князь наш. Ну а боярин смог. Пришел в обитель со своей дружиной и ну с криками выгонять монахов из пещер. Отыскал сына, отхлестал по щекам и сорвал с него рясу. Холопы нарядили отрока в мирское платье и усадили на телегу. Так и повезли его. Он по дороге-то платье с себя стащил да бросил в канаву. Снова его одели и теперь уже связали. А он и тут сумел с телеги упасть и одежу измарать в грязи.

— Как же он в обитель воротился и отступником не стал? — жадно торопил Несда монаха.

— Где уж боярину было такого упрямца переупрямить! Три дня сын его в одном углу просидел, не пил, не ел, слова не говорил. Все в стенку глядел. Сжалился боярин, со слезами отпустил его. А на другой год отец наш Антоний Варлаама игуменом поставил. Тут же и князь на молодого монаха глаз положил — взял его в свой Дмитровский монастырь настоятелем. Вот тебе притча, отрок. Нравится?

— Ага, — кивнул Несда, завороженный рассказом старика.

— Ну, пойду я, — молвил монах, — а то совсем с тобой заговорился. У нас нынче, брат, Страстная седмица. Самая великая в году.

Он зашагал прочь, чавкая размокшей грязью.

— Дедушка! — окликнул его Несда, спохватившись. — Не пойму я никак — для чего тот монах кругом кельи ходит?

— А это он путешествует, — обернулся старик. — Бесы его в путь зовут, прочь из обители. Вот брат Елисей и перехитряет их таким способом. Древние отцы так же делали, и он вслед за ними. Разумеешь притчу?

— Разумею, — еле слышно сказал Несда.

Тут распахнулась дверь Демьяновой кельи, появился Захарья с младенцем на руках. За ним вышел сам Демьян в иерейской епитрахили. Его голову, словно нимб святых на иконах, окружало белое облако волос, а борода была короткая, стриженая.

— Дитя здорово будет, не тревожься, — молвил Демьян. — Спаси вас Христос.

Захарья повернулся к нему и, покрепче прижав к себе сверток с чадом, низко поклонился. Когда он распрямился, монаха уж не было — скрылся в келье.

Несда бросился к отцу. На глазах у того стояли слезы. Вместе вернулись к телеге.

— А я ведь… зло на них держал, — сдавленно сказал Захарья. — За лодьи.

Несда заглянул в сверток. Младенец был бледно-розовый и дышал ровно. На лбу у него растекся елей. Несда поцеловал младенца в крохотный нос и тихо засмеялся.

Между тем в дальнем конце монастыря приключилось некое смятение. От пещеры затворника Антония шли гурьбой несколько монахов и звали игумена. Они несли, держа за углы, большой кусок дерюги, в ней лежало нечто тяжелое. К ним подходили другие чернецы, толпа росла на глазах. Но никакого беспокойства среди монахов не было. Они двигались чинно и не спешили. От хозяйственных клетей навстречу им вышел Феодосий. Монахи положили свою ношу на землю, в сухое место. Несда увидел, что на дерюге лежит покойник. Он ощутил волнительный интерес.

— Я погляжу, — сказал он отцу и торопливо, стараясь не бежать, подобрался к монахам.

— Отче, — обратился к игумену инок из тех, что несли мертвеца, — нас зазвал в пещеры блаженный Антоний и повелел раскопать затвор брата Исаакия, ибо брат этот не отозвался нынче на его приветствие. Мы все думали, что брат Исаакий, взявший на себя непосильные подвиги, отдал Богу душу. А когда вынесли его на свет, то увидели, что он дышит. Посмотри на него, отче!

Тот, кто казался покойником, был не стар, но совершенно сед. На мертвецки бледном лице, густо заросшем бородой, застыла гримаса не то отвращения, не то страдания, либо же того и другого вместе. Однако Несду поразило не это, а суровая одежда чернеца. Исподним ему служила жесткая власяница, поверх нее была надета козлиная шкура с грязным свалявшимся мехом. Задубевшая шкура обтягивала тощую плоть монаха так тесно, что было непонятно, как он влез в нее и, главное, как терпел. Наверное, он натянул на себя сырую шкуру, только что содранную с козла, и она высохла на нем, догадался Несда. На такое способны лишь великие подвижники, с содроганием и трепетным восторгом подумал он.

Феодосий, склонившись над затворником, изучил выражение его лица. Внезапно монах раскрыл глаза. Игумен подождал, когда взгляд его станет разумным, но этого не произошло. Подвижник смотрел без выражения, будто слабоумный, и не шевелился.

— Брат Исаакий претерпел от бесовского действия, — удрученно произнес Феодосий, распрямившись. — У него поврежден ум и расслаблено тело.

Чернецы охнули и дружно перекрестились. У Несды от изумления вытянулось лицо: как так — великий подвижник не сумел побороть лукавых бесов?

— Он взял на себя чересчур непосильные труды, — добавил Феодосий.

— Да это Чернь! — воскликнул Захарья, тоже пришедший поглядеть.

Все головы повернулись к нему.

— Чернь, купец из Торопца, — волнуясь, продолжал Захарья. — Я ходил с ним в одном обозе, торговали вместе… Лет восемь тому. Потом он пропал…

— Несите брата Исаакия в церковь, — распорядился Феодосий. — Он опасно ранен, но не погиб. Ему нужны наши молитвы.

Иноки подхватили дерюгу и поволокли расслабленного подвижника в храм.

— Чернь, — ошеломленно твердил Захарья, — как же так… Вместе торговали, ходили с обозом… Он был богат, очень. До шести лодий снаряжал… И почему Исаакий?

— При постриге в иночество дается другое имя, — пояснил Несда, — в знак того, что монах умер и родился заново.

— Умер? — растерянно повторил Захарья. — Да, умер… Я так и подумал тогда: Чернь, наверное, умер.

Несда тронул отца за руку.

— Пора возвращаться.

13

Гавша Иванич, пожаловавший в Киев к князю, решил навестить родичей. Прискакал с двумя отроками ко двору Захарьи, а хозяина нет дома. Одна Мавра на хозяйстве, да и та места себе с рассвета не находит. Извелась вся, поджидая мужа с хворым дитем. Дядька Изот глядел на нее с жалостью, помогал, где мог, одного только Гавшу Иванича унять не сумел.

С тех пор как на киевском столе утвердился Всеслав, Гавшу здесь не видели, да не особенно оттого горевали. И вдруг объявился: на коне сбруя позолоченная, сам в бархате и собольих мехах, в повадках злое веселье. Смотрит будто бы радушно, а в глаза к нему загляни — почуешь себя волчьей сытью, еще не пойманной добычей. Как увидел стол со скудной трапезой, накинулся на Мавру — что это, мол, гостя дорогого вчерашними объедками потчуете? Выслушав объяснения, вдруг расхохотался. Привлек к себе сестру, усадил на колени и стал наговаривать ей в ухо срамное. Мавра брыкалась, но Гавша держал крепко. Ухватил ее за молочную грудь, будто в шутку, да шутка оказалась плоха. Под рубаху к ней полез уже не шутя. Дядька Изот, видевший все через простенок, поспешил войти… и не спешил уходить. Гавша Иванич выпустил Мавру, осушил кружку с медовухой. Потом спросил у сестры, кивнув на кормильца, отчего не продали его, раз уж начали сводить холопов на торг. Мавра обиженно промолчала, поправляя сбившийся повойник.

Не получив ответа, Гавша сказал, что зря приехал, и отправился во двор. Мавра осталась наверху, дядька Изот, как сторож, при ней.

Со двора не доносилось ни звука. Дядька выглянул в оконце — Гавшины отроки сидели на завалинке и дразнили прутиками разомлевшего в грязи хряка.

— Пойду посмотрю, — сказал кормилец, ощутив, как сердце сжала невнятная тоска.

Он проверил в изложнях, спустился вниз и зашел в челядню. В хлебне Гавши тоже не было. Перед поварней дядька Изот остановился. В голову ему словно плеснуло банным жаром. Ничего еще не видя, он уже знал. Сказали звуки, проникавшие сквозь неплотно прикрытую дверь. Чтобы убедиться, он заглянул в щель.

На полу поварни лежала Дарка. Его Дарка, которую он в мыслях давно звал своей. Девку, распластавши, как лягушку, подмял под себя Гавша Иванич. Дарка отворотила голову в сторону, закусила до крови губу и тихо всхлипывала. Рубец на щеке багрянел, будто свежая рана.

Первым его желанием было ворваться, сдернуть насильника с девки и всадить ему в сердце мясной нож. Дядька Изот медленно, с долгими остановками выдохнул и отошел от двери. «Она не моя, — жестко, с м укой в душе сказал он себе. — Никогда не будет моей. Пускай он заберет ее. Пусть она родит ему… Святые боги!»

Он бросился во двор и скрылся от всех в конюшне.

Не дождавшись Изота, Мавра вышла на хоромное крыльцо. Постояла, оглядывая двор и приставленных к делу челядинов. Больше же всего с бабьей тревогой смотрела на ворота — не отворятся ли, пропуская хозяина. От волнения, которое толкалось в сердце, будто дитя в чреве, не услышала, как сзади подошел Гавша.

— Дура ты, дура! — довольным голосом сказал он сестре. — Я ж о тебе забочусь, не о себе. Скоро твой муж совсем без портов останется. Уходи от него. Я тебе хорошего мужа найду. Может, за боярина какого выдам. Старовата ты, конечно, сестрица, двадцать четыре года все ж… Ну да ничего, баба ты еще в соку.

Гавша, ухмыляясь, обнял ее за живот.

— Пусти, дурень!

Мавра расцепила его руки и, сердясь, обернулась к брату.

— Поди прочь, Гавша. — И пригрозила: — Я мужу скажу.

Он зашелся в хохоте.

— Ох и дурища ты, сестрица! Что мне твой Захарья — тьфу и растереть. Он даже меч как надо держать не умеет. И детей таких же немочных плодит.

Мавра, вспыхнув, вся подобралась, шагнула, занесла руку для оплеухи. Гавша с кривой улыбкой взял ее за запястье, скрутил и толкнул. Мавра, охнув, упала на порог сеней.

Гавша спустился с крыльца, позвал своих отроков. Пока те взнуздывали коней, он крикнул сестре:

— И что за уродливая стряпуха у тебя на поварне? От ее вида, верно, снедь портится…

Звук отворяемых ворот не дал ему досказать. Во двор въехал на коне Захарья, за ним катила телега. Но Гавша смотрел не на зятя, а удивленно взирал на бегущего к нему холопа с угрожающе нацеленными вилами. Раб кричал что-то гневное, только Гавша ничего не понял. Он вытащил из ножен меч и, уклонившись от удара вил, проткнул холопу шею.

— Дядька Изот!!! — взвизгнул Несда.

Кормилец выронил вилы. Зажимая шею руками, он осел в грязь. Несда подбежал к нему, упал рядом и прижался к дядьке всем телом. Он содрогался и ревел во весь голос.

— Эх, дите… — с трудом прохрипел напоследок дядька Изот.

Гавша обтер запачканный кровью клинок пуком молодой травы и брезгливо сплюнул.

— Чтоб холопы на меня кидались, такого еще не было. Этот… он бешеный или чего? — вопрос предназначался Захарье.

— Что здесь произошло? — громко спросил тот у Мавры, подбежавшей к телеге за дитем. Из-под повойника у нее выпростались волосы.

В ответ она лишь покачала головой и, прижав к себе младенца, громко, гневно повторила:

— Уходи, Гавша. И не приходи больше.

— Эй, зять, почему обращаешься не ко мне, а к бабе? — зло поинтересовался Гавша Иванич. — Это я хочу тебя спросить, что произошло и отчего твои холопы кидаются на меня с вилами.

Захарья, будто не слыша его, бросил жене:

— Ступай прибери волосы. Что ты позоришь меня?

Потом с мрачным видом повернулся к Гавше.

— Изот просто так кидаться не стал бы. Знать, было отчего.

— Что-о?! — презрительно сощурился Гавша. — Ты меня, княжого мужа, винишь не пойми в чем по свидетельству раба?! Такого даже в Русской правде нет, чтоб холопам позволять разевать рот!

— Этот холоп был нам как родич, — возразил Захарья и повысил голос: — В Русской правде князя Ярослава сказано, что за убийство родича мстит убийце его род.

— А я, выходит, не родич? — Гавша так удивился, что даже забыл злиться.

— Родич, — с сожалением подтвердил Захарья. — Я не стану требовать с тебя виру за убитого холопа. Но и видеть тебя на своем дворе больше не хочу. Убирайся.

— Ты в своем уме, зятек? — недоумевал Гавша. — Я же тебя в грязь втопчу. Все твое имение, какое еще осталось, по ветру развею. Ты же будешь у меня в ногах валяться, милости и подаяния просить. Твои пащенки по миру с голыми задами пойдут. Сам в холопах жизнь доживать будешь и жена твоя, дурища.

— Не грозись, не боюсь, — спокойно сказал Захарья. — Самому бы тебе на месте усидеть вместе с Всеславом. Слыхал небось — князь Изяслав с ляхами идет войной на Киев?

Гавша дернул из ножен меч — вынул наполовину, померился гневным взглядом с Захарьей и спрятал клинок обратно.

— Поглядим, — процедил он сквозь зубы. Вскочил на коня и уехал с отроками, ни слова больше не сказав.

Несда горевал, обнимая мертвого кормильца, перепачкавшись в его крови. Он поднял на отца заплаканные глаза и молвил:

— Так тяжко… терять кого-то.

Захарья положил руку ему на плечо.

— Это жизнь, сын. Привыкай.

— К этому можно привыкнуть?

— Нет, — помолчав, ответил отец. — Можно отравить свое сердце, чтобы оно ничего не чувствовало. А приучить его нельзя.

— Значит, оно хочет мучиться, — сказал Несда, прижимаясь лбом к голове кормильца. — И брат Исаакий тоже хотел этого.

Захарья изумленно смотрел на сына. В чертах и в согбенной позе отрока ему почудился седой старец, много познавший и много повидавший на своем веку — но совсем не то, что обычно познают и видят люди. В эти мгновенья он впервые подумал, что напрасно считал Несду непутевым. Отрок сам определит себе путь и пойдет по нему, не считаясь с отцовой волей. Неведомый путь, нехоженый.

Эта мысль оттолкнула Захарью от сына. В ней было что-то чужое, неприятное. Он поднялся по ступеням крыльца, вошел в дом — и тихо прикрыл за собой дверь. В горнице пищал проснувшийся младенец. Счастливая разрумянившаяся Мавра, вынув тяжелую грудь, совала ему в рот сосок.

Захарья послал холопов, чтобы прибрали тело кормильца. Подошел к жене и обнял вместе с младенцем. Нежно зазвенели бубенцы на поясе вбежавшей Баски.

— А меня! Меня! — восторженно запросилась она, влезая посередке.

14

В поле у Белгорода, в десяти верстах от Киева, раскинулся воинский стан. Шатры князя Всеслава и его бояр стояли ближе к стенам города. Далее на голой земле, укутавшись в овчины, спало киевское ополчение. Костры давно потухли, еще тлевшие угли покрыло росой. В серой мгле слышны только робкие пробы голоса пробудившихся зарянок. Во всем стане ни шороха, даже дозорные не хлопают себя по бокам, отгоняя сон, — нет и самих дозорных. Ни с какой стороны войску не угрожает опасность. Степнякам в это время года не до походов — откормить бы тощих после зимы коней. Князь же Изяслав еще далеко, на порубежье ляшской земли и Руси.

Вести для Всеслава были невеселые. Прежний киевский князь заручился помощью сродника, польского правителя, и ныне вел на Русь для возвращения себе великого стола полки ляхов. Отыграться грезил не только Изяслав, но и его польский родич. Полвека тому назад ляшский князь Болеслав вынужден был бежать из Русской земли с остатками войска. Хотя и прихватил при том изрядные богатства вместе с большим полоном, остался все же сильно недоволен исходом дела. В сладких мечтаниях толстобрюхий Болеслав, прозванный похвальбы ради Храбрым, видел себя правителем Руси, а свое изгнание из Киева счел плодом гнусного предательства, достойного мести. Грезы о мести он передал по наследству правнуку, Болеславу Второму.

Одолеть такого противника Всеслав не рассчитывал. Киевский люд сам заявился к нему на двор — потребовал собирать дружину и ополчение. Всеслав подчинился горожанам, но без решительности в действиях и без вдохновения в речах. Войско построилось и выступило из города будто не на ратное дело, а в древнее полюдье за данью — в гости к мирным племенным князькам. Митрополита Георгия благословить рать не позвали. Владыка в это время возглашал в Софии «Христос воскресе!», а после службы помянул в проповеди блаженных миротворцев.

Дойдя до Белгорода, Всеслав вовсе утратил желание воевать. Князя словно подменили. Год заточения в порубе и полгода на киевском столе вытянули из него все соки. Он стал худ и костляв, не по-княжьи горбился, впадал в рассеянную задумчивость и отвечал невпопад. Не стремился, как прежде, к славным походам и воинской добыче. Не хотелось ему больше рыскать по Руси в поисках чести для себя и дружины. Душа рвалась в родной Полоцк, Киев же опостылел Всеславу, как горькая редька. И рад был бы избавиться от стольного княжьего сидения, но бояре о том и слышать не желали.

У Белгорода войско стояло третий день. Идти как будто было некуда — враг далеко, а городовая рать за пределы киевской земли не двинется. Рано, стало быть, вышли, поторопились. Накануне вечером Всеслав зазвал в свой шатер нескольких дружинников — бояр помельче и мужей посговорчивей. Прочие, выразив друг дружке недовольство князем, однако ничего не заподозрив, улеглись спать как обычно.

В предрассветной мгле раздалось фырканье коней, едва слышное звяканье сбруй, тихий перестук копыт. Мимо шатров проскользнули тени и растворились в тумане. Войско продолжало спать.

Когда рать пробудилась, Всеслав был далеко. Едва целью князя стал Полоцк, в нем воскресла привычка к стремительным переходам, решительным и внезапным. Недаром его считали оборотнем-волком. Волчьих повадок князю было не занимать, даже если на время их заглушила лютая тоска.

Обезглавленное войско, заметив пропажу князя, пришло в движение — затрепыхалось, будто петух с отрубленной головой. Полоцкие бояре в недоумении ходили из шатра в шатер, разводили руками и гневно переругивались. Градские ополченцы настойчиво выспрашивали у них, куда подевался князь, и в ответ получали ту же брань. Особо впечатлительных горожан исчезновение князя повергло в страх. Тут же сыскались ушлые видоки — доглядели-таки, как Всеслав ночью оборотился волком и пустился вскачь вон из стана. Вслед за ним рысили другие волки — обращенные им дружинники. В пастях они держали мечи. Рассказам видоков охотно верили, потому что это все объясняло. Кто их поймет, оборотней. Дикие они, все не как у людей.

Но положение оставалось невразумительным. Это угнетало всех — и дружинников, и ополченцев. Первыми не выдержали бояре. Один за другим собирали своих отроков и правили путь — кто в Киев, забрать имущество, кто прямо в Полоцк. К следующему утру, оглядевшись в поисках княжьей дружины, почесав в затылках, засобирались домой и горожане. Более неудачного похода на Руси до тех пор не бывало.

Возвратясь в Киев, ополчение расползлось по городу. Оно разнесло весть о конце Всеславова княжения в стольном граде и разворошило Киев, будто муравейник. На Подол, где звонко громыхало вечевое било, потекли толпы люда. Бегство князя для всех означало одно — Киев остался беззащитен. Некому было уберечь его от расправы Изяслава Ярославича.

Но страшил не только княжий праведный гнев. Жили еще старики, помнившие, как дружинники толстого Болеслава грабили город и творили насилие, а ляшский князь первый показывал им пример. И нынче пощады от ляхов никто не ждал.

От тех времен осталось в Киеве название Лядских ворот. Возле них поселились те ляхи, которые решили поменять своего Болеслава на великого кагана Ярослава. Вреда от них не было никакого, но и помощи против соплеменников, конечно, тоже.

Вече тревожно гудело. На все лады честили Всеслава, словно вдруг прозрев:

— Не наш он князь! Не надо нам волков с поджатыми хвостами!

Тут же вспомнили, что ничего доброго для города он не сделал за время своего княжения, а бояр распустил похуже Изяслава, житья от них совсем не стало. Помянули худым словом дурня, которому первому пришла в голову мысль посадить на киевский стол полоцкого князя. Дошли и до того, надо ль было гнать Изяслава или уж как-нибудь потерпели бы, сладили бы.

— Дурное дело мы с князем сделали, — кричали одни, раскаявшиеся. — И прав он, что войной на нас идет, заслужили!

— Вот кто заслужил, тот сымай порты и иди с голой ж… к ляхам, — орали другие, несогласные. — Авось смилуются над убогим. У Изяслава башка дурная, коли ему не жаль отчий град на разграбление отдавать. А зачем нам князь с такой придурью? Правильно его погнали. И теперь не примем!

— Ага, не примут они его! Вот когда тебе самому ляхи ж… надерут, тогда и храбрись вовсю.

Заспорив, чуть не пошли с кулаками стенкой на стенку. Два молодца-кожемяка с железными ручищами уняли спорщиков, раздав всем поровну затрещин. После этого Всеслава оставили в покое. Стали думать, как усмирить Изяслава и избежать ляшского нашествия.

Думали до темноты. Судили, рядили, злобились, соглашались. В сумерках составили две одинаковых грамотки — одна для князя Святослава в Чернигов, другая для Всеволода в Переяславль. На каждую сыскали по два гонца и наказали им отправляться с рассветом.

Разошлись хоть и в тревогах, но довольные придумкой.

…К вечеру, истомив коней, гонцы стучались в запертые на ночь ворота Чернигова.

— Чего надо?! — громыхнули на них сверху. — Кто такие?

— Послы от стольного града Киева к князю Святославу Ярославичу. Дело важное, отворяй!

— От Ки-иева? — насмешливо переспросила стража. — От самого, значит, стольного граду? Ишь ты! То-то мы слыхали, будто ваш самосаженный князь за зайцами в поле бегает. Видать, оно и правда. А что ж вы за ним-то послов не послали? Далеко ускакал, видать, Всеслав, не догонишь!

Переждав обидный хохот черниговских кметей, гонцы снова постучались.

— Так откроете или подождете до завтра, когда ваш князь насыплет вам сарацинского перцу под хвост? — спросили терпеливо.

— А это с какого же перебору он нам сыпать станет? — поинтересовались сверху.

— С такого. Тут княжья честь и княжье дело, а вы тому препятствуете.

Стражники наверху умолкли, видимо совещались. Наконец тяжелая створка ворот медленно распахнулась, позади нее вверх поехала деревянная решетка с кольями понизу.

Гонцы вступили в окольный град Чернигова и какое-то время блуждали по улицам, пока не добрались до детинца. Тут ворота не запирались, но здешние гриди тоже не упустили случая позубоскалить на счет Всеслава. Дескать, оборотни, выходит, не только волками оборачиваются, а еще и зайцами.

Запасшись терпением, гонцы скоро спешились у высокого каменного княжого терема. Хоромы ярко светились — ближняя дружина Святослава пировала с князем. Слышно было, как весело заливались сопели, гудели брунчалки и выкликивали потешные прибаутки скоморохи.

Киевских послов, протомив на дворе, наконец ввели в терем и поставили пред ясные очи князя. Взмах рукой — игранье стихло, скоморохи занялись угощеньем, торопясь набить брюхо. По стенам палаты висели червленые узорчатые щиты и ловчие трофеи князя — турьи, оленьи рога, рысьи и медвежьи морды со стеклянными глазами.

— С чем пожаловали, послы Киева? — спросил Святослав, только что хохотавший, но уже успевший нахмуриться.

— Привезли тебе грамоту, князь, от киевских градских людей, — поклонившись, сказали гонцы. — Прочти, а мы подождем твой ответ. Только знай еще, что такую же грамоту получит завтра переяславский князь Всеволод.

Один из гонцов, именем Акимша, вытащил из-за пазухи скрученную берёсту и отдал князю.

Послание Киева было коротким, но Святослав изучал его долго, то хмурясь сильнее, то усмехаясь, и теребил на пальце перстень с самоцветным жуковиньем. Затем, тряхнув кудрями, передал грамоту сидевшему рядом старому боярину Яню Вышатичу.

— Читай, воевода, и дивись, сколь хитрозады киевские смутьяны. Сперва изгнали моего брата, а нынче, когда обманул их Всеслав-волк, придумали, как избежать им заслуженной кары.

Янь Вышатич, заглянув в грамотку, сказал озабоченно:

— А ведь тебе, князь, придется исполнить их просьбу.

— Но каковы наглецы! — рассмеялся Святослав, ударив себя по колену. — Обещают поджечь Киев и всем городом уйти в греческую землю, если я и Всеволод не приведем войско защищать их от ляхов, — объявил он для всех.

Дружинники подняли возмущенный гул, посреди которого раздалось:

— Да пущай жгут! Нешто, князь, жалеть станешь? Чернигов не меньшой брат Киеву, а ровня — может и стольным градом на Руси быть.

— Верно Колыван говорит! — загудели за столом. — Князь Ярослав с братом Мстиславом Храбрым землю русскую поровну по Днепру поделили. Отчего же князю черниговскому не прозываться великим? Захиреет Киев — Чернигов возвысится!

Святослав выслушал дружинников, стиснув зубы и побледнев.

— Молчите, мужи бояре! — Князь медленно поднялся и оглядел всех исподлобья. — Слова ваши как мед хмельной — сладки, да с ног валят. В Киеве мой отец и деды княжили, и никто из них не считал его ровней другим градам Руси. В Киеве слава и честь моих пращуров. Жалко мне отчего города. Не хочу, чтобы он погублен был — хоть своими людьми, хоть пришлыми ляхами.

Он повернулся к Яню Вышатичу.

— Завтра же собирай дружину, воевода. Пойдем к Киеву. Брат мой Всеволод, верно, так же поступит.

Старый боярин качнул поседелой головой.

— Прости, князь, не думаю я, что Всеволод станет наперед войско собирать. Не любит твой брат лишней крови.

Святослав опустился на скамью.

— Хитришь, воевода. Вижу, что свои помыслы хочешь мне как братние представить. Говори прямо. Разве не знаешь, что я доверяю тебе больше, чем братьям?

— Я сказал как есть, князь. Всеволод наверняка подумает прежде об ином способе.

— Отчего же я не знаю другого способа? — Святослав снова нахмурил чело.

— Тороплив ты, князь. За первое, что лежит к тебе ближе, ухватываешься, — неспешно подбирая слова, сказал воевода. — Прежде чем вести войско, не лучше ли послать к Изяславу и попробовать уговорить его поладить миром?

— Миром? — удивленно переспросил Святослав. — Об этом я и впрямь не думал.

— Изяслав идет войной не на Киев, а на Всеслава, — говорил Янь Вышатич. — Когда он узнает, что киевский стол свободен, то согласится на мир.

— Ляхи так легко не отступятся, — крикнул кто-то из бояр. — Им в Киеве медом намазано.

— Ну, тогда придется нам задать им медку, — весело сказал Святослав, — да послаще и покрепче. А, мужи бояре?

— Влёжку лежать будут от нашего меда, — захохотали дружинники, — не сомневайся, князь!

Святослав оборотился к киевским гонцам.

— Отвезите мой ответ Киеву. Мы пошлем к Изяславу послов. Если пойдет с ляхами губить вас, то я и Всеволод встанем с дружинами нашими против него. Не дадим ему зорить отчий град. Если же захочет миром кончить дело, то скажем ему, чтоб оставил ляхов и пришел с малой дружиной.

— Благодарствуем, князь, — с поклоном сказали гонцы.

После их ухода скоморохи вновь наладились дудеть в сопели, достали струнные гудки. Святослав в нетерпении махнул утиральником — скоморохи затихли и попрятались.

— Спой, Боян! — попросил князь. — Так спой, чтоб душе просторней стало.

Вещий песельник, пировавший со всеми, пересел на лавку у стены, взял гусли.

— Знаю, князь, чем утешить тебя, — сказал Боян. — Мир — не для тебя забава, сердце твое просит воинской брани.

Он запел. В его песне трубили трубы и ржали кони, звенели мечи и стучали о щиты копья, раздавался тревожный клекот лебедей и злой вой волков. Князь Всеслав серым хищником рыскал по степи, искал себе поживы. За одну ночь от самого Киева доскакивал до Тьмутаракани и бежал обратно, обгоняя встающее солнце. Наутро же оборачивался человеком и гадал на принесенных в дар Велесу птицах, ждет ли его удача и будет ли успешен поход за славой. Но как бы ни был он искусен в храбрском деле и удачлив в ловах, какой бы успех ни предрекало гадание — не миновать Всеславу кары правых богов!

А в сердце старого воеводы Яня Вышатича ликовала другая песнь: «Христос воскресе, смертию смерть поправ…»

15

Дождавшись в гости брата, князь Святослав созвал совет и убедился в правоте воеводы. Всеволод тут же назвал посла — сына Владимира, зимой княжившего на Волыни. В компанию к княжичу боярин Гордята Войтишич предложил своего отпрыска Ставка. После киевского мятежа Гордята прибежал в Чернигов и попросился ко двору Святослава. Теперь же раздумывал, не вернуться ли в Киев, на службу Изяславу, и пользы ради приставил к делу сына.

Для быстроты посольство не стали обременять обозом и многой челядью. Два отрока, десяток младших дружинников и конные холопы проскакали поперек Руси за четыре дня. Спали на голой земле, а большей частью в седле, ели холодное мясо и пили речную воду. Во Владимире-Волынском узнали, что Изяслав стоит в Сутейске, на самой границе Руси.

— Медлит князь, — поделился соображением Ставко. — Сколько дней прошло, а он все на месте топчется.

— Видно, не спешит открывать ляхам путь на Киев, — размышлял Мономах. — Довольно с них и того, что на порубежье ведут себя по-хозяйски. Зимой хотели пограбить Берестейский град, в котором много купцов ведут торговлю. Да только посад сожгли и детинец огнем попортили.

— Да уж, их впусти — потом не выпрешь за порог. А ты, князь, думаешь, Изяслав настолько благоразумен? — засомневался Ставко.

— В каждом человеке есть доля безумия и доля благоразумия, — сказал княжич. — Всю его жизнь они ведут меж собой битву. Если побеждает безумие, получается Святополк Окаянный, убивший своих братьев Бориса и Глеба. Если же одолевает благоразумие, то получается Ярослав Мудрый.

— А если не побеждает ни то, ни другое, получается Изяслав Ярославич, — засмеялся Гордятич.

— Придержи язык, — сердито велел Мономах. — Все же он мой дядя. А тебе, кажется, служить ему.

— Прости, князь, — повинился Ставко и тут же весело сверкнул глазами: — Не-е, я в Киеве не останусь. В Новгород подамся. Там каждый боярин сам себе князь.

— А я в Киеве княжить буду, — убежденно сказал Мономах.

— У тебя куча двоюродных братьев, — хмыкнул Гордятич. — Они на киевский стол первее тебя в очереди. Это не считая твоих дядьев и отца. Как же ты хочешь их всех обогнать?

— Я подожду, когда настанет моя очередь, — серьезно ответил княжич. — И смотри, Ставко, не перейди мне дорогу, когда будешь боярствовать в Новгороде.

— Где Новгород, а где Киев, — присвистнул отрок.

— Русь одна, — возразил Мономах.

Ставко пожал плечами и занялся исследованием своей верхней губы. Проверял, внимательно ощупывая, не проклюнулась ли наконец мужская стать. При этом с завистью поглядывал на княжича — у того под гордым византийским носом давно пушилась темная полоска…

В городке Сутейске и вблизи него от обилия пестро разряженных ляхов рябило в глазах. Они были всюду — в ближнем лесу, в шатрах под стенами града, сновали по опущенным мостам, хозяйничали на стенах и в башнях, на улицах, в домах, в церквях, в амбарах и в хлевах. Каждый что-то тащил, прятал, запасал, жевал и ощупывал понравившееся. По всему было видно, что войско стоит здесь не первый день и успело обжиться. Повсюду сушились порты, рубахи, слышались поросячьи и бабьи взвизги.

Князь Изяслав занимал хоромы местного волостеля. Посольство застало его за игрой в тавлейные шахи-маты с самим собой. Он был распоясан, светлая камчатая рубаха давно не стирана, на ногах — домашние войлоковые плетенки. Князь пересаживался со скамьи на лавку и обратно, бросал кости, по числу очков двигал белые и черные фигуры. Черные пребывали в плачевном положении, и это радовало Изяслава.

Появлению послов он обрадовался еще больше. Сейчас же усадил Гордятича за доску со стороны черных и растолковал:

— Ты — полоцкий Всеслав. Я тебя бил, бью и буду бить. Ясно?

— Ага, — кивнул ошеломленный Ставко.

— Дядя, Всеслав бежал из Киева, — сообщил Мономах.

— Бросай кости, твой черед, — велел князь Гордятичу. — Но все равно тебя уже ничто не спасет… Погоди, что ты сказал? — повернулся он к племяннику.

— Ты можешь спокойно возвращаться в Киев. Там у тебя нет больше врагов.

— А Всеслав? — князь растерянно посмотрел на доску, где черный каган томился в кольце белых фигур.

— Он не захотел воевать с тобой… Дядя, не веди ляхов на Русь! Добра в этом не будет.

— Как это — не веди?! Я должен покарать Киев, изгнавший меня аки пса, или нет?

Изяслав скинул с доски осажденного кагана и расшвырял остальные черные фигуры.

— Если хочешь дать волю гневу и погубить Киев, то будешь иметь дело с дружинами твоих братьев. Князь Святослав и мой отец послали меня сказать, что им жалко отчего стола и стольного града… Дядя, не воздавай злом за зло, — попросил Мономах от себя. — Отпусти ляхов и иди в Киев с малой дружиной.

— Хм, — задумался князь. — Не воздавать?

Он принялся заново расставлять фигуры на доске и задержал в руке черного кагана.

— А что скажет Болеслав?

— Дядя, прости за дерзость, — скрывая улыбку, ответил Мономах, — но в твоем возрасте надо уметь принимать решения самостоятельно. Тем паче не зависеть от младших родичей.

Изяслав встал и быстро подошел к племяннику. Взял его за византийский нос и крепко сжал.

— Поучи меня, негодник, — сказал он беззлобно. Затем вернулся к доске. — Ладно, передай братьям, пусть не тревожатся. Если им, младшим, не зазорно поднимать меч против старшего… — Он подпустил в голос обиду.

Черный каган встал на свое место.

— Но Всеслава я в покое не оставлю. Полоцк будет моим!

Мономах с Гордятичем пробыли в Сутейске еще день. Изяслав представил их польскому князю. Болеслав выслушал условия мира между Ярославичами с каменным видом, ни разу не шелохнувшись. Но Ставко после того утверждал, что у молодого ляшского князя от возмущения подрагивали длинные усы. Однако наружу свое недовольство Болеслав не выронил. Лишь буркнул в сторону родича:

— Тебе это будет дорого стоить, дядюшка.

Послы оставили их вдвоем обговаривать размер отступного.

Возвращались в Чернигов радостные, ликуя от мысли, что сладили трудное дело — выправили мир на Руси, одолели ляхов, хоть и не в битве.

Обратный путь проделали еще быстрее — за три с половиной дня. Растеряли в дороге половину дружинников и холопов, загнали коней. Ставко жаловался, Мономах лишь упрямо щурился навстречу ветру — хотел скорее повестить отцу и дяде об успехе посольства. У Болдиных гор, с которых Чернигов виден как на ладони, они оказались вдвоем, забрав последних коней у отроков. Здесь пали и эти. До города шли пешком. Перед самыми воротами Ставко повалился в траву и не захотел вставать.

— Ни за какие медовые коврижки, — простонал он, — больше никуда не поеду с тобой, князь.

Мономах, растерев на лице грязный пот, оскалился:

— Велика Русь. Как не ездить по ней быстро?

16

Мстислав Изяславич провел первую после изгнания ночь в Киеве в мрачном предвкушении. Он не смог заснуть ни на час, ходил по княжьему терему и всюду зажигал свечи. Ему мерещились орущие глотки киевской черни, выкрикивающей имя полоцкого князя. Завтра он заткнет эти глотки навсегда. Мятежная толпа, живущая в его воображении более полугода, рассеется как дым…

Изяслав шел на Киев с пятью сотнями ляхов. Польский князь не сомневался, что киевские люди откроют им ворота и безропотно соберут все то золото, которое он выторговал у великого князя в обмен на согласие не идти на стольный град войной. Изяслав такой уверенности не испытывал. Для надежности он выслал вперед сына с горсткой своих дружинников. В дороге горстка разрослась до двух сотен — Мстислав забирал кметей у волостелей градов, встречавшихся по пути.

Киев князю поклонился, но за смирением градских людей Мстиславу чудилась настороженность и готовность снова, при случае, предать. Он выслушал радостные речи митрополита Георгия, а затем заперся в тереме на Горе. Дружина, напрасно ждавшая богатого пира, скучала, князь же допрашивал ключников, сколько добра пропало из казны и хором во время буйства черни.

С рассветом Мстислав повел кметей на Подол.

Спустившись по Боричеву взвозу, он поделил дружину пополам. Одну часть во главе с чудином Тукы послал на другой край Подола. Со своей половиной занял ближайшую улицу. Встречный люд и холопы в страхе разбегались. Кто не испугался, того хватали и пинками заталкивали во двор, куда въехал князь. Здесь пойманных сгоняли в кучу дожидаться своей очереди. Баб и девок Мстислав велел не трогать — не до них.

Хозяина дома выдрали из-под одеяла — горазд был дрыхнуть. Оказался лавочником, но сам в лавке не сидел, а нанимал рядовича, да по селам и весям рассылал наемных коробейников, тем и наживал добро. Его бабу с девкой-холопкой оттерли в сени, самого в исподних портах поставили перед князем.

Мстислав, утвердившись на широкой лавке, задавал вопросы.

— Кричал ли на вече поносные слова против князя Изяслава?

Лавочник невнятно мычал и мотал головой. Ему кулаком поправляли память и речь.

— Не кричал, ей-богу, ничего не кричал! — захлебывался людин и сучил ногами. Двое кметей держали его, не давали упасть.

— Врешь, — спокойно говорил Мстислав. — Звал ли горожан освободить из поруба полоцкого Всеслава и был ли сам в том деле?

— Не был, не был, никуда не звал, — плакал лавочник. — Смилуйся, князь, не губи…

— Опять врешь. Я твою рожу запомнил тогда среди прочих на княжьем дворе.

Мстислав лукавил, этого простолюдина в его воспоминаниях не было. Но память ненадежна, а рассудок говорил князю: эта рожа или другая — не имеет значения. Бунтовала вся чернь, всей и отвечать.

— Смилуй… кня-а-а… а-а…

В сенях за дверью билась и вопила дурным голосом хозяйская женка.

— Эй, там, заткните ее, — раздраженно крикнул Мстислав.

Бабу с глухой возней уволокли.

— Кто ходил освобождать Всеслава, называй по именам, — сказал князь лавочнику.

Тот обвис на руках кметей и ронял на пол кровь.

— Поромон-плотник с Оболони…

— Еще!

— Не зна…а-а…

Его кинули лицом об стену.

— Кривой Ждан из Гончаров… Некрас Кобылий Хвост… Ганьша-древодел с Мокрой улицы…

Назвав десяток имен, людин поднял на князя мутный взгляд.

— Что створишь с нами, князь? — вопросил он, дрожа и голосом, и рыхлым телом.

— А как сам думаешь? — заинтересовался Мстислав.

Лавочник закричал и судорожно забился, как птица в силках.

Князь сделал знак отрокам. Кметь постарше вынул из сапога нож и воткнул в людина.

Тело выкинули на двор. Взамен убитого привели одного из тех, кого похватали на улице.

— Звать как?

На Мстислава глянули злые, упрямые молодые глаза.

— Колчек. Знаю, о чем спрашивать будешь, князь. Только я ничего не видел.

— Что ж так? Пьян был? С бабой тешился?

— Не пьян и не с бабой, а все равно не видел. Нечего мне сказать тебе.

— Ну, нечего, так нечего, — не стал возражать князь и велел кметям: — Выньте-ка ему глаза. Все равно он ими ничего не видит, зачем они ему.

Молодца повалили на пол, насели на руки и на грудь. Он орал и вертел головой, нож в руке дружинника несколько раз полоснул по лицу. Наконец лезвие вошло куда надо. Вопли сменились воем, затем жалобным скулежом.

Обмякшего парубка протащили по полу и скинули с крыльца в лопухи.

— Давай следующего, — велел князь. — Да принесите мне подстилку мягкую.

Так и пошло дело. Скоро в лопухах лежал не один мертвец, и по двору со стоном ползал на ощупь не один безглазый людин. Выли бабы, раздирая на себе волосы.

Мстислав размял ноги, сел на коня и поехал с дружиной к следующему двору. Весть о расправе разнеслась далеко, все ворота были глухо заперты. Кмети с коней прыгали через тын и, махнув раз-другой мечом для острастки домочадцев, отворяли въезд. Князь с мрачно горящими глазами вступал во двор. В дома людинов уже не заходил и с коня не слезал. Допрашивал быстро, говорил отрывисто, запоминал сказанные по доброй воле и вырванные битьем имена. Кто долго упирался, тех приказывал убить или ослепить — смотря по расположению. Когда обнаруживал знакомое по злой памяти лицо, люто усмехался и велел убивать с мучением. Тело оттаскивали в общую кучу на вечевой площади у Торга. То же было с теми, на кого указали прежде допрошенные. Некраса Кобыльего Хвоста, Ганьшу-древодела и прочих ходивших освобождать Всеслава князь не томил допросами. С холодным удовлетворением он смотрел, как они, крича от боли, расстаются с жизнью. Это была справедливая плата за полгода позорного изгнания, за то, что чернь посчитала Всеслава более достойным киевского стола, чем его отец.

С другого края Подола чудин Тукы действовал без затей. Кто не нравился ему, тех убивал, иной раз самолично. Прочих не особенно трогал. «Надо кого-то и на развод оставить», — сказал чудин своим отрокам, чтоб не увлекались. Кмети были не киевские, и им стало интересно пробовать острым металлом на прочность стольноградский люд.

Резня продолжалась мало не до полудня. Обе половины Мстиславовой дружины медленно подбирались одна к другой, оставляя позади страх, отупение и горе.

Выехав с очередного окропленного кровью двора, князь вдруг узрел впереди препятствие. Посреди улицы сидел на коне дружинник — брови под шапкой насуплены, за спиной меч. Чуть в стороне от него стоял седовласый поп в скуфейке, тоже не с лаской в глазах.

— Не довольно ли, князь? — хмуро произнес дружинник.

— Душило? — удивился Мстислав, придержав коня. — Откуда ты? Чего тебе надо?

— Не люблю, когда напрасно льют кровь, — сказал храбр. — Погневался, и будет, князь. От крови нынче Днепр станет красным.

— То мое дело, а не твое, — ответил князь с досадой. — Давно ли ты из поруба выбрался, Душило? Снова туда захотел?

— А это, князь, как раз мое дело. Не по правде творишь, Мстислав Изяславич. Не по Русской правде. Сперва следует на суде вину каждого рассмотреть, а потом уж наказание назначать. Ты же всех, как псов, режешь, без разбору. А может, и без вины.

— У всех у них единая вина, — злобно выкрикнул Мстислав. — Разбой против княжьей власти. За разбой с душегубством и режу как псов.

— Не на месте разбоя ты людей хватаешь, — упорствовал Душило, — потому сначала веди на княж двор и там суди.

— Да и то размыслить, — подал голос поп Тарасий, — нет у тебя в Киеве, Мстислав Изяславич, власти суда. Не ты здесь княжишь, а отец твой.

— Это кто такой? — неприятно изумившись, посмотрел на него князь.

— Поп Лихой Упырь, — не без гордости назвал Тарасия храбр.

Кмети Мстислава, напряженно слушавшие разговор, развеселились.

— Ну, коли Лихой, так еще и не то сказать может, — заухмылялись.

— Закройте глотки! — цыкнул на них князь.

— Могу, вестимо, — согласился с дружиной поп Тарасий. — Ты, Мстислав Изяславич, оттого нынче лютуешь, что свой позор забыть не в силах, когда новгородское ополчение бросил и от Всеслава бежал. Полоцкому князю того простить не можешь и тех, кто его на киевский стол сажал, в свои личные враги зачислил.

Мстислав долго не думал.

— А ну возьмите-ка его, — велел он отрокам, страшно потемнев лицом.

Несколько кметей спешились и, задорно хмыкая, направились к попу с веселым именем. Душило перебросил ногу через голову коня и тяжело спрыгнул наземь.

— Тарасия в обиду не дам, — покачал он головой, обращаясь к князю. Затем повернулся к попу и тихо, чтоб никто не слышал, молвил: — Умерил бы ты свою лихость, отче, да держал бы язык за зубами. Неровен час взбеленится князюшка. Я-то в порубе уже посидел, а тебе каково там будет?

— Не волнуйся, Душило, он уже взбеленился, — успокоил его Тарасий вполголоса. — Хуже не станет.

Отроки, вынув мечи, всё же мялись и оглядывались на князя. Вид могучего, как столетний дуб, и решительно настроенного храбра вселял в них неуверенность.

— Отзови своих молодцев назад, князь, — почти мирно попросил Душило и предупредил: — Покалечу ведь. А может, убью.

Он занес руку за спину, взялся за рукоять меча.

Мстислав молчал. Долго. Его конь беспокойно переступал с ноги на ногу и тряс головой — крепко натянутые удила рвали ему губы. Наконец князь решил.

— Чтоб тебе попасть к черту волосатому в нору, Душило, — мрачно выругался он, разворачивая коня.

Спешенные отроки, с облегчением попрятав мечи, вскочили в седла. Дружина вслед за князем повернула в обратную сторону, поехала мимо уже залитых кровью дворов. Душило и Тарасий настороженно смотрели, куда повернет Мстислав.

— Не убедил я его, — вздохнул храбр.

— И я тоже, — печалился поп.

— Если б я умел так ловко сплетать словеса, как ты, отче… — грустно сказал Душило.

— Если бы я не был иереем и мог взять в руки оружие… — задумался Тарасий.

— Веретеном трясти, само собой, легше, — подытожил храбр.

Тут он громко стукнул себя по лбу.

— У него ведь не один Подол на уме, а, Тарасий? После и в другие концы пойдет, если не утихомирится?

— Запах крови распаляет демонов, присосавшихся к человечьей душе, — по-ученому подтвердил поп. — С другой стороны, кто может знать, где остановится человек, где положит предел своим грехам? Один лишь Господь ведает.

— Не годится, — помотал головой Душило, — слишком далеко идти спрашивать. Давай так, отче. Я тут останусь, пригляжу за князем. А ты беги в Копырев конец, найди двор купца Захарьи Ростовчанина. Упреди их, ежели еще не знают… хотя это вряд ли. Весь Киев уже на ноздрях стоит… Да накажи, чтоб попрятались где ни то. Строго накажи, со внушением, как ты умеешь. Понятно тебе, Тарасий?

— Чего ж непонятного. Мальчонку я помню. Башковитый малец. Видать, не в родителя удался, ежели купцу теперь надо прятаться от княжьей ярости?

— Тарасий, — сказал храбр, — ты лучше меня знаешь, что бесы любому могут в душу нагадить. За Всеслава пол-Киева орало… — Он подумал. — А Захарье я должен. Много. Пускай скроется на время.

— Будь осторожен, Душило, — наказал ему поп, подбирая полы рясы для скорой ходьбы. — Помни: блаженны миротворцы, а не душегубцы.

Он скрылся в проулке меж дворами

— Поучи, сынок, батьку, как детей делать, — усмехнулся вслед ему Душило, взобрался на коня и поехал наперерез князю коротким путем, узкой и непролазной от грязи тропкой между рядами тына.

Мстислав, подустав под бременем гнева, ехал медленно. Он тупил взор в холку коня и не спешил направлять кметей в еще не тронутые дворы. Близко была уже вечевая площадь. Не видя, он слышал ее — запах крови, похожий на запах железа, перебивал все прочие. Жадное карканье ворон, вой баб и детей разносились далеко по Подолу. Мстиславу захотелось увидеть плод своей ярости — выросшую на площади за полдня гору мертвецов. Возможно, зрелище сполна насытит его душу сладким медом мести, ублажит и, наконец, умиротворит. Если же нет… Князь улыбнулся половиной рта. Есть еще Гончары, Кожемяки, есть Копырев конец. Там тоже много бунтовавшего люда. И все они сейчас, как крысы, пытаются попрятаться, в страхе бегают, суетятся. Эх, ворота бы градские закрыть, подумал Мстислав, да людей мало…

— Угомонись, князь, — вдруг услышал он.

Душило произнес это почти кротко, насколько его зычная глотка могла быть дружна с кротостью.

— Угомонись лучше ты, — с угрозой сказал князь, сверкнув очами. — Я в своем праве!

— И я в своем.

— В каком — твоем? — не понял Мстислав.

— Я служу киевскому князю, а значит, и Киеву. Служу — значит, и защищаю.

— Не защищаешь, а покрываешь! — прорычал князь.

— Да хоть бы и так, — пожал плечами Душило. — Слыхал, как в книгах: любовь всех покрывает… э-э… ну то есть прощает. Или как там… Эх, попа-то нет. В общем, когда Тарасий вернется, он тебе скажет, князь, как это называется. А пока его нет, я тебя дальше не пущу. Так и знай.

Три десятка Мстиславовых кметей по знаку князя стали подбираться на конях к храбру, думая окружить. Но улица была неширока, и они мешали друг другу.

— Ну, ну, дети, — участливо сказал им Душило и спрыгнул с седла, — так вам легше будет?

Он потрепал своего коня по морде, прислонился к его боку спиной и навязал повод себе на пояс. Потом вытянул из ножен меч — половина косой сажени в длину, клинок шире ладони.

— Ну подходи, кто желает.

— Уйди с дороги, Душило, и я оставлю тебе жизнь, — крикнул Мстислав.

— Не могу, князь. Твои кмети подумают, что я испугался их детских мечей.

— Я запрещу им так думать. Все в Киеве знают твою силу и храбрость, Душило. — Мстислав явно лукавил. — Даже бояре тебе завидуют.

— Если б кто из них был сейчас вместо меня, я бы ему не позавидовал.

— Тогда уйди! — разозлился Мстислав.

— Уйди первым, князь. Возвращайся на Гору.

— Эй, какого беса вы там стоите! — взъярился князь на дружинников. — Достаньте мне его!

Полтора десятка отроков спешились, ощетинились мечами и пошли полукругом на храбра. Одним ударом он отвел их клинки и вторым несильно подрезал сразу трех кметей. Они с криками откатились назад, их место тут же заняли другие.

— У меня ножик длиннее, — на всякий случай предупредил Душило. — Если кто не заметил.

— Зато руки мы тебе подкоротим, — пропыхтел один из отроков, самый отчаянный. — Да и голова у тебя, видать, лишняя для тулова.

— Поменьше разговаривай, целее будешь, — посоветовал ему храбр и отсек наглецу левую кисть. — Ну вот, я же сказал.

Отрок взвыл и выронил меч, схватившись за культю. Его оттерли назад. Несмотря на свою массивность, Душило двигался легко, как пчела на цветке, — уклонялся, приседал, выгибался, внезапно делал выпад и сразу уходил в сторону. Упали еще четверо, один — замертво. Злоба теснила дружинников, они сходились все ближе и все больше мешали сами себе.

Двое догадались обойти коня и убили его. Когда жеребец упал на передние колени, Душило разрубил повод и перепрыгнул через седло. Догадливые кмети не успели воспользоваться своей хитростью, он свалил их одним ударом на двоих.

— Коня-то за что?! — укорил Душило отроков.

Кмети, переводя дух, подались немного назад, рассредоточились. Крайние стали заходить ему в спину. Душило отступил на шаг, сделал ложный выпад вбок и оказался возле тына.

— Утомились? — спросил он, будто заботливый дядька-пестун. — Упражняетесь мало. И кто вас только бою учит?

Едва договорив, он почувствовал резкую боль в левом боку. Душило опустил удивленный взгляд и увидел стрелу.

— Ты откуда же прилетела, стервь такая? — он попытался вытащить ее.

В плечо, под ключицу вонзилась вторая стрела.

— А, так вот это кто! — Душило увидел на другом конце улицы чудина Тукы с его половиной дружины. — И за что меня Изяславовы бояре не любят? — пожаловался он.

Чудин наложил на тетиву третью стрелу и стал целиться. Но с выстрелом опоздал. В голове у храбра полыхнула молния, просыпав искры. Он осоловело оглянулся, пошатнулся и плавно осел наземь. В тын гулко воткнулась стрела.

Один из отроков деловито наматывал ремень кистеня на цевьё. В конец ремня была вплетена свинцовая гиря. Прочие, обступив храбра, тыкали в него остриями мечей. Они были злы, но с полумертвым врагом сражаться все же неинтересно.

— Живой? — подъехал Мстислав.

— Что с ним сдеется, с эдакой тушей?

На лбу у храбра стремительно рос и наливался багрянцем рог.

— Вяжите его и везите на Гору, — распорядился князь. — Там киньте в поруб.

Половины дружины соединились. Чудин Тукы приблизился к Мстиславу.

— Хорошо я сделал, князь? Душило совсем разбуянился. Но я не хотел его убить. Ты не давал мне такого повеления.

— Хорошо, Тукы, хорошо, — похвалил его Мстислав.

— Куда теперь идем — в Гончарный яр? — спросил чудин, уставив на князя блекло-бесцветные преданные глаза.

Мстислав развернул коня. Ему расхотелось ехать на вечевую площадь и смотреть в мертвые лица тех, кого стаскивали туда для позора и зрелища.

— Я устал и доволен свершившимся, — сказал он. — Киевская чернь запомнит этот день. А нас на Горе ждет богатый пир. Вы заслужили доброе угощение, мои храбрые вои!

Кмети одобрительно зашумели, славя князя.

После ухода дружины улицы Подола огласились стенаньями и призывами к богам. Люди требовали у владык неба, земли и подземья отмщения жестокому князю за эту бойню.

Разбирая на вечевой площади и развозя по дворам тела убитых, насчитали их ровно семьдесят. Без счету остались умертвленные, которых не сволакивали к Торгу, и те, у кого забрали глаза.

Киевский люд проклял князя Мстислава и с того дня ожидал исполнения своего проклятия.

17

Поп Тарасий ничего еще не знал об исходе дела и прибежал ко двору Захарьи, запыхавшись. Обдернул на себе рясу для приличия и стал бить кулаком в ворота. Отперли ему не скоро. Может, и не слышали его стуков. Во дворе ржали кони, кто-то кого-то бранил, и, перекрывая всех, орал младенец. Наконец Тарасия с опаской обозрели через щель и спросили, чего надо.

— С вестью я, — бодро ответил он.

Его впустили и быстро закрыли ворота.

— Мир твоему дому, — обратился Тарасий к купцу, опознав в нем хозяина. — Хотя и не мирные вести я принес.

Захарья самолично впрягал коня в телегу. Выруганный холоп укреплял колесную ось. На другом возке лежало завернутое в толстое одеяло дите и надрывалось от рева. У возка стояла кроха лет пяти, одетая по-дорожному, и тоже горько плакала.

— Но я вижу, моя помощь уже не понадобится, — оглядевшись, добавил поп Тарасий и пояснил: — Меня прислал Душило. Он беспокоится.

— Что бестолку беспокоиться, — неприветливо бросил Захарья. — Сам-то где?

— Пытается поговорить по душам с князем Мстиславом.

— От тебя, отче, какая помощь может быть? — прямо спросил Захарья. — В бега подаюсь, видишь. Старшого с собой возьму, женку с малыми к шурьевой вдове отправляю, там схоронятся.

Из дома показалась хозяйка в распахнутой вотоле, со сбившимся убрусом. Увидав незнакомого, охнула, стала торопливо наводить порядок в одежде. За ней холоп нес туго связанные узлы. Сгрузив их в телегу, он опять пошел в дом. Мавра взяла младенца и принялась укачивать, отчего дите пуще зашлось ревом.

— А сам куда думаешь ноги направить? — спросил Тарасий.

— В Чернигов. Там у знакомца постой попрошу.

— Как звать-то знакомца? Может, Душило тебя искать надумает?

— Нечего ему нас искать, — отрубил Захарья. — Лучше б мне его вовсе не знать.

— Напрасны твои слова, купец. Душило к тебе со всей душой… Ну вот, — поп усмехнулся, — прибаутка получилась. Душа-то у него большая.

— Вот-вот. Была б поменьше у него душа, не пропало бы без следа мое серебро… Да уйми же дите! — раздраженно крикнул он Мавре и направился в дом. На крыльце оглянулся. — Ступай себе, отче, не мозоль глаза. Не до тебя, ей-богу. Душилу передай: благодарствую за заботу, а мне от него ничего не нужно.

Поп Тарасий поправил на голове скуфью, показал козу плачущей Баске и пошел к воротам.

— Не нужно, так не нужно, — сказал он себе. — И то хорошо.

— Отче Тарасий!

К нему кинулся выбежавший из дома Несда.

— Не уходи, отче! — отрок схватил руку Тарасия и припал к ней щекой. — Пойдем с нами в Чернигов. Ты же хотел по Руси походить, города повидать. Я о тебе заботиться стану, как холоп твой. Рясу тебе и онучи стирать буду, калиги твои чистить…

— Что ты, Божья душа, — ласково говорил поп, гладя отрока по взъерошенной голове, — для чего мне холоп. Я сам себе холоп. И постираю, и почищу. Силы Господь пока дает. Вижу, вижу, стосковался ты. Дела душа твоя просит, а дела ей нет. Ну да ничего, еще найдешь свое дело. Твой труд во спасение от тебя не уйдет.

Он перекрестил Несду, мягко отстранил от себя и ушел со двора.

Захарья окликнул сына.

— Чего столбом стоишь. Иди обуй сапоги. Едем уже.

Вслед за детьми пустилась в рев Мавра. Она кинулась на грудь мужу и криком кричала, чтобы взял ее и чад с собой.

— Пропадем без тебя, Захарьюшка! Да как же я детей без тебя растить буду? Сгибнем все. Не меня, так сына, кровинку, пожалей! Возьми с собой в Чернигов…

— Дура! — злился Захарья, стоя с опущенными руками и глядя в сторону. — Куда вы там мне. Сам не знаю, как устроюсь… Да не реви, глупая баба! Не сгибнете. Даньшина Любава вас приветит. Ей одной в дому скушно небось.

— То-то скушно! — снова взвыла Мавра. — А как полюбовник у ней объявится, нам куды тогда? А ежели уже объявился, нас, может, и на двор не впустят.

— Что говоришь-то?! — Захарья отодрал от себя жену. — Любава блядничать не станет. А коли выйдет снова замуж… так и вы ей не чужие. Да и то когда это будет. Вернусь я. Пройдет у князя зуд, и вернусь. Не навек ухожу… Ну все. Поревела и будет. Дай хоть с детями попрощаюсь.

Он подхватил Баску, сгреб в охапку Добромира. Несда обнялся с мачехой. В сердце ему стукнулось смутное предчувствие, что больше никогда не увидит ни ее, ни сестрицу, ни братца.

— Матушка! — слезы полились из его глаз.

— Будет, будет, — прошептала она. — Не малой уже. Отца сбереги мне. Слышишь? Сбереги! Не то прокляну. Знаешь ведь, что такое муж для жены.

— Знаю, матушка. Оттого и не оженюсь никогда.

Мавра взяла его за плечи, посмотрела изумленно, попутно отметила, как он вырос за зиму, стал почти одного с ней роста.

— Мал еще рассуждать о том. Придет срок, оженишься. Бобылей боги не любят. Да и какой от них толк на земле.

Захарья крикнул, чтоб садились в телеги. Несда оглянулся на дом, снял шапку и поклонился до земли. То же проделал отец.

Ворота распахнулись.

— Ну, помогай нам Бог… и боги.

Мавра с плачем заклинала домового духа, чтоб сохранил двор и хоромы до их возвращения, не допустил чужаков, уберег от пожара и иной беды. Всех холопов забирали с собой, лишь для заботы о скотине оставили одного, колченогого. А в поварне и в светлой горнице, на крыльце и в подклети расставили плошки с угощеньем для домового хозяина — со сладкой кашей и молоком.

18

После бегства Всеслава берестовский огнищный тиун Гавша Иванич распустил своих отроков по домам. Сам перебрался в Киев, в собственные, ставленные зимой хоромы у Михайловой горы и сидел там тише воды, ниже травы. Проклинал князя, избивал холопов и пил брагу. Иного ничего на ум не шло. Так и досидел до прихода Мстислава, а о резне на Подоле узнал от челяди, у которой уши всегда полны молвой. Что князь лютует на чернь, Гавшу не волновало. Не заботили его и страхи, что молодой князь станет потрошить дворы житьих и нарочитых людей. Не станет. Хотя и среди них сыскались тогда те, кто кричал против Изяслава. А вот разобраться с берестовским тиуном, скакнувшим из дружинных отроков в огнищные управители, Мстислав непременно пожелает. Едва прознает об этом, велит: а подать мне сего скакуна, да побыстрее — не терпится узнать, за какие труды он на такую высоту возведен и на отчинное княжье село посажен! Тут и выяснится, что труды те были вовсе не праведные. Найдутся сразу и видоки с послухами, которые видели его у поруба Всеслава и слышали, как он поносил Изяслава.

От плохих предчувствий Гавша сильно затосковал, закручинился. Размыслив недолгое время, он оделся понезаметнее, сел на коня и поехал к митрополичьему двору.

Левкий Полихроний встретил его без радости. Они перестали делить друг с другом ложе еще зимой, и с тех пор прониклись друг к другу презрением. Но оба добавляли к этому чувству долю снисхождения, ибо нуждались один в другом. Гавше требовались советы многоопытного комита. Исаврянину нужна была своя рука на княжьем дворе, в старшей дружине.

Комит отвел Гавшу в свой клетский покой, запер дверь. Не садясь, сложивши руки на груди, осведомился:

— Ну? Прищемили хвост?

— Вот-вот прищемят, — уныло кивнул Гавша, опускаясь на ларь, крытый лисьей шкурой. — Может, мне в Полоцк податься? Или уж сразу в Муром. — Он скривился. — Там, слышно, лесные бойники много воли берут, залегают купцам дороги. И попов, считай, нету. А?

— Нет. — Левкий сел на ложе. — Ты любишь честь и славу, друг мой, а в лесных дебрях и на большой дороге этого не добудешь. Всеслав же в Полоцке, думаю, недолго усидит. Обложат его как медведя в берлоге и станут травить.

— Куда ж мне? — совсем загрустил Гавша.

Левкий достал из-под стола корчагу, плеснул в кружку. Выпил сам, налил гостю.

— В Чернигов.

— К Святославу? — Гавша поперхнулся грецким вином. — Да он ненавидит полоцкого князя не меньше старшего братца.

— Старшего братца он ненавидит не меньше, чем полоцкого князя, — с улыбкой ответил исаврянин.

— А… за что? — Гавша был потрясен.

— За первородство. Это всем давно известно, кроме тебя, друг мой.

Левкий достал из поставца крохотные византийские ножницы и принялся подкорачивать себе ногти.

— И помирить их способен только один человек.

— Кто?

Гавша привстал от любопытства, глядя на греческое приспособление. Надо же, до чего додумались хитроумные ромеи — стричь ногти, как волосы. Свои ногти Гавша подравнивал остро заточенным ножом. Или просто обкусывал.

— Тот, кого ты так и не смог накоротко свести со Всеславом. Печерский игумен Феодосий.

— А зачем было сводить-то? — запоздало заинтересовался Гавша, вспомнив, как настойчиво Левкий советовал ему залучить князя в Берестовое и одновременно затащить туда Феодосия.

— Затем, — веско ответил комит. — Затем, чтобы отбить у Ярославичей охоту слушать этого монаха. Для Изяслава это стало бы последней каплей, он и без того гневен на Феодосьев монастырь.

— А для Святослава? — продолжал изумляться Гавша.

— Святослав… — задумчиво молвил исаврянин. — Черниговский князь не так прост, как киевский. И умом, и нравом… не прост. В душе сущий варвар, язычник, по уму же тянется к святости. Верно, он и сам себя не понимает.

— Где уж его нам понять, — ухмыльнулся Гавша, пытаясь подыграть Левкию.

— Вот ты и научишься его понимать. — Комит наставил на него палец с красиво обрезанным ногтем.

Гавша хотел было спросить «А чего сразу я?», но передумал. Княжьему огнищанину не по чину такие вопросы. Потом тяжко вздохнул — вспомнил, что больше он не управитель и хорошо, если возьмут опять в младшую дружину.

— А на кой мне это? — осторожно осведомился он.

— Да-а, лукавый царедворец из тебя не выйдет, — сказал комит. — Учу тебя, учу, а проку…

— Я же не отказываюсь, — обиделся Гавша. — Что ж сразу — «не выйдет»! Может, и выйдет. Я, может, в Царьград уйду. Что мне какой-то Чернигов. Глухомань!

— Давно ли ты хотел податься в лесные разбойники? — от души расхохотался Левкий. — В Константинополе на тебя, милый мой друг, наступят, раздавят, как вошь, и даже не заметят. Там ты будешь дикарь и варвар. Здесь хотя бы имеешь возможность приблизиться к князю. А для этого слушай меня.

— Ладно, — сурово ответил Гавша, оскорбленный смехом исаврянина.

— И не задавай глупые вопросы.

— Ладно, — прозвучало еще суровее.

— Значит, так, — сказал Левкий. Он подошел к двери, открыл и выглянул наружу. Снова запер, вернулся на место. — Наймешься в дружину к Святославу. Постарайся попасть князю на глаза, заговори о киевских делах. Особо скажи, что знаком с игуменом Феодосием и блаженным Антонием.

— А я знаком с Антонием?

— Да. И не раз с ним беседовал. Получил из его рук телесное исцеление и немало духовных советов. Намекни Святославу: несправедливо, что в киевской земле живут сразу два богоизбранных чудотворца, а у черниговского князя под рукой ни одного. Не по-братски сие. Изяслав мог бы и поделиться добром. Тем паче в Киев он возвращается миром, а не войной благодаря Святославу. Стольный град обязан черниговскому князю за то, что не подвергся разорению от поляков. Запомнил?

Гавша, шевеля губами, повторил про себя сказанное.

— Запомнил.

— Тогда иди.

— Погоди. Ну скажу я ему… может быть. Дальше-то чего?

— Увидим. — Исаврянин улыбнулся с загадочным, неприступным видом. — Я пришлю к тебе кого-нибудь… потом. Кто покажет тебе вот этот знак, — комит изобразил хитрое переплетение пальцев, — того слушай как меня. Даже если это будет раб.

Гавша попытался повторить знак, но пальцы не сложились как надо.

— Какое-то колдунское знаменье, — пробурчал он. — Ведьмы небось метят таким младенцев.

Левкий снова рассмеялся, на этот раз добродушно.

— Волхвы есть не только на Руси. Но в Византии они иначе зовутся.

— Ты — грецкий волхв? — Гавша с любопытством и с опаской посмотрел на комита.

— Я посвящен в тайны мироздания, — проникновенным голосом сказал Левкий. — С тебя довольно пока знать лишь это.

— Пока? — недоверчиво переспросил Гавша.

— Знание нужно заслужить.

В вечерних сумерках бывший берестовский огнищанин миновал Копыревские ворота и повернул на черниговский шлях. В двух тороках он вез все свое нынешнее достояние — сотню гривен серебра и чуть меньше — золота. Прочее, чего не взвалить на одного коня, осталось в Киеве. К седлу был пристегнут лук с тулой, на бедре подпрыгивал меч. Под плащом посверкивала броня, отражая бледную луну. Гавша ехал рядиться в дружину черниговского князя.

Он гнал коня всю ночь и на рассвете проскакал мимо телеги, стоявшей обок дороги. Дерюга на возу зашевелилась, из-под края высунулась лохматая голова отрока. Несда долго смотрел вослед вершнику. Зевая, гадал, к чему на заре такая спешка. Наконец решил разбудить отца.

— Верно, гонец из Киева со срочной вестью.

— От Мстислава сейчас только одна срочная весть может быть, — хмуро сказал Захарья. — Чтоб беглецов из Киева не принимать.

— Нас выдадут на расправу князю Мстиславу? — спросил Несда.

— Как не так, — со злобой ответил отец. — Скажем, что едем из Моровийска. Нет. Лучше из Любеча. По торговым делам.

— По каким же делам, если у нас нет товара?

— А это что? — Захарья показал на двух спящих в траве холопов. — В Чернигове цена раба небось выше, чем в Любече. Три холопа — уже товар.

— Отчего три? — удивился Несда.

— Ты — третий, — мрачно объяснил Захарья.

Несда кивнул. Он не хотел знать, в самом ли деле отец продаст его в холопы или просто притворится перед стражей у ворот. Жизнь явно куда-то поворачивала. В незнании, по какому руслу она потечет, меж каких берегов разольется, было ощущение некоего чуда. И в ожидании его хотелось благодарить Бога за все, что ни случится. Господь найдет ему какое-нибудь применение, хотя бы и холопье. Всякая тварь живет дыханьем Божьим.

Несда пошел собирать росу, чтоб умыться.

19

В месяц травень, во второй день, Изяслав Ярославич и польский князь Болеслав с пятью сотнями ляшских дружинников подошли к Золотым воротам Киева. Солнце блистало так, что на позлащенный купол Благовещенской надвратной церкви невозможно было поднять глаз. Болеслав, прежде не видавший стольного града Руси, счел это добрым знаком — Киев встречал его золотом. «Этот город должен мне много золота», — довольный собой и своей судьбой, размышлял польский князь.

Изяслав первым ступил под своды Великих ворот. Стража кланялась и приветствовала его. За воротами, вдоль широкой улицы до самой Святой Софии толпились горожане: бояре и прочая дружинная чадь на конях, попы и дьяконы с хоругвями, житьи люди, купцы, ремесленники, рабы, чернецы. Сперва орали славу и здравицу князю, после кланялись. Изяслав искал в их лицах вину, стыд и раскаяние, а находил лишь смущение. Но все равно поверил в их искренность. Его встречали с добрыми чаяниями. А как иначе — хуже того, что натворил Мстислав, быть уже не могло. Изяслав не одобрил действия сына, прослышав о резне, однако посчитал, что киевский люд наказан по заслугам. Впредь они не решатся поднять руку на своего князя. А чтобы и в головы им не могло прийти такое, надо будет, думал Изяслав, перегнать торг и вече с Подола ближе к Горе. Так спокойнее.

У Болеслава Казимировича были иные мысли. Из вражды всегда можно извлечь много золота. Нестроения и смуты на Руси — прибыль для польской казны, и совсем не лишняя. При князе Ярославе Русь возвеличилась, отстроилась и обогатела, породнилась с королевскими домами многих стран. Польша же после мятежей и войн развалилась на клочья, к чему тяжелую руку приложил и русский каган. Только при прежнем князе Казимире, прозванном Восстановителем, она начала отвоевывать свои земли у соседей. А ведь Болеслав Первый перед смертью успел возложить себе на голову королевский венец — но уже не смог передать его по наследству. Чтобы вернуть Польше корону и могущество, нужно много золота. Русь безобразно огромна и неприлично богата. Время от времени ей следует помогать беднеть, а лучше — нищать. Славянская держава должна быть только одна — Великая Польша. Русь, пошедшая вслед за греками в ересь, непокорная папскому престолу, пускай убирается к чертям. К счастью, под боком у нее греются степняки. Они не дадут ей спокойно жировать. Однако и христианнейшим князьям и королям не должно оставаться безучастными. Этот вопрос нужно будет поднять при встрече с римским папой. И, конечно, с германским императором Генрихом Четвертым. Если бы этот Генрих соизволил образумиться и перестал считать Польшу своим вассалом… О, из равноправного союза Священной империи и Великой Польши могли бы произрасти сладостные плоды! В тени такого союза раскидистое дерево Руси, вполне вероятно, немного бы усохло, лишилось бы нескольких толстых ветвей… В конце концов, Генрих состоит в дальнем родстве с Изяславом. И кажется, не прочь взять за себя дочку кого-нибудь из русских князей. Почему бы ему не проявить и более прямой интерес к Руси?

— Твой народ, князь, кажется, счастлив встречать тебя, — с улыбкой кивнул Болеслав. — С трудом верится, что эти же люди изгнали тебя.

— Мне тоже не хочется в это верить, — ерзнул в седле Изяслав.

Болеслав продолжал улыбаться и разглядывать киевский люд. Жена его отца тоже была родом отсюда — дочь князя Владимира Крестителя. Но она не сумела привить сыну добрых чувств к своим соплеменникам. Не признававшие власти римского понтифика, русы оставались для него высокомерными варварами. Великий князь киевский не должен ладить со своим народом. А также с младшими, подколенными князьями. Болеслав был намерен приложить все усилия, чтобы подданные Изяслава снова вызверились на него. Сделать это тем проще, что можно одним махом убить двух жирных зайцев. Киевское княжество следует ограбить, выжать из здешних людишек столько золота, сколько душа попросит. Изяслав, хотя и старше, не посмеет перечить, он — как пучок длинных перьев в навершии шлема, которые ветер гнет в любую сторону. И если русы не обозлятся в конце концов на своего князя, Болеслав был готов съесть на обед тот самый пучок перьев.

Пир во всех княжьих теремах, на Горе и против Софии, гудел три дня. Отзвуки его проникали даже в темную яму под срубом на заднем дворе, с одним щелястым окошком и глухо заколоченной дверцей.

— Пирует князь, — в десятый или двадцатый раз вздыхал Душило. — Тарасий… Слышь, Тарасий?.. Да ты где, отче?

— Здесь я, где мне еще быть, — смиренно, в молитвенном настрое отвечал иерей.

Когда поп Тарасий прибежал на Подол, прознал там, что храбра уволокли дружинники. Он бросился на Гору и не успокоился, пока не сыскал место его заточения. Затем вновь встревожился. Душило не отвечал, а злорадные кмети на княжьем дворе рассказали, что бросили его в поруб прямо так, с торчащими в тулове стрелами. Тарасий ненадолго ушел, потом вернулся с сумой через плечо и попросил заточить его в тот же поруб. Кмети охотно исполнили просьбу.

В суме оказались кремень и огниво, малая церковная лампадка, много ветоши и сосуд с целебной мазью. Тарасий ловко извлек наконечники стрел из плоти храбра, прижег раны накаленным в пламени железным огнивом, смазал и крепко перевязал. Рог на лбу трогать не стал — невелик ущерб голове. Душило пошел на поправку и стал укорять Тарасия в недогадливости:

— Если б ты принес в своей суме маленького бычка… Что толку, что ты меня вылечил? Мы же околеем тут с голоду.

Кормили их хуже некуда.

— Как думаешь, Тарасий, станет Изяслав ублажать ляхов?

— Чего ж не станет? Они его друзья, а их князь ему родич.

— Ну, значит, плохо дело.

Снаружи раздались голоса. Душило прислушался.

— Никак сюда идут?

Застучали топоры, отдирая заколоченную дверь поруба. Напоследок сильно хряснуло, грохнуло, и дверь отвалилась. В ослепившем обоих просвете обозначилась голова.

— Эй, Душило! Ты живой тут еще?

— Князь!!! — радостно взревел храбр.

Князь сморщился и поковырял в ухе.

— Гляди, Тарасий, сам Изяслав Ярославич пришел меня освобождать. Знать, не забыл!

— Забудешь тебя, ага, — проворчал князь. Он был навеселе, стоял некрепко и говорил громко. — Как нужда приспеет, так Душила не дождешься — он, видишь ли, в порубе сидит-посиживает. Ну что, не насиделся еще? И чего это ты весь перемотанный?

— Так раненый же я. Чуть не помер, если б не поп Тарасий.

— Вот буйная голова! — князь всплеснул руками, но тут же снова ухватился за ободверину. — Он и в порубе найдет, как сослужить мне дурацкую службу. Ты пошто меня все время в печаль повергаешь, Душило?

— Прости, князь, не со зла, — повинился храбр.

В яму опустилась лестница.

— Ну вылазь, что ли, — дозволил Изяслав. — И попа прихвати. Чего ему тут куковать.

Выбравшись на волю, от яркого света Душило вдруг ослабел. Сел в траву, взялся за поврежденное плечо. Тарасий к нему — снял повязку, стал наново втирать мазь.

— А я-то хотел тебя на рать отправить, — разочарованно молвил князь. — Мстислава посылаю воевать Полоцк. Возьмет — будет там княжить. Всеславу изгоем быть на Руси.

— Постой-ка, князь. Тебе Мстислав ничего про меня не рассказывал? — догадался Душило.

— Ничего не хочу слышать, — быстро сказал Изяслав и закрыл ладонями уши. — Твой разбойный норов у меня уже вот где.

Он постучал себе по загривку и сел на землю рядом с храбром.

— А Мстислав Изяславич, — Душило попытался подойти с другого конца, — согласен?

— Княжить в Полоцке? А то как же!

— Да нет — меня в свою дружину взять. Мы тут с ним немножко поссорились.

— У тебя, Душило, голова в яме сыростью пропиталась? — осерчал Изяслав. — Как он может быть не согласен с отцовой волей?

Князь немного подумал.

— А если и своевольничает когда, так я за это не в ответе. Понятно?

— Ага, — кивнул Душило.

— Понятно, — подтвердил поп Тарасий. Он закончил перевязывать рану и отошел в сторону.

— Ну так, — князь потрогал пальцем плечо храбра, — когда исцелеешь?

— Да хоть…

— Через две седмицы, не раньше, — встрял Тарасий.

— Ну вот всегда так, — пожаловался князь. — Ну что за люди!

Душило укоризненно поглядел на попа.

— Да я, князь…

— Ничего не хочу слышать, — грустил Изяслав Ярославич. — Тебе нет оправдания. Мой сын пойдет на Полоцк без тебя. Если с ним что случится… если в битве его некому будет закрыть… если рядом не окажется верного человека… Словом, ты меня понял, Душило.

— Я тебя понял, князь.

Изяслав Ярославич подставил лицо солнцу и зажмурился.

— Смерды уж землю пашут, — блаженно выдохнул он. — Ярилки скоро. Ты, Душило, любишь ярилки?

— Чего их любить, — буркнул храбр. — У меня жена есть. Это молодь пущай с девками по житу катается.

— А я так и теперь люблю подглядеть, как бабы нагишом огород сеют, — признался Изяслав.

— Эх, князь… Седина в бороду… — молвил поп Тарасий.

— Не на исповеди, отче, — укоротил его Изяслав. Но мечтательность у князя пропала. Он прислушался к удалым воплям, что долетали из хором. — Казну-то мою чернь растащила, — вдруг сказал он. — Болеславу платить нечем. Он еще не знает про это. Что мне делать, Душило?

— А с боярами покумекай, князь. Я тебе не советчик.

— Кумекал. Не помогло.

Душило сосредоточился. Свел на переносице брови. Подергал себя за чуб.

— Ну тогда… тогда… А пошли их, князь… — Тут он произнес нечистое слово, обладавшее грубой силой земляных стихий. Такие слова дозволялось употреблять только старшей дружине и лишь в особых случаях. Если его произносил кто из младших кметей, старшие мужи могли искупать смельчака в выгребной яме либо посадить голым задом на лед, дабы остудил ятра. Если оно вылетало из глотки простолюдина, тот мог лишиться какой-либо части тела.

Изяслав Ярославич, расхохотавшись, упал в траву.

— Я… я… наверно… так и сделаю, Душило. — Он побагровел от смеха и велел двум кметям, стоявшим поодаль, поднять его. Уходя, показал храбру кулак: — Две седмицы. Более не дам.

Проводив князя взглядом, Душило спросил Тарасия:

— Ты что меня на одр укладываешь, отче? Еще бы сказал, что я помираю.

— А ты думаешь, князь Мстислав будет рад увидеть тебя? Когда ты сидел в порубе, он не заботился о твоем здравии.

— Ну да, распахнет объятия и облобызает, — хмыкнул Душило. — Да мне-то что с того? Слыхал, что князь сказал? Он меня к Мстиславу вроде дядьки определил. Так что я теперь за Мстиславово здоровье отвечаю… а не он за мое.

— Поостыть немного ему все же не мешает.

Душило поднялся и вдохнул полной грудью теплый ветер, пахнущий молодой зеленью.

— А что, Тарасий, не погулять ли нам? Не одним же ляхам веселье. Две седмицы у меня есть.

— Погуляй, Душило. А мне перед отъездом надо с печерскими иноками о духовных делах побеседовать.

— Ты куда-то собираешься, Тарасий? Что ж мне ни словом не обмолвился?

— Так ведь мы будто в Полоцк идем.

— Мы?.. А-а, ну да. Погоди, тебе туда зачем?

— Ну, Душило, — улыбнулся поп Тарасий, — сам подумай — если не мы, то кто? Людей на Руси беречь надо. Мстислав же их, как гнилую солому, в огонь бросает.

Душило просветлел лицом и крепко обнял друга.

— Хорошо ты сказал, Тарасий. Если не мы, то кто?

У старого священника хрустнули кости, но он стерпел.

20

Задубевшие, коричневые руки кузнеца неторопливо отсчитали полторы гривны кун в кошель Захарьи. Обоих холопов на черниговском торгу купили быстро и охотно. Не успел кузнец увести затосковавшего Гуньку, подошел толстый муж с гривной на шее, в серебряном поясе и с мечом на боку, со свитой из трех рабов. Хозяйским оком оглядел Несду, пощупал плечи.

— За сколь мальца торгуешь?

Захарья, увязывая кошель, не заметил объявившегося покупателя. Оборотясь, он сердито качнул головой:

— Отрок не продается.

— Хорошую цену дам, не продешевишь.

— Говорю же, не продается.

Захарья, оценив наряд мужа, старался говорить вежливо. Кто его знает, что за птица. Из боярских дружинников, не меньше.

— Ты, мил человек, не горячись, — молвил муж, явно настроившись на долгие уговоры. — Мне твой малец глянулся. Чистый, не сопливый. Не хворый. Силенка есть. А ну покажь зубы! — сказал он Несде.

Тот, затая дыхание, смотрел на отца.

— Это мой сын! — огрызнулся Захарья, не сдержался.

— Две гривны.

— Нет.

— Работа не тяжелая — в поварне помогать.

— Нет.

— Да ну тебя, дубина, — махнул дланью муж и пошел дальше меж торговых рядов.

Несда закрыл глаза, ощутив вдруг острую печаль. И сам не знал, чего в нем больше в этот миг — разочарования или облегчения. Захарья толкнул его в спину.

— Пошли.

Миновав торг, отец дал волю чувствам: наградил сына затрещиной.

— Сколь тебе говорил — не одевай посконину да рванину. Доколе меня позорить будешь?

— Прости, отец, — прохрипел Несда, едва удерживая слезы.

— Мне от твоих повинных чести не прибавится, — брюзжал Захарья, шлепая по лужам на мостовой после недавнего дождя. — Перед Истратом срамно. Думает, будто я тебя в черном теле держу. Его челядь над тобой смеется. Девки в кулаки прыскают!

Истрат был отцов знакомец, также торговый человек. У него обосновались в первый же день, как пришли из Киева. Дородный купец и жену имел под стать себе, дебелую, неохватную. Дочки его, аж шестеро девиц, на худость телес также не жаловались — все как одна похожи на крепкие бочонки, от двух с полтиной локтей до малой сажени в высоту. Захарье с сыном купец выделил нежилую клеть рядом с челядней. Но обиняками дал знать, что помещение ему может вскоре понадобиться, другого же в доме нет. Разве во дворе поискать, в амбарах.

Захарья побоялся признать, что Истратовы челядь и дочки смеются не только над Несдой.

Назавтра, с раннего утра, он велел сыну надеть суконные порты, рубаху с вышивкой, шапку и сапоги. Свои наряды отрок позабыл бы в Киеве при внезапном бегстве, но Захарья обо всем помнил.

— Пойду тебя в люди пристраивать, — сказал отец. — Хватит, набаловался бездельем.

Конь у них был один на двоих, потому пошли пешком — до окольного града, а там до детинца, где стояли княжий двор и усадьбы ближних бояр. Однако иметь дело с княжьим тиуном Захарья не решился и постучал в ворота воеводы Яня Вышатича. Перед крыльцом терема они долго ждали, когда выйдет дворский тиун. Под неприветливые взгляды кметей с непривычки опасливо наблюдали за жизнью усадьбы. По двору сновали холопы, торопились или, напротив, не спешили дружинные отроки. Прошмыгивали девки с ведрами, перинами и корзинами стиранного тряпья. Конюх прохаживал коней и подмечал, какого надо перековать.

— Эй, ты, что ли, меня спрашивал?

Захарья обомлел, увидав перед собой вчерашнего толстого мужа, торговавшего Несду.

— Я…

— А, это ты, — узнал его муж, оказавшийся дворским управителем боярина Яня Вышатича. — Надумал мальца продать?

— Сын это мой, — повторил Захарья словно бы униженно и подтолкнул Несду вперед. — Я сам купец. Ныне в тяжком положении пребываю. Отрока хочу в дружину отдать, чтоб при деле был.

— Маловат твой отрок для дружины, — с сомнением сказал тиун. — Годов сколько?

— Тринадцать.

— Маловат, — причмокнул дворский и, сунув большие пальцы рук за пояс, стал прохаживаться туда-сюда. — Воеводе такая мелочь не надобна. — Он еще походил немного и крикнул молодому кметю: — Эй, Улар, дай-ка мальцу меч.

— Не надо, — затряс головой отец. — Не нужно меча. Не привычен он к оружию.

— Совсем интересно, — удивился тиун. — Что ж ему в дружине делать? Ты зачем меня морочишь, купец?

— Прошу, — угрюмо твердил Захарья, — возьми отрока в дворскую службу. Он разумен, книжную грамоту знает. В обучение при Святой Софии в Киеве ходил. Хоть мятельником служить будет.

— Ну так и веди его на княж двор! — тиун нетерпеливо взмахнул руками. — Там этих бездельников-мятельников довольно, еще одного никто и не заметит. А не то милостником определи к князю — будет работать как холоп, зато свободный. У воеводы и своих книгочеев хватает. Боярин Янь Вышатич сам книги уважает. Вот ты мне ответь, купец, кто за твоего отрока меч держать будет? Слыхал ли, как в Писании о дружинниках сказано? Не напрасно носят меч, ибо они отмстители в наказание творящим зло. Апостол Павел изрек. Так что давай, купец, иди со двора. Без тебя дел много.

— Он научится, — неуверенно пообещал Захарья. — Если уж в Писании сказано… не посмеет не выучиться.

И ткнул сына в затылок, чтоб подтвердил. Несда сжал губы. Он не хотел быть дружинником, ни библейским, ни обычным.

— Говорю же тебе, — проревел дворский, потеряв терпение, — не нужен боярину твой разумный отрок. Нужен холоп в поварню, котлы мыть! Ключник давно просит. Хочешь — продай мальчишку, не хочешь — с глаз долой иди.

— Да какие котлы… — недоумевал Захарья. — В обучение же ходил… при владычном дворе… И с этим на поварню?..

Он повернулся в поисках тиуна, но увидел лишь его спину в сенях хором.

Захарья на деревянных ногах пошел к воротам. В этот день он не стал больше пытать удачу, стучась в другие боярские усадьбы. Они вернулись в Истратов дом, получили на ужин долю с купецкого стола и занялись каждый своим делом: Захарья отрешенно смотрел в слюдяное окошко, Несда гадал по Псалтыри.

Назавтра отрок исчез. Суконные порты, вышитая рубаха и сапоги остались в клети. Пропала также котомка с книгой. Ни к обеду, ни к вечере он не вернулся. Захарья взволновался. Расспросил челядь, обыскал двор и амбары, в сумерках обошел ближние улицы и заросший берег речки Стрижени. Отправился за советом и помощью к Истрату. Тот был занят подсчетами. Не поднимая головы, сказал, что мальчишку, когда вернется, надо высечь. Попросил не сбивать ему счет.

Ночь спустя в клеть к Захарье забрела младшая Истратова дочка по прозванию Кубышечка. Надувая пухлые щеки, трехлетняя матрона поманила к себе ладошкой Захарью и прошептала на ухо:

— Недя казал, стоб ты не селчал. Он усол к боялину, какому с тобой ходий. Высатисю. Казал, сто насовсем усол. В хойопи.

— Когда он тебе это сказал? — Захарья вцепился в Кубышечку и затряс ее, будто настоящую кубышку с монетами. Бубенчики на поясе жалобно заплакали.

— Всела, — скуксилась она и заревела. — Пусти-и. Бойно!

Захарья побежал во двор, поседлал коня и поскакал к воеводе. По пути он пытался понять, какую дурь сотворил с собой Несда.

Дворского пришлось ждать долго. Все это время сердце в груди стучало как копыта коня по мостовой.

— Пришел проведать, как устроен твой сын?

Захарье почудилось, что тиун говорит с усмешкой.

— Где Несда? Что с ним сделали? — он рванулся к управителю, но кмети осадили его.

— Твой отрок и впрямь разумен. Он пришел ко мне сам и назвал свою цену. Недорого — гривна кун. Сейчас он на поварне.

— Позови его, — крикнул Захарья. — Я хочу его видеть! Он сделал глупость, я исправлю ее.

— Никаких глупостей, — тиун оставался невозмутим. — А исправить ты ничего не можешь. Все сделано по закону. Купля совершена при послухах, и отрок видел, как я заплатил ногату княжьему ябетнику.

— Я выкуплю у тебя моего сына!

— А я не хочу его продавать.

Кмети удержали Захарью, вывернув ему руки.

— Не от хорошей же жизни отрок ушел от тебя в холопство, — глумясь, сказал тиун. — Думаю, ты сам вынудил его к тому, а теперь жалеешь, оттого что отрок продешевил. Да к тому же не отдал тебе и эту гривну кун. Сомневаюсь, что он и видеть тебя захочет.

— Позови его! — взмолился Захарья.

— Я не ключник и рабами в доме не ведаю. Да и с какой стати отрывать холопа от его работы? Отец для раба — его господин, ты же ему отныне никто.

— Я пойду к князю! — безнадежно пригрозил Захарья.

— Хоть к митрополиту.

Захарья разразился бессильной бранью.

— Гоните его со двора, — распорядился тиун.

— Дай хотя б одним глазом увидеть сына, — надрывно попросил Захарья.

Кмети потащили его к воротам.

— Кирик! — раздался сзади властный голос. — Кто этот человек и что ему надо?

С крыльца хором спустился седой дружинник. Росту в нем было много, и стать он имел еще крепкую для своих лет, а взгляд острый, даже из-под полуопущенных век. Одет был по-простому, будто только что почивал на ложе и вышел по нужде, враспояску. Из-под распяленного ворота рубахи вылезал вспученный, совсем свежий рубец. Угадав в этом муже воеводу, Захарья извернулся в руках кметей и крикнул:

— Верни мне сына, боярин!

Янь Вышатич нахмурился. Тиун коротко и бесстрастно описал, как было дело.

— Он лжет! — опешил Захарья. — Я не продавал сына в холопы!

— А кто привел его ко мне третьего дня? — жестко возразил тиун. — Кто жаловался на тяжкую долю? Кто упрашивал меня взять отрока на любую работу? Я всего лишь, — объяснил он воеводе, — сделал то, чего он и желал — избавил его от обузы.

— Зачем же ты требуешь отрока назад? — спросил боярин. Его гневный взгляд словно вбивал Захарью в землю. — Это твой единственный сын?

— Старший мой, — растерянно промямлил Захарья.

— Кто меняет своих детей на серебро, тот достоин презрения, — молвил воевода.

— Я не продавал его. Он сам…

Отчаявшись, Захарья поник головой.

— Не верю, что отрок мог по доброй воле продать себя в холопы. Ты толкнул его к этому, хотя на тебе не нищенская одежда и ты не изможден голодом… Кирик, вели привести парубка. Спросим у него.

Позвали ключника. Тот побежал на поварню и вернулся, толкая впереди себя Несду. Отрок, слышавший крики во дворе, заплетал ноги и был страшно бледен. Он осунулся, стал грязен и всклокочен, рукой стыдливо зажимал выдранный спереди клок рубахи. Захарья остановил взгляд на его ногах, замотанных в онучи и обутых в разлохмаченные лапти не по размеру.

— Где твои поршни? — выдавил он, потрясенный зрелищем.

— Подарил, — чуть слышно сказал сын.

Он так и не научился лгать. Захарья сглотнул комок в горле.

— Что ты сделал с собой, дурачок?!

— Отец… — Несда поднял голову и посмотрел ему в глаза. — Так было нужно. Прости…

Он протянул узелок, в котором звякнули монеты.

— Возьми.

Отдав свою цену, Несда словно разорвал нити, связывавшие его с прежним — с отцом, с домом, с Киевом. Быстро повернувшись, он убежал. Теперь его дом — челядня и поварня. Даже слез не было. Глаза были предательски сухими.

— Для чего нужно?! — едва не провыл Захарья.

Янь Вышатич молчал.

— Ну, по мне, все ясно, — бодро произнес тиун.

— Да, — тяжело молвил воевода. — Кирик, сделай так, чтобы этот человек здесь больше не появлялся.

Гриди снова приступили к Захарье. Он вырвался от них и сам, горбясь, пошел к воротам.

— Кирик, — позвал воевода, — ты заметил…

Боярин умолк.

— Что?

— Этот отрок… Ладно, забудь. Завтра едем с князем в Киев. Изяслав Ярославич прислал приглашение — пировать зовет. Оповести старших кметей.

Захарья медленно шел вдоль частокола боярской усадьбы. Вдруг вспомнив о чем-то, остановился. Посмотрел на узелок с монетами и швырнул его в траву, пробивавшуюся между тыном и бревнами мостовой.

— Я тебя выкуплю, — сквозь зубы сказал он.

21

Трое Ярославичей пировали нешумно, для Киева почти незаметно. Не трубили весело трубы, не голосили нанятые крикуны, зазывая на княж двор честной народ для угощения. По улицам не катили на телегах бочки с медом и пивом, расплескивая содержимое по толкающимся кружкам. Не звенело на мостовых мелкое серебро, обильно раздаваемое нищим и убогим. Тихо было в Киеве. Лишь на площадях и торгах, повстречав знакомцев, а то и вовсе с незнакомыми, градские люди, качая головами, толковали — как-то оно теперь будет, куда повернет, а может, и круто вывернет княжая колея. Соглашались в одном — Изяслав Ярославич хоть и прост умом, да себе на уме. Надо чего-то ждать. А чего — того и сам князь, верно, не знает. Может, еще с кем воевать затеет, а не то новую церковь поставит. Или город задумает нарастить по примеру отца, кагана Ярослава. Либо кого-нибудь еще со свету сживет.

И не зря толковали. Князь Изяслав собрал братьев с боярами не только для чести, но и для совета. За полгода, что на киевском столе сидел Всеслав, Русь могла расшататься. Теперь надо было решать, нужно ль ее подправлять. Да и вообще — как дальше жить, как землей и людьми править, каких врагов опасаться, а каких можно сбросить пока со счету.

Но сначала, до большого совета, сели в повалуше втроем. Было о чем говорить без боярских ушей, по-родственному.

Князь Изяслав, помня свои мытарства после изгнания, упрекнул братьев: один он, мол, стоял против полоцкого самозванца, просил на стороне помощи. А пока говорил все это, поглядывал косо на Святослава — вот кто помочь мог, да не шелохнулся, сидя в своем граде.

Черниговский князь его взгляды разгадал, огладил короткую бороду, глотнул меду и завел ответную речь. Мол, старший брат, убегая из Руси, не послал к нему ни вести, ни просьбы. А без этого — как вмешиваться в дела другой, хоть и братней, земли? Он, Святослав, сам такого не потерпел бы. Никто не смеет вести в его отчину полки, пусть и на помощь, но без приглашения.

— Отец, князь Ярослав, нам всю Русь завещал! — возразил Изяслав, споро щелкая орешки. — Обо всей и думать надо, а не о своих лишь уделах.

— Всю Русь? — горько усмехнулся черниговский князь. — Почему же я не сижу на столе в отчем Киеве?

— Помиритесь, братья! — воскликнул Всеволод. — Русь одна, а нас трое. Не раздирать же ее на лоскуты. Только в братской любви мы будем едины.

— Да к тому же забыл ты, братец, — продолжал Святослав, поведя лишь бровью в сторону Всеволода, — кто осенью выгнал половцев с Руси. Если б не моя дружина, как знать, не пришлось бы тебе дольше гостить у ляхов?

Он придвинул к себе блюдо с сарацинскими липкими сладостями, отправил одну в рот и долго после этого раздирал склеенные челюсти.

— Злая насмешка, брат, — помрачнел Изяслав. — Думаешь, стерплю?

Черниговский князь счистил пальцем с зуба налипшую нугу.

— Ты всегда был терпелив, — ответил он. — Ты даже ляхов готов терпеть у себя под носом.

Изяслав отодвинул от края стола братину с медом и громко стукнул кулаком.

— Кстати о ляхах, — живо подхватил Всеволод. — Где они? Их не видно.

Киевский князь некоторое время пронзал Святослава взглядом. Потом улыбнулся.

— Ты ошибся, брат. Я не готов их терпеть. Поэтому их не видно.

— Где же они? Ты их спрятал?

— Да. Я отослал их по селам на прокорм.

— Неужели твой родич Болеслав так покладист, что согласился уйти из Киева? — не поверил черниговский князь.

— Он согласился.

— Верно, рассчитывает хорошо поживиться в твоих селах, Изяслав! Недаром же его Смелым прозвали, — насмешничал Святослав. — Тебе не жалко смердов?

— Мои смерды могут за себя постоять, — гордо ответил старший Ярославич.

Он глотнул из братины густого душистого, настоянного на землянике меда и передал ее по кругу. По очереди отпили Всеволод и Святослав. От меда мысли делались такими же тягучими, неспешными. Однако сладости у них не прибавлялось.

Святослав поинтересовался, много ль награбил черный люд во время мятежа и как брат намерен вернуть свое добро, не следует ли обложить горожан вирами по закону Русской правды.

— Я так и сделаю, — кивнул Изяслав.

— Мстислав погорячился, убив столько людей, — заметил черниговский князь. — Они могли бы заплатить за разбой серебром и золотом, а не своей кровью.

— Мой сын привязан к старине. Ему по душе обычай кровной мести. И его нельзя в том винить. Вся Русь живет кровной местью. Князь Ярослав подтвердил этот обычай в Русской правде. Ведь он и сам, когда хотел, следовал ему.

— Я знаю только один случай, когда отец из мести велел перебить новгородских мужей, — возмутившись духом, рек Всеволод. — Он был тогда молод. А нам этот языческий обычай следует искоренить. Ведь уже договаривались отменить кровный закон. И кто, если не князья, должен показывать люду пример христианского смирения?

— Договаривались, да не отменили, — молвил Изяслав. — Я согласен с тобой, брат. Нужен новый закон. Однако смирение не всегда входит в душу по написанному. Даже блаженные наши иноки, печерские чернецы, пренебрегают им.

— Что ты имеешь в виду? — насторожился Святослав.

— Антоний. Этот старик, по виду столь смиренный, посмел совать нос в княжьи дела. Прошлой осенью он поносил меня пред всем Киевом и восхвалял Всеслава! Я намерен изгнать его.

— Антоний не поносил тебя перед всем Киевом, — вступился за блаженного старца Всеволод, — ведь он не выходит из своей пещеры.

— Это ничего не меняет, — вскинулся Изяслав. — Все в городе знали о том, что он говорил. Он сделал это намеренно, чтобы сильнее уязвить меня.

— Когда станешь изгонять старца, прошу — направь его в черниговскую землю, — сказал Святослав. — Я дам ему кров.

Киевский князь посмотрел на брата насупленно.

— Мне надо подумать. Впрочем, я не хочу, чтобы Антоний нашел у тебя приют.

— Пес на сене, — обронил черниговский князь. Он отрыгнул и занялся ощипыванием кисти винных ягод.

— Что ты сказал? — не расслышал Изяслав. — Кто пес?

— Я говорю — пес во дворе лает.

Через несколько дней князья распрощались. Никто из них не знал, что осталось от этой встречи на сердце у каждого. Разве что про Всеволода можно было сказать, что он ничего не затаил в душе — младший князь обид не копил. Старшие Ярославичи при расставании хоть и обнялись, но очи друг от друга воротили.

До пещеры блаженного Антония гнев киевского князя не долетал. Изяслав мог бы злиться еще долго, раздумывая, как поступить со старцем — изгнать на все четыре стороны или извлечь из-под земли да под землю и упрятать, поближе к себе — в поруб на Горе, чтобы не болтал лишнего. Помыслы его все чаще склонялись ко второму образу действий. Однако сей образ был лишен благочестия, и потому Изяслав отправился искать поддержки и совета у княгини Гертруды.

Супруга великого князя, хоть и была родной теткой польского князя, все же обладала благоразумием. Даже о Болеславе она отзывалась порой вовсе не по-родственному. О прочих же соплеменниках, кроме отца и матери, никогда не высказывалась, и это молчание тоже говорило в пользу ее рассудительности. По крайней мере, ближние Изяславовы бояре не упускали случая сравнить княгиню с мудрой Ольгой, прапрабабкой ее мужа, или с царицей Савской, о которой, впрочем, знали лишь то, что она загадывала загадки царю Соломону и при том имела волосатые ноги. Гертруда загадки также любила, и книги почитала. Повода же сомневаться на счет своих ног никогда не давала. К тому же она была молитвенница, вела долгие беседы с митрополитом Георгием и умела благотворно влиять на супруга. Бояре нередко прибегали к этому полезному качеству княгини, предлагая собственное понимание благотворности. Гертруда имела горячее и отзывчивое сердце, всегда внимательно выслушивала, и если кто попадал в беду, то никогда не оставался не утешенным княгиней.

Изяслав обрел жену за рукодельем, в кругу прилежно вышивающих боярских дочек. На хрустальном блюде посреди горницы катались клубки золотых и серебряных нитей. В ногах девиц блаженно терлась белая кошка, время от времени поглядывая на нити — не цапануть ли? Боярышни ловко орудовали иголками и попутно разучивали новую песню — о скором пригожем и богатом женихе, о девичьих слезах перед свадьбой. Князь, послушав и умилившись, облобызал одной из них пахнущую мыльным корнем макушку соломенного цвета. Боярская дочь басисто ойкнула, песня оборвалась. Девицы, хихикая и звеня височными кольцами, воткнули иголки в шитье. Ждали сл ова княгини — уйти им или остаться. Гертруда затянула узелок на изнанке вышивки и спрятала иглу в игольник на поясе. Затем встала, попросила девиц продолжать и взяла князя под руку.

Они вышли на верхнее гульбище терема. Над Горой и над всем Киевом носился аромат цветущих в усадьбах яблонь. К нему примешивался, создавая вихри весеннего дурмана, запах вишни и сирени, завезенных на Русь греками еще при князе Ярославе.

— Тебя что-то обременяет, мой муж и господин? — спросила Гертруда, заметив, как Изяслав пытается начать разговор, но у него не получается.

— Да, — брякнул князь, — меня обременяет Антоний.

— Антоний? Это тот прозорливый монах, что предсказал тебе и твоим братьям прошлогоднее поражение от куманов?

— Тот самый, — недовольно поморщился князь.

— И тот, который объявил, что Бог навел куманов на Русь из-за нарушенного тобой, мой муж, крестоцелования князю Всеславу? А самого Всеслава спас от заточения в день Воздвижения святого Креста и в поучение тебе дал ему киевское княжение?

Гертруда всегда желала опекать и направлять мужа, указывать ему на ошибки. Эта властность княгини более всего досаждала Изяславу. Больше, чем ее вспыльчивый нрав и нередкие приступы гневного женского бешенства. Но надо отдать и должное княгине — она старалась умирять свой норов долгими молитвами и строгим блюдением постов.

— Да, да, тот самый Антоний, что предсказал, объявил и меня из терпения вывел! — раздраженно подтвердил Изяслав, топнув ногой. — Ну хоть ты, жена моя, не обременяй меня повторением всего этого!

— Прости меня и не гневайся на глупую жену твою, великий князь, — нежно произнесла Гертруда. — Этот Антоний чем-то снова вызвал твой гнев?

— Хвала Богу, нет. Но я еще не рассчитался с ним за старое! Что ты думаешь, к примеру, о заточении его в темнице?

— А разве не заточил он сам себя в подземной темнице? — рассудила Гертруда. — И разве не обрадуется он ужесточению мук, как радовались и ликовали христиане во времена древних гонений?

— Антоний будет ликовать у меня в порубе? — обескураженно спросил князь. — Даже если в яме будет полно крыс и червей, а давать гнилой хлеб и тухлую воду ему будут через день?

— Поверь мне, это так.

— Ну знаешь ли!

Изяслав почувствовал себя так, будто ему наплевали в глаза.

— Что если тебе примириться с Антонием? — предложила Гертруда, встав на цыпочки и поцеловав мужа в седой висок. — Ведь он не хотел тебе зла.

Но Изяслав не слышал ее слов.

— А если я поселю его в тереме и каждый день буду посылать к нему скоморохов в личинах и с сопелями? — размышлял он. — А вместо хлеба и воды давать ему мясо и вино?

— О! Для монаха это жесточайшие муки…

— Вот и славно!

— …а всякие принятые муки доставляют монаху радость о Господе.

— Опять! — Изяслав схватился за голову. — Но что же мне делать с ним? Изгнать? Это тоже обрадует его?

Гертруда остановилась и повернулась к мужу, взяла его ладони в свои, заглянула ему в глаза.

— Послушай меня, мой муж и господин, и не гневайся, — сказала она взволнованно. — Чем бы ни стало для Антония изгнание, для тебя оно может обернуться большим злом.

Князя это заинтересовало.

— Каким таким злом и откуда ты сие взяла, жена моя?

— Выслушай меня, Изяслав, — очень серьезно проговорила Гертруда. — Не думай поступать так с Антонием. Когда-то давно, тому уже почти полвека, мой дед князь Болеслав вот так же воздвиг гонение на черноризцев в своей земле. Он сделал это в отмщение за обиду одной знатной полячки, которая некогда была его наложницей. Она возгорелась любовной страстью к своему рабу, пленнику из Руси, но тот хотел стать монахом и отвергал ее. Не добившись ничего своей красотой и ласками, она стала жестоко мучить его и все равно осталась ни с чем. Юношу тайно постриг в иноки проезжий черноризец. Узнав это, женщина пришла в ярость. Она велела оскопить юного чернеца, а затем обратилась с жалобой на монахов к Болеславу. Князь изгнал их из своей страны. Вскоре в польской земле начались языческие мятежи. Болеслав умер. На Польшу ополчились соседи, моя страна была растерзана.

— Я помню это время! — покивал Изяслав. — Мой отец великий князь Ярослав ходил на ляхов войной. Он отвоевал у них назад отнятые Болеславом Червенские земли и освободил множество русских полоняников. Среди них, может, был и тот терпеливец, о котором ты рассказала. Та полячка, ты говоришь, была весьма красива собой?

— Иначе мой дед не взял бы ее в наложницы, — пожала плечами Гертруда. — Ее убили во время тех мятежей. Тогда погибло много знатных людей и духовенства. Мой отец, занявший престол, был убит, моя мать, брат Казимир и я оказались в изгнании. Все эти беды обрушились на польскую землю после того, как князь Болеслав навлек на себя Божий гнев, поссорившись с Церковью и изгнав черноризцев. Теперь ты понимаешь, муж мой, почему меня так встревожили твои слова об изгнании Антония? Ведь ты и сам только что вернулся из изгнания… Я бы не желала повторения горьких судеб для нас и наших детей.

— Да, да, надо будет спросить в Феодосьевом монастыре про того стойкого монашка, — молвил Изяслав, занятый своими мыслями. — Быть может, там знают о нем. Подумать только — даже под пыткой не лечь на ложе к княжьей любовнице. Она соблазняла его? Обнажалась перед ним? Целовала? Я не могу этого представить! Вернее, я могу представить себе ее… мм… Но не его!.. А?!

Изяслав удивленно посмотрел на руку. На ней остались кровоточащие, быстро вспухающие следы от ногтей княгини.

— Что это, Гертруда?!

— О, муж мой, — княгиня скромно опустила глаза долу, — я так заслушалась тебя, что невольно вообразила себя на месте той женщины. Ведь, не получив желаемого, она велела истязать юношу палками и железом. Прости меня, мой господин, и дай мне свои раны, я залечу их!

Она достала из нарядного зарукавья, унизанного жемчугом, утиральник тонкой материи с затейливо вышитой в византийской манере буквицей «Г». Подула на ранки и заботливо перевязала кисть мужа.

— Гертруда, ты сделала это намеренно!

Изяслав не мог прийти в себя от изумления.

— Да, муж мой, — кротко согласилась княгиня.

— Ты приревновала меня к этой воображаемой полячке.

— Да, господин мой.

— Я был не прав, Гертруда, — присмирев, сказал князь.

— Да.

— Я был подобен блудливому коту, — еще тише молвил Изяслав.

— Да… — легким вздохом слетело с уст княгини.

Изяслав наклонился и поцеловал ее губы, все еще полные, не утратившие свежести, несмотря на то что княгиня была матерью троих взрослых сыновей и двух дочерей. Когда-то князь гордился женой — ведь ее прабабка была племянницей византийского императора! И в лице княгини были ясно видны знаки ромейского происхождения — черные изогнутые брови, большие темные глаза, изысканный нос горбиком. Когда женой младшего Всеволода стала византийская принцесса Мария, эта гордость поблекла…

Князь взял жену под руку и повел дальше по гульбищу.

— Так что ты говорила об Антонии?

— Тебе нужно примириться с ним, — твердо сказала Гертруда.

— Хорошо, жена моя, я не буду злиться на него. Но Антоний должен пообещать мне…

— Ты залезешь к нему в пещеру, чтобы он обещал тебе?

Изяслав подумал.

— Ты права, княгиня. Я не стану тревожить его.

В этот день, впервые за много месяцев, у князя было легко и светло на душе. Вечером на пиру он отплясывал с боярынями под задорное скрипенье гудков и трели сопелок. Дружинники посмеивались в бороды и зорко следили за тем, чтоб жены не дозволяли себе лишнего. Кто выпил мало, тот не отставал от князя. Кто много — соблюдал чинность за столом, стараясь не упасть лицом перед княгиней.

Гертруда с теплой улыбкой смотрела на мужа. Уж она-то знала: он никому не помнил зла дольше, чем один солнечный круг, хотя и слыл среди подданных злосердечным. Никакие скитанья в чужой земле, без своего угла и своего добра, никакие наветы и неправды не отнимут у него душевной простоты. Изяслав бесхитростен, как простой узелок.

Но и самый простой узел, затянувшийся на тонкой нитке, бывает невозможно развязать. Приходится перекусывать нить. До сих пор княгине удавалось без вреда распутывать мужние узелки. Будет ли так и дальше?

22

Дрему прогнал будто бы стук в дверь. Неглубокий сон тотчас упруго скрутился как берестяной свиток, спрятав свои неразборчивые письмена. Старцу был знаком этот стук. И вовсе не в дверь стучался некто. Точнее, не в деревянную дверь. Некто толкал дверь его души и звал: не спи, Антоний, не знаешь ведь ни срока, ни часа, когда приспеет тебе, оставив все здесь — и труды, и грехи, уйти. Ничего нельзя будет взять с собой — кроме того, что схоронено внутри, за этой дверью. А там, хотя и многие годы прошли, так ничего и не скоплено. Пыль одна, запустение. Антоний вздохнул протяжно. Успеть бы хоть положить начало собиранию сокровищ. Надо спешить.

Полста лет назад Антоний жил в монастыре на скалах, врезавшихся в часто бушующее море. В одной из скал была пещера, из пещеры видно только море и небо. Небо над афонской Святой горой. Там было теплее, чем на Руси, и благодатнее. Нет княжьих раздоров, не льется человеческая кровь. Но игумен, слышавший глас Господа, сказал Антонию: «Ты нужен на Руси! Возвращайся туда, принеси в свою землю благословение Святой горы и Владычицы Богородицы. От тебя произойдет там истинное монашество».

Антоний вернулся на Русь. Вокруг него явились черноризцы. Возросла обитель. И он вновь оказался в одинокой пещере. Только не было уже ни моря, ни неба. Был свет, проникавший с той, другой, стороны, из иной жизни. За что ему был дарован этот чудный свет, старец не знал. На Афоне в память ему врезались слова, читанные в книге о древних святых отцах, живших в пустыне. О монашеских подвигах там было сказано: хотя бы ты и пост держал все дни в году, и питался одним сухим хлебом с водой, хотя бы и за ноздри себя подвесил для испытания, не сравниться тебе с тем братом, который услуживает болящим.

Антоний много лет не мог поравнять себя с тем братом. Долгие годы миновали в бесплодных усилиях. А недавно Господь явил милость и послал ему болящего.

Старец поднялся с земляной приступки, покрытой ветошью. Высек огонь, зажег свечу.

— А ты все не спишь, брат Исаакий?

У стенки напротив лежал расслабленный. Уже несколько месяцев он не произносил ни слова, не шевелил ни рукой, ни ногой. Во всем теле монаха жили одни глаза, да и те были младенчески пусты.

— Бедный Исаакий! И ни днем тебе покоя нет, ни ночью. Дай-ка я тебя оботру сперва, а то дух от тебя очень уж крепкий.

Антоний смочил в воде тряпицу, завернул повыше власяницу Исаакия и стал обмывать ему чресла.

— И как же этакая беда с тобой приключилась, — жалел больного старец, хотя тот вряд ли его слышал и понимал. — Внял бы ты мне тогда, семь лет назад, глядишь, сейчас бы преуспевал в умеренных подвигах. Главная сила инока в умеренности. Ты же сразу, лишь надев рясу, захотел на небеса попасть. Забрался скороходом на половину пути, а тебя оттуда и сбросили. Не готов, брат Исаакий, ты на небо взойти — вот что тебе сказали.

Антоний перевернул расслабленного на бок.

— Гляди, до чего ты себя довел, — сокрушался он. — Плоть твоя гнить начала. Черви ползают. Тоже ведь, Божьи твари, жить хотят. А ну-ка мы их отсюда выселим. Да ты ведь небось новых заведешь, брат? Тут им ныне раздолье. Терпи, Исаакий. У тебя теперь одно оружие — терпение. Стерпишь — исцелеет дух твой, ни во что станет тебе бесовское одоление. Они ведь, злыдни лукавые, уже и тризну по тебе, верно, справили. А ты их самих одолевай, брат, потихоньку да полегоньку. Ну-ка, испей водицы.

Старец промокнул мокрой ветошью губы Исаакия, выжал несколько капель в рот.

— Смотри, брат, какое чудо творится. И хлеба ты теперь совсем не ешь и воды по малой толике пьешь. А дух в тебе живет, не отходит. Знать, Господь тебя на земле держит, ждет плода от тебя… Что это, — Антоний прислушался, — стукнуло где-то? Никак пожаловал к нам кто? Пойду гляну.

Блаженный вышел в проход пещеры и зашагал к наружной двери. Впереди горело яркое пламя светильника. У самого входа, пригнувшись, озирались двое молодцев в мятлях и с ножами на поясах. Прикрыв рукой глаза, Антоний приблизился к ним.

— Не тати ли приходят так ночью?

— Не тати мы, старче. Ты ли будешь блаженный Антоний-пещерник?

— Я Антоний. А блаженный ли, того не знаю. Ты, молодец, опусти пониже огонь. Поглядеть хочу, что за гости ко мне явились.

— Нас прислал за тобой черниговский князь Святослав Ярославич. Мы дружинники его.

Кмети были молоды и тоже с любопытством рассматривали чудн ого старца. Второй выглядывал из-за плеча первого. Проход был слишком узок для двоих.

— Велено нам забрать тебя из твоей пещеры и отвезти в Чернигов.

— Как же вы говорите, что не тати, ежели меня хотите выкрасть? И пошто я, грешный да унылый, сдался вашему князю?

Светильник начал чадить, пуская дым в нос дружиннику.

— Не серчай, отче. Для тебя же стараемся. Гневается на тебя киевский Изяслав. Потому наш князь в опасении, как бы тебе не сотворили чего вредного. Для того хочет Святослав Ярославич видеть тебя в своей отчине. А там, старче, будет тебе полный покой и лелеянье. Наш князь с Божьими людьми кроток. Возьми что хочешь с собой и идем скорее к реке. Там у нас причалена лодья. До рассвета нужно от Киева уйти подалее.

— Ваша воля, — покорно сказал Антоний. — Я перечить князю не могу.

Забирать из пещеры ему было нечего, кроме брата Исаакия. Но на просьбу старца прихватить и расслабленного кмети только усами пошевелили — иных чернецов забирать, мол, не велено. Не медля далее, они вывели Антония наружу, подхватили под локти, чтоб не спотыкался, и скорым шагом направились прямиком к тыну. У выхода из пещеры к ним присоединился третий дружинник, державший за руку не то монашка, не то послушника. В лунном свете Антоний разглядел лишь длинный острый нос и вихры торчком.

— Отче блаженный, не кляни меня, — плаксиво пролепетал отрок, поспешая за кметем. — Самого из кельи вынули, мечом грозились, чтоб я им путь показал к тебе.

Дружинник тут же наградил его увесистой затрещиной.

— Не клевещи, дурень. У нас и мечей с собой нет, в лодье остались.

Возле тына длинноносого отрока отпустили, внушив напоследок:

— До утра сиди как мышка, никому ни звука. Не то вернемся и наваляем тебе епитимью.

Один из кметей перелез через ограду, другой подпрыгнул и оседлал тын. Третий ухватил старца будто мешок и подал его наверх.

— Не посрами, Господи, моего упования на Тя! — возопил Антоний, оказавшись по другую сторону тына кверху ногами.

Монастырский отрок глядел на небывалую в обители татьбу, обливаясь слезами. Всякое прежде случалось — приходили ночью разбойники, шарили по кельям, тревожа иноков, покушались на храмовую утварь. Но из братии еще никого никогда не крали.

— И за что ж такие муки принимаешь, отче?! — отчаянно заламывал руки послушник.

— Брата Исаакия не забудьте! — возгласил на прощанье старец, резво уносимый к реке.

Вскоре звуки за оградой стихли. Отрок просидел в траве у тына до первых проблесков зари, сбивчиво творя шепотом все молитвы, какие знал и каких не помнил твердо. В утренней полумгле он добрел до кельи игумена Феодосия, боязливо поскребся в дверь.

— Отче… отче… отче…

Покрытый росой послушник стучал зубами и единым словом пытался передать настоятелю весь случившийся ночью ужас.

Феодосий утер ему тряпицей лицо, хлопнул по щекам.

— Святотатство, отче! — разрыдался отрок. — Блаженного старца Антония, аки тати в нощи, похитили!

Перед утреней пономарь дольше и громче обычного стучал в било, возвещая братии, что обитель осиротела.

23

На русальной неделе перед летним солнцеворотом на холмах вокруг Киева зажглось столько костров, что ночами казалось — град осадила вражья орда. Над пламенем прыгали и крещеные и некрещеные, одинаково взывая к братьям Сварожичам — солнцу и огню. Жрецы в заляпанных кровью одеждах рубили головы петухам, кормили их тушками огонь. Затем обращались к мертвецам-навьям, просили не рушить покой живых, не насылать мор. У простого же люда были свои способы договориться с навьями. В лесах и на полевых межах, на пнях и росстанях раскладывали дары русалкам — отрезы холста либо готовые рубахи, ленты, гребни для чесания волос, жито, блины, корчажки с медом. Девки плели венки, м олодцы вязали из гибких ветвей качели. То и другое развешивали на деревьях, чтоб русалки могли качаться и веселиться. Кто смелый, мог подвесить русальные качели у себя во дворе, а потом хвастать перед соседями, что видел, как резвилась навка. Какой-нибудь известный враль непременно рассказывал всему Киеву, как он залег под кустом с русалкой, а после, не успев и порты подвязать, удирал от нее со всех ног. Совсем смелые отваживались хорониться у берегов рек и ручьев — ждать, когда со дна полезут зеленоволосые водяницы. Им на этой неделе в воде не сидится, уходят в леса и поля, забредают к людскому жилью. А встретится русалке неосторожный человек — может напасть на него и удавить.

Князь Изяслав на русальной неделе вознамерился явить люду пример христианского благочестия. Киевское духовенство во главе с митрополитом Георгием разводило руками, глядя на разнузданные игрища за стенами и в стенах города.

— А что я могу? — недоумевал князь в ответ на жалобы владыки. — Вывести дружину топтать костры и гонять девок, чтоб не задирали подол перед кем ни попадя?

— Силой веру в сердца не водворить, — качал головой митрополит. — Но вера может зажечься от живого примера перед глазами, как то было на Руси во времена князя Владимира. Личное смирение великого князя многих из его народа подвигло к Христу.

— Подвигнуть-то подвигло, — ворчал Изяслав, — да к Христу ли? Сказано же им было — кто не придет на реку креститься, тот не друг князю. Я, владыко, повторить то не решусь, дабы не срамиться лишний раз.

— Отчего ж срамиться? — не понял митрополит.

— А то не знаешь, владыко, какой я им друг! — вдруг обидясь, сказал князь. — Как щенка ненужного вышвырнули о прошлом годе.

— Так не потому ли не друг ты своим людям, князь, что мало в тебе христианского мужества и твердости? — решительно высказался митрополит Георгий.

— Чего во мне мало? — сильно удивился Изяслав. — Какой такой твердости? Не я ли тебе, владыко, сколько раз твердил, что нужно поставить новую церковь для мощей моих дядьёв, мученически убиенных Бориса и Глеба? Ты мне что отвечал, а? — Князь поднялся с лавки и встал над митрополитом, упершись рукой в стену. — Что святость их для тебя неясна и не стоит тревожить их гробы. Это ты, владыко, — Изяслав наставил на митрополита палец с перстнем, — не твердо веруешь в святых угодников Божьих, а не я.

Он сел обратно.

— Но, князь, я говорил несколько о другом предмете… — начал было митрополит.

— Вот так и знай, владыко, — не слушая его, сказал Изяслав, — угомоню Всеслава, тогда и велю рубить новую храмину в Вышгороде. Дай только срок.

— Аминь, — прошелестел губами владыка.

Ночью князь долго ворочался на пуховой постели. То скидывал с себя простынь, то снова натягивал. В темноте ковшиком зачерпывал из братины квас, шумно хлебал. Все думал о словах митрополита, поставившего ему в пример деда, великого кагана Владимира.

— Гертруда, — он толкнул жену в бок, — а Гертруда!

— Позволь дать тебе совет, муж мой. — Княгиня тоже не спала и откликнулась с готовностью. — Не пей так много квасу. Твой ночной горшок не вместит столько, придется среди ночи звать холопа.

— Возьму твой, — рассердился Изяслав. — Какая чепуха у тебя в голове, княгиня!

— А тебя, муж мой, какие нынче гнетут помыслы?

Князь коротко пересказал разговор с владыкой.

— Ну вот что мне соделать такого мужественного и смиренного, чтобы хоть кого-нибудь да хоть на что-нибудь сподвигнуть?

Гертруда молчала, и князь решил, что она заснула. Он глотнул еще квасу и поперхнулся, услышав ответ:

— Замирись со Всеславом. Прекрати вражду с ним и верни ему Полоцк. Чует мое материнское сердце, не просидит там долго Мстислав.

— Да ты в своем уме, княгиня?!

— Не сказано ли — блаженны миротворцы, ибо они нарекутся сынами Божьими?

Изяслав повернулся на другой бок и не отвечал. Гертруда вздохнула, поняв, что слишком рано затронула эту тему.

— Не хочешь со Всеславом, ну, тогда помирись хоть с кем-нибудь.

— А с кем я еще ссорился? — буркнул князь.

— Блазнилось мне давеча, будто ты зол на Феодосьев монастырь, — аккуратно напомнила княгиня.

Изяслав перевернулся и поцеловал ее в круглое, теплое, чуть влажное плечо. Из-за паркой погоды княгиня спала в срачице без рукавов.

— Завтра же поеду туда и помирюсь с игуменом. Братец Святослав пускай подавится.

Когда в Киеве стало известно, что дружинники черниговского князя умыкнули из обители старца, Изяслав сгоряча хотел послать вдогонку кметей на лодьях. Бояре едва отговорили — похитители, мол, давно в Чернигове, не с войной же идти на Святослава. Князь одумался, но перенес гнев на монастырь и снова, как прежде, стал грозить чернецам изгнанием.

— Как думаешь, Гертруда, взять мне с собой дружину?

— Для чего, муж мой?

— Если я поеду только с гридями, это не будет выглядеть мужественно.

— Зато это будет выглядеть смиренно.

Назавтра обильно дождило, и выехать получилось лишь после полудня, когда развиднелось. От Горы княжий отряд направился длинным путем — к Святой Софии и только оттуда повернул к Лядским воротам. Изяслав желал, чтобы как можно больше градских людей узрели в нем живой образ благочестивого смирения посреди общего русального буйства и непотребства. Князь был безоружен, в обычном мятле, как простой дружинник, и даже без шапки. Горожане удивленно провожали его взглядами, затем гадали и толковали, что сие означает.

— А русалок ловить поехал, — сказал кто-то.

Объяснение многим пришлось по нраву.

24

— Эй, тетерев, открывай ворота!

Словесное требование гриди дополняли ударами кулаков. Князь терпеливо ждал.

— Да говорю же, — в воротном окошечке возникла сперва путаная борода, затем спустился шишковатый нос, наконец, глянули глаза под мохнатыми бровями, — опосля обеду и до вечерни не велено никого пускать.

— Кем не велено?! — бесновались гриди. — Ты, подрясник затасканный, не видишь, что перед тобой князь киевский? Про свое «не велено» будешь толковать амбарным мышам! Отворяй, кому сказано!

— Игуменом Феодосием не велено, даже самого князя, — пролепетал монах-привратник. — Прости, князь-батюшка, не признал я тебя. Сейчас сбегаю, скажу о тебе.

Окошечко захлопнулось. Один из гридей ткнул в него кулаком и выломал, потом наклонился с коня и по-разбойному, с переливом, засвистел в дыру.

Изяслав ждал. Ему никогда еще не приходилось стоять перед запертыми воротами с обнаженной головой. Все это казалось князю происходящим не с ним, а с кем-то другим. Являть смирение было ошеломительно непривычно.

Привратник был или хром, или одышлив. За игуменом он бегал чересчур долго, и гриди успели соскучиться. Двое перелезли с коней через тын и отперли ворота монастыря.

— Пожалуй, князь.

Изяслав не трогался с места, пока к воротам скорым, размашистым шагом не подошел с посохом игумен Феодосий.

— Прости, князь. Привратник лишь исполнял свое послушание. Если бы он впустил тебя без моего дозволения, то сотворил бы своеволие. Душе монаха это тяжкий вред.

— Я не сержусь, Феодосий. — Изяслав спрыгнул с коня и вошел в обитель. — Мои молодцы побуянили, но и ты их прости. Им такое послушание, как у твоих чернецов, не снилось. Сам иногда с ними едва справляюсь.

Он слегка наклонился, принимая благословение от игумена.

— А неплохо бы, — Изяслав развеселился, — кабы твои иноки, Феодосий, поучили моих дружинников послушанию.

— Для чего позоришь нас, князь? — обиделись гриди.

— Ну вот! Я разве с вами разговариваю? Здесь будьте, — с острасткой велел он. — Чернецов не задирайте. Идем, отче, где тут у тебя можно без помех насладиться беседой?

— Слаще храма места нет, князь, — ответствовал игумен.

— А с другого конца ежели посмотреть, — рассуждал Изяслав, шагая с Феодосием к деревянной Успенской церкви и забавляясь собственной мыслью, — станут ли они служить мне после такого обучения? Не разучатся ли держать в руках оружие?

— Не тревожься, князь, — улыбнулся настоятель. — Господь не оставил монашество безоружным, и черноризцы не отвадят воинов от их ремесла. Напротив, вдохнут в них новые силы и побеждающий дух. Но это будет не на твоем и не на моем веку.

— Жаль. Я бы посмотрел.

Феодосий отворил дубовые двери храма и, войдя в притвор, трижды, с поясными поклонами перекрестился. Изяслав, не отставая от него, осенил себя крестом четырежды, а поклонов сделал два. Они сели на лавку под иконами. Феодосий положил посох возле себя, снял навязанные на руку четки.

В полумраке у образов блестели огоньки лампад. Под строгим отеческим взглядом Николы Чудотворца князь почувствовал себя словно дома. Вот так же, будто вскользь и мимо, а на деле весомо, с глубокой заботой на челе, смотрел на него великий каган Ярослав. До тех пор смотрел, пока Изяслав, посаженный в Новгороде, не решил сбросить с себя узы отцовой опеки и не стал мало-помалу идти вперекор. Своя воля всегда высоко летает, выше всех. Не с того ли своеволия и сам Ярослав начинал когда-то в том же Новгороде, ссорясь с собственным отцом, князем Владимиром? Иль это Новгород так способствует самовольству?

— Пришел я к тебе, Феодосий, чтобы сказать: не гневаюсь более ни на тебя, ни на Антония. Сотворим мир, отче, и станем, как прежде, жить в ладу.

— Отрадно слышать мне это, князь. Нынче же пошлю инока в Чернигов с вестью к отцу нашему блаженному Антонию.

— Постой. Не спеши. Антоний ведь по своей воле ушел? Его не засовывали в мешок и не связывали. Он мог отослать Святославовых кметей, но не захотел. Так ли?

— Князь Святослав весьма решителен, — уклончиво ответил Феодосий. — Не думаю, чтоб его кмети спрашивали у старца согласия.

— Предположим, спросили, — настаивал Изяслав. — Потому теперь Антоний должен спросить дозволения у меня, если хочет вернуться в свою обитель. А уж я волен дать на то согласие либо не дать.

— И к чему склоняется твоя воля, благоверный князь?

— Скорее не дать, — отрубил Изяслав.

— Твой гнев не остыл, — опечалился игумен, — и в твоем сердце побеждает вражда.

— Нет, Феодосий. В моем сердце нынче покой. Никакой брани. Довольно с меня. Потому я и пришел к тебе.

В голосе князя смешались благодушие и грусть.

— Твое сердце и разум подобны хоромам с четырьмя распахнутыми дверьми, — сказал Феодосий. — Кто хочет свободно заходит внутрь и выходит обратно, а ты не видишь этого. Но попробуй затворить двери. Тогда ты узришь, что снаружи стоят недобрые помыслы и воюют против тебя.

— Не одни только помыслы! — вдруг загорелся Изяслав. — Не хотел я того говорить, отче, но ты сам вынудил меня. Больше того, я не хотел тому верить. Однако пришлось поверить!

— Чему, князь? — спросил игумен, медленно скользя пальцами по деревянным четкам на коленях.

— Что не один Антоний предал меня, но и ты, Феодосий. А ведь в этой обители немало и моего вклада! И как же вы отплатили мне? — с горечью говорил Изяслав. — Переметнулись к Всеславу, забыв обо мне. Что ж, с изгнанным князем можно не считаться. А может быть, ты, отче, думал, что Всеслав — больший христолюбец, чем я? Ты мог так подумать? — допытывался он, стараясь заглянуть монаху в глаза.

— Я не думал так, князь. И не забывал о тебе.

— Тогда для чего ты приходил к Всеславу и благословлял его? Для чего сидел у него на пиру в Берестовом? Не иначе, хотел принудить его покаяться.

Изяслав натужно расхохотался. Затем сказал мрачно:

— Не верю тебе.

— Не знаю, князь, кто наговорил тебе такого обо мне. Но не из добрых побуждений он это сделал. И не мне он недруг, а тебе. В Берестовом я был, то правда, только не у полоцкого князя, а у его огнищанина. Всеслава же никогда не видел и не благословлял его. На литургии братия молитвенно поминала только тебя, благоверного великого князя киевского Изяслава Ярославича.

В объявшей их тишине был слышен хруст жуков-древоедов, ворочавшихся в бревенчатых стенах церкви.

— Что ж молчишь, князь?

— Не ведаю, чему верить. Тебе ли, лживым ли послухам?

— Вот ты и ответил себе, князь. Лживые послухи тебе наветничали, а ты не затворил пред ними двери своего сердца.

— Уф, — после паузы сказал князь, словно хорошо, до испарины на лбу, потрудился. — Ты снял камень с души моей, Феодосий.

Скрипнула наружная дверь, в притворе прошаркали чьи-то лапти. Вошедший старый монах поклонился князю, испросил благословения у игумена и поволочил ноги к алтарю. Феодосий поднялся.

— Постой, отче, — удержал его Изяслав. — Люблю я слушать поучения от тебя. Хочу еще насытиться беседой с тобой.

— Время вечерни, князь, — напомнил игумен. — Помолись вместе со всей честной братией, а после я охотно продолжу нашу беседу.

Феодосий ушел в алтарь облачаться для службы. Храм неторопливо наполнялся чернецами и послушниками. Скоро князь среди них стал незаметен, хотя и выдавался ростом.

Привычно отдавшись на волю псалмов, стихир и ектений, душа Изяслава, будто на лодье, качалась в зыби голосов певчих. Церковная служба была для него хорошим временем, чтобы как следует подумать. Тут в его мысли не вмешивались ни советные бояре, ни митрополит, ни Гертруда. Только здесь он был один на один с собой, и даже Господь не отвлекал его в эти часы от тягостных княжих дум.

В этот раз мысли князя прибило зыбью к берегу, на котором расположилась дружина ляхов во главе с Болеславом. Польский родич был вдвое младше, но Изяслав вовсе не чувствовал своего старшинства перед ним и немного опасался воинственности лядского князя. Тот гордо носил свое прозвище Смелый. Наделив его таким именем, ляхи приукрашивали заносчивость, беспощадность и жестокость своего правителя. Болеслав грезил короной и не собирался останавливаться ни перед чем, чтобы ощутить на своей голове вожделенный предмет. Какое место в его устремлениях было отведено Руси, Изяслав не ведал. Однако догадывался, что польский князь оказал ему военную помощь вовсе не из родственных чувств. Быть может, этим походом на Киев Болеслав желал показать прочим латынским странам, а в первую очередь римскому папе, что Польша достойна имени королевства. Или же это попытка усилиться за счет Руси. А может, все проще — польскому князю не хватает золота. А еще он наверняка не прочь прирезать к своим владениям часть русской земли. За примером далеко и ходить не надо — его прадед Болеслав Первый так и поступил. Пришел как союзник одного из князей, ушел как разбойник и завоеватель.

Нынче с утра Изяслава потревожил гонец, присланный польским князем. В грамоте Болеслав разражался грубой бранью и грозился на днях прийти в Киев. Так и написал: приду, мол, плюнуть в твои лживые глаза. Изяслава это покоробило. С ляхами он, конечно, обошелся не совсем по чести, но называть его лживым — чересчур. Всего лишь немного предусмотрительности и некоторого знания ляшских повадок. Чуть-чуть хитрости. И отцов завет — не губить землю Русскую.

А всего-то и было сделано — пять сотен ляхов развели небольшими отрядами по княжьим селам на прокорм. Села те стоят далеко друг от дружки, а гонцов, если таковых снаряжали, отлавливали на дорогах кмети Изяслава. Потому сообщения между отрядами не было, и поведать Болеславу, что с ними творилось, они не могли. Творилось же нехорошее.

Смерды отказывались кормить ляхов — сами траву жуют, амбары с прошлого лета пустуют, половину скота зимой прирезали. Ляхам все это нипочем, у них со смердами разговор короткий — булавой по шее либо мечом в брюхо. Девкам и бабам, коль попадутся, иное промеж ног. Поселяне терпеть не стали. Заткнули терпение за пояс, взяли топоры, рогатины, ножи и пошли бить ворога. Княжьи тиуны смотрели на это через пальцы и тайком подбадривали смердов. Избивали ляхов по ночам, трупы сволакивали в лес, чтоб не сразу все открылось. За несколько ночей от польского отряда оставалась горсть, и ту гнали из села со свистом. В иных селах хватало одной ночи. Уцелевших также вылавливали киевские дружинники и свозили под охрану в град Звижден.

Сам Болеслав со своим отрядом сидел в Желани. Город хоть и невеликий, но не бедный, ремесленный и купецкий, с широким посадом вокруг детинца. Тут ляхам было поспокойней. Градские люди, потужив, давали им прокорм и плату сверх того: двадцать гривен серебра с боярского двора, пятнадцать с купецкого и с сотских людей, по десять с прочих. Но и Болеславу большой воли не было. Вслед за ляхами киевский князь прислал в Желань воеводу Перенега Мстишича с малой дружиной. С виду для чести, на деле для присмотра, чтоб ляхи, известные разбойники, не баловали.

Но как ни старались, все же не доглядели. К Болеславу прорвался ляшский дружинник, в изодранном плаще и с выбитым глазом. Итогом сего явилась бранная грамота, посланная в Киев.

Отвечать взбешенному родичу Изяслав не стал. Молчание бывает велеречивее слов. А также доходчивей. Но позволить польскому князю пожаловать в Киев он не хотел. Чего доброго и впрямь наплюет в глаза. Пока за окошками терема разверзались небесные хляби, Изяслав собрал ближнюю дружину и поведал боярам свою думу. Княжи мужи рассмотрели его думу со всех сторон и приговорили: ляхов к стольному граду не пускать. К воеводе Перенегу отправить на усиление еще три сотни кметей. Уразумеет Болеслав намек — проводить его до польской границы с почетом. Не уразумеет, загорится ярым пылом — объяснить получше. Но хорошо бы сладить дело полюбовно.

— Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему с миром…

«Ныне отпущаю раба Твоего Болеслава с глаголом по миру…» Молитва князя была горячей и путаной. На него нахлынули сомнения — а получится ли полюбовно усмирить Болеславово ярое пыланье?

Вечерня завершилась. Монахи, кланяясь, потекли из храма. За окнами снова разливался дождь, колотил по лужам.

— Брат келарь! — игумен Феодосий окликнул одного из чернецов. — Скажи-ка на поварне, пусть приготовят трапезу для князя и его людей.

— Видишь, князь, — обратился он к Изяславу, — как раздождилось. Будто нарочно закрылся тебе путь из обители.

— А я и не хочу еще уезжать, Феодосий. — Князь сел на прежнее место. — Хорошо мне тут у тебя.

— Но мысли твои далеко отсюда, — усмехнулся игумен, садясь поблизости. — Хотел я, князь, рассказать тебе кое-что. Уж не гневайся на меня, убогого. На днях пришел из монастырского села Мокшани чернец Григорий, коего я поставил там управлять. Поведал он мне со страхом и печалью вот о чем. В село прибрела невесть откуда шайка лядских кметей. Стали они творить насилие и разбой среди белого дня. Сводили с дворов скотину, сдирали с женок серебряные украшения. Прочее непотребство совершали. К ночи же явились твои дружинные люди, князь. Пятеро их было. Ляхи к тому времени напробовались браги да меду, спали как убитые и сторожу не выставили. Твои кмети их сонных и перебили. Сельские, прознав о том, кинулись вытряхивать лядские тороки, забирать назад свое добро. А мертвых затащили в старый амбар и сожгли.

Феодосий замолчал.

— Для чего ты мне рассказал это, отче? — спросил Изяслав.

— Для чего? — задумался игумен, видя его спокойствие. — Да, пожалуй, ни для чего. Не ты ли, князь, повелел так поступать с ними?

— А хоть бы и я. Дак что с того?

— В другой раз не зови ляхов, князь, — кротко попросил Феодосий.

— В какой еще другой раз?!! — Изяслав подскочил на лавке, воззрившись на монаха. — Ополоумел ты, игумен, что грозишь мне? Либо знаешь то, что мне не ведомо? Говори, ну!

— Не знаю ничего, князь, — тихо вымолвил настоятель. — Ополоумел, верно. А все ж послушай меня, грешного, не зови больше ляхов на Русь. Беды от них много будет земле русской.

Снова в тиши храма проскрипела дверь. Перед Феодосием предстал ключник, виновато тупясь в пол.

— Отче, нету у нас меда для князя и людей его. Все бочонки пустые.

— Нисколько нету?

— Нисколько.

— Да нет, брат Анастас, ты, верно, недосмотрел, — мягко укорил его игумен. — Пойди погляди, вдруг да осталось сколько-нибудь.

Ключник тряхнул большой кудлатой головой.

— Только по молитве твоей, отче, еще раз посмотрю. А так и ходить нечего, ни капли не осталось.

Феодосий встал, взял в руку посох.

— По слову моему и во имя Господа ступай, брат Анастас, найди мед и подавай его на стол, сколько нужно будет князю и его слугам. И братии подай, пускай порадуются.

Ключник поклонился и ушел.

— Найдет? — весело спросил князь.

— А то как же, — улыбнулся Феодосий. — Ради тебя, князь, благословит его Бог. Погрядем и мы с тобой не спеша до трапезной.

Накинув на головы клобуки, они вышли из храма и побрели между луж к низкому бревенчатому срубу под плоской кровлей.

— Скажи-ка мне, отче, — вспомнил Изяслав, — не знал ли ты чернеца, который был некогда в плену в ляшской земле, немало пострадал там и был насильно оскоплен? Без малого лет сорок назад он, должно быть, вернулся на Русь, если до того не помер.

— Я не знал его, князь, — подумав, сказал Феодосий. — Но учитель мой блаженный Антоний знал этого праведного мужа. Его имя было Моисей Угрин. Он давно умер и погребен в наших пещерах.

— Не родня ли он тому Угрину, — изумился Изяслав, — по имени Георгий, который закрыл собой от убийц моего сродника святого князя Бориса?

— Он брат его, сумевший тогда же бежать от губителей. Он-то и поведал всем о смерти князя и коварстве Святополка Окаянного.

— Надо же, сколь тесен мир, Феодосий!

Стол для князя был накрыт посреди убогой, хотя и обширной, с земляным полом трапезной. Монахи, наскоро вкусив пищу, расходились. Изяславовы гриди расселись по скамьям и усмешливо озирались. Перед ними были выставлены горшки с рыбной похлебкой, просяной и чечевичной кашей, блюдо с хлебными лепешками, братины с киселем и медом. Князь поместился во главе стола и подле усадил игумена.

В княжьих хоромах трапезы не обходятся без песельников, гусляров либо скоморохов. Что за удовольствие еда без меда, а мед без веселья! Если тоска лежит на сердце или ненастье гложет душу, бренчанье гуслей и дуденье сопелей быстро сгонят с лица тучи, уймут кручину. Скоморохи заставят хохотать до упаду, песельники расскажут в своих песнях о походах и подвигах князей былых времен, об испытаниях и преодолениях, о покорстве судьбе или храбрых попытках обойти ее.

В монастырской трапезной всего этого нет. Гриди уныло черпают ложками уху, поглядывают на князя — какая блажь пришла Изяславу свет-Ярославичу кормиться у монахов? У себя в хоромах, что ли, разносолов не хватает? Дочерпав до дна горшки с похлебкой, гриди тянутся ложками к кашам.

— Вкусно? — спрашивает их с улыбкой Феодосий.

— Вкусно, отче! — за всех отвечает князь.

Гриди смущенно кивают. И впрямь вкусно. Облизывают ложки, пробуют мед. И тут уже никакой кислятины на лицах не остается. Ай да медок у чернецов! Слаще и мягче, чем в княжьих медушах.

— Тебе, Феодосий, известно, — с набитым ртом говорит Изяслав, — что терема мои полны всех благ и челядь исполняет все мои пожелания, приготовляет любые блюда, какие захочу. Но никогда я не едал таких вкусных яств, как у тебя нынче! Прошу, открой мне, отчего так сладка эта обычная пища? В чем здесь тайна?

— Никакой тайны нет, князь. Рассуди сам: что делают твои холопы, когда готовят яства?

— Варят, парят, жарят, — развел руками Изяслав.

— Это потом. А прежде того они бранятся, злобятся и ссорятся, за что не раз побиты бывают старшими. Злоба челяди и насмешки переходят в яства и отравляют их вкус. У нас все не так. Когда приходит время печь хлебы или что другое готовить, пекарь или повар идут ко мне и спрашивают благословение. После этого зажигают свечу от алтарной лампады и этим огнем растапливают печь. Также и в котел для варки добавляют немного святой воды. И все прочее делают благословясь.

— Отныне велю в моих поварнях блюсти благочиние, — решительно объявил князь.

Брат эконом, подававший на стол медвяное питье, прятал в рыжей бороде усмешку. Он-то знал, что мед нынче так сладок вовсе не от благочиния.

А от того, что бочки сначала были пустые и вдруг сами собой наполнились. Верно, этот мед в райских обителях пьют праведники. «И нам чуток перепало», — весело думал ключник. Впрочем, развеселился он недавно. А сперва так напугался, обнаружив полные бочки, что едва не грянулся без чувств об пол.

25

Старого воеводу Яня Вышатича томила скука. Жизнь прожита, добро нажито. Но не продолжится эта жизнь ни в ком, добро не переймут потомки. Хоромы пусты без наследников рода. Пуста и душа.

«Что печалишься душа, что смущаешь меня?» Боярин отлистнул наугад страницы Псалтыри и прочел еще: «…ибо лукавые истребятся, уповающие же на Господа — они наследуют землю».

Книга, выпав из рук, сползла на ложе. В последние годы воевода часто прибегал к гаданию по Псалтыри, но ни разу еще оно не было таким хлестким, больно бьющим. Лукавые истребятся, их род погибнет… «В чем мое лукавство пред Тобой, Господи? — терзался боярин, комкая и разрывая на груди рубаху. — Я ли не уповаю на Тебя? За что наказуешь? В чем грех мой? В том, что не хочу оставить жену и взять в дом другую, как прочие делают?»

В изложню бесшумно вплыла Марья, прибранная девками ко сну. Толстая коса, почти черная, по сю пору без единой серебряной нити, спускалась к ногам. Сбросив верхнюю распашницу, Марья села на ложе, подобралась ближе к мужу, положила голову ему на плечо.

— Яньша, — молвила она, грустно улыбаясь.

Марья — пустоцвет. Воевода не понимал, как это могло случиться. Им было так хорошо вдвоем. Она давала ему столько тепла и любви. Той осенью, когда его привезли с Альты с куском стрелы у шеи, она вдохнула в него заново жизнь. Она не пустоцвет. Она… бутон, который никак не раскроется.

Воевода убрал книгу на поставец и обнял жену. Она податливо прильнула. Ничего иного сегодня не хотелось. Просто лежать и думать, какое это счастье любить жену и не желать другой. «За что Ты так одарил меня, Господи?»

За дверью изложни послышалось шебуршанье. Затем покашливанье. Наконец, стук.

— Кто там? — крикнул боярин.

— Это я, Кирик. Тут такое дело, боярин… Отроки русалку во дворе стерегут.

— С ума поскакали? — рассердился Янь Вышатич, поднимаясь с ложа.

— Вот и я им то же сказал, — ответил дворский тиун. — Русальная неделя эвон когда кончилась. Всех русалок давно спровадили честь по чести.

Боярин надел порты, накинул безрукавый кожух, в котором ходил дома — грел побаливавшую поясницу. Затянул на ногах поршни, рывком распахнул дверь и толкнул Кирика в грудь, чтоб не пялил глаза куда не надо.

— А эта, видать, приблудная, не успела уйти со всеми. Теперь маяться будет целый год, — объяснял тиун, поспешая за боярином и освещая путь масляным светильником.

Янь Вышатич, шагавший впереди по сенному переходу, вдруг развернулся.

— Сколько раз я тебе толковал, Кирик: навьи — это бесовский морок.

— Я потому и потревожил тебя, боярин, — тиун приосанился, — чтоб спросить: попа звать против морока или послать за волхвом? Мало ли какой он там, морок. Бывает, что и телесный урон от него случается. И очень просто.

Воевода спустился по лестнице.

— Отроки сказывают, эта русалка уж третью ночь приходит, — продолжал Кирик. — Первые две ночи за ней издали глядели, а словить не могли. Теперь меня известили и круговую сторожу выставили.

Они вышли во двор.

— Туда, к клетям, — показал тиун.

Меж хозяйственных срубов и у тына позади клетей горели светильники. Боярские дружинники будто на ловах обложили зверя и ждали приказа начинать травлю. Отроки были при топорах и луках, оружие держали наготове. Воевода насчитал шестерых, еще сколько-то скрывались в тени за клетями.

— Сидит? — шепотом спросил Кирик.

— Пока не вылазила, — тихо ответил отрок. — А может, чует.

Тиун повернулся к боярину, пальцем показал на большой котел, перевернутый кверху дном и одним краем поставленный на толстый чурбак.

— Там она. В темноте из-под котла свет изливался.

— Еще нога торчала, — добавил отрок. — Теперь нету.

В этом котле на поварне варили сыть для дружины, а во двор его выволокли недавно, чтобы заново вылудить.

Воевода оглядел котел и велел, невольно приглушив голос:

— Кирик, сходи в дом, в кивоте возьми корчажец со святой водой.

Тиун подобрал живот и тихой рысцой припустил к хоромам. Янь Вышатич кивнул отроку:

— Дай-ка топор.

Прав Кирик, мало ли какой там морок. С топором в руке привычней и надежней.

— Чует, — прошептал кметь, беззвучно смеясь.

— Почему знаешь? — спросил воевода.

— А приглядись, боярин. Света на земле с-под котла боле не видать.

— И верно, — подтвердил другой отрок. — Изготовилась. Как бы не удрала снова.

Янь Вышатич кликнул двух дружинников и пошел с ними к котлу. Поставил их с двух сторон, сам перехватил топор наизготовку.

Подоспел тиун. Воевода сделал ему знак покропить святой водой вокруг котла.

Едва Кирик отступил в сторону, вытирая об себя руку, отроки взялись за котел, поднатужились и опрокинули. Тиун плеснул на русалку водой прямо из корчажца. Кругом сгрудились кмети, тыча в навку светильниками.

Первым захохотал Кирик. Затем смех разобрал отроков. Воевода плюнул.

Разоблаченный холоп виновато моргал и щурился от огня. Он сидел на земле, поджав ноги, перед ним в траве стоял погашенный светец.

— Ты что тут делал? — накинулся на него Кирик.

Холоп вжал голову в плечи и молчал. Тиун взял его за волосы, поднял и заставил смотреть на себя.

— Я… прятался, — выдавил мальчишка.

— Кирик, что это за книга у него? — спросил воевода.

Тиун поднял из травы толстую книгу с серебряными жуковиньями на коже переплета. Отдал боярину и с силой дернул холопьи вихры.

— От кого прятался и откуда у тебя эта книга?

— В челядне не дали бы читать, — всхлипнул холоп.

Воевода отдал топор отроку, сказал посветить и открыл книгу.

— Да это же «Измарагд»! Третьего дня я искал его и не нашел.

Кирик поднял парубка за шиворот и немилосердно встряхнул.

— Ты украл книгу у своего господина.

Холоп отчаянно замотал головой.

— Я взял лишь читать. Потом положил бы обратно.

Боярин перевернул листы, отодвинул книгу дальше от глаз и прочел вслух:

— Слово святого Иоанна Златоуста… Когда читаешь — прилежно, со всем сердцем и почтением читай. Со многим прилежанием прочитывай, не ленись, и если есть нужда, то дважды прочти написанное, чтобы уразуметь силу словесную… На Тебя уповаю, Боже мой, да просветишь ты ум и смысл мой светом разума Твоего, дабы я мог не только прочесть написанное, но и жить по написанному…

Он посмотрел на холопа.

— Ты разумеешь сии слова? Книга не баловство, в ней глаголы Святого Духа. Ее нельзя читать под котлом.

Парубок низко свесил голову и чуть слышно сказал:

— Разумею. Мне больше негде было.

— Кто выучил тебя грамоте?

— Владыка Леонтий в Ростове.

— Ростовский епископ? — боярин вздернул брови. — Как тебя звать, грамотей?

— Несда.

Два месяца он без продыху отмывал и скреб неповоротливые котлы, выносил тяжелые лохани с помоями, таскал ушаты с водой, вычищал сажу из печи, тер половицы и соскабливал со стен поварни жирную копоть. Лапти давно сносились, обучиться плести их было некогда, и он ходил босиком — каждый вечер вынимал занозы и заматывал тряпицей порезы. В челядне ему принадлежал кусок ветоши в углу, под которой в изголовье лежала котомка с Псалтырью. В конце дня он приходил сюда и падал без сил, чтобы подняться задолго до рассвета и снова плестись на поварню. Он потерял счет дням. Чтобы не отупеть от работы, все время держал в голове какой-нибудь из псалмов. Других мыслей не было.

Из всей челяди его жалела сенная девка Малуша. Забегая в поварню по заданию боярыни, она озорно улыбалась и лохматила ему волосы. Иногда угощала пирогом или непонятной иноземной сластью с хозяйского стола. Повару, ругавшему ее за это, показывала длинный нос и стремительно убегала, взмахивая подолом. Несколько дней назад он встретил ее во дворе. Малуша тащила в дом перины после просушки и окликнула его. Отдуваясь, попросила помочь. Несда не раздумывая оставил на земле помойную лохань и взвалил на себе перины. В господских хоромах он прежде не бывал и о своем хозяине почти ничего не знал. Помнились только слова тиуна, что боярин Янь Вышатич уважает книги и сам немало их читает. Этого было достаточно, чтобы счесть воеводу добрым человеком и проникнуться к нему теплым чувством.

Сбросив перины на большой ларь, он огляделся. Малуша привела его в господскую изложню. В углу на полице была укреплена большая икона Спаса, под ней висела лампада. На поставце возле ложа Несда увидел книгу. Пока Малуша с головой зарылась в перины, он поднял деревянную, обтянутую кожей крышку переплета и прочел название: «Книга поучений древних святых отцов, рекомая Измарагд, к пользе духовной и к спасению во Христе Иисусе Господе нашем служащая, писанная в богоспасаемом граде Кыеве клириком церкви Богородицы грешным Агапием». Как книга перебралась затем с поставца к нему под рубаху и за пояс, он не мог объяснить. Малуша ничего не заметила, и Несда боком выбрался в сени. С горящими щеками прибежал в пустую челядню, сунул книгу под ветошь. Постоял в испуге, не зная, что дальше. Потом пришел кто-то из холопов и прогнал его на поварню.

Объяснить, что произошло, мог дворский Кирик.

— Раб совершил татьбу. Как велишь поступить с ним, боярин? Свести на торг или высечь?

Воевода в раздумье рассматривал парубка. Одежда холопа была перепачкана жиром и сажей, руки, которыми он брал книгу, наверняка грязны.

— Продавать не велю. Накажи как знаешь.

Янь Вышатич направился к хоромам. Кмети расходились. Пускай и не поймали навку, но забавой были довольны. Тиун велел позвать ключника и передал ему с рук на руки вороватого холопа. Пришедшие с ключником дюжие парубки приволокли Несду на конюшню, содрали порты и рубаху, чтоб зря не кровянить. Затем растянули его на скамье и привязали. Один взял треххвостую плеть, особо хранившуюся на конюшне для битья виновных рабов, и свистнул ею для пробы в воздухе.

— Полста раз, — сказал ключник, широко зевнув. Его подняли с ложа, когда он досматривал третий сон. — И еще пять от меня.

Несда сжал зубы, вдавил подбородок в скамью и за все время порки не издал ни звука. Хлеставший его парубок не жалел сил, клал удары без всякой пощады.

В уши будто натолкали тряпья. Перед глазами висела серая пелена. Он едва расслышал голос ключника:

— Пускай тут отлеживается. Завтра его не поднять на работу. Жилистый мальчишка. И с норовом.

Он почувствовал, как его взяли под мышки и за ноги, бросили на сено. Жесткая сухая трава тут же впилась в иссеченную плоть, доставляя лишние мучения. Когда ключник и парубки ушли, заперев конюшню, Несда тихо и в горьком отчаянии заскулил, как щенок, которого тащат на веревке топить.

К утру он трясся от холода. Зарыться в сено или натянуть на себя одежду было одинаково невозможно.

Ради любви к книгам он продал себя в холопы. Из-за той же любви его исполосовали плетью. Он готов был терпеть и дальше. Но в ту ночь на конюшне в горле у отрока комком стояла безнадежность.

Иногда Господь оставляет рабов своих, чтобы испытать их твердость.

На рассвете брякнул засов. Пришел ключник и привел с собой лекаря, пользовавшего скотину и заодно боярскую челядь. Лекарь Анбал был космат, угрюм и страшен, но бессловесные твари доверялись ему. Рабов же он врачевал немилосердно. Холопы как смерти боялись подхватить хворь или как-нибудь повредиться. От всех внутренних болезней лекарь давал одно-единственное зелье, от которого страшно чесалось тело и вспучивалось брюхо. Раны он прижигал раскаленным железом, а с костоломной хворью расправлялся совсем уж по-свойски — выбивал кости из суставов и вправлял обратно.

— Боярин требует мальчишку к себе, — сказал ключник. — За сколько времени поставишь его на ноги?

— Этого-то? — Анбал ткнул мыском сапога в распластанное тело холопа. — Роса не успеет высохнуть.

Лекарь достал из сумы глиняный жбан, снял с горлышка тряпицу и зачерпнул горстью густое снадобье. Несда вдохнул острый, кислый запах и тут же заорал от резкой боли. Анбал наступил коленом ему на зад и, вжимая в сено, сильными движениями втирал жгучее снадобье в спину.

— Лежи тихо, — только и сказал он.

Несда извивался змеей и продолжал вопить. Казалось, лекарь поливает кровоточащие раны уксусом. Ключник заткнул уши пальцами и равнодушно наблюдал.

Нестерпимая боль мало-помалу притуплялась. Закончив втирать мазь, лекарь вытер руки, взял чистую ветошку и снял ею избытки снадобья.

— Можешь забирать, — буркнул он ключнику. — Холоп здоров.

— Эй ты, — окликнул тот Несду, — чего валяешься? Раз здоров, вставай, одевайся.

Несда осторожно потрогал спину. Мазь почти полностью впиталась, плоть была горячая, как при лихоманке, но боль от содранной плетью кожи не ощущалась. Он поднялся, торопливо натянул порты.

— Благодарствую тебе, — крикнул Несда уходящему лекарю.

Анбал повернулся.

— Это ты мне? — спросил он озадаченно.

Несда кивнул.

— Какое у тебя есть благо, холоп, чтобы подарить его мне? — мрачно усмехнулся он и зашагал дальше.

— Поторапливайся, — прикрикнул на Несду ключник. — Тебя ждет боярин.

— Для чего? — спросил отрок, завязав ворот рубахи и приглаживая волосы.

Ключник стукнул его по затылку.

— Знай свое место и выполняй приказы господина не рассуждая. А будешь груб с боярином, он тебя продаст.

Несда не сдержался и спросил по пути:

— А ты давно в холопах, Кульма?

Ключник, шагавший по-утиному вперевалку, сперва пыхтел недовольно, затем сказал:

— Сколько себя помню.

…Воевода рассматривал холопа со столь пристальным вниманием, какого обычный раб никак не заслуживает. Янь Вышатич сознавал нелепость этого положения и потому сидел, полуприкрыв глаза рукой. Скамья с подлокотниками — весьма удобная для этого вещь.

— Откуда ты знаешь епископа Леонтия?

— Мы жили в Ростове. Владыка собирал к себе детей для обучения вере и грамоте.

Отрок отвечал бойко и разумно, без единой запинки.

— Какого роду-племени твои родители?

— Мать была из племени меря, что живет в ростовской земле. В жилах отца тоже течет кровь мерян, но наполовину он славянин. Его дед был дружинником князя Бориса Ростовского.

— Бориса-мученика? — переспросил воевода, убрав руку от лица.

— Страстотерпца, — с тихой торжественностью поправил его холоп.

— Как его звали?

— Воигост, по прозванию Лисий Нос.

— Хм. Воигост? Это ведь новгородское имя? — боярин выказывал все больший интерес к словам холопа.

Несда пожал плечами.

— Если имеешь язык, отвечай словами, — потребовал воевода.

— Я не знаю.

— И не знаешь, откуда он родом?

Несда покачал головой. Спохватившись, ответил:

— Нет.

— И никто из твоих предков не жил в Новгороде?

— Не знаю.

Боярин снова упер чело в ладонь и смотрел на холопа через пальцы. Имя — единственная нить. Но из одной нитки не сшить рубаху. Род воеводы корнями уходил в Новгород. Дед Остромир сидел там посадником после смерти князя Владимира Ярославича. Когда б и сей отрок вел свое происхождение из новгородской земли… Тогда, возможно, прояснилось бы это сходство. Оно бросилось воеводе в глаза еще в тот раз, когда в усадьбу приходил отец парубка. Боярину пришла на ум странная мысль. Мальчишка мог быть его сыном, если б… Если бы он, воевода, хоть раз в жизни бывал в Ростове. Но он никогда не видел этого города. И последние пятнадцать лет никакая женщина кроме Марьи не возлегала с ним на ложе.

Холоп точь-в-точь напоминал самого воеводу в далеком отрочестве. Когда-то давно Янь Вышатич видел эти черты лица, отраженные на глади воды, в зеркальных пластинах доспехов и на широком клинке ромейского меча.

Теперь же гадать об этом сходстве — пустое дело.

— Почему ты продал себя в холопы? Так плохо жилось в доме твоего отца?

— Отец был добр ко мне.

— Тогда почему?!

Боярин взялся за подлокотники и нетерпеливо подался вперед. Отрок тревожил его своей странностью.

— Он бы не отпустил меня.

— Куда не отпустил?

Несда, помявшись, ответил неохотно:

— Господь сказал: оставь все и следуй за Мной.

Воевода опешил. Поднялся со скамьи. Снова сел. Протянул руку к жбану с квасом, жадно испил из ковша. Все это время не спускал глаз с отрока.

— Ты назвал Христа холопом? — с едва скрытым раздражением и недоумением спросил он.

— Бог принял рабство, родившись в человеческой плоти, — упрямо сказал Несда. — Он появился на свет в скотьих яслях. Он умыл ноги ученикам. Ему плевали в лицо как негодному рабу. Его казнили позорной смертью.

Воевода откинулся на спинку скамьи и долго молчал, словно забыл о холопе. Несда украдкой зевнул — истерзанная спина и озноб не дали спать ночью.

— Ты больше не будешь работать на поварне, — молвил вдруг боярин. — Скажу ключнику, чтоб перевел тебя в сенную челядь. Мои глаза стали плохо разбирать книжные письмена. Ты будешь читать мне, когда велю. Рад сему?

Несда онемел. Рад ли он этому?

— Можешь также сам брать из ларя книги, какие захочешь. Но только чистыми руками. И не капать на листы воском.

— Я… Я твой раб до гроба, хозяин! — пробормотал отрок, сам не свой от счастья.

Воевода невесело усмехнулся.

— Холоп клянется в своем холопстве. Иди. И позови ко мне ключника.

Оставшись один, боярин вновь погрузился в раздумья. Дивные дела творит порой судьба. Еще накануне вечером он вопрошал у Псалтыри, умрет ли он, не оставив наследников. Нынче ему помстилось, будто мальчишка-холоп — его сын. Всего лишь помстилось… Или… Боярин собрал чело складками. Отрок умен, д обро воспитан, наставлен в Христовой вере, даже слишком. Украл книгу? Так не из корысти, не снес ее на торг. Боярин вспомнил, как хотели изловить русалку, и губы невольно раздвинулись в улыбке.

Выдать отрока за плод давнего блудного греха? Некоторое время воевода колебался. Это было соблазнительно. Пусть и кривой, но все же способ обзавестись продолжателем рода.

У отрока есть отец. И есть Марья, для которой этот плод греха станет нестерпимой обидой.

Когда в двери горницы возникла жирная фигура ключника, воевода отверг соблазн.

26

Честной пир бушевал.

Князь Святослав праздновал завершение многодневных ловов — первых осенних. Из пущей и с равнин под Белавежей дружина воротилась обремененная звериной добычей. На множестве телег везли битых вепрей, лосей, медведей, лисиц. Не счесть было настрелянных мимоходом зайцев, уток, гусей, журавлей, цапель, тетеревов, лебедей. Отдельным поездом двигались четыре телеги, связанные попарно. На них, будто две горы, лежали турьи туши. Боярину Твердиле Славятичу выпало счастье сойтись в поединке с сердитым зверем рысью и одолеть его. Гордый победой боярин повелел привязать мертвого хищника на седле и сам вел коня в поводу рядом со своей кобылой. За обозом гнали усмиренных и связанных меж собой диких коней, наловленных для княжьих табунов.

Теперь вся битая дичина освежевывалась, потрошилась, варилась, начинялась, жарилась, упревала, вялилась, солилась, приправлялась и вытапливалась на сало. Вместе с ней упревали на поварнях повара и в пекарнях пекари, сооружавшие диковинные пироги. Разрумяненная в жару и пару челядь суматошно бегала, едва поспевая там и сям, попадая из огня да в полымя — из-под горячей руки старшего повара на зубок самому младшему пекарю, а затем еще под тяжелые тумаки ключника. Завидная доля была у тех, кто носил готовые блюда к столам. Эти хоть и тоже сбивались с ног, но печной чад их не касался и от лишних затрещин спасала спешная беготня туда-сюда.

Во дворе длинной изломанной вереницей выставлены столы для младшей дружины. На верху терема в светлой, обширной палате гудели старшие княжи мужи. Все столы в палате не поместились и выехали далеко на гульбище. Для большой дружины никаких хором не хватит.

На столах царило душевное раздолье. На золоте и серебре застыли во взлете белые лебеди и пестрые утки, беззвучно токовали черные тетерева, спали, завернув голову под крыло, журавли. На вертелах вплывали цельные туши вепрей, гусей, куски лосины и медвежатины, затем укладывались на длинные серебряные блюда. В латках несли, высоко подняв вверх, зайчатину — печеную, заливную, соленую, с лапшой, начиненную репой, яйцами и кашей. В братинах дымились мясным духом крутые похлебки и рассольники с почками, с кишками, с потрошками, с рублеными языками и заячьими пупками. И всего прочего было не перепробовать — уха из цапли, медвежья солонина с чесноком, турьи и лосиные языки на вертелах, лосина печеная, караваи с зайчатиной, желудки с грибами и с яблоками, кишки с ветчиной, лебяжий потрох, заливное и крошеное лосиное осердье, лосьи губы в горшках, лосиная печень и лосиные же мозги, упаренные в рассоле.

Пекари также расстарались на славу. Пироги сами собой хвалились, в рот так и прыгали: пироги слоеные, пироги распашные, пироги подовые и в ореховом масле, кулебяки плетеные и узорчатые, караваи блинчатые, завернутые узлом, караваи ставленные и взбитые, оладьи пресные на конопляном масле. Посреди прочих высились целые хоромы из печеного теста — в два и три яруса, с крыльцовыми сенями и гульбищами, с резными ставенками и круглыми маковками, с петушками и коньками на охлупнях. В окошко тех теремков заглянешь — чего там только нет! Мясные и рыбные, грибные и сладкие начинки, каши разные, маковое молочко, творог и горошек, икра и ягоды, лесные да привозные, всякая разная сладкая и пресная овощь.

А кроме всего того, для перемены вкуса и для заедок в промежутках наготовлено обилье рыбных блюд: запеченые окуни, сельдь на пару, белорыбица, осетрина и лещевина заливные, стерлядь вяленая, спинки лососиные и судачьи, уха из карасей и лещей, вязига белужья, щука в подливке и с приправами, щучьи головы с хреном и чесноком, молоки и печенки налимьи, снетки, каша с севрюгой, белужья печень.

Когда животы разомлеют, подопрут пояса и станут подыгрывать музыке, тогда в дело пойдет легкая мелочь для баловства: яблоки, груши, вишни и редька в патоке, луковники, пшенники, пастила ягодная, блины, сладкие оладьи с медом и маковым молочком, ломти хвалисских дынь и арбузов, свежие и в патоке, творожники и сырники, орехи и винные ягоды в меду, сушеные фиги, изюм, сарацинские сласти, доставляющие много беспокойства зубам.

А все это хорошо, когда сдобрено веселым напитком — медами ставленными и взваренными, ягодными и с пряностями, грецким вином, красным и зеленым, пивом да брагою. Неплохо и квасом сбрызнуть съеденное, запить киселями либо морсами.

Над столами льется звончатый гусельный перебор, раскатывается щелканье трещоток. Стонут под смычками трехструнные гудки и задорно пересвистываются сопели. В теремной палате разливается голос песельника, на ходу слагающего песню. Во дворе куролесят скоморохи, дрыгают ногами, стучат себя по заду и кричат срамные прибаутки.

Весело!

Старый воевода Янь Вышатич сидит невдалеке от князя, по правую руку. Хотя и не ездил сам на ловы — разнылась поясница, ему тоже весело. Засиделся воевода в Чернигове, хочется сесть на коня либо взойти на лодью и с доброй дружиной пойти в поход. Князь Святослав, угадав желание боярина, посылает его по осени в Ярославль и Белоозеро — в полюдье за данью. Выходить надо уже скоро. Как улетят по воздуху последние осенние паутинки и воды Десны потемнеют, тут же выдвигаться, чтобы к началу ледостава быть на месте. А до того срока еще несколько седмиц и есть время для праздного веселья.

Позади воеводы стоит прислуживающий отрок. Наливает в золотую чашу питье, убирает обглоданные кости и лужи со стола, подает блюда и утиральник для рук. Он одет в белую атласную рубаху и суконные порты, обут в натертые салом сапоги. Янь Вышатич ест не столь уж много и пьет умеренно, потому отрок волен глазеть по сторонам. Ничто другое не увлекает его настолько, как ловкость кравчих, умело сокрушающих искусные творения поваров и пекарей. Замершая на блюдах дичь под их руками с ножом тотчас обнаруживает свое прожаренное и начиненное всякой всячиной нутро. Дивные пироги-хоромы сперва теряют крылечки, гульбища и теремные главки с маковками, затем их растаскивают на отдельные клети, и все эти сени, истобки, светлицы, изложни, гридницы и молодечные, челядни, хлебни и поварни отправляются во рты княжих мужей, где претерпевают окончательное крушение.

Князь Святослав, изрядно повеселевший и ищущий развлечения, приметил нового слугу у боярина.

— Из чьего рода сей отрок? — заинтересовался он.

— Род его незначителен, князь, — помедлив, ответил воевода. — Он мой холоп.

— Холоп? — Святослав Ярославич зашелся в буйном хохоте. — Шутишь, боярин, или впрямь нарядил в паволок раба? Больше некому служить моему славному воеводе на дружинном пиру? Разве у тебя перевелись добрые отроки?

— Нет, князь, не перевелись. Этого холопа я нарядил в паволок и велел прислуживать мне, потому что он достоин того.

— Раб достоин тонких одежд? — Князь пуще раззадорился и замахал в воздухе недообгрызенной костью. Прочие бояре тоже посмеивались над забавной шуткой воеводы. — Первый раз такое слышу, ха-ха-ха! Ну и повеселил ты нас, Янь Вышатич. Ай да воевода!

— То не шутка, князь, — спокойно молвил боярин, отпивая вино из чаши. — Сей холоп весьма изощрен в книжной премудрости. Он начитан в Священном Писании и трудах святых отцов Церкви. Изрядно искусен в духовных беседах. И в греческих хронографах отменно знает толк. Я нахожу немало отрады, когда он читает мне какую-нибудь книгу и по-своему толкует трудные к пониманию места.

Князь Святослав удостоил холопа взглядом, в котором, впрочем, было больше недоверия.

— Где же ты, воевода, раздобыл столь разумеющего раба? На торгу в Корсуне? Или в самом Царьграде? На Руси таких, чай, не водится. Или же ты, Янь Вышатич, взял боем какую ни то церковь и пленил поповского сына, чтоб вести с ним душеполезные беседы?

Последние слова потонули в безудержном хохоте дружины.

— Скажи-ка, боярин, — продолжал беззлобно острословить Святослав, — затмевает ли твой холоп разумом нашего светоча блаженного Антония?

— Не знаю, князь, — усмехнулся в бороду воевода, — со старцем Антонием я не беседовал, ибо он, как ты ведаешь, любит молчание и уединение.

— То верно, — согласился Святослав. — Сбежал от меня блаженный старец. На Болдиных горах обосновался и пещеру себе выкопал. Вот, думаю, не поставить ли ему там церковь? А либо монастырь сотворить по подобию Печерского?

— Сотвори, князь, — благодушно молвил воевода. — Это доброе дело.

— А холопа своего мне отдашь? — вдруг спросил Святослав, опять взмахнув костью, о которой, верно, забыл.

— Не гневай, князь, только на что он тебе?

Воевода невольно обратился взглядом к длиннобородым песельникам, сидящим на лавке в ряд и волхвующим над своими чародейными гуслями.

— Как на что? Будет рассказывать мне хитрые сказки, как тот мудрый грецкий раб Езоп, — ответил Святослав и наконец бросил кость на пол. — А не то велю сделать из него попа. Станет отпускать мне грехи загодя и благословлять на что захочу.

Он поискал глазами кого-то у самых дверей палаты и, найдя, крикнул:

— Эй, отче Игнатий, растолкуй нам, что писано в грецкой Кормчей книге — дозволено ль иметь попов в холопах аль нет?

Иерей, сидевший на княжьем пиру, и без того был видом уныл оттого, что вокруг творились скоморошьи игрища и срамные смехачества, волховные песнопенья и безбожные плясанья. Обращение Святослава повергло попа в еще большее смятение. Поднявшись со скамьи, он огладил бороду, стряхнул с нее крошки и изрек с опущенным долу взором:

— Привести раба на священничество есть хула на святую Церковь, князь. Никак неможно сего сотворить. Разве лишь в том случае, ежели раб будет отпущен на волю пред послухами и с подобающей грамотою.

Святослав махнул на попа рукой.

— Ничего-то у тебя неможно, отче Игнатий.

— Не серчай, князь, — вставил слово воевода, без радости слушавший этот разговор, — не могу я отдать тебе моего холопа. Может, снова посмеешься, но он как сын мне. Расстаться с ним не хочу.

Несда, стоявший доселе ни жив ни мертв, выронил из рук блюдо с объедками. Он перевел дух и пополз по полу, медленно собирая огрызки. Вставать не торопился, вновь оказаться на виду у князя было страшно.

— Нелепо сие, воевода, — покачал головой князь, — и неслыханно. Если так дорог тебе холоп, дай ему вольную и держи при себе в дружине. А так лишь позоришь свои седины и свою честь.

— Моя честь, князь, — мои походы и битвы, — сверкнул глазами из-под густых бровей воевода. — Горе тому, кто дерзнет позорить меня. Моя рука еще крепко держит оружие. А что до холопа, то он сам не желает, чтобы я отпустил его.

Святослав и дружинники подняли новый веселый шум.

— Щедр ты нынче на шутки, Янь Вышатич, — выкрикнул боярин Твердила Славятич, расплескав на себя мед. Его рука была сегодня уже не так крепка.

— И впрямь, что за невидаль? — подивился князь. — Видно, твой раб, воевода, не так разумен, как ты говоришь. Да он попросту глуп, этот холоп! Не желаю больше о нем слышать.

— Как скажешь, князь, — ответил Янь Вышатич, довольный исходом дела.

Несда выполз из-под стола. Он тоже был рад.

Молодой боярин Колыван, мочивший длинные усы в чаше зеленого вина, сытно и протяжно, со вкусом рыгнул. Затем наклонился к воеводе и заговорил во хмелю:

— До седых волос ты добрел, Янь Вышатич… а все не знаешь, как сыновья делаются? Зачем тебе холоп? Возьми любую девку и положи к себе на ложе… Попов меньше слушай, боярин… Вторая женка в доме не помеха. И старую жену тем усмиришь, коли непокорна, и молодая ручной при тебе будет.

Воевода подумал, вертя в руке золотую чашу и разглядывая на ней узоры.

— Не умен ты, Колыван, — сказал он и с разворота ухнул чашей по лбу боярина.

Дружинник грянулся со скамьи навзничь, кверху ногами в яловых сапогах с бархатными голенищами. Янь Вышатич поднялся, подальше оттолкнул Несду. Ближние столы восторженно замерли в ожидании. Князь также наблюдал с охотой.

Колыван взревел, будто подраненный медведь, но встать на ноги не смог. Слишком много веселого питья плескалось в брюхе и в голове.

— Поставьте меня, мужи бояре! Да держите воеводу, чтоб не ушел от расплаты!

Его подхватили за руки трое дружинников. Но держать воеводу никто не подвигся. Янь Вышатич и сам был не прочь развлечься кулачным боем. Колыван, страшно вытаращив глаза, сдернул со стены толстый турий рог, подбросил его и перехватил половчее. Вмятина на лбу у него замалиновела, на висках вздулись жилы. Качнувшись взад-вперед, он пошел на воеводу.

Янь Вышатич поднял двумя руками скамью, на которой уже никто не сидел.

— Стой, Колыван! — велел князь со смехом. — Не хочу, чтоб мои мужи покалечили друг друга. Остановите его!

На плечах взбешенного боярина повисли двое дружинников, другие удерживали за руки.

— Пошто, князь? — рычал Колыван. — Дай мне до него добраться! Все видели, как он осрамил меня!

— Не давай дурные советы тем, кто старше тебя, — молвил воевода и поставил скамью на место.

Дружина была разочарована и смотрела на князя — что придумал он вместо доброго боя двух храбрых мужей?

— В Русской правде, составленной отцом моим великим каганом Ярославом, — объявил Святослав, — писано: если кто кого ударит чашей или чем другим, то платит за обиду двенадцать гривен серебра. На том и велю вам обоим помириться.

Дружина выдохнула. Мало меду выпил князь, кровь себе не разгорячил.

— Завтра с утра пришлю к тебе мою плату, — сказал воевода Колывану и прибавил сердечно: — Прими мою повинную и прости меня, боярин, за обиду.

Он преклонил голову и, не дожидаясь ответа, сел за стол. Боярин Колыван, шумно дышавший, вдруг успокоился, отдал рог и разразился хохотом.

— Да и леший с тобой, Вышатич! А совет мой вовсе не дурен… Худые ножны для хорошего меча не годятся.

Он перешагнул через скамью и уселся рядом с воеводой. Чаши снова наполнились медом, вином и брагой. Честной пир потек через край, будто доброе пиво, вылезающее обильной пеной из кружки.

— Князю слава, дружине — аминь, — пробормотал захмелевший отец Игнатий.

27

Молодой князь Мстислав Изяславич, проклятый киевским людом, умер в Полоцке, не просидев на княжении и четырех месяцев. С этой вестью в Чернигов прибыл киевский храбр Душило.

К княжьему терему он подъехал с попом Тарасием. Гул пира оповестил их о дружинном веселье еще у ворот детинца. Едва заглянув на двор и узрев скоморошьи глумы, Лихой Упырь повернул коня назад.

— Ты уж тут без меня, Душило. Как уладишь дело, обрящешь меня вон в том Божьем храме.

Он указал бородой на мощный каменный собор с пятью главами, напоминающий киевскую Богородицу Десятинную. Церковь эту во имя Святого Спаса поставил в своем граде храбрый князь Мстислав, брат великого кагана Ярослава, и сам же в ней упокоился. Была она так хороша собой, что даже храбр, к любому строению относившийся как к кровле над головой, залюбовался кирпичным узором и легкими арками, тянувшими храм в небо.

— Лепота! — сказал себе Душило и направил коня к терему мимо ломящихся от яств столов и младших кметей, нестройно орущих славу князю.

Челяди до приехавшего храбра дела не было. Пока пир — ленивым конюхам простор для безделья. Душило сам отвел жеребца к коновязям, обтряхнул с себя дорожную пыль и поднялся по наружной лестнице на гульбище.

— Здоровы будьте, княжи мужи!

Хоть и громко сказал, но мало кто расслышал. Храбр прошел мимо столов, сгребая с дороги путавшихся под ногами холопов. Затем широко встал посреди пирующей палаты и подождал, когда его заметят.

Не заметить мужа столь великих размеров, с огромным мечом за спиной и мощной булавой на поясе было невозможно. Князь Святослав моргнул раз и другой, пока не уверился, что сей муж не хмельной морок.

— Ты чей будешь, витязь? — с уважением спросил он, перекрикивая дружину. — Да как звать тебя?

— Звать Душилом и нынче я ничей, князь, — прогудел храбр и потянулся рукой к шее, на которой не было привычной гривны. Шум пира, словно прибитая дождем к земле пыль, помалу затих. — Был я в старшей дружине Изяслава Ярославича, а в последнее время служил сыну его Мстиславу, сидевшему в Полоцке. По воле Бога, а может, и иных богов, князь Мстислав помер…

— Старший сын Изяслава мертв?! — вскричал князь с плохо скрываемой радостью. — Какое несчастье для его отца и моего брата!

Душило испустил скорбный вздох.

— Изяслав, конечно, убит горем? Мстислава уже похоронили? Кого Изяслав посадит в Полоцке вместо него? — возбужденно забрасывал его вопросами черниговский князь.

— В Полоцке будет княжить Святополк Изяславич.

Святослав мрачно улыбнулся.

— Как бы не так. Этому против Всеслава не устоять… От чего умер Мстислав?

Храбр опять вздохнул и развел руками.

— Перед смертью жестоко маялся животом. В гробу тело сильно вспучилось и стало зело смердеть. С того и пошла молва, будто князя отравили.

— А его отравили? — быстро спросил Святослав.

— Я не травил и при сем не был. — В голосе Душила засквозила обида. — Князь же Изяслав топнул ногой и назначил виновным во всем меня. Из дружины прогнал. Ты, Святослав Ярославич, примешь к себе? Я служу не за страх…

— Погоди, — нетерпеливо перебил его князь. — Почему он возложил вину на тебя?

— Не уберег, — покаянно молвил Душило и повесил голову.

— Мда, — задумался Святослав. — Топать ногами мой брат умеет. Чего-чего, а этого у него не отнимешь. — Он повеселел. — Так ты оставайся у меня, храбр. Дел в Чернигове много, и для тебя сыщется.

— Благодарствую, князь, на добром слове. — Душило приложил ладонь к сердцу. — Только не один я. Со мной тут еще…

— Сколько б вас ни было, беру всех, — поспешил заверить Святослав. — Если все так обильны ростом и силой, как ты, мне и прочая дружина не понадобится. — Он огляделся по сторонам и засмеялся. — Шутка, мужи бояре.

— Так я говорю, со мной тут поп еще, — невозмутимо закончил Душило.

— Поп? Какой поп? — улыбка сползла с лица князя. — Зачем мне поп? У меня своих довольно. Еще и много будет.

Душило кивнул.

— Ага. Ну, прощай, князь. Опять же благодарствую, что выслушал, не прогнал.

Он развернулся и зашагал прочь.

— Стой, храбр! — всполошился Святослав. — Эй, не выпускайте его!

— Без моего Лихого Упыря я у тебя, князь, не останусь, — коротко объяснил Душило. Путь ему преградили сразу пятеро безоружных дружинников, небыстро и некрепко вставших на ноги.

Святослав обдумал его слова.

— А Лихой Упырь — это кто?

— Я же говорю — поп.

Дружина начала помалу вновь гомонить. Имя попа и тут подействовало волшебным образом, вызвав у всех радость.

— Да? — удивился князь. — Ну пускай остается. И ты тоже. Эй, мужи бояре! Дайте место моему новому дружиннику. Да поближе ко мне. Налейте ему самого лучшего меду.

Храбр шагнул к скамье. Бояре, и во хмелю не забывшие свою честь, скроили недовольные мины. Однако потеснились.

— А где ж твой поп? — проявил любопытство Святослав. — Хочу посмотреть на того, кто носит такое имя.

— Пошел погулять по твоему граду, князь. — Душило отпил меду и остался доволен. — Теперь его и не дозовешься.

Он отломил от туши вепря ногу. Княжьи мужи, забрызганные жиром, отодвинулись еще дальше.

— Ну а каков он из себя? — допытывался Святослав. — Страшен? Зверообразен? Буен? Не натворит ли дел в городе?

Душило подумал, как лучше ответить, с хрустом разгрызая вепревину.

— Ну, в общем, он как я. Тихий. Добрый.

От хохота дружины сотряслись столы вместе с яствами.

Князь утер выползшую от смеха слезу, повернулся к Яню Вышатичу:

— А что, воевода, возьмешь в полюдье тихих молодцев — Душила и Упыря?

— Возьму, князь, — ухмыляясь, ответил старый боярин и потянул руку за утиральником, — авось да сгодится в походе их доброе смирение. Священник же весьма кстати будет в дружине.

— И тебе благодарствую, воевода… — отмолвил храбр, глядя за спину боярину.

Отрок, подавший воеводе утиральник, низко нагнул голову и повернулся боком. Затем полез под стол, потеряв там что-то.

— …коли не шутишь, — договорил Душило.

Он вдруг чему-то обрадовался, налил полную чашу меда и, подняв ее высоко, грянул:

— Князю слава, дружине — честь!

…Зажав ногу воеводы меж колен, сенной холоп стаскивал узкий сапог. На полу стояла бадья, куда другой холоп лил нагретую воду. На полице потрескивал светец, разгоняя сумерки. Боярин, чуть живой после двухдневного пира, полулежал на скамье, выложенной мягкими меховыми покровами. Вошла Марья с корчажцем в руках. Откупорив сосуд, она влила его содержимое в воду. По истобке разнесся запах мяты.

— Ступайте, — сказала она холопам. — Сама управлюсь.

Марья придвинула бадью к ногам воеводы, опустилась на пол и стала разматывать белые полотняные чулки. Заткнув обмотки себе за пояс, она закатала мужнины портницы до колен. Боярин осторожно опустил ноги в парящую воду.

— Утомился?

Марья обняла колени мужа, припав к ним щекой.

— Утомился, Марьюшка.

— Скоро ль в поход? — спросила она, и без того зная ответ.

— Через одну луну.

Боярин, любуясь женой, пропускал сквозь пальцы ее звенящие височные подвески с игравшими на свету каменьями.

— Буду ждать, — взгрустнула она.

— Ну иди, — легко подтолкнул ее муж. — Кликни Несду, если не спит еще. Умаялся поди тоже.

Отрок тотчас отозвался на голос боярыни в сенях. Появившись в истобке, он подавил кулаком отчаянную зевоту.

— Мне взять книгу?

— Не нужно. У тебя глаза слипаются, да и я стану пропускать мимо ушей. Ты слышал, что осенью я иду на сбор дани в северные грады? Так вот, тебя беру с собой. Походная выучка тебе пригодится. Ведь твой отец хотел, чтобы ты стал дружинником?

— Но я же… — пролепетал Несда.

— Я не даю тебе в руки оружие, — остановил его воевода. — Думаю, оно тебе ни к чему. Но ты должен узнать Русь. Как и чем она живет. Каковы ее земли, грады и люди. Ты не будешь холопствовать всю жизнь. Я первый не позволю тебе этого. Ты книжник. А книжник должен знать многое. И не только из книг… Ты что-то хочешь спросить?

Несда смущенно потупился.

— Это правда… те слова твои, боярин… про сына?

— Что ты мне как сын?

Воевода пошевелил ногами в бадье.

— Если б я отдал тебя князю, — сказал он после короткого молчания, — ты бы развратился на его дворе… Теперь ступай спать. Завтра сходи к стригалю, пускай обрежет тебе лишние космы.

Поклонившись, Несда побрел в сенную челядню. Зевоту как рукой сняло. «Какой же я книжник?» — недоумевал он, почесывая в нестриженых волосах, лезших на глаза. О книжниках он думал всегда так: они святые люди. Божьи избранники, которым Господь вручает котомку с семенами Слова. Они засеивают мир хлебом мудрости. Они создают книги!

Янь Вышатич добрый боярин и многоопытный воевода. Но тут у него, верно, вышла промашка.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. КНИЖНИК

1

Плавание было совсем не похоже на прошлогоднее, новгородское. Тогда по Днепру сновали в обе стороны большие и малые лодьи, струги, однодеревки, варяжские торговые шнеки. На Десне такого оживления не бывает. По ней, почитай, и плавает лишь дружина черниговского князя. Из Киева либо Переяславля путь в Ростовскую землю лежит по тому же Днепру. Там удобней — всего один волок до Вазузы, притока Волги. Из Десны же волоком лодьи тащить дважды. К тому же дорога небезопасна. Хоть и по воде, все равно через землю вятичей.

Вятичи слывут самым диким и непокорным племенем из тех, что говорят на славянской молви. Великий каган Владимир ходил на них войной два раза. Как будто усмирил, поставил в их земле, по берегам рек грады. С тех пор вятичи исправно дают дань Киеву. Но жить в ладу с Русью по сию пору не хотят. Прямоезжих путников обдирают до нитки и убивают. Могут и в жертву принести. Купцам сюда дороги вовсе нет. Только с большой дружиной пройдешь. Как княжич Мономах. Несде вспомнился жаркий шепот юного князя: «Отовсюду в тебя стрелы и сулицы метят, а ты их не видишь». Верно, ничего не видно по берегам реки. Да только воевода строго-настрого велит кметям смотреть в оба и не снимать тетиву с луков. Что-то еще говорил тогда княжич, от чего дух захватывало. Про леса дремучие и суровый людской дух, закаленный морозами. Про новый стольный град в далекой Ростовской земле. Про здешнее язычество… Искоренишь его в этих лесах, как же, горько подумал Несда. Здесь и двенадцати апостолов не хватило бы. В дебрях и болотах идольское наваждение крепче сидит, чем в полях. Тут всякой нечисти раздолье для пряток и хитрых игр с человеком.

Сюда, в непроходимые вятичские леса бегут из Киева и прочих русских градов язычники, не желающие мириться с соседством христианских церквей. Сбиваются в разбойные шайки и залегают речные пути, наведываются к погостам, куда княжьи дружинники свозят взятую дань. Слава о вятичских бойниках летит по всей Руси, да в песни пока не просится. Не о чем тут петь. Не нашелся еще князь, который пересилил бы вятичских идолов. Не сыскался пока такой храбр, который перешумел бы громкую славу здешних жителей, строящих свои жила на дубах.

Дружина боярина Яня Вышатича разместилась на пяти больших лодьях. Не считая гребцов и холопов, полторы сотни человек. Шли на веслах не торопясь. Чем дальше от черниговских городов и глубже в Подесенье, тем дольше стояли на пристанях у крепостиц. Воеводу принимали волостели градов, подолгу потчевали, рассказывали вести, свежие и не слишком. Земля вятичей проплывала по правому борту. По левому жили мирные радимичи, а дальше за ними начиналась Смоленская земля, владение кривичей. Три дня назад отплыли от Дебрянска по притоку Десны — речке Болве. С тех пор Несду не покидало ощущение ужаса — как в этих диких, заколоделых и непролазных чащобах можно жить? Вокруг самого града расчищены небольшие заимки, на них достаивали свой срок последние снопы, пожертвованные Велесу на бородку. Чего стоило людям выкорчевать хотя малую часть дебрей, от которых назвался град, Несда не мог и представить.

Болва медленно теряла в широте, теснясь между окатистых берегов. В темноте в лесу, обступившем реку, чудились мелькающие огоньки. То ли нечисть пугала, то ли вятичи подавали знак — за лодьями внимательно следят. Ночами воевода выставлял усиленную сторожу, и лодьи не причаливали к берегу, якоря бросали на стрежне. Но лес хранил молчание — спокойно-враждебное.

Несда сидел на корме, сложив руки на борт лодьи. Дел в походе у него почти не было. Так, подать-принести, сбегать, передать сказанное, иногда, если задувал попутный ветер, помочь поставить парус. Книг в полюдье воевода не взял. Даже любимая Псалтырь осталась в Чернигове.

Только сидеть и смотреть. Думать.

Вятичский волнистый берег плавно понизился. Из лесу выступили некие сооружения — на невысоких столпах будто бы малые домики величиной с вёдерный ушат. Они стояли вдоль реки на протяжении четверти версты, иногда густо, иногда редко. Несда смотрел на них, округлив глаза. Что за диковина — пчелиные борти, идольские чуры, домовины для жертвенных треб, чтобы зверь не подъел дары богам?

— Гадаешь, что за срубы там выставлены? — раздался за спиной голос воеводы.

Несда живо обернулся, кивнул. Боярин подкатил ногой пустой бочонок, сел неподалеку.

— Каждое племя имеет свои обычаи. В этих домовинах вятичи хранят кости своих умерших. Сжигают тело на большом костре, собирают прах в горшок и ставят на столпе у дороги. Они язычники и не знают закона Божьего. Живут в лесу, как звери.

— Георгий Амартол в своем хронографе тоже говорит об обычаях народов, — сказал Несда. — Либо имеют письменный закон, либо обычай, доставшийся от отцов. А не всякий обычай хорош, ведь так? Всякую срамоту, бывает, творят, а почитают за добродетель.

— Господь всех терпит, — ответил воевода. — Всякий народ со своим обычаем на что-нибудь сгодится в помыслах Божьих. Одни — для славы Господней. Другие для назидания прочим. Третьи для уязвления соседей.

— Как половцы? — спросил Несда. — Они уязвляют Русь.

— Как половцы, — подтвердил боярин. — Их обычай — грабить, лить кровь и хвалиться этим, есть мертвечину и всякую степную нечистоту. А до половцев были торки, печенеги, обры. — Воевода будто опрокинул застывший взгляд в глубь веков. — А после них придут еще какие-нибудь поганые сыроядцы и будут еще страшнее. Ляхи с другой стороны тоже на свой кусок зарятся.

— Для чего столько уязвлений русской земле? — опечалился Несда. — Мы больше других грешим?

— Этого не ведаю. Может, и не больше. Как про женок и детей говорят, слышал? Любимых бьют чаще и больнее, чем нелюбимых.

Вятичские погребальные домовины попадались на пути лодий еще дважды. Самих же вятичей увидели лишь на волоке из истончившейся Болвы в Угру, приток Оки. В месте водораздела сошлись вплотную вятичская и кривская земли, прежде и дальше разделенные реками. Смоленские кривичи срубили здесь град Обловь, наладили волок и имели с него доход. Вятичская весь из двух десятков широко распластанных по земле срубов стояла чуть поодаль и прозывалась Блевь. На ушлых и крикливых обловчан вятичи смотрели свысока, презирали за обслуживанье княжьих походных лодий и обозов. Из стрельниц в башнях града в сторону веси поглядывала кривская сторожа. Волокуши, взводные ходы и спуски в обе реки тоже охраняли от соседей — мало ли какая блажь придет в головы спесивым вятичам. Не знаешь, чего от них ждать. Могут спалить град, а могут выкатить для торговли несколько возов шкур, принести скрыни со знатными вятичскими коваными украшениями.

Вдоль Угры леса пошли светлее, а градов не стало совсем. Это была уже кривская земля. На ночь воевода разрешил приставать к берегу, раскладывать костры. До Вори было несколько дней ходу, а из нее совсем небольшой волок в Гжать. Его проскочили, едва заметив. Дальше совсем просто — плыви себе по течению из Гжати в Вазузу, из Вазузы в Волгу и в ус не дуй.

Эти края — самая сердцевина обширного Оковского леса. Отсюда начинаются все главные водные пути Руси — Днепр, Волга, Двина — и расходятся во все стороны света, ко всем морям. Так и получается, что Оковский лес — сердце Руси.

По Волге поплыли — тут началась Ростовская земля. Хотя и далеко было до самого Ростова, Несду охватили воспоминания. Ему не исполнилось и семи лет, когда отец решил сменить тесный Ростов на обильный Киев. Из того, что было прежде Киева, отрок помнил лишь владыку Леонтия и как сыпали землю на колоду с телом матери. Батька Леонтий клал ему на голову теплую, приятно пахнущую чем-то церковным руку и рассказывал. О благолепии Царьграда, о мудром князе Ярославе, об отшельниках, живущих в пещере над рекой Днепром.

— Почему они не поставят себе древесное жило? — не понимал Несда.

— А им и в земле хорошо. Кто для Бога живет, тому везде ладно.

— Ты тоже там жил, батька?

— Жил. Потом в другую пещеру ушел, неподалеку.

— А зачем?

— А чтоб не только хорошее изведать, но и тягость познать.

— Зачем тягость?

— Зачем, спрашиваешь. Да тут коротко и не скажешь. Потому как тайна это. В глуби человечьей души тайна — отчего тягость бывает милее леготы… А может, так тебе отвечу: когда тягость на себя берешь, тогда только чуешь, как Христос мир спасает.

Однажды к небольшому деревянному храму, где владыка собирал ростовских детей для обучения, пришла толпа. Несда видел их в окошко: люди потрясали дубьем и рогатинами, кричали, чтоб епископ не портил детей ложной верой, грозили убить. Впереди всех громко сердились мерянские волхвы: гневно указывали на храм, звали ломать дверь. Поп, случившийся в церкви, и двое служек перепугались, спрятались в алтаре. Владыка Леонтий тихим голосом пристыдил их, потом утешил и велел облачиться в ризы. Так, в ризах, с крестом и хоругвью вчетвером вышли к язычникам. Несда не отлипал от окна и отбивался от других детей, тоже желавших смотреть. За батьку Леонтия он не страшился, был уверен, что тот всех одолеет. А как же иначе, если Христос самого сатану и его воинство в аду посрамил?

Его все-таки оттерли от окна, не дали увидеть, как владыка посрамил разгневанных мерян. Несда добежал до двери храма и в восторге замер на крыльце. У ног батьки Леонтия лежали ничком волхвы, и вся толпа в ужасе оседала наземь. У кого-то подгибались колени, кто-то падал словно подкошенный. Люди валились друг на друга, как снопы в поле от буйного ветра.

Потом они рассказывали, что были поражены, будто молнией, исходившим от епископа светом — белее белого и ярче яркого…

Волга — река знатная. Судов на ней — как людей на главной улице Киева. Иные просто идут, иные едва плетутся — тяжело гружены да против течения, а иные резво бегают, будто человек на коне. Новгородцы, ростовчане, смоляне, ладожские и заморские варяги, немцы, персияне и прочие сарацины, низовские русы тут же, если путь до Хвалис по Волге, а не через Понт им почему-либо короче стал. Славяне на лодьях перекликаются, выспрашивают про товар, какой везут, и про спрос на него, в шутку задирают друг дружку, а то и вперегонки погонят. Хорошо и весело на Волге-реке.

В Шернском лесу, возле устья Волжской Нерли устроено первое на пути торжище. Тут же стоит град, названный по здешней церкви Кснятином. Несда помнил, что отсюда по прямой, через лес, до Ростова не более сотни верст — отец говорил, когда брал его сюда на торг. А до Суздаля побольше. До него лучше рекой плыть — сперва Волжской Нерлью, потом, после волока у Клещина озера, по Клязьминской Нерли. А отчего две разные реки одним именем нареклись, то неведомо. Верно, оттого, что похожи как сестры.

У Кснятина дружина не особо задержалась. Снедь пополнили, поглазели на заморские диковины в торгу, кое-что прикупили для зазноб и женок, снова поплыли. День спустя обнаружилось: одного челядина потеряли. Никому б до этого дела не было, если б не поп Тарасий со своим интересом ко всему. Пропавший раб — не ездовой, не конюшенный, не кашевар, не боярское имущество. А все-таки Божья душа.

В сумерках на берегу запалили костры, подвесили котлы. Осенний лес неприютен, скоро совсем разденется и залезет под снежное одеяло, человек ему только мешает засыпать. В чащобе завыли волки. Под эту песню и под вкусный запах из котлов в самый раз завести разговор о волкодлаках и навьях.

Посреди всяческих историй про оборотней встрял поп Тарасий:

— А я так скажу. Все мы, люди, оборотни. Когда человеки, а когда и звери.

— Про себя ли говоришь, отче Упырь? — вопросили кмети, ухмыляясь.

— И про себя тоже, — согласился Тарасий. — Был я чуток помоложе — возлюбил прикладываться к кружке. Господь нам, христианам, веселье пити не запретил. Вот и я себе разрешал. Да под сильным хмелем по-волчьи и выл… Звериная она, Русь наша. Повадками и норовом.

Дружинники гоготали, слушая его побаски. Кто-то заржал конем, ему стали вторить волком. Потом еще сраму подпустили — захрюкали свиньей. Поп Тарасий глядел на кметей с улыбкой.

— Вот что я вам скажу, дети, — посерьезнел он. — Лучше зверю из леса к людскому жилью выходить, нежели человеку в звериную нору заползать. Может, мы на Руси и милость у Господа обрели за то.

— А рогатиной забьют? — со смехом пугались кмети.

— Так это не беда, — невозмутимо ответил Тарасий. — У Христа за пазушкой вернее окажетесь.

— А навей ты видел, отче? — спросил отрок, подав ему на ноже кусок лосиного мяса из котла.

Тарасий взял мясо и стал остужать его, перебрасывая из руки в руку.

— О навьях, чаю, вы лучше меня расскажете. Никогда их не видел и не так чтобы хочу видеть. Зато, — он сделал паузу, — знавал я одного ходячего мертвеца.

— Упыря? — захохотали дружинники.

— Ну, можно и так сказать. — Тарасий откусил мясо, пожевал. — Он был точь-в-точь похож на меня. Больше того скажу, это и был я.

На него замахали руками.

— Да ну тебя, отче. Придумай что получше.

— Ни капли не придумываю, — заверил он. — Вот слушайте. Ходил я с новгородскими даньщиками до самых полуночных пределов земли. И нравилось мне это, и ватажники были довольны мной. А почему ушел от них? Однажды увидел я, как из моей длани, вот тут, вылез червь. Прогрыз изнутри ход и выполз. Я, вестимо, заглянул в ту дыру и узрел в ней множество копошащихся тварей. Меня тут же стошнило. В припадке отвращения я бросился в тайгу, долго бегал и в конце концов заблудился. Тогда я сел на трухлявый пень и сказал себе: «Тарасий! Разве не понял ты еще, что ты мертвец и тебя жрут могильные черви? Никто тебе не поможет. Только Господь Бог может воскресить тебя». Потом я четыре седмицы блуждал по лесу, питаясь мхом и сырыми грибами. Наконец Господь вывел меня к морю. Это было Студеное море. Я горячо взмолился о спасении и тут увидел три бревна, прибитых волнами к берегу. Они навели меня на мысль. Я разорвал на полосы подрясник и связал ими бревна. Затем вручил себя воле Божьей и поплыл на сём плотике куда глаза глядят. Долго меня носило по волнам, а на пятый день прибило к суше. Это были некие острова посреди моря. Кроме леса и огромных камней, лежавших повсюду, там ничего не было. Я остался там жить. Руками вырыл в лесу, под корнями сосны нору — это были мои хоромы. Зимой я глодал кору с деревьев и ел снег, летом иногда удавалось поймать в заливе рыбу. Далеко на полночь я видел два раза проплывавшие мимо лодьи. Думаю, то были варяги. Я предполагал, что окончу свою жизнь там. Но через пять лет из меня снова полезли черви, вот здесь. — Тарасий показал на живот. — Их исход был столь долог, что я лишился всяких чувств и лежал будто бревно. Они выползли все. Я понял, что Господь воскресил меня.

— Вот соврал, так соврал, поп Упырь! — усмехнулся молодой кметь, державшийся в дружине наособь, за что и смотрели на него косо.

— Эй, Гавша, не хочешь — не слушай, а врать не мешай, — окоротили его.

— Человека всякая тварь ест, — вступился кто-то за попа, — мошка, и вша, и клопы, и зверь. Бывает, и черви в нутре обживаются.

— А челядин-то твой, Гавша, запропастился куда-то, — ни с того ни с сего молвил поп Тарасий, пристально глядя на кметя. — Приметный такой был, чернявый, будто бы грецкой наружности.

— У корсунских купцов купил его, — объяснил Гавша, отчего-то смутившись. — Он посмел поднять на меня руку. Я убил его и выкинул в реку. Что тебе за дело, поп, до моего раба?

Тарасий перекрестился.

— Он мог быть христианином.

— Он не был христианином, — резко ответил Гавша. — У него своя вера.

— А тебе по твоей вере отвечать за него, — напомнил поп.

Кмети, наевшись и наслушавшись бывальщины, укладывались спать. Кто на лодью шел, кто стелил мятель на землю и заворачивался в него же. На земле, вестимо, мягче, чем на досках.

Той ночью выпал первый большой снег. Осень в здешних краях всегда торопится, будто боится опоздать в гости к зиме. Перед рассветами на воду ложилась тонкая корочка льда. Гребцы разбивали ее веслами, торопились. Воевода грозился — не успеют к ледоставу в Ярославль, зимовать гребцам на вмороженных в реку лодьях…

Успели.

К Ярославлю подошли под туго натянутыми парусами с вышитым на каждом княжьим трезубцем. Лодьи величаво вплыли в устье Которосли, бросили якоря у пристаней. Янь Вышатич взял в руки турий рог, окованный золотом, и трижды коротко протрубил — возвестил прибытие в град княжьего даньщика с дружиной.

2

Забот у ростовского и суздальского епископа было хоть отбавляй. Для клира нужно пошить новые ризы вместо обветшавших, испытать присланных из Киева двух новопоставленных иереев и научить их, как ладить с местным народом, на четверть славянским, на три четверти мерянским, говорящим на своем языке. Потом — заняться устроением книжни, чтоб не посылать каждый раз за книгами в Киев или Новгород. Сей дикий край лишь начинает просвещаться светом Христовым, книг потребно много, нужны свои переписчики и изографы. С мерянской паствой опять же хлопот не оберешься. Во всей ростовской земле крещено чуть более двух сотен человек, но и за ними нужен глаз. То приволокут в храм бревно с вырезанным божком, то принесут на литургию связанного зверя, чтобы принести его в жертву, или приволокут на отпевание колоду с покойником, а в той колоде вместе с мертвецом положены медвежьи лапы. И еще уверяют: без этих лап умершему никак невозможно будет вскарабкаться по дереву на небо. А начнешь переубеждать их, сердятся, фыркают, того и гляди снова к волхвам пойдут.

В Чудском конце Ростова стоит идол — тоже забота немалая. Кумир великий — пяти сажен ростом, в два обхвата толщиной, высеченный из единого камня. Гроза его два раза била, только макушку чуть рассекла, а так ничего, стоит идолище поганое волхвам на радость. Владыка Леонтий с этим идолом — давние враги. Один раз случилась у епископа настоящая пря с кумиром. Пришедши на капище, владыка помолился, перекрестился и громким голосом повелел идолу расточиться, яко дым. Волхвы встали кругом и насупили мохнатые брови, приготовясь гнать чужака. Сами не ожидали, что кумир заговорит человечьим голосом. Гулко, будто из бочки, идол промолвил, что исполнит требуемое после того, как ему ответят на вопрос. И задал вопрос: кто есть козлища, а кто агнцы? Владыка Леонтий долго думать не стал: козлище, сказал, это я, грешный, а кто агнцы, не ведаю, их знает один Бог. Бес приуныл: победил ты меня, Леонтий, расточаюсь по твоему смирению. И расточился. Сколько ни вопрошали волхвы онемевшего и оглохшего идола, он им ни слова в ответ. Тогда рассердились на епископа еще больше и прогнали. А бес обманул. На следующий день опять водворился в идоле и до вечера словоблудил напропалую. Потом, правда, кумир снова заглох. Волхвы после этого стали требовать еще больше жертв от мерянских язычников.

До Крещенья оставались считанные дни, а накануне подоспела еще одна забота. Такая, что чело владыки собралось глубокими бороздами и до сих пор не разгладилось. Из Ярославля пришли тревожные вести: после ухода из града даньщика князя Святослава тамошних волхвов обуял мятежный дух. Подняв людей, они двинулись к Ростову и по пути убивали женок, обвиняя в ведовстве. Владыке Леонтию такую несуразицу слышать было не впервой. Волхвы давно, из глубины веков, соперничают в колдовстве и влиянии на умы с бабами-ведуницами. Однако теперь они убивали не ведьм, а жен из зажиточных домов.

— Владыко! Владыко! Идут! Пришли! Ищут!

В горницу, споткнувшись на лестнице, влетел головой вперед дьякон Агафангел. Старый епископ помог ему подняться и побранил:

— Не мятись, аки падший дух, отче Агафангел, ибо крест на себе носишь. Подобает ли ронять его на пол?

— Не подобает, владыко, — сморгнул дьякон. — Да только мятусь ныне не я, а люд ростовский. Явились волхвы ярославльские, с толпою ходят по граду и выкликают жен. С десяток уже, — отец Агафангел возвел очи горе, — порешили.

Епископ, повернувшись к иконе, осенил себя крестом.

— Помоги-ка мне, отче дьякон, обуть поршни.

Выйдя из дома, владыка потянул упиравшегося Агафангела за собой.

— Проводи меня к ним, да и ступай с Богом.

— Не ходи туда, владыко! — взмолился дьякон. — Страшно от толпы умученным быть! Давай схоронимся где ни то.

— Авось Господь меня схоронит.

От владычного двора с ними отправились еще трое из храмового причта. Агафангел, едва завидев толпу градских людей, задрожал, как осиновый лист, и не мог двинуться с места. Владыка велел и остальным встать в сторонке, не ходить с ним. Пороптав, клирики проводили его унылыми взглядами.

Епископ пробился сквозь толпу ко двору, в котором орудовали волхвы. Оттуда неслись женские крики, будто сразу нескольких баб таскали по земле за волосы. Горожане кивали друг другу, соглашаясь с тем, что наплели им волхвы.

— Два лета недород, небо не дождило.

— Неспроста, видать. Слышь, что бают.

— Борти в лесу мало меду дали.

— Рыба плохо ловится.

— Злые бабы отобрали у земли приплод.

— Ведьмы они.

Впереди взвизгнула баба, толпа ахнула.

— Ведьма!

— Курмеева женка — ведьма!

— И своячница ее…

— Пригрел в своем доме!..

— Эй, Курмей, убей сам свою жену!

Владыка Леонтий отшвырнул с пути двух ростовчан и вышел к волхвам, творившим свою ворожбу. Бледную, растрепанную женку в порванной рубахе держали за руки. Другая баба ползала по вытоптанному снегу, будто что потеряла. Со спины у нее стекала двумя струйками кровь. В стороне понуро стоял хозяин дома, с отвращением косился на порезанную бабу.

— Остановитесь! — повелительно крикнул епископ. — Что творите, сатанинское семя? Бесов кровью поите? В чем виновны эти жены?

— Они прячут снедные припасы, когда у всех житные ямы и амбары давно пусты! — вылетело из толпы.

— Уйди, пископ! Без тебя разберемся с ведьмами.

Один из двух волхвов близко подошел к владыке, узко сощуренными хитрыми глазами обозрел его.

— Ты — жрец трехликого бога? — Не дожидаясь ответа, продолжил: — Ему не совладать с нашими богами, живущими испокон веков на этой земле. Хочешь знать, чем провинились перед людьми эти жены? Тогда смотри.

Другой волхв, стоявший позади бабы в роздранной одеже, поднял нож и рассек ей спину. Женка взвыла, выгнулась. Ее удержали, не дав упасть. Чародей сунул руку под разрезанную рубаху бабы, быстро вытащил и показал всем: в горсти было зажато зерно, замаранное в крови. Он медленно высыпал жито в снег.

Потрясенные горожане выкрикивали проклятья ведьме.

— Ты видел, — обратился к епископу волхв. — Мы вынимаем у них разное: у одной жито, у другой мед, у третьей рыбу или что другое. Боги велят истребить их. Тогда земля даст обилье, люди не будут голодать.

— Все, что я видел, — владыка повернулся к горожанам, — это идольское наваждение. Не верьте колдунам, они вас морочат! Они служат нечистым духам и волхвуют бесовской силой на погибель себе и другим.

— А может, ты тоже запасы держишь, пископ? — зло выкрикнули из толпы. — Может, тебя тоже подрезать?

Владыку окружили, выдернули из руки посох. Тем временем волхв ударом ножа под сердце добил женок. Епископ Леонтий молился в полный голос. С него сбили скуфью, ударили в ухо, толкнули.

— Я же сказал тебе, жрец: твой трехликий не одолеет наших богов.

— Прости им, Боже, ибо не ведают Тебя!

Владыку свалили на землю, стали молча топтать.

Скоро озлобленная толпа схлынула со двора. Волхвы повели людей искать других ведьм. Трое клириков, оставив обезножевшего Агафангела, двинулись к своему владыке. Они обрели только его тело. Душа епископа Леонтия налегке отправилась далече.

3

Погост — ненастоящий град. Так, крепостица малая. Да и то стены не срубные, с заборолами и башнями-стрельнями, а простой частокол. Высокий, правда, из цельных стволов. Над частоколом возвышается единственная вежа. С нее дозор глядит во все стороны — не идут ли откуда дурные люди грабить княжье добро.

Погост для того и существует, чтоб собирать и хранить оное добро до приезда княжьей дружины. Всю осень местное племенное княжьё свозит сюда положенную дань — меха, кожу, мед, воск, кость. Тиуны-емцы ведут подробные записи: кто, что и сколько. Полсотни кметей стерегут. Окрестные смерды в селах, приписанных к погосту, кормят их, держат конный табун для княжих мужей, а при нужде также берут в руки оружие.

Таких погостов в Ростовской земле не меньше ста. Приписанных к Ярославлю и Белоозеру — половина того. Объехать все за зиму — значит в каждом пробыть не больше двух дней. А еще долгие лесные дороги, тягучие зимние сумерки, стужа, метели, уставшие кони. Можно поступить умнее и разделить дружину пополам. Тогда и для отдыха людей будет время. Но все равно небольшое. Полюдье — тяжкий труд. Много пота утирает дружина в полюдье.

Вдоль Шексны, выходящей из Белого озера, места совсем глухие. Летом здесь реки, ручьи, протоки, топи и тучи въедливой лесной мошки. Не пройти. В само Белое озеро, говорят, текут три сотни и еще полста рек. Жито здесь сеять — пустое дело. Зато такой вкусной рыбы, как выловленной в Шексне и Белом озере, нигде нет. И живет этот край сплошь рыбной ловлей и битьем ценного зверя, коего в этих местах тоже обилие.

Несда быстро привык к размеренной езде от погоста к погосту. Северный день зимой так короток, что не успеешь прозеваться — уже снова темно. А в темноте лучше и быстрее родятся думы. Воевода требовал от него немногого: переносить на другую берёсту записи тиуна-емца, замечать ошибки в подсчетах, затем вслед за боярином сверять со списками то, что грузили на возы. Если в записях значатся 34 бочки меда, 60 кругов воска, 16 медвежьих полстей, 75 шкур бобра, 36 чернобурых лисиц, 25 соболей, 54 куницы, а из хранилищ доставали 31 бочку, 14 полстей, 65 бобров, не досчитывались также лисиц, соболей и прочего — тиуна трясли до тех пор, пока не образовывалось нужное количество. Иногда вверх головой трясли, иногда вниз, подвешенным за ногу. И уж как он это количество добывал — со смердов ли посылал драть, жену ли отправлял вынуть из скрыни или снимал с себя, — воеводу не заботило. Цифирь татьбы не любит и всегда на нее укажет.

Пересчитанное добро под охраной погостных кметей повозом шло в Ярославль или Белоозеро — куда ближе. Там всю зиму строили лодьи, шили паруса для сплава дани к Киеву.

На земле вокруг Белоозера сидит народ, именуемый весью. Несда, знавший язык ростовских мерян, здешней речи не понимал. В Ростов иногда приходили люди из племени мурома, их свистящую молвь он тоже не разбирал. А дальше на восход жила черемиса, тоже говорившая по-своему. И все это разноязычие давало дань Руси. Как византийским ромеям платят дань многие яз ыки, живущие в пределах Империи. Русь тоже когда-нибудь станет… еще больше, чем сейчас. Греки кичатся тем, что владеют почти половиной мира. Да и Русь считают едва не окраиной Империи. Правда, от этой половины мира уже три века отгрызают куски магометаны. Кто знает, что останется от Византии еще через три столетия?

Русь тоже грызут — степняки, ляхи. Но на полночь у нее — обилие скудно заселенных земель. Несде снова вспомнился горячий шепот княжича Мономаха про суровый дух и стольный град на севере. А еще слова попа Тарасия про звериную Русь. Когда приспеет нужда, Русь укроется здесь, в лесах, снегах и топях. Ромеям же укрываться негде. В то, что такая потребность когда-либо настанет для греков, Несда верил и не верил. Сам ее придумал и сам же в ней сомневался. Не сомневался в другом: Бог почтил Русь, прославил и превознес. Дал ей обилье всего — рыбы и зверья, меда и птицы, рек и лесов. Главное же — не ограничил в землях. На полночь и на восход ей открыты пути. Новгородские даньщики могут немало рассказать про эти пути.

Размышления прервал воевода, зашедший в клеть. Несда хотел прикрыть рукой написанное, но боярин взял берёсту, поднес к свету.

— Вот народы, дающие дань Руси, — прочел он. — Меря, весь, мурома, чудь, черемиса, мордва, печора, литва, зимигола, пермь. Все они говорят на своих языках…

Боярин сел на лавку, не выпуская бересту из рук.

— Что это? — с интересом спросил он.

Несда, покрасневший во время чтения, встал и растерянно пробормотал:

— Народы, дающие дань…

— Я спросил, для чего ты это записал, — перебил воевода.

— Просто… захотелось. — Несда уколол руку острым писалом и вдруг выпалил: — Велика и обильна Русь, а прочности в ней нет. Что скрепляет народы? Слово, речь единая и единая память. Ничего того нет в земле Русской. Слово Христово в городах лишь хранят, да и то не во всех. В Киеве записанные сказания о старине одно говорят, в Новгороде другое, только про свое пишут…

Он задохнулся и умолк. Молчал и воевода, уперевши взгляд в отрока. Затем вновь посмотрел в бересту.

— Здесь не все названы. Дань Руси дают еще ямь, корсь, норома, ливь. Эти тоже говорят на своей молви. Впиши их.

Боярин поднялся, положил бересту на стол и тихо вышел из клети. За дверью, прислонясь к стене, перекрестился. «Господи, дай сему отроку силу разума и твердость намерений…»

Это был последний погост, самый дальний, на озере Лача. За озером — предел Белозерской земли, далее простерлись новгородские владения. С погоста дружина возвращалась вместе с повозом, лишь немного опередив его. В Киеве в это время сходил последний снег, а здесь зима еще бросалась в лицо метелями, еще лед на реках был прочнее деревянных мостов. Однако и тут дыхание весны уже слышалось — птицы пели иначе, чем зимой, и сердце в груди радовалось непонятно чему.

Едва дружина ступила во врата Белозерского града, Несда почуял беду. Он научился чувствовать волнение в городском воздухе с привкусом крови после мятежа в Киеве, после смуты в Новгороде, после Мстиславовой расправы над киевским людом. Стал различать знаки беды: давящая, будто с неба, и почти звенящая тишина поверх обычных звуков, обезлюдевшие улицы, редкие прохожие, прячущие глаза.

Навстречу воеводе выехал со своего двора белозерский посадник Добронег. Его сопровождали два десятка кметей, до зубов вооруженных.

— Плохие вести, боярин, — объявил посадник после приветствия. — Пришли волхвы из Ярославля, а с ними до трех сотен оружных смердов. Волховники подняли их на мятеж. Они шли по погостам, убивали и разоряли дворы. Два повоза с данью пограблены.

— Отчего случился мятеж? — поднял бровь воевода.

— Голодно людям, вот и верят волхвам. А те рады обманывать.

— Где теперь они?

— Ушли к капищу в лес. Тебе и твоей дружине нужен отдых, боярин. На княжьем дворе все готово для вас. Я велел закрыть город, никто из мятежников впредь не проникнет сюда.

— Добро, — молвил воевода.

Последний раз в Белоозере видели князя лет полста назад — заходил сюда мимоездом великий каган Ярослав. При нем и поставили княж двор. С тех пор там сидел огнищанин и правил хозяйство: следил за посельскими тиунами, чтоб не воровали, считал гривны и скот, пил мед и соседски бранился с посадником. А князя не чаял увидеть.

Теперешнего огнищанина звали Буней. Зимним наездам княжьих даньщиков он бывал и рад и не рад. С одной стороны, это вести из Киева и Чернигова, пиры и ловы, буйное веселье дружины посреди глухой белозерской скуки. С другой, голова кругом от хлопот после здешней медвежьей спячки: княжья дружина на дворе — вовсе не подарок. Сотня кметей за седмицу съедает столько, сколько белозерские смерды дают князю в четверть года. Холопки потом ходят брюхатые, прячут лукавые глаза. И не только на княжьем дворе, не только среди челяди — по всему граду приплод считают. Словом, от убытков и прибытков еще долго приходится чесать в голове.

Буня хотя и прозывался боярином, перед воеводой мельтешил как младший отрок в дружине — туда побежит, это принесет, то подаст. В глаза смотрел, каждое слово ловил. Боялся недовольства. Но и хитер был. Янь Вышатич опомнится не успел, как очутился в бане, где холопы так отхлестали вениками, что чуть дышал. После столь же стремительно оказался за столом, с чашей, полной забористого меду. От того меду, и не с одной чаши, голова у воеводы быстро потеряла тягу к думам, а ноги — способность крепко стоять.

Поманив пальцем огнищанина, Янь Вышатич не вдруг припомнил, о чем хотел спросить.

— Ты вот что… ты мне…

Буня тут же предложил пойти почивать. В изложне, мол, уже и девка ждет. Воевода, осерчав, стукнул кулаком по столу.

— Пшел прочь… Стой! Поведай про волховников… что натворили тут.

Буня поведал. Пришли волхвы ранним утром, в град проникли с полусотней смердов, прочие остались в лесу у Велесова капища. Быстро обморочили белозерский люд, спросили про нарочитых женок. Они-де прячут обилье, потому и голод стоит в краю. Градские люди привели для испытания нескольких — женок, сестер, матерей. Волхвы всех испытали колдовством и всех нашли виновными. Зарезали баб на месте.

— Почему дали убить? — воевода опять стукнул кулаком.

— Больше не дали, — выкатив глаза, сказал Буня.

Белоозеро крестилось еще при князе Ярославе и волхвам верило с серединки на половинку. Увидев, чем обернулось дело, горожане позвали посадника. Волхвы тем временем пригрозили им карой богов и ушли в лес.

— Дальше пойдут по погостам, — предположил огнищанин.

— Чьи смерды оные волхвы? — спросил воевода.

— Ярославские, князя нашего, Святослава Ярославича. И толпа, что с ними, тамошняя.

— Где, говоришь, капище стоит?

Янь Вышатич, приложив усилие, поднялся с лавки.

— Против истечения Шексны из озера, сажен триста от того. Тебе бы теперь на ложе, боярин. Устамши да с пития…

— Уйди, — поморщился воевода. — Собери мою дружину во дворе.

— И дружина с устатку да разомлевши, — заверил Буня.

— Собирай! — Воевода пошатнулся. — Хоть десяток наскреби.

— Не наскребу, — упрямился огнищанин. — Половина в бане, другая в питии. В лесу темно.

Янь Вышатич сгреб его за рубаху на груди.

— Волхвов покрываешь?!

Быстро утишив гнев, воевода отпустил Буню.

— Забодай тебя скотий бог. Один пойду.

Спустившись во двор, Янь Вышатич потребовал коня. Солнце давно зашло, челядь ходила со светильниками. Буня все же позвал дружинников, чтоб отговорили боярина ехать в лес на ночь глядя. Пока воевода ждал коня, кмети тщетно трудили свои хмельные головы, как убедить его в том, что затея плоха. Всех выручил Душило. Он подошел к боярину, обнял за плечи и душевно молвил:

— Ну куда ты, Янь Вышатич, без оружия собрался? Не ходи. Осрамят тебя там. Завтра с утра пойдем, разгоним всех.

— И верно, — удивился воевода, заметив, что безоружен. — Досадная промашка. Хорошо, что ты сказал мне это, Душило.

— Пойдем-ка, боярин, меду хлебнем. Утро вечера мудренее и на голову здоровее.

Храбр увел воеводу в хоромы. Буня выдохнул, дружинники вдохнули, уминая внутри выпитое и съеденное, чтобы не оплошать перед старым боярином и показать сноровку за столом. Ибо многоопытность в застолье для дружинника не менее важна, чем ловкое владение оружием и приемами боя.

4

Сколько ни упрашивала дружина, воевода был непреклонен. Брал с собой лишь двенадцать отроков, прочим отвечал:

— Много чести для смердов, если поведу на них всю дружину.

Подошел поп Тарасий.

— Меня возьми, боярин.

Янь Вышатич посмотрел на него, держа под уздцы коня, и сказал:

— Тебя возьму. Кротость Христову явишь перед смердами, может, сами выдадут волхвов.

К Тарасию приблизился Душило, тихо отвел его в сторону.

— А ну говори — ты чего сегодня такой?

— Какой, Душило?

Храбр внимательно оглядел священника с головы до ног.

— Вдохновенный. Задумал чего?

— Господь с тобой, Душило, ничего я не задумал, — улыбнулся поп.

— Не крути, Тарасий. Я тебя как облупленного знаю.

— Давно ли?

— Недавно. Все равно вижу, что задумал. Лучше скажи. А не то с тобой пойду. Воевода меня не остановит.

— Вот тебе святой животворящий крест, ничего я не задумал, Душило.

Тарасий торжественно осенил себя крестным знамением.

— Да? — все еще сомневался храбр. — Ну ладно. Гавше велю за тобой присмотреть. Хоть он и куролес.

— Не куролес, а Кирие элейсон, — поправил Тарасий. — По-славянски — Господи, помилуй.

— А я что говорю? Я про то и говорю.

Посадник Добронег прислал в проводники воеводе своего отрока. Всего набралось пятнадцать человек в отряде. Выйдя из города, ехали вдоль реки к озеру. Ночью в край нагрянула ростепель. Солнце светило как ошалевшее и грело совсем по-весеннему. Пока прошли две версты, взопрели, поснимали шапки. Проводник, не доезжая до озера, хотел повернуть в лес.

— Стой-ка, — придержал его воевода, всматриваясь в черноту голого бора.

Отряд остановился. Вскоре уже все видели — за деревьями кто-то прячется. Немного подождали. Отроки достали луки из налучий, неторопливо надели тетивы. Янь Вышатич спешился, снял с петли на седле топор. Сделал десяток шагов по упревшему снегу к лесу.

Смерды выслали переговорщиков. Из-за стволов вышли трое. Они двигались не спеша, но и не медля. Были уверены в себе, вооружены топорами. Овчинные кожухи нараспашку — теплынь. Большие меховые шапки, напротив, до бровей.

— Лапотники, — презрительно молвил кто-то из отроков. — Рожи мохнатые!

Смерды встали в пяти шагах от воеводы. Двое ощерились, третий был угрюм.

— Я пришел взять волхвов, — объявил боярин. — Вы мне не нужны.

— На што тебе наши волхвы? — прошипел угрюмый.

— Они смерды моего князя, как и вы. Накажу их за смертоубийство и разбой. Выдайте мне их, и можете расходиться по своим селам.

— А ежли не выдадим? — другой харкнул в снег.

— Тогда пойду на вас и убью всех.

— Постой, воевода.

Поп Тарасий слез с коня, прошагал мимо боярина, встал между ним и смердами.

— Постой, Янь Вышатич. Они люди темные. Так сразу не поймут, зачем требуешь от них выдать чародеев.

— Люди! — заржали сзади отроки.

Известное дело — смерд не людин, даже не холоп. За него и ломаной резаны на торгу не дадут. Да и кому придет в голову продавать смерда? Их всюду как грязи.

Теперь все трое переговорщиков стали угрюмыми.

— Ну давай, отче, — сказал воевода, — являй кротость.

Но смерды не дали Тарасию раскрыть рот.

— Уйди, поп. Мы тебя не станем слушать, чтобы боги не отвернулись от нас. В Ростове пискупа убили и тебя за ним отправим. И ты, боярин, видишь, что на смерть идешь. Уходи лучше. Нету тута волхвов, ушли дальше.

Янь Вышатич помрачнел.

— Убили епископа Леонтия, — повторил он, потрясенный известием. — За что?

Он повернулся к отрокам.

— Стреляйте, чего ждете.

Мгновение спустя смерды рухнули в снег. В каждого воткнулось не меньше трех стрел. Воевода по жесткому насту пошел к лесу. Не глядя, бросил Тарасию:

— Побудь тут, отче. Там тебе делать нечего.

Отроки, оберегая коней, оставили их у реки и двинулись за воеводой. На ходу натягивали луки и стреляли. В них тоже пускали редкие стрелы, но те пролетали мимо. Когда до леса остался десяток саженей, смерды выступили из-за деревьев и, подняв топоры, устремились на дружинников. Их было намного больше, они возбуждали себя медвежьим рыком и делали много лишних движений, ненужных в бою. Бежавший впереди молодой смерд примерился к воеводе и махнул топором. Боярин увернулся, увидел перед собой растерянные глаза, вырвал из руки парубка топор.

— Щенок!

Не оборачивая топор, воевода обрушил на голову смерда тупой удар обуха. Шапка смягчила его силу. Парубок опрокинулся навзничь.

— Рубите их! — крикнул боярин отрокам.

Сшибка была недолгой. Оставив на снегу два десятка своих, смерды бежали в лес. Некоторых нагоняли, били сзади. Остальные, лавируя между соснами и елями, пустились в разные стороны. Отроки со свистом и гиканьем преследовали их, но все больше увязали в снегу. В сапогах по сугробам не набегаешься. Широкие зимние лапти смердов для этого удобнее. Углубившись в лес на сотню саженей, дружинники стали поворачивать.

Янь Вышатич, склонясь над раненым кметем, затыкал ему разорванной рубахой дыру в плече. Рядом лежал посадников отрок — ему повредило бедро. Вернувшимся дружинникам воевода велел перенести их к реке, где были кони.

— Все на месте?

Отроки осмотрелись.

— Гавши нет.

— И попа.

Тарасий пропал вместе с конем. Пройдя по его следам, вышли снова к лесу, чуть в стороне от места сшибки. Воевода снарядил шестерых отроков на поиски.

— Не иначе пошел смердов уговаривать, — шутили дружинники. — На кротость брать.

— Наш Упырь — орел!

Боярин оборвал смех:

— Привезите его живым.

Еще троих он отправил искать Гавшу. Этот далеко подеваться не мог — возможно, ранен, потерял силы и лежит где-то поблизости.

Но его не сыскали.

По четкому следу Тарасия отроки шли на конях быстро. Сажен через двести след повернул круто в сторону. Что-то встревожило священника либо он не знал точно, куда ехать. Когда наткнулись на второй разворот, одного из отроков осенило:

— Искал кумирню!

Скоро след стал плохо различим. Снег был истоптан, конские копыта то и дело терялись среди отпечатков человеческих ног и множества черных кострищ. Отроков обнадеживало то, что капище должно быть недалеко. Проехав еще немного, они увидели впереди между елями пешего и припустили коней.

— Это Гавша!

Отроки окружили его. Гавша утомленно опустился на корточки, сгреб пригоршню жесткого снега с древесной трухой и утер им лицо.

— Ну что, догнал хоть одного лапотника? — спросили его с неприязнью.

— Он такой жадный, что даже за смердами дольше всех бегает.

— Хотел выслужиться перед воеводой. Принес бы ему в зубах лапотника, Янь Вышатич враз бы Гавшу возле себя за столом посадил.

— Заткните пасти! — беззлобно огрызнулся Гавша. — Я догнал лапотников. Они убили попа. Там, на капище.

Он мотнул головой. Отроки посуровели.

— Пойдем, покажешь.

5

Тарасий спешил. Он знал, что на капище теперь никого нет. Пока его будут искать, нужно успеть. Поверженный идол теряет половину своей недоброй власти над людьми, верящими в его силу. Если при том сотворить над истуканом надругательство, он лишится и второй половины власти. Князь Владимир Креститель был весьма умен. Побитого палками Перуна сперва оплакали, а потом прокляли, говоря: зачем мы ему верили?

При себе у Тарасия был топор — взял у застреленного смерда, когда дружина пошла в бой. Поплутав по лесу с молитвой на устах, он выехал к кумирне. В центре большого круга, очерченного насыпью, на земляном возвышении стоял деревянный идол Велеса с бородой до земли. Снега на капище не было, все вытопил жертвенный огонь. Кольцевая насыпь имела единственный разрыв — вход на капище. Тарасий привязал коня к дереву и перебрался через насыпь где пришлось, дабы не ходить стопами язычников. Обойдя вокруг истукана, он нашел на земле маленького бронзового идольца с отломанным внизу лезвием — ритуальный жреческий нож. Поп Тарасий плюнул на него и втоптал в землю. Потом убрал бороду за ворот кожуха, чтоб не мешала, и взялся за топор.

Он сделал несколько зарубок у основания истукана. Плотная древесина поддавалась с трудом. Чтобы свалить кумира, понадобилось бы много времени, не один час. Тарасий вдруг пожалел, что с ним нет храбра. Душило вывернул бы идола голыми руками. Хотя нет. Не стал бы он трогать его. Душило считает, что истуканы — создания безвредные, никому не мешают. Волхвы намного вреднее — спокойно жить не дают, всё их тянет какую-нибудь кашу на крови заварить.

Оно конечно — идол в мире ничто, сказал апостол Павел. Но это для христиан. Для язычников идол — всё. Не деревяшка, а бог. Не истукан, а повелитель земли и неба, властелин человеческой жизни…

— Бог в помощь, батька Упырь.

Тарасий обернулся. У входа в кумирню в небрежной позе стоял Гавша.

— Чем закончилось смертоубийство? — спросил священник, не прекращая работы.

— Упахали мы лапотников, они разбежались по лесу. Могут и сюда забежать.

— Вряд ли. Тут им не спрятаться. Тебя послал за мной воевода?

— Меня никто не посылал.

— Тогда зачем ты здесь?

— Затем же, зачем и ты, батька.

Гавша подошел ближе, оглядел изрубленного кумира. Поп Тарасий перестал махать топором, внимательно посмотрел на дружинника. Потом вытянул бороду из-за ворота.

— Ну берись за топор, раз за этим. Или мой возьмешь?

— Обойдусь своим. Сподручнее.

— Как знаешь.

Тарасий отбросил свой топор в сторону. Затем снял шапку и перекрестился.

— Не о себе жалею, — сказал он. — О тебе. Ведаешь ли, что творишь?

— Ведаю, отче, — с улыбкой ответил Гавша.

Он поднял топор и с силой опустил его на голову священника. Выдернул лезвие из глубоко раскроенного черепа, несколько раз воткнул в землю, очищая. Потом взглянул на идола и обмакнул пальцы в крови Тарасия. Этой кровью он измазал бороду истукана в том месте, где должен быть рот.

— На, жри, идолище поганое. Думаешь, я не знаю, что ты просто обрубок дерева? Этот поп хотел тебя срубить, а я помешал ему. Теперь ты помешаешь тому, кто захочет убить меня. На, жри еще… и запомни меня. Ты мой должник, идол, слышишь?

Гавша вытер руку, покинул капище и отвязал коня Тарасия.

— Пошел, пошел.

Жеребец шарахнулся от него и, мотая мордой, ускакал.

…Отроки вывезли тело священника к реке.

— Как он погиб? — скорбно спросил воевода.

— Он рубил идола, — начал рассказывать Гавша. — Я преследовал двух смердов, но потерял их из виду. Верно, они прибежали к капищу, увидели попа Тарасия с топором и воспылали яростью. Набросились на него и убили. Я услышал его предсмертный крик, но когда добрался до кумирни, убийц уже не было.

Он покаянно повесил голову.

— Душило просил меня, чтобы я присмотрел за ним, уберег. Я не смог. Не успел.

Отроки дополнили рассказ Гавши:

— Душегубы обмазали его кровью бороду идола.

— Он не противился. Его топор лежал в стороне.

— Священнику нельзя проливать человеческую кровь, — тяжко промолвил воевода. — Даже для защиты.

— Нам не найти убийц, боярин. Мы не можем искать в лесу.

— Надо отвезти раненых, — озабоченно сказал Янь Вышатич. — И похоронить с честью отца Тарасия. Он принял мученическую смерть.

Вернувшись в город, воевода созвал на княж двор посадника и градского волостеля, выборного от горожан. Усадил их за стол и потребовал:

— Поймайте мне этих волхвов. Если не схватите их, просижу тут до будущей весны. Будете весь год кормить мою дружину.

Боярин Буня, потчевавший гостей, побледнел. Посадник и градский переглянулись.

— Мы приведем их к тебе, воевода.

Назавтра из града вышла посадничья дружина и городовая рать, всего до пяти сотен людей. Отдельно от всех ехал чернее тучи Душило. Увидев мертвого Тарасия, он чуть не вырвал себе волосы на голове, разодрал рубаху, во дворе колотил кулаками по тыну. Холопам пришлось после того укреплять бревна. Несда просидел с храбром всю ночь. Душило рассказывал про Тарасия, про то, как ходил он по Руси, искал себе применения и берёг людей, которых иные не берегли. Вспомнил, как год назад Тарасий предрек себе последнюю весну. Как говорил, что если спелый колос не срежет серп жнеца, то какой в нем прок?

— Спелый он был, поп Тарасий. Ждал своего серпа, чтобы хлебушком стать.

— Батька Леонтий тоже… — печалился Несда, опять вспоминая ростовского владыку и его стояние против мерянских волхвов.

Душило утер кулаком сухие глаза.

— За ноги приволоку воеводе волховников. Помнишь, как Глеб Святославич в Новгороде? Так и с этими…

Три дня белозерское войско провело в окрестных лесах. Крамольные смерды частью разбежались. Оставшиеся прятали волхвов по глухоманным борам, срубили на скорую руку засеки и выставляли в сторожу стрелков. Посадника Добронега это привело в великое раздражение. Он устроил смердам осадное сидение — окружил их тесным кольцом и стремительно дожимал. Засеки забрасывали сучьями, обвязанными дымящей хвоей. Первым по завалам напролом шел Душило, за ним посадник. В живых смердов не оставляли.

Двух волховников извлекли за длинные бороды из елового шалаша и слегка прибили, чтоб не хорохорились. Увидев храбра с булавой, закинутой на плечо, они обратили к нему требование:

— Веди нас к князю Святославу.

— А к грецкому царю не надо? — сумрачно поинтересовался Душило.

Он повесил булаву на пояс, взял волхвов за вороты медвежьих шуб и стукнул лбами. Отряхнул руки.

— Грузите, — сказал кметям.

После сразу сел на коня и поехал до града один в великой тоске и печали.

6

Из повалуши вынесли большие дубовые столы. Янь Вышатич собрал всех десятников своей дружины, лучших мужей Белоозера во главе с посадником, градского волостеля, огнищанина и двух попов из церкви. Попов воевода усадил подле себя, чтоб иметь под рукой их совет. Когда расселись по лавкам и скамьям, последними ввели волхвов. Один был широк в брюхе и гневно сверкал глазами. Другой — худ и желчен, с серой кожей, смотрел гордо. Воевода дождался тишины и начал судебный розыск.

— Я представляю князя черниговского Святослава Ярославича, — объявил он. — Его именем буду вершить суд и приговаривать. Эти волхвы погубили множество людей и жен нарочитой чади от Ростова до Белоозера, пограбили их имение. Для чего, спрашиваю, творили это? — обратился он к колдунам.

— Для того, что те женки — ворожеи и крали обилье у земли, — ответил толстобрюхий, осанясь. — От них пошел всюду неурожай и голод.

— Мы испытывали их по велению богов, и боги показывали их вину, — подхватил желчный. — Если хочешь, они и тебе все это покажут.

— Мне известно, как вы испытывали жен, — сказал воевода. — Это колдовство и ложь.

— Мы вынимали у них жито, мед и рыбу! Где ложь? Это видели все. — Толстобрюхий обвел вытянутым пальцем белозерских мужей на лавках. — Все видели!

— Видели ложь! — загремел голос боярина. — Бог сотворил человека из костей и жил, из праха земного. Ничего иного в нем нет. А если есть, то известно одному Богу, а не вам.

Желчный наклонился к толстобрюхому и стал шептать ему на ухо. Тот покивал.

— Мы знаем, как сотворен человек.

Один из священников тронул воеводу за руку.

— Будь осторожен, боярин. Они вовлекут тебя в богословский спор. Справишься ли?

— Думают посрамить меня? — недобро усмехнулся Янь Вышатич. — Пускай попробуют.

— Бог мылся в бане, — заговорил желчный, — отерся ветошкой и бросил ее с небес на землю. Черт поднял ее и поспорил с богом, что сотворит из нее человека. И сотворил человека, но лежал тот без движения и без разума. Тогда бог вложил в него душу, и ожил человек. Вот почему, когда умирают люди, тело идет в землю к черту, а душа на небо к богам.

— Вот уж бесовский морок! — сказал воевода. — Сами-то какому богу служите?

— Мы служим богу Черту-Велесу, роющему землю и живущему под землей.

— Какой же он бог, если сидит под землей? — с холодным негодованием произнес Янь Вышатич. — Под землей бес, а Бог на небе, восседает на престоле, который держат ангелы. Высший из ангелов был горд и высокомерен, как вы теперь, и за это свержен с небес, а нынче сидит в бездне. Ему-то вы и служите. Так я говорю, отцы? — обратился он к попам.

— Так, боярин. Этого Велеса язычники почитают в числе прочего властителем загробного мира.

— Оный бес, называемый сатаной, — продолжал воевода, — ждет последнего времени, когда Бог сойдет с неба и свяжет его на вечную муку вместе с теми, кто ему верует. С ним и вы там мучение примете. Но сперва от меня воздаяние по делам своим получите!

Волхвы выслушали его внимательно, снова пошептались и заявили:

— Боги сказали, что не сможешь ты нам ничего сделать.

— Лгут ваши боги, — уверил их воевода. — Могу и сделаю.

— Не можешь подвергнуть нас ничему без княжьего слова, — настаивали ведуны. — Только князь решит, правы мы или нет, что истребляли нечистых жен. Отвези нас в Чернигов, там предстанем перед князем Святославом.

В повалуше стоял гул — кто-то смеялся над волхвами, кто-то возмущался.

— Не переспорить тебе их, Янь Вышатич, — удрученно заметил посадник. — Волхвы по старине живут и нового перед носом не видят. Они ведь по сию пору считают князя первым жрецом, служителем богов. Думают, что он возьмет их сторону и оправдает.

— Князь услышит нас, — подтвердил толстобрюхий.

— Не услышит. Даже не увидит. — Воевода поднялся, подошел к волхвам. — Не знаете, что закон на Руси нынче другой, не тот, по которому жили сто лет назад? Можете верить своим богам, но не можете убивать в угоду им. Вас взяли в разбое с душегубством и татьбой. С разбойниками поступают как с бешеными псами.

— Не сделаешь с нами ничего, — стояли на своем чародеи. — Боги не позволят тебе.

— Посмотрим. Ведите их во двор, — распорядился Янь Вышатич.

Белозерские мужи и кмети воеводы, громко переговариваясь, покинули повалушу, спустились на двор. Следом вытолкали волхвов. На зрелище стеклись прочие дружинники. Челядь побросала работу и тоже вышла смотреть, жалея кудесников.

— Что хочешь делать с ними, боярин? — спросил поп Евстафий.

— Хочу доказать, что лживы и бессильны их боги.

Воевода велел двум отрокам взять тяжелые плети и бить волхвов, пока не признают, что сила на стороне закона, а не древних богов. С колдунов сорвали пояса и верхние рубахи. Первыми же ударами отроки свалили их на землю и принялись хлестать. Толстобрюхий пустился в крик, извивался по рыхлому снегу, подставляя под плеть то бока, то зад или голову. Второй сдерживался и лежал ничком. Когда разодранная рубаха на спине посырела от крови, он не стерпел — глухо замычал.

По знаку воеводы отроки прекратили битье. Волхвов поставили на ноги.

— И теперь скажете, что ничего с вами не сделаю?

— Сказать могли бы, — выдавил серокожий, — да ты не послушаешь, боярин. Ни богов, ни князя не боишься.

— Верно, — согласился воевода и крикнул челяди: — Эй там, несите из кузни клещи.

Волхвы затравленно озирались. Кмети советовали им покориться, потому как воевода все равно их переупрямит — такой у него нрав. Янь Вышатич, подойдя, взялся за бороду толстобрюхого, намотал ее на руку.

— В бороде честь мужа, уважение от людей. В ваших бородах — обман и невежество.

Он дал указание отрокам и отошел в сторону. Двое насели на волхва, выворачивая руки, третий зажал клещами клок бороды и дернул. Толстобрюхий взвыл от боли и унижения. Отрок вздел выдранные волосья кверху и, смеясь, пустил по ветру, чем заслужил громкое одобрение дружины. Опять примерился к бороде. Так, клок за клоком ощипал всю. Только для смеху оставил немного. Толстобрюхого бросили в снег и занялись другим волхвом.

Вновь перед воеводой они предстали опозоренные и жалкие.

— Как кур ощипали, — усмехались кмети.

— Что теперь говорят ваши боги? — спросил Янь Вышатич.

Серокожий поднял глаза на воеводу. Сквозь ненависть из них смотрел страх.

— Боги не меняют своих слов, — выплюнул он.

Боярин отвернулся.

— В яму их.

Он направился в хоромы. Под сенью крыльца к нему присоединился отец Евстафий.

— А про ветошку из бани и сотворение человека дьяволом, — заговорил он, будто продолжал прерванную беседу, — известно, откуда сия прелесть взялась. В Суздале еще при князе Владимире обосновались еретики. Поставили молельню, которую называют церковью и именуют в честь своего ересиарха Александра Армянина.

— Слышал о ней, — кивнул воевода, остановившись в сенях, — но не привелось еще узнать, какой лжи там учат.

— Учат, что мир и вся телесность сотворены злым богом Сатанаилом. Благо же якобы в том, чтобы от сей телесности избавиться. Не следует-де вступать в брак и заводить детей, наживать имение. Этим Сатанаилом они называют Того, Кого мы, верные христиане, прославляем в наших храмах. Себе же они взяли другого бога, коего зовут высшим и истинным, а свое учение именуют единственно подлинным.

— Ересь болгарских богумилов! — подивился боярин. — Далековато же их занесло.

— Скорее армянских павликиан, — возразил священник.

— Суть у них едина, отче, — отмахнулся воевода.

Он вошел в полутемную пустую клеть и сел на лавку. Отец Евстафий поместился возле.

— Понимаю теперь, о каком боге и черте говорили волхвы, — сказал Янь Вышатич. — Выходит, не только волхвы морочат смердов. Их самих морочат еретики.

— Эти суздальские александриты всюду рассылают своих проповедников, — покивал поп Евстафий.

— Вот так оказия, — усмехнулся воевода. — Жаль, не могу наведаться в Суздаль. Там сидит посадник переяславского князя Всеволода и от черниговского Святослава не ждет дружины. А волхвам… — он сделал паузу. — Не поможет им ни Велес, ни Сатанаил, ни иные боги, сколько б ни звали их истинными. Вот мое слово, отче.

— Вижу, что не быть им от тебя живыми, — тихо промолвил священник. — Если пожалеешь их, воевода, они других не пожалеют.

— Дам им время на покаяние, — заключил Янь Вышатич.

7

Никто такой красы доселе не видал. Дева, не более шестнадцати лет, плыла гордой белой лебедью меж столами. Темно-рыжие волосы, перехваченные тесьмой на чистом челе, полноводной рекой струились до колен, вспыхивали и искрились красным светом. Глаза девы с влажным блеском смотрели на всех и ни на кого, словно видели перед собой не палату, где пирует дружина, а нечто иное, о чем можно рассказать лишь взмахами рук, поворотами головы, изгибами стана. Звончатые гусли взыграли громче, дева потянула тесемку зарукавья — рукав распахнулся белым крылом, длинным, широким. За ним раскрылся второй. Дружина ахнула. Казалось — дева улетает в небо. Каждому захотелось протянуть к ней руки, остановить, не дать исчезнуть.

Танец русалий. Ничего красивей его в языческой Руси не было и нет. Но доверяют исполнять его не всякой девице. Да и не всякая сумеет исполнить его.

Янь Вышатич, с трудом оторвав взгляд от девы, отыскал огнищанина. Буня смотрел на птицу-лебедь, глотая слюни. Вдруг повернулся, встретился глазами с воеводой и расплылся в приторной улыбке. Словно заверял: для тебя постарался, боярин.

Дева застыла на взлете, замерли струны гуслей. Опомнясь от зрелища, дружина взревела в восторге. Челядь, захлопнув рты, принялась разливать в чаши мед, крушить жаркое, носить блюда. Кмети наперебой зазывали деву к себе, освобождали место, спрашивали имя. Она молча и без следа улыбки обходила столы, гордым движением головы отвергала протянутые чаши. Гавша схватил ее за руку, притянул к себе, что-то крикнул. Она наклонилась и ответила, высвободила руку, при этом слегка улыбнулась. Гавша жадно смотрел ей вслед.

Дева остановилась напротив воеводы. Их взгляды соединились в одно целое.

— Кто ты, краса-д евица? — изумленно спросил боярин.

— Зови меня Жива, — произнесла она.

Он подал ей чашу. Дева отпила глоток и поставила чашу на стол.

— Буду ждать тебя.

Сказав это, она поплыла к дверям, ни на кого более не глядя.

Эти же слова воевода слышал от жены, когда та провожала его в поход. Подумав об этом, он тотчас забыл про Марью. Повернулся к Несде, стоявшему, по обычаю, сзади.

— Пойди за ней, но чтобы не видела тебя.

Несда выбежал из палаты. Танец русалий он видел впервые. Однако не танец потряс его, а дева с красными волосами. Каждое движение ее отзывалось внутри него каким-то смутным ожиданием. Ему казалось, он знает ее. И что она знает его. Это их взгляды должны были сложиться в единое целое. Он хотел, чтобы ее слова были обращены к нему. Но она даже мельком не посмотрела в его сторону.

Ему было стыдно идти за ней по длинным сеням, прячась за снующими холопами. Явилась обида на воеводу, а за ней отрока обдало еще большим стыдом. Он испугался своих помыслов, остановился. Захотелось убежать куда-нибудь. Зарыться с головой.

Жива повернула в ту часть хором, где находились изложни. Несда заторопился следом и успел увидеть, как тихо прикрылась дверь ложницы воеводы. Постояв немного и подождав, он пошел обратно. Краснея, как сваренный рак, рассказал боярину, что видел.

Янь Вышатич отодвинул от себя мед. Сделался задумчив. Потом отпил из чаши еще немного. Огладил бороду. Встал.

Дружина ухода воеводы не заметила, продолжала разгульно бражничать и разбредаться в поисках сговорчивых холопок.

Несда ушел в челядню, лег спать. В нем росла убежденность, что дева с красными волосами встречалась ему когда-то. Вместе с тем крепли и помыслы, от которых в теле становилось горячо.

Он проснулся, почувствовав легкое прикосновение к щеке. Вокруг все храпело, свистело и сопело на разные лады.

— Кто тут? — тихо спросил Несда.

Отзыва не услышал. Отрок встал и прокрался в темные сени. Ему нужно было во двор, но он решил подняться по лестнице во второй ярус. Стало тревожно, он заторопился. Прошел по верхним сеням, прислушиваясь. Вдруг нога с размаху стукнула обо что-то, и что-то брякнуло об пол, звонко хряснуло. Несда одеревенел, поджав зашибленную ногу.

Воевода открыл глаза. В тусклом пламени светильника он увидел занесенный для удара нож. Не успев ни о чем подумать, перехватил руку и сжал. Красноволосая дева вскрикнула, закусила от боли губу. Боярин отобрал у нее нож с тонким, двусторонним лезвием и змеей на рукояти.

— Почему? — спросил удивленно.

— Я легла с тобой, чтобы забрать твою жизнь, — с вызовом бросила она.

— Зачем тебе моя жизнь?

— Чтобы ты не отобрал ее у других.

— Ты была с волхвами? — догадался боярин. — Ты — ведьма?

Дева гордо вскинула точеный подбородок.

— Я — дочь волхва. Моего отца убил в Новгороде князь — сын того князя, которому служишь ты. Ненавижу вас.

— Ясно… Эй, кто там, в сенях! — крикнул воевода.

— Это я, Несда, — ответил робкий голос. — Я нечаянно разбил горшок.

— Разбуди гридей и пришли кого-нибудь из челяди. Живее!

Вскоре хоромы наполнились светом, шумом и бестолковой беготней. Никто не понимал причин суеты, но все, от холопов до боярина Буни, старательно ее создавали. Гриди впятером волокли по сеням красноволосую ведьму. Дружинные отроки ходили во дворе со светильниками, заглянули в яму к волхвам, проверили запоры ворот, заглядывали в амбарные клети. Огнищанин метался по терему в исподней рубахе и раздавал оплеухи моргающим спросонья холопам. Янь Вышатич, надев порты, но забыв подпоясаться, окликнул его и прижал кулаком к стене.

— Откуда взялась девка?

— Какая девка? — пролепетал Буня.

— Та, которую ты мне подложил.

— А-а… — Огнищанин помотал головой. — Не ведаю. Тут ее только увидал. Думал, твои отроки откеля-то привезли. А чего она?..

— Зарезать меня хотела.

— У-у. — Буня сделал кислую рожу.

Как тут не скиснуть, если такая краса за свою дурость пропадет, никому не достанется.

Воевода отпустил его и пошел на двор. Перед крыльцом кмети спорили о девке: посадить ее под запор или сперва пустить на потребу. А если под запор, то не сбежит ли — ненадежно оставлять с ней охрану, охмурит чего доброго. Вон как глазищами шпарит, будто кипятком обжигает.

Жива сидела в снегу, поджав колени. На ней была лишь давешняя русальная рубаха с подвязанными рукавами. Волосы заплетены в толстую косу.

— Девку не трогать, — жестко наказал воевода. — Свяжите и закляпайте ей рот. До утра пусть сидит в подклети на запоре. Стор ожа отвечает за нее головами.

Воевода отправился досыпать. Кмети, опутывая девку вервием, ворчали:

— Сам-то ее потрогал, а нам не велит… Эх, боярин!

— А ты попробуй тронь, — люто глядя исподлобья, предложила пленница. — Без уда останешься.

— Да ну ее к лешему, — стали плеваться отроки, подхватили девку, как бревно, и снесли в подклеть. — Сиди тут… ведьма.

Напоследок плотно забили ей рот тряпьем, чтоб не обморочила медвяным голосом сторожу.

Наутро, едва отслужили обедню и потрапезовали, Янь Вышатич приказал извлечь ведьму из заточения, развязать и раскляпать. День разгорался солнечный, светлый, в хоромах сидеть не хотелось. Суд творили во дворе — воевода и поп Евстафий. Перед тем боярин в храме стоял на коленях перед священником, каялся в блудном грехе.

— Поила ли тебя чем-либо сия девица? — спросил отец Евстафий, отрешенно разглядывая во дворе пленницу. — Давала что-либо съесть?

Как только сняли узы, Жива распрямила гордый стан, тряхнула головой. Разметавшиеся волосы вспыхнули на солнце красным пламенем.

— Нет, отче, ничего я не принимал от нее, — ответил воевода. Ему было тяжело и неприятно смотреть на девицу.

— Творила ли она какие-либо шептанья, заклинанья или иную богомерзкую ворожбу?

— Не видел, отче. При мне не творила, а что делала без меня в изложне, не ведаю.

— Да что там было делать-то! — молвила Жива с усмешкой. — Ложе собой согревала, тебя дожидаючись.

Поп Евстафий развел руками.

— В таком случае не могу сказать, что сия девица намеревалась погубить тебя, боярин, ворожбой. А если и намеревалась, церковному суду она все равно не подлежит.

— Как же не подлежит? — недовольно выкрикнул кто-то из дружины. — Ворожея она. Давеча всех околдовала.

— Дочери Евы испокон веку околдовывают мужей не ворожбой, а иным, — горестно произнес священник. — Девица сия не крещена и не имеет мужа, который мог бы наказать ее. Ты, боярин, слава Господу, жив и в здравии. Отпусти с миром девицу, дабы она не затаила зла.

Жива рассмеялась.

— Я принесу за тебя жертву Велесу, поп.

Отец Евстафий молча перекрестил ее и пошел со двора.

Отроки загомонили. Они не хотели отпускать девицу с миром.

— Отдай девку на потребу, боярин!

— Эй, красноволосая! Пойдешь со мной? После дам тебе нож, чтоб ты попугала меня им.

— Уйми своих псов! — крикнула Жива воеводе. — Я забрала твое семя. — Она приложила ладонь к животу. — Хочешь, чтоб они перепахали поле?

Янь Вышатич медленно изменился в лице. Схлынули уверенность и непреклонность, он стал растерян и бледен.

Крики со смехом стихли. Двор объяла тишина. О бесчадии воеводы знали все. Кмети с нетерпением ждали, как он поступит. Ждали долго.

— Принесите огня и воды.

Жива вздрогнула.

— Я отомщу тебе через твое семя!

— Подпалите ей волосы, — выдавил сквозь зубы воевода, — и выбросьте вон из города!

Дочь волхва заметалась среди кметей, вырывалась, била ногами. Ее схватили, растянули руки в стороны, к волосам поднесли пламя.

Казалось, она мгновенно вспыхнула с ног до головы. Кмети едва успели отскочить. Жива с утробным воплем побежала, упала и стала кататься в снегу. Ее тут же облили водой из ушата.

Воевода побрел в хоромы. Девка лежала ничком, не шевелясь. На спине через дыры в рубахе белело тело, не успевшее обгореть. На голове от гривы волос остались мокрые клочья и подпалины.

Кмети, жалея девкину красу, уложили ее поперек коня, накрыли плащом и вывезли со двора. Сердобольная баба-холопка, причитая, на ходу сунула для нее отрокам рубашку и старый кожух.

Несда выбежал за ворота, глядя вслед, и стоял, пока проезжий белозерский дружинник не огрел его плетью.

8

Трудная задача — найти дорогу в незнакомом лесу, к месту, где никогда не бывал. Особенно если надумал идти, когда солнце освещает лишь верхушки деревьев.

Что тянуло его туда — желание узнать или желание увидеть, или что-то еще, Несда не мог толком понять. При себе он нес в узелке край хлеба, кусок вареного мяса и капустную кочерыжку, оставленные от собственного обеда. В животе урчало, но он не часто слушал свое нутро и не привык потакать ему. Тому же учил воевода: всегда держи брюхо впроголодь, и враг не застанет тебя врасплох. Какой враг имелся в виду, боярин не уточнял: разумеющий разумеет. Церковные посты Янь Вышатич строго хранил даже в походах и в болезнях. А с красноволосой девой внезапно для себя оскоромился, нарушил Великий пост.

Несда в колдовство девицы не верил ни мгновенья. Сама себя обманула дружина, прельстившись женской красой. «Не обманываюсь ли я?» — подумал он вдруг.

Лесная темнота становилась гуще, плотнее обволакивала его. Белел только хрусткий снег под ногами, да и тот был старый, обсыпанный древесной трухой. Далеко в стороне ухнула сова, вылетев на охоту. Ветер качал скрипучую ветку. Под покровом тьмы пробуждалась нечисть. Несда, оглядываясь, перекрестился, пошептал молитву.

«Я только отнесу снедь и спрошу, и сразу обратно», — решил он. Несмотря на холод, лицо горело. Он потрогал уши — они пылали. Если это колдовство, то древнейшее. Правду сказал поп Евстафий.

Почему девица непременно должна оказаться на капище? Он не знал этого. Просто шел туда.

«Я только спрошу ее…»

Темноту впереди разорвал желтый огонек. Несда обрадовался и прибавил шагу. Снег захрустел веселее. Он давно шел не по тропке, а напрямик через сугроб. В последние дни снег здесь топтало множество ног, идти было легко. Огонь приближался, мигая между стволами.

Вскоре сквозь ночные звуки леса Несда различил голоса. В замешательстве он прошел еще немного и остановился. Языки пламени выхватывали из темноты высокий чур идола и двух людей, стоящих по разные стороны от огня. Чуть поодаль фыркнул конь. Давешнюю птицу-лебедь было трудно узнать в простолюдинке с замотанной в плат головой и в кургузом кожухе. Того, кто говорил с ней, не признать было невозможно.

— Если бы ты легла со мной, а не со стариком, — убеждал Гавша, — ничего этого не случилось бы.

Он показал на ее голову.

— Мне нужна была его кровь, а не твоя.

— Ты упрямая лисица. Зачем ты споришь со мной? Я могу помочь.

— Так помоги! Выпусти из ямы волхвов. Тогда получишь меня.

Гавша рассмеялся, обходя огонь.

— Где я найду потом тебя? Сперва следует заплатить.

Жива двигалась от него по кругу.

— Клянусь бородой Велеса…

Гавша перепрыгнул через огонь, поймал ее и повалил. Она взвизгнула, стала бить его по голове. Вдруг заржал конь, раздался треск дерева. Гавша оглянулся. Девица скинула его с себя и отползла к идолу.

— Это навьи! — вымолвила она.

Гавша подошел к валу капища, вглядываясь во тьму леса.

— Эй, кто там?

Он вынул меч и ступил на насыпь.

— Не ходи! — крикнула Жива. — К озеру через капище идет тропа мертвых.

— Через капище? — Гавша вернулся к огню, настороженно оглядываясь.

— Теперь они ходят мимо. Навьи изменили путь, потому что здесь пролилась кровь за того, кого они не любят. За трехликого бога.

— Здесь убили попа, — сказал Гавша.

— Да. Им это не нравится. Они злы и могут разорвать тебя в клочья.

— Ты знаешь, кто убил его?

— Нет. — Она отвернулась. — Уходи отсюда.

— Как же я уйду, если в лесу рыщут навьи? — Гавша зябко повел плечами.

— Иди той стороной. — Она показала. — Коня оставь, они заберут его.

Будто в подтверждение конь заржал вновь, захрапел.

— Уходи же! — отчаянно попросила Жива.

Гавша перескочил через насыпь позади идола и, держа меч перед собой, исчез среди деревьев. Дочь волхва вытянула из костра толстый горящий сук и не спеша отправилась с ним вдоль вала. В воздухе она чертила огнем знаки и произносила заклинание. Обойдя капище по кругу, она остановилась у входа.

— Объявись, кто бы ты ни был!

На зов из тени вышел отрок с узелком в руке. Жива внимательно оглядела его сверху донизу.

— Чем ты терзал коня? — спросила наконец.

Несда в ответ пробормотал невнятно.

— Ты — холоп воеводы? Я должна быть благодарна тебе… но ведь ты пришел не за благодарностью.

— Я принес тебе есть.

Он смущенно протянул снедь. Жива взяла узелок и ушла к огню. Села на корточки, достала хлеб, алчно вонзила в него зубы.

— Здорово я придумала про навей? — спросила она с набитым ртом. — Этот дурень с жадным удом вправду напугался. Даже коня мне оставил. Что ты там стоишь? Твой Бог запрещает тебе войти сюда?

— С крестом можно войти куда хочешь, — сказал Несда, минуя вал.

— Слышал, о чем мы с ним говорили?

— Ты хочешь освободить волхвов.

— Да, хочу. Этот кметь с двумя лицами поможет им бежать. А ты не успеешь никого предупредить. — Она рассмеялась, обнажив крупные зубы. — Навьи не выпустят тебя из лесу до утра.

— Ты же придумала их.

— А вот и нет. Я позову, и они придут. Я ведь дочь волхва. — Она принялась грызть мясо. — Ну вот, я сказала тебе, чего хочу. Теперь скажи, чего хочешь ты. Зачем пришел?

— Я… Я видел тебя в Новгороде! — взволнованно проговорил Несда. — Но там ты была отроком, а не девицей.

— Я умею превращаться, — хихикнула Жива. — Значит, ты пришел узнать, куда подевался ваш товар? Тот здоровенный дурачина тоже здесь, в Белоозере. Но он бы меня не узнал. А ты догадливый. Почему ты в челяди? Ты недавно стал холопом и недолго им будешь. Но я не скажу тебе, где ваше добро. Его все равно уже нет.

— Я не за этим…

— Тогда зачем? — требовательно спросила она. — Сам не знаешь, зачем пришел. Ты еще не понимаешь, какая сила тянет мужа к жене. У тебя уже бывают ночные истечения?

— Что?.. — У него зазвенело в ушах от необъяснимого стыда.

— Значит, нет.

Она умолкла и вкусно захрустела кочерыжкой. Несда стоял перед ней как малый идол и боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть безмолвие. Уж лучше молчать, чем говорить… про это.

Жива, казалось, поняла его. Управившись с едой, она уставилась на него с самым серьезным, немного мрачным видом.

— Обычный смертный видит немного впереди своего носа. Я смотрю далеко вперед. Но ты будешь смотреть и вперед, дальше, чем все, и далеко назад. Я не понимаю, что это. Объясни мне. Ты видишь прошлое?

— Я не знаю.

— Не знаешь?

Она была разочарована. Поднявшись с земли, подошла к нему близко, взяла за деревянную пуговицу на кожухе и заглянула в самую душу.

— Закорюки чертишь? — зло сузив глаза и кривя рот, спросила дочь волхва. — Не будет добра от них земле и людям. Бремя тяжкое в твоих закорюках. И рабы такого не носят.

Она оторвала пуговицу, бросила в огонь и повторила:

— Рабы такого не носят. Много горя земле будет.

— Будет свет, — возразил Несда. — Поверь…

— Нет!

Она оттолкнула его.

— Не бойся! — крикнул Несда. — Нет такой тяготы, которая не стала бы легкой, если веришь Христу.

— Не произноси этого имени здесь! Ты оскорбляешь богов.

Она повернулась спиной.

— Убирайся. От вас только зло.

У него в голове было много слов, чтобы рассказать ей о том, чего она не знает. Но слова вдруг смешались между собой, и он сделался словно безъязыкий. Подождав, не передумает ли она, Несда тихо ушел в капища.

Посреди неба плыла белая и холодная полнотелая луна. Лес под ней озарялся мертвой серебристой синевой — самое время для навей. Несда гнал от себя эту мысль, чтобы не накликать нечисть.

С гулким стоном прямо перед носом повалилась вековая сосна. Он едва смог отпрыгнуть, по лицу жестко хлестнула хвоя. Огромный комель встал дыбом, похожий на исполинского медведя из ярославских преданий. Несда обошел его и в страхе пустился бегом. В верхушках деревьев зловеще гулял соловей-ветер.

Дыхание сбилось, он перешел на шаг. Вдруг в самое ухо вонзился шепот, будто змеиное шипенье: «…беги… беги…». Ветви кустов били по спине, толкали. Чтобы не поддаться им, Несда двигался улиткиным шагом. Получалось с трудом. Хотелось мчаться во весь дух, скорее выбраться из леса.

От испуга едва не подкосились ноги. Впереди в рост человека выросла морда с белыми глазами и острыми ушами. Она слегка поворачивалась из стороны в сторону и посмеивалась: кхе, кхе. Обмирая от ужаса, Несда перекрестил ее несколько раз. Морда подавилась смехом и превратилась в куст.

Он посмотрел назад, поискал огонек кумирни. Ему казалось, он ушел не так далеко, но света от костра не было. Повернувшись, отрок вскрикнул: свет мерцал впереди. Мгновение назад там чернела тьма. Поколебавшись, Несда пошел туда.

На елани по кругу плясал тусклый огонь. В кольце пламени был разрыв для прохода. В центре на снегу, поджав ноги, сидела Жива. Она преобразилась: не было безобразного кожуха, и плат на голове повязан другой — нарядный, мелкотравчатый. В широко открытых глазах — беззвучный зов.

Она встала и двинулась навстречу ему. Сквозь белую рубаху просвечивало тело. Несду захлестнуло жаром. Он хотел попятиться, она остановила его:

— Расскажи мне… чего я не знаю.

Протянула руки и взяла его за плечи. На шее у нее висел крупный солнечный камень, приковавший взгляд Несды. В середине желтого сияния застыл жук-навозник.

Отведя глаза от камня, отрок заметил, что огонь не растапливает снег на елани и совсем не дает тепла. Он дрогнул, но желания вырываться уже не было. Холодными устами Жива прикоснулась к его губам. Через несколько мгновений ее губы потеплели и стали медвяными. Он почувствовал, как слабеют ноги оттого, что она растекалась по нему словно мягкий горячий воск…

Потом пришел холод. Несда лежал в снегу и смотрел в звездчатое небо. С тех пор как он покинул капище, минула, наверное, вечность. На елани было темно и пусто. Руки и ноги занемели, почти не чувствовались. Он сел и ощутил странное неудобство в портах — там было сыро. От немедленного стыда кровь заструилась по жилам быстрее, прогоняя холод. Несда вскочил на ноги и заметался по елани. Всюду был лес, черный, пугающий. В какую сторону он шел перед тем, давно забылось.

«Погиб!» — в отчаянии подумал он, безвольно опускаясь в снег возле толстой сосны. На глаза навернулись горючие слезы. И без того темная елань стала от них совсем неразличимой. Он не сумеет выйти из леса и замерзнет до смерти. Не сможет очиститься от скверны. Бесовское наваждение погубило душу навеки.

Прежде непонятные слова из вечерних молитв сделались до отвращения ясными: «…соблюди нас от всякого мечтания и темной сласти, угаси разжжение восстания телесного…»

Мороз сильнее сковывал тело и выхолаживал душу. Последним усилием Несда разорвал оцепенение и начал молиться вслух. Владыка Леонтий говорил: истинная молитва — нелегкий труд. Ум и волю, и чувства надо держать в узде, чтоб не разбредались кто куда. Тело принудить тоже трудная работа — чтоб не требовало ослабы, не заявляло свою власть над духом. Когда случается такая молитва, тогда и пота может сойти много, в самый лютый мороз станет жарко.

Немного согревшись, Несда встал на колени. Хотел продолжать, но тут на елань из леса выступил человек. Седая борода и посох в руке. Монашья одежда.

— Батька Леонтий!

Несда рванулся к старцу, а тот выставил вперед концом посох.

— Откуда знаешь, что я Леонтий? — спросил строго.

Отрок замер и молвил испуганно:

— Перекрестись!

Старец осенил себя крестом, положил поясной поклон.

— Теперь правильно. Забыл, что дух тьмы умеет принимать вид света?

И верно — елань была в свету. Светились руки старца, сияло лицо. Теперь Несда не решался приблизиться к нему.

— Батька, тебя убили?

— Убили. А я и рад тому.

— Теперь ты в раю?

Старец не ответил. Несда опустил голову.

— А я пал, батька.

— Пал? Вот так диво! — будто бы даже насмешливо сказал старец. — Упал — поднимись. Ступай-ка за мной, отведу тебя к городу. Эти леса еще долго будут нечистыми. Много людей в них сгинет.

Он повернулся и зашагал через лес. Несда шел за ним на расстоянии. В голове мешались молитвы с вопросами, которые так и подмывало задать старцу. Хорошо ли в раю? Видел ли он Христа? Много ли там праведного народу? И видно ли оттуда землю? В ладу ли будут жить князья Ярославичи? Одолеет ли Русь степняков? Когда нечисть уйдет из здешних лесов?

— Через триста с лишком годов только начнет уползать, — ответил старец.

Несда открыл рот. Только что было темно, и вот уже утро. Миг назад вокруг стоял лес, а теперь с правого боку — град с островерхими кровлями, с уютными дымами из печных отводов.

Старец остановился.

— Ну, будешь в Печерском монастыре, кланяйся от меня Антонию и Никону.

«Как же я там буду, если живу теперь в Чернигове?..» — хотел спросить Несда.

Глянул — а батьки Леонтия нигде нет.

9

Вторую ночь подряд воеводе не давали спать. Подняли с ложа, наперебой принялись кричать в уши, как на сторожу, охранявшую волхвов, напал кметь из младших. Вылез из темноты и пошел махать мечом. Одному отроку сразу продырявил нутро, другой успел позвать подмогу, прежде чем захлебнулся кровью.

— С перепою? — осведомился воевода.

— Да какой там!

— Скрутили?

— А то! Как младеню в свивальник укутали.

Боярин влез в сапоги, завернулся в меховой мятель. Спустился в подклеть, куда сволокли буяна. Тот лежал связанный по рукам и ногам.

— Ну? — произнес воевода.

Гавша молчал.

— Людей сгубил зачем? — Боярин поддел его сапогом под ребра.

— С волхвами сдружиться хотел, — развязно доложил десятник Ратша.

— Кто надоумил тебя освобождать кудесников из ямы? — спросил воевода.

Гавша переместил на него взгляд, презрительно дернул длинным усом.

— Никто. Сам.

— Да вестимо кто, — загалдели отроки, сгрудившиеся в двери.

— Девка порченая, ведьмица давешняя.

— Намедни вечером пропадал где-то с конем. Вернулся без коня.

Гавша оскалился в их сторону.

— В тавлеи коня проиграл.

— Понятно, в какие тавлеи с рыжей бл… играл, — сказал десятник.

— Это правда? — спросил воевода.

Узник отвернулся к стенке.

— Мне такие дружинники не нужны, — заключил Янь Вышатич. — Твоя доля от полюдья пойдет родичам убитых отроков.

— Самого на расправу кровникам выдать, — подсказал Ратша.

— Погляжу, — с оттяжкой молвил воевода…

Весна обрушилась на студеное Белоозеро как ястреб на зайца. Снег таял стремительно, исходя густыми молочными туманами, обильно затопляя землю. К середине месяца березозола лед на озере истончился до прозрачности и опрокидывал в воду неосторожных. Леса наполнялись звоном ключей, ручьев и проток. В городе с нетерпением ждали, когда двинется Шексна. У пристаней спешно достругивали, конопатили и смолили последние лодьи, вязали к мачтам паруса. Едва у берега показалась открытая вода, суда стали спускать в реку. На них по сходням вкатывали бочки и бочонки, таскали короба, тюки, мешки. Двое посадничьих тиунов и воевода следили за погрузкой, вели счет и сличали с цифирью в берёстах. Ни одна бочка меда, ни один тюк с мехами не пропали бы без следа. Кмети тоже смотрели, чтоб ничего не ушло на сторону, не подмокло, не повредилось. От полюдья не только князь кормится — вся дружина. Считай, кроме княжьего и свое добро увозили в Чернигов.

Незадолго до отплытия в клети у воеводы, корпевшего над записями, объявился Душило. Сел на лавку, вытянул по обычаю ноги в громоздких сапогах и ушел в раздумья. Янь Вышатич сперва не беспокоил его, только взглядывал ненароком, отрываясь от подсчетов. Душило о нем как будто совсем забыл.

— Что невесел, храбр? — спросил наконец воевода. — Думы тяжкие?

— Они самые, — шумно вздохнул тот. — Вот думаю, боярин, как все непросто складывается… Был у меня брат крестовый, Даньшей звали. Погиб в позапрошлом годе от половецких кривых сабель. Гавша, брат его единокровный, у тебя под замком теперь сидит. Попа Тарасия я любил как отца родного. Убили попа. Сводный племянник Даньшин сделался твоим холопом. А его отца я чуть было не пустил по миру. Да может, и пустил. С прошлой весны не видал его. Такие невеселые у меня дела, боярин.

— Ну а жена твоя где?

— В Киеве моя Алена. Все глаза небось уже выплакала со скуки. Либо, чего доброго, по блядкам пошла.

— Напраслину не возводи на жену, пока доподлинно не узнал, — посоветовал воевода.

— Твоя правда, — согласился храбр. — Теперь скажи: что с Гавшей намерен сотворить? Он хоть и дурень, но не чужой мне. Выдашь родичам убитых на расправу?

— Не выдам. Кровный обычай — невежество и языческая лютость. Бог воздает каждому по делам его… До Чернигова довезу, а там князь определит ему наказание.

Немного успокоившись на счет Гавши, храбр озаботился другим:

— С волхвами что надумал делать?

— Если не переменят своих слов и не покаются, не помилую их.

— Отдай их мне.

— На что они тебе?

— Так ведь ты, боярин, покаяния ожидая, опять станешь их мучить?

— Стану, — подтвердил воевода, — пока не поймут, что не помогут им ложные боги.

— Ну а я по-быстрому сворочу им шеи, и дело с концом. Не люблю, когда живое мучают. Если, к примеру, животину терзают, могу прибить.

— Не отдам я тебе волхвов, Душило. Хочу, чтобы все увидели: обманные у них боги. Чтобы по всему краю молва об их лжи разошлась…

К назначенному дню дружина изготовилась в обратный путь. На Шексне от груженых, готовых плыть лодий не видно было воды. На веслах сидели смерды из окрестных сел, взятые в повоз. На каждую лодью пришлось меньше десятка кметей, отвечавших за сохранность груза. Впереди всех качалась на зыби лодья воеводы с княжьим трезубцем на свернутом парусе.

С утра в храмах отслужили молебен о добром плавании. Огнищанин Буня со светлым взором и слезой на щеке проводил дружину до реки. Двух волхвов, изрядно одичавших в яме и надрывно кашляющих, вели на веревке. Кмети недоумевали — для чего воеводе тащить их с собой? Только снедь расходовать.

У сходен Янь Вышатич приступил к волхвам с вопросом:

— Лгут вам боги?

— Не могут боги лгать, — собрав силы, ответили они.

Воевода велел принести два стальных рубля. Длинные бруски вставили волхвам в зубы, распялив рты, укрепили веревками. Затем подвели кудесников к лодке-однодеревке с дощатыми насаженными бортами. Одного привязали стоймя с наружной стороны правого борта, второго — с левой. Ногами они ушли в холодную воду, головы торчали над лодкой. Оба мычали, устрашившись, таращили очи и поджимали ноги.

Однодеревку с гребцами поставили во главе повоза, сцепив вервием с лодьей воеводы. Большой княжий повоз тронулся в путь.

Триста верст до впадения Шексны в Волгу одолели за седмицу. На ночь бросали якорные грузы, не заходя к берегу, чтобы не терять время. Чуть живых, заледеневших волхвов отвязывали, скудно кормили и сваливали на дно лодки. С утра снова крепили к бортам.

В устье реки повоз встал для роздыха. Лодьи сгрудились у берега. Смерды рубили дрова для костров, варили сыть. Кмети стреляли в лесу дичь, вышли на тощего после зимы медведя, трогать не стали. Воевода лежал в своем шатре. Размышлял.

К вечеру Янь Вышатич позвал храбра, разложил перед ним обширную харатью. На пергамене затейливо вились ниточки рек, крошечные теремки означали большие грады, частокол — малые крепостицы и погосты. Душило с неподдельным уважением воззрился на харатью. Воевода водил по ней заскорузлым пальцем.

— Повоз пойдет по Волге и Оке. Так хотя и дольше, зато с одним волоком. Ярославский посадник уже, думаю, отправил повоз, но все равно простоим там не менее седмицы. К устью Клязьмы подойдем еще дней через десять. Там буду ждать тебя пять ночей. Итого на все про все у тебя три седмицы с хвостом.

Храбр понимающе кивнул и спросил:

— На все про что?

— Ты пойдешь другой дорогой, — разъяснил воевода, — через Ростов по Которосли и через Суздаль по Нерли.

Он показал путь по извивам речных ниточек, переходящих одна в другую.

— Ростов и Суздаль стоят под рукой князя Всеволода. Вестей оттуда у меня нет. А хотелось бы знать, что деется там. Волхвы зимой взбаламутили смердов, убили ростовского епископа. До Переяславля далеко, из Ростова по зимнему пути гонцам туда ехать два с лишком месяца. Если Всеволод решил послать дружину, она придет только к лету. Понимаешь, к чему клоню?

— Ты говоришь, чтоб я пришел туда, посмотрел, свернул пару немытых шей…

— При нужде, — уточнил воевода.

— Ага, при ней. Я без нужды никого не трогаю.

— Тогда можно и больше. Если спросят, меня не поминай. Ты сам по себе. Вольный храбр.

— А если там все тихо?

— Тогда ты просто прогуляешься.

Храбр подумал.

— Ладно. Тряхну веретеном.

Немного взгрустнул.

— С Тарасием было б веселее…

Воевода налил ему в кружку меду.

— Поплывешь с утра на лодке, возьмешь гребцов, снеди, оружия сколько хочешь.

Душило допил мед и налил из корчаги еще.

— Да-а… Помню, позапрошлой зимой в Новгороде усмиряли мы с князем Глебом Святославичем одного волхва. Тоже, поганый, людей на уши поставил… Никого на свете нет вреднее волхвов, — подбил он итог и пошел из шатра.

В рассветном бледном тумане от берега отчалила однодеревка с четырьмя смердами-гребцами. В носу лодки, широко упершись ногами, заложив пальцы рук за пояс, стоял храбр. На корме под просмоленной дерюгой лежало оружие: два составных лука в налучьях, тулы со стрелами, два меча, большой топор и малый чекан, палица и булава, несколько сулиц, поясных и засапожных ножей. Смерды, увидев все это, заверили, что одна лодка не возьмет столько кметей.

— Сколько? — спросил Душило.

— Здесь на малую дружину, — ответили гребцы.

— Я и есть дружина, — без похвальбы сказал храбр.

Берег исчез в тумане. Река разливалась широко и спокойно. Грудь наполнялась сырым бодрящим воздухом. Душило приложил ладони к губам и вдруг закурлыкал по-журавлиному. Издалека, из-за разлитого в небе молока, ответил тихий, едва слышный клекот…

В устье Шексны решилась участь волхвов. Янь Вышатич добился от них немногого — лишь признания, что боги по каким-то своим причинам им не помогут.

— Знаем теперь — не оставишь ты нас живыми, боярин. Так нам боги говорят.

Воевода остался доволен и этим.

— Вот тут они не обманули, правду сказали. Хотя откуда им знать правду?

— Теперь мы от себя скажем, — встрепенулся волхв, прежде влачивший толстое брюхо, но потощавший от испытаний. Оба кудесника сидели на земле — отмороженные в ледяной воде ноги держали худо. — Если отпустишь нас, много добра тебе будет в жизни. Боги не поскупятся, и от нас дары примешь. Если же погубишь нас, не миновать тебе зла от людей и от богов. Для чего тебе наша смерть?

— Ваши боги ничего ни дать мне не могут, ни взять, — молвил боярин. — Смерть свою вы сами на себя навлекли душегубством и разбоем. Если отпущу вас, еще больше людей сгубите. Я же и виновен буду в этом перед Господом. А если исполню свой долг, то будет мне благо.

— Пришлой верой прикрываешь свою злобу, боярин! — проскрежетал желчный волхв.

— Вот тебе! — Янь Вышатич сунул ему в нос дулю. — Поступлю с вами не по моей вере, а по вашей. Эй, Лешко! — позвал он десятника. — Пусти клич, пускай смерды соберутся.

— Да чего их собирать, вон они рты разевают.

Десятка два гребцов стеклись послушать, как воевода срамит волхвов.

— Всех собери! — велел боярин.

— Все-ех? — с сомнением потянул Лешко и порысил исполнять приказ.

Гребцы с полутора десятков лодий, побросав дела, устремились на зов воеводы. Предстояло нечто необычное, и это подогревало их интерес.

Окруженный толпой смердов, Янь Вышатич показал на волхвов:

— У кого из вас они умертвили родню?

Смерды, набранные из белозерских и шекснинских погостов, вволю насмотрелись зимой на ворожбу с резней. Десятки голосов слились в общий гул.

— У меня сестру убили!

— Мать-старуху не пожалели!

— Старшую дочь от них не уберег. Как овцу прирезали.

Воевода поднял руку и перекричал всех:

— Мстите за своих!

Толпа отозвалась радостным кличем. Янь Вышатич, продираясь сквозь напиравших смердов, не оглядывался. Сзади кипела возня, воеводе блазнилось утробное звериное урчанье и чавканье.

То, что осталось от волхвов, смерды сволокли к лесу и подвесили на дубе, между небом и землей. Навечно привязанные к дереву, они не смогут уйти в подземный мир и стать вредными духами. Не сумеют и подняться в поднебесные пределы.

Следующим утром повоз отплыл к Ярославлю. С лодий смотрели на берег: как только люди ушли, к дубу с мертвецами подобрался медведь. Зверь с ворчаньем залез на дерево и стал обгрызать привязанные тела.

10

Месяц травень будто играл с людьми. То обдаст ледяным холодом, повеет студеными ветрами, посыплет снежной крупой. То подобреет и станет ластиться теплом жаркого солнышка, душистыми запахами зелени, светло искрящейся рябью реки. В северных краях нельзя верить этому месяцу, непременно обольстит и обманет.

Повоз ушел далеко вперед. На мысу между Клязьмой и Окой пятый день стоит малая дружина — десяток кметей с одной лодьей. Отроки скучают, воевода все чаще поднимается на высокий уступ над рекой и смотрит на полночь, откуда течет медлительная Клязьма. Ничего не дождавшись, уходит в свой шатер. Там велит холопу растирать смрадной мазью немеющие по ночам ноги.

Больше ждать нельзя, наутро готовят отплытие. В последний раз забравшись на уступ, воевода заметил в прибрежной поросли конного. Вершник торопил коня, посылая напрямик сквозь густые кусты молодой лещины. Губы боярина тронула улыбка. Душило окольных путей не знает.

Спустившись с горки, Янь Вышатич первым приветствовал храбра.

— Ты обменял лодку на коня? Вижу, что не продешевил.

Воевода охлопал коня с широкой грудью и тонкими быстрыми ногами.

— Я понял, чего не хватало моему заду все это время, — бесхитростно ответил Душило. — К тому же я подумал: на чем я буду добираться до Чернигова, если ты, боярин, уплывешь без меня? На лодке стало тесновато.

Воевода дал ему ответить на оживленные возгласы кметей, затем попытался увести храбра в шатер.

— Погоди, боярин. Там у меня обоз идет. Я их опередил малость, боялся, что не дождешься меня.

Душило направился к самой воде, приложил ладонь к челу и обозрел дальнюю гладь реки.

— Не видать.

Воевода шел за ним по пятам.

— Кто там у тебя? Отчего стало тесно?

— Приплывут — увидишь. Зря ты тревожился, боярин. — Душило сел на землю, стащил с ног сапоги и принялся скатывать обмотки. — В Ростове епископом все и кончилось. В Суздале хлеб есть, смерды сидят тихо. О ярославских волхвах там слыхали, это точно. Но больше говорили о каких-то других волхвах и плевались. Хорошо плевались, обильно. Не было времени выяснять, а то бы я послушал, чего там натворили эти поганые.

Он бросил наземь рубаху, порты и зашел в воду.

— То же самое, — ответил воевода. — Князь Ярослав казнил их тогда… Так ты не нашел ни разбоя, ни крамолы? Это хорошо.

— Кое-что другое нашел.

Душило плескался и фыркал, потом уплыл так далеко, что воевода потерял терпение и вернулся в стан.

Лодка пришла лишь к полудню. Гребцы извлекли из нее двух связанных пленников. У одного был заплывший глаз, у другого в зубах — деревянный обрубок.

— Не могу слушать, как он врет, — объяснил Душило.

— Кто они? — недоумевал боярин.

— Из Суздаля везу. Этот, — храбр показал на закляпанного, одетого в длинную, до пят, синюю рубаху, — из армянской церкви. Зашел я туда, послушал. Не понравилось мне. Неправильно там говорят. Христа сатаной называют. Я пошумел там немного, прихватил с собой этого. Он у них вроде главный.

Закляпанный принялся громко мычать и трясти головой. Душило разрезал веревку, выдернул из зубов обрубок.

— Ну чего?

— Не Христа, а жидовского Бога, не сатаной, а Сатанаилом! — во всеуслышанье изрек пленник. — Церковь же не армянская, а во имя святого Александра Армянина. Понимал бы что, невеглас.

Душило заткнул ему рот деревяшкой и указал на второго.

— Этого там же прихватил, в церкви. В армянской, — мстительно добавил он.

Пленник с подбитым глазом был смугл и черноволос, как грек. И носом также напоминал лукавого ромея.

— Для чего? — спросил воевода.

— Так узнал же его. Еще подумал: нечисто тут дело. Помнишь, боярин, Гавша тогда, у Кснятина, сказал, будто убил челядина и выбросил в реку. А он вот, живехонький. Еще брыкался. Я Гавшин удар знаю, он не мог промахнуться. Выходит, того… соврал. А зачем?

Ко второму пленнику воевода проявил интерес, хотя и не помнил в лицо. Раб не девка и не конь, чтоб его разглядывать. Кто-то из кметей подтвердил: точно он, Гавшин челядин, морда чернявая, приметная.

— Как очутился в Суздале? — спросил воевода, подойдя к рабу. — И что делал там?

— Ничего не делал, прокорм искал. Убежал я от хозяина. Домой хочу, в Сурож.

В его речи был сильно заметен греческий выговор.

Александрит наконец справился с затычкой, выплюнул обрубок.

— Все это — дьявольский обман! — провозгласил он.

— Что — все? — посмотрел на него воевода.

— Все, что вы по обычаю считаете добром…

Душило зажал александриту рот.

— Боярин, если хочешь его расспросить, спрашивай. Не то я опять закляпаю ему пасть.

— Ладно, — сказал воевода, — с челядином в пути разберусь. А с этим богумилом что мне делать?

— К митрополиту его, — предложил храбр. — А?

— Зачем он митрополиту? Георгий ему даже уши не надерет. Прогонит.

— Зря я его вез, что ли? — возмутился Душило.

Александрит усиленно закивал в тисках храбра. Воевода пообещал:

— Расскажешь все честно, отпущу без ущерба. Знаешь его? — Он показал на раба. — Душило, освободи ему говорилку.

— Этот человек привез нам серебро, — бодро ответил александрит.

— Для чего вам серебро, если проповедуете отказ от имения? — осведомился воевода.

— Презренный металл нужен сомневающимся и некрепким в вере, — потупился александрит. — А также тем, кто еще не знает истины.

— От кого серебро?

— Он не сказал. Меня это не удивило. Наша вера привлекает многих.

Воевода промычал нечто неразборчивое.

— На словах-то что передал? — тряхнул пленника Душило. — Сдается мне, за просто так серебром не разбрасываются.

— На словах? — александрит втянул голову в плечи. — На словах сказал…

Душило повторил встряску.

— …чтоб община настраивала градских людей и смердов против епископа и крещения. Только он опоздал… немного. Епископа убили.

Пленник упал духом, догадавшись, что теперь воевода может не сдержать обещание.

— С вашей помощью, — угрожающе произнес боярин.

— Нет. Нет. — Александрит затрепетал. — Это все волхвы! Мы ни при чем.

— Ни при чем? — мрачно усмехнулся Янь Вышатич. — Слыхал я, как волхвы рассказывают про бога из преисподней. Зачем язычников морочите? У них вера простая, дремучая, ваши побаски они все равно переврут на свой лад.

Воевода безнадежно махнул рукой.

— Дай ему коня, Душило. Пускай убирается.

— Коня? — Храбр поковырял в ухе, проверяя, не ослышался ли.

— На лодью жеребца все равно не втащишь, — объяснил боярин.

— Не отдам коня, — буркнул Душило. — Я за него две гривны заплатил.

Янь Вышатич сходил в шатер, вернулся с увесистой кожаной калитой. Душило поймал ее одной рукой.

— Здесь пятнадцать гривен серебра. За коня и за службу.

— Другой разговор, — удовлетворился храбр.

Кмети сняли с александрита узы, посадили его на коня и хлестнули по крупу веревкой. Жеребец взвился и унес седока в гущу леса.

Споро погрузившись в лодью, дружина отплыла. На берегу осталась не нужная больше однодеревка. На дне лодьи под кормовой палубой куковали на привязи Гавша и его челядин. Несколько дней, пока не остался позади Муром, узников не трогали.

В Муроме тоже сидел посадник князя Святослава. Свою дань здешние люди отправили в Чернигов еще месяц назад. Град, стоявший среди непроходимых чащоб, зато на перекрестье речных путей, удивительно быстро богател торговлей. Янь Вышатич торговлей не интересовался. Воевода не стал бы задерживаться тут и на полдня, если б не память о святом князе Глебе. Языческая мурома по сию пору не желала креститься и не принимала епископа. Первого своего князя с епископом муромляне выгнали из града. Глеб построил себе жилище за городом и молился там о вразумлении язычников. Через два года на пути к Киеву его убили люди Окаянного Святополка. Тело бросили между прибрежных колод. Потом не могли найти его целых пять лет. А сыскали — ахнули. Юный князь казался спящим. В округе рассказывали, что часто видели в том месте столпы света и слышали блаженное пение.

На берегу Оки в бору князь Глеб поставил церковь Всемилостивого Спаса. За полстолетия храм обветшал. В нем изредка служил старый подслеповатый поп, которого привез в город Святославов посадник. Янь Вышатич прихватил попика в неурочное время и отвез к Спасу на Бору, велел петь молебен святым страстотерпцам Борису и Глебу. Хотя поп сбивался и пел невнятно, боярин остался доволен. От души помолился святым защитникам Руси.

Отплыв от Мурома, воевода приказал поставить пред собой на палубе повинного кметя и раба. От двухмесячного сидения в узах Гавша осунулся и пожелтел. На своего челядина вовсе не глядел, сторонился.

— Веруешь ли во Христа? — приступил к дознанию воевода.

— А если нет? — исподлобья посмотрел Гавша.

Боярин на мгновенье задумался.

— Разуверился? Это бывает… с дурнями. Для каких нужд тайно послал своего челядина с серебром в Суздаль?

— Не посылал я.

— Врешь. Раб уличен послухом — богумилом из Суздаля.

Воевода быстро развернулся к челядину.

— Ходил ли перед тем в Ростов либо Ярославль? И был ли послан с наказом к волхвам? Отвечай, не то велю бить.

— В Ростове был, — помявшись, пробормотал челядин. — С наказом от хозяина. От него.

Он кивнул на Гавшу.

— Ах ты пес смердящий! — выплюнул тот. — Кто твой хозяин? Кто тебя посылал? Знать ничего не знаю. Не раб он мне, боярин. В Чернигове пришел ко мне, попросил взять в полюдье. Серебром заплатил. А кто ему и что наказывал, того не ведаю.

— Это не так, — возразил челядин. — Он купил меня на торгу в Корсуне. Откуда у меня серебро, чтобы платить за что-то? И зачем мне ваши волхвы? Я хочу домой, в Сурож.

Гавша шагнул к нему и ударил связанными спереди руками. Челядин упал, прижал ладони к разбитому носу. Кмети усмирили Гавшу кулаками.

— Интересно, — молвил воевода. Он оперся о борт лодьи и смотрел на реку, размышляя. — Когда послух и обвиняемый не могут между собой согласоваться, следует применить испытание железом. Дабы выяснить, кто из них говорит правду.

Он повернулся к узникам. Гавшу от его слов передернуло. Челядин наружно остался спокоен, но воевода подметил в его глазах тревожность.

— Так же следует поступить в том случае, если послух — раб. Испытываться железом должен обвиняемый. Однако испытание не будет чистым, если подвергнуть ему тебя, — сказал боярин Гавше. — Ты и так виновен в убийстве отроков. Будет трудно разобрать, в чем уличает тебя Божий суд. Посему будем испытывать раба.

На палубу немедленно принесли жаровню с углями, раздули огонь. Смотреть на суд Божий собралась вся дружина. Гребцы, сидевшие внизу на скамьях, тоже тянули шеи. Разве найдется такой скучный человек, которому было бы неинтересно испытание железом? Если, конечно, ему подвергают кого-либо другого. Даже холопов по обычаю не гоняли со зрелища.

В пламя на жаровне положили стальной наконечник сулицы. Тем временем испытуемому развязали руки. Воевода громко возгласил:

— Господи Боже наш, Отче Небесный! Молим Тебя — обличи этого смертного во лжи или оправдай в истине. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь… Приступайте.

Кметь у жаровни сгреб пылающие угли в одну сторону, раскаленный наконечник вытолкал в другую. Подвели раба.

— Берись за втулку и держи, пока не задымишься, — сказал кметь.

Челядин упирался и отрывисто выкрикивал греческие слова. На мгновение ему удалось вырваться. Он схватился за ворот свиты и, как безумный, впился в него зубами. Во рту у него оказался крошечный клочок пергамена. Мигом сжевав его, раб повалился на доски палубы и с вытаращенными глазами вцепился в горло. Из рта выступила пена. Судороги быстро прекратились. Челядин был мертв.

Лодья огласилась негодующими криками.

— Потравился!

— Вывернулся, грецкая собака!

— Не вывернулся, — заспорил Душило. — Сам себя обличил. Боярин! Знать, Гавша правду тебе сказал.

Воевода склонился над мертвецом, осмотрел ворот свиты.

— Греческая хитрость, — подытожил.

— Среди греков еще поискать честного человека, — хмыкнул кто-то из отроков.

— В Тьмутаракани грецкий катепан из Корсуня потравил князя Ростислава, — подхватил другой. — Клялся в дружбе, а сам в чашу с вином опустил палец. Из-под ногтя яд и вышел.

Воевода подошел к Гавше, пристально посмотрел в глаза.

— Так говоришь, правду он сказал, Душило?.. Не верю я ему. Не стал бы он из-за палёной девки вытаскивать из ямы волхвов. Теперь пусть князь решит, что с ним делать.

Мертвого раба выбросили в реку.

На мачту подняли парус и пошли с попутным ветром. Душило еще пытался выведать у Гавши, какого лешего он натворил дел. Пристыжал его братом Даньшей, поминал попа Тарасия. В ответ получил ядреную брань и злой оскал. Больше не приставал.

После волока на Болву плыть стало совсем хорошо и весело. Река сама несла лодью по течению. Солнце, как печка, разогревало землю. Нестрашно погремели грозы, после них и дышалось легче.

Скоро покажет свои стены княжий Чернигов и пойдет пир горой. Справили полюдье, можно и отдохнуть от трудов, утереть пот.

11

Торг на Замковой горе в Киеве шумел вестью: князь Всеслав выгнал из Полоцка Святополка Изяславича и сел на отчем столе. Градские люди передавали друг дружке известие с потаенным злорадством. Не остыла еще в них обида на Мстислава Изяславича, которому также не посчастливилось усидеть в Полоцке. А через него и на все Изяславово семя. Однако полоцкому князю тоже перетряхивали кости. Одни за то, что прошлой осенью Всеслав опять хотел, да не сумел взять кичливый Новгород. Другие за то, что никак не угомонится — все бегает, рыщет волком, чужого добра домогается, а свое теряет.

К середине дня шуму прибавилось. На торг забрел никому не ведомый волхв. Летами был еще не старец, голова и борода чернявые. Одёжка на волхве висела лохматая, с заплатами и щелями, обувка того хуже — сношенные лапти. Щеки впалые и глаза оголодалые. Пришел, видно, издалека. Длинной сучковатой палкой расталкивал зазевавшихся у него на пути, иных угощал по спине. Если на него накидывались после такого обращения — тут же отшатывались. В лице у ведуна было столько важности и непререкаемости, что поневоле задумаешься: этот знает себе цену и сдуру палкой махать не станет.

Остановясь у житной лавки, кудесник обозрел выложенные хлебы и ткнул палкой в самый большой. Лавочник запросил резану. Волхв закинул хлеб в суму, а вместо платы подсунул торговцу вопрос: знает ли, что скоро ему не понадобятся и не помогут ни серебро, ни медь, ни злато. Что земная твердь просядет, а затем вспучится и начнет перемещаться. Реки потекут вспять, и вода в них станет кипеть, так что рыба вся сварится. Лавочник слушал, открыв рот в испуге и забыв про хлеб.

Вокруг столпились люди и чьи-то холопы. Недослышав, переспрашивали: что, как и где. Узрев интерес к себе, ведун вышел на середину площади и стал рассказывать. Спокойной жизни на земле осталось пять лет. А начнется все с того, что Днепр обернется назад, потечет из грек в варяги, а не из варяг в греки, как нынче. Земли стронутся с места: где сейчас русская, там станет греческая, а где теперь половецкая, там заволнуется море-окиян.

— Где ж Киев будет? — спросила напуганная баба.

— А где ныне сарацины чернолицые, там и будет.

Баба охнула и со страху стала громко икать. Сарацинская же земля, разливался пуще ведун, поднимется вверх и повиснет над всеми. Оттуда сарацины будут пускать всем на головы свои нечистоты и грозить потопом. Потому как с ними вместе поднимется Хвалынское море и, ежели сарацины отопрут его, внизу все утонет.

— Какая это у них корысть будет грозить? — задумался вслух купец-скорняк, ходивший и летом в свите на меху и беличьей шапке.

— Такая, чтоб им за так просто меха отдавали и иное прочее, — объяснил волхв. — Вроде урочной дани. А для сбора будут спускать по веревочным ступеням своих даньщиков. И если какой недоимок или с кметями ихними что сотворят злое, тогда сарацины станут бросать сверху сети, улавливать людей и истреблять из луков.

— Страсти… — затосковал в толпе другой торговец.

— Да смех один! — выкрикнул сзади некий простолюдин. — Что слушаете его и верите ему? Я бы и не такого напридумывал, коли бы брюхо с голоду подвело.

— А ну пошел отсель, невеглас, — окрысились на него. — Ведун небось поболе тебя знает.

— Чего он знает-то? — поддержал парубка конный кметь из городовой сторожи. — Бес им крутит, ложные пророчества в хайло всовывает. Расходись, честной народ, неча идольским служителям в рот заглядывать. Кроме погибели, у них там ничего нет.

— Молод ишо, штоб чешной народ ражгонять, — прошепелявил старый дед.

— Езжай, езжай отседа, — замахали на отрока. — Не любо — не слушай.

Кметь уезжать не захотел и стал спорить, надсаживая глотку. Ему вторил парубок. Вскоре сторонников у них прибавилось, и на торгу разразилась великая брань: изрыгали друг на дружку разные словеса, свистели, плевались, кидали оземь шапки. Кипятку подбавлял ведун. По-тихому сжевав полхлеба, он принялся заново стращать люд. Особенные кары придумывал тем, кто не верил в его пророчества.

В стороне, чтоб не задело, остановился прохожий, послушал, о чем кричат. С печалью покачал седой головой и пошел дальше, стуча посохом о бревна мостовой. Из-за свары на торгу никто не обращал внимания на монашью рясу. Не то бы многие, завидев, плевались через плечо либо загодя поворачивали, опасаясь столкнуться с чернецом.

Игумена Феодосия этот людской обычай огорчал, потому что был пустым суеверием, и радовал, потому что плевок — лучшее почтение и научение для монаха. В сердце человека гнездится тысяча страстей. Мирянин видит лишь немногие из них. Монах — чуть побольше. Но никто не может узреть все свои язвы. Для того Господь и даровал человеку ближних: их плевки, как вода, умывают глаза, дают видеть то, что прежде скрывалось и вдруг выскочило наружу.

Старец спустился с Замковой горы в Кожемяцкий яр. Повернул на незамощеную дорогу, тянувшуюся вдоль горы Щекавицы. Пересек мост через Глубочицу и вскоре вышел из городских ворот. Шаг его был твердым и широким: путь лежал неблизкий. До княжьего двора в Вышгороде набиралось верст двадцать.

Князь Изяслав засел в Вышгороде с начала лета — задумал ставить новую церковь для мощей святых Бориса и Глеба. Собрал там лучших мастеров из Киева, позвал кое-кого из новгородских. Своему посаднику боярину Микуле Чудину смотреть за делом не доверил. Сам за всем глядел: как выбирают дерево, как рубят подклеть, как кладут венцы. А в Киеве вместо него княжила Гертруда с боярами.

Солнце клонилось к земле, когда Феодосий ступил на вышгородскую улицу. Строящийся храм отыскал быстро — недалече от княжьего двора. Изяслав в потной рубахе слушал объяснения плотника, как вырубать в бревне угловой замок. Признав Феодосия, он уронил топор и заключил игумена в объятия.

— Что за срочное дело привело тебя, отче?

— Дело несрочное, — ответил игумен, — но и неотлагательное.

— Как так?

— Пойдем к тебе, расскажу.

Князь водрузился на коня. Вспомнив, что Феодосий пеш, спрыгнул. Повел гостя в свои хоромы.

— Не побрезгуй трапезой, отче.

В той же грязной рубахе Изяслав жадно набросился на снедь: рвал руками мясо, проливал на грудь пиво из корчаги, шумно жевал огурцы. Феодосий отведал немного каши и морковного киселя. Гусельники, устроившись на лавке, тронули было струны, но князь прогнал их — знал, что печерский игумен не любит увеселений.

— Церковь строю, отче. Хотел в камне, да ждать долго. Срубную быстрее поставят. Тороплюсь почтить память святых сродников моих Бориса и Глеба, как и отец мой, князь Ярослав, их почтил. Чует душа — надо спешить. Отчего — не знаю. Может, помру я скоро, Феодосий?

— О том не гадай, князь. Ревнуй о деле, торопись оставить на земле благие плоды.

— О деле… Да, о деле. Что ты там говорил, отче, про неотлагательное?

— Сперва скажу о другом, князь. Остеречь хочу тебя. Нынче в Киеве снова объявился кудесник. На торгу волновал людей россказнями. Люди легко всему верят. Вспомни, с чего полоцкий мятеж в Киеве начался. Всеславовы волхвы по торжищам ходили. Потом новгородский мятеж. Теперь из Ростова пришли недобрые вести. Неужто одно с другим не связано? Везде волховники поднимают людей в топоры.

— Думаешь, отче, Всеслав Русь мутит? — нахмурился князь.

— Всеслав муж прямой и нелицемерный. Войной пойти может, а так хитрить не станет. Хитрости же тут хватает. От нее-то и хочу тебя остеречь. Осторожен будь, князь. Дружину свою твердо в руке держи, чтобы зла людям не творили, лихоимством не промышляли. Простой люд милуй. С братьями в мире живи. Больше всего тебя с братьями рассорить хотят.

— Кто?!

— Не знаю, князь. Сам допытывайся, кто враги у Руси.

Изяслав отобрал нож у замешкавшего холопа и сам раскроил пышный пирог с олениной.

— С братьями мне свары затевать незачем. Не Окаянный же я Святополк.

Сказав это, князь задумчиво отправил в рот большой кус пирога. Не Святополк, да. Второго сына, однако ж, назвал этим именем. Тогда еще жив был великий каган Ярослав, и во всем хотелось дерзко противоречить ему. Даже в такой малости, как имя дитяти. Ярослав, три года воевавший со Святополком, слег в болезни, когда узнал…

— Брат Всеволод тоже ныне ставит на Выдубичах монастырскую церковь. Молодая жена сына родила, так что ж не поставить. — Князь взгрустнул. — Святослав небось тоже разродится скоро младенцем. Слыхал, отче, сам немецкий Генрих ему жену просватал… Моя-то Гертруда помирать не собирается. — Он покосился на Феодосия и добавил: — Слава Те, Господи, на здоровье не жалуется.

— Такую жену, как княгиня Гертруда, еще поискать, — молвил игумен. — А Всеволожья и Святославля еще неизвестно какие жены будут.

— Святослав из немцев бывшую монашку взял. Какова из нее жена, не знаю, — ухмыльнулся князь. — А тебе, отче, такая княгиня, должно, по нраву?

— Не ведаю, какие в латынцах монахи, — строго сказал Феодосий.

— Про свое неотлагательное поведаешь мне наконец? — вспомнил князь. — Ради чего ноги трудил, отче?

— Ради отца и учителя нашего блаженного Антония. Уж год как обитель стоит без него. Преложи гнев на милость, князь. Вся братия тебя с воздыханием просит.

Изяслав, поскучнев, отодвинул пустое блюдо из-под пирога и велел холопу налить меду.

— Какой вам прок от Антония, если он все равно опять под землю закопается?

— Да и тебе, князь, никакого проку, что Антоний у твоего брата живет.

— Лукав твой ответ, отче, — заметил Изяслав, громко отрыгнув. — А ведь стар уже Антоний. Верно, скоро ему помирать? Ладно, пускай возвращается в Киев. И на меня злой памяти пусть не держит.

Феодосий поднялся, положил поясной поклон.

— Спаси тебя Господь, христолюбивый князь. Ну, коли позволишь, пойду я.

— Что так скоро, отче? — обеспокоился Изяслав. — Нет уж, раз пришел, так не пущу тебя, пока не напитаешь мою душу божественными поучениями. Зря, что ли, ты меня христолюбцем зовешь?

Так и не отпустил до самых сумерек: слушал, вздыхал, возводил очи горе. Иногда принимался спорить, особо когда речь заходила о латынцах. Изяслав никак не мог согласиться, что римская вера ущербная. Как же одобрить это, если старшая дочь была отдана замуж в латынскую землю? Померла там, правда, в скором времени, но это ничего не значит. А младшую Евпраксию за кого сватать? Кроме латынцев не за кого. Есть и у них своя правда, своя христианская доблесть.

— Не хвали, князь, чужую веру, — отвечал Феодосий. — Если делаешь так, то выходишь хулителем своей веры.

— И свою веру хвалю, — возразил Изяслав.

— А если и свою, и чужую веру хвалишь, то еще хуже делаешь. Выходишь тогда двоеверцем, близким к язычникам и еретикам.

— Да что ж такое! — негодующе воскликнул князь. — И так плохо, и эдак. А как хорошо? Выгнать всех латынцев с Руси? Не торговать с ними, не рядиться и не родниться?

— Если свою веру беречь, то и торговать можно, и договоры рядить, и жен оттуда брать. А если кого из них в беде видишь — латынца ли, сарацина или иного поганого, всякого помилуй и от несчастья избавь. Тем и похвалишь свою веру.

После вечерней трапезы Изяслав спохватился: Феодосию обратно идти, а на дворе близко ночь. Остаться до утра игумен не пожелал.

— Ничего, князь, дойду и в темноте. Дорога прямая, ночь короткая.

— Телегу тебе дам. Хоть вздремнешь недолго.

Распрощавшись с гостем, Изяслав поручил его старшему над гридями. Тот сбыл Феодосия дворскому тиуну. Тиун с неохотой посадил монаха в телегу и дал в возницы холопа-доростка. Парубок радости не выказал. Виданое ли дело — чернецов возить! А то у них ноги отвалятся пешими ходить. И ладно бы знатный монах был, какие при церквах живут на свое злато-серебро. Так ведь нет — ряска латаная-перелатаная, серая от долгого ношения, а под ней в щелях видна колючая дерюга. Холоп фыркнул, устроившись на неоседланном коне.

Пока ехали по городским улицам, парубок терпел, недовольно пыхтя под нос. Когда град остался позади, холоп нарочно правил коня обок дороги. Телега прыгала на кочках и ухабах, Феодосий подскакивал вместе с ней.

Терпеливый монах попался вознице. Другой на его месте давно бы отбил зад и взмолился о пощаде. А этот молчит себе, в руках крутит деревянные шарики на нитке.

— Ну вот что, — не выдержал мальчишка и остановил коня. — Ты, чернец, всякий день без дела сидишь, а я наработался и еще ночью тебя везти должен! Устал я, не могу больше на коне сидеть. Садись вместо меня, а я в телеге посплю. Так по справедливости будет.

— Согласен, — сказал Феодосий.

Он перелез с телеги на коня, подождал, когда парубок уляжется в возу, и тронул поводья.

— Да по кочкам не вези! — прикрикнул мальчишка.

— Спи, чадо, — молвил игумен.

Телега съехала с обочины и мягко поколесила по дороге. Теплая лунная ночь катила вместе с ней к близкому рассвету. Задремывая, Феодосий спрыгивал на землю и вел коня под уздцы. Когда уставал, опять садился. Радостен был ему путь, молитва так и рвалась из груди в быстро светлеющее небо.

У ворот Киева совсем не пришлось ждать, пока откроют. С первой зарей Феодосий въехал в стольный град. Миновал оживающий Подол, пересек Боричев взвоз и Ручай. Через Крещатицкую долину дорога лежала к Днепровским воротам. Парубок в телеге спал крепко. Правду сказал — умаяла мальчишку работа.

За Киевом Феодосий пустил коня быстрее. По Берестовской дороге навстречу проехали двое княжьих дружинников. Узнав печерского игумена, наклонили в приветствии головы.

— Просыпайся, чадо! — окликнул Феодосий парубка. — Утро уже.

Мальчишка продрал глаза.

— А? Чего?

— Выспался? Теперь садись на коня.

— Всю ночь, что ли, ехали? — озирался парубок. — Вот те на.

— Скоро уже доедем.

— Ну так и сиди на коне, — зевнул холоп. — Так сладко спалось нынче! А если б я вез тебя, то утомился бы до смерти.

По сторонам дороги потянулось Берестовое. Показался княж двор, за ним церковь. Со двора выехал десяток конных. Холоп, от лиха подальше, выпрыгнул с воза и пошел позади. Мало ль, что им взбредет, когда увидят чернеца.

Достигнув телеги, кмети остановились. Скакавший впереди старый дружинник спешился, поклонился Феодосию и спросил благословения.

— Здрав будь, боярин.

Игумен, сойдя с коня, перекрестил его.

Холоп стоял ни жив ни мертв, обмирая от ужаса. Когда дружинники поскакали дальше, он махом вскочил на коня и дернул поводья. Феодосий едва успел забраться в телегу. Версту до монастыря одолели, не заметив.

— Не гони, не гони, — крикнул игумен, — приехали уже.

Ворота распахнулись. От келий и от церкви стекалась встречать настоятеля монастырская братия. Холоп слез с коня, забился под телегу. Оттуда смотрел, как до земли кланяются чернецу в драной рясе, а про себя думал с тоской: «Ну, пропал! Хорошо, если только побьют».

Вдруг под телегу заглянул тот самый чернец. Парубок от испуга стукнулся макушкой о днище воза.

— Вылазь, — с непонятной лаской сказал монах. — Голодный ведь.

Феодосий взял его за руку и отвел в трапезную. Велел молодому послушнику накормить досыта. Парубок открыл в изумлении рот, когда игумен назвал его не рабом, а княжьим слугой.

Дождавшись ухода старого чернеца, парубок спросил послушника:

— Слышь, а чего ему все поклоняются?

— Любят, — ответил неразговорчивый отрок и поставил перед ним мису с кашей, положил хлеб и большую ложку.

— За что?

— За любовь.

— Ты скажи по-человечески, — осерчал холоп и торопливо набил рот кашей.

— Я сказал.

— Ты что, дурак? — проглотив, сказал парубок.

— Да.

— А-а, понятно.

Подумав, он рассказал, что был невежлив с этим… которого любят.

— Не нажалуется он теперь на меня князю?

— Не нажалуется. Еще и кун даст.

— За что? — удивился холоп.

— За то, что потерпел от тебя.

— За это по шее бьют, а не куны дают, — рассмеялся парубок.

Наевшись, он вернулся к телеге, взнуздал накормленного коня и собрался по-тихому убраться восвояси. У ворот его нагнал игумен Феодосий.

— Ступай с миром, чадо. Не тревожься ни о чем. Возьми вот это.

Он вложил в руку холопа несколько резан. Парубок в глубоком изумлении смотрел на серебро. В этот миг ему больше всего хотелось, чтобы чернец выбранил его и надавал по шее.

12

О киевском волхве, наделавшем переполоху в городе, судачили еще долго. Было отчего — походив дней десять по торжищам, за одну ночь он пропал без всякого следа. В Гончарном яру нашли его суковатую палку и суму с обгрызенным караваем. Мнения у градских людей на этот счет были разнообразные. Одни говорили — ведуна утянула вглубь Мать Сыра Земля, чтоб не разглашал ее тайн. Другие — что волхва утащили бесы. Третьи клялись, будто его спалила без остатка Перунья молния.

Только черниговский воевода и его отроки знали, куда подевался волхв.

…С полюдья дружина попала прямиком на свадебный пир.

Князь Святослав, схоронивший свою Киликию, наложницами пробавлялся недолго. Прознал, что у германского императора есть двоюродная племянница, без всякого толку прозябавшая в монастыре. Прибрать принцессу к рукам оказалось делом нетрудным. Сам Генрих был не прочь покрепче сродниться с русскими князьями. Иметь Русь союзницей — большое дело. Пока что этим благом владел лишь польский Болеслав, непокорный вассал Священной империи. Но всем давно известно — его киевский родич Изяслав слаб, двоедушен, этого князя не любят и не почитают. Брат великого князя Святослав куда более выгоден как сродник.

Янь Вышатич даже в бане не успел попариться. Князь требовал воеводу на пир. Прислал за ним дюжину кметей, наказав не слушать никаких отговорок. Весел был Святослав, желал и верного боярина привлечь к веселью.

Дружина, ходившая в полюдье, давно пировала, когда воевода явился на княж двор. Там было не протолкаться. В ворота лезло за зрелищем простолюдье, нищие с воплями делили брошенные им куски и монеты. Столы, прогибавшиеся под яствами, заполонили весь двор. Холопы бегали с высунутыми языками, едва поспевая подавать и уносить. Кмети оглушительно орали славу и здравицы князю с княгиней, опрокидывали в глотки целые братины меду, похвалялись друг перед дружкой и пучили во хмелю глаза. Всюду шло игранье, плясанье, гуденье.

Отроки, сопровождавшие воеводу, потоптали копытами коней толпу черни, кривым путем между столами довезли боярина до хором. В пировальной палате ему самому пришлось расталкивать скоморохов и плясунов, от угорелого задора ничего не видевших вокруг себя. Князь встретил воеводу широкими объятьями, расцеловал, густо обдал хмельным духом. Усадил по левую руку от себя, подвинув боярина Твердилу Славятича. По правую сидела молодая жена в красной с золотом парче, с опущенными долу глазами. Дальше — младшие сыновья князя Роман, Давыд и Олег.

Янь Вышатич с любопытством обозрел немецкую принцессу. Под высоким золотым очельем поверх убруса и длинными височными подвесками с жемчугом лица было почти не разглядеть. Воевода отметил лишь прямой нос и пухлые щеки, тонкие запястья в хрустальных браслетах.

— Красна девка! — похвастал Святослав, перекрикивая скоморохов. — Росла в монастыре, оттого дичится. С трудом облачили ее как положено. А то не хотела на себя золото надевать. Ода! — повернулся он к жене. — Покажи всем, как ты весела.

Толмач за спиной принцессы наклонился к ней и перевел пожелание князя. Ода повела головой, слегка улыбнулась мужу. В ее больших глазах воевода не нашел радости.

— Изяслав присылал ко мне зимой своих послов, — рассказывал князь, — предлагал по примеру Всеволода взять в жены половецкую княжну. Беспоко-оился, как бы я его не переплюнул в родстве. А зачем мне немытая степнячка? Всеволоду с половцами надо ладить, а мне на что они? Но теперь вот где у меня старший братец! — Святослав сотворил срамной жест. — Никакие ляхи теперь ему не помогут. Побоится Болеслав германского императора.

— Что ты задумал, князь? — встревоженно спросил воевода.

Святослав отмахнулся.

— Еще ничего. Но задумаю. Вот те крест, боярин, непременно задумаю.

Князь хотел перекреститься, однако забыл. Погрузился в раздумья, опустил руку. Воевода тем временем испил меду и придвинул к себе латку с тонко нарезанной заливной вепревиной, горкой наложил в золотое блюдо жареных на вертеле жаворонков. Обещанию князя он поверил. Но перебить голод оно не могло.

— Что в полюдье? — спросил Святослав.

— О мятеже ярославских волхвов тебе, князь, думаю, уже ведомо, — ответил воевода, едва прожевав кус мяса. — Повоз впереди меня пришел.

— Ведомо. И как унял ты крамолу, тоже ведомо. Отблагодарю, Янь Вышатич, останешься доволен.

— Недоволен я, князь, тем, как обернулось дело. — Сказав это, боярин пожалел: — Прости, не хотел на свадебном пиру омрачать твой дух.

— Начал, так договаривай.

Святослав осушил чашу, утер губы бархатным зарукавьем. Отяжелевшая от хмеля голова слегка клонилась к столу.

Воевода, как умел коротко, рассказал о кмете, повинном в убийстве отроков, и о рабе, посланном науськивать волхвов. Об александритах в Суздале сказывать не стал — князь в тонкостях христианской веры и в ересях не силен.

— Как, говоришь, кметя зовут?

— Гавшей. Не черниговский он.

— Знаю, — помрачнел князь. — Из Киева пришел. От Изяслава будто бы бежал, когда тот вернулся из ляхов. Поверил я ему тогда.

Святослав сжал золотую чашу до белизны в пальцах, смял ее и бросил на пол.

— А не надо было верить, — продолжал сквозь зубы. — Братец подослал ко мне этого кметя, чтобы творил зло в моих землях. Меня покоя лишить хотел!

— Полно, князь. Не может это быть так, — сомневался воевода. — Изяслав не столь хитроумен и вовсе не коварен.

— Не коварен? А как Всеслава в поруб засадил, помнишь?

— Так то он по простоте ума совершил.

— По глупости? Может, и по глупости, — согласился Святослав. — И теперь тоже по дурости волхвов на меня поднял. Я ведь не прощу ему!

Воевода выпил еще меду.

— Вели пытать кметя, князь. Он должен заговорить. Без твоего слова не могу ничего делать с ним.

— А сведи его на торг да продай, — предложил вдруг князь и расхохотался. Ода, пригубившая чашу зеленого вина, вздрогнула. — Чего зря ему шкуру пыткой портить. Целей будет, больше цену дадут. Говоришь, смерды с волхвами два повоза разграбили? Так пускай этот кметь собой заплатит.

Он подумал и добавил:

— Только не в Чернигове продавай. Отвези подальше. В Корсунь, что ли.

Князь уронил голову на плечо Оды. Потерся лбом, повздыхал сладостно. Вдруг опять рассмеялся. Янь Вышатич помог ему сесть прямо.

— В Чернигове недавно тоже волхв был. Пугал вздором. Нелепый волхв.

— А где он теперь? — насторожился воевода.

— В Киев подался, к Изяславу.

Князь сильно тряхнул головой и, пересиливая скоморошьи смехачества, зычным голосом осведомился:

— Эй, мужи бояре, что-то вы притихли! Где ваше удалое веселье?

Княжи мужи, сидевшие вовсе не тихо, вразнобой грянули здравицу молодым.

— А медок-то, свет-князь, горьковат у тебя! — раздался дурашливый голос.

— Горьковат? — удивился Святослав и погрозил кулаком. — Ну смотрите, чтоб приторным не сделался!

Он взял Оду за руки, поднял ее со скамьи и облапил, жадно впился в маленький рот принцессы. Мужи бояре радостно ревели, одобряя.

…Три дня спустя отроки доставили на двор воеводы волхва, выкраденного из Киева. Привезли на коне перекинутым через седло, сбросили наземь, сволокли за ноги в черную клеть. От пересчета деревянных ступеней головой, а может, от чего другого, ведун стал дурной: тупо моргал, ныл как дите, трогая побитую рожу. Боярин долго стоял над ним, ожидая, когда пленник придет в себя.

Наконец волхв остановил на нем взгляд. Воевода сложил руки на груди и сурово спросил:

— Кем подучен волновать в градах людей?

— Н… н… ни к… кем, — всхлипнул тот, сжавшись. — С… сам.

Боярин сел на принесенную скамью.

— Правду говори, не то велю для начала выдрать тебе бороду. Потом тебя будут тянуть за ятра, пока не оторвут. Хочешь испытать?

Волхв затряс лохмами на нечесаной голове.

— Не хочу… — Он вытаращил глаза и выкрикнул: — Земля стронется. Упредить хотел. За что казнишь?

— За ложные пророчества.

— Не ложные они. Не ложные! Сам убедишься.

Из-под мохнатых бровей на воеводу вдруг глянули недобрые глаза. Янь Вышатич нагнулся вперед, быстро спросил:

— Откуда пришел? Из Ростова? Суздаля?

— Из варяг в греки иду! — Ведун осмелел, распрямил хребет. — Пошто мешаешь мне?

— Хочу узнать, кто стоит за тобой.

Волхв опасливо оглянулся, увидел стену.

— Боги стоят!

— Неужто сарацинская земля поднимется в небо? — словно бы в раздумьях спросил боярин. — Высоко ли?

— Стрела долетит, — убежденно ответил ведун.

Янь Вышатич, ничего не сказав, вышел из подклети. Подвернувшемуся тиуну бросил:

— Скуден разумом. Сам верит в свою околесицу. Вели отрокам не бить больше дурня. Не то последний разум отобьют.

— Что делать-то с ним, боярин? — озадачился Кирик.

— На днях в Корсунь пойдет княжий торговый обоз. Повезут и невольников на продажу. Пускай этого заодно возьмут.

Вечером в изложне Несда читал боярину «Ответы Анастасия Синаита». Но богословские тонкости в тот день не занимали ум отрока. Он вдруг споткнулся посреди строки, голос задрожал.

— Что с тобой? — недовольно спросил воевода.

— Я думал о Гавше, — признался Несда. — Что с ним будет? Он мой родич.

— Знаю, — помягчел Янь Вышатич. — Его продадут на торгу в Корсуне.

— Ничего нельзя сделать? — взмолился отрок.

— Нет. Князь, считай, и так милость сотворил. Почему ты жалеешь его? Для себя считаешь рабство пользой, а для него нет?

Несда кивнул. После долгого молчания воевода попросил:

— Читай дальше.

Однако теперь и ему богословие не шло в голову. Янь Вышатич смотрел на отрока и гадал о его судьбе. Малец взрослеет, уже ломается голос. Не вечно же держать его при себе. И в Чернигове нельзя оставить. Князь Святослав не книжен, при Спасском соборе нет ученых попов, книги не переводят, не переписывают и не собирают. Нужно пристраивать отрока в Киеве. Там и богатые книжни, и ученые монахи. Там ему самое место. Но в Святой Софии, на митрополичьем дворе сплошь греки. Огречат мальчишку, отобьют охоту величить Русь. Мудрый каган Ярослав еще мог с ними управляться, смирять греческую гордыню. Потому и создавались при нем в софийской книжне сказания о древних временах Руси, о первых князьях и святых. Нынешний Изяслав грекам перечить даже не думает, куда ему. Княгиня Гертруда, слышно, мудрее своего супруга и к книгам любовь имеет, знает их силу. Но и ей с греками не тягаться, сама с ними в прямом родстве. Остается одно. Пожалуй, и лучшее. Феодосьев монастырь. Воевода вспомнил свой давний, перед сражением на Альте, разговор с переяславским князем, о том, что должны быть на Руси свои Георгии Амартолы, свои великие книжники. Всеволод упомянул тогда имя печерского монаха Никона. Вот кому можно без опасений отдать на попечение книжного отрока.

Янь Вышатич сдержал горький вздох. Ему не хотелось расставаться с мальцом. Привязался к нему, прикипел душой. Оторвать отрока от сердца будет нелегко. Боярин словил себя на мысли, что желал бы найти Несде хорошую жену, чтобы были у него дети… которых он, воевода, нянькал бы как внуков…

Как бы ни было, для монастыря отрок еще зелен. Да и захочет ли он надеть рясу?

13

Через тын перемахнули две быстрые тени. В небе сквозь облачное решето светили редкие звезды. Темная ночь плотно укутала монастырь своими пеленами. В городе и в селах в такие ночи сторожа особенно чутки, громче стучат в щелкотухи, отпугивая татей. Феодосьев монастырь сторожей не ставит вовсе, и разбойники любят навещать его ночами, думая разжиться легкой добычей. Правда, редко кому удается взять что-то ценное. А кому удается получают от продажи краденного малую горстку резаного серебра и после плюются. У святой обители свой ангел-хранитель, отваживающий татей разными способами.

Две тени темнее ночи двигались не спеша, выжидая и высматривая. Пересекли двор, постояли у церкви. Вдруг ринулись к монашьим кельям. Снова замедлили ход, покрутились между врозь стоящих жилых клетей. Во многих кельях еще горели свечи, свет тускло изливался наружу сквозь маленькие окошки. Подойдя к двери любой из них, можно услышать размеренное бормотание или негромкое пение — монахи совершают ночное правило. А в одной, редко двух кельях непременно течет тихий, таящийся от посторонних разговор.

Определив цель, тати замерли возле крайней в ряду клети. Попробовали заглянуть в окошко, но оно оказалось слишком высоко. Шуметь, залезая один на другого, не стали, вернулись к двери.

— Точно его жило? — шепотом спросила длинная тень.

— Да вроде, — едва слышно отозвалась вторая, покороче. — Он сюда днем заходил, своими глазами видал.

Монах в келье в полный голос читал молитвы, казавшиеся татям совершенной чепухой.

— Во лопочет, гы! — прыснула длинная тень и схлопотала от второй тычок по шее.

— Удавку достань и вставай за дверью.

— А чего я-то? У тебя с удавками лучше получается. А я ножичком поддену.

— Да он здоровый медведь, мне до его шеи тянуться несподручно. А надо, чтоб раз и готово. Без шуму. Понял, Корыто?

— Понял, Топляк. Только ты его сразу на нож бери. А то этот медведь меня свалит.

Длинная тень по имени Корыто тихо взошла на ступеньку и притаилась. Тать по прозвищу Топляк вежливо стукнул два раза в дверь. Голос в келье сперва умолк, затем продолжал громче:

— Боже отцов наших праведных, пошли немощь и тяготу телесам рабов твоих неверных, ибо трудятся они всуе, работая врагу…

Топляк в нетерпении постучал еще. Дверь распахнулась, прибив Корыто. Тать ойкнул. На порог, наклонясь под притолокой, вышел чернец, распрямился во весь свой долгий рост. Топляк, успев подумать, что что-то тут не так, нацелил ему в сердце нож.

Удара не получилось. Душегуб изумленно дергал плечом, но рука не двигалась, будто враз высохла. Он попытался взять нож в другую руку, однако и та совершенно не слушалась.

— Топляк, это чего, а? — испуганно задребезжал Корыто из-за двери. — Шевельнуться не могу! Ты его срезал, Топляк?!

— Заткнись! — процедил тот, осознав, что и сбежать не удастся — ноги тоже не отрываются от земли. — Это не он.

Корыто булькнул горлом и упавшим голосом переспросил:

— Не он?

— Кого ж пограбить хотели, разбойнички? — осведомился чернец, заглядывая за дверь. — У нас как будто богатеев нету.

— Ты что с нами сделал, чернец? — чуть не плакал Корыто, тщетно вырываясь из страшного и необъяснимого плена.

— Ничего я с вами не делал, — сказал долговязый монах, обходя кругом Топляка, и совсем другим голосом прибавил: — Помолился лишь…

Чернеца вдруг объял тот же ужас, что и татей. Он схватился за кучерявую голову и отчаянно возопил:

— Боже! Ты исполнил мою молитву!!

Истово перекрестившись, монах умчался прочь.

— Эй! — крикнули ему вслед оба татя. — А мы?

Из глотки Корыта вырвалось рыдание.

— Что теперь с нами будет, Топля-ак? Это все из-за тебя! Зачем ты жило перепутал?

— Подтяни сопли, ты! — огрызнулся второй тать и сказал неуверенно: — Авось до утра пройдет немочь.

Чернец бегал недолго, а вернулся не один. За ним размашисто поспешал, держа в руке светец, игумен Феодосий, которого Топляк сразу же признал.

— Вот они, отче, — пролепетал долговязый монах. — Аки соляные столпы стоят. Тяжко наказует десница Господня. Никак не смел я думать, что молитва моя исполнится и чудо совершится!

Он пал на колени перед игуменом.

— Отче! Освободи их, а на меня возложи епитимью, ибо недостоин сотворять молитвой чудеса Господни!

— Помолчи-ка, Григорий. — Феодосий обошел молодого монаха. — Дай мне посмотреть на твоих татей.

Игумен поднял повыше светец, оглядывая притихших разбойников.

— Ну, мне все ясно, — сказал он затем и спросил строго: — Ты что же, Григорий, бесов за людей принял? А когда к тебе сатана придет во образе Христовом, без рассуждения поклонишься ему?

— Как, отче?.. — промямлил кучерявый монах и перевел взгляд на татей. — Бесы?..

— Бесы, бесы, — подтвердил игумен. — Потому ты и связал их молитвой, что нечистые боятся имени Господня.

— Это, верно, те, что намедни безобразили в житном амбаре, — догадался Григорий, обрадовавшись. — Зерно из сусек выбрасывали и смолотую муку рассыпали.

Он поднялся с колен.

— Вот и отведи их в тот амбар, — повелел Феодосий. — Собирался я выгнать оттуда нечистых, а теперь не стану. Пускай-ка поработают на честную братию, покрутят жерновы.

Григорий подошел к разбойникам, покрыл каждого крестом. Отобрал удавку и нож, бросил под порог кельи. Потом взял татей за вороты на загривках.

— Обмануть меня хотели, лукавые!

Он легко стронул их с места. Тати облегченно затопали ногами, шевелили руками.

— Ключника сейчас пришлю! — пообещал Феодосий и отправился в другую сторону.

На приключившийся шум кое-кто из братий выглядывал в дверь своей кельи. Игумен кротко просил их вернуться к делу и не отвлекаться. В одной келье обнаружилось сразу три монаха, собравшихся для праздной беседы. Увидев настоятеля, они торопливо скрылись внутри. Феодосий покачал головой и, подойдя к келье, стукнул в дверь. Не дожидаясь ответа, зашагал дальше. Наутро всем трем придется стать перед игуменом для покаяния и укрепления в вере.

Старец подошел к келье ключника.

— Брат Анастас, пойди-ка с ключами к амбарам. Там тебя брат Григорий дожидается.

Долговязый брат тем временем стоял возле амбара, крепко держа в каждой руке по татю.

— Слышь, чернец, — бубнил Топляк, — мы не бесы. Отпусти нас, мы тебе серебра дадим.

Справиться вдвоем с монахом, хотя он и ростом с хороший забор, было бы нетрудно. Но тати об этом не помышляли. Они еще не отделались от испуга и боялись повторения лютой беспомощности, случившейся от монашьего заклинания.

— Игумен сказал — бесы, значит, бесы, — припечатал Григорий. — Как же не бесы, если искушаете меня тленным богатством? Самые бесы и есть.

Прихромал с лампадкой ключник, подвернувший накануне ногу.

— Ну чего тут у тебя?

— Отпирай замок, брат Анастас. Вот, привел работников. До следующей ночи обещались смолоть все зерно в амбаре.

— Всё? — не поверил эконом, гремя связкой ключей. — Там четыре воза будет. Столько и впятером за день не смолоть. А почему ночью?

— Благой зуд в руках испытывают, — объяснил Григорий. — Трудом праведным спешат грехи замолить.

— Да не бесы мы! — прокричал Корыто, когда чернец втолкнул обоих в темноту амбара.

— Чего это они? — удивился ключник.

— Жестокое искушение приняли от бесов, — ответил Григорий. — Брат Анастас, ты иди себе, а я еще потолкую с ними. Ключ только оставь.

— А… — попытался возразить эконом.

— Так игумен велел.

Эконом снял с большого кольца ключ, зашел в амбар и запалил от своей лампады масляный светец на стенке. Показал, где стоят жернова и лежат мешки для муки. После похромал обратно в келью. Григорий ткнул пальцем в сусеки, полные зерна:

— Пока все не смелете, не отпущу вас. Вам, бесам, тут работы эдак до утра, думаю. А день я вам про запас прибавил, чтоб наверняка не оплошали.

— Ну сколько тебе говорить, не бесы мы, — безнадежно провыл Топляк, сжимая кулаки.

Григорий задом попятился к двери, выпрыгнул наружу и захлопнул дверь. Повозил ключом в замке.

— А если не бесы, так я схожу в Берестовое за княжьими кметями.

— Не нужно кметей, бесы мы! — заорал Топляк. — Не видно, что ли!

— Ладно, — согласился чернец. — Я утром приду, проверю.

Он ушел. Попавшие в ловушку тати, погоревав и опробовав на крепость дверь, улеглись спать.

На рассвете первым разлепил очи Корыто. Спросонья тать решил, что в монастырь приехали княжьи дружинники: на дворе громко колотили железом о железо. Он подполз к Топляку и растряс его.

— Чего это, а? За нами?

— Сдурел? — проворчал тот, перекладываясь на другой бок. — Это побудка у чернецов.

Корыто успокоился.

— Вставай, Топляк! Надо жито молоть. Скоро этот придет, который нас повязал.

— Опять сдурел? Я не холоп, чтоб работать.

— Ага, если не смелем им зерно, нас дружинникам выдадут, — проныл Корыто.

— Ну и мели.

Григорий, заглянув в амбар после заутрени, узрел треть мешка готовой муки. Обсыпанный ею с ног до головы тать усердно крутил рукоять жернова и подсыпал зерно. Другой спал, навернув на голову грязную, дырявую рубаху. При появлении чернеца он проснулся, прозевался и спросил:

— Жрать когда дашь?

— Духи злобы не едят и не пьют, — разъяснил Григорий.

Топляк поднялся и угрожающе пошел на чернеца.

— А вот так они делают?

Он пнул монаха ногой в живот, оттолкнул и выбежал из амбара. Григорий, согнувшись пополам, смотрел на второго. Корыто бросил жернов, тоже вскочил.

— Почему не бежишь за ним? — выдавил чернец.

— А заклятье свое не пустишь на меня? — настороженно спросил тать.

— Не пущу. — Григорий отдышался, распрямился. — Какие вы бесы. Тати и душегубы. Бесы у вас на шее сидят и в ухи шепчут. А игумен Феодосий вас бесами назвал, чтоб я не возгордился, что Господь по моему слову совершил чудо.

Корыто продвинулся к выходу.

— Это все Топляк, — сказал он, облизнув губы, облепленные коростой. — Он меня на дело подбил. А потом жило перепутал. Мы грабить не хотели. Только ножиком чик и все.

Он сделал еще шаг.

— Пошто? — изумился Григорий.

— Велено было и уплочено. Только не тебя, а этого… Федосия.

Тать добрался до ободверины.

— Пошто? — сильнее недоумевал чернец.

— А я откель знаю? Я того, кто велел, не видел. С ним Топляк обговаривал дело.

Корыто встал на выходе.

— А! — вспомнил он. — Топляк его гречином назвал. Ну бывай, чернец.

Он хлопнул дверью и убежал.

Григорий медленно приходил в себя от услышанного. Бывало, конечно, и много раз, злобились на игумена Феодосия и князья, и епископы, и бояре. Искушали в словопрениях, грозились изгнанием, ругали почем зря, срамили и подвергали глумам. А одолеть не могли и отскакивали от блаженного старца, облеченного в броню веры, как острое железо от твердого камня.

Но вот так — подсылать кромешников-убийц… Григорий размазал по щеке невольную слезу и решительно направился искать игумена.

— Пустое это, чадо, — сказал Феодосий, выслушав. — Прежде смерти никто не умрет, а она от Бога.

Григорий только руками развел.

Старец, твердо втыкая игуменский посох в землю, зашагал к своей келье. Внутри еще горел свет. За низким столом на короткой и узкой лавке сидел Никон. Всю ночь писал, а теперь сложил руки на листе пергамена, на руки уронил голову и спал.

Феодосий прижал пальцами огонек свечи, убрал со стола бронзовую чернильницу византийской работы с фигурками святых по бокам. С улыбкой положил руку на плечо книжнику.

— Просыпайся, отче Никон! Новый день настал.

Монах поднял голову.

— Послушай, какой помысел послал Господь мне на ум, отче Феодосий, — бодро сказал он, будто и не спал. — Ведомо тебе, что, бывши в Тьмутаракани, вел я записи о случавшихся там делах. Ты сам видел те записи, что я привез с собой. Теперь хочу составить полное повествование о земле Русской, по летам расписанное, сиречь летописец. Оный труд послужит и к просвещению Руси, и к величию ее во имя Господне.

— Это что же, греческий хронограф на русский лад? — улыбался игумен.

— Лучше. Ты, Феодосий, знаешь, что не люблю я греческих обычаев и ничего из них не возьму. Хотя и у греков есть хорошее, но Господь меня иному надоумил. Благослови, отче игумен, на великий труд!

Книжник опустился на колени и преклонил голову. Феодосий возложил на него ладонь и перекрестил.

— А заутреню все же не пропускай, отче Никон, прошу тебя.

14

В год 6580-й от Сотворения мира трое князей Ярославичей торжественно и прилюдно примирились меж собой. Клятвенно обещались дружить и миловать друг друга, а ссоры и свары решать полюбовно. Кто ж знал, что не пройдет и года, как они смертельно разругаются.

Жить в любви и не перебегать друг другу путь наказал сыновьям перед смертью отец. Старый князь хорошо знал, о чем говорил. Великий каган Ярослав на своей шкуре испытал, каково без любви делить с братьями княжение на Руси. Но тогда он еще не был ни великим, ни каганом. Сидел в Новгороде и боялся, что отец пойдет на него из Киева войной за отказ платить новгородскую дань.

Князь Владимир, однако, вдруг помер. Старшим его сыном считался приемыш Святополк, а любимым был Борис. Святополк оказался тогда ближе к великому столу. Ему и пришло в дурную голову: «Перебью всех братьев и один завладею Русью». Киевским людям принялся раздавать подарки, к Борису же послал вышгородских бояр, чтобы убили его. Из дружины при Борисе оставалось несколько отроков. Остальные ушли, когда князь объявил им: «Не хочу поднимать руку на старшего брата, пускай он отныне будет мне вместо отца». Таких заявлений испокон веку на Руси не делали, и кмети Бориса не поняли. Потому подосланные бояре с делом худо-бедно справились. Князь и сам не противился им. Молился со слезами: «Сподобь, Господи, принять страдание во имя Твое и ради любви к Тебе и не вмени брату во грех. Если кровь свою пролью, буду мученик Тебе».

Довольный его смертью Святополк вошел во вкус. Обманом вызвал из Мурома младшего, еще безусого Глеба. Но доплыть до стольного града не дал ему. Такие дела лучше проворачивать подальше и потише. К Глебу отправилась шайка убийц. Его лодью обнаружили под Смоленском. Князя накануне ошеломила весть от Ярослава, что Борис мертв, а Святополк — гнусный предатель и братоубийца. Борис был для Глеба любимым братом, образцом подражания, и мысли о противлении также не возникло. «Увы мне, Господи, — взмолился князь, — лучше бы мне умереть вместе с братом, чем жить на этом свете, полном лжи». Посланцы от Святополка захватили лодью и собрались уже прирезать Глеба. Князь объяснил им суть дела: «Закалаете меня, как агнца, перед Господом». Но зарезал его свой же холоп-повар, одуревший со страху при виде злой своры.

Три года после того Ярослав воевал со Святополком и его польским тестем — толстобрюхим Болеславом. Удача то улыбалась ему, то махала рукой на прощанье и снова подмигивала. Вконец разъярившись и ошалев, Святополк навел на Русь печенегов. Ярослав разбил поганых. Князь-братоубийца бежал и бегал еще недолгое время, обезумевши от страха, пока не помер.

Святополка на Руси прозвали Окаянным. Поговаривали, что могила его, где-то между ляхами и чехами, ужасно смердит.

Изяслав Ярославич ни в чем не хотел уступать отцу, который прославил Бориса и Глеба в лике святых. К последнему месяцу весны в Вышгород съехалось великое множество народу. Собрались князья с женами, чадами и домочадцами, митрополит, епископы и монастырские игумены, прочего духовенства без числа, бояре с дружинной чадью, гриди и отроки с княжьих дворов. Небольшой град вместить всех не мог. За городьбой в чистом поле стояли шатры княжих мужей, скучали без дела младшие отроки, которых не звали в город, щипали свежую траву дружинные кони. Там же, завернувшись в вотолы, ночевали черноризцы, пришедшие сами по себе, а не в епископской свите.

Князь Изяслав устроил для всех праздник и хотел, чтобы торжества запомнились надолго. Перед тем как положить святые мощи Бориса и Глеба в новую, тут же освященную церковь, пировали три дня. Со всех сторон в Вышгород ехали возы с обильем: везли туши дикого зверья и скотины, живую рыбу в бочках, огромные, по грудь человеку, корчаги с вином, мед, пиво и брагу, мешки муки для пирогов, горы грецкой овощи и своих запасов с прошлого году, сарацинские сласти в кожаных торбах. Столы ставили не только во дворах, но и прямо на мостовых. По граду ездили конные с тугими кошелями, щедро загребали горсти резаного серебра, бросали сбегавшейся черни. Из порубов по случаю праздника выпустили всех сидельцев, кроме виновных в тяжком душегубстве.

Всем нашлась радость, одних скоморохов обидели — не давали им разгуляться, гнали со дворов и с улиц. Ибо не подобает торжество христианской веры украшать скоморошьими игрищами — таково было твердое слово духовенства. Однако и пировали не все. Иные из епископов и монахов дивились, что князья празднуют, еще не исполнив дела, и столы с яствами обходили стороной.

Отяжелев от снеди и пития, на четвертый день все строго постились и молились в церквах. На пятый старший из епископов переяславский Петр служил праздничную утреню в старой, подряхлевшей Борисоглебской церкви. Изяслав выбрал этот день с умыслом. Ровно три лета назад старший Ярославич вернул себе стольное киевское княжение. Нынешним торжеством князь желал всем показать, дабы не сомневались: на отчем столе он утвердился крепко.

Храм был просторный, пятикупольный, но даже иным из бояр пришлось топтаться перед входом, ибо не помещались внутри. Те, кто успел занять место в церкви, шептались: митрополит Георгий отказался служить и воротит нос от русских святых. Ненастоящие, мол, святые, не за веру смерть приняли, а за просто так, по своей воле. Что, мол, за мученики такие, в княжьей сваре убитые?

— Вон он стоит, — кивали на митрополита, притулившегося у боковых врат алтаря. — Ишь, рожу недовольную свело. Ровно кислятины наелся.

— Не нра-авятся грекам наши святые, — кривился киевский боярин Воротислав Микулич. — Всё хотят, чтоб мы, как дети неразумные, под ними ходили.

— А то как же, — прибавил боярин Гордята Войтишич. — Своих небесных покровителей заведем и греков слушаться перестанем. Князь Ярослав дело-то начал, митрополита из русов поставил, да не доделал, опять с греками помирился.

— Церковь на Руси великую силу имеет, вот и не хотят греки выпускать ее из рук, — совсем не тихо сказал переяславский муж Симон Африканич, стоявший позади них.

Епископ Петр, читавший Апостол, запнулся, посмотрел на шепчущихся возле аналоя бояр, потом перевел взгляд на митрополита. Осенился знамением и опять уткнул глаза в книгу в золотом переплете. Варяг Симон, нарушивший благолепие службы, стушевался.

Утреня завершилась. С хоров спустились трое князей и ушли в правое крыло. Там покоились два гроба, один деревянный, другой каменный. Почему такое разделение было между святыми братьями, никто толком не знал. Другое знали твердо: припадавшие с воплем и мольбой к деревянному ли, к каменному ли гробу обретали скорую помощь и исцеление. Рассказы о чудесах, совершавшихся у мощей Бориса и Глеба, были в те дни у всех на устах. Особенно гордились вышгородцы, не устававшие пересказывать эти истории по десятому и двадцатому кругу.

Ярославичи и трое бояр во главе с вышгородским посадником Микулой Чудиным взяли деревянный гроб Бориса, положили себе на плечи и пошли из церкви. Впереди, прокладывая путь, двигались черноризцы с горящими свечами в руках. От храмовой паперти к ним присоединялись все новые монахи и растягивались черной, медленно текущей рекой. За гробом звенели кадильницами дьяконы. Кадили так густо, что шедшие сзади священники поперхивали. После всех шли епископы и митрополит Георгий. По сторонам шествия и в конце шагали княжьи мужи. Но дружинных отроков удержать в хвосте было никак нельзя. Они расталкивали простолюдинов обок процессии, пробивались вперед, орали славословия Борису и Глебу, троим Ярославичам. Множество городской черни забралось на дворовые заборы и кровли. Еще больше толпилось на пути шествия, напирало с боков. До новой церкви дошли с усилием.

Гроб поставили на приготовленный помост. Тут за дело взялись плотники, вбили под крышку инструмент, сняли верх.

Несколько мгновений все, кто набился в церковь, молча чего-то ждали. Вдруг под кровлей храма прокатился вздох изумления. Открытая рака благоухала, будто сказочный сад с молодильными яблоками и птицей Сирин на ветвях. Изяслав Ярославич сделался бледен. Младший Всеволод раскраснелся от радости. Святослав поднял в удивлении брови. Чернецы и попы пали на колени, затянули песнословие святым князьям: «Христа ради оставили тленную славу земную, царство земное возненавидев и чистоту возлюбив, неправедное убийство претерпели, никак не противясь заколающему вас брату…»

Перебивая пение, бояре восклицали в один голос:

— Чудо! Истинное чудо!

Посреди общего волнения раздался громкий стук. Митрополит Георгий рухнул на пол, распростерся и начал истово бить лбом о деревянный настил. Шитая жемчугом митра укатилась с головы, ее подняли.

— Увы мне, неверному! — испустил он ужасный вопль. — Не верил я в святость оных угодников Божиих. Сомневался в их честн ой погибели. Каюсь в том перед Господом и пред князьями-мучениками!

Митрополичья свита поставила владыку на ноги. Надели ему на голову митру, отряхнули ризу от свежих опилок. Нетерпеливо отстранив всех рукой, он подошел к гробу и приложился устами к краю. Постоял немного в оторопи, вдыхая чудный запах, и направился к большому храмовому образу Бориса и Глеба перед алтарем. Благоговейно облобызал его. После поднялся на солею у алтарных врат, вздел руку, указуя на притвор, и грянул:

— За Глебом!

Бояре потянулись к выходу из храма. Радостно посмеивались в бороды:

— Ну то-то же!

— Знай теперь, греки, наших!

— Ай да святой Борис! Чудно митрополиту ум вправил!

Быстро вернулись в старую церковь, приступили к каменному гробу Глеба. Его взваливать на себя не решились. Приготовили возок, на него и переложили, вдесятером, сильно утрудившись, гробницу из белого камня. Обвязали веревками. В возок вместо коней впряглись трое князей, их сыновья и бояре. Черниговскому воеводе не досталось места, он толкал возок сзади.

Чернь на сей раз отвлекли хитростью. Совет дал княжич Мономах: бросать в толпу монеты, шкурки и отрезы паволок. В драке за подарки черный люд схлынул с пути и совсем не мешал. Глеба перенесли даже быстрее, чем Бориса. Однако с ним вышла другая трудность. Возок решили вкатить в церковь. Поставили на крыльцо толстые доски-скаты и потянули.

В дверях гроб встал. Посмотрели — ширины входа было довольно, чтобы возок проехал. Однако он не ехал. Тянули, дергали, толкали — ни с места.

От простолюдья стали долетать посмехи.

— Без Божьей помощи везем! — догадался князь Всеволод.

— Отчего же? — недоверчиво спросил Изяслав.

Всеволод повернулся к народу: духовным, дружинникам, черни. Воззвал:

— Пойте все «Господи, помилуй»!

И первым пал на колени. Изяслав бухнулся на крыльцо не раздумывая. Черниговский князь опустился с оглядкой на свою дружину.

Волна коленопреклонения докатилась до простолюдья, ненадолго задержалась и вдруг, словно прорвав препятствие, побежала дальше. Над площадью и окрестными улицами вознеслось оглушительное молитвословие. Спугнутые вороны взвились с кровель.

Попробовали стронуть воз — не вышло. Опять молились, опять пробовали. Только на третий раз гроб въехал в церковь.

Открывать его побоялись. И без того святой князь Глеб показал явное чудо.

К обоим гробам подходили и целовали. Затем положенным чином и с песнопениями поместили их в новые каменные саркофаги, запечатали мраморными крышками. Митрополит Георгий с непроходящим изумлением на лице стал служить литургию.

После опять был пир на весь мир. Тут уж и монахам пришлось оскоромиться. На братьев Ярославичей сошла благодать, втроем сидели за столом в великой любви меж собой и со своими дружинами.

Первую чашу пили за Русскую землю, благословившуюся кровью святых Бориса и Глеба и их чудотворными мощами.

Вторую осушили за великого князя киевского Изяслава Ярославича, почтившего святых новой обителью, и за братьев его, также добывающих славу земле Русской.

Третья пошла за здравие, красу и ласковую доброту княгинь, сидевших тут же, рядком.

Четвертую чашу полагалось оговаривать духовному отцу. Митрополит Георгий уже вытирал губы, готовясь сказать речь. Но князь Изяслав определил по-своему.

— Отче Феодосий! — обратился он к печерскому игумену, едва видному в конце застолья за блюдами с дичиной, за корчагами и горами пирогов. — Обрадуй нас твоим кротким словом.

В митрополичьей свите сильно удивились. Духовные греки — попы и мирские, оскорбившись за владыку, возроптали. Показывали на Феодосия пальцами и спрашивали:

— Кто сей оборванец таков? Видано ли это, давать слово пред архонтом Руси убогому и неразумеющему чернецу?

Хитрость не удалась. Все знали: уж им-то хорошо ведомо, кто таков печерский игумен.

Изяслав махнул на ропщущих утиральником.

— Тихо вы там, — сказал со смехом.

Игумен Печерской обители поднялся со скамьи. Постоял в молчании, склонив голову и думу думая. Затем пристально оглядел князей — одного за другим, начиная со старшего. В палате стало тихо, слышно было, как чавкают рты.

— Молюсь я, — негромко молвил Феодосий, — христолюбивым страстотерпцам и заступникам нашим Борису и Глебу. Молюсь, чтобы покорили поганых под ноги князьям нашим. Чтобы пребывали князья русские в мире, в единении. Чтоб избавили их святые сродники, в небесах ныне обитающие, от междоусобий и от лукавых козней диавола. Все вы, здесь сидящие, видели нынче чудо благодати Божией, исходящей от святых мощей. Увидьте и то, как высока покорность младших старшему брату. Ведь если бы Борис и Глеб противниками стали первому брату, то хотя и смерть бы приняли, не обрели бы такого чудесного дара от Бога… Молю вас, князи русские, — старец возвысил голос, — поклянитесь друг другу в любви и верности. Поклянитесь перед Богом, что старший не пойдет против младших и младшие не поднимут руку на старшего. Поклянитесь для блага земли Русской!

Изяслав встал. Глаза его вдохновенно блестели.

— Принесите крест! — крикнул он.

Пока ждали крест, рты перестали жевать. Бояре с жадным интересом взирали на князей. Особенно занятно стало дружине Святослава. Черниговские бояре клонились друг к дружке с шепотом и усмешками.

Явился золотой с каменьями большой крест. Изяслав принял его на ладони и держал перед собой.

— Клянусь пред Богом, мужи братия, жить в любви и мире с вами, дабы не губить землю отцов и дедов наших, добытую ими великим трудом. И если обидит кто другой братьев моих, клянусь быть им защитой и вместе с дружиной прийти на помощь, не жалея жизни своей.

Князь трепетно поцеловал крест и передал его Всеволоду, сидевшему по левую руку.

Черниговский муж Твердила Славятич фыркнул в ухо воеводы Яня Вышатича:

— Известно, как киевский князь держит свое крестоцелование.

Воевода вытер оплеванное ухо и пробормотал:

— Посмотрим, что скажет Святослав.

Переяславский князь охотно обещал не заводить распрей. Крест перешел к среднему брату. Святослав поднялся, рассматривая его как диковину, и, верно, подумал о том же, о чем и его боярин.

— Что ж, — пожал он плечами, — коли другие сдержат клятву, то и я клянусь Богом.

Князь приложился к кресту и быстро сунул его в руки Изяславу.

Четвертую чашу испили. А после уже не разбирали, какая по счету, ибо чаш в тот день и в следующие, было выпито без числа. К концу пированья мед с пивом обильно текли по усам и бородам, а в рот попадали редко. И если у кого борода не была мокрой и липкой, у того, считай, веселье не задалось.

Игумен Феодосий к тому времени давно вернулся в свой монастырь и стоял на коленях в келье перед образ ами. Ибо тревожился о том, что будет.

15

Черниговский воевода мокрых и липких бород не любил. Пока князья не разъехались восвояси, Янь Вышатич три дня скучал в пустых посадничьих хоромах, где встал постоем со своими отроками. Посадник Микула Чудин пировал со всеми, и перемолвиться словом, потолковать о государственных делах было не с кем.

Еще перед тем, как съехаться в Вышгород, братья Ярославичи пересылались гонцами. Уговаривались заново обсудить Русскую правду и дополнить новыми главами, а действие иных прежних отменить. К примеру первую — «мстит брат за брата или сын за отца, либо отец за сына…». К чему позволять люду убивать своих кровных врагов, если пролитую кровь можно обратить в серебро и золото? Пускай платят за убийство! Меньшую часть родичам убитого, б ольшую — в княжью казну. Сколько можно было б гривен собрать с киевской черни, погубившей в мятеже немало княжьих людей! Вирами заново наполнилась бы разграбленная казна. Но Русская правда говорила «мсти», и созвучный мести князь Мстислав исполнил закон.

Загоняв посыльных, князья урядились рассмотреть это дело в Вышгороде, после перенесения святых мощей. Теперь, однако, воевода сомневался: вряд ли после стольких возлияний Ярославичи захотят вспомнить об уговоре. А значит, и скука его не будет вознаграждена.

Скоро выяснилось, что с разгульного пира сбежал не он один. В ворота посадничьего двора въехали на конях двое. В одном, огромном варяге с медно-красными волосами под шапкой, воевода признал переяславского боярина Симона Африканича. Ко второму, намного моложе, присматривался дольше.

— Я не в обиде на тебя, боярин, что не узнаешь меня, — усмехнулся тот, спешившись. — Кто я — всего лишь старший сын младшего из князей Ярославичей! Меня и на княжьих съездах-то не замечают.

Варяг махом сбросил свою тушу с коня, подняв с земли облако пыли. Он был мрачен и молчалив.

— Прости, княжич, — с досадой ответил воевода. — Слаб очами стал. Старею.

— Я же сказал — я не обиделся. — Глаза Мономаха задорно сверкнули. — Но, видно, и впрямь ты стал стар, боярин, коли избегаешь веселья в пиру.

— Разве иметь разум значит быть старым? — возразил Янь Вышатич. — Или ты и себя считаешь стариком, юный князь?

— Достойный ответ, воевода! — рассмеялся Мономах. — Мне и самому не любо лежать за столом лицом в блюде.

— Что привело тебя ко мне, княжич? — спросил боярин. — Или ты приехал к посаднику Чудину? Вот уж кто наверняка лежит в блюде.

— Мы с Симоном приехали к тебе, Янь Вышатич, — сделался серьезным Владимир Всеволодич. — Вернее, к твоему отроку, который служил тебе на пиру.

— Не подобает вести разговор во дворе, — ответил воевода с едва заметной оторопью и пригласил гостей в терем.

Челядь уставила яствами стол в большой светлице. Но притрагиваться к снеди и питию ни у воеводы, ни у князя с варягом охоты не было.

Расселись по лавкам.

— Вели позвать своего отрока, боярин, — сказал Мономах, в нетерпении дергая молодой рыжеватый ус.

— Для чего вам мой холоп? — осведомился воевода.

— Холоп? — удивленно переспросил князь. — Как он очутился в рабах?.. Хотя неважно. Кто бы ни был, он — свидетель убийства и должен быть допрошен.

— Какого убийства? — нахмурился Янь Вышатич.

— Моего сына Георгия, — промолвил варяг и стал еще мрачнее.

— Мы расспросим его при тебе, боярин, и ты все узнаешь, — сказал Мономах.

— Хорошо.

Воевода послал раба за Несдой. Пока того разыскивали в хоромах и во дворе, варяг разродился еще одной краткой речью:

— Если малец поможет найти убийцу, я выкуплю его из холопов.

— Вряд ли, — невозмутимо ответил воевода. — Я и сам не раз хотел это сделать.

— Что значат твои слова, боярин?! — вопросил Мономах.

Янь Вышатич пожал плечами.

— Этот отрок знает свою судьбу и не торопит события.

— Свою судьбу никто не знает! — возмутился молодой князь.

— Кто слышит в сердце зов, тот знает.

— Я тоже чувствую в своем сердце зов, но не могу сказать, какова будет моя жизнь, — пылко спорил Мономах, набычив кудлатую голову.

— Судьба князя вдвойне непредсказуема. Тем паче — младшего из князей.

— Ты сказал это так, будто младший князь — изгой и неудачник! — словно промасленный светильник, вспыхнул Владимир Всеволодич. — Я не таков. Лучше княжить в малом граде и быть прославляемым, чем сидеть на великом столе и слышать плевки черни.

— Но еще лучше, конечно, сидеть на великом столе и быть прославляемым.

— Ты насмехаешься надо мной, боярин? — озадачился Мономах.

— Прости, князь, — воевода склонил голову, — но великого княжения тебе не заполучить.

— Думаешь, я жажду его, как дядя Святослав? — с презрительной миной молвил князь. — Я знаю себе цену и не стану торопить события…. — Он осекся. — Я повторил твои слова?

— Видишь, князь, — улыбнулся воевода, — ты тоже знаешь свою судьбу.

В дверях светлицы бесшумно возник отрок. На бледном худом лице ярко горели щеки и глаза.

Мономах порывисто шагнул к нему.

— Ну здоров будь, купец!

— И тебе, князь, поздорову жить, — выдавил Несда.

— Возмужал ты. Когда я видел тебя в последний раз, ты был щуплым мальком. А теперь смотри, усы растут.

— Еще не растут.

Несда застенчиво провел пальцем под носом, где едва темнел пух.

— Помнишь Георгия? — спросил Мономах, глядя в упор. — У тебя хорошая память, ты не мог его забыть.

Отрок медленно кивнул.

— Мы искали тебя целый год после того, но не нашли. Убийцу Георгия мы тоже не нашли.

Мономах сел на лавку, не спуская глаз с Несды.

— Расскажи, что ты помнишь, — попросил варяг.

Холоп вытер вспотевшие ладони о рубаху и заговорил бесцветным голосом:

— Мы ждали волхва у капища. Он появился и разжег огни. Князь с Георгием обнажили мечи и пошли к нему. Георгий оказался впереди. Волхв убил его своим мечом. Он был очень быстр и сразу пропал с капища. Князь упал вместе с Георгием, потом побежал за волхвом…

— Ты видел его лицо? — вскрикнул Мономах, сидевший беспокойно, как на сушеном горохе.

— Он был в клобуке.

— Утром на капище нашли брошенный плащ, — сказал варяг, не поднимая головы. — Он не принадлежал ни Георгию, ни княжичу. Этой был твой плащ?

— Нет.

— Тогда он принадлежал убийце. Как же ты не видел его лицо, если он бросил плащ, прежде чем убежал с капища?

Несда пошатнулся. Тяжелый взгляд Симона придавил его, как рухнувшее на дровосека дерево.

— Я был далеко, — выдохнул отрок. — Не разглядел.

— Лжешь! — Мономах рывком поднял себя, схватил костлявое плечо Несды, больно сжал. — Я наткнулся на тебя совсем близко к капищу.

Холоп закашлял. Щеки вспыхнули ярче, голос охрип:

— Я хотел помочь Георгию. Я видел только его.

Князь оттолкнул Несду и, сердясь, ушел к слюдяному окошку. Поглядел во двор, сложив руки за спиной.

— От него никакого проку!

Добавил гневно:

— Мог бы стать епископом, а прозябает в холопах!

— Постой, князь, — молвил Симон. — Не серчай на мальца. Ты ведь тоже не разглядел волховника. — Варяг понурился. — Видно, зря все это. Бог судил — не найти мне убийцу сына. Да и если б малец запомнил волхва, что с того? Больше трех лет прошло. Его ни в Киеве, ни поблизости, верно, давно уж нет.

Мономах резко развернулся.

— Ты смирился, Симон?

— Нет, князь. — Варяг качнул крупной головой. — Когда придет мой срок стать перед Господом, я скажу: прежде чем судить меня, дай мне посмотреть на того, кто погубил моего сына. А потом скажу: суди его, Господи, прежде меня, ибо если не увижу, как казнишь его, не успокоюсь.

Он поднялся и, прогибая скрипучие половицы, пошел из хором.

Мономах оглянулся на прощанье.

— Ленивому рабу холопий хлеб слаще, — презрительно бросил он Несде.

Янь Вышатич оставался неподвижен. Видя его погруженность в раздумья, отрок попытался ускользнуть.

— Сядь! — раздался голос воеводы.

Несда обреченно вернулся, присел на край лавки.

— Князья бывают несправедливы, верно? Особенно когда чего-то не понимают… Или им чего-то недоговаривают. А то и лгут в глаза.

Несда притих, как мышь в норе, перед которой замерла кошка.

— Я знаю тебя без малого три года. Ты никогда не вытирал об себя руки во время разговора. Почему ты дрожишь?

— Зябко, — прохрипел Несда.

— Налей себе меду.

Отрок плеснул в серебряную кружку золотистой хмельной сладости из малой корчаги. Немного отпил.

— А теперь расскажи мне правду. Почему ты солгал им?

— Не знаю…

Несда припал к кружке и долго высасывал ее содержимое, стуча зубами о край. Наконец набрался смелости:

— Я видел лицо того волхва на капище Лысой горы. И видел его прежде, на митрополичьем дворе.

— Что он там делал? — усмехнулся воевода.

— Он… он сотник владычной дружины.

Боярин оторвал спину от стены. На скулах задвигались желваки.

— Ты не ошибся? Пламя костра в ночи иногда играет такие шутки.

— Это был он. Комит Левкий Полихроний.

— Комит Полихроний, — задумчиво молвил воевода. — Я знаю его. Он сейчас здесь, в Вышгороде. Сидел на пиру. Он знает тебя?

Несда сильно мотнул головой.

— Что он делал на Лысой горе?

— Зажигал огни на капище.

— А потом убил сына варяга?

— Да.

— Почему ты никому не сказал об этом?

— Утром все ушли на войну с половцами. После был мятеж. Князя прогнали. Потом мы бежали из Киева.

Несда выронил из рук пустую кружку и обтер потный лоб.

— Он убил не только Георгия… Новгородского епископа удавили по его слову. Я слышал на конюшне, как он обговаривал это с холопом. А все решили, что виновны полоцкие бояре.

Янь Вышатич встал, ушел к дверям. Вернулся. Налил меду. Осушил кружку и промокнул рукой усы. Снова сел.

— Твое свидетельство холопа м алого стоит. Если ты скажешь против Полихрония на суде, можно лишь требовать для него испытания железом. Но он подлежит митрополичьему суду, а значит, дело худо. Греки не признают испытания железом. К тому же… что ты делал на владычной конюшне?

— Спал.

— Он скажет, что ты воровал овес или хотел свести коня. Тем и кончится. Тать не может быть послухом.

— Я… не стану… говорить против… — из последних сил пробормотал Несда. — Мне не поверят. Бог… судья.

Он завалился вбок и упал на пол. Воевода рванулся к нему, перевернул на спину. Несда был горяч, как хлеб, вынутый из печи. Боярин переложил его на лавку, выбежал в сени, сбил с ног сунувшегося холопа.

— Лекаря!

16

Все пронеслось перед глазами будто в единый миг. Толпа ростовчан с дубьем и дрекольем перед церковью, довольная ухмылка Коснячича, книжня Святой Софии, пропахшая кожей и чернилами. Захарья с деревяшкой и ножиком в руках, синий от удушья Добромир, столетний старец Еремия, умеющий слышать помыслы. «Господи, возьми меня, а его оставь…» Мертвецы на киевских улицах после мятежа, топор во лбу новгородского волхва. Бегство из Киева от Мстиславовой расправы, красноволосая дева, объятая пламенем. Окровавленное лицо попа Тарасия, затравленный взор связанного Гавши. Народы, дающие дань Руси. Старый воевода, ставший как отец. «Ты книжник и должен знать многое, не только из книг». Игумен Феодосий, вопрошающий имя. Батька Леонтий на снежной елани. «Будешь в Печерской обители, кланяйся Антонию и Никону».

Несда открыл глаза. Сразу захотелось улыбнуться пропыленному солнечному лучу, повисшему среди клети, но губы будто затвердели. Он повел глазами. У стенки на ларе сидела Малуша, сосредоточенно сдвинула брови — считала стежки на вышивке. На безымянном пальце поблескивало тонкое серебряное колечко. Да и голова укутана в повойник, как у мужней жены. Несда все же улыбнулся. Вот так Малуша! Давно девка невеста, женкой не терпится стать — вот косы на затылок подобрала и замужней себя воображает. Почему она сидит здесь? И в какой это клети он разлеживается? На челядню вовсе не похоже.

Он постарался придать голосу строгости:

— Малуша! Что ты тут делаешь?

Несмотря на все усилия, вопрос получился едва живым бормотанием.

Девка испуганно ойкнула, выронила рубаху с вышивкой. Стрельнув глазами, скакнула к порогу.

— Малуша! Ты куда?

Несда совсем не хотел, чтобы она убежала так скоро. Из-за ободверины робко глянули глаза, потом и вся девка снова показалась. Поправила повойник, подняла вышивку. Смущаясь, встала посреди клети, сложила руки на поневе.

— Зачем ты надела поневу и повойник?

— А вот и не дождалась я тебя! — Малуша вдруг резво высунула язык и тут же спрятала. — Замуж вышла, пока ты помирал.

— Я помирал? — тихо удивился Несда.

Он попытался сесть на ложе, но тело было таким грузным, неповоротливым, что ничего не вышло.

Малуша пригорюнилась совсем по-бабьи — приложила ладонь к щеке и жалостливо раскачивала головой.

— Исхудал-то! Все лето без памяти пролежал. Как привезли неживого из Вышгорода, так и сложили тут. Огневицу-трясавицу лечцы прогнали, а опамятовать тебя не могли никак! Думали, так и отойдешь, глаза не открымши. Боярин извелся, ожелтел аж весь. Чудной! По холопу-то так убиваться. Вон их сколько, холопов, да на торгу еще больше…

— Погоди, Малуша, не тараторь. Все лето, говоришь. А нынче что, осень?

— Ага, — кивнула девка, — жито собрали, последний сноп Перуну отдали, солнце с летом проводили в дальний путь. Свадьбы играют теперь.

— А ты когда успела?

— Я девка шустрая, — весело похвалилась она, но тут же спохватилась: — И не девка теперь вовсе, а мужняя жёнка, и лясы с тобой точить не пристало мне. — Малуша повернулась боком, важно повела плечом. — Ты уж не малой, как прежде, а жених скоро.

Она вдруг прыснула, и вся важность облетела с нее, как листва с осины.

— Тощой только очень уж и бледный, как смертушка. Голова как репка гладкая. Девки не заглядятся… Ай, мне ж тебя зельем поить велено! — всплеснула она руками.

Подойдя, подняла подушку, ухватила Несду под мышки и подтянула.

— И легкий ты какой, страсть! Ровно котенок.

Она взяла с поставца малый жбан, помешала в нем и поднесла ложку ко рту Несды.

— Теперь сам пей, а то и намучились мы с тобой! Цельными днями губы тебе мочили, по капле вливали. Да обмывали каждый день, как боярин велел. Ворочали с боку на бок.

Несда проглотил горькое полынное питье и заперхался. В лицо ударила кровь.

— Ну, нагнал румянцу! — засмеялась девка. — Видно, что ожил. Вот еще больше тебе краски на здоровье добавлю! — Она на мгновенье умолкла, глядя искоса и лукаво. — Уд у тебя какой живчик! Так и просился…

— Не надо, Малуша, — тихо попросил Несда, отворотившись.

— И голосок-то какой жалобный стал! — веселилась холопка. — Ладно, ладно, не буду. — Она поджала губы и сделалась похожей на сварливую кормилицу. — Я ведь теперь мужняя, а не какая-нибудь там…

Выпив три ложки горечи, Несда отверг остальное.

— Малуша, мирно ли на Руси?

— Вот так спрос! — девка аж подпрыгнула сидючи. — Да тебе не все ль равно? От смерти едва убёг… Куманы до Чернигова не доберутся, а иного ворога и не чает никто. Аль тебе без памяти привиделось что? — проявила она любопытство.

Несда оставил ее без ответа.

— В хоромах ли боярин?

— С утречка был в хоромах. Побегу-ка его обрадовать!

Малуша блеснула глазами и унеслась, будто ветер.

Несда смежил веки.

Выходит, не в единый миг прошла перед глазами жизнь. Долго тянулась, было время оглядеть ее всю… и отринуть. Попрощаться. А решилось уж точно все в един миг. По-другому и быть не могло.

Он стал задремывать, но вдруг проснулся. Над головой шумное дыхание. Кто-то запыхался. Дотронулся до щеки.

Лицо старого воеводы было красным от волнения. В одном глазу дрожала слеза. С размахом перекрестившись на икону в углу, Янь Вышатич сел на ложе. Почти упал — не удержали ноги.

— Слава Богу!

— Прости меня, боярин, — повинился Несда за хворь.

— Ничего, ничего. Попробуй-ка теперь не встать на ноги! — в шутку погрозил воевода. — Столько серебра к лекарям утекло! На половину новых хором достало бы.

— Боярин, — взволнованно сказал Несда, — не смогу я отплатить тебе за твою доброту…

— Сможешь. Только не серебром.

— Не смогу, — повторил Несда совсем тихо. — Отпусти меня, боярин!

Янь Вышатич не сразу понял его.

— Куда отпустить? Да ты и с ложа-то не сумеешь встать.

— Отпусти из холопов, — настойчиво попросил отрок.

Воевода качнул старой седой головой.

— Ты не холоп. Я дал тебе волю. Грамоту забери, когда хочешь.

Несда взял его руку и слабо сжал.

— Я хочу уйти.

— Знаю… — медленно произнес воевода. — Куда?

— Не смогу жить как все, по обычаю. Господь забрал меня из мира. Я сам просил об этом… давно. Только не понимал тогда, чего прошу.

— Ты решил стать чернецом, — не удивился боярин.

— Ко мне опять приходил батька Леонтий. Опять велел кланяться блаженному Антонию и Никону.

— Антонию и Никону? Это печерские монахи. — Воевода посветлел лицом. — Пойдешь в Феодосьев монастырь?

— Ты бы одобрил мой выбор, боярин?

— Это лучший выбор. Но мне будет тяжело расстаться с тобой. Ты заменил мне сына, которого у меня нет. Без тебя на сердце опять станет пусто.

Воевода пересилил себя.

— Я велю принести снедь.

— Мне не хочется есть.

Янь Вышатич наклонился к нему.

— Таким заморышам, как ты теперь, в чернецах делать нечего. Игумен Феодосий на тебя даже смотреть не станет. Монастырские испытания не для убогих, а для дюжих молодцев. Бывал у Феодосия?

— Бывал, — улыбнулся Несда.

— Видал, каков он сам?

— Видал. Косая сажень.

— Если к зиме не наберешь столько же, никуда не пущу, — пообещал воевода, уходя.

Мгновение спустя Несда уже спал. Ему приснилась книжня, до потолка уставленная книгами. Посреди нее за низким столом сидел дюжий чернец в монашьей шапочке — плечи шире столешника. Макал гусиное перо в чернильницу и чертил письмена, прочесть которых Несда не мог. Вдруг чернец повернулся к нему. Из-под шапочки выбилась светлая прядка волос. «Книги писать — не веретеном трясти», — весело сказал Душило, облаченный в монашью рясу. На ногах у него были сапоги из коркодиловой кожи.

17

Черниговский князь Святослав чуткой рысью ходил по терему: мягко ступал, сердито блестел очами, опасливо замирал, коварно гляделся. Князь был в раздумьях, отягощавших его голову не один год. Нынче раздумья были легки и радостны — из-за туч пролилось солнце. На сердце у князя стало горячо — скоро все решится.

Оплошал братец Изяслав.

Глупо оплошал, и грех пропустить без внимания его ошибку. Предательски оплошал, и безумством будет оставить все без ответа.

Святослав развернул грамоту, вновь перечитал написанное. «Поклонение и здравствование брату моему по роду и во Христе князю полоцкому Всеславу Брячиславичу от великого князя русского и киевского…»

— Великого князя, — гневно процедил Святослав. — Не бывать тебе более великим князем… Не заслуживаешь ты есть хлеб дедов и сидеть на отчем столе…

После утреннего совета с боярами, кумеканья о делах с ближней дружиной, Святослав хотел затеять конные скачки за градом, на Олеговом поле у древних могильников. Увядшая земля подсохла после осенней мокроты, отвердела — в самый раз звонко бить ее копытами.

На Руси забава на манер грецкой не приживалась, ибо катить за конем в пристегнутой маленькой тележке было смешно. Особо обхохочешься, когда повозку разобьет на ухабах вдребезги, а ездеца выкинет на всем ходу, так что все кости по пути растеряет. Строить же для оной забавы ровные огороженные площадки гипподромы, как в греках, еще смешнее. Ибо конь для простора и скачка для души. А душа русича на воле, в огороженных огородах ей не разлететься, не расправить крылья. Иное дело — состязания в скачке у степняков. Лети по степи вперегонки с ветром и птицами, гони кровь по жилам, задавай жару самому солнцу. Однако и этим русского не сильно зацепишь за душу. Что толку прогонять под собой версты без всякой цели? Скушно. Вот если за диким зверем скакать или от вражьей стрелы уходить, либо по княжьему поручению торопиться… Тут и с ветром вволю поговоришь и в звериную душу заглянешь, над врагом посмеешься и князю верно послужишь.

В скачках состязаться — баловство одно. Даже гордый князь Святослав Игоревич, быстрый как барс и храбрый как лев, не любил сего пустого дела. Черниговский Святослав уважал этого предка больше всех прочих. Но сын княгини Ольги был язычник и с греками только воевал, ни во что ставя их обычаи. Святослав же Ярославич, наоборот, хотел сравняться по высоте власти с византийскими василевсами и ни в чем им не уступать. Если греки находят гипподромы царской забавой, следует завести их и на Руси. Но, конечно, Чернигов для этого не подходит. Царской забаве нужен стольный град.

Однако о скачках на Олеговом поле князь забыл, едва на стол перед ним легла грамота старшего брата.

Советные бояре уже разошлись, остался один Твердила Славятич — будто бы для своего разговору, иных не касаемого. Прикрыв плотно двери, боярин посмотрел князю в глаза, слазил за пазуху и без слов выложил послание на пергамене.

Прочтя, Святослав ощутил легкий шум в голове и дрожание в руках.

— Как! — свирепо рявкнул он. — Мой брат сговорился с Всеславом против меня и Всеволода!!!

— Князь! Изяслав сделал тот самый шаг, отделяющий ненависть от любви, — хитро высказался Твердила Славятич, — и Всеслав из врага превратился в друга.

— Да как он додумался до такого — отобрать у нас наши земли!

Святослав в ярости смел со стола золотую корчагу и братину с ковшиками. Кувырнулось в воздухе блюдо с солеными заедками. Князь тяжело навис над разложенной грамотой, упершись в стол кулаками.

— Так ведь не впервой киевскому князю додумываться, — напомнил боярин. — Всеслава в поруб засадить после крестоцелования он тоже додумался. И думал-то недолго.

— На родных братьев умышлять! — бушевал Святослав, сбрасывая на пол остальную утварь с недопитым медом и прочими угощеньями. — Да кто он такой! Я!.. Слышишь, Твердила, я, а не он, должен быть великим князем! Хотя и родился он раньше, но стольным Киевом владеет не по правде… Не по уму и не по чести!

Князь шагнул к боярину и сгреб за грудки.

— Скажи мне, Твердила, не его ли оплевала чернь, когда отказался он снова биться с половцами после Альты? Не его ли погнали как шелудивого пса? Не он ли потом навел на Русь ляхов, чтобы грабили и жгли? И кто одолел куманов в тот год — разве он?

— Изяслав слаб и сознает это, — промолвил Твердила Славятич. — Боится он тебя, князь. Оттого и в тайный сговор со Всеславом пошел.

Святослав вдруг успокоился. Разгладил рубаху на груди боярина, поглядел под ноги и перешагнул натекшую из корчаги медовую лужу. Сел на лавку в стороне от следов буйства.

— Подай-ка грамотку, — попросил он Твердилу.

Еще раз прочитав, сложил аккуратно послание в четверть и сунул за пояс.

— Откель она к тебе попала?

— Сию грамоту перехватил верный человек на митрополичьем подворье. Князь Изяслав списался с полоцким через владыку Георгия. Оное письмецо, верно, не первое. Да и не последнее.

— И митрополит туда же! — скрипнул зубами Святослав. — А что за верный человек?

— Он радеет о твоей пользе, князь, но имени просил не говорить.

— Чего это? — удивился князь.

— До поры до времени, пока не сядешь в Киеве.

Твердила приложил ладонь к груди и склонил голову.

Святослав задумался.

— И то верно. Ты, Твердила, тоже молчи пока что обо всем этом. Особо воеводе ни полслова! Знаю я его, начнет мне в душу кисель заливать… Нет, братец киевский, киселя больше не будет у нас с тобой! — прибавил он ожесточенно.

— Что велишь, князь? — осведомился боярин.

— Пришли ко мне писца. Да скажи на дворе, чтоб готовили гонца в Переяславль, к Всеволоду…

Князь отворил дверь на гульбище. В сени ворвался злой зимний ветер. На лицо упали крупные снежинки и мгновенно оставили после себя мокрые капли — так горячи были мысли в голове Святослава.

Первый снег. Рой белых мух. Последнюю зиму зимовать Изяславу великим князем в Киеве.

Святослав прикрыл гульбище и отправился в детскую светлицу.

Увидев князя, няньки и кормилицы расступились в стороны. В деревянной бадейке купали годовалого княжича. Младенца держали стоймя и поливали из ковшика, а он надрывался ревом. Княгиня Ода была тут же, с беспокойством следила, чтоб не утопили дитятю.

Князь двинул мизинцем — няньки оставили младенца Оде и гуськом вышли из клети. Святослав показал сыну козу. Дите изумленно умолкло и схватилось ручонками за его палец.

— Когда, княгиня, будешь писать к своей матушке? — спросил князь молодую жену.

— Я писать любую седмицу, муж, — отвечала Ода, потупясь.

Княгиня еще не твердо знала язык Руси. И совсем не умела, а может, не хотела облачаться по-русски. Носила привезенные с собой иноземные рубахи, а шитые здесь хоронила в скрыне. Платок вокруг головы повязывала на латынский манер. Украшений же вовсе не терпела, и самое завалящее очелье было ей в тягость. Святослав без одобрения смотрел на ее привычки, но терпел — сродница германского императора все же.

— В будущий раз отпиши матери: пускай передаст своему брату королю Генриху, что я исполню мое обещание.

Святослав произнес это небрежно, сам же в душе смаковал каждое слово.

— Какое обещание, муж?

Князь подхватил мокрого младенца и поднял высоко на вытянутых руках. Дитя залилось нежным смехом.

— Когда я брал тебя в жены, то обещал императору Генриху, что вот он, наш сын, будет князем киевским. Великий каган Руси Ярослав Святославич!

Рожица младенца сделалась удивленно задумчивой. Ода поспешила отнять дитятю у отца.

— Великий кнес сей же час обгадит тебя, муж.

Она посадила сына на глиняный горшок, расписанный желтыми цветами.

— Это так? — спросила затем княгиня, заглядывая сбоку на Святослава. — У тебя, муж, четыре старший сын. Зачем их обойти? Они стать ненавидеть наш дитя.

— Это так, — покивал князь. — И об этом тоже отпиши. Пускай знает Генрих, на что я иду и чего лишаю своих сыновей ради его внука.

— Не внука. — Ода решительно помотала головой и стала подыскивать слова: — Племянного… двоеродного…

Святослав помог ей:

— Двоюродного внука. Генрих не станет смотреть на эту разницу, — заверил он жену и перешел к делу: — Мне нужно, чтобы император убедил польского Болеслава не привечать у себя Изяслава и не помогать ему ничем.

— Зачем не привечать? — озадачилась Ода. — Твой брат пойдет к Болеславу в гость?

— Нет, — усмехнулся князь, — Изяслав прибежит к нему побитым псом. Ему больше некуда будет бежать.

Княгиня окунула младенца в воду, обсушила пеленой и, закутав, уложила в колыбель.

— Почему так? — спросила она. — Зачем бежать? Я не понимать тебя, муж.

— Тебе и не нужно ничего понимать. Просто отпиши, как я сказал.

Святослав подошел к жене и бесстрастно поцеловал в лоб. Бывшая монастырка не сумела заменить собой наложниц. К счастью для себя, она не догадывалась об этом. Девок приводили в княжью изложню тайно. Княгиня же, проводя ночи одна, была вполне довольна. Верно, думала, что после рождения сына князю ничего более от нее не нужно.

Маленький Ярослав снова недовольно взревел. Ода заторопилась к сыну. Князь подобрал с пола бубенчик, вдумчиво звякнул им несколько раз и, зажав игрушку в кулаке, покинул светлицу.

18

Снаружи, за окном, вой пурги и стынь, а внутри хорошо. Светец лижет красным языком полумглу, озаряет лик Христов. Тихо поет резак, разделывая пергамен на листы заданной меры. Приятно пахнет недавно выработанная телячья кожа. Изредка прошепчет прочтенная и переворачиваемая страница. У глухой печки, свернувшись клубком, дремлет с открытым глазом кот-мышелов. Воздух бодрящ и свеж — печка едва теплится. Игумен не велит расходовать много дров на книжню, книгам угар ни к чему.

Зима лютует напоследок, чтоб хорошенько припугнуть людей и наконец уползти в дальнюю берлогу.

Скоро монах-книжарь накинет вотолу и пойдет во двор, стучать в било. На призыв в книжню потекут чернецы, кто бы чем ни был до того занят. Книжное послушание в обители из числа главных. Кто-то просто читает — насыщается словом, у кого рука легкая и твердая — тот переписывает наново с прежних списков. Есть особое послушание тем, кто навычен в художестве, — украшать книги тонкой затейливой росписью: червлеными и мелкотравчатыми узорами, пестрыми буквицами, дивными райскими птицами.

Сдувая со лба налипшую прядь — взопрел от усердия, Несда режет пергамен. Вчера привезли от кожевника сработанный заказ — три тяжелых свертки, в каждой по десятку больших листов. Нынче с утра книжарь расписал, какой меры сколько нужно нарезать листов для больших напрестольников, поменьше — для апракосов и отцов Церкви, еще меньше, в четь, — для прочих книг. Послушника никто не торопит, он сам себе положил срок — закончить к завтрашнему дню.

В монастырь он пришел на зимний солнцеворот, к Рождеству. Воевода отправил с ним двух служивших на дворе отроков. Несда привел их в Копырев конец, к отцову дому. Постучался в ворота. Но за воротами оказались совсем незнакомые люди. Холопы не могли взять в толк, о чем он спрашивает. Позвали хозяина — плешивого, с рыжей бородой. Тот вникать вовсе не захотел, распорядился выставить Несду вон со двора. Тогда отроки вынули из-под плащей топорики. Рыжебородый присмирел и поведал: дом он купил по случаю, прежние хозяева выехали задолго до того. Где их искать — про то спросить у ветра в поле. Несда окинул грустным взглядом дом и подобрал в куче мусора возле тына деревянного Баскиного конька, над которым когда-то потрудились умелые руки Захарьи. Теперь этот конек скакал на оконце книжни.

Книжарь Иларион подошел, постоял, глядя на послушника. Хмыкнул одобрительно. Завел разговор:

— Нынче к литургии Изяславова княгиня была. Жена мудрая, каких мало.

— Отчего же мало? — пропыхтел Несда, ворочая непочатую свертку пергамена. — Много есть мудрых и смысленных жен.

— Тебе-то откель знать, юнош? — поинтересовался Иларион. — Много ль жен видал?

— Видал немного, а в книгах писано. — Несда раскатал по полу свертку. — И про жен библейских, и про цариц византийских: Елену, мать Константинову, и Феодору, супругу Юстиниана, и прочих. А о княгине киевской Ольге не слыхал разве, брат Иларион? И от франков же приходили лестные слухи об Анне, Ярославовой дочери… А что ж Изяславова княгиня?

Несда опомнился и смутился, что поучает старшего. Иларион пронзил его взглядом.

— Горделив ты, отрок. Отчего думаешь, что все это мне неизвестно?

Послушник зарделся и потупил очи.

— Прости, отче!

— Ну, будет, будет. — Иларион тронул его за плечо. — Какой я тебе отче?

— Так про княгиню… — робко напомнил Несда, снова берясь за резак.

— После обедни с отцом Никоном беседу имела, — охотно продолжил книжарь. — При Святой Софии давно известно, что наш Никон взял на себя труд великий и неведомый — пишет хронограф, какой и грекам не снился. А из Софии и на княжьем дворе про то узнали. Княгиня уж не впервой приезжает. Свои виды у нее.

— Какие виды?

Резак тихо хрустел, прорезая на коже ровные линии.

— Никон мне сказывал — княгиня хочет своего мужа покрепче утвердить на киевском столе. Правду ведь говорят — что писано пером, то не вырубишь топором. Коли есть Изяслав старший и великий князь, никто не сможет того впредь забыть и оспорить. Книга все подлинно скажет.

— Княгиня мудра, — согласился Несда. — Но кто оспорит, к примеру, силу меча?

Иларион вздохнул и перекрестился.

— Никто как Бог. Он дает власть кому хочет, поставляет и князя, и кесаря. Захочет — поставит праведного, захочет — отнимет праведного и поставит властеля жестокосердного… Однако празден разговор. Пора созывать братию.

Книжарь прихватил вотолу и спустился по лесенке. Во дворе ожило медное било, перекрикивая ветер. Легкий, рассыпчатый звон его монахи никогда не путали с ударами церковного била, звавшего к службе в храм.

Несда любил это время, когда книжня, раз в седмицу, наполнялась чернецами, Иларион назначал каждому свой урок и тщательно записывал, кому что выдано. А нынешний день вышел к тому же особым. Когда очередь монахов стала редеть, в книжню пришел Никон. Постоял в сторонке, подождал, пока освободится книжарь, и спросил чистых листов пергамена да заодно чернил. Иларион сам налил ему из сосуда чернила, а Несда бухнул на скамью весомую стопу пергамена. Вдруг, схватив руку старого книжника, послушник приник к ней горячими устами.

— Ты что это?!

Никон вырвал руку и нахмурился.

— Знаю твою святость, отче, — хрипло молвил Несда.

— Не пори чепуху, отрок, — внушительным, гулким и раскатистым голосом произнес книжник. Повернулся к Илариону: — Замечаю, что сей послушник, где бы ни увидел меня, пожирает очами, будто похотливец непристойную девицу. В чем корень сего явления?

— Он в обители недавно, отче, а о тебе наслышан как о великом книжнике, вот и пялит очи.

— Прилежен к книгам? — обратился Никон к Несде.

— Весьма, — ответил за послушника книжарь. — К игумену Феодосию пришел с письмом от черниговского воеводы Яня Вышатича. Боярин отписал об отроке похвально.

— Знавал я отца воеводы, слепого Вышату. — Никон присел на лавку и внимательней оглядел Несду. — В Тьмутаракани с ним часто беседовал и много познал от него о новгородских давно минувших делах. Зело утешительны были для меня те беседы. — Это уже не к послушнику было обращено, а к Илариону.

— Чем мог утешить тебя княжий дружинник, отче? — усомнился книжарь. — Он ведь кроме храбрского искусства и боярских забот поди не ведает ничего.

— Не скажи, брат Иларион. Я и сам из киевского боярства вышел, не знаешь? Княжья дружина многое хранит в своих воинских песнях. Обо всем помнит.

— Ну уж обо всем?

— По крайности помнит, что земля Русская пошла не от греков и начало ее восходит далее крещения княгини Ольги в Константинополе. А что нам пытаются привить греки? Что только с царей Василия и Константина, крестивших Русь, началась у нас жизнь, а до того была тьма египетская! Хорошо ли это, брат Иларион?

— Про то не одни греки говорят, но и киевские книжники, составлявшие при кагане Ярославе сказания о русских князьях.

— Верно. Говорят. Я же скажу и иное. Мой летописец все в себя принял — и язычество, и христианство. Ибо следует помнить, сколь трудов приложили князья-язычники, желая прославить и усилить Русь. И сколь лучше это вышло у Владимира Крестителя.

Никон порывисто развернулся к Несде.

— Ты что скажешь?

— Если низко стояла Русь в поганстве, — дрожащим от волнения голосом заговорил послушник, — тем дивнее чудо преображения ее во Христе и выше подвиг возвеличения среди христианских стран. О язычестве не можно забывать…

— Забудешь о нем, — вдруг с усмешкой оборвал его Никон. — Выйди за ограду, оно тебе в рожу плюнет.

Несда заторопился обнаружить перед книжником свои познания:

— В Новгороде в харатьях писано, будто первым на Руси княжил варяг Рюрик, от которого пошли все нынешние князья. А Киев первым помнит князя Кия, который ходил к Царьграду и принял от греческого царя великие почести. Чья же память вернее, отче? Откуда пошла и как возникла Русская земля?

— Новгородские предания о князе Рюрике я слышал от Вышаты и внес в летописец, — кивнул Никон и спросил, еще пристальнее всматриваясь в лицо послушника с клочковатой растительностью на подбородке: — Сколько тебе лет, юнош?

— Семнадцать исполнилось.

— Я живу на Руси втрое дольше, а ответа на твой вопрос не знаю.

Никон снова обратился к Илариону:

— Отпусти, брат, отрока со мной до кельи, поможет донести пергамен.

Несда вновь упал на колени и приложился лбом о половицу.

— Ну что опять? — уже недовольно воскликнул Никон.

Послушник поднялся и объяснил:

— Ростовский и Суздальский епископ Леонтий велел передавать тебе, отче, поклон от него.

Оба монаха переглянулись, а затем сурово воззрились на послушника.

— Как дерзаешь глумиться над памятью святителя, мученически убиенного? — вопросил Никон. — Леонтий три года как лежит в могиле, о том были верные известия из Ростова.

— Я не глумлюсь, — вытаращился Несда. — То правда. Той зимой я был в Ростовской земле с черниговской дружиной. Заплутал в лесу… Батька Леонтий меня вывел.

— Во плоти? — хором спросили чернецы, снова поглядевшись друг на друга.

Несда повесил голову.

— Он сказал, что рад своему убиению.

Книжню заполнила чуткая тишина, от которой проснулся кот. Полосатый мышелов оттянул зад, поцарапал передним лапами пол, косо посмотрел на людей и пошел добывать ужин.

Глядя на кота, поднялся и Никон.

— Ну, бери пергамен и гряди за мной, юнош. Донесешь ли?

— Невелика тяжесть, отче. — Несда накинул свиту и взвалил на плечо сложенную пополам стопу листов. — Вот была тяжесть, когда меня воевода с мешком, полным репы, гонял по двору до седьмого пота!

— Для чего он сие делал? — спросил книжник, спускаясь по лестнице.

— К монашьей рясе готовил.

— Умен воевода, — пророкотал Никон, — не поспоришь.

— Отче! — воззвал к нему Несда, выйдя на крыльцо под ветер. — Дашь ли заглянуть в твой летописец?

Никон, не оглядываясь, отвечал:

— Поспешай медленно, отрок. Не то ткнешься носом в землю.

19

Воздвиг дьявол распрю в братьях Ярославичах.

Всю зиму Святослав списывался с Всеволодом и гонял гонцов — разъяснял, увещевал, гневался, соблазнял и улещал. Изяслав-де замыслил с помощью Всеслава прогнать из Новгорода Глеба, а из Владимира на Волыни — молодого Мономаха да поделить те земли пополам с полоцким оборотнем. А там и к Ростову с Муромом приглядываться станет — лиха беда начало.

Своего добился: к весне благонравный младший князь почел за лучшее послушаться черниговского и собрал дружину. Переяславская рать подошла к Выдубичам и встала здесь станом, едва лишь начал сходить снег. Святослав к тому же времени ополчил своих дружинников и повел на Киев.

Из княжих мужей один Душило остался в Чернигове. Когда у прочих холопы точили мечи и начищали брони, храбр своих рабов не утруждал. Заявившись к князю, сказал:

— Я на Киев не пойду.

— Что так, Душилец? — сморгнув, расплылся в недоуменной улыбке Святослав. — Или золотом тебе не плачено за службу? Или на меня какую обиду держишь? Либо на бояр моих?

— И золото плачено, и обид нет, за что благодарствую тебе, князь. — Душило склонил вперед могучее туловище. — Изяслав же Ярославич хотя и не так щедр был, и обидел меня, прогнав, но я на него зла не держу и лихом не поминаю. И что тебе, князь, делить с братом, не знаю.

— Как это не знаешь! — хотел было разгневаться Святослав, но, видно, передумал. Приблизился к Душилу, обошел храбра кругом, заглянул ему в очи. — Не знаешь? — И грустно подытожил: — Не знаешь.

Князь сел в точеное кресло.

— Ну не силком же тебя тащить, — развел руками. — Ступай себе… Только намотай на ус! — крикнул он, вытянув шею. — Ты у меня больше не служишь!.. Распустились тут… Хочу, не хочу, пойду, не пойду…

И долго еще после ухода Душила в хоромах и во дворе слышно было сердитое брюзжанье князя.

…Немногого не дойдя до Киева, Святослав оставил под Вышгородом половину войска и с ней воеводу. Янь Вышатич также не выказывал восторгов от недоброй затеи, однако покорился князю и особенно мрачен стал, узрев грамоту со злодейскими умыслами Изяслава.

С другой половиной войска черниговский князь обошел стороной Киев и водворился в Берестовом, выгнав оттуда киевских кметей. Туда к нему прискакал Всеволод, пока что без дружины. Тут же снарядили к старшему брату гонца с коротким и беспощадным требованием.

В Киеве о недружественных движениях вокруг города сведали тотчас. Но Изяслав в коварство братьев не поверил. Гонял прочь от себя бояр, упорно советовавших закрыть город и собирать войско. Бояре кинулись к Гертруде. Княгиня, оторвавшись от молитвенника, с невозмутимым достоинством вошла в палату, где грелся у печи Изяслав. А вышла с гневным багрянцем на щеках, выбившимися волосами и злой складкой над византийским носом. Пока княгиня была с мужем, бояре слышали за дверьми лютую брань и битье серебряной утвари об пол.

— Пошла вон, не желаю тебя слушать, дура!

— Господи, вразуми же моего пустоголового мужа, а я больше не в силах!

Бояре едва успели отскочить от дверей, резко распахнувшихся. Сделали вид, будто ничего не слышали.

— Ну что, княгинюшка?

— Ничего, — ответила Гертруда, восстанавливая спокойствие и достоинство. — Князь убежден, что его братья сдержат клятву, данную ими год назад.

В это время к княжьему двору на Горе прискакал гонец из Берестового. Спрыгнул с коня и, не дожидаясь приглашения, вошел в хоромы. Гриди, лишь услыхав, откуда он, пропускали молча. То же сделали бояре: расступились с сумрачным переглядом. Гонец, дружинник из младших, спросил, где великий князь. Ответа не потребовалось. Двери опять распахнулись. Изяслав, в домашней мягкой свитке и войлочных ступеньцах, орлиным взором обозрел всех разом. Неприятным голосом поинтересовался:

— Что, на вече собрались?

— Князь… тут к тебе… э-э…

Гонец выступил вперед, отвесил небрежный поклон.

— Меня прислали к тебе, Изяслав Ярославич, твои братья Святослав с Всеволодом.

— Да? И чего хотят мои братья? — вцепился в него глазами князь. — Пошто окружили меня в моем граде, точно медведя в берлоге?

— Шлют тебе братский поклон и требуют, чтоб ты не медля сошел с великого княжения и вышел из Киева с кем и с чем изволишь — в том они тебе препятствовать не станут.

Изяслав долго после этих слов двигал губами, будто еще раз проговаривал сказанное и силился понять. Бояре, сперва возмущенно шумнув, скоро утихли в растерянности. Княгиня молча заламывала на груди руки, унизанные перстнями, и со свирепой жалостью смотрела на мужа.

— Чем вызвана столь дерзкая немилость ко мне братьев, — обрел наконец голос Изяслав, — и как оправдывают они себя пред Господом, переступив через крестоцелование?

Черниговский дружинник на виду у всех нагло ухмыльнулся.

— Велено сказать тебе так, князь: сам ты нарушил свою клятву злым умышлением на братьев и потому недостоин есть хлеб дедов.

Изяслав округлил глаза и беспомощно развел руками.

— Да чем же я ее нарушил?

— Велено сказать: о том тебе лучше, князь, знать, в какие сговоры ты входил с полоцким Всеславом и как замышлял изгнать братьев из их отчин.

Бояре снова зашумели, ибо слышали обо всем том впервые.

— О чем он говорит, князь?!

— Вот уж не ведаю, о чем он говорит, — заявил Изяслав. — Ко Всеславу посылал раз грамоту, да. Предлагал помириться по-христиански и по-братски. А чтоб у братьев отчины отнимать — клевета и гнусное наущение!

Вернув себе твердость духа, князь топнул ногой и закричал:

— Почему послали ко мне гонцом какого-то отрока, а не ближнего боярина? За ничтожество меня почитают? Осрамить хотели и похабством обесславить?!

— Не гневай, князь, — гонец скрыл усмешку поклоном, — ближних бояр не нашлось к тебе охотников ехать, с них и спрашивай.

— Это что ж так? — Изяслав снова упал духом.

— Знают твой нрав и опасаются, что посадишь их в поруб.

Взгляд гонца открыто насмехался.

Голос бояр становился громче и настойчивей:

— Что ответишь братьям, князь?

Изяслав не колебался:

— Честен я перед ними и сходить с киевского стола не намерен! Так и передай.

Князь выбросил вперед руку с вытянутым пальцем. Гонец коротко кивнул и отправился восвояси.

— Коли так, надо собирать дружину, князь, — сказал боярин Воротислав Микулич. — Братья, знамо, ополчились на тебя войной.

— Ну так собирайте, — раздраженно молвил Изяслав и ушел в палату.

Тем же днем в Киеве на новом торжище у Горы вскипело вече. Кроме житьих людей и всякой простой чади подвалили княжи мужи из старшей дружины, пришли послушать бояре. Посреди торга на коне возвышался тысяцкий Гостята Олексич. Вокруг площади громко разевали рты простолюдины. Припомнили князю всё: и отказ воевать с куманами после Альты, и Мстиславову резню, и ляхов, и градские поборы, и многое прочее. К княжьей дружине вече не имеет касательства, зато городовой рати Изяславу приговорили не давать. Пускай сам справляется, как может.

Началось стояние князей друг против друга — Берестовое против Киева. На совете Изяслава с боярами решили: младшие Ярославичи не захотят брать на щит отчий град, потому ворота закрывать нечего. Но дружину держать наготове.

Под стенами Киева что ни день объявлялись конные разъезды черниговцев и переяславцев. Свистели в два пальца, разражались поносной бранью, оскорбительно оголяли мечи. Тем, кто сидел на стенах и глядел через заборола, стерпеть было невозможно, а приказа воевать с Горы все не поступало.

В конце концов дружина тоже стала припоминать князю обиды. В числе убитых и ослепленных Мстиславом у многих княжьих кметей были сродники и добрые знакомцы. Скупость Изяслава давно вошла в злое присловье, а после разорения казны от князя вовсе серебра не дождешься — служи за честь и за виры со смердов. Среди старших дружинников поговаривали: у Святослава, да и у Всеволода лучшие мужи едят на злате, у киевского же князя и медной ложки не выпросишь. О храбрстве Изяслава и слов не нужно — потому как нет самого храбрства. Черниговский Ярославич — вот настоящий воин: он и половцев побил малым числом против большой орды, он и против старшего князя не побоялся выйти, хотя и незнамо с чего вдруг.

По утрам в Киеве стали недосчитываться кметей — целыми десятками и сотнями вместе с десятниками и сотниками. Затем уходить стали среди бела дня. Брали оружие, садились на коней и шли в Берестовое. Когда к младшим Ярославичам утекла половина киевской дружины, всех удивил и раззадорил воевода Перенег Мстишич. Пришел на княж двор, в досаде снял с шеи воеводскую гривну и сказал во всеуслышанье:

— Зачем тебе, князь, воевода? Уже порты сопрели от сидения в хоромах. Ухожу от тебя!

И ушел. Оставил в Киеве молодую жену с двумя ребятенками и все именье. С собой забрал только коня, меч да сарацинский булатный доспех.

Видя, что дело худо, Изяслав снарядил к братьям посольство — боярина Воротислава Микулича с двумя десятками отроков для чести.

В Берестовом переговорщиков протомили немало — боярина в пустой клети, отроков во дворе. Глава посольства стерпел, не показав виду, лишь сделался серым, как Днепр поздней осенью.

Наконец гриди проводили боярина в повалушу. Тут сидели оба младших князя, бояре топорщили острые взоры. Воротислав Микулич встал посреди палаты, без приязни заглянул Ярославичам в глаза и повел речь. Князь-де Изяслав не ведает, чем провинился пред братьями и взывает не рушить братской любви, не преступать через отцово завещание и не гневить Бога…

— А не срамно братцу посылать к нам своих переговорщиков, — вдруг перебил боярина Святослав, — когда сам же первый перескочил через братнюю любовь и злодейство к нам учинил?

— Каково злодейство? — резво осведомился Воротислав Микулич. — Может, из Киева плохо видать, коли там никакого злого дела, кроме вашего, не заметили?

— Пошто вам, киевским мужам, и замечать, что такое у вас под носом деется, — глумливо высказался черниговский боярин Колыван. — Разжирели в стольном граде, очи салом заплыли.

Жилистый и худосочный Воротислав за словом далеко не полез.

— Мое-то сало в амбаре запасено, — отрубил, — а твое все в голове засолено.

Колыван, побагровев, хотел возразить, но князь велел ему молчать. Взяв из рук отрока ларец, Святослав вынул оттуда грамоту на пергамене, развернул. Держа за угол, потряс ею в воздухе, словно то был замаранный утиральник, а не княжье послание.

— Вот Изяславово злодейство! Что на это скажешь, боярин?

Воротислав Микулич протянул руку.

— Покажи грамоту, князь.

Святослав передал пергамен отроку, тот растянул письмо перед боярином, не дав в руки. Воротислав нагнул по-бычьи голову, ознакомился. Побагровел не меньше Колывана и изрек:

— Ложная грамота! Не писал Изяслав сего.

Святослав соскочил со своего места, быстро подошел к боярину.

— Твердо знаешь? — спросил вкрадчиво.

— Тверже некуда.

Князь вырвал у отрока грамоту, бултыхнул перед глазами боярина подвесной свинцовой печатью.

— Гляди! Изяславова печать?

— Его, — подтвердил Воротислав Микулич. — Татьбой добыта либо подделана.

— Упрям ты, боярин, — вздохнул Святослав, — как дуб в три обхвата посреди дороги.

— Плохая дорога, князь, коли в дуб упирается, — заметил Воротислав. — Лихими людьми наезжена.

— Сам ты лихой разбойник! — плюнул Колыван, не сдержав пылу. — Неча на татьбу кивать, ежели киевский князь сам первый из татей да еще с оборотнем сдружился.

Вслед за ним прочие княжи мужи дали волю чесавшимся языкам. В похабной брани черниговские бояре были сильны, переяславские за ними едва поспевали. В палате от крику сделалось так горячо, что запотело стекло на окнах, лбы взопрели и ядреный шибкий дух встал поверху коромыслом. Боярин Воротислав Микулич, хотя и не мог угнаться за всеми языками и пропускал без ответа много бранных оплеух, все же раздаривал туда-сюда и свои подарки.

Князю Изяславу и его боярам в Киеве должно было этим временем хорошо икаться. Чествовали их «овечьим стадом», «смердьей почесухой», «навкиным приплодом», грозились им волчьим хвостом. А в берестовской повалуше икал только Всеволод, до сих пор молчавший. Закрыв рот рукой, он с тоской глядел в мутное окно и тихонько подрагивал. Срамословия его не раззадоривали.

— Вот что я тебе скажу, князь, — крикнул Воротислав, утомившись лаяться. — Твори что душе твоей угодно, только не вини Изяслава в том, что тебе приперло сидеть на великом столе в Киеве.

— Добро, — молвил Святослав. — Если нечего тебе более сказать, боярин, то езжай к Изяславу и передай: дольше трех дней ждать не буду. Или уйдет он, или мы сразимся.

— А я, князь, в Киев нынче не тороплюсь, — вдруг объявил Воротислав Микулич.

Бояре стихли.

— А что так? — участливо спросил Святослав.

— Ты Изяслава все равно одолеешь, и мне ему больше не служить.

— А по чести сказать, — князь прищурился на один глаз, — хочется тебе, боярин, моему брату служить?

— По чести сказать — нет.

— Так чего ж ты за него горой тут стоял? — злорадно крикнул Колыван.

Воротислав Микулич к нему не обернулся, так ответил:

— Вопрос твой, княжий муж, говорит, что не поймешь ты моего ответа на него. Вот и не стану я отвечать тебе.

— Славно, боярин, сказал, — одобрил, смеясь, Святослав. — А послужи-ка мне так же, как брату моему служил!

Боярин согнул в поклоне шею.

— Не прежде, чем сядешь на киевском столе, князь.

Святослав пуще рассмеялся. Забыв про икоту, расхохотался Всеволод. За князьями грохнула и вся повалуша.

Тут в палате возник отрок в мятле, залепленном дорожной грязью. Отбил поклон, виновато сморгнул и объявил:

— Игумен Феодосий отверг приглашение на трапезу.

Святослав недоуменно посмотрел на брата.

— Как отверг?

— Наотрез.

— Да почему?! — в вопросе слышалась обида.

— А чего ты хотел! — вдруг вскинулся Всеволод. — Иного и ждать нельзя было.

— Ты в точности передал игумену мои слова? — спросил отрока Святослав.

— В точности, князь. И старец наказал в точности донести тебе его ответ.

— Говори!

Отрок колебался. Ему очень не хотелось повторять слова монаха.

— Говори, не бойся, — ободрил его Всеволод.

— Феодосий сказал, что не пойдет на пир сатанинский и не прикоснется к яствам, исполненным крови и душегубства. Не соединится с неправедными, не взойдет в совет нечестивых. Нога его не ступит в хоромы беззакония… И еще много чего сказал такого же… Я не все запомнил, — солгал отрок.

Святослав начал было вставать, упираясь в резные подлокотники. Но, будто обессилев, опустился обратно. Отрок спрятался за спину Воротислава, все еще стоявшего посреди палаты.

— Это… да как… — В горле у князя клокотало, на висках вспучились жилы. — Да что он себе… Совет нечестивых!.. да я же его…

Всеволод положил ладонь ему на руку.

— Успокойся, брат! Феодосий — Божий человек и правду сказал. Что бы ни задумал Изяслав, он старший, а мы в его воле.

— Молчи, Хольти! — скрежетнул зубами черниговский князь, назвав младшего домашним именем, которое дала тому варяжка-мать. — Ты теперь со мной, и я тебя не отпущу. До конца пойдем. Сяду в Киеве, ты получишь Чернигов… Там этот… — вспомнил вдруг Святослав, — Душило. Забирай его себе. — От всплывшего имени строптивого храбра он еще больше озлился: — Изяслав собственных бояр удержать не может, где ему владеть великим столом!.. Что?!

Князь перегнулся через подлокотник кресла и схватил Всеволода за рубаху. Тот опустил глаза и голову.

— Ничего. Я с тобой, брат.

Бояре по-тихому расходились из повалуши.

…Трех дней ждать не пришлось.

Изяслав напрасно высматривал с верхнего гульбища хором возвращения переговорщиков. К вечеру киевский князь затосковал, а к утру, вставши от бессонницы, принялся нещадно гонять дворских тиунов, ключников, гридей и холопов. Вытаскивали скрыни, лари, короба, выкидывали из них лишнее, укладывали самое ценное: меха, паволоки, золотую утварь, серебро. К полудню вся казна была уложена, замкнута на замки и опечатана княжьими печатями. Вторую половину дня таскали на возы сотню сундуков, увязывали, крыли просмоленным холстом. Телеги запрудили весь Бабин торг, их сторожили четыре сотни кметей — остатки киевской дружины.

Перепало лишку и Гертруде. Князь бегал по сеням в злой досаде и кричал:

— Ну почему ты не померла, чтоб я мог жениться на какой-нибудь стоящей королевне?! Сейчас было бы у кого просить прибежища и подмоги!

— Так попроси у Болеслава! — тоже в крик сердилась княгиня. — После того как ты с ним обошелся, он тебя задушевно примет!

— Да и тебя вместе со мной так же примет! Чего злорадуешь, дура?

Гертруда вдруг расплакалась.

— Тебя мне жалко. И себя тоже. Судьбина горькая…

Ночевали плохо, поднялись до рассвета еще хуже. Князь с княгиней друг на дружку не глядели. Едва посветлело небо, с Бабина торга к Софийским воротам потянулся нескончаемый обоз. Изяслав впереди на коне, за ним на возке укутанная в меха Гертруда, в любимом жемчужном очелье, с Псалтырью в руках. Рядом с ней дочь Евпраксия, в слезах, с красным носом, некрасивая. Вровень с возком правил коня младший сын Ярополк, не успевший получить своего княжения и потому тоже теперь изгнанник.

Пока княжий обоз ехал через весь Киев, Изяслав гордо сверкал очами на равнодушно и молча провожавшие его толпы градских людей.

— Не так они встречали тебя, отец, четыре года назад, — процедил Ярополк, подъехав к князю. — Подлое, изменное отродье!

— Ничего, сын, — ответил Изяслав. — Видишь, сколько казны с нами едет. С этим добром наживем новую дружину. Золотом всегда воинов добудешь.

— Плохи те воины, которых добывает золото, а не сами они добывают его, — пробормотал Ярополк и пустил коня вскачь под своды Золотых ворот.

В Берестовом узнали о бегстве киевского князя от конных полевых разъездов, карауливших любое движение в Киеве. Святослав возликовал, крепко обнял Всеволода и немедленно поднял кметей на коней. В то время как хвост обоза еще стучал колесами по киевской мостовой, к Лядским воротам уже подходили дружинные сотни Чернигова во главе со своим князем. Переяславская же рать с места не стронулась. Нечего двум княжьим дружинам делать в одном граде.

Двадцать второго дня первого месяца весны на киевской Горе взвились в мокрое небо крики, славящие великого князя Руси Святослава.

20

Чернец Григорий, прибежавший из Киева, в нетерпении колотил по воротам. Монах-привратник, услыхав от него известие, ослабел ногами и едва не сел в грязь, набухшую всюду после сильной грозы. Кой-как дотянулся до запора, отворил дверцу.

— Нешто взаправду?! Ы-ых, Господи!..

Григорий запрыгал по вязкой земле и лужам к монастырским кельям, подтягивая облипшую грязью рясу, разбрызгивая ногами жирные ошметья. Доскакал до кельи игумена, затарабанил в дверь.

— Отче! Беда грядет!

Феодосий не медля отворил, выпростал руку и за шиворот втащил крикуна внутрь, дабы не распугал воплями братию. Григорий, не помещавшийся в келье во весь рост, сейчас же упал на колени.

— Передал я твое вдохновенное послание князю Святославу, отче! Как ты и говорил, пострадать был готов от княжьего гнева, да не случилось…

— Вот и слава Богу, — спокойно молвил Феодосий и присел на лавку. Взял в одну руку толстую спряденную нить, другой закрутил волчком веретено. — Чего ж кричишь? Перекрестись да говори по порядку.

— Сядь вон на приступку, — добавил Никон, воткнувши перо в чернильницу.

Григорий сделал как велено, отдышался и пустил вскачь рассказ:

— Пришел я в княж терем, а там в палатах пир горой, славят князя и чаши пьют за него. Игрецов множество — на гуслях бренчат, в варганы гремят и в замры свистят, бесов тешат…

— Что у князей на пирах в обычае, про то мы и без тебя знаем, — оборвал его Никон.

— …Вот берет князь твое послание, отче, и читает. Сперва начал вслух, где про голос крови Авеля, вопиющей к Богу на своего убийцу Каина, и про сыновей Хамовых, покусившихся на землю Сифову и за то отмщенных иудеями, и про Исава, преступившего заповедь отца своего и за то убитого…

— Я, Григорий, свое послание помню, — сказал Феодосий.

— Это у меня от волнения, отче, язык трепещет и лишнее говорит, — повинился молодой монах. — Ну так вот… До Исава дошел князь, ликом обезобразился эдак и дальше только глазами читал. А как кончил, то швырнул письмо на пол, потом аки лев на тебя, отче, рыкнул и ногами затопал.

— Ногами затопал? — переспросил Никон. — Знакомый слог. Видал я такое же топанье от брата его изгнанного. Князь Изяслав грозился тогда в заточенье меня бросить, а обитель разорить. Святослав, я думал, не схож с братом, ан нет, выходит, точь-в-точь… Чем же грозиться стал?

Григорий перекатился с приступки снова на колени.

— Отче, — взмолился, — отступись, не противься князю. Не посылай ему больше обличений и пред боярами не осуждай. Заточит ведь тебя Святослав в темницу! Так и обещался перед всеми: брошу, говорит, в поруб докучливого монаха, на съеденье крысам. Митрополита, говорит, Георгия выгнал я из Киева за то, что был заодно с Изяславом, и с этим чернецом, кричит, разделаюсь. Отче…

Феодосий встал из-за прялки и поднял Григория с земляного пола, усадил.

— Не велит Господь закрывать глаза на братоненавиденье и злое притеснение невинных, — сказал игумен, будто бы даже радостно, с воодушевлением. — Еще буду писать к князю о его беззаконии и с боярами передавать на словах. Не отступлюсь, Григорий, не проси попусту.

Старец опять принялся сучить нить и крутить веретено. Молодой монах по-рыбьи открыл рот и снова закрыл.

— Знакомый слог, — со вздохом повторил Никон, берясь за перо…

К вечерне в обитель приехал боярин Янь Вышатич и перед службой уединился с игуменом для разговора. Толковал о делах киевских, о том, как митрополиту Георгию пришлось спешно уплыть в Константинополь, что князь Всеволод водворился в Чернигове и что у старшего Ярославича теперь нет никакой надежды на возвращение. Князь Изяслав добрел со своим длинным обозом до ляшского Кракова и попросился к Болеславу на постой. Польский князь впустил обоз во двор, а Изяслава прилюдно обругал последними словами и велел дружине гнать его со всей чадью и челядью.

— Как яичко облупил и голым выставил за ворота, — заключил Янь Вышатич.

— Где ж теперь скитается христолюбец? — опечалился Феодосий.

— Подался к германскому императору. Но Генрих едва ли поможет ему. А ты бы, отче, о себе подумал, — присовокупил к сказанному воевода. — Князь того и гляди пришлет за тобой кметей.

— Что мне о себе думать, — смиренно отозвался старец. — Заточить меня князь хочет? Это только в радость мне будет. Разве тревожит меня, что лишусь я богатства и удобства? Или опечалит меня разлука с женой и чадами, утрата имения и сёл? Ничего этого у меня нет. Нагим я пришел в этот мир, нагим и уйду из него. К смерти я давно готов, боярин.

— А все же остерегся бы ты, отче, — попросил Янь Вышатич. — Святослав хотя и чтит тебя светочем, но с досады на твои слова сам не свой сделался.

— С беззаконием не примирюсь, — стоял на своем игумен, — и в молебнах велел поминать киевским князем Изяслава, а не Святослава… А скажи-ка мне, боярин, — Феодосий переменил мысль, — какую это напраслину возвел черниговский князь на брата? Не верю я, что Изяслав мог на младших братьев злое умыслить. Не оклеветали ль христолюбца?

Воевода поведал старцу о злополучной грамоте, украденной с митрополичьего двора и распалившей Святослава.

— Видел ли ты оную грамоту, боярин?

— Все видели ее, отче. Для князя она — что знамя впереди дружины.

— А не подметная ли грамота? — задумался Феодосий.

— Изяславовы бояре на том и стояли. Да не в том беда, отче, какая она, а в том, что князю она — все равно что коню, бегущему вскачь, удар плеткой. Святослав и без этой грамоты нашел бы причину пойти войной на киевского князя. А то и причины бы не дождался.

— Но ты все же, боярин, — думал о своем игумен, — допытайся, откуда у Святослава взялась эта причина. Кто дал ему в руки грамоту и кто таков этот тать на митрополичьем дворе. Исполнишь мою просьбу?

— Исполню, отче.

Подходя с воеводой к деревянному храму, уже наполненному черными рясами братий, Феодосий поделился совсем иным замыслом:

— Хочу перевести церковь на новое место и поставить ее в камне, просторной сделать. Эта давно уже не вмещает всех.

— Так поставь, отче, — рассеянно молвил боярин, присматриваясь к толпе чернецов. — Где-то тут мой книжный отрок?..

Несда сам его увидел, кинулся навстречу. Они обнялись.

— После, после наговоритесь.

Феодосий взял послушника за плечо и легко подтолкнул обратно к церкви.

В тот же день обитель взволновала еще одна весть, на короткое время отодвинувшая в тень княжьи угрозы.

К вечерней трапезе привели, как обычно, расслабленного умом брата Исаакия. По обыкновению, усадили его отдельно от всех, положили на стол хлеб, поставили блюдо вареных овощей. Повредившийся от бесов монах встал на ноги лишь полгода назад. Как младенца, его научили ходить и силой водили в церковь, куда он поначалу совсем не стремился. Потом так же приучили брать в руки хлеб. Пока он не уразумел, что к чему, целую седмицу оставался голодный.

В тот вечер вдруг заметили, что по лицу порченого монаха текут быстрые слезы.

— Ешь, брат Исаакий, ешь, — ласково сказали ему, окружив. — Игумен Феодосий за тебя день и ночь молится.

Но тот бросил хлеб на стол и горестно промычал:

— Они м-мне: м-мы — ангелы… Одолели, вороги.

В трапезной водворилась изумленная тишина, которую оборвал вскрик:

— Исаакий заговорил!

И до самой темноты из пришедшего в разум монаха тянули слово за словом, пока игумен не погнал всех в кельи. Дознались-таки, как повредился несчастный Исаакий. Сидел он сиднем в своем затворе семь лет, питался одной просфорой через день, тело удручал заскорузлой козлиной шкурой. Встать в этом затворе можно было лишь скрючившись и шаг сделать только один. За этими-то трудами Исаакий и позабыл, что лукавые бесы люто воюют с монахами и, как на всякой войне, надобна неусыпность. Погасил он как-то раз свечу, а вместо крохотного огонька в пещере вдруг засияло солнце. Свет, будто ножом, резанул Исаакию очи. Едва оправившись, он узрел перед собой двух светлооких и огнелицых, которые назвались ангелами. «А за нами, — сказали, — сейчас придет Христос. Грянься оземь и целуй землю перед ним». Исаакий, обомлевши и мысли растерявши, так и сделал. И тут же услышал над собой дикий хохот, узрел верченье и коловращенье вокруг. «Наш ты теперь, Исаакий, наш вовеки!» Тот, которого назвали Христом, взял монаха за нос и стал крутить по келье: «А спляши-ка нам, Исаакий!» Прочие принялись бить в бубны, дуть в сопели, затрещали трещотками, зазвенели гуслями. Исаакий все крутился и подпрыгивал, по-козлиному тряс головой, ударял пятками в землю. Только под утро его оставили — бросили полумертвого и ушли. Напоследок пообещали: «Теперь скоро к нам придешь, Исаакий, не отвертишься!»

Услыхав этот рассказ, чернецы расходились на ночь уязвленные. Сокрушались тем, как обидно посмеялись и надругались бесы над их собратом-монахом. «Уж теперь не будет им от нас пощады, — говорили между собой некоторые, все больше молодые. — Теперь-то знаем их хитробесные козни и не дадим спуску». Был среди них совсем юный монашек по имени Никита. Исаакия он в тайне от всех запрезирал и сам решил затвориться в пещере, когда наберется немного опыту. «От меня бесам и подавно тошно придется, — грезил он. — Все зубы себе обломают и от хозяина своего за нерадивость получат по рогам».

21

За две седмицы в Печерском монастыре перебывала добрая половина киевских ближних бояр, прежних Изяславовых и новых, Святославовых. В один голос с ними Феодосия слезно упрашивала братия — не терзать гневливого князя докукой, не свербеть язвой в его неспокойной душе. Один Никон ни о чем не просил игумена. Тихо писал в келье, о чем-то думал.

Несда изредка заходил к нему — принести чернила, перья, какую-нибудь книгу или так просто: оробев, спросить о чем ни то. Однажды, когда весна уже готовилась перейти в лето, Никон сам поманил его пальцем, увидев на дворе. Привел в келью и подозвал к столу, на котором были ровно сложены две стопы пергамена. Одна стопа была исписана, другая чистая.

— Читай, — сказал.

Послушник, затрепетав душой, жадно впился глазами в письмена. На верху первого листа он прочел: «Временник, иначе Летописание князей и земли Русской, и как избрал Бог страну нашу на последние времена, и города начали появляться по местам, и как становился Киев» Несда благоговейно коснулся пергамена.

— Отче…

— Читай, читай.

«В лето 6360 стала прозываться Русская земля…»

Взгляд нетерпеливо скакал по пергамену.

«…Варяги из заморья брали дань с чуди и со словен, и с мери, и с кривичей. А хазары брали с полян, и с северян, и с вятичей по серебряной куне и по белке от дыма… Изгнали варяг за море и не дали им дани, и начали сами собой владеть, и не было среди них правды, и встал род на род, и стали воевать друг с другом. И сказали себе: поищем себе князя, который бы владел нами и судил бы по праву. И пошли к варягам. Те варяги прозывались русью. Сказали им чудь, словене, кривичи и весь: велика и обильна земля наша, а порядка в ней нет. Придите княжить к нам. И был там варяг Рюрик со своими братьями…»

Несда оторвался от написанного и вытер рукавом мокрый от волнения лоб.

— Отче… — сказал он ошеломленно. — Верю и не верю, что это все было. Более двух столетий… Как будто вдруг свет засиял во тьме, и не стало тьмы!

Он опять уткнул алчный взор в письмена.

— Тьмы более, чем света, остается, — возразил Никон. — Но я ее уже не рассею — к иным мой труд перейдет в наследство. Когда-нибудь кто-либо продолжит его, а я уж о том не узнаю… Сказывал мне брат Иларион, будто у тебя рука легкая, благолепное начертание выводит? — внезапно спросил книжник.

Несда вспыхнул лицом, почуяв нежданное счастье.

— А раз так, то даю тебе послушание: будешь переписывать наново мой летописец. До сих, — Никон поднял с исписанной стопы толику листов, — я уже сделал список, далее ты продолжишь.

Он показал и начатый список: вверху первого листа было оставлено незанятое место, и в начале первой строки зияла пустота для красочной буквицы. Далее на некоторых листах тоже были пропуски.

— Это для изографа — для украшательства и лицевых отображений. Ты отрок разумеющий, сам найдешь, где оставлять листы незаписанными.

Несда попытался было поймать руку Никона, чтобы припасть к ней губами. Книжник догадался о его желании и щелкнул послушника пальцами по лбу.

— Опять за свое! Разве я тебя благословил, чтоб целовать мне руку?

— Да, отче! — с жаром ответил Несда. — Благословил ты меня сим трудом!

— Ну и довольно с тебя, — весело усмехнулся Никон.

Послушник вдруг опустил в смущении голову.

— Отче, спросить хочу. Не сердись, если вопрос мой будет неумен.

Никон ответил после паузы:

— А ведь прав Иларион: горделив ты, юнош. Вот уже и неумным боишься себя показать.

— Знаю свой грех, отче, — тихим голосом проговорил Несда.

— Да и сам я в том же грешен, — неожиданно сознался Никон. — Без гордыни своей, пожалуй, и не сел бы за этот летописец, не старался бы переплюнуть греков… Так что ты хотел спросить? Сядь-ка на лавку, что стоишь.

— Знаю, отче, что в деяниях человеческих Господь открывает нам нечто, — начал Несда. — И во всяком — великом и малом — таится своя мудрость. Какая мудрость в твоем летописце, отче Никон? Для чего вспоминать давно забытое да с такой точностью? Не дает ли нынешнее время вдосталь пищу уму? Не равно ли для нас — Рюрик первым княжил на Руси или Кий? Постой, отче. — Послушник, торопясь, не давал Никону раскрыть рот. — Ведь знаю, что нужен твой летописец на Руси, а подумать для чего — не могу. Мысли разъезжаются в стороны и слов не подберу!

— Однако вон у тебя сколько слов, — усмехнулся Никон, немного ошарашенный его напором и дерзостью. Помолчав, он продолжил: — Верно говоришь, что деяния людские для научения нам служат. Но я больше того скажу. В оных деяниях — откровение Бога о нас же самих. О силе и слабости народа, о пороках и добродетелях — а они одни и те же, пока жив этот народ, сколько б веков ни прошло. Потому — что было прежде, то и будет впредь. Все всегда повторяется. Были княжьи свары на Руси, будут и далее, чем дальше, тем больше. Лишь для имеющих разум деяния прошлого — вразумление и предостережение. Но таких всегда немного… — Книжник остановился, задумался. — Очертания грядущего уже рассказаны нам минувшими веками. А вливать содержимое в этот сосуд можно уже сейчас.

— Как, отче?!

— Рассказывая народам откровение Божье о них. Черпая из глубины глину, делают кирпичи, обжигают и строят высокие здания. Так и любой народ, если имеет разум, — черпает из прошлого, возводит грядущее.

— А если не имеет разума?

— Исчезает с лица земли. Сохранять откровение человеческих деяний спасительно для людей. Забывать его — смерти подобно, а извращать — преступно и наказуемо от Бога. Каждая цифирька в нем — как буква Священного Писания. Не дай тебе Бог переврать ее, юнош.

Дверь кельи отворилась. Вошел игумен Феодосий. Несда вскочил с лавки.

— Ступай пока, — кивнул ему Никон, — после еще позову тебя.

Послушник поклонился и шмыгнул в дверь.

— Совсем уже лето, отче Никон, — бодро молвил Феодосий. — Огурцы на грядках пустили цвет. А ты все с книгами сидишь, не разгибаешься?

— А ты, отче игумен, все в земле копаешься?

— Репу полол. Добрая репа взошла, дружная. Лапти у меня совсем прохудились, зашел переобуть.

Феодосий достал из небольшой скрыни у двери сплетенные на днях лапти.

— Отче, — заговорил Никон решительным голосом, однако не глядя на игумена, — надумал я оставить твою обитель и вновь пойти в Тьмутаракань. Не осерчаешь?

Игумен выронил лапти, посмотрел огорченно.

— Как же так?.. Ведь не гнева же Святослава ты опасаешься, отче Никон?

— Ведаешь, Феодосий, что не терплю я княжьих раздоров, — омрачился книжник. — Но опасаюсь другого. Брат Иаков вчера был в книжне Святой Софии. Там ему поведали, как князь велел в Изборник, что писали для Изяслава, вставить добавочный лист. На том листе княжий изограф написал все семейство Святослава с пятью сыновьями и с княгиней. А поверх прежней владельческой записи повелел сделать новую, свою. Вот и опасаюсь я, отче игумен, что так же приберет Святослав и мой летописец. Скоро уже, верно, прознает о нем и пришлет забрать. А уж что он оттуда вымарает и что впишет наново, мы с тобой знаем. Потому прошу тебя: летописец от княжьих людей прячь, а посланным от Святослава отвечай, что я забрал его с собой. Эта ложь во благо. Хотел я сперва сделать список для софийской вивлиофики, но пока Святослав сидит на киевском столе, не отдам ему в руки.

— А ведь мы с тобой, отче Никон, не свидимся более, — печально сказал Феодосий. — Останься! Рукопись твою схороним в пещерах, не найдут ее. Не уходи, покуда я жив, прошу.

— Даст Бог, встретимся еще, Феодосий. Не могу остаться, — твердо ответил книжник. — Решил уже.

— Знаю, — вздохнул игумен. — Уж если ты что решил, тебя не удержишь…

Долго медлить Никон не стал. За день распрощался со всеми, собрал дорожную котомку, взял посох и двух чернецов, чтобы веселее шагалось. А летописец отнес в книжню, передал с рук на руки.

— Отче… — пробормотал Несда, сознавая, что слова теперь ничего не скажут.

Никон перекрестил его и сурово молвил:

— Вернусь — свидимся. Книжный труд не оставляй!

Провожала его вся монастырская братия, любившая слушать от Никона книжные поучения. Игумен Феодосий вышел за ворота и долго стоял на дороге к Выдубичам, пока вдали не слились с зеленой дымкой леса три темные точки.

22

После ухода Никона игумен Феодосий стал будто бы к земле пригибаться. Словно тот забрал с собой большую часть его души, а оставшаяся часть была не в силах распрямить все еще могучую, жилистую плоть старца. Он все реже появлялся на монастырском огороде и не так уже быстро доносил от Днепра ведра с водой. Чернецы стали с тревогой замечать: постарел игумен. Хотя прежде это никому не приходило в голову. Крепкую фигуру Феодосия привыкли видеть спозаранку и до поздней ночи в любой части монастыря. Ни один монах, от только постриженного до закаленного опытом, не был обделен вниманием настоятеля. Ни одна забота, будь хоть самая простая и привычная, не обходилась без слова либо участия игумена. А еще был богадельный двор, были вдовы, сироты и нищие, искавшие заступления, были частые приезды бояр, и княжьи дела, и епископы, вызывавшие печерского игумена на словопрения, и вся прочая мирская суета, которую Феодосий сделал частью чернеческого подвига.

Теперь в монастыре вдруг почувствовали: силы старца тают. Многое у него взяла эта пря с князем Святославом. Из-за княжеского междоусобия игумен не смог даже затвориться в пещере на Великий пост, как делал каждую весну.

Но была в этом небыстром пока таянии и добрая для монахов сторона. Феодосий, сдавшись, уступил мольбам — оставил в покое князя. Все равно его обличения и укоры — что горох о стену. На церковной службе после Изяслава стали поминать киевским князем и Святослава. Приходившие в монастырь бояре заметили перемены в игумене, доложили князю. Тот возьми и обрадуйся. Не решался все же поднять руку на святого старца. Вспомнил, как сам выкрал блаженного Антония из-под носа гневливого брата, и устыдился.

После троицкого праздника, на русальных гуляньях, князь отправил в монастырь послов — Яня Вышатича с Воротиславом Микуличем.

— Шлет тебе, отче игумен, светлый киевский князь Святослав Ярославич здравствие и вопрошает: разрешишь ли ему приехать к себе в обитель? Ибо князь давно жаждет тебя лицезреть и испить из твоих уст сладкий мед богомудрой беседы.

Феодосий был краток:

— Пусть приезжает.

Утром следующего дня в ворота обители въехало так много знатных мужей, что монастырский двор заполнился табуном коней. Только что кончилась литургия. Феодосий вышел из храма, князь спрыгнул с седла. Они пошли навстречу друг другу. Игумен поклонился, Святослав обнял его и от души расцеловал.

— Прежде не решался прийти к тебе, отче. Думал, от гнева твоего загорится на мне одежда и даже в ворота меня не впустишь.

— Что мой гнев против твоей власти, князь? — ответил Феодосий. — Твое дело княжить, а мое — напоминать тебе о правде Божьей, отвращать от злых помышлений. Тебе же надобно внимать этому, а не расточать напрасно ярость.

— А что же ты, отче, брата моего не отвратил от злых помышлений? — кольнул игумена Святослав, слегка опешив перед прямотой старца.

— Отвращал и его, — спокойно сказал Феодосий. — И, видно, так хорошо отвратил да к братской любви привлек, что не захотел он напрасно лить кровь. Миром уступил тебе великий стол.

Князь едва не позеленел от таких слов. Открыл пошире рот, желая обругать Изяслава на чем свет стоит, но тут же захлопнул.

— Не будем, отче, — молвил с досадой, — портить радость. Скажу тебе как на духу, Феодосий: если б нынче воскрес из мертвых мой родитель, князь Ярослав, то и тогда б я не так радовался, как теперь, когда помирился с тобой. Не так я боялся отцова тяжелого взгляда и веского слова, как трепещу перед твоей праведной душой.

— Ну, коли так, — тут же сказал игумен, — то исполни мою просьбу, князь: верни киевский стол тому, кто получил его по закону и по отцовскому благословению.

— Ни за что! — вмиг ощетинился Святослав.

Феодосий повернулся и пошел к церкви. Князь растерянно оглянулся на бояр, побежал догонять его.

— Не будет твое княжение долгим, — негромко, чтобы никто кроме Святослава не услышал, заговорил игумен. — И смерть будет постыдной для правителя и воина. Ступай со мной, князь. Помолимся вместе о душе твоей грешной…

Никто из бояр не решился пойти за ними в церковь. Так и стояли во дворе, пока солнце не вползло на верхушку неба. День был ясный и тихий, безветренный. От земли парило после ночного ливня, а над головами не белело ни облачка. Зато на пять маковок храма, одну побольше, четыре поменьше, уселся белоснежный ком, на боках отливавший чистым серебром. Никто не видел, откуда он взялся, но все разом заметили уцепившееся за кресты облако.

Когда Святослав и Феодосий вышли из храма, на дворе было шумно. Набежали чернецы, послушники, монастырские работники — яблоку негде было лечь. Все стояли с задранными головами. Князь с игуменом тоже стали смотреть. Почивавшее на церкви облако будто только этого и ждало. Снявшись с крестов, оно поплыло низко над монастырем. Полторы сотни взглядов изумленно следили за ним. Облако перевалило через тын, и все, не разбирая, кто чернец, кто боярин, кто монастырский милостник, побежали к воротам. Некоторые полезли напрямик через ограду.

— Что это, Феодосий? — спросил князь, садясь на коня.

— Знамение, — коротко ответил игумен, не двинувшийся с места.

— Знамение чего? — нетерпеливо крикнул Святослав, поворачивая коня.

— Не знаю, князь.

Печерский монастырь был устроен у подножия длинного холма над Днепром. Вверх на гору поднимался негустой перелесок, часто перемежавшийся еланями и проплешинами. Далее к Берестовому начинался совсем другой лес — Кловский, княжье ловище, излюбленное место соколиных и ястребиных охот. Оба леса разделяла дорога в низине между холмами. И та и другая земля принадлежали киевскому князю.

В Кловский лес облако не пошло. Пронеся серебристое чрево над склоном, остановилось у вершины печерского холма. Туда и повалили — бояре на конях, чернецы и прочие на ногах.

Феодосий подоспел последним. Чудное облако оседлало большую поляну, кое-где поросшую кустами терновника и редкими деревцами.

— Отче! — в трепете обратились к игумену чернецы. — Что значит это путешествие?

Вперед выехал Святослав, простер руку над полем.

— Отныне эта земля будет печерской — вот что значит. — И повернулся к старцу: — Доволен ли ты, Феодосий?

Игумен молча поклонился князю.

Дивное облако помалу расточилось, не оставив следа. Святослав с боярами поскакал обратно к Киеву, монахи вернулись в обитель.

23

Через три дня в монастырские ворота постучались заморские пришельцы. Их было четверо — греки из самого Царьграда, одетые небедно, с деловитым выражением на смуглых лицах. С ними были слуги и толмач. На возу горкой прикатили поклажу.

Увидев Феодосия, греки не сочли нужным назваться. Озирая обитель, сразу приступили к делу.

— Где хотите ставить церковь? — перевел вопрос толмач. — Места маловато — или забор ломать, или эту сносить.

Он показал на деревянный храм. Монастырь грекам не пришелся по вкусу. Они брезгливо щурились на низкие жилые клети, с жалостливым презрением оценивали церковный сруб под пятью главами. Недовольно цокали языками.

— Место красиво, а обитель убога. Забор надо снести.

— Вы — мастера церковные? — догадался Феодосий.

Греки и на него посмотрели с жалостью.

— В твоих летах, старче, шутки шутить не подобает. Ты рядился с нами, дал столько золота, что и вельможе не скудно было бы жить на эти средства, а теперь спрашиваешь, кто мы! С тобой еще другой старец был, совсем беловолосый, где он?

Феодосий задумался, а доместик Стефан шепнул ему на ухо:

— Не об Антонии ли блаженном спрашивают?

— Да о ком бы ни спрашивали, — тихо произнес игумен, — не рядился я с ними ни о чем. В первый раз вижу этих почтенных греков.

— Видно, помереть успел, — не дождавшись ответа, решили гости, — значит, и тебе, старче, недолго осталось. Что ж медлишь? Показывай место, где будем церковь ставить.

— Что это вы нашему игумену смертью грозитесь? — хмуро шагнул к ним Стефан. — И Антоний жив, слава Богу.

Феодосий задвинул его рукой себе за спину и сказал:

— Нет еще места. Не выбрали.

— Матерь Божья! — раздраженно воскликнули греки. — Да зачем же мы так спешили сюда!

— А расскажите-ка, гости дорогие, как дело было, — по-простому попросил Феодосий.

— А ты, старче, не помнишь? — греки заподозрили неладное.

— Что-то на память стал слаб.

— Ну…

— Погодите, надо и старца Антония позвать.

— А он тоже памятью ослабел? — совсем растерялись греки.

— Так ему лет больше, чем мне, — объяснил Феодосий, подозвал Стефана и велел: — Собери братию у пещеры Антония.

Вскоре ко входу в пещеры пришла едва не вся сотня печерских монахов. Игумен под локоть вывел Антония — тот едва влачил уже ноги, — усадил его на древесных корнях, выступавших на склоне холма. Греки тотчас признали старца, объявили:

— Скоро помрет. Так сказала царица. А откуда ей про то известно, мы не знаем.

— Какая царица? — спросил Феодосий.

— Благочестивая Мария, супруга василевса ромеев императора Михаила Дуки, — надменно ответил один из греков, презирая русов за то, что не знают византийской царицы. — Однажды каждый из нас четверых получил приказание явиться поутру в великую Влахернскую церковь, где будет ждать нас царица. Мы исполнили это повеление и, придя, увидели ее на царском месте, в окружении дворцовой стражи. По обеим сторонам трона стояли вы оба. — Грек показал пальцем на Феодосия и Антония — будто изобличал. — Сказала нам царица, что хочет построить на Руси, в Киеве, церковь и для этого посылает нас, самых опытных и прославленных мастеров. Да, самых искусных и знаменитых, — повторил он с явным удовольствием. — Что такое Русь и как она дика в своем полуязыческом варварстве, мы все знали, но не посмели ослушаться. Лишь спросили, к кому мы должны прийти здесь. Царица указала на вас и повелела нам взять золота на три года вперед. Еще дала икону Богородицы, в чье имя освящать церковь, и части святых мощей, чтобы положить их в основание. Поклонившись, мы взяли все это, вернулись по домам и стали готовиться к отплытию. Через месяц отправились в путь и спустя десять дней бросили якоря у Киева. Что скажете нам на это, обеспамятевшие старцы? — говоривший сложил руки на груди и пронзил Феодосия укоряющим взором.

— Чада! — обратился к грекам Антоний на их языке. — Мы никогда прежде не бывали в Царьграде и не видели вас.

Толмач бесстрастно перевел его слова на русскую молвь. Греки возмущенно заговорили все разом.

— Из ваших рук мы золото взяли!

— И на корабль вас проводили.

— Свидетелей тому есть немало!

Антоний подозвал молодого чернеца, поднялся с его помощью.

— А какова должна быть величина церкви, об этом вы спрашивали царицу?

— Спрашивали. В ответ было сказано: мера находится у вас — некий пояс, отданный вам прежде.

Антоний подошел к грекам и показал на завернутую в белое полотно икону, которую прижимал к себе локтем один из них.

— Дайте-ка посмотреть.

Икону распеленали. Антоний, опершись на чернеца, опустился перед ней на колени.

— Не эта ли Царица говорила с вами? — спросил он строителей.

Греки, опешив, уставились на образ. Монахи тоже потянулись к иконе, тесно сгрудились.

— Как же мы так обознались? — бледнея, пролепетали греки и один за другим попадали на колени. Тот, что держал образ, силился заглянуть на него сверху.

Толмач перевел их восклицание еще более жалким голосом.

— Вот теперь поверю, что они самые искусные в греках мастера, — громко возгласил доместик Стефан.

— С этого дня буду просить Господа, чтобы указал нам место для церкви, — объявил Антоний, облобызав икону. Чернец поднял его с земли. — А вам, — сказал старец строителям, — велика награда будет, когда поставите церковь и сами же упокоитесь в ней.

У одного из мастеров бледность стала мертвецкой.

— А нам только про вашу смерть было сказано, старче.

— Все там будем, — перекрестился чернец Григорий, стоявший у него за спиной.

Антоний отправился в пещеру и три дня после этого не показывался. Греков игумен Феодосий хотел разместить на богадельном дворе, но они воспротивились. Сказали, что, пока место не определено, им тут делать нечего, и укатили со всей поклажей в Киев. Напоследок с сомнением спросили про Антония:

— Как он будет изыскивать место для Божьего храма, сидючи под землей?

— А ему оттуда виднее, чем нам отсюда, — ответил Феодосий.

На третий день к ночи от Антония пришла весть: поутру на заре всей братии нужно пойти на холм и посмотреть, где будет сухо, а где росисто. Ничего не уразумев из этого наказа, чернецы вышли из келий до рассвета и разбрелись по леску. Тут кое-кто опять вздремнул, улегшись в траве, прочие же исправно ждали зари и перекликались. Едва зарозовел восход, монахи стали искать росу. К удивлению их, трава всюду была сухой, будто в знойный полдень. Только с верхушки холма донеслись призывные крики. Та самая поляна с терновником, где отдыхало серебряное облако, оказалась сплошь усеяна крупными бусинами росы, сверкавшими как россыпь адамантов. Собирая изумительные капли ладонями, чернецы пили росу и умывались. Монастырская молодь плескала друг в дружку и по-щенячьи каталась во влажной траве.

Игумен Феодосий встал с краю поляны лицом к восходу. Сквозь проплешины в лесной поросли виднелась речная ширь. Днепр казался неподвижным, будто притаившимся. Ни искринки, ни рябинки, ни всплеска на глади — одна голая силища, не пересилить которую ни человеку, ни зверю, ни самой земле. Монастыря совсем не было видно, но уже недолго ему осталось укрываться под холмом. Скоро он взойдет сюда и с этой высоты будет взирать на столетия, плывущие по реке из начала в конец времен.

…Чудеса в решете не утаишь. О том, что сама Пречистая прислала в Феодосьев монастырь церковных строителей, а чернецы что ни день зрят новое диво, узнали в Киеве и даже в Чернигове. Князь Всеволод с ближними боярами спешно сел в лодью и закинул причальные канаты прямо против обители. Из стольного града пожаловал Святослав, прихватив с собой юрьевского епископа Михаила, случившегося под рукой, — этот год Русь жила без митрополита. Из Переяславля рекой привезли на ложе князя Мономаха — во время ловов его подрал вепрь, распорол бок и бедро.

Старец Антоний в этот раз сам вышел из пещеры. Его усадили в тележку и вкатили на верх холма. Тут же собрались все прочие. Чернецы и монастырские работники снарядились лопатами, заступами, топорами. Полста конных и пеших княжих мужей недоуменно рассматривали заросли терновника, не понимая, для чего их позвали. Епископ пожимал плечами. Князь Святослав улыбался и в нетерпении поглядывал на Феодосия.

С появлением Антония начали служить молебен. Слезли с коней, поснимали шапки, усердно клали на груди крест. Шептались:

— Князь Святослав так и горит. Того и гляди схватит топор и пойдет рубить деревья.

— Что ж чернецы заранее место не расчистили? Ленивы аль недогадливы? Епископ вон ризу подбирает, боится в траве запутаться.

Среди чернецов шепотки ходили другие:

— И чего понаехали? На что тут смотреть?

— Игумен с утра к Антонию посылал спрашивать: что, мол, делать с пожаловавшими светлыми князьями и боярами? Несолоно хлебавши назад развернуть? Чудес ведь хотят, а от Бога чудеса требовать — что солнце рукой гладить. Но Антоний не велел выпроваживать.

— Неспроста он хлеба пятый день не ест. Подвигом благодать вымаливает.

Молебен кончился. Все головы, будто по приказу, развернулись в две стороны: княжьи и боярские — к Феодосию, монашьи — к Антонию. Только епископ осматривал себя самого и снимал с золоченой парчи колючки.

Антоний воздел к небу руки:

— Господи, пусть разумеют все, что Ты сам выбрал это место.

Еще не все успели обернуться на голос старца, в который он вложил последние силы. Еще епископ не пришел в себя, изумленный этой дерзостью. И монахи не успели ни о чем подумать.

С ясного неба беззвучно пала молния. Вонзившись в середину поляны, разбухла в огненный шар и распалась на ярко-рыжие языки. Пламя заплясало на деревьях, кустах и траве. Кони дико заржали, шарахнулись к лесу. Кто-то онемел, кто-то зашелся воплем. Стояли, вросши в землю, бежали, толкаясь, падали, взмахивая руками. Глаза у всех стали большие, как на византийских иконах.

Огонь быстро слизнул всю поросль, выжег землю до черноты и выгрыз посреди поля большую яму в треть человеческого роста. После этого затих, умиротворенный. Языки пламени свернулись, исчезли, изошли прозрачным дымом.

Убежавшие вернулись, стоявшие сдвинулись с места. У Антония в руках оказался пояс из золотых пластин. Передав его троим чернецам, он велел измерить им яму.

Сойдя с черной земли в тлеющих лаптях, монахи отчитались:

— В длину ровно тридцать поясов, в ширину двадцать.

Боярин Симон Африканич, услышав их, подъехал на коне к Феодосию и бухнул ему под ноги кожаный мешок, туго набитый металлом.

— Пятьдесят гривен золота на церковь.

Рядом шлепнулись еще два таких же.

— Сто гривен золота! — весело крикнул князь Святослав и посмотрел вокруг: — Кто больше?

— Больше тебя, брат, никто не положит, — смеясь, сказал Всеволод и бросил свою лепту в полсотни и еще двадцать гривен.

Святослав, раззадорившись, выдернул лопату из рук монаха и пошел к яме. Спрыгнул, копнул, выкинул наверх землю. Чернецы поддержали почин, и работа закипела — стали углублять яму.

Князю помогли выбраться, забрали лопату.

— Вот так и брат твой Изяслав, — заметил Феодосий, — когда ставил в Вышгороде церковь, своими руками держал топор.

Святослав утер пот.

— Это ты, отче, к чему сейчас сказал? — подозрительно спросил он.

— Похожи вы, — сказал старец без всякого умысла. А может, с умыслом. — Одного отца и одной матери сыновья.

— Похожи?! — взвился князь. — Похожи! Как тебе это на ум взбрело, Феодосий! Чтоб я и он… да ни в жизнь!.. Все, уезжаю! Без меня управитесь!..

Плюясь, он оседлал подведенного коня, ударил стременами по бокам, сорвался вскачь. За ним подались киевские мужи. Служки епископа разоблачили владыку — парчу он таки разодрал, — подсадили на коня и порысили вслед.

— Отцы преподобные! — позвал старцев со своего ложа молодой князь Мономах. — Великое чудо видели мы нынче. Сотворите же и меньшее чудо. Помолитесь, чтобы я мог встать и также сесть на коня. Утомился я лежать без дела!

— Мы не творим чудес, — возразил Феодосий.

— А я слышал, есть у вас чернец, который лечит молитвой и даже со смертного одра поднимает, — настаивал князь Владимир.

— Брат Демьян два года как отправился на небеса.

— Ну так исцелите меня хоть этим поясом! — отчаянно предложил Мономах. — Симон рассказал мне про него. Это не простая вещь.

Феодосий посмотрел ему в глаза.

— Веруешь ли, что этот пояс, снятый с распятия, исцелит тебя?

— Верую, отче.

— Хорошо, князь.

Игумен взял из рук Антония золотой пояс. Варяг Симон поднял Мономаха за подмышки, Феодосий опоясал его. Потом положил руки на голову князя и стал молиться.

— Ей-богу, чувствую, как раны затягиваются! — воскликнул Мономах, когда игумен умолк.

Он попытался встать. Варяг поддерживал его.

— Я стою! — обрадовался князь.

Пояс с него сняли. Задрали рубаху — повязки были чисты, кровь не сочилась.

— Дайте коня!

Усадили в седло. Гикнув и свистнув, Мономах пустил черную кобылку рысью по краю поля. Сделал полукруг, и тут на его пути возникла фигура в послушничьей ряске.

Владимир резко осадил коня.

— Ты?!

— Я. Помнишь, князь, как ты назвал меня ленивым рабом?

— С тех пор что-то изменилось? — расхохотался Мономах.

Он смеялся так заразительно, что и послушник прыснул.

— Ничего не изменилось, — с улыбкой ответил Несда.

— Только оболочина теперь другая на тебе.

— Да.

— Чего же ты хочешь?

— Ничего. Но когда-нибудь ты пожелаешь взять свои слова обратно. Я обещаю.

— О ленивом рабе?

Мономах снова рассмеялся и ударил кобылу пятками сапог. Та, взбрыкнув, понеслась.

— Буду только рад этому! — донес ветер слова князя.

— Обещаю, Господи! — прошептал Несда, закрыв глаза и подняв лицо к небу.

Вышедшее из-за облака солнце горячо поцеловало его.

24

Корчма у Жидовских ворот за несколько лет приобрела себе постоянных гостей. Другой такой во всем городе не было, у сириянина Леона еще не нашлось подражателей. Здесь, вдалеке от старших, любили шуметь младшие княжьи дружинники, посиживали заезжие варяги и торговые греки, попивали зеленое винцо пришлые купчишки. Иудеи тоже захаживали, но только для того, чтобы в задних клетях перемолвиться неким словом с хозяином корчмы.

Веселья бывало много, бранной, драчливой потехи еще больше. Комит софийской стражи Левкий Полихроний и глазом не повел в сторону ввалившейся в корчму поздним временем шумной своры кметей. Не стал разбирать — княжие они или боярские, либо еще какие. Хмельные уже гуляки заняли большой дубовый стол посреди корчмы, скинули мечи на скамьи, потребовали еды и пития. Один, с обритой головой и длинным клоком на макушке, зацепил хозяина за рубаху на груди, подтянул к себе и пошептал в Леоново ухо с крестообразной серьгой. Сириянин расслабил в удивлении лицо, но тут же исправил оплошность и снова стал бесстрастным. Его слуги, два отрока неизвестного происхождения, уже метали на стол яства. Затем явились корчаги с медом, по глиняным кружкам заплескал янтарный напиток.

Их громогласного и полубессвязного разговора о дружинных делах Левкий не слушал. У комита были свои думы, отягчавшие голову так же сильно, как смесь вина и крепкой хлебной браги, которую сотворяют у себя в брюхе эти дикие русы. Исаврянин пятый вечер подряд убивал время в корчме не ради скуки. Комит ждал посланца из Константинополя. Этот человек должен был убедить Левкия, какого дьявола ему оставаться дальше на Руси, где все идет не так, как нужно. Пятый день посланец не объявлялся…

Сотник чувствовал себя уставшим. Семь лет, проведенные в Киеве, утомили его так, что порой в глазах от раздражения все вокруг становилось желтым, как кислейший лимон. Куда меньше болела бы голова, управляй Русью один архонт вместо целого выводка. Стоило ли тратить усилия, чтобы князь Изяслав оказался в изгнании, а на его место сел Святослав, которого точно так же прибрали к рукам печерские монахи? Теперь он и шагу не ступит без их благословения. Игумен Феодосий по нескольку раз в месяц ходит к князю в палатий на Горе. И Святослав паломничает в монастырь, любуется строительством каменной церкви. Младшего Всеволода, богомольца и нищелюбца, в расчет вовсе не стоит принимать. Женил сына на английской принцессе, учит ее язык и доволен жизнью.

Во всем виноват Феодосий-чернец. Нужно было устранить его еще в Вышгороде, да не выпало случая.

Нет, от Ярославичей толку никакого. Надо брать в оборот младшую поросль — безместных княжичей, обделенных судьбой потомков князя Ярослава. Вот в ком кровь бурлит, требует своего…

Если бы Левкий не был так занят мыслями, он давно бы присмотрелся к крикливым кметям, рассевшимся посреди корчмы. Ему бы показалось странным, что пьют они много, опустошили и разбили не одну корчагу, но хмеля в них прибавилось совсем чуть-чуть. А если бы исаврянин внимательно посмотрел кому-нибудь из них в глаза, то встретил бы совершенно трезвый и холодный взгляд. В корчагах, которые таскал гулякам Леон, был не мед, а белый квас.

Комит не сразу понял, что попал на язык к дружинной своре. Когда услышал их пьяные замечания и тупоумные насмешки варваров, решил не обращать внимания. Налил еще вина и стал медленно цедить его.

— Эй, грек! Как тебе не тесно в таких узких портах? Небось жмут ятра-то?

— Да у него ятра с яйцо воробьиное! Чего там жать!

— А я слыхал, иные греки себе обрезают, как жиды. Совсем чуть-чуть остается.

— Зачем они так делают, Петрята? — заинтересовались прочие.

— У них от этого голос делается писклявым, как у дурной бабы, и лицо голое — волос совсем не растет. Ихним женкам, видать, нравится.

— Не женкам, а мужам, — коротко заметил кметь с варяжскими косами в светлых волосах.

— Каким таким мужам, Якун?

— Как, вы не знаете, что такое аргр? — возмущенно рыкнул варяг.

— Да откуда нам знать такую срамоту, Якша? — притворно недоумевали кмети.

— Аргр — это муж, которого употребляют как жену, — с суровым видом объяснил варяг. — У греков таких много.

— Ну и ну! — хохотали дружинники.

— Эй, грек! — крикнули Левкию. — Ты тоже аргр?

Комит не отвечал.

— Молчание — знак согласия.

— Вежливый человек отвечает на вопросы, когда ему задают их.

— Он невежлив.

— Он нас ни во что не ставит.

— Просто не уважает.

— У него и меч на поясе прицеплен для красы, как у девки звонкие подвески.

— Хозяин! Что за грецкий барашек у тебя тут сидит, в ус не дует?

— Так это же митрополичий комит Левкий Полихроний, — мрачным голосом объяснил Леон.

Ему вовсе не улыбалось в который раз выгребать во двор обломки скамей и сколачивать заново разбитые столы.

— Он не грек, а исаврянин, — добавил корчмарь.

— На одну рожу, — отмахнулись дружинники и переспросили: — Как ты сказал? Комит В Поле Хромый? Это он в битве, что ль, хромает? Знатное прозвание!

Левкий бросил на стол монеты, подхватил меч и молча пошел к выходу. На пороге мгновение задержался, но не обернулся. Дружинники, тоже расплатившись, с пьяной ленцой двинулись за ним. Леон облегченно выдохнул и стал пересчитывать щедрую плату.

Двор перед корчмой едва озаряли свет из окошек и ущербный месяц. Левкий стоял лицом к двери, откуда один за другим вывалились шестеро кметей. В руке был обнаженный меч.

— Ну, кто самый смелый?

— Ты нас не бойся, грек, — нагло сказал дружинник с клоком волос на бритой голове, — мы тебя не будем убивать. Мы тебя только немножко помнем.

— Попробуй, смерд. Обещаю, что каждый из вас расстанется если не с ятрами, то хотя бы с ушами.

— За смерда ты ответишь, — ощерился бритый, делая шаг.

Левкий перекинул меч в левую руку и тут же поймал его правой. Но это все, что ему удалось сделать. Сверху из темноты прилетела кожаная петля и жестко притянула его руки к бокам. Зарычав, Левкий дернулся. Тут же в затылок ему тяжело ударило, и софийский комит, сделав полуоборот, повалился на землю.

…Очнулся он в совершенной темноте. Попытался потрогать рвущий болью затылок, но обнаружил руки связанными сзади. Перекатившись на спину и уперев сапоги в стену, он стал ощупывать ногами пределы узилища. Оно оказалось невелико. Шепча проклятья, Левкий поднялся и задом к стене пошел искать дверь. Он понимал, что это бесполезное занятие, но сидеть на полу без дела, с полной вопросов головой было еще хуже.

Дверь нашлась сама — очертилась тонкой ниткой света, запаленного снаружи. Скрипнул засов, в узилище просунулся чадящий светильник и чья-то голова.

— Очухался? Ну жди теперь.

Дверь снова закрылась, отрезав свет. Левкий хотел, но не успел ничего спросить.

Когда и кому он перешел дорогу? Теперь уже ясно, что кмети были подосланные, и не шестеро, а больше. Но от необъяснимости всего остального у него заломило сильно сжатые зубы. Неужели попался?.. На чем? Кто мог его выдать? И в чем его могут обвинить? Он никогда не оставлял свидетелей. Отработавших свое исполнителей рано или поздно убирал…

На лбу Левкия выступил пот. Что если посланец, которого он безуспешно дожидался в корчме, перехвачен?

Нет, с чего бы русским быть столь прозорливыми. Они ни о чем не догадываются. Зачем им хватать обыкновенного царьградского купца? Это мания… За семь лет он, Левкий Полихроний, превратился в одержимого манией подозрительности.

Надо вести себя естественно — гневно и буйно. Буйство у русских в крови, оно не вызывает недоверия.

Комит встал спиной к двери и принялся дубасить в нее сапогом, орать первое, что приходило в голову.

Очередной удар попал в пустоту. Дверь распахнулась, на миг ослепив его ярким пламенем лампад. В клеть шагнул человек, хорошо известный Левкию. Такой не станет хватать людей и засовывать в темницу без веской причины. По спине комита прополз острый холодок.

Исаврянин вжался спиной в угол клети. В двери отрок поставил грубо сколоченную скамью, на которую опустился боярин. Кметь светил поверх его головы.

— Давно я хотел поговорить с тобой, комит Левкий Полихроний, — произнес воевода Янь Вышатич.

— Что же не пришел ко мне в гости, боярин? — с деланным раздражением спросил сотник. — Зачем подослал своих душегубов?

— В моей дружине нет душегубов, — возразил воевода. — А вот тебе, комит, человека без вины сгубить — что муху раздавить.

Губы Левкия дрогнули, словно в усмешке.

— Не помню, чтобы кого-то губил… Ах да, пять лет назад во время мятежа пустил кровь нескольким простолюдинам. Они возомнили, что если князь бежал, то можно грабить и митрополита. Но ведь они получили по вине?

— Я напомню тебе, — после короткого молчания сказал боярин. — Незадолго до того мятежа ты урядил двух холопов на убийство новгородского епископа. А потом и этих рабов нашли мертвыми. Немногим позднее ты убил на капище Лысой горы отрока, сына боярина князя Всеволода.

— Пустые слова, воевода, — глухо молвил Полихроний. — Я никого не подряжал и не убивал.

— Слова не пусты. У меня есть послух. Он слышал своими ушами и видел своими глазами. От него я и знаю о твоем душегубстве, комит.

— Знаешь? — Исаврянин хрипло рассмеялся. — Тогда почему не трубишь об этом перед князем, епископами и боярами? Почему не потребовал суда, на который привел бы своего послуха? Вместо этого подослал ко мне пьяных кметей, спрятал в подклети и пришел выпытывать у меня. Нет у тебя, боярин, никакого послуха. И чего ты хочешь от меня, не знаю.

— Я тоже не знаю, чего хочешь ты, Левкий Полихроний, — невозмутимо проговорил Янь Вышатич, — и для чего ты делаешь то, что делаешь. Знаю лишь, что иные ромеи не любят Русь и опасаются ее силы… Уверен, что и та грамота, за которую так ухватился князь Святослав, та, из-за которой он прогнал брата из Киева, изготовлена тобой.

— Может, и Всеслава полоцкого я посадил на киевский стол? — тонко, с извивом губ, усмехнулся Левкий. — Может, и половцев я навел на Русь? А может, солнце встает над твоей землей по мановению моей руки?

— Ты не Господь Бог, комит. — Янь Вышатич цепко и сумрачно смотрел на пленника. — Но и ты кое что можешь. Грамоту тебе не составило труда написать и переслать через третьи руки в Чернигов. Я расспрашивал боярина Твердилу, кто дал ему это письмо. Он знает лишь, что она пришла с митрополичьего двора, от человека, не пожелавшего назвать свое имя. Мои отроки по описанию искали среди софийской сотни дружинника, который доставил грамоту Твердиле. Но не нашли. Я знаю больше, чем Твердила, поэтому ты здесь, Левкий Полихроний.

— Если я помог Святославу стать великим князем киевским, веди меня к нему, — грубо, с вызовом потребовал Левкий. — Он наградит меня и пожалует новым чином.

— Я этого не сделаю, — с внезапной мягкостью сказал воевода. — Я хочу, чтобы тебя, комит, больше не было на Руси.

— Убьешь?

— Без суда не могу. И на суд тебя отдать не могу — вывернешься. Послух мой не от мира сего, на тебя говорить не станет. Остается одно.

— Что? — спросил Левкий, невольно подавшись вперед.

Боярин подумал.

— Пока сядешь у меня в яме. Потом решу, как с тобой быть. Или в Корсуне продать жидам… ведь ты, думаю, не христианин?.. Или будешь гнить в яме, пока Господь не приберет твою душу.

Подвижное, как у многих ромеев, лицо Левкия закаменело. Такой участи для себя он никогда и представить не мог. Сидеть в грязной вонючей яме, которую здесь называют тюрьмой, и дышать испражнениями — ему, некогда шагавшему по поливной глазури каменных полов императорского Палатия! Посвященному в тайны жизни и смерти, удостоенному видимого знака от истинного владыки мира!

— Лучше убей сразу, — с ненавистью сказал он.

— Нет.

Боярин встал. Отрок быстро убрал скамью.

— Я выберусь из твоей ямы, и тогда ты пожалеешь, что не убил меня!

— Поруб будет готов к утру.

Янь Вышатич вышел из клети, отрок запер дверь. Левкий до крови изжевал губу и с полустоном, полувоем опустился на пол.

25

Утро наступило слишком быстро. Комит не сомкнул глаз, поджидая его. Трое кметей, в их числе бритый, с соломенным клоком волос, вытащили пленника из подклети. Не развязав рук, повели по лестнице, потом сенями, мимо челядни и поварни, к черному крыльцу терема.

Хоромы боярина, вместе с князем обосновавшегося в Киеве, недавно отстроили. Пахло струганым деревом, сосновой смолой, болотным мхом, которым конопатили щели, необжитостью. В просторном дворе, огороженном частоколом, с рассвета стучали плотники — рубили, тесали, вколачивали. Ставили молодечную для боярских отроков, ремесленные и кладовые клети, житные амбары, в которых ямы скоро наполнятся новым зерном. Везде лежали бревна, доски, земля усыпана стружкой, ошметками пеньки и прочим сором.

Левкия повели мимо низкого венца клети, к задним воротам двора. В углу частокола из земли поднимался приземистый сруб, открытый сверху, с узкой щелью меж двух бревен. Оставалось спустить узника в яму и намертво заколотить верх — дверь в порубе предусматривалась нечасто. Наготове стояли с топором и молотками два плотника, лежали распиленные вдоль бревна.

Бритый кметь наутро оказался неразговорчив, словно проглотил ночью язык. Двое других были моложе, но так же зорко следили за каждым движением пленника.

— Прыгай.

Левкия подтолкнули к порубу.

— Руки развяжи, — огрызнулся комит.

— Развяжи, — кивнул бритый молодому.

Едва веревки упали с рук, Левкий с резким разворотом выдернул из ножен на поясе отрока меч, полоснул по животу второго. Стремительно завершив круг, резанул в грудь первого. Бритый, не ожидавший от пленника прыти, успел обнажить свой меч, но удар отвести не смог. Клинок Левкия отрубил ему руку. Кметь закричал. Плотники шатнулись в стороны.

Комит быстро огляделся. Высокие, с кровлей, ворота были на запоре, сложное устройство замка отнимет время. Левкий бросился к недостроенной клети. Работники, увидев бегущего с мечом, забрызганного кровью гречина, стояли, опешив. Миг спустя половина кинулась наутек. Сотник налетел на одного, не успевшего убежать, вырвал из рук топор, сбил с ног. Подбежал к ограде, с силой воткнул топор в бревно, на три локтя от земли, наступил на него. Подтянувшись, схватился за острые верхи бревен и повис. В одной руке был меч и сильно мешал, но бросать его комит не хотел. Сзади нарастали крики. Двор наполнился кметями, они бежали к нему.

Левкий рывком забросил себя наверх, грудью лег на колья, не чувствуя боли. Перевалил ноги. В бревна, где миг назад была его спина, вонзился меч. Комит спрыгнул на мостовую, недавно положенную, не успевшую покрыться грязью. Помчался наугад, не разбирая направления. Рубаха на груди и животе висела клочьями, набухавшими кровью, — колья глубоко разодрали кожу.

Он узнал Михайлову гору. Воевода отстроил свой двор между ней и княжьей Горой. Усадьбы стояли здесь далеко друг от друга, мостовые окружали их, но не шли дальше. После сильных дождей избитая копытами и колесами земля превращалась в несусветное месиво. Но теперь было сухо, исаврянин от души благодарил за это высшие силы. Пробежав между двумя соседними усадьбами, он вывернул на Лядскую улицу, что вела к градским воротам. Притаился возле тына за чередой молодых яблонь, выстроившихся кругом усадьбы. Нужен был конь. На своих двоих от погони далеко не уйдешь.

Солнце только поднималось над городской стеной. По улице тащились с корзинами и мешками несколько простолюдинов, прогромыхала колченогая телега. На свалившихся с забора кур затявкал пес.

Ждал недолго. Повезло. Раздался стук копыт по замощенной дороге. Левкий увидел троих конных. Один медленно ехал впереди, двое других сильно отстали. Дружинники. Княж муж — не из простых — с двумя отроками. Левкий пропустил его, подождал и прыгнул на мостовую, поравнявшись с отроками. Те разговаривали и оборванного разбойника увидели, лишь когда он ударил мечом одного из них.

Комит наступил на его ногу в стремени, взлетел на круп коня и выкинул дружинника из седла. Второй крикнул, предупреждая боярина, выхватил меч.

— Не зли меня, отрок, — угрожающе прорычал Левкий.

Они скрестили клинки. Отбив пару ударов, комит ранил противника в руку. Тот ослабил хватку, исаврянин легко выбил у него меч.

— Назад, Асмуд! — бросил отроку боярин.

Неожиданно для себя комит узнал его. С чувством тревожного, вдруг вспыхнувшего злорадства он повернул меч против Всеволодова боярина Симона Африканича.

Варяг рубился сильно. С первых мгновений Левкий ощутил, как легко отбивает его удары этот стареющий потомок северных морских разбойников, как постепенно и уверенно опережает его во всем, даже в скорости мыслей. Едва задумает комит хитрый прием, один из многих, которому научился в казармах императорской стражи, — варяг уже разгадал его замысел и свёл на нет всю ромейскую хитрость. Меч в руках боярина все больше походил на мощный боевой топор, который вот-вот перерубит клинок Левкия и обрушит ему на голову последний удар.

Комит стал терять терпение, хотя всю жизнь старался не делать этого. Он хотел отступить, выйти из бессмысленной драки, умчаться на коне. Удрать подальше из города, затаиться. Но варяг не даст ему уйти.

Краем глаза Левкий зацепил улицу впереди. Теперь и вправду не уйти. Их окружали конные кмети воеводы. Он обреченно выдохнул и ощутил острие клинка, упершегося в горло. Одно движение — и варяг насадит его на меч, как кабана на вертел.

— Брось оружие.

Левкий подчинился.

— Он ваш? — не оглядываясь, спросил варяг кметей.

— Наш, — подтвердили те.

— Мне знакома эта греческая рожа, — продолжал Симон. — Что он сделал? И зачем напал на моих отроков?

Левкий вдруг рассмеялся, открыв два ряда хороших белых зубов.

— Что сделал? Я убил твоего сына, варяг!

Взявшись за клинок голыми руками, комит быстро и сильно вдавил острие в горло. Кровь заструилась по стали, по долу добежала до рукояти. Симон, словно испугавшись запачкаться в ней, отпустил меч.

Левкий Полихроний с остекленевшими глазами судорожно откинулся назад и рухнул с коня на мостовую.

Варяг смотрел на него без выражения. В его лице не было ни ненависти, ни злобы, ни брезгливости, ни радости. Это лицо казалось скорее задумчивым.

Господь отдал врага, убийцу сына, ему в руки. Как и хотел он когда-то. Но к этому дню его желание незаметно истерлось, изошло лохмотьями, как смердий лапоть. Враг лежит поверженный, зарезанный, как свинья, его, Симона, мечом, пусть и не своей рукой. Доволен ли он? Светло ли стало в душе от совершившейся мести?

Господь отомстил, не он. Симон неожиданно ощутил, что рад такому исходу.

Его сын Георгий давно истлел в могиле и возродился вновь. Как и обещал некогда блаженный Антоний. Дома в люльке спит и взлелеивается новый Георгий. Старое прощено и отрезано.

Симон спрыгнул на мостовую, поднял убитого комитом отрока и положил на седло. Второй, раненный в руку, повел коня с мертвым телом в поводу.

Кмети воеводы оттащили труп комита в канаву.

26

Едва увидев начало великой церкви, блаженный Антоний тихо угас в своей пещере. Никого не потревожил, отправившись на встречу с Богом. Еще раньше предупредил, чтобы не хоронили, а просто засыпали пещерную келью землей, и никогда не искали его костей.

Поплакав и порадовавшись об отце и учителе, игумен Феодосий сам стал готовиться к смерти. Монахи недоумевали его словам и слезам: «Что такое он говорит, будто прощается с нами? Может, хочет уйти от нас куда-нибудь и жить один?»

Но до весны было по-прежнему. После зимы печалились Великим постом, горевали в Страстную седмицу, веселились на Пасху. В пятый день веселья Феодосий занедужил злой хворью. Полежал немного в келье и велел вынести себя во двор, к братии. Там, перед старой деревянной церковью, сказал:

— В субботний день после восхода покинет тело моя душа. Решайте между собой — кого выберете новым игуменом?

Сильно затосковав, будто и не Пасха разливалась в мире, чернецы разбрелись, потом снова собрались. Вытолкнули вперед доместика Стефана.

— Его хотим, отче.

— Будь по-вашему, — ответил Феодосий.

Его отнесли обратно в келью, туда же пришел Стефан и долго не выходил — плакал, внимал наставлениям, обещал свято блюсти обитель.

Дали знать в Киев — не пожелает ли князь с боярами проститься со старцем. Святослав пожелал, примчался на другой день. С ним вместе, кроме ближних мужей, приехал молодой Глеб Святославич, новгородский князь, случившийся в Киеве по своим делам.

— Поручаю обитель тебе на попечение, князь, — молвил игумен, — не дай моих чернецов в обиду и заботами своими не оставляй.

— Не оставлю, Феодосий, — грустно ответил Святослав.

Старец с усилием приподнялся на ложе.

— Покайся, князь, — попросил в последний раз. — Не долог твой срок.

— В чем нужно, в том покаюсь, отче.

Святослав знал монашеский обычай мерить земную жизнь мерилом жизни вечной. Самый долгий человеческий век для чернецов — как короткий зимний день. Оттого и словам игумена князь не придавал значения. Он намеревался жить еще долго, с грехами успеет разобраться. Ни сном ни духом князь не ведал, что умрет через два года от пустяшного нарыва, вскрытого неумелым лекарем.

Феодосий упал на спину. Перевел взгляд на молодого князя.

— Любят ли тебя новгородцы, Глеб Святославич?

— Любят, — усмехнулся тот. — По рукам и ногам вяжут.

— Коротка любовь новгородцев, — проговорил старец, — да велика любовь Господня. Помни это, князь.

Глеб, удивившись его словам, промолчал. Откуда было ему знать, что старец видел и его скорую смерть. Сложит князь голову от рук новгородцев, чьей земле служит верой и правдой. И даже похоронить Глеба у себя новгородцы не захотят, отправят колоду с телом в Чернигов.

Простившись с Феодосием, оба ушли.

В субботу на рассвете игумен созвал всех чернецов. Прощался с каждым поименно и благословлял.

— Обещаю, что душою всегда буду с вами. Если станет монастырь дальше устраиваться и процветать, то знайте, что принял меня Бог и поставил возле своей десницы. Если же будет оскудевать и черноризцами обнищает, значит, не угодил я Господу и далек от Него.

— Мы, отче, и так знаем, что Господь возрадуется тебе, — с плачем отвечали монахи, старые и молодые.

— Вот о чем прошу: пусть никто из мирских людей не будет на моем погребении. Сами похороните в пещере, в которой я жил когда-то. А теперь оставьте меня одного и дверь затворите. Уже пора мне.

Чернецы покинули Феодосия. Никто ничего не мог делать в тот день. Ходили неприкаянные, горестно вопили в небо молитвы. Только долговязый брат Григорий нашел себе дело. В задней стенке игуменской кельи он расковырял между бревнами глину и смотрел в дырочку, сложившись пополам. Увидел, как Феодосий, только что без сил говоривший с ними, встал с ложа и опустился на колени перед образами.

— Смилуйся, Владыко, над душой моей, пусть минует она бесовское коварство, а встретят ее ангелы и отнесут к Тебе…

После Феодосий снова лег, вытянулся, сложил руки на груди и сказал:

— Теперь не страшно. Радуюсь, что ухожу от мира…

Григорий с воплем и нелепыми взмахами рук вылетел из-за кельи:

— Игумен Феодосий преставился!

Тем же временем князь Святослав вышел на гульбище хором в Берестовом.

— Что это такое? — страшным голосом закричал он.

К нему поспешил берестовский огнищанин.

— Где, князь?

— Вон там. — Святослав показывал пальцем. — Над монастырем. Будто столп огненный уперся в небо.

Боярин удивленно оглядел небо над лесом.

— Ничего там нет, князь. Помстилось тебе.

— Нет, — покачал головой Святослав, успокоившись, — не помстилось. Это, кажется мне, умер блаженный Феодосий.

Князь заплакал. Не столько об игумене, сколько о себе. Поблазнилось ему в тот миг, что впрямь недалек его черед. Но пошлет ли Бог за ним своих ангелов, как за Феодосием?

В день погребения монахи заперли обитель и никого не пускали, выполняя волю игумена. Перед воротами толпились бояре, прочие княжи мужи и множество простого люда, которому Феодосий когда-либо и чем-либо помог. А чернецы сидели над гробом и ждали, когда те разойдутся. После полудня набежали тучи, полило будто из ведра. У ворот опустело — все разбежались. Дождь прекратился. Тогда монахи с пением подняли гроб и понесли к пещерам. Поставили его под землей и засыпали.

Невысокий чернец с клочковатой бородой на юном лице, в недавно пошитой монашьей ряске и шапочке, тщательно запомнил место, где положили преподобного старца. Ибо негоже святому лежать вне церкви. Когда-нибудь придет время откопать его мощи и устроить честн ую гробницу на виду, чтобы всякий мог поклониться ей.

После, когда завечерело, монашек поднялся на печерский холм, где строилась великая церковь. Работники уже разошлись. Посреди поля светлело каменное основание храма. Лесок на склоне холма будто раздался в стороны — деревья рубили, освобождая землю под растущий монастырь. Теперь отсюда широко виден Днепр, река, что соединяет собой все земли Руси. Во всем она подобна другой великой реке — книжной мудрости, наполняющей мир живой водой. И подобно Днепру, когда-нибудь эта книжная река соединит собой земли Руси. Накрепко сошьет, будто лоскуты, сделает единым и могучим целым — не рубахой, а кольчугой, не посконью, а броней, не языческой ветошью, а Христовой багряницей.

Все сбылось. И пророчество старца Еремии, и слова Феодосия о другом имени. На печерском холме стоял инок Нестор, подставляя лицо ветру. Осталось сбыться предсказанию красноволосой девы, дочери волхва: «Ты будешь смотреть вперед, дальше, чем все, и далеко назад». Теперь он понимал, что значили ее слова. Но сбудутся ли они?

Исполнится и сказанное Никоном — что было, то и будет. Его летописец ждет своего продолжателя. А на Руси будут новые Борисы и Глебы, будут Окаянные Святополки и братонелюбивые Святославы, будут мудрые Ольги и Ярославы. Явятся новые Феодосии и Никоны, великие книжники, и попы Тарасии. Будут половцы, и ляхи, и волхвы. Будут — с другими именами, в удесятеренном числе и силе. Будут злые сечи, будут гулять по Руси храбры, обживать леса и холмы чернецы, каяться разбойники, будут погибать за веру священники. Только Владимир Креститель останется единственным.

Все, что было, будет. Страшно и радостно. Весело на сердце.

Май — ноябрь 2009 г.

СЛОВАРЬ

Адамант — алмаз.

Аксамит — золотая византийская парча сложного плетения.

Апракос — книга (Евангелие, Деяния апостолов), предназначенная для богослужения, а не для обычного чтения.

Березозол — апрель.

Борти — ульи. Пчелиные пасеки были ценным угодьем, т. к. мед и воск представляли собой одну из главных статей древнерусского импорта.

Брунчалка — звуковой инструмент, трубчатая косточка на ремешке, издававшая гул при быстром вращении с помощью натяжения ремешка.

Вежа — отдельно стоящая башня в крепости.

Вельблуд — верблюд.

Вершник — верховой, всадник.

Вира — судебный штраф. Дикая вира — штраф за убийство, выплачиваемый общиной вскладчину в случае, если неизвестен убийца, совершивший преступление на территории этой общины (например, села).

Вирник — княжеский дружинник, судебный исполнитель — сборщик вир.

Вирный покон — правила, расписывавшие обязанности общин по содержанию княжеских сборщиков вир, а также ограничивавшие произвол вирников.

Волостель — управитель города, княжеский наместник.

Вотола — верхняя одежда, род плаща без рукавов, с завязками у шеи.

Гайтан — шнурок.

Головник — убийца; головничество — уголовная ответственность за убийство.

Городовая рать — городское ополчение.

Городьба — стена вокруг города, поселения, оборонное укрепление.

Гости (торговые) — приезжие купцы.

Градские люди — свободные горожане. Подразделялись на житьих людей (зажиточных) и черных людей (небогатое простонародье).

Гривна — 1. единица денежного и весового счета; гривна серебра в Новгороде в XII в. равнялась 204 г, гривна кун — 51 г. При денежных расчетах использовались как монеты, так и слитки на вес. 2. металлический шейный обруч, украшение либо знак социальной принадлежности.

Гриди (гридни) — дружинники-телохранители, постоянно жившие при княжьем дворе.

Гридница — помещение для княжьей охраны.

Гудок — струнно-смычковый грушевидный музыкальный инструмент.

Гульбище — наружная или внутренняя галерея, опоясывающая строение со всех или нескольких сторон.

Даньщики — сборщики дани с зависимого населения.

Детинец — кремль, крепость внутри города.

Доместик — мастер пения, совмещавший обязанности певца-солиста, дирижёра хора и учителя пения.

Домовина — гроб.

Елань — поляна в лесу.

Жило — жилье, жилое помещение.

Жито — хлеб, злаки.

Житьи люди — зажиточные, см. Градские люди.

Жуковинье — украшение-вставка на переплетах книг, в перстнях и т. д.

Заборола — верхняя, слегка выступавшая наружу часть крепостной стены с бойницами для стрельбы из луков.

Зарукавье — широкая манжета.

Изборник — сборник поучительного содержания, содержащий тексты духовно-нравственного, философского, учебного характера. Изборники составлялись по заказу для светских лиц — князей, бояр.

Изложня — спальня.

Изограф — художник, иконописец.

Истобка — теплое, хорошо отапливаемое помещение в доме.

Каган — титул верховного правителя, заимствованный на Руси у тюркских народов — хазар, печенегов и др.

Калита — кошель в виде мешочка с затягивающимся ремешком.

Камка — шелковая ткань.

Келарь — монах, заведующий монастырскими припасами.

Клеть — 1. помещение; 2. небольшое деревянное строение хозяйственного назначения.

Ключник — лицо, ведавшее хозяйством в доме, усадьбе (обычно раб) либо в монастыре.

Кметь — воин.

Колбяги — разноплеменное военно-торговое братство, сформировавшееся в VIII–IX вв. на землях вблизи Ладоги.

Конец — административно-территориальная единица древнерусского города.

Кормилец — дядька-воспитатель. Обычно был рабом, но в княжеских семьях дядькой при малолетнем княжиче становился кто-либо из бояр, из старшей дружины.

Кормчая книга — сборник церковных правил, церковный судебник.

Корсунь (Херсонес) — ныне раскопанное городище на окраине Севастополя.

Корчага — кувшин, сосуд.

Куна — денежная единица Древней Руси; 50 кун составляли гривну кун.

Лалы — рубины.

Ловище — место для охоты, охотничье угодье.

Ловы — охота.

Люди — свободное население, подданные князя, кроме бояр.

Людин — простолюдин, свободный горожанин.

Лютень — февраль.

Медуша — помещение для хранения меда.

Мечник — судебный исполнитель, сопровождавший вирника.

Милостник — человек, живший на княжьем, боярском или монастырском дворе милостью хозяев и обязанный за это работать.

Молодечная — помещение для проживания младших дружинников.

Мытарь — сборщик пошлин.

Мыто — торговая пошлина.

Нарочитая чадь — знать, бояре.

Невеглас — неученый, несведущий, невежда.

Ногата — денежная единица Древней Руси; в XI в. 20 ногат составляли гривну кун. В качестве ногаты обычно выступал арабский серебряный дирхем, имевший в русских землях широкое хождение.

Обилье — продуктовый запас.

Ободверина — косяки двери.

Оболочина — одежда.

Обручье — браслет.

Огнищанин (тиун огнищный) — княжеский домоправитель (от слова «огнище» — «очаг», «дом»).

Онучи — длинные куски ткани, которые обертывали вокруг стопы и голени.

Отрок — 1. младший дружинник; 2. подросток.

Паволоки — тонкие, дорогостоящие привозные ткани.

Паленица — богатырша.

Парубок — работник, раб.

Повалуша — верхнее жилое помещение в богатом доме, обычно в надстроенной башенке.

Повоз — обоз, доставлявший дань или оброк в назначенное место.

Повойник — головной убор замужней женщины, род чепца.

Подклеть — погреб.

Покон — закон, правило.

Полюдье — объезд подвластных земель князем или представителем князя с дружиной для сбора дани.

Поминки — дары, приношение.

Понева — предмет одежды замужней женщины, род юбки из пестрой ткани, которая надевалась поверх длинной рубахи и подвязывалась на талии шнурком.

Понт — Черное море.

Поруб — темница, яма с поставленным сверху деревянным срубом, место заточения.

Поршни — обувь из цельного куска кожи, стягиваемого на щиколотке ремешком.

Посадник — наместник князя, городской управитель.

Посвистель — свистковый инструмент, применявшийся как сигнальный во время сражений.

Посконь (посконина) — простая конопляная ткань.

Послух — свидетель.

Поток — арест, заточение в темницу. Формула древнерусского права «выдать на поток и разграбление» означала арест с конфискацией имущества.

Простая чадь — 1. общинники, простолюдины. 2. младшие дружинники.

Резана — разрезанная монета, каждая часть которой имела хождение как обычное платежное средство. Резаны делали из ногат — серебряных арабских дирхемов.

Росстань — пересечение дорог.

Русская правда — свод законов Древней Руси, гражданский и уголовный кодекс, начавший формироваться при князе Ярославе Мудром в середине XI в.

Ряд — договор.

Рядиться — вступать в договорные отношения, договариваться.

Рядович — человек, нанятый по ряду (договору) для какой-либо работы, службы, либо пошедший в кабалу на каких-либо условиях.

Свивальник — пеленка.

Свита — верхняя одежда, прямая, до колен, с длинными узкими рукавами

Седмица — неделя, семь дней.

Скрыня — ларец.

Смерды — сельское население, жившее на земле князя, зависимое от него и платившее ему дань (натуральным продуктом и повинностями, в том числе военной).

Снедный припас — заготовленные продукты.

Снидать — есть, употреблять пищу.

Сопель — свистковый музыкальный инструмент.

Сторожа — сторожевой наряд, охрана.

Ступеньца — домашняя обувь.

Сулица — легкое и короткое, часто метательное копье.

Сыть — корм, еда.

Тать — вор.

Татьба — воровство, грабеж.

Тафта — шелковая ткань с узорным рисунком.

Тиун — приказчик, управитель в доме, на княжьем, боярском дворе, на селе, в хозяйстве. В описываемое время тиунами могли быть как рабы, так и свободные.

Торок — мешок, сумка, укрепляемая позади конского седла.

Травень — май.

Трость (книжное выражение) — орудие письма.

Тысяцкий — предводитель городского ополчения, в мирное время исполнял административные обязанности городского управления. Назначался князем из числа бояр.

Убрус — головной платок.

Харатья — пергаменная рукопись, грамота, книга.

Хвалисы — мусульманские страны южнее и восточнее Каспийского моря.

Хвалынское (Хвалисское) море — Каспийское.

Холоп — раб из соплеменников.

Храбр — витязь, богатырь.

Храбрское ремесло — воинское дело.

Хронограф — изложение всемирной истории. Хронографы составляли в Византии, в южнославянских странах.

Челядин — раб, покупной из чужеземцев или из пленников.

Чернец — так называли монахов из-за цвета их одежд.

Щелкотуха — колотушка ночных сторожей, деревянная лопатка с прикрепленным на шнурке шариком для отпугивания воров, зверья.

Ябетник (ябедник) — княжеский судья.

Content

Иртенина Наталья Валерьевна
Нестор-летописец

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. МЯТЕЖ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. КНЯЖИЙ ГНЕВ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. КНИЖНИК

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

СЛОВАРЬ