Денис Шабалов

ПРАВО НА СИЛУ

ПРАВО НА ЭКСПЕРИМЕНТ

Объяснительная записка Дмитрия Глуховского

Когда мы решили не полагаться только на авторов с рекомендациями и открыть двери «Вселенной» новичкам, наши соображения не были исключительно альтруистическими. Дело было не только в том, что мы выбрали своей миссией осуществление мечтаний будущих писателей.

В таком решении был и другой резон: состоявшиеся авторы часто относятся к книгам, как к конструктору, собирают их из готовых элементов по вложенным в упаковку схемкам. В то время как авторы без опыта экспериментируют, пробуют, изобретают — просто потому что не умеют, не знают, как надо писать, как писать «правильно». Именно от этого часто первые книги получаются хоть и кривоватые, но живые, а следующие — гладкие и пластиковые.

Там, где шаблоны, нет правды. Где готовые решения, нет поиска. Где ремесло, нет творчества. И это проклятие всех профессиональных писателей.

Денис Шабалов — следующая звезда из плеяды новичков во «Вселенной Метро 2033». И его первая книга хороша так, как может быть хороша первая книга. Неидеальна, шероховата, не выверена, спонтанна — да. Но с зашкаливающей энергетикой, правдивая и дышащая. С правом на жизнь.

Роман «Право на силу» — эксперимент не только для Шабалова, но и для нашей серии. Обычно мы открещиваемся от книг такого жанра — с главенствующей action-составляющей, оставляя его на откуп другим проектам. Но в какой-то момент приходит вопрос: а почему, собственно? Раз уж мы решили меняться, не повторять себя, раз мы решили всегда искать что-то новое, чтобы не закостенеть и не остановиться в нашем развитии — почему бы не попробовать опубликовать и настоящий крепкий action? Почему не пустить книгу о настоящих мужчинах? Вдруг она понравится не только мужчинам?

Боевики часто презирают. Но я это так понимаю: на самом деле важен не жанр, а талант автора. Можно написать блестящий action-триллер и увековечить себя. А можно раздувать щеки, пыжиться и родить нехороший роман, который якобы слишком серьезен и сложен для массового читателя, а на самом деле просто оставляет большинство людей равнодушными.

Мне кажется, «Право на силу» — крепкая книга. Но последнее слово — за вами.

Дмитрий Глуховский

ПРОЛОГ

По грязно-серой улице маленького городка, мимо пыльных коробок домов-призраков с крошащейся, осыпающейся от времени облицовкой и темными зловещими провалами окон, мимо разбитых, исковерканных и ржавеющих уже который год мертвых остовов автомобилей, мимо кренящихся на разные стороны столбов уличного освещения с оборванными и сиротливо покачивающимися на ветру проводами, двигался караван.

Тяжелые тягачи, рыча мощными дизелями, шли осторожно, нащупывая дорогу среди завалов мусора, фрагментов кирпичной кладки, выпавшей из стен домов, шифера, сорванного с крыш ветром.

Впереди, в боевом дозоре, двигался БТР, замыкал колонну «Тигр» с крупнокалиберным пулеметом на крыше, а по флангам сновали юркие квадрациклы с вооруженными до зубов седоками — путешествие по необъятным просторам некогда великой и могучей державы вот уже который год было небезопасно. Охотников пощупать мошну караванщиков могло бы найтись предостаточно, не имей они столь внушительных средств защиты своего имущества.

Торговля являлась серьезной статьей доходов организации, к которой принадлежал караван, однако в этот раз он пришел в город не ради торговли. В кузовах тягачей не имелось ничего, предназначавшегося на продажу, хотя то, что лежало в зеленых ящиках с разноцветной маркировкой, было теперь, пожалуй, самым ценным и ходовым товаром на просторах фонящей радиационными развалинами страны. Оружие и патроны, тяжелые бронежилеты и шлемы, средства индивидуальной защиты и снаряжения — всего этого в запасах каравана имелось вдоволь, но за продажу хотя бы одного-единственного патрона следовало немедленное и жестокое наказание — внутри организации соблюдалась строжайшая дисциплина.

Гарант соблюдения ее, человек, от слова которого в караване зависело все, ехал в замыкающем автомобиле. Тяжелый взгляд, упрямые складки на лбу, опущенные к подбородку уголки рта — все свидетельствовало о том, что характер он имеет решительный, суровый и непреклонный. Да и каким еще мог быть командир Первой Ударной бригады Берегового Братства, бригады, решавшей те задачи, что были не под силу остальным подразделениям группировки?

А задачи были поставлены серьезные, и поставлены они были самим Верховным, лично, а потому выполнить их необходимо было любым способом — цель, в данном случае, в полной мере оправдывала средства.

— До конечного пункта пойдешь не прямо. Сделаешь крюк, координаты возьмешь в штабе, — сидя в кабинете Верховного, один на один, получал указания человек. — Есть там одна… общинка. Не знаю, живы ли сейчас, или вымерли давно — ты проверь. Передохли — туда и дорога. Ну а нет… — Верховный тяжело поднялся с массивного стула красного дерева, опираясь побелевшими костяшками пальцев о зеленое сукно стола, — поможешь. Качественно поможешь. Всех под корень, чтобы ни единой души не осталось. Понял задачу?

Человек вскочил, вытягиваясь в струнку под мрачным взглядом, бросил руку к козырьку.

Верховный кивнул.

— Выполняй. И вот еще что… сделаешь — место моего зама тебе гарантировано. Не сделаешь… — взгляд его потяжелел, — ты все знаешь сам.

Человек знал. Невыполнение боевого приказа в Братстве каралось жестоко и беспощадно. Смертью. А тут — указание Самого! Ответственность огромная, но и поощрение в случае успеха — небывалое.

Верховный всегда действовал одновременно кнутом и пряником. Тонкий психолог, он понимал, вероятно, что человека нужно поставить перед выбором. Либо ты лезешь вверх, к вершине, — либо падаешь вниз. Третьего не дано. Ибо если ты выберешь третий путь — тихую, спокойную, растительную жизнь без борьбы, без стремления карабкаться в своем развитии все выше и выше, — ты уже не будешь полезен Бригаде. Под лежачий камень вода не течет.

Человек был согласен с этим мудрым изречением. И он нисколько не сомневался, что поставленные задачи были ему по плечу, — ведь именно на таких задачах и специализировалась Первая Ударная.

Выполнить приказ — и получить заслуженную награду.

Любой ценой.

Иного выхода у него просто не было.

И потому караван пришел в город.

Убивать.

ГЛАВА 1

ГОСТИ

Утро выдалось хмурое.

Данил сидел в своей обычной засидке, на вокзальной башенке с часами, поглядывая то на пытающееся пробиться сквозь пепельно-грязные тучи восходящее солнце, то на прилегающую к вокзалу площадь. Прохладный пасмурный день — удача. Жаль только, не для него — смена заканчивается. Не больно-то летом посидишь в ОЗК и противогазе под палящими лучами солнца, когда температура порой достигает сороковника. Демрон[1] бы, в нем не так душно — да Родионыч с самого начала запретил Додону их выдавать. Демронов — пяток на все Убежище, а чтоб купить такой в личное пользование, это надо вагон пятерки или семерки[2] на бартер поставить. Да еще и хрен найдешь, буржуйские-то костюмы. А в ОЗК что ж… духота. Хоть и оборудован каждый схрон небольшим навесом, да толку от него… Воздух раскаляется уже к обеду, вот и сидишь весь день в резине, как в бане. По всему телу, начиная с головы, в течку течет, и никакие потосборники в виде комка под защитным комбинезоном не помогают. Снять хотя бы противогаз, подставить ветру лицо, чтоб пот обдуло, — так нет же. Радиация.

В летние месяцы из-за таких вот банных дней Данил терял килограммов десять веса, худея аж до пятьдесят четвертого размера, — все с водой уходило. Правда, рельеф становился — загляденье! До мелкого кубика, до волоконца… Иришка с Ольгой как дикие набрасывались! Данил плотоядно ухмыльнулся, припомнив некоторые подробности таких ночей. Дикие-то дикие, однако — тяжело. Утром после суток спускаешься, бывает, домой — а в ОЗКашных чулках-бахилах хлюпает так, будто по болоту шлепаешь.

И ведь не поделаешь ничего, дежурство есть дежурство. Боевой пост не оставишь. Отойди-ка хоть на минуту — а ну как в это время псы нагрянут? Или выродки? Или еще кто похуже! Выскочит из-за насыпи со стороны промзоны стая рыл эдак в двадцать — и во все лопатки к вокзалу чешут. Тут уж не зевай!

Раньше их с дальнего расстояния «калашами» выбивали, но со временем эти ублюдки умней стали и проворнее в разы. Теперь их чаще всего не то что из «калаша» не выцелишь, а и из снайперки не вдруг возьмешь. После того, первого раза, когда стая все-таки добралась до защитников Убежища и порвала троих бойцов, Родионыч тушенки с солярой не пожалел, но сторговал у войсковых четыре огнемета и огнесмеси несколько емкостей. Принципиально брал не «Рыси»[3] и не «Шмелей»,[4] а старой, еще советской послевоенной разработки, станковые огнеметы ТПО-50. Таких на складах у войсковых штук десять хранилось в разном состоянии исправности. И стреляли они не капсулами с напалмом, как современные, а плевали огненной струей метров на сто пятьдесят. С тех пор проще стало — прорвавшихся собак ожидал поистине горячий прием, одним залпом выжигавший до половины стаи.

Башенка возвышалась над вокзальной крышей на добрых три метра, из-за чего площадь и все подходы к зданию лежали как на ладони. Когда-то вся она была усыпана крупными бетонными обломками, прилетевшими во время бомбежки со стороны заводской промзоны, и за этими обломками одно время приноровились прятаться не только псы, но и мутанты покрупнее. Потом ее расчистили — ценой жизни двух человек, — и теперь держать охраняемый сектор стало не в пример легче. Сиди себе, поглядывай на насыпь да на развалины. Начнись вдруг атака, времени навалом — много ли его нужно, чтоб подхватить «калаш» либо ВСС, на выбор, и организовать встречу с распростертыми объятиями? Пару мгновений, не больше. К тому же, опасными были только два направления: с запада, со стороны промзоны, и с востока, со стороны города. С юга практически вплотную к площади подступали разросшиеся заросли сирени, преодолеть которые без костюма с системой дыхания замкнутого цикла не представлялось возможным, а северную часть облюбовал гигантский хищный вьюн, раскинувший стебли метров на тридцать и полностью скрывший под собой небольшое зданьице автовокзала. Да и огневой мощи для защиты хватало: по углам «Корды» — пулеметы калибра 12,7 мм — ну а если уж совсем кисло, то с первого этажа огнеметы или КПВ[5] поддержат. С этими вообще шутки плохи, четырнадцать миллиметров — это вам не хухры-мухры, практически маленькая автоматическая пушка. Если пуля попадет даже в конечность — отрывает напрочь. Правда, Родионыч запрещал садить из них по мелкой цели — запасных стволов и патронов было с гулькин хрен, и даже у войсковых не расторгуешься, берегут.

Данил в очередной раз оглядел охраняемый сектор, особенно внимательно присматриваясь к железнодорожной насыпи метрах в ста от вокзала и развалинам заводоуправления за ней. Чисто. Солнце по-прежнему пряталось за тучами, причем куталось в них все основательнее — похоже, будет дождь. Сегодняшней смене основательно фартило.

«А вчера-то днем эх и пекло! Начало лета — а жарит не по-детски, будто не Среднее Поволжье, а какая-нибудь Южная Калифорния, — Данил внутренне усмехнулся своим мыслям. — Это если здесь теперь такая жара стоит, то чего ж у них в этой самой Калифорнии творится, будь она неладна? Не только ведь нам досталось, им, поди, тоже не сладко пришлось. „Сатану“ хваленым ПРО не больно-то остановишь, а ведь до Начала еще и „Икара“ начали разрабатывать…»

Такая аномальная жара, не свойственная Средней полосе России, установилась после Начала не сразу, постепенно. Люди гадали, в чем причина, и одной из самых распространенных гипотез был парниковый эффект и дыры, пробитые термоядом в озоновом щите планеты. Раньше, в первые годы, небо было затянуто серой мутью, светился один только тусклый красный солнечный шар. В воздухе висел не осевший еще после бомбежки пепел. И хотя ядерной зимы, которую когда-то предрекали яйцеголовые, так и не случилось, температура на поверхности в летние месяцы редко поднималась даже до десяти градусов, о чем свидетельствовали термометры, расположенные у внутренних гермодверей Убежища. Хотя, в то время из Убежища и носу не казали. Не до того было. Да и боялись — дико ведь наверху, бесприютно. Тоскливо. Радиация опять же. Без защиты и нескольких часов не протянешь, а в Убежище и было тогда всего-то с десяток ОЗК да пяток блатных однослойных демронов. Это потом уж, когда приперло, выползать потихоньку начали…

Мирное течение мыслей прервал прилетевший снизу, с крыши вокзала, камешек. Данил еще раз оглядел местность и, перегнувшись через мешки с песком, глянул вниз.

— Эй, на башне! Смена пришла! — внизу стоял Ван Ли в своем подростковом комбинезоне. — Заждался?

— Поднимайся.

В свое время китайцу пришлось основательно потрудиться, чтоб достать комплект ОЗК по фигуре. В Убежище защитных комбинезонов первого роста не имелось, и у войсковых тоже на обмен не нашлось. Пришлось заказывать барыге из проходящего мимо торгового каравана. Заказал-то летом, а потом еще полгода ждал, когда караван назад пройдет. Во втором росте китаец путался, чертыхаясь и приходя в бешенство, смеша окружающих и подрывая боеготовность смены. Из-за этого порой даже бывало, что его не ставили в дежурство, а это наносило по семейному бюджету Счетчика ощутимый финансовый удар — детей трое да три жены. Поди-ка прокорми. Уж как он тогда молился, чтоб ОЗК от барыги подошел, — не описать. И Христу и Будде своему. И Аллаху, наверное, тоже. Может, еще и Шиве какому-нибудь… И — повезло. ОЗК оказался чуть великоват, но это в плюс пошло — зимой была возможность лишний телогрей под бушлат натянуть. Зимы нынешние тоже не подарок — до минус сорока.

Пока Ли поднимался, Данил собрал свой скарб, разложенный по нишам в бруствере из мешков: три запасных рожка к «калашу», один к «Винторезу»,[6] две ребристых «эфки»,[7] бинокль, ночной монокуляр и противорадиационную аптечку. Рассовал все по карманам в разгрузке, подхватил «калаш» и ВСС, повесил винтовку за спину, автомат — на грудь. Ничего не поделаешь, порядок такой. Сталкерам, чьи боевые посты находились на поверхности, «Регламентом караульной службы», разработанным полковником Родионовым лично, предписывалось обязательно иметь на посту кроме казенного ствола еще и личное оружие, у кого оно имелось. Хотя какой же ты сталкер без личного-то ствола? Его ж, ствол этот, кровью порой добывают. Потому Данил всегда кроме огрызка[8] носил свой ВСС да еще «Пернач»,[9] в кобуре на бедре. Хотя и пользовался винтовкой достаточно редко, предпочитая в случае форс-мажора палить из «калаша» — «девятый» боеприпас был дефицитом даже на складах у войсковых, в отличие от «пятерки» или даже «семерки». В его личных закромах этого патрона оставалось всего-то штук сорок СП-5.[10] Вановская винтовка в таком вот случае была гораздо практичнее — «семерку» можно было достать без проблем. Опять же — гарантийный ресурс, что тоже немаловажно. Пять тысяч выстрелов из «Винтореза» — и это при регулярной чистке оружия — против десяти тысяч выстрелов из «калаша». Есть разница? К тому же, на практике, если за «калашом» следить и чистить так же регулярно, то он и двадцать тысяч осилит. И хотя Данил отстрелял пока что-то около тысячи патронов, винтовку он все же старался беречь.

Китаец появился, сияя сквозь круглые стекла противогаза, как медный чайник. Казалось, у него даже противогаз улыбается, дружелюбно помахивая хоботом, как маленький цирковой слоник.

— Здорово, Добрыня! — Ли снял с плеча винтовку и решительным движением утвердил ее на мешках.

Это движение всегда вызывало у Данила приступ гомерического хохота, который он душил в себе всеми силами, чтоб не обидеть китайца: Ван, сам маленький, был чуть ли не одного роста со своей пушкой. Ну не шутка ли — СВД длиной метр двадцать и ее хозяин, ростом метр пятьдесят пять. И когда он с серьезным видом пристраивал свою базуку в амбразуру среди мешков — это было что-то… Убийца, мля… Хотя, надо признать, Счетчик был снайпером от бога.

— Здоров, Ванюха! — Данил в последний раз оглядел площадь, давя рвущийся наружу ржач. — Ну че, похоже, повезло тебе сегодня…

Ван зажмурился и закивал, от чего хобот противогаза затрясся еще сильнее.

— Дождя бы еще… Ладно, иди, тебя там уже вся смена дожидается.

Данил кивнул и, придерживая винтовку, по узенькой лесенке, ведущей на башенку, полез вниз.

Сашка — лучший друг — вместе с семью бойцами сменяющегося с ночного дежурства наряда ждал в подвале около гермодвери. Дежурил он обычно на первом этаже за одним из двух установленных там КПВ на колесных станках, так что за обороноспособность первого этажа Данил был спокоен. Он наблюдал однажды, как Сашка один, в течение нескольких минут, которые понадобились ГБР,[11] чтоб упаковаться в ОЗК и подняться из Убежища, держал центральный вход в вокзал, кроша наплывающие орды собак буквально в капусту. Сбившись в плотную свору, псы рвались ко входу, и Сашка бил прицельно короткими очередями, чтоб не перегревать ствол. Крупнокалиберные пули без особых усилий проходили сквозь несколько собачьих тел разом, раздирая их в клочья, пробивая головы и отрывая конечности. В тот раз у мутантов что-то очень уж сильный гон был, а может, напугал их кто, но когда после боя подсчитали покрошенные тела, количество переваливало за сотню…

— Ну ты че, Дан, долго тебя ждать-то?! Спать же охота!

Остальные поддержали его укоризненным гулом.

Данил отмахнулся, хотя и понимая справедливость претензий. Спать после суток караула действительно хотелось, а по Регламенту вход и выход из Убежища допускался только всей сменой в полном составе. Если, конечно, не случилось какого форс-мажора и обошлось без потерь. И правильно: в ситуации, когда на поверхности все фонит «гаммой»,[12] открывать и закрывать лишний раз герму было просто-напросто вредительством. А за вредительство полагалось суровое наказание.

Раньше в Убежище из подвала здания вокзала вели три параллельных, изолированных друг от друга тамбура, снабженных внешней и внутренней гермодверью каждый. Но после того, как нужда стала выгонять обитателей на поверхность, конструкцию пришлось менять — оказалось, что тамбуры не дают достаточной защиты от приносимой на защитных костюмах радиационной пыли. Ну, снимешь ты комбинезон в тамбуре… Но все равно же потом внутреннюю герму откроешь. А тут уже жилое пространство. И пыль с лежащего в тамбуре ОЗК попадает прямиком сюда. Вот так и нанесли на первый уровень всякой дряни. А кроме того — его же, комбинезон этот, после выхода наверх чистить надо! А где? Видимо, не рассчитывали при проектировке и строительстве, что люди будут туда-сюда шастать, помещения для чистки и обеззараживания не предусмотрели. Так и пришлось из трех внешних гермодверей оставлять только крайнюю правую, из трех внутренних — крайнюю левую, а из тамбура в тамбур долбить проходы и ставить в них гермодвери, снятые с некоторых других помещений первого уровня. Теперь первый тамбур предназначался для первичной очистки ОЗК, оружия и всего остального, что приносилось с поверхности. Человек становился под душ прямо в костюме, смывая на бетонный пол радиоактивную уличную пыль, затем снимал ОЗК, одежду и, оставляя все это вместе с оружием на полу, переходил во второй тамбур. Здесь уже мылись сами, и кроме того, второй тамбур был предназначен для более глубокой очистки и обеззараживания. В третьем же сидела добрая бабушка, которая выдавала твою же одежду, снятую и сданную на хранение перед выходом на поверхность. Оставленное оружие и ОЗК — если это были личные вещи — боец обязан был, приходя к эрхабезешнику, чистить сам. Казенное чистили специально назначенные Додоном люди. Вот так, все просто и эффективно.

— Слыхал новость? — Сашка взял приставленную к стене у двери арматурину, стуканул в герму условным стуком. — Вчера дядька Герман дежурил. Так вот, он говорит, будто со стороны войсковых сигналка желтая была. Под утро, в самую собачью смену. Чтоб, значит, не заметили — дозорные-то носом обычно в это время поклевывают…

— И что, — Данил пожал плечами и шагнул в открывшуюся дверь. — Войсковые частенько чудят. Помнишь, как они войну затеяли несколько лет назад? Палили с той стороны, будто на них стая псов налетела. А когда к ним группу на разведку отправили — оказалось, что часовые просто «Тарена»[13] из аптечек пережрали, вот и плющило их не по-детски. Как они с такой-то дисциплинкой живы до сих пор — непонятно.

Сашка хмыкнул.

— Помню, было, — осторожно стягивая, чтоб не поднимать лишней пыли, чулки от ОЗК, в разговор встрял Михалыч, старший смены. — Они тогда еще на отходняке чуть всю разведгруппу не положили. Тимоха мой старшим шел. Говорит, если б они со стороны ворот заходили, а не с переулка — всех бы положили. А так — все ж успели наши в проулок обратно нырнуть, отойти.

— А помнишь, как Родионыч потом ихних торгашей две недели не подпускал? Материл почем свет. Я от него таких словесных построений раньше и не слыхал никогда, — залыбился Сашка. — Уж они и так и сяк подъезжали, и цены даже сбросили — а он ни в какую.

— Что ж ты хочешь? — Михалыч пожал плечами. — Вояки тоже жрать и пить хотят. И соляра им тоже нужна. Откуда им еще брать-то, как не у нас? Караваны-то редко ходят, с них не прокормишься.

Оставив ОЗК на полу, сталкеры перешли во второй тамбур. Здесь было сыро, из леек, расположенных в один ряд под потолком, капала вода. После душной резиновой мути ОЗК и противогазов, тамбурная прохлада действовала резко освежающе, аж спать расхотелось. А от ледяной воды, полившейся из леек, сон вообще прошел, как и не было.

— Так что там с сигналкой-то? — Данил включил воду и не без дрожи ступил под обжигающую холодом струю. — Э-э-эх! Хороша!

— Да чего… — Сашка тоже взвизгнул, ныряя под душ. — Герман сразу Родионычу доложил. Чего уж там наш полковник порешил — Герману не сказал. А потом мы в смену ушли, так что я тоже ничего не знаю. Мож сегодня к вечеру чего известно станет…

Пройдя третий тамбур и получив у дежурившей сегодня Петровны чистую одежду, бойцы вышли на первый уровень и, не задерживаясь, двинулись к отсеку с лестницей на второй.

На первом уровне практически никто не жил. Тогда, прежде чем обнаружили, что из тамбуров в помещение попадает радиоактивная пыль, прошло довольно много времени, и фон в жилище успел повыситься на порядок. Однако с этой проблемой удалось справиться — людей переселили на нижние, более заглубленные уровни, где радиация с верхнего уже была не страшна. Верхний же обработали деактивирующими жидкостями — тогда на складах их еще имелось в достатке. Радиационный фон резко снизился, но и та половина рентгена, что показывал счетчик Гейгера, могла основательно подорвать здоровье людей, вздумай они жить здесь без защиты долгое время. Теперь уровень был практически необитаем, здесь находились лишь бытовые и служебные помещения, типа дизельной, оружейной комнаты или Малого спортивного зала, да всякие склады для непищевых продуктов. Кроме того, тут, в отсеке, расположенном недалеко от входных тамбуров, дежурила ГБР в составе девяти человек — а ну как на поверхности форс-мажор? Словом, первый уровень использовали теперь для относительно кратковременного пребывания. А еще — в некоторых отсеках жили те, кому радиация была уже не страшна. Мутанты.

В условиях радиационного загрязнения очень трудно бывает остаться чистым, не хватануть дозу хотя бы в десяток-другой рентген. Здесь в большинстве своем жили те, чьи родители в свое время подверглись облучению той или иной степени тяжести. Нет, их не изгоняли из общества, не выселяли со второго или третьего уровней — там тоже жило достаточно мутантов. Они также имели свободный доступ ко всему Убежищу, и никто уже не косился на них и не призывал уничтожить выродков, как лет десять — пятнадцать назад, когда мутации были практически единичны. Просто жили тут те, кто уже не мог существовать в абсолютно чистом, не загрязненном излучением пространстве. Минимальный фон требовался им для жизни так же, как воздух или вода для обычных людей. В условиях радиационного излучения они чувствовали себя отлично, и некоторые могли кратковременно без вреда для себя выдерживать дозы, от которых простой человек получил бы лучевую болезнь третьей-четвертой степени. Пробыв же вне радиационного фона хотя бы пару часов, большинство из них начинали жаловаться на приступы тошноты, слабость, судороги и головокружение.

Вообще, среди населения Убежища мутантов насчитывалась чуть ли не пятая часть. В большинстве своем это были дети, и с каждым годом таких детей рождалось все больше и больше, хотя, надо признать, не только с негативными, но иногда и с чисто позитивными мутациями. Нередки были, например, мутации, позволяющие человеку видеть в темноте гораздо лучше обычных людей, или мутации, делающие носителя на несколько порядков крупнее и сильнее простого человека. Еще был парень, который, словно радар, засекал любое движение на изрядном расстоянии вокруг себя. Его так и звали — Славка-Локатор. А другой, безо всякого дозиметра, мог определить степень радиоактивного заражения с точностью до десятой доли рентгена. Конечно, такие удачные мутации были достаточно редки, в основном за те или иные дополнительные возможности организма приходилось платить, и плата эта иногда бывала слишком высока.

Второй уровень еще спал. Спустившись по винтовой лестнице, сталкеры попрощались и разошлись, направляясь каждый к своему жилому отсеку, — после бессонной ночи все-таки следовало отдохнуть хотя бы часика четыре. Завтра опять на сутки в дежурство, в ГБР — а там уж как повезет. Если тихо-спокойно — спи себе, хоть опухни. А ну как тревога? А мы не спамши! Много ли навоюешь?

Жилой отсек Данила представлял собой комнатку пять на три, с отгороженной у входной двери маленькой прихожей. Начиная с четырнадцати лет Данил в этом закутке помещаться перестал, задевая широченными плечами то вешалку с одеждой, то шкаф с камуфляжкой, то сейф с оружием. Раньше, в дополнение к падающей вешалке, на него сваливались сушащиеся на веревке под потолком носки, труселя или дедов комок.[14] Потом, когда дед погиб в стычке с войсковыми, с этой веревки частенько стали падать трусики и бюстгальтеры или колготки с чулками. Это в зависимости от того, кто сушил белье: Иришка, старшая жена или младшая, Ольга. Вот и сейчас, стоило Данилу прикрыть дверь и выпрямиться, как шею тут же опутали две черные, свисающие сверху нейлоновые змеи, а в дополнение на голову свалился красный лифчик. Данил чертыхнулся. Вроде и не такой высокий, даже до метра восьмидесяти не дотянул, а поди ж ты. Потолки, что ли, в отсеках низкие… Лампу, пока раздевался, не включал — оставил приоткрытой дверь, чтоб в щелочку из коридора проникало хоть немного света. Разоблачаясь как можно тише и стараясь не разбудить зайцев — так он про себя называл жён, жутких трусих, — Данил снял старенький, затертый до невозможности комок, закрыл дверь, нащупал в темноте кровать и нырнул под одеяло.

* * *

Многоженство вошло в быт Убежища хоть и постепенно, но как-то прочно и основательно. Не вошло даже, а вдвинулось, словно ледокол. Борьба с мутантами поверхности выбивала из рядов защитников то одного бойца, то двух, а то и сразу пять-шесть человек. Хотя и, слава богу, такое происходило достаточно редко. Да еще, плюс к тому, в самом Начале почему-то вышло так, что женщин в Убежище попало гораздо больше, чем мужчин. И теперь на сотню с небольшим взрослого мужского населения в Убежище приходилось почти три сотни женщин и детей. Кормильцев на всех катастрофически не хватало. Минимальный паек конечно же получали все работающие, но долго ли продержится человек, получая полкило сушеных грибов и сто граммов сахара в день? Справедливости ради, конечно, надо отметить, что вешенка — гриб питательный и такого пайка вполне достаточно для нормального, не полуголодного существования, особенно если супчик заварить, — но все ж не вечно эти грибы жевать. Хотелось и крупы поесть, и макарошек, и сгущенкой иногда себя побаловать, и тушенки отведать. И молочко сухое, которое строгая Коробочка выдавала только на детей до трех лет, за патроны все ж таки можно было достать… У тех же караванщиков, например. Они охотно принимали в уплату за свой товар не только золотишко или камушки, но и патрон, ставший после Начала основным средством купли-продажи. Золота и камней в Убежище отродясь не бывало, а вот патрон водился, и получали его только за работу, связанную с обеспечением безопасности жилища, мужскую работу. Некоторые женщины, было дело, пытались попасть на поверхность в охрану, но полковник, с самого начала решивший, что сложившемуся общественному строю больше всего подходит многоженство, гнул свою политику и женщинам выдавать оружие категорически запрещал. Получается — где взять? Одно дело, когда муж есть, в дежурства ходит, и «пятерка»-«семерка» в доме не редкий гость. Еще лучше, когда муж — сталкер. У этих патроны вообще не переводятся — то одно с поверхности притащат, то другое… Треть, конечно, в общую казну, как уж повелось, а остальное либо караванщикам загонят, либо войсковым, либо Коробочке на склад сдадут — вот и зазвенят «маслинки» в семейном бюджете. Риск, конечно, но, как гласит сталкерская поговорка: кто не рискует — тому тушенки не видать. А если одна, да с ребенком на руках? Где выход? Конечно, что-то продать можно, если имеешь за душой. Но, обратно же, постоянно продавать не сможешь, рано или поздно придется садиться на подсос, с родителей тянуть. Или — на стандартный паек. Ну а ребятенок как? Ему же не объяснишь, что раз папку убили — прощай сытая жизнь и здравствуй полуголодное существование. Он и шоколадку хочет, и сгущенки, и еще какое лакомство погрызть…

Да ладно патроны, еда! А инстинкты?! Если девке уже возраст подходит, а вокруг мужики да парни все сплошь заняты? Что ж теперь — век одной куковать? Если — хочется? Любви хочется, романтики, семьи, ребенка, простого секса, наконец! А бабы-то замужние — ох и следят за своими! Как коршуны на конкурентку кидаются, несколько раз чуть до убийства не доходило! Налево ведь поначалу многие мужики бегали. А чего ж не бегать, если любая свободная с радостью в свою постель пустит? Некоторые вообще приноровились: то к одной нырнут, то к другой — распутство, короче, самое натуральное. И где выход? К войсковым уже не уйдешь, как раньше бывало, у них тоже полный комплект, да и жизненное пространство ограничено. Куда податься-то?

Начало положил сам полковник, взяв в свою семью жену и сына погибшего в одной из заварух товарища. Это послужило толчком, примером для остальных. Да к тому же не все в Убежище христиане оказались, было несколько человек, кто ислам исповедовал с его многоженством. Эти тоже пример подали. Нет, женщины, конечно, воевали поначалу. Ох и бесились! Даже общее собрание свое, чисто женское, как-то устроили. Заседали на третьем уровне в Зале Совета и, главное, чего учудили — мужиков повыгоняли и дверь заперли между вторым и третьим уровнем. Те в недоумении и растерянности стояли перед этой дверью, не зная что предпринять. Пришел Родионыч, постоял, посмеиваясь, посмотрел на скучившихся товарищей:

— Что, воюют бабы-то?

Кормильцы молчали, чесали затылки.

— Не ссы, мужики, бабы у нас не глупые. И жалостливые. Поймут…

И точно. Заседали полдня. Собирались — все бешеные, злые, орастые, а назад выходили спокойные и какие-то… покладистые. Благостные. Умиротворенные. Выорались — и смирились. Мужики поняли, что буря миновала.

С тех пор так и повелось — моногамия стала таким же редким явлением, как ранее полигамия. Да и сами женщины постепенно признали, что так и хозяйство проще вести, и детей растить. Даже, в конце концов, просто мужа с дежурства ждать вдвоем-втроем как-то легче. И уж нормальным явлением стало, когда боец, уходя на поверхность, в тамбуре перед гермодверью отводил товарища в сторону и говорил:

— Ты там это… если чё… ну… о моих позаботься уж, лады?

Единственный, кто поначалу был против многоженства, — отец Кирилл. Как же — свальный грех! Блудодейство! Христианством строжайше запрещено! Однако и он — умный человек — вскоре понял, что иного выхода нет, и не стал придерживаться догм. К тому же со скрипом, но признал, что в Ветхом Завете не единожды приводятся примеры полигамных браков. Ламех, потомок Адама в шестом поколении, имел двух жен — Аду и Циллу. Двух жен — Рахиль и Лию — имел внук Авраама Иаков… Но самым большим женолюбием прославился сын Давида царь Соломон, у которого, как сообщает Библия, было семьсот жен и триста наложниц. Хоть и праведником слыл — а поди ж ты… Конечно, Ветхий Завет прямо не разрешал двух жен… но и не запрещал, вроде… Короче — слаб человек, и Бог его слабость терпит. Ну а раз уж Бог терпит, то и отцу Кириллу роптать не след. Потому, когда к нему пришел Данил и сообщил, что в дополнение к Иринке берет второй женой Ольгу, — ничего не сказал, вздохнул только, но брак зарегистрировал. А куда деваться? Все Убежище уже знало о том, что случилось с Серегой…

Сергей погиб по глупости. Самый младший он был в их тройке и самый гонористый. Молодость в заднице играла, выпендреж в голове. Несколько лет назад, когда группа ушла в достопамятный рейд за витаминами — в Убежище тогда началась нешуточная эпидемия цинги и Айболит спешно услал сталкеров в ЦРБ,[15] — полез Серега туда, куда не надо. Вопреки приказу полез, хотя отлично слышал, как Данил орал, чтоб стоял на месте. Ну и попался — в щели той, куда он лез, надеясь проникнуть в здание больницы, сидел горыныч. Выскочил, хватанул за голову и в щель утащил, напарники даже дернуться не успели. И тело тогда достать не удалось — щель уходила глубоко, да вдобавок изгибалась так, что мутант, оставаясь за укрытием, мог бить своими щупами, не вылезая из-за угла. Лезть — себе дороже. Ариец сунулся было — и его чуть не затянул, да вдобавок еще и плюнул вдогон. Хорошо не попал — слюна у горыныча не подарок. Скинули в щель пару «эфок», этим и ограничились. Недолго Серега в составе группы проходил, с полгода всего, а память о себе хорошую оставил. Хоть и с гонором был, а в трудную минуту Данил с Сашкой на него как на себя положиться могли, ни разу не подвел.

Вот и получилось, что Ольгу к себе Данил взял — Сашка тогда уже с двумя женами жил, а у Данила только Иришка. Уговорить ее было трудновато — норовистая собственница возле мужа терпеть никого не собиралась. Однако — жутко хотела ребенка, и Данил этим воспользовался. Сам-то он из-за мутаций был бесплоден, а у Ольги от Сереги остался месячный пацаненок. Хоть один ребенок в семье, хоть не свой — и то радость… Правда, недолго Иришке радоваться пришлось — после гибели мужа у Ольги пропало молоко. Пытались ребятенку сухое разводить или сгущенкой кормить — плакал, ел мало, а потом и вовсе отказался. Так и умер через несколько месяцев. Жуткое время было. Данил даже сейчас, после двух прошедших лет, вспоминая — содрогался. Ольга слегла, одной ногой на том свете, другой — на этом. Иринка с ней несколько месяцев как с малым дитем кружилась, тянула из могилы, как могла. В те темные и жуткие месяцы они и сдружились, да так, что водой не разлить. Какая уж тут ревность, когда рядом, с другой стороны от мужа, лежит не соперница, а, почитай, сестра родная. Дорого та дружба досталась. Эх, жизнь, жизнь…

* * *

Выспаться Данилу не дали. Только начал задремывать — стук в дверь. Иришка заворочалась, приподнялась, нащупала в темноте мужа.

— Ты тут? Кого там еще принесло? Поспать не дают после смены! Всю ночь грибы резали… Откроешь?

Данил поцеловал ее в горячую со сна щеку, скинул одеяло.

— Открою, спи.

— Свет не включай только, Ольгу разбудишь…

Ольгу разбудить всегда было большой проблемой, но Данил все же ощупью добрался до двери и, приоткрыв ее, выглянул наружу. В коридоре стоял Димка Слепой — парнишка лет двенадцати, исполнявший обязанности кого-то вроде почтальона Убежища. Димка был слеп от рождения — радиация постаралась. Но хотя вместо глаз в глазных впадинах слезились дрожащие мутные студенистые горошины, в коридорах и переходах он ориентировался превосходно. Перемещался, касаясь одной рукой стены, а тросточкой в другой руке нащупывал путь, бодро чесал вперед и, начиная с трех лет, ни разу не заблудился и не сбился с пути.

— Здрасьте, дядь Данил! Тебя полковник вызывает! — выпалил он.

Димка каким-то своим внутренним чутьем всегда безошибочно определял, кто перед ним стоит. Данил поражался — это какую же чувствительность надо иметь, чтобы так чутко держать несколько метров окружающего пространства и всегда знать, что происходит вокруг тебя?!

— Здоров, Димок! Ладно, передай, сейчас буду.

Данил закрыл дверь и с досадой вздохнул. Родионыч ему хоть и не начальство — сталкер птица вольная, сам себе начальник и по определению и по роду деятельности, — но игнорировать его вызов не стоило. Невежливо это по отношению к наставнику, придется идти. Сон, похоже, накрывался медным тазом.

В рабочем отсеке кроме хозяина уже сидели Герман и зампотыл Сычин. За свою маниакальную жадность и скопидомистость последний получил прозвище Плюшкин. Данил, когда-то в детстве прослушавший бессмертное произведение Гоголя на уроке литературы, был полностью с этим погонялом согласен.

Данил постучал, вошел, прикрыл за собой дверь. Кивнул, приветствуя обоих, посмотрел на Родионыча.

— Здравия желаю, товарищ полковник, — как-то так повелось, что к Родионычу он чаще обращался именно в такой форме, а не по имени-отчеству. — Вызывали?

— А, Данька! — полковник же оставлял за собой право называть своего двадцатиоднолетнего воспитанника так, как звал и в десять, и в пятнадцать. — И тебе не хворать. Давай-ка, ходи сюда, разговор есть.

Данил прошел, сел за большой прямоугольный стол с торца, напротив Родионыча, вопросительно посмотрел на полковника.

— Со стороны войсковых вчера ракета была, — по-военному, без предисловий, начал глава Убежища. — Желтая. Хрен знает, что у них там случилось, может, как тогда с «тареном», но посмотреть не мешает. Сходите с Санькой?

— Почему мы? — удивился Данил. — Случай-то рядовой. Пошлите вон из партизан кого. Нам завтра в ГБР, а потом сразу в рейд уходим.

— Рядовой — да не рядовой, — полковник встал, прошелся в проходе между столом и стеной, на которой висела карта района, снова сел. — Не волнуйся за ГБР, если надо, освободим. Ты куда в рейд-то собрался? Мимо войсковых не пойдешь?

— Не знаю пока, — Данил, усмехнувшись, пожал плечами. — Может, на завод сходим, может, на подстанцию, а может, город пошерстим. Мест нехоженых пока еще везде полно.

— Ой, да ладно тебе, Добрынин! — подал голос Плюшкин. — Все знают, что у правильного сталкера маршрут загодя рассчитан!

— Все знают, что правильный сталкер о маршруте до рейда не говорит, — Данил особо выделил слово «правильный». — Так что извиняйте, товарищ Плюшкин, не ваше собачье дело!

Этого типа Данил стойко не переваривал. Подставы одни! Не проконтролируешь — так обязательно обжопит, да еще и такой момент подберет, что хрен просечешь! Чего стоил хотя бы тот случай, когда этот урод вместо ящика с лентами для КПВ подсунул ящик, набитый пустыми гильзами, а Сашка эту лажу проворонил. Ящик две недели на точке под пулеметом пролежал невскрытый — боезапас у пулемета еще был. А потом, когда вновь в Сашкино дежурство собаки волной поперли и его пришлось открывать, оказалось что там хрен на постном масле… Сашка тогда Плюшкина чуть не пришил после смены. «Перепутал» он, видите ли! Спасибо Родионыч вмешался, уберег своего зампотыла от безвременной кончины под подошвой сталкерского берца.

Пухлая физиономия Сычина побагровела.

— Добрынин! Я бы попросил…

— Да пошел ты!

— А-атставить! — негромко скомандовал полковник. — Я вас сюда что, собачиться пригласил? Если спецом идти не хочешь, так может, с маршрута заглянете? Сделаете крюк небольшой, забежите, посмотрите, что и как?..

Вот как объяснить человеку, что не в их с Санькой правилах с запланированного маршрута сворачивать без крайней необходимости? Родионыч — человек военный до мозга костей, хоть армии как таковой уже и нет давно. И старается всегда загрузить по полной: и это сделай и то, и еще вот это не забудь, ну а это в довесок возьми. И тележку маленькую сзади к жопе прицепи, чтоб два раза не мотаться. И главное — почему именно они, что за блажь? Тропа от Убежища до части проложена черт-те когда, собаки на ней редко попадаются, выродки тоже — научены давно. А миксеров и куропатов в леске, через который тропа идет, вообще только пару раз видели за все время. Куропатам там тесно, места для разгона нет, им простор подавай, а для миксеров фон слишком мал, они излучение любят. По тропе до войсковых всего километра полтора спокойного хода. Послать, вон, того же Чебучу с парой человек. Чебуча хоть и не сталкер, партизан, но по поверхности ходить не трусит, тем более по разведанной тропе.

Данил вздохнул:

— Товарищ полковник. Будет больше толку, если вы скажете, почему вам именно нас с Сашкой приспичило запрячь? Мы ж вслепую работать не любим, а у вас вон явно из-за пазухи уши торчат.

Герман заржал, Плюшкин неодобрительно поджал губы. Родионыч ухмыльнулся.

— Моя школа… Ладно, Герман, расскажи.

Сашкин дядька, седой уже, но все еще полный сил сталкер, откинулся всей своей мощной тушей на спинку стула. Дерево жалобно скрипнуло.

— Две недели назад торговые войсковых приходили…

Данил кивнул. Не новость. Торгаши войсковых приходили раз в две-три недели. Патроны несли на продажу, оружие поплоше, медицину разную, тоже средней паршивости. На воду меняли, на еду — грибы да крупы. За хорошими-то стволами и патронами либо к ним на поклон являйся и втридорога бери, либо сам добывай. Некоторые и пытались — у них же на складах. Правда, там уж как получится — стрелки у войсковых меткие и калибр у них крупный.

— Так вот, один из них у нас в «Тавэрне» сидел, — Герман ухмыльнулся. — Несколько стопариков засадил — и ляпнул нечаянно, будто бы Прапор караван большой с востока ждет в ближайшие две недели. Так что аккурат вчера именно этот караван мог подойти. И сигналка как раз для него предназначалась — путь свободен, типа.

— А нам-то что с этого?

— А того, что Прапор обычно о прибытии каравана загодя нам трезвонит. Сам знаешь. И под это дело цены начинает набивать, торгуется, потому как с караванами ему вода да жрачка приходит. На два месяца запасается, гад, и все эти два месяца из нас жилы тянет, цены в три раза вздувает.

Да, это был факт известный. Бомбарь воинской части небольшой, рассчитан на тысячу человек, не больше. И припасов там было не так уж и много. Спасло то, что укрылось там всего человек сто народу, из которых мужиков лишь чуть больше половины. Протянули кой-как, на жесточайшей экономии. Да к тому же в двадцать девятом году у них что-то там со скважиной случилось, вода стала с горем пополам поступать. Так что целый год сидели войсковые почти без воды — литр в день. Хочешь — мойся, хочешь — пей. А в тридцатом, когда Родионыч повел молодежь в первый многодневный рейд, их и обнаружили. Правда, сначала повоевать попытались, даже подмогу из Убежища вызвали — да куда ж соваться против «печенегов», «кордов» и «шмелей»? Данил тогда получил свое первое боевое ранение, а вот деду не повезло — погиб дед.

И ведь прав Герман: войсковые, спекулянты, после прохода каравана действительно вздували цены раза в три как минимум. И с этим приходилось мириться — боезапас нужен был сейчас, а не через два месяца. Родионыч, правда, пробовал закупаться впрок, чтобы хватало на тот период, пока у войсковых топливо, жрачка и вода есть, но Прапор тоже не дурак. После второй такой закупки фишку просек и бартер стал строго дозированным — войсковые предпочли недобирать товара в окнах между караванами с тем, чтобы потом содрать с вокзальных тройную цену. И хотя вокзальные таким же макаром могли бы покупать оружие и патроны у приезжих торгашей — однако какой смысл? У них-то цены и вовсе заоблачные. Да к тому же на складах у войсковых товар был новенький, в масле, не пользованный, даже печати на ящиках сохранились. А у приезжих? Продаст он тебе пукалку, а завтра его и след простыл. А послезавтра пукалка-то возьми и откажи. И где того торгаша искать? Может, он вообще больше этим путем не пойдет…

— Хорошо. Допустим, что-то в этом есть, — Данил, задумавшись, побарабанил пальцами по столешнице. — Хотя по-прежнему не понимаю. Ну пришел караван к нему… Или не пришел… Нам-то что с того? Я Убежище имею в виду.

Герман оглянулся на Родионыча.

— А-а-а, дружок! — полковник хитро прищурился. — А это уже называется «стратегическое планирование». Тебе вот, к примеру, известно, что за караван пришел? С чем? Какой груз? Почему скрытно, минуя нас? Мне — нет, а надо бы. Потому как люди на мне. Все, кто тут живет. Кто его знает, Овчаренку, что ему в голову взбредет? А может, он потравить нас решил, вот и заказал торгашам какой-нибудь фосген?

— Ну, это уже паранойя, товарищ полковник, — уверенно сказал Данил. — Зачем им?

— Да потому что запасы у них на складах не вечны! — влез сидевший до сих пор смирно Сычин. — И мы не знаем, сколько и чего у них там осталось. Они, может, последнее уже спускают — а чего жрать-то будут, когда патроны и стволы кончатся?

Данил задумался. Хоть и не верил он в такое развитие событий, но перечисленные полковником неясности настораживали. Может, и впрямь стоит проверить?

— Что от нас требуется?

— А от вас требуется проникнуть в часть и посмотреть на этот самый груз.

Данил вопросительно посмотрел на полковника.

— Это как понимать? У каждого встречного-поперечного выведывать, что ли?

Тот развел руками:

— Да как. Просто. Как я вас учил? Разведка. Никого не убивать без нужды, не засветиться. Нужны сведения о грузе, и всё. Машины наверняка куда-то в часть загнали, ты там не раз бывал, сориентируешься. Скорее всего, на стоянке они.

Данил аж растерялся от удивления. Ну и заданьице!

— Хрена се вы, Сергей Петрович, сказанули… «Забежать», значит? «Крюк сделать, посмотреть что и как», значит, да? «Проникнуть», угу… Да мне ли вам рассказывать, как войсковые свою территорию охраняют?! Про пулеметы на вышках не забыли, часом? А про собачек по периметру? Через овраг лезть — гиблое дело, лихорадку подцепить не больно охота, а на кладбище, что с восточной стороны, уже пару месяцев тому, как миксер засел! И вы, значит, предлагаете эдак между делом «забежать», «проникнуть» и «посмотреть»?! Вы это как себе представляете?!

Полковник пожал плечами, спокойно глядя на возмущенного воспитанника.

— Не знаю. Ваша пара с Саней — одна из лучших. Вам и решать. А только надо это дело сделать! — полковник привстал, через стол наклонился к Данилу, заговорил, глядя в глаза, медленно, словно разжевывая. — Слишком много непонятностей! Сам посуди: караван прошел мимо нас, на торговлю не остановился! Это раз. Почему? И — скрытно прошел, даже крюк наверняка делали, по тракту не пошли, чтоб мы движки не услыхали! Это два. Опять же — почему? Сигналка желтая была на рассвете — рассчитывали, что на фоне восходящего солнца не заметим! И звука выстрела, кстати, было не слышно. Это уже специально как-то надо извращаться, о сигнальных пистолетах с глушителем я не слыхал! Это три. Вопрос: что от нас скрывают, почему такая секретность? Ведь если б не тот торгаш, мы б и не подозревали ничего. Даже если и заметили сигналку, значения не придали. Ну, пульнули войсковые ракетой — дальше что? Бывает! Короче — надо посмотреть! Понимаешь? Надо! А то ведь я и военное положение по Убежищу могу объявить! Тогда уж точно не отвертитесь…

— Не объявите, товарищ полковник, — задумчиво ответил Данил. — Людей вы только в случае прямой угрозы сможете убедить, а так, на основании одних подозрений, — никто и не пошевелится, сами знаете.

— Грамотный-то какой стал… Психолог, м-мать! — взгляд Родионыча внезапно утратил жесткость, даже вроде усталость какая-то проглянула. — Ну и сколько еще мне тебя уговаривать?!

— Меня не нужно уговаривать, — Данил отмахнулся. — Чё-то и впрямь картина какая-то косоватая получается, если вникнуть. Ладно, раз надо — значит, будем думать. Когда выходить?

— Вчера.

— Понял. Сегодня вечером уйдем, дайте только отоспаться.

— Демроны?

— Очень желательно, товарищ полковник!

— Монокуляр сдал уже? Нужен? Или НСПУМ[16] возьмешь?

— Не травите душу, Сергей Петрович, — ночной прицел для любимой винтовки был давней мечтой Данила. — Монокуляр у меня пока.

— Хорошо, тогда и не сдавай. Да смотри, осторожнее с ним! У нас их всего-то с десяток. А то смотри, все же ночной прицел возьми… Подойди к Николай Иванычу, он выдаст.

Данил покосился на Сычина — да уж, этот выдаст…

— Не волнуйтесь, товарищ полковник. Не в первый раз пользуемся.

— Где пойдете?

— Пока не знаю, надо думать.

— Ну, думай.

Данил поднялся. Одновременно с ним со своего места подскочил Сычин, засуетился:

— Вот и ладненько, вот и хорошо! Ну, раз договорились — пойду я, пожалуй! Дел еще по горло сегодня…

— Сядь, — полковник сам расслабленно откинулся в кресле, с насмешкой посмотрел на зампотыла. — Ты, Николай Иванович, не обижайся, но порой ты мне и впрямь Плюшкина напоминаешь. Как платить — так жаба душит.

Сычин сник, как квашня сполз на стул. Забормотал.

— Так ведь, Сергей Петрович, оно ж все казенное! Берегу! Потом же понадобиться — а нету…

Данил, уже собравшийся на выход, замер, непонимающе переводя взгляд с одного на другого. Родионыч поскреб подбородок, посмотрел на своего воспитанника.

— Получается, Данька, что я вам рейд обломал, так?

— Вроде того, — Данил развел руками. — Но уж больно вы тут серьезную картинку нарисовали…

— Ничего, рейд я вам с Сашкой компенсирую. Ты вроде как на летнего «Лешего» засматривался?

Данил почувствовал, как его физиономия помимо воли расплывается в улыбке. Маскировочная накидка «Леший» на складе имелась всего в нескольких экземплярах и выдавалась в пользование только по личному распоряжению полковника. А так, чтоб купить, — вообще мечта! Правда, на складах в части такие тоже были, но войсковые слишком дорого запрашивали, аж три ящика тушенки. Не по средствам.

— Было дело…

— Слышь, Иваныч? Передай Коробочке, чтоб одного «Лешего» ему отдала.

— Сергей Петрович! — заныл Плюшкин. — Да у нас же летних всего три штуки осталось! А ну как понадобятся, а мы их разбазариваем…

— Отдай, отдай, без маскировки там кисло будет. Ну и за сложное задание хорошая награда полагается.

— Есть… — на поникшего Плюшкина было жалко смотреть.

— Сашку пришлешь, как выспится, пусть сам скажет, что ему надо. Ну что, доволен?

Данил все еще стоял с расплывшейся до ушей улыбкой.

— Доволен! Спасибо, товарищ полковник!

— Ну, давай, давай. Удачи, ребята!

* * *

Шагая по коридорам Убежища к Сашке, Данил крепко задумался. Задание им навесили нешуточное.

Цель: незаметно проникнуть в часть, найти грузовики каравана, осмотреть груз. Вернуться, доложить. Условия: очень хорошо охраняемый объект. Бетонный забор под егозой,[17] по углам и через каждые сто метров — вышки. На вышках — «корды» со «шмелями». За бетонкой — второй забор из колючки. Между двумя этими заборами песики бегают. Как уж их войсковые ловят, чем заманивают — в Убежище никто не знал. По территории части наверняка патрули, хотя много не должно быть — с людьми у войсковых напряжёнка. С севера к забору вплотную подходит лес и овраг. В лесу всякой дряни полно, не говоря уж об овраге, кишащем комарами с полкулака и клещами с ладонь, которые резину ОЗК на раз прокусывают. У демрона ткань хоть и попрочнее, да все ж рисковать не стоит — лучше с двумя миксерами встретиться, чем лихорадку подхватить… С востока — кладбище. В принципе есть шанс незаметно подобраться, но в прошлый раз, когда Данил с Санькой туда сунулись, — получили по мозгам. Известное дело, с миксером шутки плохи. Пытались вычислить мутанта, он вроде как в районе озерца обитал — да где там! Разве заметишь его в темноте без ночной оптики, среди плотно уставленных оград и памятников, да еще когда после удара башка как чугунная. Так и пришлось отходить ни с чем. И как в таких условиях прикажете проникать на объект?

Сашка дрых без задних ног. Маринка, старшая жена, поначалу даже пускать мужнина напарника не хотела. Пришлось рыкнуть. Из отсека донеслось ответное рычание — типа, меня — будить?! — и в дверях вырос Санька: всклокоченная голова на высоте двух метров, узкие заспанные глазки, сатиновые трусы в горошек. Недовольно уставился на боевого товарища:

— Ты че, Дан, озверел? Я только лег!

— Ты лег, а я вообще не ложился. Привет от Родионыча — зайдешь к нему после обеда.

— А чё?

— Он нам работенку подкинул. В ночь выходим.

— Он чё… — Санька непочтительно покрутил пальцем у виска. — А ГБР завтра?

— Освобождает. Ты, короче, дрыхни пока, но к после обеда — к нему. Потом сходи к Бабаху, скажи, чтоб к вечеру сварганил чего-нибудь светошумовое, да помощнее. А потом ко мне давай, я тоже сейчас на боковую часов на пять.

Сашка пожал плечами:

— Ну лады. Увидимся…

Дверь закрылась, Данил развернулся и потопал к себе. Теперь можно было и отдохнуть.

ГЛАВА 2

ЛИХА БЕДА НАЧАЛО

— Заводское-то бомбоубежище еще при Советах строили. Сам завод, дай бог памяти, в пятьдесят третьем, и тогда же бомбоубежище начали. А уж в семидесятых годах, когда самый расцвет был, расширили, углубили да переоснастили. И артезиан именно тогда выкопали. Такой вместительный бомбарь, да без скважины — глупость. И к заводским скважинам его тогда же подключили. И уж в пятьдесят третьем он на тыщу мест планировался, а когда расширяли, то и до трех тыщ достроили — завод-то к тому времени разросся… В общем, серьезный бомбарь для серьезного завода. А как ты хотел?.. Завод-то наш для тольяттинского детали гнал. Пятьдесят один процент всей продукции для него выдавал. Рабочих тут была — тьма! Надо же коллективные средства защиты для такой уймы народу предусмотреть — вот и старались. И деньжищ немерено вбухивали. С самой Москвы шишки приезжали, на контроле держали… Вот слушай-ка, — дед полез куда-то во внутренний карман спецухи, долго там копался, шевеля губами и дергая кадыком под щетинистой, сизоватой кожей, и, наконец, выудил клееный-переклееный, лохматый от ветхости листок бумаги. Бережно держа его в руках, аккуратно развернул и с чувством начал читать:

«В соответствии с решением совета директоров ОАО „АВТОВАЗ“ вновь созданное предприятие ЗАО „СМЗ“ является дочерним обществом ОАО „АВТОВАЗ“», — дед назидательно поднял палец, покашлял. — Дочерним, понял? Так, чего тут дальше-то… ага… «В настоящее время предприятием планируется осуществление новых программ и направлений, позволяющих подняться на новый технологический уровень, отвечающий требованиям рыночной экономики, ведется интенсивный поиск новых заказчиков…» Новых заказчиков, понимаешь? Вона чего. Конечно, как же тут бомбарь-то не отгрохать, ежели новые силы в завод вливают… «ЗАО „СМЗ“ — это современное предприятие, специализирующееся на производстве прицепов для грузовых и легковых автомобилей, комплектующих и запасных частей к автомашинам семейства ВАЗ, ЗИЛ. Многолетний опыт работы…»

— А чего такое ваз и зил, а, деда? — перебил Данька.

— Да ты дальше слушай, — сердито насупился тот, складывая листок и бережно пряча его в карман. — Я те не про завод, а про Убежище рассказываю! Да не вертись, неслух! Слушай! В общем, разросся наш бомбарь. В пятьдесят третьем только один уровень был, это уж потом, к концу семидесятых, еще на два заглубились, да в стороны разрослись. Первый-то уровень, самый к земле близкий, под склады начали использовать, чтоб, значит, мощностя и площадя не простаивали, а нижние-то уровни законсервировали. Только припасы меняли время от времени, да оборудование.

Ну, а потом Союз развалился… На заводе неразбериха настала, и под это дело ох и много ж добра из запасов потаскали… А чего ж… Взять вот хотя бы продуктовую закладку, тот же тушняк. Его ведь военные затаривали, а военные консервы — они ж росрезервовские! И двадцать, и сорок лет пролежат, ничего с ними не случится. Тем более, что в нашем положении привередничать не приходится, любую сожрем. Ты его, тушняк-то, и до сих пор ешь. Вкусно, поди?

Данька кивнул, сглотнул слюну, живо представив банку тушенки из армейских запасов. Банка в смазке — сначала нужно было эту банку в горячей воде отмыть, а потом уже открывать — была самым его любимым блюдом… Там всегда был огромный кус мяса и желе, которое мальчик выедал с большим удовольствием, хотя обычно в него трудно было что-то впихнуть. Тушенка всегда подавалась на завтрак, а на гарнир мама Галя варила пшенку, реже — гречку или макароны — это уж зависело от того, что на продскладе выдавалось. Макароны Данька не любил, а пшенку — тихо ненавидел, мечтая, чтоб в один прекрасный день она испарилась куда-нибудь со складов.

— Да ты не мечтай, дальше слушай! — бесцеремонно влез в мысли дед. — Много в те годы украли. И провизию, и соляру из цистерн сливали, и одёжу со складов перли… Хэ-бэ военное, одеяла, противогазы, фильтр-патроны — все подчистую мели! Даже один из дизелей стащили — в хозяйстве, как говорится, и паровоз пригодится! А потом, в две тыщщи пятом-то — я ж тебе прочитал только что с листка, — завод реконструировать взялись. Немцы приехали, часть площадей в аренду взяли, а вместе с площадями им и бомбарь сдали, с условием, что они его восстановить возьмутся. Вот и пришлось им новое оборудование ставить да запасы пополнять. Наше, конечно, ставили, российское, невыгодно им было сюда свое-то возить, но ставили все ж таки качественное, закупались через Росрезерв. Единственно — дизеля заграничные установили. Дорогущие, но — экономичные, долговечные! Это Палычу надо спасибо сказать и свечку поставить…

— Так нету свечек, деда! Отец Кирилл сколько раз уже говорил, что Бога гневит — веревочки в стаканчиках жжет, — сказал Данька и тут же словил подзатыльник.

— Будешь еще деда перебивать, щегол!?

Данька притих, потирая макушку, — дед руку имел твердую, а силы в ней со времен молодости если и убавилось, то совсем чуть-чуть.

— Палыч сам лично следил, чтоб они не халявили, — продолжил рассказ дед. — Да и то сказать, немец — он не чета русаку. У них ежели положено — так исполняй и не пищи! Вот так, почитай, бомбарь вторую жизнь обрел. Потом тут все заводские шишки корпоративы справляли. А что — экзотика! В отсеке, где сейчас всякое тряпье лежит, на первом-то уровне, раньше зал для гулянок был. Там и экран плазменный здоровенный стоял — он теперь у Пива в «Тавэрне» — и техники всякой-другой полно. А еще помнишь, небольшой такой отсек, где сейчас библиотека? Там директор оборудовал себе квартирку по первому разряду. Говорили, неделями в ней жил — может, с женой поссорившись, а может, еще по какой причине. Все книги, диски с музыкой, фильмы, которые в Убежище есть, — все оттуда. Хоть какое-то развлечение. Эх, времена!.. Ты еще тогда совсем малой был. Сдам тебя, бывало, матушке Галине — а сам к Пиву. Народ под вечер наберется, рассядемся перед этой плазмой всем колхозом — смотрим… По одному диску в недельку просматривали, и каждый такой просмотр праздником был. Как в старые времена, еще дед мой мне рассказывал, к ним в деревню кинопередвижка аккурат по воскресеньям приезжала, и вся деревня в клубе собиралась. Вот и мы так же.

— А что это такое — кинопередвижка, а, дедуль? — опять не выдержал Данька.

Любопытно же. Дед иногда говорил какие-то словечки из прошлой жизни, значение которых маленький Данька не понимал, а дед редко снисходил до объяснений. Вот и сейчас он вопрос проигнорировал, продолжая рассказ:

— Реконструировать бомбарь закончили в две тыщи девятом, забили под завязку новьем, а спустя три года — рвануло. По всей стране, по всей планете заразу разнесли… Эх… Просрали… Все просрали… — дед махнул рукой и умолк, вперившись куда-то в пространство.

— Деда, ну а дальше, дальше? — Данька потормошил деда за рукав старого комка. — А чего было-то, когда рвануло?

Но дед не отвечал. Смотрел куда-то в стену отсека, и, как всегда, когда думал о чем-то неприятном, гримаса боли кривила лицо. Впрочем, Данька, не раз уже слушавший этот рассказ, и сам знал, что было дальше.

Дальше было так.

В тот день Олег и Света — родители Даньки — были проездом через Сердобск. Ехали из отпуска и решили заехать в родной город, погостить у родителей. А на вокзале их встречал дед Миха, отец Олега. Только с поезда сошли — и началось…

Когда завыл заводской гудок, сначала никто ничего не понял. Молчал он, почитай, с того времени, как Союз развалили. Как в девяносто первом перестал народ на смену созывать, так и не включали его ни разу в течение двадцати одного года. И молчать бы ему и дальше, однако судьба распорядилась иначе.

И — голос. Дед Миха всегда потом говорил, что голос этот и слова, несущиеся из вокзального громкоговорителя, врезались ему в память на всю оставшуюся жизнь. «Внимание! Всем! Говорит штаб ГО! Граждане! Воздушная тревога! Угроза ядерного удара! Всем находящимся в зале ожидания немедленно спуститься в бомбоубежище в подвале здания! Направление эвакуации укажут патрули ППС! Внимание! Всем! Говорит штаб ГО! Граждане!..»

Люди стояли, слушали, переглядывались… Учения, что ли, какие? Отвыкли за время дерьмократического беспредела по первому сигналу тревоги в убежище нырять. Решительности придал тот самый наряд ППС — с улицы вбежали два доблестных работника полиции и впопыхах юркнули куда-то в подсобки. Следом внутри исчезли еще несколько фигур в серой форме. Люди, очнувшись, по одному, бочком-бочком, сначала соблюдая достоинство, а потом уж и наплевав на все условности, повалили за ними. Толкотня, давка. Первый вопль, впрочем, мгновенно оборвавшийся, будто обрубили. Затем крики погромче, проклятия, мат, женские причитания. Разноголосо заревели дети. Толпа поднажала, протискиваясь в узкий служебный коридорчик. Кто-то коротко, страшно вякнул на весь зал — раздавили.

Дед Миха толкал сына и невестку перед собой, усиленно работая локтями и стараясь держать равновесие. То, что толпа разнесет их в стороны, он не опасался: люди спрессовались, вливаясь в узкий коридор служебных помещений, и давились теперь, как сельди в бочке. Единственно, чего он действительно боялся, — упасть. Вот тогда — конец. Затопчут, и пикнуть не успеешь.

Гудок продолжал выть, голос из громкоговорителя повторял одну и ту же запись про добрых и милых сотрудников ППС. Ха! Патрули ППС укажут?! Эти-то девять патрульных, успевшие нырнуть вместе с остальными людьми под бетонные своды бомбаря, на ближайшие месяцы стали самой большой головной болью спасшихся. Они имели оружие, а пистолет рождает власть и желание жить по праву сильного. А власть в руках гнилья — как дойная корова. Беру, что хочу, и творю, что хочу. Может, когда-то полиция и гордилась чистотой своих рядов, но слишком много времени и событий произошло с тех пор в разваливающейся стране. Презрительная кличка «мусор» стала самой меткой характеристикой для большинства людей, служивших в этом ведомстве. И если бы не полковник спецназа Сергей Петрович Родионов, так же, как и родители Даньки, оказавшийся в городе проездом и успевший нырнуть под землю буквально за несколько секунд до закрытия гермодверей, — неизвестно, как бы сложилась жизнь в Убежище в условиях ментовского беспредела.

В бомбарь успело забежать всего сотни три человек, когда сверху ударило. Бомбоубежище тяжело тряхнуло, выбивая землю из-под ног. Стены затрясло мелкой дрожью, погасло освещение. Вопли, шум, матюки, неразбериха… Сверху, с поверхности, послышался постепенно нарастающий гул — шла ударная волна. Это было страшно, страшно до одури. От гула закладывало уши и отрубало напрочь все чувства, кроме одного, крысиного, — бежать, как можно дальше и прятаться, как можно глубже. Толпа, словно овцы в стаде, единым порывом шарахнулась в одном направлении — вглубь бомбоубежища. В свете включившихся тусклых авариек было видно, как патрульные, ворочая здоровенные штурвалы, спешно закрывают внешние гермодвери, отсекая вливающуюся внутрь толпу. Снаружи заорали, застучали, приналегли… и в ответ тут же раздались выстрелы — это служители правопорядка успокоили самых упорных, пытавшихся пролезть в постепенно сужающийся проход. Заслышав стрельбу, толпа отхлынула от гермодверей, и это, наконец, дало возможность бравым сотрудникам полиции перекрыть выходы. В двери тотчас застучали. Протестуя, толпа, находившаяся по эту сторону, разноголосо заорала, качнулась к тамбурам. Люди в серой форме подняли оружие… Дальнейшее дед Миха помнил смутно и отрывисто, будто сквозь пелену. Помнил, как закрылись и внутренние гермодвери… Помнил размахивающего автоматом сержанта с распяленным темной ямой ртом и налившимся кровью багровым лицом, орущего, что пристрелит любого, кто подойдет к штурвалам… Помнил остальных полицейских, сгрудившихся у этих самых дверей и наставивших оружие на рвущихся к тамбурам людей… Помнил, как снаружи в герму долбили и, вероятно, долбили какой-то арматурой, потому что звук все-таки проникал сквозь закрытые двери, и от звука этого мороз драл по коже. Помнил, что бомбарь трясло еще раза три или четыре, — на город и окрестности скинули не одну бомбу. А сколько на страну? А сколько наших ушло за океан? Этого уже никто не знал да и не интересовался. Кроме того, узнать было просто-напросто не у кого — радио, которым в обязательном порядке оборудовалось каждое бомбоубежище, молчало.

Как бы ни было это противно, спустя годы дед Миха всё же признавал, что все они должны быть благодарны патрульным, которые вовремя закрыли гермодвери и не дали взрывной волне и радиации проникнуть в Убежище. И за это и за то, что они первую неделю буквально жили у тамбуров, не подпуская всех тех, кто хотел открыть гермодвери и впустить оставшихся на поверхности. Да, тогда каждый из спасшихся готов был разорвать этих ублюдков, которые не дали шанса остальным людям, стремившимся к Убежищу. И ведь были попытки, были. В первые же сутки после бомбардировки группа из семи человек, сговорившись, предприняла безуспешную попытку отобрать у людей в серой форме стволы и открыть двери. Их положили всех. Патруль стоял насмерть, стреляли без предупреждения и на поражение. Понятно, что полицейские старались прежде всего для себя, но тем самым они спасли и остальных. Разумом каждый человек уже тогда понимал, что открывать сейчас гермодвери — самоубийство! Радиация, проникнув внутрь, не пощадит никого! Но в этих девяти фигурах, стоящих у выхода в тамбуры, каждый видел прямо-таки средоточие вселенского зла! Ужас случившегося, тяжесть потерь, страх неизвестного — все это люди подсознательно переносили на них, сгрудившихся у дверей и ощетинившихся стволами…

И все же они выстояли, и двери остались заперты. Спустя несколько дней бьющий по нервам стук снаружи прекратился, и народ постепенно успокоился, перестал рваться на выручку. Да и дошло уже до большинства, что мир изменился, и изменился безвозвратно. Человек перестал быть его хозяином и превратился в палача с испачканными по локоть в крови руками. На поверхности теперь безраздельно властвовала радиация — дозиметры, висящие у выходов, красноречиво свидетельствовали об этом. Стрелки всех трех приборов дружно ползли вверх и замерли, наконец, на отметке в полторы тысячи рентген, предупреждая, что выход на поверхность отныне стал смертельно опасен. Люди вынуждены были начинать новую жизнь на новом месте.

* * *

Большой удачей стало то, что в Убежище в момент взрыва находился Николай Павлович Андреев — военрук Палыч, как вскоре стали называть его выжившие. Он состоял кем-то вроде начальника ГО и ЧС при администрации завода и вплотную занимался переоснащением бомбоубежища, а потому — знал его, как свои пять пальцев. В тот день Палыч с самого утра сидел в подземельях, проводил продуктовую инвентаризацию. Когда от удара качнулась земля, потух свет и автоматика включила тусклое аварийное освещение, подумал сначала: на заводе рвануло. Дернулся наверх, к выходу, — а навстречу уже ломится обезумевшая от ужаса толпа. Тут-то его и пришибло — началось! На подламывающихся ногах военрук побежал в дизельную. От навалившегося щемящего ужаса тряслись руки, сердце отказывало, работая с перебоями, — Палыч прекрасно понимал и представлял, что происходит сейчас на поверхности и что может произойти в скором времени в Убежище, не пусти он все его системы в работу. Пока возился с агрегатами, мелко клацая зубами от осознания произошедшего, свет потух окончательно — аккумуляторы были введены еще не все, хотя и собраны уже в схему. Наконец дизеля взревели — и сразу же зажегся свет. Палыч где стоял, там же, от облегчения, и уселся: пущенные дизеля позволяли продержаться до прихода спасателей. Наивный! Разве ж знал он тогда, что никакой помощи не предвидится и отныне, цепляясь за жизнь, приходилось рассчитывать только на свои собственные силы?

Первые дни. Первые дни не опишешь словами… Животный страх. Жуть. Неизвестность. Тоска — у каждого ведь наверху остался кто-то, при мысли о ком рвалось сердце. Уныние, отчаяние, панический ужас. Многие не верили, что произошло необратимое, надеялись: вот-вот придут спасатели, откроют двери и выведут людей на поверхность. Однако время шло, и даже самым упертым, наконец, пришлось взглянуть правде в глаза и признать — жизнь отныне переменилась самым коренным образом.

Человек известен своей фантастической приспособляемостью. Уже в конце первого дня наметились какие-то шевеления. Кто-то захотел есть, кто-то пить, кто-то — в туалет. По всему уровню начали бегать дети, исследовать новое диковинное место — эти вообще не могут долго унывать, особенно пацаны. Главное — родители с ними, а там как-нибудь протянем!

И уже в первые дни обозначился основной костяк будущей администрации — люди, способные принимать решения в тяжелейшей стрессовой ситуации, люди, силу которых чувствовали и к которым тянулись.

Полковник спецназа ГРУ Сергей Петрович Родионов обладал всеми этими качествами в полной мере. Именно он на пару с Палычем, пытаясь хоть как-то наладить повседневную жизнь Убежища, организовал раздачу пищи и воды, расселение людей в отсеки первого, тогда еще чистого, и второго уровней, обеспечение их необходимым количеством нужных для выживания вещей — одежды, одеял, посуды, прочих предметов повседневного обихода. Полковник прекрасно понимал, что народ надо чем-то отвлечь. Люди, оставшиеся в таких условиях без дела, со временем начинают постепенно сходить с ума от лезущих в голову безумных мыслей. Для него, военного человека, ситуация была проста — чтоб личный состав не дурел и морально не разлагался, его надлежало занять делом, пусть даже пустым, ненужным и бестолковым. Именно этому золотому правилу и следовал многоопытный полковник, когда придумывал наряды на работы, порой такие бесполезные или настолько чудные, что в обычной ситуации нисколько не военные люди просто подняли бы его на смех и послали куда подальше. Что стоило хотя бы ежедневное задание по протирке влажной ветошью разноцветных коммуникационных труб, тянувшихся под потолком бомбоубежища. Или наряд «наблюдателя», когда человек на сутки сажался перед выходом в тамбур с заданием следить за шкалами дозиметров, анемометров и барометров и отмечать в специальной тетради малейшее понижение или повышение уровня радиации на поверхности, скорость и направление ветра, температуру воздуха, давление… Казалось бы — зачем, в чем тут смысл? Для гражданского человека, не бывавшего в армии и не нюхавшего ее порядков, — очевидная глупость, сродни известному анекдоту: «копайте отсюда и до обеда». А для военного — занятие, полное глубинного смысла, недоступного гражданскому лицу вследствие его скудоумия и непонимания скрытых течений, влияющих на повседневную жизнедеятельность личного состава воинского формирования. Конечно, таких бессмысленных работ и нарядов было меньшинство, в Убежище и без того хватало забот. Та же уборка, мытье пола и стен обеззараживающими растворами, проводившаяся раз в неделю, занимала целый день и выполнялась всем личным составом Убежища. К тому же скоро, как и полагается в любом разумном обществе, в Убежище произошло разделение труда, и случилось это сразу же после переписи населения. Выяснилось, что им все-таки очень повезло. Нашелся и врач, принявший под свою ответственность склад с медикаментами и отлично оборудованный медотсек, и несколько технарей, за которыми было закреплено обслуживание машин и агрегатов и поддержание их в работоспособном состоянии. Курсант училища РХБЗ, три школьных учителя, сантехник, два логиста и даже один бармен — кого тут только не было… Словом, в течение буквально каких-то месяцев жизнь в Убежище, благодаря общим усилиям и нововведениям Родионыча, кое-как упорядочилась. Все видели, сколько сил приложено полковником для благоустройства, и авторитет его, благодаря этому, поднялся на недосягаемую высоту.

Еще одним человеком, чей авторитет практически равнялся авторитету полковника, стал отец Кирилл. До Начала он был настоятелем Казанской Алексиево-Сергиевой пустыни, находившейся неподалеку от города, и, как всякий настоящий священник в тяжелые времена, поддерживал людей, не давал пасть духом слабым и отчаявшимся. Его высокая, жилистая фигура в черной рясе с тяжелым серебряным крестом на груди появлялась то в одном, то в другом отсеке, и для каждого обитателя Убежища у отца Кирилла находилось ободряющее, теплое слово утешения, библейская история, молитва. В тяжкие времена многие люди, даже те, кто ранее был ярым атеистом, приходят в веру. Легче жить, веря, что есть над тобой кто-то, кто поможет, защитит, оградит… Но конечно же — не все, далеко не все. Кто-то, наоборот, убеждается в том, что раз Бог не уберег, не защитил — значит, его, попросту говоря, нет. И хотя твердят священники, что кары посланы нам за грехи наши, — разве кто-то из таких людей слушает их?

И все же тех, кто обращался к отцу Кириллу за духовной помощью, было существенно больше. Он даже попросил у Родионыча разрешения использовать для богоугодных целей один из свободных отсеков на третьем уровне, на что тут же получил добро — полковник с симпатией относился к отцу Кириллу, хотя сам был человеком безразличным к вопросам веры. Но с батюшкой побеседовать на разные темы любил и считал его умнейшим человеком. Впрочем, и священник держался о Родионыче того же мнения, отмечая не только его ум, но также и твердость характера, упорство и железную бойцовскую волю.

В отведенном ему помещении, представлявшем собой отсек семь на десять метров, отец Кирилл организовал некое подобие церкви-часовенки. Нашлись даже две-три иконы, которые он привез в день Начала из пригорода, от родных, для освящения в монастыре. Вместо свечей использовались стаканы с налитым в них маслицем и опущенной на дно веревочкой. Горели они плохо и недолго, но привередничать не приходилось. Это потом уже, когда сталкеры начали совершать вылазки на поверхность, в хозяйстве отца Кирилла появились и настоящие свечи, и иконы, и прочая церковная утварь. А пока — сошло и так. Бог поймет, Бог простит. Кроме того, на нужды вновь образованной церкви отдали один из DVD-проигрывателей, имевшихся в Убежище, — у отца Кирилла на флешке имелась отличная подборка церковных пений и несколько записей игры на органе. В том же отсеке он с наиболее активными прихожанами организовал и церковный хор. Небольшой, всего на двенадцать голосов, но именно силами этого хора часовенка превратилась в одно из наиболее посещаемых в Убежище мест, где люди могли посидеть, послушать пение, испросить отпущение грехов. Настоятель принимал и выслушивал всех, говорил по душам, поддерживал, стараясь дать утешение каждому, и потому авторитет его в скором времени стал равен авторитету самого полковника.

Третьим лидером стал Айболит, майор Коноваленко Игорь Семенович, начальник медицинской службы войсковой части города, украинец по национальности. Подтянутый, сухой мужчина, носивший висячие запорожские усы и слегка напоминавший лицом Тараса Бульбу в исполнении Богдана Ступки.

Игорь Семенович, в отличие от отца Кирилла, лечил не души — тела, но делал это настолько профессионально, что за свое мастерство вскоре и получил почетное прозвище Айболит. «Всех излечит, исцелит добрый доктор Айболит», — говорится в одном известном детском стишке. И он лечил. Хирург по специальности, он лечил всех. Язва — к Коноваленко. ОРЗ — к Коноваленко. Вывих — обратно к Коноваленко. Казалось бы — что уж тут такого особенного?.. Если ты доктор — так и лечи! Однако в замкнутом мирке такой доктор-универсал становится в глазах своих пациентов чуть ли не всемогущим шаманом. И потом — хвори ведь бывают разные. Ноющий желудок — это одно, а вот воспаленный аппендикс — иное. Одно дело — вывих или ушиб мягких тканей, и другое — осколочный перелом со смещением. В первом случае, отлежавшись, встанешь сам, а вот во втором без квалифицированной медицинской помощи прямая дорога либо на тот свет, либо в инвалиды. Истина проста: когда, заболев, не к кому обратиться, когда лекарь только один — и лекарь, надо признать, отличный, — на него молятся.

Сам Айболит своих заслуг не преувеличивал и в лучах славы не купался — был он человеком достаточно скромным и славословий не терпел.

— Я не гений и не доктор Быков, — частенько отвечал он на поток благодарностей, изливающийся из очередного выздоравливающего пациента. — Вы лучше Палычу спасибо скажите. Это благодаря его стараниям медотсек заполнен самой необходимой техникой. Не будь ее — в половине случаев я был бы бессилен. Ни диагностировать, ни лечить… Как у меня в части: помазал солдатика зеленкой — и свободен.

Однако как бы он ни преуменьшал своих заслуг, люди понимали: техника — техникой, но без мастерства эта техника, сколь бы первоклассной она ни была, ничего не стоит. Именно благодаря своему профессионализму Айболит и стал постепенно одним из трех авторитетов, к мнению которых прислушивались и который внушал людям веру в будущее.

* * *

Однако не все шло настолько гладко, как хотелось бы. Люди разные, и потому, какой бы твердой ни была воля вожака, не всегда получается объединить всех до единого одним общим желанием — выжить любой ценой. Кому-то вся эта суета глубоко безразлична, а кто-то вообще в силу своего характера никогда не шел с толпой, а всегда противопоставлял себя ей.

Вот, например, сидит у стены, покачиваясь, словно в трансе, молодая женщина. Пустой взгляд, растрепанные волосы, красные, распухшие от слез глаза. Дома, на поверхности, осталась трехлетняя дочь. Одна. Мужа нет — алкоголик, разошлись полтора года назад. И женщина прекрасно понимает, что стало с дочерью. И — нет сил. Нет ни мыслей, ни чувств, одна только гулкая пустота в душе. Лечь — и умереть. И она не одна такая.

Вон, в углу — парнишка сидит, стонет. Рукой плечо окровавленное зажимает. Отлучился в вокзальный буфет за холодным лимонадом, оставил любимую девушку на скамейке в скверике — подожди, дорогая, я на пять минут, не больше… Когда Началось — затянуло его людской рекой в узкую горловину коридора и, протащив по каньонам подсобок, швырнуло в гулкое подземелье Убежища. И нет хода назад. Рванулся — а навстречу стволы…

Или вот бабка взад-вперед мечется. Отошла в туалет — и так же людским потоком затянуло. А на улице — внучек любимый с дочкой, так в Убежище и не успели. И бомбы уже упали, и взрывная волна прошла, а бабке все кажется, что там они, за дверью, живые-невредимые. Стоит только открыть, впустить… Плачет бабка, людей в сером умоляет, а те только пистолетами в лицо тычут и от дверей отталкивают…

И таких людей, потерявших в мгновение ока весь смысл своего существования, было не один, не два, а чуть не четверть. С ними приходилось работать отдельно, успокаивать, убеждать, уговаривать… Не всех смогли убедить жить дальше, далеко не всех. Но даже не это стало самой главной проблемой…

Самой главной проблемой стали те самые девять ППСников, прекрасно понимавших, что сила на стороне того, у кого есть оружие. Поначалу они не мешали — обособились в сторонке, больше наблюдая и приглядываясь, нежели участвуя в общественной жизни Убежища. Бывший сержант Николай Паутиков, а теперь просто Паук, лидер группировки, чувствовал в полковнике, принявшем в ту пору общее руководство над Убежищем, не безобидную шавку, а матерого волка и связываться с ним до поры до времени опасался. Поселились они в самом дальнем отсеке на первом уровне, возле склада с тушенкой. Тихо шмыгали по своим делам вдоль стен, всегда держали оружие в боевой готовности — слишком жива была в людской памяти картина закрывающихся гермодверей, отрезающих путь к спасению для несчастных, которые пытались попасть внутрь. На полицейских бросали косые взгляды, но не тревожили, обходили стороной, стараясь соблюдать негласный нейтралитет, и надеялись, что не будет зла и от них. Надеялись — и напрасно. И ведь предупреждал же полковник, что добром это не кончится. А ведь он, отлично знавший и понимавший все волчьи законы таких мужских коллективов, отлично разбиравшийся в их психологии, сам не раз обитавший в группах, подобных этой, отчетливо понимал, что может произойти.

Первый конфликт с пауковцами случился из-за женщины. Конфликт, который стар, как мир, — самцу всегда нужна самка, с инстинктом не поспоришь. Случилось это спустя месяц после Начала. И случилось как-то до банального просто — Пауку захотелось. Захотелось настолько сильно, что утруждать себя поисками согласной он не стал: просто вышел из отсека, ухватил первую попавшуюся поперек туловища и потащил за дверь. Когда женщина попыталась кричать и сопротивляться — ударил кулаком, подхватил обмякшую жертву и, как самый настоящий паук, утащил в логово. К тому времени, вероятно, атмосфера внутри группировки была уже достаточно напряжена. Хватило лишь легкого толчка, чтоб она нашла выход в беспределе, в пресловутом «праве сильного» — да и как же еще назвать то, что творилось в Убежище в последующие несколько месяцев?

Несколько человек, ставшие свидетелями этой отвратительной картины, попытались вмешаться, но из отсека высыпала группа поддержки, и под пристальными взглядами черных оружейных зрачков люди не решились отбивать жертву. Что довелось испытать несчастной — догадаться не трудно. Грязь, мерзость, боль, ощущение полнейшего бессилия… Когда через несколько часов женщину выпихнули из отсека, она едва стояла на ногах. Тело — один сплошной синяк, лицо разбито в кровь. Люди, столпившиеся около двери паучьего отсека, оравшие и безуспешно долбившие в нее, кто чем мог, подхватили женщину и отнесли в медотсек. Айболит, конечно, оказал квалифицированную врачебную помощь ее телу, но даже отец Кирилл не смог помочь ее душе — через двое суток, в течение которых женщина без движения пролежала на кушетке, отвернувшись к стене, ее нашли на том же месте в той же позе со вскрытыми венами. Под кушеткой в луже крови валялся скальпель. После нее остался годовалый ребенок.

Случай этот взволновал обитателей Убежища. Да, тогда еще именно «взволновал», не более того. Народ еще не привык жить вместе, быть единым организмом, стоять друг за друга горой. Многим этот случай казался рядовым — за времена демократии и победившего капитализма на улицах случалось еще и не такое. Не со мной произошло — и ладно. Люди привыкли, стали равнодушными, а ведь известно, что нет ничего страшнее равнодушия к судьбе ближнего своего. Тот случай так и спустили на тормозах: вече собралось, поорало — и разошлось. Утихло. На время.

А беспредельщики, ощутив безнаказанность, постепенно начали борзеть. То на общественное собрание явятся, хамить начнут, чужих женщин лапать — а какому мужику это понравится? То на склад тушенки залезут, вытащат короб, пируют, наплевав на жестко установленные пайковые нормы. То вскроют опечатанный и запертый на хиленький замочек медицинский склад, сольют литров пять спирта — опять разгуляй-малина. А потом по всему Убежищу бродят, стволами размахивают. Тут бы их и взять, тепленькими, да Паук обладал прямо-таки железной хваткой, держал подчиненных в ежовых рукавицах, даже в полупьяном состоянии не давая им разбрестись. Держались они плотной группой и, перед тем как свалиться в штопор после бурной попойки, всегда успевали возвратиться в свой отсек и запереться, оставив перед дверью вменяемое охранение.

Дальше — больше. Как-то раз трое беспредельщиков наглотались «тарену» из противорадиационных аптечек со вскрытого склада РХБЗ. Что уж там им причудилось — одному Богу известно, да только открыли они стрельбу в коридорах и троих человек положили на месте. А потом залезли в дизельную, слегка помяв Робинзона, заковали его в наручники и остановили все четыре работающих на тот момент дизеля. Правда, Паук, понимавший, чем грозит такая остановка, в момент явился в дизельный отсек и выкинул оттуда подгулявших соратников. Но три трупа так и остались лежать в коридоре на первом уровне, молчаливо свидетельствуя о том, что так больше продолжаться не может.

Однако терпение обитателей Убежища переполнилось не после этих краж, пьяных дебошей, убийств и насилия. Край настал после случая вандализма, происшедшего спустя месяца четыре после Начала. Два пауковца забрались ночью в никогда не запирающуюся на замок часовенку отца Кирилла и испохабили, подрали, изгадили все, что только можно было изгадить. Создавалось впечатление, что ублюдки буквально опьянели от переполнявшего их чувства безнаказанности и творили все, что им заблагорассудится, совершенно не оглядываясь на последствия и не ставя ни во что живущих рядом людей. Издевательство над часовенкой, служившей для многих единственным утешением в эти тяжелые дни, стало последней каплей — народ озверел. Озверел до полного бесчувствия и отказа тормозов. Напрасно полковник успокаивал стихийно образовавшийся возле дверей часовенки митинг — люди жаждали крови. Родионыч понимал, что без более-менее приличной организации и планирования при нападении на логово Паука может пострадать немало людей, но его не слушали. Какие там планы, когда внутри все горит от чувства праведной мести!

На штурм ринулись, похватав на инструментальном складе лопаты, молотки и ломы с топорами. Охранение, состоявшее из двух человек, убоявшись вида несущейся озверевшей толпы, размахивающей плотницким инструментом, попыталось юркнуть за дверь — да куда там. Их смяли походя, мгновенно разодрав на несколько частей и раскидав по всему коридору.

Кровь не остудила, а, наоборот, казалось, добавила первобытного зверства исступленной толпе. Принялись за металлическую дверь. Ломали долго — били ломами, подковыривали швы топорами, долбили в бессильной злобе молотками… Внутри стояла мертвая тишина — беспредельщики поняли, что перегнули палку, и дрожали, надеясь дождаться, когда вспышка праведного народного гнева утихнет. Не дождались — кому-то пришла в голову светлая мысль: зачем выковыривать их из отсека, когда можно просто-напросто запереть внутри и пусть грызутся с голода! Против был только отец Кирилл, напирая на христианское милосердие, да куда там! Разве услышат одинокий голос, просящий мира и всепрощения среди воплей о войне и мести? На идею о том, чтоб запереть беспредельщиков, как пауков в банке, народ сначала поворчал — хотелось рвать, раздирать, слышать вопли врага и чувствовать под пальцами его горячую, пузырящуюся кровь. Но потом, за неимением лучшего плана, согласились и с этим: поставили под штурвал открывающейся наружу двери распорку, притащили сварочный аппарат и в нескольких местах прихватили ее к косяку. Беспредельщики, осознав, какая жуткая участь их ждет, орали, били в дверь изнутри, пытаясь выбраться, — тщетно. Выход был запечатан, и люди наконец-то освободились от паучьего террора. Но история на этом не закончилась.

Пауковцы долбили изнутри весь день. Потом затихли, поняв, вероятно, всю бессмысленность своего стука. Теперь им оставалось только одно — умереть от голода или, что вероятнее, от жажды. Так и стоял отсек с заваренной дверью, два месяца стоял. А потом, посчитав, что казнь удалось исполнить в полной мере, отсек вскрыли — люди, посовещавшись, решили использовать его с большей пользой, чем коллективный склеп. Открывшаяся картина шокировала даже видавшего виды Родионыча. Паук — единственный из всей кодлы — выжил. Он, встретивший входящих в отсек людей полубезумным смехом, сидел на полу в углу отсека и грыз ногу одного из своих товарищей. А вокруг в разных позах лежало пять с половиной трупов в разной степени разложения. В отсеке изрядно воняло, но задохнуться нелюдю не дала вентиляция, исправно отбиравшая смрад разложения и доставлявшая все это время свежий воздух. «Пища» была, а вода — что ж, вода, возможно, была запасена заранее… Как бы то ни было — Паук остался жив.

Казнить его не стали, да, признаться, и не смогли — никто не хотел становиться палачом. К тому же, люди посчитали, что бывший сержант наказан достаточно. Право сильного теперь было на их стороне, и они могли позволить себе быть великодушными. Пауку выдали несколько банок тушенки, ОЗК, аптечку, дозиметр, воды, «макара»[18] с одним патроном — и отпустили на все четыре стороны, выпихнув за дверь Убежища. Понадеялись, что радиация на поверхности довершит то, что они довести до конца не смогли. И напрасно. Не зря говорится, что ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Паук, умирая, все-таки нашел способ отомстить.

Выгнали его утром, а где-то к обеду в Убежище встали дизеля. Робинзон, спешно начавший выяснять, в чем проблема, сначала недоуменно чесал в затылке — агрегаты были полностью исправны и даже заводились, но, проработав некоторое время, вставали один за другим. Главный техник копался в двигателях час, до тех пор, пока не догадался проверить тягу в трубах, по которым выхлопные газы уходили на поверхность. Тяги не было. Стало понятно, что выходы завалило. На поверхность, надев ОЗК и демроны, спешно выбралась группа из пяти человек — завал необходимо было разобрать немедленно, иначе обитателей Убежища ждала жуткая смерть от удушья.

В этой пятерке был и Данькин отец.

* * *

На новом месте дед Миха с детьми устроился неплохо. Его профессия оказалась востребованной — Михаил Иванович Добрынин всю свою жизнь проработал в сердобских электросетях и, понятное дело, об электричестве знал не понаслышке. Работы хватало — все электрохозяйство Убежища на нем. Где-то подлатать, лампочку заменить, кинуть времянку или более серьезную проводку протянуть. Опять же — аккумуляторы, аварийное освещение и даже небольшой трансформатор. Так что человеком он был нужным, отмеченным администрацией, и семейство его ни в чем не нуждалось. Сын, Олег, профессию имел в Убежище бесполезную — до Начала трудился в крупном банке водителем, а вот жена его, Светлана, в детском саду работала, воспитателем. Ей-то сразу занятие нашлось, прямо по профилю, — детишек в Убежище было человек двадцать разного возраста, вот и решили детсад организовать, чтоб родителей для общественных работ на благо жилища освободить. И получилось, что и отец и жена при деле, и достаток в дом несут, а он, вроде как, нахлебник — на общих работах большого пайка не вытрудишь, дают ровно столько, чтоб ноги таскать. Олег, привыкший к положению кормильца, вынести этого не мог — тяготился.

Дед Миха отчетливо понимал, как повезло ему на старости лет. Единственно — по жене порой тосковал, но тут уж ничего не поделаешь. Как в Небесной Канцелярии распорядились — так тому и быть. У иных вообще все домашние наверху остались, а у него — такая радость: и сын при нем, и сноха! Вот только пообвыкнемся малость, а там, глядишь, и детишки пойдут… Очень уж хотелось деду Михе внуков. Понянчить, поглядеть, как растет потихоньку, в воспитании помочь. Внуки — они ж для стариков дороже и роднее детей бывают! Так что — все вроде хорошо складывалось. Для нынешних обстоятельств, понятно… А потом все рухнуло. В один момент.

Когда завалило вентшахты, Олег в числе пятерых добровольцев ушел на поверхность — так и тянуло его за душу то, что не он, здоровый мужик, семью кормит, а жена с отцом. Хоть в чем-то полезным хотел быть. И ведь отговорить возможности не представилось — дед Миха в тот день в аккумуляторной работал, а Светлана с детишками занималась. Потом только, через час где-то, Света к свекру прибежала. Глаза бешеные, красная вся, волосы растрепаны, слезы… Говорит: Олег на поверхность добровольцем вызвался. И группа уже ушла.

У деда Михи тогда первый инфаркт случился. Всю жизнь был здоров, как бык, — а тут нате вам. Сердце засбоило, отдавая пульсирующей болью в руку, перехватило дыхание… Как стоял, так на месте и повалился. Он прекрасно понимал, что происходит с человеком при единовременном облучении в полторы тысячи рентген… Отнесли в лазарет. Света при нем все время находилась, плакала навзрыд. Окружающие утешали: рано убиваться-то, их вон как навьючили — сверху ОЗК, снизу демроны! Да с такой защитой они там сутки просидят — вреда не будет! Ну, утешили кой-как — девушке-то откуда знать, как оно на самом деле?..

Группа вернулась в полном составе буквально через пару часов. Пришли — как и не уходили: веселые, бодрые, полные сил. Рассказали, что зарешеченные отверстия на бетонных оголовках выпускных трубопроводов, через которые выводились отработанные газы, были заткнуты каким-то тряпьем, а сами оголовки частично завалены строительным мусором. Но главное — возле них был найден пистолет. Тот самый ПМ с одним патроном, который выдали Пауку. Получалось, что заваленные трубопроводы — его рук дело. Самого бывшего сержанта на поверхности не обнаружили — ни живого, ни мертвого. Ну, да и черт с ним. Ушел — нашим легче. Далеко все равно не отойдет, сдохнет по дороге. Так и забыли б об этом инциденте — но судьба распорядилась иначе.

Дед Миха, как узнал, что сын невредимым вернулся, — словно второе дыхание обрел. К тому же, вечером Олег сам пришел отца навестить. С женой под руку — Света сияла. Как же: муж — герой! Считай, все Убежище эта пятерка спасла, жизнью рискуя. Посидели, поболтали. Олег рассказал, что творится теперь на поверхности: хаос, бардак и разруха. Казалось, всего-то чуть больше полугода прошло, а город уже на себя не похож, дичает без ухода. Дождь, грязь, серость, опавшие желтые листья кругом. Небо сплошь мутной пеленой затянуто, ни единого лучика не проглянет. То снег сыпать начинает, то, спустя мгновение, град хлещет… Неуютно…

Поговорили, проведали, ушли — а деду Михе совсем хорошо. Взбодрился — откуда только силы взялись? Упрашивал Айболита домой отпустить — да тот уперся. Завтра, говорит. Если нормально все будет.

Ну что ж — пришлось ночевать. Спал как убитый, после дневных-то волнений. С утра поднялся бодрый, получил от Семеныча кучу наставлений, горсть таблеток и пожелание «будь здоров — не кашляй». Вышел из лазарета — а навстречу сына на руках несут. И Света, без кровинки на лице, вокруг бегает. Ночью, говорит, шутил, смеялся. Все нормально было, поташнивало только. А утром встал с постели — и упал. Голова закружилась, вырвало, в рвоте — кровь. Сознание потерял. Она за соседями — и сюда.

Занесли. Айболит враз серьезным сделался, выгнал всех из больничного отсека, заперся. Ненадолго, правда, — спустя каких-то полчаса еще четверых принесли, одного за другим. С похожими симптомами.

Все утро родственники больных под дверью маялись, Семеныч не впускал никого. Вышел только раз — мрачный, выругался по-черному.

— Хорошего не ждите, — говорит. — Лучевая болезнь второй-третьей степени. Антибиотики, протекторы, витамины у меня есть, но этого может не хватить. Возможно, понадобится переливание крови и пересадка костного мозга. Операционная хорошо оборудована, шанс есть, но очень мал. Определитесь, кто будет ухаживать за больными. По одному человеку за каждым. И знайте: если вы зайдете в отсек — обратно я вас выпущу либо со здоровым человеком, либо без него, но только после его смерти. Нечего дрянь всякую по Убежищу разносить: фонит от них, как от реактора.

И потекли бессонные ночи и дни, полные слез, боли и переживаний. Сначала Света за мужем ухаживала, дед Миха под дверью дежурил, любую новость хватал. А уж потом, когда выяснилось, что сноха беременна и Айболит с матом все-таки отогнал ее от постели мужа, — Светлану сменил дед Миха. Кто ж еще?

Умирали ребята тяжело. Айболит прилагал все силы, но что мог сделать он, обычный хирург, не специалист в области радиационных поражений? Не помогли ни антибиотики с радиопротекторами, ни переливание крови, ни пересадка костного мозга. Для таких тяжелых случаев необходимы специальные хирургические либо гематологические больницы. Что можно сделать в пусть и хорошо оборудованном, но не специализированном медотсеке?

Отец с болью смотрел, как с каждым днем сыну становится все хуже и хуже.

Отказывали почки, печень, желудок, весь желудочно-кишечный тракт. Во рту появились язвочки: на языке, нёбе, на губах с внутренней стороны, на щеках. Утром, после ночных мучений, Света меняла постель — белые простыни были сплошь в кровавых пятнах с кусками приставшей кожи. Отходила слизистая, начала трескаться кожа, тело покрывалось волдырями, клочьями лезли волосы. Выходили наружу ожоги… Айболит все время колол наркотики — для сна. Во сне не так больно, не так мучительно…

Умер Олег спустя две недели. Только перед смертью пришел в сознание на несколько минут. Тогда-то дед Миха и сказал сыну, что Светлана беременна. Олег улыбнулся сухими, потрескавшимися губами.

— Данькой назовите… — прохрипел, ворочая черным, распухшим, не умещающимся во рту языком. — Если пацан… Русский он, и имя должно быть русское…

И через пару часов умер, не приходя в сознание. А вслед за ним, вереницей, с перерывами в два-три часа, и остальные ушли.

Дед Миха и Света тогда уже понимали, что к чему. Готовились. Знали, что долго не протянет. И все же смерть его далась обоим очень тяжело. Единственное утешение осталось — ребенок.

Айболит честно предупредил, каким может родиться малыш. Зачатие, вероятнее всего, произошло как раз в ту ночь, когда Олег вернулся с поверхности. Получалось, плод мало того что подвергался облучению все то время, когда Света ухаживала за мужем, так еще и к моменту зачатия мужская половая клетка уже были затронута радиацией. Семеныч предложил только один выход — аборт, ибо ничего хорошего из облученного плода не вырастет. Света, естественно, отказалась наотрез — ребенок был последней памятью о любимом муже. Айболит, превратившийся в Убежище из хирурга во врача общей практики, контролировал развитие плода все девять месяцев беременности. И с растущим удивлением отмечал он, что плод развивается без каких-либо патологических изменений с физиологической стороны. Руки-ноги-голова на месте, все в положенных количествах и пропорциях, сердце бьется, ребенок шевелится, ногами-руками внутри пихается. Мать была счастлива — сын здоров! Оставались, правда, опасения насчет умственного развития, но это уж УЗИ не определит. А вот со здоровьем самой Светланы было не очень. А как же иначе: столько времени находиться в палате, которая в радиоактивный могильник превратилась. Все-таки получила она свою дозу. Дозу, которой хватило ей на то, чтобы спустя несколько месяцев после рождения мальчика уйти вслед за мужем.

И остался дед Миха с грудничком на руках один.

ГЛАВА 3

АКИ ТАТЬ В НОЧИ

Из Убежища вышли в десять. Чтоб не мучиться и не колупаться в полной темноте, решили подготовить все по сумеркам, затаиться часиков до двух, а в часть лезть в самую глухую пору. План разработали днем, и выглядел он не сказать, чтоб безупречно, но довольно убедительно. Данил решил рискнуть и использовать кладбищенского миксера, а светошумка — это так уж, для общего прикрытия.

Собрались быстро, шли налегке. В таком деле, как короткая разведывательная операция, лишнего на себе тащить не стоит. Данил из оружия захватил только «винторез». Остальное, по мелочи — ножи, саперная лопатка, веревка с кошкой, бинокль, мультитул,[19] пластиковый тюбик с кайенской смесью[20] в набедренном транспортном подсумке, плоский рюкзачок с гидратором,[21] завернутым в кусок демроновой ткани, — вообще всегда с собой. Без этого инструментария любой сталкер как без рук. И еще «Леший» в скатке на спине — очень уж хотелось опробовать! У Саньки — нож, та же лопатка, веревка. И — АК-9[22] со всеми навесными опциями. Давно о нем мечтал и все-таки выпросил у полковника. Думал — хрена, но надо же — тот дал, не отказал. Видимо, сведения о караване и впрямь нужны были позарез.

Ну и, понятно, помимо всего прочего еще и стандартные наборы для выхода на поверхность: противогаз, защитный комбинезон, аптечка. Без защиты пока еще никуда, хотя радиация и сдавала с каждым годом позиции. В зданиях-то фон держался еще, в некоторых под пять сотен лез, иногда даже больше, но на улице, зачастую, не превышал десяти — пятнадцати рентген. А вот в Питере или Москве, говорят, да и вообще в любом крупном городе, вблизи которых базировались большие войсковые части или важные военные объекты, фонит — не приведи господь. Торгаши проезжие рассказывали. И долго еще фонить будет — туда не жалея отбомбились. Хотя, говорят, и в таких местах есть выжившие. В Москве, вон, вообще в метро живут. Правда, Данил в эти сказки не верил. Дед рассказывал, что в десятые годы в Москве такое воровство стояло — перли все, что под руку попадется. Все покупали, все продавали. Если и было что в метро — наверняка порастащили. О чем тут разговор, когда даже бомбоубежища под клубы-рестораны-склады сдавали. А новый хозяин как вселится, так и борзеть начинает. Перестроит что-то или лишнее, как ему кажется, уберет. А бомбарь уже не бомбарь, если там гражданский похозяйничал. Так, скотомогильник. Ни от радиации, ни от химии-бактерии не спасет. Так что вся европейская часть страны теперь один большой ядерный полигон. А вот на Урале или в Сибири — там да, народу поболе выжило.

По хорошо знакомой тропке в обход части напарники спокойным ходом, с оглядкой, добрались до южной окраины кладбища. Присели за полуразрушенным домиком сторожа, огляделись. Войсковая бетонка тянулась вдоль кладбища с севера на юг, метрах в трехстах от сторожки. Могилки лезли чуть ли не в часть, лепились вплотную к бетонным секциям забора. Через равные промежутки бетонку оседлали семь вышек, одна из которых торчала прямо напротив. Поверху колючка, понятное дело. Собачки погавкивают. Из-за забора видны торчащие вверх стволы пушек, обернутые драными остатками чехлов, обшарпанные темно-зеленые верха автомобильных кунгов, штабеля ящиков — все ржавое, гнилое, трухлявое. Метрах в семидесяти от кладбищенских ворот — АЗС роснефтевская, а рядом с ней старая водонапорная башня. Дед говорил, что незадолго перед Началом ее продавать начали, да так и не продали. Кому она нужна-то, нашли дураков.

— Ну чё? — Данил наклонился к товарищу, уперся лбом в его противогаз — так легче было разбирать бормотание из-под двух слоев резины. — Начнем?

— Угу… Тогда я на заправку пошел, светошумку ставить, — Сашка оглядел в бинокль окрестности. — Думаю, самое время, пока пусто, а то к ночи собачки соберутся.

— Давай. Потом сюда подтягивайся, а я пока миксера поищу.

Разошлись.

Лавируя между деревьями, Данил направился вглубь кладбища, пробираясь вдоль оградок заросших высоченной травой могил, обходя кусты и огромные валуны, оставшиеся от старых склепов. Идти старался тихо, но не всегда получалось бесшумно протиснуть свои сто десять — плюс снаряга — полновесных килограммов боевой массы в узкие проходы между оградами. Поглядывал по сторонам, высматривая хищную флору и фауну, но такой пока вроде бы не наблюдалось. Правда, один раз, высоко-высоко в небе, пролетела птица Рох, однако с такого расстояния среди деревьев и высокой травы разглядеть человека даже она была не в состоянии. Данил на всякий случай замер, провожая мутанта взглядом, перевел дух — не заметила, можно идти дальше. Это ведь именно против таких птичек на крыше вокзала стоит спарка зенитного пулемета. Обычным «калашом» ее не одолеешь, разве что сразу десятком стволов да в упор принять.

Двигался он к центру, поглядывая иногда на дозиметр, отмечая неуклонно растущий фон. На северной окраине кладбища, отделяя его от разбитой дальше парковой зоны, лежало небольшое озерцо… Именно от этого озерца фонило, именно оно и было местом обитания кладбищенского монстра.

Пропустить его Данил не опасался. Миксер бил на расстоянии, а чем бил — до сих пор оставалось загадкой. Одни склонялись к тому, что он, как и сирены, орудует инфразвуком, испуская звук узким направленным пучком, другие стояли за ментальные способности. Сам Данил склонялся к звуковым волнам. Еще в детстве он обнаружил, что к низким звуковым частотам его организм более чувствителен, нежели организм обычного человека. Что стоила хотя бы органная музыка, которая частенько играла в часовенке у отца Кирилла, — маленькому Даньке от такой музыки всегда становилось тревожно и неуютно, и он, не высидев и пары минут, вставал и уходил. Вот и после атак миксера ему всегда становилось не в пример хуже, чем остальным… Словом, как бы то ни было, по мозгам мутант умел врезать неплохо. Долбанет с расстояния в сотню с лишним метров так, чтобы сознание на некоторое время выбить, а потом, пока жертва в беспамятстве лежит и времени вагон, подгребет к ней своей ломаной шаркающей походочкой, сломает и — жрет. К самому же монстру подойти ближе двух десятков метров без последствий не получалось. По мере приближения — мушки в глазах, картинка двоится, шатает, как после поллитры. Именно эти-то прелести Данил и ждал, чутко наблюдая за организмом.

Ждал — и дождался. Внезапно резко поплохело, картинка потеряла четкость, поплыла. Данил резко тормознул, сдал назад, выходя из зоны контакта. Огляделся, подыскивая подходящее дерево. Метрах в десяти увидел разросшийся крепкий корявый дуб. Полез, оскальзываясь на влажной коре и чертыхаясь про себя относительно неприспособленного для таких упражнений одеяния. Наконец добрался. Устроился с относительным удобством в развилке, навалившись грудью на сук. От земли здесь было метра четыре, не так уж и высоко, но все равно озеро виднелось, как на ладони.

Принялся выискивать монстра, шаря взглядом по окрестностям озерца. Темная свинцовая гладь, точно зеркало. Даже летом в ветреную погоду — ни рябинки. А если и упадет что-то в воду — шишка там с дерева или просто, если камень кинуть — так ни кругов, ни всплеска. Исчезает без следа, будто и не было. Жуткое озеро, как черная дыра. Не только Данил с Сашкой, но и все остальные сталкеры Убежища всегда обходили его стороной. И дело не только в этих странностях или повышенном радиационном фоне. По мере приближения к озерцу возникало у человека чувство какой-то тоски, потерянности, обреченности. И словно тянуло что-то к озеру, затягивало… Почти у самого берега чувство это становилось настолько глубоким и острым, что хотелось бросить все, послать всех к чертовой матери, завыть в небо от тоски и ползти прямиком в темную тяжелую воду. И выли, бывало. Помнится, в первый раз, когда напарники сюда наведались, Данил Сашку, захлебывающегося в слезах и соплях, на руках вытаскивал. Благо, что порядочно сильнее него. И то употел весь — напарник не давался, норовил выскользнуть из рук, рвался к озерцу. Пришлось по башке навернуть, иначе не вынес бы — сам с нахлынувшим депресняком боролся. А вот Кишонок так и пропал. В бинокль потом, у самой кромки воды, его противогаз, «калаш» и подсумок видели. Герман видел, да только за ними не полез, несмотря на жесточайший тогда дефицит боезапаса, — дураков нет. Правда, и доказательств, что Кишонок в озере искупался, тоже нет. Все его барахло исчезло куда-то, и когда поисковая группа через сутки добралась до озера, найти его так и не смогли. Но не верить Герману смысла нет, они с Кишонком напарниками были. А ближе напарника у сталкера кто? Известно, только жёны да дети. Если есть.

Просидев на дереве с полчаса, пока совсем не стемнело, Данил все-таки заприметил миксера. Мутант стоял на противоположной стороне озера в зарослях камыша по пояс в воде и через равные промежутки времени окунался в воду по самую шею. При этом на поверхности оставалась торчать только здоровенная голова, больше половины объема которой составляла выпуклая теменная область.

«Разжарило, что ли? Вроде ночь скоро, прохладно, а он купаться вздумал…» Данил впервые видел, что миксер так вот запросто контачит с водой. Хотя, вроде, обратных сведений тоже не поступало. Надо это запомнить. Сведений о мутантах мало, никто их в живой природе не наблюдал — смертников нет, — потому и знания об их повадках отрывочны. Хотя известно, например, что тот же куропат воды боится до визга. Стоит встать в воду даже в метре от него — так и будет вдоль берега слоняться, клекотать и реветь, но в воду даже кончиком когтя не ступит. При всем при том — на дождь реагирует нормально. Загадка.

Тут внизу шумнуло — Данил от испуга чуть с дерева не сковырнулся. Подскочил метра на полтора вверх по стволу, рванул из-за спины лопатку, а уж затем и вниз глянул. Под деревом стоял Сашка, махал руками. Спускайся, типа. Данил разозлился. …Я те ща спущусь! Напугал, гад, до полусмерти!.. Хотя, конечно, сам виноват — потерял контроль над местностью. Родионыч всегда за это пистоны вставлял — грубейшая ошибка!

Сполз вниз, уселся, привалился к дереву, стараясь отдышаться от адреналинового удара. Сашка присел рядом.

— Ну как?

— Да как… Поставил. Прямо на крышу примостил.

Данил кивнул, развязывая баульчик с маскировочным костюмом. Вынул — залюбовался. Костюм был выполнен в виде плащ-накидки, закрывающей все тело и ноги чуть ниже колен. По всей площади нашиты свисающие и свободно болтающиеся лоскуты пятнистой ткани. Цвет какой-то болотный, глазу зацепиться не за что совершенно. Объемный утягивающийся капюшон с маскировочной сеткой для лица. На капюшоне — тесемки для крепления веток. На запястьях тоже ремешки для стягивания по размеру, чтоб рукава не болтались и всякая хрень туда не лезла. Словом — плащ-невидимка, а не накидка. Трех ящиков тушенки точно стоит, если не больше. Были бы — выменял у войсковых не задумываясь.

— Хорош… — протянул сидящий рядом Сашка. — Ну да мой «калаш» все-равно лучше.

— Уж конечно, — ухмыльнулся Данил, натягивая накидку поверх демрона. — Своя рубаха, понятно дело, ближе к телу.

Надел, набросил на голову капюшон, примостил сетку на место, стянул ремешки по запястьям. Попрыгал — ничего не звенит, ни скрипит. Ну — с богом!

— Сань, сверим часы. Сколько?

— Одиннадцать пятьдесят семь.

— То же. Короче, как и договаривались, — в часть не лезешь, сидишь на подстраховке. Миксера я тебе нашел, монокуляр есть. Лезь на дерево и следи. Смотри, не упусти, темень уже. Начинаем в два. Прижимай его к забору, да не скрывайся, глушак сними. Пусть войсковые думают, что сталкеры на мутантов нарвались, отстреливаются. В темноте ведь не разберешь. Но смотри, у них патронов много, могут начать наугад садить. Осторожнее! Как прижмешь, подожди там минуту — и отходи. Если миксера сразу положат — взрывай шумовку. Она хоть мощная?

— Бабах клялся и божился, что хватит! А ты его знаешь! — голос Сашки повеселел. — Он скорее в большую сторону ошибется, чем в меньшую. Маньяк-взрыватель, мля.

— Ладно, поглядим. Если же он хотя бы минуту у забора продержится, чтоб я под шумок пролезть успел, — иди к заправке и жди до утра. Взрывай в пять и будь у крайнего дома. Ну, тот, беленький такой.

— А, это который с торца заправки? Там еще мачта во дворе торчит.

— Да.

— Понял, сделаю.

— Ну, тогда давай, Сань. Пожелай мне чё-нибудь. И кулаки держи. Пошел я, мне еще место выбирать.

— Ни пуха, что ли…

— К черту!

* * *

Пока Данил перепахивал пузом окрестности, прошло часа полтора. Место он все-таки нашел, остался доволен. Засел за памятничком, метрах в пятидесяти от ближайшей вышки, глянул на дозиметр — полтинник. Терпимо. Демрон — не ОЗК, держит отлично, от полтинника хорошо если полтора-два рентгена пропускает… Оглядел местность, по которой придется прорываться, на предмет одуванов, вьюнов и сирени — вроде чисто. Прикинул. Как Санька палить начнет — миксер уходить будет, тоже не дурак под пули-то лезть. Сашка его к забору должен погнать, а свернуть захочет — отсечет. Войсковые на вышках переполошатся, конечно. Что за кипиш? Сами на выстрелы могут пострелять, им патронов не жалко, сигналок мальца пустят для освещения — это понятно. Прожектора-то не горят почти — откуда напряжение взять, если для убежища едва хватает? А как подойдет миксер, зрение поплывет — вот в этот момент и идти, не раньше. И как можно быстрее — вдоль забора локалка[23] на локалке, задерживаться в них надолго очень не желательно. Можно было и просто через забор сигануть, без лишнего шума, не будь там собачек. А так — лай мгновенно поднимут и даже если и не порвут, то войсковые вслепую, на звук, тоже хорошо садят, наловчились. Шанс есть, собачки миксера боятся, едва учуют — разбегаются. Ну а там уж как выйдет. Проволоку резануть — мультитул всегда с собой — и в дыру. Быстренько заплести, чтоб собаки, тварюги нюхастые, дыру не нашли и в часть не просочились. А то наведут там шороху, а разбор начнется — на дыру в колючке-то и выйдут. И доказывай потом, что ты не верблюд. А так — шум, конечно, будет, но то, что это дело рук вокзальных, никто и не подумает, все миксер на себя возьмет, а нам только того и надо. Доложат потом главному: так, мол, и так, товарищ Прапор, вероятно, сталкеры нарвались на миксера, отстреливались. Миксер почуял, что людишек не достать, попер в нашу сторону и был положен на подходе доблестной охраной периметра. Медаль нам за проявленную отвагу и героизм, будьте любезны.

Оставшиеся полчаса Данил спокойно продремал. Проспать не боялся, внутренний хронометр редко давал осечки. Так и случилось. Когда ночную тишину в клочья разодрала автоматная очередь откуда-то с центра кладбища, он уже был наготове — лежал, выглядывая из-за памятничка, смотрел во все глаза в сторону забора, ждал реакции войсковых.

Реакция, надо отметить, последовала мгновенно — над кладбищем тут же повисли три или четыре сигналки, освещая все вокруг призрачным дрожащим светом. Данил прижался к земле, отполз в тень. Хотя и не должны вроде заметить — но чем черт не шутит… Тишину вспорола вторая очередь, затем третья — Сашка бил экономно, короткими очередями, выводя монстра прямо к части. Рявкнуло. С двух ближайших вышек в сторону выстрелов улетели заряды «шмелей». Данил чертыхнулся — стреляли зажигательными. Вот идиоты! Хорошо хоть не в лес — спалят все кругом и сами сгорят! И так вон занялось!

Занялось и впрямь хорошо. Далеко заряды не улетели, разорвались о стволы деревьев, торчащих в этой части кладбища довольно часто, и теперь горящий напалм освещал все вокруг багровым пляшущим светом. С кладбища опять раздалось несколько очередей, затем продолжительная пауза и еще одна, длинная, на полмагазина. И тут же Данил почувствовал давление на мозг — миксер был уже близко. Стараясь держаться в тени оград, сталкер пополз вперед. С вышек застучали пулеметы, с одной кто-то заорал — Данил не расслышал, полз, протискиваясь в проходах, проползая под оградками, ныряя в растущие то тут, то там кусты. В глазах двоилось, картинка плыла и подергивалась, но он надеялся, что охрана на вышках тоже находится в зоне влияния мутанта.

Бросок на последние полтора десятка метров он преодолел под яростный стрёкот дозиметра и оглушительную пулеметную пальбу — не оборачивался, но чувствовал, что миксер близко и охрана его уже заметила. Рухнул под вышкой, огляделся, судорожно выдирая из рюкзака веревку. Перед глазами плыло, раскачивалось, и, видимо, именно это и мешало пулеметчикам с вышек раздербанить четко виднеющегося на фоне горящих деревьев монстра. Вроде и садят в него длинными очередями, стволов не жалея, — а хрена. Размотал веревку, кинул, пытаясь зацепиться кошкой за торчащую между опорными бревнами вышки распорку и молясь, чтоб за грохотом очередей не расслышали удара, — и тут замолк пулемет на вышке справа. Миксер, похоже, тоже времени не терял. Понимая, что время уходит, Данил подергал веревку. Есть! Крепко сидит! Подпрыгнул, повисая и упираясь ногами в забор. Внезапно над головой рявкнул «шмель». Заряд ушел с шипением и разорвался где-то недалеко. Краем сознания Данил отметил — мимо. Площадь поражения зажигательного снаряда — до пятидесяти квадратов на открытой местности. Это что ж там за стрелок сидит косой, что прямой наводкой с расстояния в полста метров да при такой площади поражения попасть не может? Но напалмом, видимо, мутанта все-таки задело, хоть и краем, — на мгновение картинка встала на место. Перебирая руками, Данил мгновенно взлетел вверх, перешагнул колючку, дотянулся до распорки, отцепляя кошку, и, зацепившись носком берца за верхний ряд егозы, свалился по другую сторону забора. Хорошо — успел извернуться в полете и приземлился на ноги, «винторез», висящий на спине, не пострадал. А то пристреливай потом. Если вообще цел останется…

Картинка опять подернулась рябью, но тут над головой снова рявкнуло, зашипело — и все, зрение обрело окончательную четкость. Ага, значит, монстра ухайдокали. Теперь — быстро! Данил скомкал веревку, сунул под накидку, присел у заграды из колючки, огляделся — собачки, как и предполагал, разбежались. Выхватил мультитул, развернул, превращая в кусачки. Руки работали споро, отточенно. Хвать, хвать, хвать — дыра готова, можно лезть. Сдернул «винторез», упал на спину, толкаясь ногами и извиваясь, ускребся под колючкой. Вылез с другой стороны, присобачил проволоку назад, заплел поаккуратнее, рванул из нагрудного кармана плоский тюбик с кайенской смесью, сыпанул щедрой рукой — и метнулся в темноту, благо свет от пожара, устроенного охраной, за забор не проникал. Заполз под стоящий неподалеку полусгнивший грузовик, замер, огляделся. Фу-у-ух! Все, первый этап пройден.

Однако засиживаться не стоило — в любой момент по тревоге народ набежит, тогда выбраться отсюда будет значительно труднее. Данил еще раз осмотрелся, оценивая обстановку. Охрану пока со счетов можно сбросить: во-первых, у них все внимание сейчас за периметр, мутантов высматривают, а во-вторых, глаза к темноте после пожара еще не скоро привыкнут. Опасность может исходить только от патруля, но этих вроде тоже не видать… Ну, раз чисто — тогда вперед.

Сталкер выбрался из-под днища, скользнул за штабеля ящиков, возвышающихся рядом, а затем нырнул в лабиринт из стоящих стволами вверх пушек, стараясь побыстрее выбраться из поля зрения охраны с вышек. Кто их там знает, может, среди войсковых тоже, как и среди вокзальных, есть мутанты, которые в темноте как днем видят? Данил забрался поглубже, присел у спущенного пушечного колеса с полуистлевшей резиной. Задумался, выбирая маршрут. Стоянка грузовой техники, на которой с большой вероятностью и разместился пришедший караван, находилась метрах в трехстах от ворот части, с южной стороны. А он пролез с востока. Как искать? Проще всего было бы идти вдоль колючки до ворот, а там уже и стоянка рядом. Но это хрен вам, за колючкой собаки. Учуют, загавкают — и все, конец всем секретам. Значит, надо углубиться в территорию и затем повернуть на юг. Только вот как двигаться по незнакомому объекту? Данил у войсковых бывал всего раза четыре, да и то дальше бомбоубежища, находящегося под штабом части, его не пускали. Да и не только его — вообще никого не пускали. Войсковые были ребятами подозрительными. Еще бы, такие богатства караулят!

Данил прикрыл глаза, принялся вспоминать. Здание штаба стоит приблизительно по центру территории, сразу же за нужной нам стоянкой. Рядом плац, по обе стороны от него — казармы. Необитаемые, естественно, потому как фонят за милую душу. Если стоишь на плацу, то, как раз на востоке, между казармами и штабом, видны складские ангары. Огромные, по три в ряд. Уж мимо них точно не пройдешь, заметишь по-любому. Тогда что у нас получается? Получается, что надо искать эти ангары, а от них уже плясать до штаба. Там обойти за казармами — и наткнемся на стоянку. По идее, так. Данил вздохнул. Насколько проще было бы, имей он хоть какой-нибудь планчик. Однако где ж его достанешь? Не торгашей же войсковых пытать. За такое дело сразу война. И не факт, что вокзальные в ней выиграют. В прошлый раз войсковые не пожелали продолжать драку только потому, что мало их было и о противнике они ничего не знали. Сами пересрали, думали — сила великая на них идет. А теперь-то они в курсе что к чему, да и детишки у них подросли, тоже стрелять обучены. Так что человек пятьдесят бойцов точно выставят. Да вооружением подкрепят, не чета вокзальным. КПВ да зенитные пулеметы, самое мощное вооружение вокзальных, — ерунда. Войсковые пару-тройку пушек точно смогут собрать из всего этого хлама вокруг. А может, и БТР, чем черт не шутит. А что — соляра, вон, на нефтебазе есть, хоть залейся. И хотя войсковые знают, что нефтебаза — это территория вокзальных, что из Убежища до нее давно уж подземный ход прорыт, — в случае объявления войны они об этом могут и забыть. Пока что пробраться туда никто из них не смог — найти проход в бесконечных локалках вокруг ее территории, с излучением в пару тысяч рентген, не представлялось возможным. Но если припрет по-настоящему, если встанет вопрос жить или умереть — найдут, можно не сомневаться. А если и не найдут — парочку смертников пустят по жребию, вот вам и полон бак. И как тогда с ними справляться? Правда, тут имелось одно «но» — когда стало известно, что в части тоже есть выжившие, причем большинство из них мужского пола, из Убежища туда ушло человек двадцать молодых девушек из тех, кто второй-третьей женой быть не желал. Зачем быть второй или третьей, когда можно быть единственной? Вот и получилось, что войсковые и вокзальные теперь вроде как бы и в родстве… Потому-то, что бы там ни говорил полковник, Данил в войну с войсковыми не верил. И Овчаренку, способного потравить Убежище газом, тоже в роли злодея как-то не представлял. Может, просто потому, что не встречался еще с вероломством и предательством?

Данил тряхнул головой, собираясь с мыслями. Ладно, философствовать потом будем. Глянул на часы — полтретьего. Едрить ту Люсю! Два с половиной часа осталось, а не сделано еще ни хрена! Ну-ка, хватит жопу греть, вперед!

От площадки с пушками двинулся к югу. Короткими перебежками, ныряя то под днища вставшей на вечный прикол и ржавеющей теперь техники, то прячась в тени штабелей трухлявых ящиков, то на короткое время, нужное, чтобы осмотреться и замерить фон, замирая у стопкой сложенных то тут то там по всей территории части бетонных плит. Единственное, чего опасался, — напороться на патруль. Именно для этой цели и взял с собой ВСС — ножом или даже саперной лопаткой с несколькими человеками по-тихому не управишься, обязательно кто-нибудь шумнет. Винтовка — дело другое. Раз — и все, ваших нет, остались наши. С близкого расстояния можно прямо по корпусу садить. Пуля тяжелая, скорость дозвуковая — редкий броник держит.

Так, двигаясь то перебежками, то ползком, он вышел наконец-то куда планировал — к ангарам. Проскочить их действительно было трудновато — громадные железные конструкции возвышались метров на двадцать. Если б не ночь, тогда б и плутать не пришлось, наверняка издали заметны. Значит — стоянки и штаб где-то близко. Это обнадеживало. Время осталось — два часа, а ведь надо еще караван найти, осмотреть и назад вернуться.

Двигаясь ползком и постоянно озираясь по сторонам, Данил миновал ангары. Остановился у крайнего, прижался спиной к металлической ребристой стенке — дозиметр при этом заверещал как проклятый — и выглянул из-за угла. Вот она, цель! Вон штаб, угол отсюда виден, перед ним темнеет большое, заросшее всякой дрянью пространство — это плац. А здания по краям — казармы. Нашел-таки! Дернулся было на радостях к крайней казарме, да тут же рухнул на землю, вновь откатываясь к ангару, — из-за угла казармы, прямиком в его сторону, вывернули три темных силуэта. Патруль! М-мать! Один из патрульных светил перед собой фонарем.

Данил шустренько попятился назад, уперся в металл ангара, лег, пытаясь слиться с землей. Лихорадочно нащупал кнопку, вырубая заоравший вновь дозиметр. «Да в курсе, что фонит! Заткнись! — Глянул исподлобья. — Ни хрена себе, войсковые жируют! Батарейки к фонарям у караванщиков покупают! Тут раз в три месяца купишь пальчиковую для дозиметра — и хорош! А оне с фонаря-я-ями… Одна батареечка стоит три рожка „пятерки“, да еще не известно, сколько проработает!.. Ротшильды, мля! Это у них-то патроны на складах заканчиваются? Ну, Плюшкин, ну, сказочник!»

Патруль, между тем, двигался в сторону ангара, возле которого залег диверсант. Данил потел. Вот ведь попадос! Убивать нельзя, Родионыч велел без шума и пыли. И двинуться нельзя, даже за угол не завернуть — сразу заметят…

«Я — куча мусора. Я — куча мусора… — в отчаянии он даже начал гипнотизировать приближающиеся силуэты. — Лежу тут давно, воняю… Ну на хрена вам, ребята, всякое дерьмо? В мою сторону даже смотреть противно, идите себе мимо. Вляпаетесь еще…»

Помог, конечно, не гипноз. Данил в своей накидке и впрямь очень здорово смахивал на бесформенную кучу дряни, которая в изобилии валялась вокруг. Патрульные, вполголоса разговаривая, прошли — даже ухом ни один не повел, хотя диверсанту казалось, что стук его сердца слышно сейчас даже в бомбоубежище войсковых.

«Фу-у-ух… Твою дивизию… Теперь быстренько!» Данил вскочил за спинами уже отошедшего порядочно патруля, пригнувшись, рванул к казарме. Добежал, впечатался всей широченной площадью спины в стену, сполз вниз, заглянул за угол, держа наготове «винторез». Чисто. Прикинул: через заросший плац идти не стоит — там всякой дряни полно, даже одуваны есть. А с самого края, у входа в штаб, куст сирени растет. Видел, когда был здесь в последний раз год назад. Кустик с тех пор наверняка еще больше разросся. С сиренью шутки плохи. Заденешь листья, газ выделит — и общий привет. Значит, пойдем вдоль казармы за патрулем — так шансов меньше на следующий нарваться.

Сказано — сделано. Мотающееся из стороны в сторону пятно света виднелось уже в порядочном отдалении. Данил огляделся, выискивая опасность, — и крадучись, короткими перебежками, рванул краем ангаров вслед. Пробежал мимо казармы, штаба — и вот она стоянка, добро пожаловать!

Да только никаких машин на стоянке не было…

«Ах ты, твою ж мать! — встав как вкопанный, он чуть не взвыл с досады. — Вот бляха-муха! Полчасти на пузе впустую прополз! Куда эти машины долбанные загнали, где искать-то теперь? Да и времени нет уже, утро скоро!.. Чё делать, чё делать… — мозг лихорадочно заработал. — Так. Во-первых — спокойно! Во-вторых — ну-ка дергай отсюда, хватит стоять как цапель посреди болота! — Укрылся между ангарами, огляделся. Тишина. Рассвет потихоньку подползает — небо на востоке светлеет уже. — И какие варианты?.. Думай, башка, думай! — коротко задышал, стараясь успокоиться. — Как там полковник-то сказал? Никого не убивать без нужды, не засветиться? Есть, товарищ полковник, вашу мать! Ключевое слово — „без нужды“! Нужда есть и времени в обрез! Так что, вероятно, будем убивать, но не светиться. И по возможности — уберем за собой». Данил потихоньку успокоился — план выкристаллизовывался. Патруль трогать не надо, это шум ненужный, а вот с охраной на вышке побеседовать можно.

Только сначала средство убеждения раздобыть.

* * *

Вчера Пашке повезло. Караулы назначали — молился, чтоб выпало на вышке дежурить, а не по территории в патруле ползать. Самое ненавистное дежурство — бродишь по темноте всю ночь, километров двадцать намотаешь, а ноги-то не казенные. Хоть и молодой совсем, на днях только пятнашка исполнилась, — а все равно задолбаешься. После дежурства ноги от щиколоток до паха гудят — жуть! Совсем другое — на вышечке. Самое милое дело! Сидишь себе на высоте, через бортики по сторонам поглядываешь, пулеметом туда-сюда вертишь. Когда ракету пустишь, типа, подозрительное что-то показалось, когда псин подразнишь. Эх и злобные твари, мутанты. Киданешь тряпье какое — в клочки раздерут. Это даже поощрялось — типа, выработка у псин высокой злобности и агрессивности. Пашка приноровился веревку к палке привязывать, старыми штанами обматывать и вниз кидать. Псины прыгают, а он вверх дергает. Они достать не могут, бесятся, аж пена в стороны клочьями из пасти. Веселуха!

Вот вчера весь день икру и метал — куда назначат. И на тебе, на вечернем построении, когда наряды раздавали, — вышка! Да не просто вышка — а на восточной стороне вышка, у кладбища, на самом интересном месте! Тут, бывает, и мутанты бродят! Вон, когда Кулек в позапрошлый раз дежурил, куропат на них попер. Приняли того куропата в три пулемета, куда только пушок полетел! Эх и завидовал тогда Пашка… Ну да ничего, сегодня будет чем ответить, обделается Кулек от зависти. Еще бы — миксера ночью завалили! Что там куропат… Начинил на расстоянии тушу свинцом — и все. А вот ты миксера сделай, когда в глазах двоится и пляшет все! Небось, потруднее будет!

Дежурил, дежурил — ну а под утро задремал. И снился сон, будто бы рассказывает он другу Кольке, как пятерых миксеров завалил, а тот только слюни от зависти пускает… Потому и проморгал момент, очнулся, только когда вышка затряслась, — разводящий по лестнице аж бегом поднимался. Чё, тревога?! Вскочил заполошно с патронного ящика, все еще в сонной одури, вытягиваясь по стойке «смирно» — доложить, — и… успел только уловить, как в дверной проем ворвалась какая-то бесформенная куча. Потом мелькнуло что-то темное, посыпались искры из глаз, и — темнота…

* * *

Скорчившись под давешним полусгнившим грузовиком, Данил настороженно осматривал протянувшуюся вдоль забора из колючки полосу чистой земли. До вышки метров тридцать, и скрытно преодолеть их никак не возможно. Да и посветлело уже изрядно. Тихо вокруг… Собачек вроде как тоже не наблюдается, после миксера не скоро сюда вернутся… Что ж, деваться некуда. Риск — дело благородное.

Вытащил лопатку, приподнялся, упираясь на руки, огляделся еще раз вправо-влево — и рванул с низкого старта по направлению к той самой вышке, под которой ночью прыгал. Два удара сердца — и он у лестницы. Тормозить некогда, одна надежда, что часовой сразу палить не начнет, сначала посмотрит, кто это поднимается так резво. Взлетел на верхнюю площадку, сунулся в проем — а навстречу с ящика фигура в ОЗК подскакивает, во фрунт[24] вытягивается… Вот дисциплинка! Ни тебе — «стой, стрелять буду», ни — «разводящий ко мне, остальные на месте»…[25] Данил от дверного проема, не снижая скорости, прыгнул вперед и, сбив горе-караульщика с ног, рухнул сверху прямо на него. Выхватил из чехла на левом предплечье нож, намереваясь продолжать, — однако караульный безвольной соплей лежал на деревянном настиле вышки, даже и не намереваясь сопротивляться. Данил выглянул из-за бортов, огляделся. Вроде тихо, никто его броска не заметил. От грузовичка до вышки метров тридцать, а поди ж ты… Хромает у войсковых дисциплинка-то, на обе ноги хромает… Спят, что ли? Он приподнял противогаз, поглядеть, кому чуть голову не снес. Знакомый парнишка. Как его?.. Пашка вроде… Дрых, поди, как сурок. Хотя чего еще от пацана ожидать? Раздолбай. Как такого только в караул пустили. Сталкер наклонился над лежащим, еще раз проверяя пульс, — жив. А он-то уж было испугался, что насмерть. Ударил-то локтем, да на скорости, да после еще на него же и завалился, чтоб падение ускорить. Думал, бугай здоровый какой, перестраховывался, а тут этот…

«Ладно, хватит разлеживаться. Не дома чай, в кроватке… Просыпаемся!»

Данил похлопал лежащего по щекам, высосал немного воды из шланга гидратора, оттянул край противогаза, плеснул под резину. Пацан вздрогнул, заворочался вяло, попытался встать. Сталкер придавил горе-караульщика своим весом, прижал к горлу нож. Парнишка застыл.

— Слышь, охрана, тебя чё, не учили, что много спать — вредно? — прошипел Данил ему на ухо. — Заспишь вот так, а тут выродок подкрадется — и хвать за жопу! Как без филея дальше жить?

Караульщик попытался шевельнуться, но Данил посильнее даванул, задирая лезвием резину противогаза.

— Тихо, тихо… Ты смирно лежи, не шевелись. Шевелиться раньше надо было. Я тебе — вопрос, ты мне — ответ. Тогда полюбовно разойдемся. Как тебе вариант?

Из-под противогаза гукнуло.

— Не понял…

— Да пошёв ты… — гукнуло явственнее с польским акцентом — пары зубов парень в результате удара, похоже, все же лишился.

— Ага. Типа, герои мы. А если я тебя сейчас резать начну? Я ведь долго могу резать. И больно… А могу и собачкам тебя скинуть. Как такой вариант?

Противогаз хранил гордое молчание, хотя хозяина начала бить крупная дрожь и что-то залязгало. Зубы, что ли?

«Хе. Сталкер, мля… С мальчонкой справился…»

— Мне и надо-то всего ничего. Никаких стратегических сведений. Про караван только узнать. Пришел караван-то?

Пацан завозился, кивнул.

— Вот, молодец! — Данил ободряюще погладил резину по макушке. — А привез-то чего?

Противогаз опять молчал. Данил делано вздохнул.

— Ох, огорчаешь ты меня, охрана… Все-таки скину я тебя собачкам… А лучше знаешь что? Нет, собакам, пожалуй, не отдам, — он уселся на груди пацана, придавливая ногами его руки к деревянному полу вышки. — Тут вот поинтереснее средство убеждения имеется…

Расстегнул ремешок и аккуратно — очень аккуратно, за стебель парашютика, — вытащил из темноты подсумка семечку одувана. Парнишка всхлипнул, захрипел, завозился, забил ногами по полу.

— Вижу, знакомо, — Данил, как маятником, покачал семечку за стебель. — Ты знаешь, дед мой, когда жив еще был, рассказывал, что до Начала это вполне такие безобидные растеньица были. Максимум сантиметров тридцать — сорок в высоту. Да вот вишь ты, что радиация-то сделала? Под два метра вымахали. А уж тяга к выживанию какая…

Горе-охранник продолжал извиваться и хрипеть, пытаясь скинуть Данила. Да куда там, разве выберешься из-под эдакого бугая?

— Так я это к чему… — продолжал задушевно рассуждать Данил. — В курсе ты, что с тобой будет, если я сейчас, при свете, семечку эту на тебя положу? В курсе, вижу… Ничё, я тебе красочнее распишу, чтоб ты прочувствовал. Сначала ничего не случится. Но ты не надейся. Потому как мало-мало погодя из этих вот усиков — видишь усики? — корешки ма-а-ахонькие такие полезут… Я тут на тебе посижу минут пять, а за это время эти корешочки в тебя сантиметров на пятнадцать прорастут. Прямо в кишочки твои. Гы, прикинь, рифма: корешочки — в кишочки… — Данил идиотски гыгыкнул, разыгрывая наиболее уместную в данной ситуации роль эдакого безбашенного пофигиста-беспредельщика. — Или в легкие. Нет, пожалуй в кишочки, так больнее. А потом я тебя отпущу. И сколько, думаешь, ты с этой хернёй в организме проживешь? А они ведь на этом не остановятся. Расти медленнее станут, но тебе от того легче не будет. Можешь сразу брать свой пулемет и пальцем ноги на спуск нажимать. А дуло — к голове, ага. Догадливый… Потому как жить тебе останется с месяц, и с каждым днем все херовее… А больно-то как, я тебе доложу… Я знаю, как это бывает. Видел. Ну?!

— И-и-и-и-и… — пацан уже даже не хрипел, а тоскливо тянул на одной ноте. — Ни… Ни… Я все… я все… Кха, кха, кха, — поперхнулся, закашлялся.

— Вот видишь, какой молодец, — Данил одобрительно похлопал противогаз по щеке, отвел качающуюся семечку одувана в сторону. — Ну давай, бухти. Откуда караван пришел, когда, что привез, зачем? Сколько машин, сколько сопровождения, где сейчас стоят?

— Откуда и зачем не зна-а-аю, дяденька-а-а-а… — тихонько завыл воин, давясь соплями. — Пришел позавчера-а-а-а… Стоит на стоя-я-я-янке… Дальне-е-е-й…

— А чё туда-то загнали?

— Овчаренко приказа-а-а-ал… Машин много, только там поместились…

— Понял. Да ты не вой, не вой. Скажешь что надо — отпущу, сдался ты мне… Твои тоже не узнают, не ссы. Сколько машин?

— Семь «Уралов» с кунгами, три «шишарика»[26] тентованых, «коробочка» восемьдесят вторая,[27] — парень начал успокаиваться, и разбирать вой из-под резины стало легче. — «Камаз» с цистерной. Еще одна фура, «Урал». В ней шесть «квадриков».[28] И «Ти-и-игр»…

— Хрена се! — Данил присвистнул. — «Тигр» даже?! Какой?

— КШМ вроде… Я не разбираюсь…

— Не разбирается он… На крыше сколько люков?

— Один… И пулемет торчит…

— Ноль четырнадцатый, значит…[29] Армейский вариант… — Данил задумался. — Хрена се, гости у вас! Че привезли?

— Не знаю… — пацан всхлипнул, но было видно, что он постепенно успокаивается. — Народу понаехало — человек пятьдесят, не знали, куда разместить. В цистерне, точно знаю, — соляра, при мне машины заправляли. В кунгах народ ехал, а вот что в «шишариках» везли — мне не доложили. Патроны, скорей всего, — ящики такие же, как у нас на складах.

— Не факт, не факт… А товар какой? Не патроны же, у вас их жопой жуй.

— Так нету торгашей. Одни вояки приехали. Все в полном боевом. Из оружия больше натовских стволов, чем наших. Броники ненашенские мелькают. И в двухслойных демронах все как один.

— В двухслойных? — удивился Данил. — Серьезные ребята… Гонишь, наверное…

— Да не вру я! Торгаши в часть и не заезжают никогда, вон напротив ворот табором встают.

А вот это и впрямь была правда. Торговцы никогда не заезжали внутрь части. Опасались, понятное дело. Вставали на пятачке перед воротами, ставили машины в круг и торговали под защитой пулеметов. Так что здесь караульщик точно не соврал. Да и остальные сведения проверить не сложно. Легкий непринужденный шантажик — и готово…

Данил слез с пацана, уселся около дверного проема, уперся спиной в бортик.

— Все, подъем. Только руки на виду держи, а то я нервный по утрам.

Горе-охранник тоже встал, отполз в противоположный угол вышки, забился, поджав под себя ноги. Опять захлюпал — похоже, отходняк попер от пережитого стресса.

— Да ладно хлюпать-то, — Данил сунул нож в ножны, снял винтовку.

Пацан испуганно съежился, упулился на «винторез»… Ага, узнал… Раньше-то винтовка за спиной висела, видно ее не было, а в этой лохматой хламиде да в противогазе под капюшоном, разве человека разглядишь? «Винторез» — он приметный, Данил один только в округе с таким ходит, у которого на прикладе упор под щеку наставлен, да магазин на десять патронов. Прапор и Герман, у которых тоже имелись такие же машинки, предпочитали двадцатипатронные магазины от «ВАЛа».[30]

— Дядь Добрыня, ты, что ли? — в голосе парнишки слышалось робкое облегчение. Молодой, не понимает еще, что это еще хуже, когда соседу-то слил…

— Я, я. Да не ссы, сказал, не нужен ты мне.

— Да я чё… Я ничё… А ты… Да ты бы… — слова, похоже, закончились. — Да я ж не знал, что эт ты, думал, кто со стороны!

— С какой стороны-то?

— Да мало ли… А ты — вот так… — в голосе послышалась обида. — Больно, блин! Ты бы у Прапора спросил, разве б он не сказал?

Данил хмыкнул, поглядел на часы. Пора закругляться… Посмотрел на пацана так, что тот даже сквозь стекла противогазные смысл взгляда уловил. Проникся…

— Понимал бы чего, сопля… Короче, так. Если ты соврал чего или недосказал — твои об этом разговоре узнают, понял? И Прапор — первым. Че тогда будет тебе, понимаешь?

Парень сглотнул — шантажик удался. Буркнул угрюмо:

— Понимаю…

«Да, дружок, теперь все. Теперь обратного пути нет — или отвечай перед своими, раз накосорезил, или молчи в тряпку и дальше налево сливай. Отвечать — это надо смелость большую иметь, а смелость-то мы пока в себе и не воспитали, раздолбай мы пока. Так что, понял уже сам, не дурак, что вся жизнь твоя дальнейшая от тебя теперь не зависит. Ничего, наука будет. Дал разок слабину — и всю жизнь на крючке сиди, крысятничай. Мне-то твоя жизнь без надобности, а если другой кто зацепит — не слезешь…»

— Вот-вот. Так что если еще что есть сказать — милости просим.

Пацан молчал, сопел только.

— Ну, как знаешь. Лады, пойду я, пожалуй, пять доходит. А ты полежи, поспи. Ты ж у нас спать любишь… — Данил придвинулся к нему поближе, вешая «винторез» на грудь.

Знакомый, не знакомый — а меры принять надо. А то вот так уходить будешь, а у него героизм проснется. Саданет из пулемета — и клей ласты. Что жил — все зря…

Пацан слишком поздно понял, к чему это было сказано, про сон. Попытался загородиться — да куда там. Кулак сталкера жестко врезался в скулу, голова незадачливого охранника мотнулась назад, и он, обмякнув, сполз на пол. Данил выглянул из-за бортиков, огляделся. Тишина. Солнце уже поднялось над горизонтом, без минуты пять, Сашка вот-вот сигналку подорвет. Не упустить бы момент.

Сталкер перевалил через перильца, сполз, повис на руках, упираясь ногами в распорку между бревнами-основаниями. Только приготовился ждать — БА-БАХ! — со стороны заправки рвануло. Грохот, вспышка, дым — главный взрывник Убежища свою погонялку всегда оправдывал. Данил разжал руки, слегка толкаясь от распорки, сгруппировался в полете и мягко приземлился на землю. Ноги спружинили, перекат, нырок за ближайшую оградку. Затаился, осматриваясь, — тишина. Караульщики на вышках тоже наверняка затихарились, нарушителей в районе заправки высматривают. Ну и ладно, мешать не будем, уйдем тихо, по-английски, — Данил крутнулся на пузе и пополз через заросли кустарника прочь.

ГЛАВА 4

ДЕТСКИЕ ГОДЫ ЧУДЕСНЫЕ

И настали для деда Михи дни, полные забот. На старости лет завести ребенка — тяжело… Хотя, собственно говоря, почему же на старости? Сорок семь лет — еще далеко не старик, а так… молодой дедушка. Он и не сомневался, что сможет из ребятенка настоящего мужика вырастить. Сила в руках есть, и до маразма еще далеко — а больше ничего и не нужно.

Соседи, понятное дело, не оставили. До людей к тому времени уже дошло, что сообща выживать получается успешней, чем поодиночке. Женщины наведывались, помогали. Нянчили, кормили, пеленали, задницу подтирали. Особенно матушка Галина, отца Кирилла жена, зачастила. Своего-то у них тогда еще не было, Санька только спустя два года родился, а детей она любила до беспамятства. Вот и помогала, как могла. Ну и, понятное дело, кому же и крестной становиться, как не ей? Так, в три месяца, у Даньки и появилась хоть и не родная — но все же мама.

Впервые то, что радиация все-таки затронула организм внука, дед Миха понял, когда Даньке исполнился год. Уже, казалось бы, — достаточно большой ребенок для того, чтобы лысенькая головенка покрылась пусть даже редкими волосиками, однако — нет. Кожа оставалась девственно чиста, ее покрывал лишь легкий белый пушок, и в душу деда Михи постепенно начал закрадываться страх. Ночами он — не то чтобы атеист, но почти не верящий в Бога — молился. Пусть — лысый. Разве это так страшно? Вовсе нет — больше на расческах, на стрижках сэкономит, да и голова всегда будет в чистоте. А ну как дальше пойдет? Вдруг со временем обнаружится, что у ребенка слабоумие? Или рак? Порок сердца, почечная недостаточность — да мало ли чего?! Однако Данька рос, а дальше лысой головы дело не шло. И дед постепенно начал успокаиваться…

Бутузик рос непоседой. В четыре месяца первый зуб, в год самостоятельно пошел, в полтора осознанно заговорил — в своем развитии он постоянно опережал сверстников. Дед порой и уследить не успевал. Отвлечется, бывало, на пару минут, перестанет глазом косить, глядишь — внучек за дверь — и чешет по коридору! Ноги не слушаются, заплетаются, пыхтит, падает… но встает — и дальше чесать. Правда, если вдруг пол в лоб ударяет — тогда, конечно, в рев. Принесет его дед Миха обратно. Только сопли вытрет, успокоит — а бутуз опять уже куда-то навострился, так на дверь глазенками и стреляет. Словом, если забыть о недавнем горе, в быту и семейной жизни все постепенно налаживалось.

Больше всего Данька любил вечера. Попозже, как до двух лет подрос, стал дед Миха работе больше времени уделять, на маму Галю внука оставлял — у нее к тому времени уже свой появился, от общественных работ освободили. Вот и сидела с обоими. То одного понянчит, покормит, то второму сопли вытрет, колготки поправит (да, тогда еще у Даньки были колготки, это потом уже, когда все колготочное хозяйство пришло в негодность, даже двухлетних пацанят в перешитые из военной формы пятнистые штанишки и курточки начали одевать). Тяжеловато, да куда ж деваться? Весь день Данька с крестной, а как вечер — так деда ждет.

Дед приходил поздно, в районе девяти. Время было тревожное, мутное — рыли штрек до нефтебазы, народ нервничал, боялся, что раньше, чем докопаются, закончится топливо, а вместе с ним — и воздух, поэтому все мужское население было занято на этих работах. Нужно было тянуть свет, да не времянку, а нормальное постоянное освещение. Вот дед Миха этим и занимался. Он приходил — и матушка Галина усаживала всех за стол. И его, и Даньку, и отца Кирилла. Ставила железные миски с дымящейся кашей, а сама садилась поодаль, кормить пищащего крошечного Саньку. Дед Миха с отцом Кириллом ели, неспешно беседуя о том о сем, то и дело вытирая бороды, а Данька слушал. И то, что он вот так запросто, за одним столом сидит со взрослым и уже одним своим молчаливым присутствием участвует в серьезном, солидном разговоре, наполняло пацаненка чувством собственного достоинства. Потом Данька получал от матушки Галины небольшой, литра на два, бидончик и бежал в насосный отсек к огромному титану, за кипятком — после ужина всегда долго, обстоятельно, часов до одиннадцати, пили чай из железных кружек. Прихлебывая, причмокивая, издавая все положенные в этом случае звуки. Иногда с сахаром, иногда с конфетами. Зависело от того, что выдавали утром на продскладе. С сахаром Данька чаевничать не очень любил, другое дело — с конфетой! «Мишка на севере» или, еще лучше, — «Птичье молоко». Сначала он осторожно обкусывал с конфеты шоколад, мгновенно тающий в горячем от кипятка рту, а потом, под конец стакана, зажмурившись, съедал белое или желтое желе.

После ужина, ставшего уже традицией, дед Миха забирал внука и, попрощавшись и обязательно пожелав доброй ночи, шел в свой отсек. Благо, не далеко было, на одном уровне жили. Дома он брал внука и заваливался на кровать. И начиналась вторая часть культурной вечерней программы — дед рассказывал обязательную сказку. Он их много знал — про Змея Горыныча, про Кощея, про Щуку… а когда заканчивались — либо заново начинал, либо свои выдумывал. Иногда — правда, довольно редко — рассказывал какую-нибудь поучительную историю из жизни. Конечно, старался подбирать историю со смыслом, понятным малолетке, но всегда — и в конце сказок, и в конце жизненных историй — следовала «мораль». Мораль, обычно, была простой: «добро побеждает зло», «не плюй в колодец — пригодится воды напиться», «живи и жить давай другим», «если есть возможность сделать добро — сделай». Иногда дед озвучивал ее сам, но чаще — требовал от внука, приучая его думать и доискиваться правды самостоятельно.

Наверное, именно в такие тихие, спокойные, уютные вечера Данька начинал сознательно ценить то, что его окружало. Маленький, тесноватый отсек с низким потолком, откидными полками, бетоном стен, окрашенным блеклой синей краской, металлическим рубчатым полом и толстой стальной дверью со штурвалом — таким был его родной дом. Дородная, красивая женщина с певучим голосом и добрыми глазами — это крестная. Высокий жилистый мужчина в черной рясе, с бородой, лежащей на груди, и строгим взглядом — отец Кирилл. Сверток, иногда орущий взахлеб, иногда причмокивающий и гукающий, — Санька. Крепкий, коренастый, с бородой, в которой уже начали пробиваться седые волоски, в тяжелых ботинках, армейской кепке и поблекшем от многочисленных стирок пятнистом комке — дед. И плотненький, лысенький, щекастенький, частенько насупленный пацаненок — сам Данька. Ценил — и боялся. Уже тогда он начинал понимать, как хрупок окружающий его мир и как легко его разрушить. Боялся, как, наверное, боится каждый ребенок.

Страхи были глупыми, детскими, но они были, и самый большой — страх смерти. Он, потерявший в несознательном возрасте отца и мать, боялся потерять теперь и остальных, всех тех, кто был ему так дорог. То деда электричеством убивает, то взрывается титан, когда матушка Галина набирает из него воды, то маленький Санька, захлебнувшийся смесью из бутылочки, — эти и подобные им сцены постоянно мелькали в его детском умишке. Но больше всего он боялся — боялся и ненавидел лютой ненавистью — изгнанного Паука.

Историю эту — как и то, почему у него нет отца и матери, — дед рассказал Даньке в пять лет. В тот вечер обычного ужина почему-то не получилось, да и дед с работы пришел пораньше — и Данька вцепился в него, как клещ. Дед Миха, понимавший, что рано или поздно такой вопрос задает любой ребенок, растущий без родителей, решил, что лучше рассказать сразу, не темнить и не обманывать. Пусть лучше парень узнает от него, чем от кого-то другого. К тому же, детская психика гораздо пластичней взрослой, и дед Миха, рассказывая, надеялся, что Данька, как бы серьезно он ни переживал, восстановится. Он и восстановился, но восстановление это заняло долгих десять лет. А пока — он боялся. Паук не раз приходил к нему во сне и, поглумившись, поиздевавшись над жителями Убежища, снова и снова затыкал воздуховоды вентиляционных шахт. Снова и снова Данька, всегда остававшийся единственным выжившим, бродил по сумрачным коридорам, переходам и залам жилища — а вокруг в самых разнообразных позах лежали тела… Дед, мама Галя, Санька, отец Кирилл — все, кто был ему так дорог, застыли вокруг без движения с синюшными от удушья лицами. А Паук, выныривающий временами из окружающей тьмы, безмолвно проплывал мимо него, мерзостно ухмыляясь и сжимая в руках человеческую ногу со следами зубов на ней.

Взрослея, Данил сумел постепенно избавиться от дикого страха. Вместе с ним ушли и кошмары. Но ненависть — ненависть осталась… Как-то, в более старшем возрасте, он слышал от деда, что месть — это блюдо, которое пробуют холодным, и, признаться, не понимал его. Его ненависть не могла остыть. Она лежала где-то на самом дне его души, подернутая серым пеплом, — и тлела. Казалось бы — глупо испытывать это чувство к погибшему еще до его рождения человеку, пусть даже он и был полным отморозком и сволочью. Его уже нет, отец уже отомщен, но Данилу этого было мало. Он хотел свершить правосудие сам.

* * *

Данька рано обрел самостоятельность. Ходить в детсад, которым после смерти Светы руководила Наталья Валентиновна, первая жена Родионыча, он категорически отказался — не хочу и все тут, — и дед, души не чаявший в единственном внуке, настаивать не стал. Он уже не боялся оставлять пацаненка одного — шестой год человеку. Вполне самостоятельный, разумный мужичок, хоть и шкодник. Даже матушка Галина, с недавнего времени начавшая выходить на работу, стала оставлять своего трехлетку на Даньку — Санька, следуя примеру старшего товарища, тоже начинал закатывать скандалы, едва слышал слово «садик».

В такие дни друзья — если их не привлекали на какие-то посильные детям общественные работы — просыпались вместе, в одной кровати. Валялись долго, до обеда. Болтали, играли, дрались тощими ватными подушками. Потом, быстро проглотив довольно скудный завтрак, отправлялись гулять.

Гуляли в зависимости от настроения. Если настроение было энергичным — шли к полковнику, к Робинзону, в аккумуляторную к деду, либо просто бродили по Убежищу, заглядывая во все его уголки и мешая суетливо бегающим по коридорам взрослым. Если же оно было задумчивым — бывало и такое, — то друзья отправлялись к Пиву.

Пиво держал «Тавэрну».

«Тавэрна» располагалась на третьем уровне, недалеко от Зала Совета. Почему хозяин назвал этот хоть и немаленький, но грязноватый и полутемный отсек именно так — никто не знал. Этому месту больше подошло бы название «Шарашка» или «Забегаловка». «Закусочная» на худой конец — хотя закусывать там было особо и нечем. Тем не менее, какая ни есть, а «Тавэрна» служила местом ежевечерних сборов мужского населения Убежища — за жизнь поговорить, плазму посмотреть, пропустить рюмашку-другую разбавленного…

Выдавать спирт распорядился полковник лично. Норма была — пятьдесят граммов в неделю на одного взрослого человека. Не больно-то напьешься. Однако, неизвестно, как так получилось, — сам Пиво говорил, что протащил, — но он оказался в убежище с двумя пятидесятилитровыми канистрами того же медицинского спирта. Глядя на этого здоровенного красномордого пузана, и впрямь поверишь в то, что он способен был именно что «протащить» эти канистры через толчею и свалку Того дня. Эти-то канистры и составили основы его нынешнего благосостояния. Решив, что дело это выгодное, Пиво, оглядевшись немного, открыл свою забегаловку. Выпросил у полковника отсек, доказав при этом каким-то образом, что дело он задумал нужное и общественно полезное, натащил туда стульев со всего бомбоубежища, сколотил столики… Припер бочки и сделал стойку бармена… А в задней комнате соорудил самогонный аппарат собственной конструкции, дававший после перегона продукцию неплохой очистки и высокого градуса. Практически спирт. И теперь Пиво — барыга! — приторговывал ко всеобщему удовольствию этим спиртяшком, разбавленным один к четырем, либо один к двум. Дороговато, конечно… Одну пятидесятиграммовую рюмашку он — в зависимости от градуса — сначала отдавал за одну банку тушенки, а впоследствии за несколько патронов «пятеры» или «семеры». И охотники находились.

Пиво привлекал пацанов своей задумчивостью и философским отношением к жизни. Как утверждал он сам — он был фаталист. Данька сначала путал с «филателистом» — значение этого слова как-то объяснил ему дед — и все искал, но не находил, где же Пиво прячет коробки с марками…

Фаталист Пиво любил потолковать о жизни. По утрам, когда клиентов в «Тавэрне» почти не было и, как он выражался, «бизнес простаивал», Пиво сидел за барной стойкой, сооруженной из больших железных бочек, и рассуждал.

— Вот ты сам подумай, — почему-то в единственном числе обращался он к сидящим напротив друзьям. — Ну как человек может быть творцом собственной судьбы, если от его копошений вообще ничего не зависит? От него не зависит ни то, что произойдет через месяц, ни то, что случится завтра, или даже то, что может произойти в следующий конкретный момент. В лучшем случае, человек может размышлять об этих вещах, радоваться им или огорчаться, раскаиваться, либо делать выводы из тех событий, что уже произошли. То, что реально произошло, человек должен просто принимать, как данное. Тут и за примером ходить недалеко, мне достаточно Тот день вспомнить. Я ж тогда к брательнику в деревню ехал — спиртяшки накануне надыбал малость, отметить захотелось. Отлил немного — и рванул. А в результате здесь оказался. И вот скажи ты мне — ну кто это за меня решил, кто так определил, что брательник мой наверху навсегда остался, а я вот тута с тобой сижу и разговариваю?..

Пацаны молчали, хлопая глазенками. Впрочем, отвечать и не требовалось — Пиво, похоже, вел извечный разговор с самим собой.

— Вот стою я тут, клиента жду. Так ведь от меня-то не зависит: придет клиент, не придет клиент… Опять же, энто кем-то предопределено, когда вот в энту дверь первый человек войдет и стопарь закажет. А кем предопределено? Кто он — Бог, дьявол или другой какой дух? Он — действительно всезнающий и всемогущий, и потому, вероятно, он уже устроил, что все произойдет именно так, как всё произойдет, и тебе или мне, или еще кому-то, не остается ничего, что можно было бы с этим поделать…

Туманно и длинно рассуждая о жизни, Пиво иногда нацеживал себе из трехлитрового железного бидона, стоящего под барной стойкой, «мерзавчик» и, резко выдохнув, элегантным движением, оттопырив мизинец, опрокидывал его в рот. Блаженно крякал, занюхивал кулаком и обязательно присовокуплял, что борется с радиацией.

— Я не пью, я — лечусь, — назидательным тоном говорил он пацанам, смотревшим с раскрытыми от любопытства ртами на его постепенно багровеющее лицо. — Вывожу радионуклиды. Вам еще нельзя, росточком не вышли, но как подрастете хотя бы до тринадцати — милости прошу.

Впоследствии, именно в тринадцать, Данил, любопытства ради, пробовал это лекарство. Нашел его отвратительным и на вкус, и на запах, и на последовавшие вслед за дегустацией ощущения. К тому же, спросив как-то у Айболита, правда ли то, что спирт выводит радионуклиды, выслушал длиннейшую лекцию о том, что на самом деле творит с организмом любой алкоголь и спирт в частности. Больше к этой дряни он не прикасался.

Чуть повзрослев и узнав, что фатализм — это вера в предопределённость бытия, в фатум, в неизбежность событий, которые уже запечатлены наперёд, и поразмышляв над этим, Данил начал склоняться к тому, что Пиво абсолютно не прав.

Это был целый философский вопрос. Почему, собственно говоря, он должен принимать то, что дает ему судьба, и верить в то, что все предопределено? Следуя этой теории, получалось, что можно просто сложить лапки и плыть по течению, отстраненно наблюдая за проносящимися мимо берегами. Авось вынесет куда. Можно было не бороться, а просто склониться на милость победителя. Можно никуда не стремиться — зачем, если течение жизни само отнесет и бережно положит либо на вершину, либо пренебрежительно швырнет к подножию? Такая растительная жизнь претила Данилу. Ему по духу был ближе лозунг партии эсеров, о которой он вычитал в каком-то журнале из библиотеки: «В борьбе обретешь ты право свое». Вот это — жизнь настоящего мужчины, настоящего воина! Сам того не зная, Пиво со своими «растительными» рассуждениями выступил в роли ступеньки, которая дала Данилу толчок для поисков своей собственной позиции в жизни.

Обычно пацаны сидели у Пива до обеда. Им нравилось тут все: и таинственная полутьма отсека, и поблескивающие в тусклом свете разнообразной формы бутылки в шкафчиках за барной стойкой с содержимым, различавшимся только крепостью, и загадочный блеск металлических бочек барной стойки, и сам Пиво, его зачастую непонятные рассуждения, или страшноватый, гулкий какой-то смех, такой, что они невольно засматривались на него в каком-то оцепенении… Однако к обеду, когда у Пива от «простоя бизнеса» портилось настроение и рассуждения становились вовсе уж не фаталистичными, друзья уходили. К этому времени их задумчивый настрой тоже испарялся, и они шли к деду в аккумуляторную. Впрочем — ненадолго. Задумчивый настрой всегда сменялся каким-то бурным весельем, от которого окружающие предметы нередко несли немалый урон. Едва только веселье начинало неудержимо рваться наружу, дед красноречивым жестом открывал дверь, и пацаны отправлялись восвояси. Маршрут менялся редко. После аккумуляторной — к Робинзону. Заходить в дизельную всегда было немного страшновато из-за шума работающих агрегатов, но пацаны, каждый раз постояв перед дверью минут пять, все-таки решались. Чумазый весельчак Робинзон поил ребят чаем с прибаутками вприкуску, давал каждому по конфете и закрывал за ними дверь. После дизельной наступал черед медотсека. Айболит, если бывал свободен, мог рассказать историю — веселую, грустную или поучительную, в зависимости от настроения — или случай из врачебной практики. После рассказа обязательно следовало угощение — ребята получали по пять желтеньких кругленьких витаминок и две красненькие — и, засунув их в рот, тщательно рассасывали. Айболит всегда пристально следил, чтобы витаминки съедались полностью — сердцевина у них была горькой, и пацаны, ссосав верхние сладкие слои, норовили ее выплюнуть. Внимательно проверив рты подопечных, Айболит командовал «налево — кругом!», и ребята отправлялись путешествовать дальше. После этого обычно следовал визит к полковнику — но это если время позволяло. В пять обычно возвращалась домой матушка Галина и в обмен на предоставленную самостоятельность требовала, чтоб к ее приходу ребята были за столом. На этом дневные блуждания по Убежищу заканчивались, но пацаны не унывали — завтра ждал новый день.

В те годы Убежище казалось им огромным миром, который можно было исследовать до бесконечности. Именно этим они и занимались до тех пор, пока Даньке не исполнилось шесть. На шестом году жизни этот веселый и бездельный образ жизни резко изменился. Так хорошо проводить время теперь случалось не часто — Даньку с Санькой заполучила школа.

* * *

Преподавателей было трое. Наталья Петровна — учительница географии и истории, Ирина Анатольевна — русский и английский языки, литература, и Татьяна Васильевна — физика и математика. Все — старые, опытные учителя, настоящие мастера своего дела. Обучение шло практически на пальцах — никаких учебников, пособий, справочников в Тот день никто с собой не захватил. Знали бы — набрали полные сумки. А так, что раскопали в библиотеке Убежища — невесть как попавшую туда «Географию» за седьмой-восьмой классы и истрепанный учебник физики за девятый — тем и обходились. Благо, каждая из преподавательниц была профессионалом в своем деле и материал помнила на «пять».

В Данькиной группе было еще несколько человек от шести до восьми лет: Славка, Илюха, Пашка, Тарас — и Санька. Младший не захотел расставаться со старшим товарищем и по этому поводу закатил дома такой грандиозный скандалище, что отец на следующее утро лично собрал сына и отвел его, хвостика, в школу вместе с Данькой. Так для Саньки — как для Филиппка из детского рассказика — образование и началось. На два года раньше, чем у любого другого ребенка. В четыре года он, высунув от усердия язык, так же прилежно, как и Данил, выписывал в тетради загогулинки, черточки-точки-крючочки, в пять научился читать по складам и решил свой первый пример, в шесть — выучил первое стихотворение.

Учиться было хоть и интересно, но трудновато. Оно и понятно — группа маленькая, внимание учителя не разбегается на двадцать пять — тридцать человек, как в обычном классе, а сосредоточено всего на шести-семи учениках. Потому домашнее задание приходилось учить от и до, и каждый урок обязательно опрашивались все ученики. К тому же урок шел до упора, а не строго отмеренное время. Эффект от такого обучения, понятное дело, был не в пример лучше. К тому же, учителя не старались следовать школьной программе. Работали так, как считали нужным, и материал подавали так, чтобы ребятам было интересно, а уроки не превращались в ежедневные мучения. Понятно ведь, что если материал интересен, то усваивается он полнее, чем во время скучного, нудного урока.

Каждый преподаватель старался привнести в процесс обучения что-то свое. К примеру, Татьяна Васильевна — старенькая, доброжелательная, немного уставшая от жизни женщина — с самого начала заинтересовала ребят, сказав, что физика — это наука об окружающем мире, о процессах и явлениях, окружающих людей в повседневной жизни. Кому ж не интересно узнать о том, что происходит вокруг? А Наталья Петровна — добрая и мягкая женщина, вечный оптимист — частенько, изложив географические сведения о той или иной стране — положение на карте, протяженность, климат и так далее, — переходила к событиям, которые происходили в стране за всю историю ее существования. Это называлось у нее «комплексным методом». А под конец урока обязательно рассказывала интересную историю. Ребята долгое время думали, что она много путешествовала, настолько живо и интересно звучали эти истории. Казалось, рассказчик был свидетелем тех событий, о которых он повествует. И только спустя долгое время, уже после окончания школы, Данил узнал — пожилая учительница не выезжала не то что из страны, а даже и за пределы области. А все интересные рассказы почерпнуты ею из книг, которых она за свою жизнь, по ее собственным словам, прочитала невероятное количество.

Ирина Анатольевна, напротив, была строгим и, пожалуй, даже суровым преподавателем. У нее на уроках, в отличие от веселых уроков истории-географии, всегда стояла оглушительная тишина. И не потому, что она этого требовала, вовсе нет. Мертвая тишина объяснялась просто — Ирина Анатольевна читала. Именно от нее Данил впервые услышал рассказы Джека Лондона о Севере. О людях, тяжким трудом добывавших средства к существованию, о смертельных опасностях, о верной дружбе, о холодной северной романтике… Данька — а с ним и Санька — был поражен и загипнотизирован Лондоном. Они раскопали в библиотеке полное собрание сочинений этого писателя и прочли его все от корки до корки. Во сне им снились суровые заснеженные просторы, реки и озера, спящие в крепких оковах льда, упряжки собак, несущих по глади рек доверху нагруженные нарты и людей в меховых одеждах с шестами в руках, правящих ими. Словом — ребята заболели Севером.

Когда в семь лет такой шустрый ребенок, каким был Данил, заболевает какой-то идеей — жди неожиданностей. И они последовали. Правда, именно эти события привели к тому, что ребята попали в руки полковника, который и помог им стать теми, кем они стали в конечном итоге, — сталкерами.

Все началось с того, что в седьмой день рождения Данил имел с дедом серьезный разговор. Говорили долго и о многом, но заключительная фраза деда запомнилась внуку особенно отчетливо. Почесывая короткий, почти весь уже седой ежик волос, дед Миха сказал:

— И вообще… Пора бы тебе подумать над тем, кто ты есть такой и зачем живешь на белом свете. Вот ты, я смотрю, Лондоном увлекся, цикл северных рассказов читаешь… А знаешь ли ты, что те люди, которых он описывает в своих книгах, имели недюжинную силу воли. Да-да! Жить на северах в тех условиях, в каких жили они, — не простое дело. Как там в книге про Смока и Малыша говорится-то?.. Про медвежатину… Помнишь?

— «В твои годы у меня была одна-единственная смена белья. Я пас стада в Колузе. Я был крепок, как камень, и мог спать на голом камне. Я питался вяленой говядиной и медвежьим мясом», — наизусть процитировал Данил, уже понимая, куда клонит дед.

— Вот! Золотые слова! А рассказ «Мексиканец» помнишь? А «Любовь к жизни»? Ну а вот ты, например, — можешь похвастаться такой силой воли? Сомневаюсь…

Данил набычился.

— Эт чё эт не могу? Могу!

— А докажи, — хитро прищурился дед. — Силу воли надо воспитывать! Вот начнешь по утрам зарядку делать и холодной водой обливаться — поверю. А то все собираешься, собираешься… Тянешь кота, прости господи, за это самое…

Разговор закончился, а Данил еще долго размышлял над словами Деда. Легко сказать — воспитывать! А как? Если с утра не то что под ледяную воду из скважины сунуться, а только подумать об этом стоит — и уже инеем покрываешься! И все-таки дед, бывший прирожденным педагогом, взял внука за живое — Данилу во что бы то ни стало захотелось доказать, что он сможет.

Первое скупывание прошло неудачно — открыв холодный кран в душевой и простояв, приплясывая и подвывая, под ледяной водой минуты три, Данька так замерз, что потом еще долго дрожал, скрючившись, и все никак не мог вытереться полотенцем. Потом, вроде, отпустило, обтерся, оделся — а вечером свалился в лихорадке с температурой. Отделался легко, ангиной, хотя мог и воспаление легких подхватить. Рос-то он, как и все детки Убежища, под землей. Без солнца, без свежего воздуха, в тепличных условиях при одной и той же комнатной температуре. Откуда ж тут иммунитету взяться? И другой бы, получив такой щелчок по носу, бросил это неблагодарное дело, да не таким был воспитанный дедом Данька. Провалялся он три недели, а когда пошел на поправку, отправился поутру тайком от деда в душевую и вновь влез под душ. Однако в этот раз, наученный Айболитом, поступил правильно. Секрет был в том, чтобы чередовать ледяную и горячую воду, причем до отказа. Согреваться так, чтоб пар шел, и мерзнуть так, чтоб от холода корежило. Тогда после душа наступало такое блаженное состояние внутреннего жара, такая потрясающая бодрость во всем теле и ясность в голове, что на следующее утро обязательно хотелось повторить. И он повторил. И завтра, и послезавтра, и через неделю. Это стало чем-то вроде ежеутреннего ритуала: вскочил минут на двадцать пораньше, дернул в одних трусах в душ, облился — и весь день как огурчик. Со временем и Саньку приучил — тот ни в чем не хотел отставать от старшего товарища и соглашался терпеть ежеутренние муки с ним за компанию. Таким образом, первый этап воспитания силы воли был пройден. А вскоре последовал и второй — друзья задумали убежать.

Редко какой пацан в детстве не мечтает удрать от родителей.

В эпоху покорения Америки мечтали сбежать на Дикую территорию. Скакать верхом с винтовкой в одной руке и с томагавком в другой, сдирать скальпы с врагов, наводить ужас на племена индейцев на сотни миль вокруг. Во времена Тортуги — дернуть к пиратам. Плавать на испанском галеоне, брать на абордаж корабли купцов с трюмами, доверху наполненными бочками с золотом и драгоценными камнями, дублонами и пиастрами, сходиться в смертельном поединке борт против борта с кораблями короля. Неважно какого: испанского, английского, французского… Главное, чтоб звон сабель, выстрелы из мушкетов, вопли «кар-р-рамба», и чтоб обязательно — победа. Или в гражданскую — на фронт. Перепоясанным пулеметными лентами, с винтовкой в одной руке и с наганом в другой, гнать белую — или красную, в зависимости от предпочтений — сволочь, совершать подвиги, получать ордена и медали… И потом, после победы — кто б в этом сомневался, — вернутся в родную деревню, пройтись по главной улице, чтоб соседский Филька — Витька, Павка, Ванька — сгорели от зависти! Вот так и Данька с Санькой решили сбежать. На Север.

Деда Данил очень любил. Не хотелось оставлять его одного — на произвол судьбы! — но деваться некуда. Ничего, перебедует. А вскоре, может, и вовсе про Даньку забудет — дел у деда вечно невпроворот, даже с внуком как следует пообщаться не успевает. То же было и с родителями Саньки. Тот очень уж сильно вздыхал, но соглашался со старшим товарищем, что удрать совершенно необходимо. Как иначе доказать, что человек ты уже взрослый и решения можешь принимать самостоятельно?

Во-первых — и это было самое главное — придумали клятву. Как же иначе? А вдруг в пути кто-то ослабнет духом и захочет повернуть домой? Не-е-ет, на этот случай необходимо было отрезать все пути назад, сжечь мосты. Данька думал сутки. Варианта на выбор было два: «Куда один — туда и другой!» или «Ни шагу назад!». Второй вариант уж больно отдавал пафосным героизмом, и его было решено отринуть. Клятву давали ровно в полночь в туалете. Спрятались в одной из кабинок, поочередно прошептали слова, укололи иголкой палец и поставили на бумажке с клятвой инициалы. А потом торжественно сожгли официальный документ, смыв пепел в унитаз. Весь этот ритуал как бы символизировал, что их клятва воспарит с дымом и станет известна в Небесной Канцелярии и потому приобретет особую нерушимость. Настаивал на этом именно Санька, втайне боясь отстать в пути от старшего товарища, вот и решил подстраховаться. Во-вторых — припасы. Чем питаться в пути? До Севера планировали дойти за месяц. Ничуть не сомневались, что им по плечу проходить в день по тридцать (да что там тридцать — пятьдесят!) километров. Измерили расстояние по карте в старом учебнике географии. До Кольского полуострова получалось примерно полторы тысячи километров по прямой — а как же еще идти? Не выписывать же кренделя, в самом деле! Вот и Татьяна Васильевна всегда говорила, что кратчайшее расстояние между двумя точками — прямая. Значит, напрямки и пойдем. Полторы тысячи разделить на пятьдесят — получаем тридцать. Ровно месяц! А на месяц много ли нужно? Тридцать банок тушенки на брата, да килограммов десять крупы. Ну а там уж, как до Севера дойдем, охотиться будем. Там дичи много, и не шуганная она. Подходи да бери голыми руками.

В-третьих — оружие. А как же иначе? Чем защищаться от диких зверей, которые за это время расплодились на поверхности? Решили и эту проблему. Данька запланировал в ночь перед побегом стащить — как и тушенку с крупой — у деда складной нож весьма угрожающего вида, а для Саньки за два вечера этим же ножом выстругал дубинку. И еще из одной полутораметровой палки сделали копье с заостренным и обожженным на огне концом — Натальпетровна рассказывала на уроках истории, что древние люди били такими копьями мамонтов. А мы что, хуже, что ли? Да и мамонтов-то уже нет давно. А с волками да медведями и таким оружием справимся. Способ борьбы с хищниками был вычитан в одной интересной книжке, а потому не вызывал никаких сомнений.

Справляться планировалось так. Если нападает волк, Данька — носителем копья решил стать он — выставляет его перед собой и начинает, громко крича, теснить зверя назад. Санька тем временем заходит сбоку и бьет волка дубинкой по затылку. Волк падает — дальше следует обдирание туши и выделка шкуры. Если же нападает медведь, то следовало подождать, когда зверь перед самым нападением встанет на задние лапы, и, подскочив, упереть копье в землю, а острый конец приставить прямо к груди медведя. Медведь напарывается на острие, пронзается насквозь и подыхает. Дальше — понятно. Шкуры еще понадобятся на северах. Остальных хищников — рысь, росомаху — за хищников даже не считали, беззаботно махнув на них рукой, а тигры в европейской части России не водились, это Данька специально вычитал в учебнике географии.

И, наконец, в-четвертых, — защита от радиации. Тогда еще в Убежище детям возраста Даньки о том, что творится снаружи, рассказывалось мало. Говорилось между делом, что воздух снаружи «отравлен радиацией», и не более того. Взрослые считали, что наверх малолетки выбраться все равно не смогут, — у тамбуров всегда находился человек, стоящий в суточном наряде «наблюдателя», — и потому незачем пугать детей лишний раз. И Данька, продумывая план побега, посчитал, что простого противогаза будет вполне достаточно, чтобы без проблем идти по отравленной местности. Логика, что и говорить, в этом была — раз воздух отравлен и вдыхать напрямую его нельзя, значит, нужен противогаз. А противогаз — вот он, в сумочке в шкафчике лежит. Их, в отличие от ОЗК, в Убежище пруд пруди, каждый человек обеспечен. Даже такие пацанята, как Данил с Санькой, имели свои противогазы ПДФ-ТД.[31] Так что с чем-чем, а с защитой, как посчитали друзья, проблем нет.

Словом, продумано было все до мелочей. Оставалось лишь наметить время. С этим, правда, накладочка вышла. Почувствовав, что близится время разлуки с любимыми родителями, заартачился Санька. Правда, недолго сопротивлялся. Данил многозначительно поухмылялся, отвернувшись с презрительным видом, напомнил клятву — и бунт был подавлен в зародыше.

Время в тот вечер тянулось для Даньки особенно тоскливо. Уже собрана и лежит под кроватью сумка с необходимыми вещами, подмечено, где дед оставил нож, стоит в изголовье грозное копье. Смазаны подсолнечным маслом — дед, вернувшись с работы, долго подозрительно принюхивался — дверные петли и поворотный механизм, чтоб не скрипели, в шкафу дожидается рюкзак с противогазом, банками с тушенкой и пакетами с пшеном. Горит ночник, тишина, только тикают дедовы часы на тумбочке, а сам дед все не спит. Ворочается с боку на бок, вздыхает, всхрапывает — будто чувствует что-то. Данька давно уже в постели. Посапывает — притворяется. В три часа ночи нужно осторожно выйти за дверь и встретить Саньку с рюкзачком у дверей его отсека. Главное, чтоб не проспал! Но друг накануне так уверенно кивнул, что Данил понял — не проспит, хоть трое суток перед этим спать не будет.

Дед, наконец, задремал. Полежав еще немного, Данил, осторожно выбрался из-под одеяла и подкрался к тумбочке. Глянул на дедовы часы — половина третьего. Пора!

Побег из отсека прошел как по маслу. Штурвал лишь слегка скрипнул металлически, дед всхрапнул, пробормотав что-то во сне. Осторожно прикрыв дверь, Данька обулся и, озираясь по сторонам и поминутно замирая, добрался до отсека, где жил товарищ. Санька уже ждал, жался к стеночке, как сиротка, держа в руках рюкзачишко. Торжественно обнявшись и повторив еще раз клятву, друзья тронулись в путь.

Наблюдателя, сидящего у двери в тамбур, обошли элементарно. Данил пару недель назад, специально, под вымышленным предлогом, побывал в рабочем отсеке Родионыча и подробнейшим образом изучил график дежурств у дверей в тамбуры на ближайший месяц. Для побега специально выбрали именно ту ночь, когда в наряде стоял Жорка Телок, глуповатый парнишка лет пятнадцати. Взрослых мужиков в этот наряд давно уже не ставили, люди были нужны на других работах, а с нарядом наблюдателя справлялся любой пацан. Чего там хитрого-то — за приборами следить, да малолеток от двери отгонять.

Данька спрятался, а Санька подбежал к дежурному с тревожным видом и крикнул, что того полковник вызывает, да срочно! Телок и рванул на «зов» со спринтерской скоростью. С другой стороны, будь на месте Телка кто другой, постарше, хоть семи пядей во лбу, подвох вряд ли бы заметили. Раз среди ночи зовут — значит, случилось что-то. А что ребенка послали, так взрослый под руку не подвернулся.

Спустя несколько недель, глубокомысленно анализируя, в чем же была их ошибка, Данька нашел целых две причины провала. Во-первых, бежать надо было в свободный от школы день, с самого утра, когда взрослые на работах и Телку пришлось бы побегать гораздо дольше, прежде чем он нашел бы деда или полковника. А во-вторых — закрывать за собой внутреннюю гермодверь после того, как они вышли в тамбур. Это задержало бы преследователей ровно на столько, сколько ребятам понадобилось бы, чтобы открыть штурвал и вылезти на поверхность. А уж там — ищи ветра в поле.

В переходном тамбуре-то их и застукали. Друзья открыли внутреннюю герму, вышли в тамбур и уже откручивали штурвал внешней. Поворотный механизм шел туго, скрип стоял такой, что разбудил бы и мертвого, и они торопились. И вот в самый ответственный момент, когда казалось, что дверь вот-вот откроется и путь — на волю, в пампасы! — будет свободен, Данил буквально затылком ощутил за спиной чье-то присутствие. Обернулся — и получил такой подзатыльник, что чуть не полетел на пол. Поднял глаза — перед ним, сурово сведя брови на переносице, стоял дед. Из-за его плеча выглядывал отец Кирилл, матушка Галина, Родионыч и Телок.

И дед, наставив указующий перст на внука, изрек:

— Вот что, дружок… Я смотрю, слишком уж ты самостоятельный стал. Силу воли ты, может, и сам в себе воспитаешь, а вот к дисциплине без твердой руки не приучишься. С завтрашнего дня поступаешь в распоряжение Сергея Петровича. Уж он тебя научит… Родину любить!

ГЛАВА 5

В РУЖЬЁ!

— …так точно, товарищ полковник. В ходе проведенной операции был допрошен один из охранников. Он подтвердил, что два дня назад в часть действительно пришел караван. Состав: семь автомобилей «Урал» с кунгами, три тентованных автомобиля ГАЗ-66, восемьдесят второй бэтэр, «Камаз» с цистерной, еще один «Урал» — фура, несет шесть квадроциклов и ГАЗ-233014 «Тигр». Груз — патроны. По крайней мере, язык утверждал именно это. Кроме того, с караваном прибыло порядка пятидесяти бойцов в полном боевом.

Напарники сидели в отсеке Родионыча. Докладывал Данил, как старший группы, Сашка помалкивал, сидел в углу кабинета на мягком стуле. Знал из прошлого опыта, что Родионыч не терпит, когда два человека одновременно говорят, требует, чтоб во время доклада все было четко, по-военному.

Полковник даже домой зайти не дал, как в тамбурах комки свои получили, переоделись — так сразу по громкой связи и вызвал. Теперь сидел молча, слушал внимательно, не перебивал. Соображал что-то, чиркая карандашом по бумаге. Сопел только.

— Сам почему не осмотрел? — он отбросил карандаш, глянул на Данила. — А ну как брешет твой язык, извини за каламбур!?

— Не брешет, товарищ полковник, — усмехнулся Данил. — А сам — не успел просто. Точных координат дать вы не соизволили, пришлось искать. А за несколько часов темноты обшарить по-тихому территорию части невозможно.

— Нда… — Родионыч задумался. — Почему так уверен, что он правду сказал?

— Сергей Петрович, когда над вами болтается семечка одувана, которая вот-вот опустится вам на живот, — еще и не то скажете. Мать родную продадите.

— Хм… Верно говоришь… Ладно, бойцы-молодцы, благодарю за службу. Можете отдыхать пока. А у нас, похоже, самая работа только начинается… Постарайтесь до вечера выспаться. В девять — ко мне. Понадобитесь.

Из угла раздался протяжный звук — это печально вздохнул Сашка. Полковник повернулся к нему.

— А ты не вздыхай там, в уголку-то, не вздыхай! Сами думайте: за каким хреном Прапору бойцы понадобились? Уж не по нашу ли душу? Он на нефтебазу давно зубы точит, вдруг да решился пострелять? Войсковые человек шестьдесят — семьдесят выставят, да этих пятьдесят. Считать по максимуму — сто двадцать. Наших — сотня, да только дело-то в том, что Прапор всех разом на штурм пустить может, а мы только человек семьдесят в оборону выставим — ОЗК не хватает! Да еще огневая у них помощнее нашей будет. Сомнут — а там и остальных выковыряют, это уж не долго. Ну как, расхотелось вздыхать?

Перспектива и впрямь рисовалась не из лучших. Война?

Данил поднялся. Вслед за ним встал и Сашка.

— Так что, в ружьё, товарищ полковник?

— В ружьё.

* * *

Дрых Данил аж до девяти вечера, пока Иришка с Ольгой со смены не вернулись. Жены возвратились уставшие, да к тому же принесли очень неприятную новость: снова урезали паек. Уже в четвертый раз за все то время, пока существовали грибные фермы. Для успешного разведения грибов необходим был субстрат: солома, кукурузные стебли, древесная стружка, опилки, кора, подсолнечная лузга, отходы хлопка и риса, а также любые другие растительные компоненты, либо просто древесные отрубки определенных размеров. Доставать же все это с каждым годом становилось все сложнее и сложнее. Раньше таскали опилки с мебельного комбината, на котором их были тонны, либо подсолнечную лузгу и сено-солому с элеватора. Делали вылазки за деревом, рубили стволы на подходящие по размеру чурбачки и выращивали грибы на них. Но с каждым годом опилок, соломы и подсолнечной шелухи оставалось все меньше, а на древесных пеньках грибы развивались не так уж и хорошо. И медленно, и урожай меньше. Вот потому-то нормы и приходилось урезать.

Не сказать, что Убежище голодало, — на складах все ж имелись еще кое-какие запасы, — но администрация уже била тревогу. Единственное, что пока худо-бедно выручало, — проходящие мимо караваны, выбирающие бартером на продукты порой по полтонны питьевой воды за раз. А уж ее-то трудолюбивые агрегаты Убежища поднимали из земных глубин предостаточно. И тем не менее — продуктовые запасы неуклонно таяли, и совсем скоро людям предстояло столкнуться с очередной угрозой — угрозой голодной смерти.

Поужинав, девчонки улеглись спать, а Данил направился к Сашке.

Напарник тоже проснулся не так давно, но уже успел сходить к Додону и вычистить оружие, причем не только свой новый автомат, но и винтовку товарища. Сашка был единственный, кому разрешалось притрагиваться к «винторезу», потому как Данил знал, что косяков с оружием напарник не допускает. Чистит всегда основательно и обращается бережно, не хуже самого хозяина.

— Спасибо, Сань, — Данил принял ВСС, осмотрел. Блестит, что сказать. — Опять в ночь наверх?

— Хорошо хоть в ночь, — проворчал Сашка. — Не париться, по холодку…

— И рейд наш накрылся…

Сашка с философским видом развел руками.

— Куда ж деваться-то. Тут видишь, как все оборачивается… К Родионычу-то идем?

— Пошли…

Полковник был не один — сидел вместе с Германом над подробным планом прилегающей местности, составленным когда-то им самим. Чиркали карандашами, обсуждали что-то вполголоса. Напарники даже зайти не успели.

— В дежурство, — безапелляционно заявил Родионыч. — Будете передовым дозором, смените Тандемов. Они где-то в районе опушки. Основная задача: в случае подвижек со стороны войсковых отходите назад и докладываете начальнику караула. Дополнительная: если появится возможность взять языка из прибывших товарищей — берите.

— А не обидим? — усомнился Данил. — А ну как это и впрямь паранойя и они никакого нападения не планируют?

— Обидим — извинимся.

— А если смешанный отряд? Придется и войсковых глушить.

— Глушите, да осторожнее. Чтоб без двухсотых.

— А извинялки-то хватит?

Полковник наградил воспитанника тяжелым взглядом. Проворчал:

— Не сомневайся. Все, выдвигайтесь. Сегодня Верблюдыч начальствует, найдите его, пусть карты минных полей выдаст. И зайдите на склад, ночной монокуляр получите. Да осторожнее там, кроме Тандемов в районе части еще группа Арийца ползает.

— Так серьезно? — удивился Сашка. — А с минами когда успели?

— Так серьезно, — ответил племяннику Герман. — Весь день ставили. Лучше перебдеть, чем недобдеть. Чешите, хватит болтать.

Переодевшись, экипировавшись и натянув ОЗК, друзья выбрались на поверхность.

На улице дуло. Лопасти ветряков на крыше шумели особенно сильно, заглушая и без того неразборчивый бубнёж из-под резины. Пришлось общаться знаками. Каждая группа сталкеров разрабатывала свою азбуку для глухонемых. Очень помогало, надо сказать, особенно в тех случаях, когда нарушение тишины было равносильно смертному приговору.

Нашли Верблюдыча, обходящего посты, — длинного, сутулого мужика с висящей верхней губой, которая действительно придавала ему некоторое сходство с кораблем пустыни. Кроме того, Верблюдыч был нереально вынослив, мог хоть несколько дней кряду не спать, довольно бодро двигаться и не падать с ног от усталости. За все это он и получил это свое почетное[32] погоняло.

Верблюдычу даже объяснять ничего не потребовалось — сунул в руки исчерченный лист бумаги, знаками показал направление и полез с обходом на крышу. Напарники склонились над картой.

Минеры постарались на славу — обработали всю прилегающую территорию. И не только растяжками, но и монками[33] и «лягушками».[34] Только аллея оставалась практически пустой, несколько растяжек стояло лишь в самом начале и конце. Мин там не ставили, вероятно, потому, что все пространство аллеи простреливалось КПВ на колесном станке, стоящем на подоконнике у главного входа в амбразуре из мешков с песком… Лезть на такой — самоубийство.

Напарники, внимательно глядя под ноги, прошли по аллее, обошли приснопамятный домик на площади элеватора и перед наркологическим диспансером ушли с дороги влево, держа путь через двор трехэтажного дома, пялившегося на сталкеров пустыми глазницами окон. По дороге между наркологией и детским садом они перестали ходить после одного случая несколько лет назад. Возвращались как-то вечером из рейда — и сунулись глянуть, что ж это за смешки из детского сада раздаются. Как мимо ни идешь — так каждый раз детский смех слышится… Сходили. Так сходили, что еле ноги унесли… Смешки, шепот, голоса, шорохи, раздающиеся из ниоткуда, от которых буквально встают дыбом и шевелятся волосы. И комнаты, ведущие совсем не туда, куда положено. Когда поднимаешься на второй этаж, а оказываешься в подвале, или входишь из коридора в раздевалку, а выходишь через эту же дверь, но уже на чердак — хватит того, чтоб крыша съехала? Данилу с Сашкой, во всяком случае, едва не хватило. Проплутали всю ночь в поисках выхода, а под утро вылетели оттуда с круглыми от ужаса глазами и насквозь мокрыми портками. И это еще повезло, можно сказать. Сильно повезло. Потому как Хребёт, поднявший их после рассказа в «Тавэрне» на смех и сунувшийся в детсад следующей ночью, исчез бесследно, как в воду канул. Так и не нашли с тех пор. Да, признаться, и не искали особо, обходя с той поры проклятый детсад десятой дорогой.

Пробравшись через загаженный и заросший двор трехэтажки, вышли к сосновой рощице. Той самой, где когда-то, в первый еще выход, рубили дрова на дерево для ветряков. Только рубили-то с другой стороны, на окраине, в проходе у гаражей. Там за десять прошедших лет так и не выросло больше ничего — пеньки серебристым переливающимся шатром оплела какая-то паутина с тончайшими нитями, под которой шурухалась таинственная живность, ни разу не показывавшаяся наружу. Кто там живет, что делает, чем питается — никто не знал. И выяснять тоже как-то не тянуло. Знали, правда, что паутина каким-то образом вытягивает из любого касающегося ее предмета все радионуклиды, и частенько этим пользовались. Особенно когда дерево для ферм тащили — положат сталкеры ствол в паутину, отойдут минут на пятнадцать — и все, можно забирать и быть уверенным, что ни единого лишнего рентгена сверх нормы в дереве не обнаружится. Вполне возможно, что шебуршащиеся существа радиацией как раз и питались. А иначе как объяснить? Но свойство полезное, что и говорить. Сашка пробовал было от этой паутинки клок оторвать, чтоб в Убежище унести, — да куда там. Эластичная! Сантиметра три еще тянется, а дальше — ни в какую. Даже отрезать пытался — шарахнуло так, что еле уцелел. Заикался потом целую неделю. Так и оставили паутину в покое. Ну ее к дьяволу, пусть хоть так пользу приносит.

Лесок был хоженый, изученный. Три небольших локалки да маленькая стайка псинок, обитающая где-то в глубине, — вот и все его опасности. Сашка шел впереди, поглядывал на всякий случай время от времени на светящийся экран дозиметра, Данил пас окружающую местность. Пару раз тормознули — вдали, между стволами, мелькнули мощные загривки псин, но сталкеров они, видимо, не заметили. Или сытые были, внимания не обратили. Так или иначе, но до опушки рощицы напарники добрались без происшествий.

Тандемы устроили наблюдательный пункт именно здесь — бетонный забор части, если смотреть вверх по улице, упирающейся в рощицу, видно не было, дома загораживали, но зато отлично просматривался пятачок перед воротами. Логика была проста: выходить будут — не через забор же полезут, в ворота пойдут. Тут-то их и засекут. А отсюда — ходу к Убежищу. Путь через рощицу до вокзала самый короткий изо всех возможных. Этим-то путем близнецы и задумали воспользоваться.

Тандемами их прозвали за то, что везде появляются только вдвоем. Вот уж воистину: куда один — туда и второй. Близнецы тоже были мутантами. И вот же интересно: двигались и действовали они будто единый организм. Понимали друг друга не только с полуслова или полувзгляда, но и чувствовали один другого даже на некотором расстоянии. Ничего особенного. Уж если обычные близнецы друг друга чувствуют, то до какого же предела эта способность может развиться у мутантов? Потому, зачастую, на поверхности им было гораздо легче, чем другой спарке сталкеров, затянутых в резину и не имеющих возможности порой не то что обменяться словами, но даже и жестами.

Сейчас один из них, Серега, торчал на сосне, наблюдая окрестности в бинокль, а Пашка караулил внизу. Сидел, упершись спиной в ствол, вертя головой по сторонам. Завидев подходящих сталкеров — обрадовался:

— Смена пришла! Наконец-то! С утра тут заседаем!

Серега уже сползал с дерева.

Обменялись рукопожатиями. Сашка осведомился:

— Ну, как тут?

— Да спокойно все! — ответил Пашка. — Кажись, моросит чего-то Родионыч. Что за спешка была: утром как на пожар рванули, даже пожрать не успели!

— За весь день ни единого шевеления, — подтвердил брат-близнец.

— Лады, чапайте тогда, а мы в дозор, — Данил огляделся — место, выбранное близнецами, его не устраивало.

— Да ты чего, лезь прям на дерево! — обиделся за свой насест Серега. — Я там гнездо состряпал, удобно!

— Мы в ночь, а ночью с такого расстояния хрен чего разглядишь, — Данил продолжал озабоченно осматриваться. — Давай-ка ближе подойдем. В общаге обоснуемся.

Сказано — сделано. Распрощавшись с Тандемами, напарники вдоль домов пробрались в пятиэтажное здание общежития нефтебазы — наискось через дорогу от части и, забравшись на самый верхний этаж, затаились в угловой комнате у окна. Данил высунулся осторожненько, оглядел в бинокль территорию войсковых, лежащую, как на ладони. Ага, вон она, стоянка-то дальняя. И впрямь не соврал язычок, тут техника! Хотя в сумерках было видно плоховато, он все же сумел разглядеть и кунги, и три тента, и цистерну, стоящую боком. На ее фоне серел «Тигр» с пулеметом на крыше. Какой пулемет — отсюда не разобрать, но и дураку ясно, что седьмой калибр на такую серьезную самоходку ставить не будут. Двенадцатый — это еще куда ни шло. А то и четырнадцатый, чего там мелочиться.

— Что видно? — просипел лежащий рядом Сашка.

— Техника тут. Все, как пацанчик сказал. Точь-в-точь.

— Все-таки опасаешься, что наколол?

— Было такое подозрение, — честно ответил Данил. — Но теперь вроде как все сходится.

Сашка завозился, устраиваясь поудобнее.

— Кто первый дежурит?

— Я.

— Ну, я покемарю тогда…

— Давай. Солдат спит — служба идет.

Сашка поворочался еще пару минут, угнездился и затих. Засопел. Данил продолжал разглядывать стоянку. Ага, вон и «квадрик» торчит из-под тента. Тяжелый, кубов на шестьсот, не иначе. Квадроциклы обычно использовались караванами для передового и замыкающего дозоров во время движения. А что — юркий, проходимый. Правда, реву от него… Разведка — она вроде как тишину и скрытность предполагает, но лучше уж такой дозор, чем никакого. Все же больше шансов засаду заметить и успеть подготовиться, а не лезть вслепую и угодить в хорошо подготовленный мешок.

Улица, меж тем, жила своей жизнью. Пробежало, петляя, несколько псов, останавливаясь у каждого столба и метя свою территорию: мутанты — мутантами, а привычки не забыли. Принюхавшись, рванули было к подъезду — да передумали. Сообразили, видимо, что в четыре рыла сталкеров не взять. Прошмыгнули цепочкой под окнами дома на противоположной стороне несколько выродков. Тоже задержались, оглядываясь и принюхиваясь… Данил снял со спины «винторез» — кто их знает, вдруг унюхают да на штурм рванут? С этими будет труднее справиться, чем с собаками. Псам, чтоб атаковать, нужно на близкое расстояние подобраться, а эти камни так мечут — любой снайпер позавидует! Но нет, вроде, мимо прошли. Эх, ведь сколько раз просил не мыть ОЗК сталкеров соляркой! Этот тошнотный запах чувствовали не только псы, но частенько даже и выродки. В том месте, где прошел человек в дезактивированном солярой комбинезоне, запах задерживался порой до двух часов и словно сигнализировал всей окружающей зубастой фауне: сюда, сюда, здесь вкусные, сочные сталкеры! Правда, обитатели бетонных джунглей были уже пуганые и с человеком связывались, только когда были либо очень голодны, либо имели явное численное преимущество. Или когда заведомо, какими-то своими чувствами определяли, что их боятся.

Спустя пару минут вслед за тремя выродками в ту же сторону пробежало еще четверо. «Сходка у них, что ли?» — подумал Данил.

Выродки обладали кой-какими зачатками, вернее — остатками разума, потому как являлись потомками тех, кто все-таки сумел выжить на поверхности в нечеловеческих условиях радиационной преисподней. Обитали они обычно в подвалах пустующих домов группами от десяти до сорока, редко больше, особей. Охотились на крыс, псов, сирен, иногда — на куропатов и горынычей. Даже на миксеров порой замахивались. Ну и на людей, разумеется. Человечество разделилось на два лагеря: тех, кто, сохранив разум, пытался жить и развиваться дальше, и тех, кто стремительно рухнул с вершин эволюционной лестницы практически к ее подножию. Удивительно, как за столь короткий срок человек мог мутировать в такое жалкое и вместе с тем грозное существо. Ибо не многие из сталкеров, не имея в руках огнестрельного оружия, могли противостоять выродкам в рукопашной схватке один на один. Организм выродка был сильнее, быстрее и выносливее человеческого, и если б не превосходство разума и наличие оружия — людям пришлось бы несладко.

Проводив взглядом цепочку двигающихся вдоль улицы мутантов, Данил вновь поднес бинокль к глазам, намереваясь продолжить наблюдение, — и замер: посреди улицы, вертясь в разные стороны, топтался Его величество куропат. Здоровенный, тонны четыре весом. Давненько такого не видали.

С нюхом у куропатов было не так хорошо, как у собак, но все же лучше, чем у выродков. Да и зрение на зависть — но только днем. В сумерках же или, тем более, ночью этот мутант становился подобен носорогу — известно ведь, что у носорога очень плохое зрение, да вот только при его массе и скорости передвижения это уже не его проблемы. В темное время суток куропаты ориентировались на слух и запах. Поэтому сейчас перетаптывающийся под окнами общаги монстр обеспокоенно ворочал здоровенной, смахивающей на куриную, башкой, пытаясь понять, откуда же идет такой интересный аромат?

Пытаясь шуршать как можно меньше, Данил осторожно подполз к напарнику. Тронул за плечо и, увидев, что Сашка мгновенно проснулся, приложил палец к фильтру своего противогаза — «тишина». Подобрался к окну, выглянул. Через мгновение рядом высунулся товарищ.

Куропат маячил все там же, правда, теперь он больше не вертелся по сторонам, а с интересом изучал стену общежития. Сообразил, видимо, своими куриными мозгами, что запах тянется в темный дверной проем здания. Подошел к чернеющему прямоугольнику — от топота его массивной туши даже здесь, на пятом этаже, подрагивал пол — и попытался пролезть внутрь. Данил с Сашкой, перегнувшись через подоконник, с интересом наблюдали, что предпримет монстр. Того, что он пролезет-таки через проем, они не опасались: во-первых, вход для мутанта слишком мал, а во-вторых, даже если и пробьется внутрь, то вряд ли поднимется наверх — какая же лестница выдержит такую махину? А вот если ему приспичит сесть в осаду — дело плохо. Чудовище обладало дьявольским терпением, и были известны случаи, когда куропат караулил добычу сутками.

Просунув голову в дверной проем, монстр заворочался, пытаясь протиснуть и плечи. Старая кирпичная кладка подалась, дала трещину — но выдержала. Куропат сдал назад, метра на три, и вновь атаковал. Затрещало сильнее, кладка прогнулась внутрь, но стены были еще крепки. Монстра это взбесило. Выбравшись наружу, он издал короткий угрожающий клекот, сделал небольшой круг на пятачке перед подъездом, набирая скорость, и предпринял третью попытку штурма. Многотонное тело врезалось в проем, вынеся крупные куски кладки по обеим сторонам двери, и с грохотом исчезло внутри. Во все стороны полетели осколки кирпича, здание содрогнулось. Откуда-то снизу послышались еще один удар и обиженный вопль куропата. Спустя несколько секунд из разрушенного проема показался коротенький хвостик — чудовище пятилось, пытаясь задним ходом выбраться на улицу.

И тут со стороны части раздался выстрел — охрана заинтересовалась причиной шума и решила немного подсветить себе картинку. Опознав по звуку выстрел «шмеля», Данил еле успел нырнуть в комнату, падая на пол и закрывая голову руками. Мгновением позже рядом в позе эмбриона свалился Сашка. От взрыва общага буквально подпрыгнула на месте. Пол опасно заколебался, где-то в глубине раздался грохот падающих стен и перекрытий — снаряд, видимо, попал внутрь, нанеся немалый урон устойчивости здания. С первого этажа донеслись жалобные вопли мутанта и рев пламени — стреляли зажигательным.

Данил вскочил, бросился к окну, высунулся по пояс, оценивая нанесенный урон. Того, что его заметят с вышек, он не опасался — из окон первого этажа вырывались языки пламени и валил черный дым. Где уж тут заметить человека в окне, если все здание полностью в этом дыму скрыто.

Ага, внешние стены вроде не пострадали, значит, постоит еще.

«Хорошо, что из кирпича общага, не из плит, а то б сложилась уже, как карточный домик, — подумал Данил. — И мы вместе с ней. У них „шмелями“ склады забиты, что ли, раз они ими направо и налево лупят?»

Куропат метался где-то внутри, сотрясая общагу от основания до самой крыши. К воплям ярости добавились отчетливо слышные вопли боли — мутанту приходилось несладко. Внезапно стена на первом этаже вспучилась, распадаясь осколками кирпича, и монстр вырвался наружу. Сказать, что он был взбешен, — ничего не сказать. Коротенький бурый пушок, покрывающий его мощную тушу, зиял палеными проплешинами, из обожженных ран хлестала кровь. Куропат рвал и метал, а уж ревел так, что слышно было, наверное, даже в Убежище. Вырвавшись на улицу, он заметался в дыму, ища врага, причинившего ему такую сильную боль. И нашел-таки — со стороны вышек застучал пулемет, и чудовище, взревев, рвануло туда. Данил дорого бы дал, чтоб посмотреть на схватку охраны с куропатом, но поле боя скрывал валивший снизу дым. Да и убираться отсюда нужно было поскорее. Во-первых, горло уже першило — фильтр противогаза ГП-7 защищал только от воздействия радиоактивных, отравляющих веществ и бактериологических средств, но не от угарного газа. А во-вторых, мутанты, твердо уяснившие правило: там, где грохот, там и пожива, — скоро начнут хороводы вокруг общаги водить.

Сашка уже стоял около двери. Данил подхватил упавший на пол во всей этой неразберихе монокуляр, пихнул в кармашек на разгрузке, закинул за спину винтовку, выхватил «Пернач» и рванул на выход. Следом за ним из комнаты выскочил напарник.

Пробежали коридор, ссыпались по лестнице на третий этаж, грохоча подошвами берцев по ступеням. Здесь воздух был еще достаточно чист, а вот ниже уже было не продохнуть. Данил вдохнул, задержал дыхание и, держась за перила, стал спускаться на второй. С пояса вдруг донесся отчаянный стрекот дозиметра — пожаром забитую по щелям пыль вновь выбрасывало в воздух, что на несколько порядков увеличивало уровень радиоактивности. Быстрее надо!.. Данил оглянулся, пытаясь разглядеть в окружающем бело-сером киселе напарника, — сквозь дымную пелену маячила его размазанная фигура. Ага, не отстает, молодец!

Для того чтобы ощупью спуститься на второй этаж, понадобилась целая минута. Лестница на первый отсутствовала — обвалилась при взрыве. Данил, касаясь стен кончиками пальцев и нащупывая путь ногами, пробрался по коридору чуть дальше и свернул в первую попавшуюся комнату, глядевшую окнами во двор общежития. Здесь уже было гораздо чище, а у окна — вообще хорошо.

Остановились продышаться — горло после пробежки в дыму драло, на глаза наворачивались слезы, — но задерживаться особо не стали, счетчик все еще орал.

Данил выглянул наружу, пытаясь оценить обстановку, — куда там. Время подходило к полуночи, хрен чего увидишь. Хорошо еще туч нет, звезды мерцают. Хоть какой-то свет. Прислушался — сквозь приглушенный рев пожара со стороны войсковой части раздавался стук пулеметов — куропат пока держался. Да и то сказать — такой крупный экземпляр трудновато завалить. Даже четырнадцатый калибр, не говоря уж о двенадцатом, пробивая толстенную шкуру, вязнет в мощном слое жестких мышц и хрящей, защищающих тело монстра, не доставая до жизненно важных органов. А башку и вовсе не пробьешь, там кость сантиметров двадцать толщиной. Только если в затылок стрелять, где у него слабое место, или в глаза. Да только он, куропат-то, на месте не стоит, не так-то просто эти уязвимые места нащупать.

— Нарвались, войска,[35] — захихикал прислушивающийся к звукам с улицы Сашка. — Ничего, впредь наука будет. Привыкли палить…

Данил с этим утверждением был полностью солидарен. Войсковые в последнее время и впрямь оборзели, стреляют во все, что движется. Мимо части и ходить-то опасно стало, саданут без разбора — и досвидос. Как говорится: что жил — все зря. Может, и впрямь теперь присмиреют чутка, особенно если куропат чего-нибудь раскурочит. Хотя — вряд ли… Забор в части такой, что тягачом не свернешь.

— Ладно, хорош отдыхать, — Данил взобрался на подоконник. — Пойдем-ка глянем, как там наш цыпленок.

Спрыгнув, напарники вдоль первого этажа пробрались к углу дома. Выглянули. В свете пожара было видно, что поле боя осталось за войсковыми. Туша куропата лежала темной грудой, упираясь в забор. За ней по земле тянулась трехметровая полоса перепаханной земли — видимо, разогнался, да так, по инерции, уже мертвый, борозду-то и пропахал.

— Кранты, — прошипел Сашка. — Отбегался. А я-то надеялся, что он им хоть одну секцию свалит.

— Ладно, черт с ним, — Данил уселся на корточки, оперся спиной о стену. — Ты лучше скажи, где новую засидку устраивать будем?

Сашка, через резину, потер макушку.

— Может, в трехэтажке? Оттуда часть тоже хорошо видно. И ворота просматриваются.

— Ну, как вариант, — проворчал Данил. — Не знаю, как сейчас, а раньше там в подвале семейка выродков жила. Соседство не особо приятное.

— Слушай! — вдруг зашипел напарник. — Там во дворе котельная стоит, а у котельной труба высоченная! И площадка сверху! Может, оттуда?

Мысль была интересной. Труба возвышалась над окружающими строениями метров на тридцать — отличное место для наблюдательного пункта. Почему бы и нет?

— А веревка есть у тебя?

— Всегда! — Сашка похлопал по рюкзачку за плечами. — Ты свою забыл, что ли?

— Да не стал брать. Как-то не думал, что понадобится. Ладно, двинули.

До котельной, стоящей во дворе соседнего дома, они добрались только минут через двадцать — надо было крюк давать, не идти же прямо через дорогу на виду у войсковых. Отработают и впрямь двенадцатым калибром по движущейся мишени, не разобравшись, сталкер это или выродок. Лучше уж перестраховаться.

Труба была высоченная. Обвязавшись веревкой из Сашкиного рюкзака и замерив окружающий фон, оказавшийся вполне дружелюбным, напарники полезли вверх — Сашка вперед, Данил следом. Добрынин уже забирался как-то на эту трубу — ощущения остались на всю жизнь. Вот и сейчас, цепляясь за торчащие из бетона железные скобы, он старался не думать о расстоянии, отделявшем его от земли.

Лезть было неудобно. Фильтр противогаза то и дело бился о скобы, носки чулок ОЗК за них же задевали, не давая четко поставить и зафиксировать ногу и заставляя нервничать. Единственная страховка — веревка на поясе напарника. Ладно, Сашка сорвется — вытянем. А если сорвется Данил? Есть большая вероятность того, что тогда вниз улетят оба — Сашка его сотку с лишним на рывок не удержит.

Наконец выбрались на площадку. Сашка вытравил немного веревки, накинул на штырь, торчащий вверх из бетона трубы, затянул. Данил, почувствовавший себя после этих мер безопасности более-менее спокойно, улегся на площадке, вытянул монокуляр, навел на ворота части. Вроде тихо… Хотя есть некоторая вероятность того, что нужную движуху они уже упустили, пока участвовали в другой движухе. В таком случае оставалось надеяться только на то, что Ариец не сплоховал.

В таком созерцании прошло часа два. Данил лежал, осматривая окрестности, бормоча себе под нос любимую песенку про Бармалея, которая уже многие годы прекрасно подходила под окружающую местность:

— Ма-леньки-е дети, ни за что на свете, не ходи-те в Аф-ри-ку гулять.

В А-фрике — акулы, в А-фрике — гориллы, в Африке большие кро-ко-ди-лы!

Бу-дут вас ку-сать, бить и о-би-жать, не ходите дети в Африку гулять!

В А-фрике разбойник, в А-фрике злодей, в Африке ужасный Бар-ма-лей!

Наконец ему надоело. Да и небо на востоке светлело, пора бы вздремнуть. Он растолкал бесстыдно дрыхнущего напарника, всучил ему монокуляр и с наказом: «Секи внимательнее» перевернулся на спину и прикрыл глаза, собираясь подремать. Кажись, только прикрыл — а Сашка уже трясет и бинокль под нос сует.

— Монокуляр где? — обеспокоился Данил. — Полковник голову снимет…

— У меня, не волнуйся. Светло же!

Данил перевернулся, оглядываясь. Красный блин солнца над горизонтом — значит, уже почти пять. Вытащил из кармана разгрузки размеренно пощелкивающий дозиметр, взглянул — так и есть, без десяти. Принял у напарника бинокль — свой лень было вытаскивать — глянул в сторону ворот — и мгновенно проснулся: из части гуськом выходили четыре человека. Трое — в полной экипировке, в шлемах, и, главное, — в брониках, а один — в обычном ОЗК. Войсковые в бронежилетах не ходили, смысла не было. Враждебно настроенных сапиенсов с пулеметами наперевес в округе не наблюдалось, а с мутантами без броников ловчее дела иметь. Бронежилет — это лишний вес, а лишний вес — это скованность движений и недостаток скорости. И, как следствие, — скорейшая гибель в их корявых когтистых лапах и зубастых пастях. Значит, трое — это гости, раз местных обычаев не знают, а тот, что без броника, — проводник. А значит, есть шанс выполнить поставленную полковником дополнительную задачу.

Данил сунул бинокль Сашке, знаками показал — «спускаемся», выхватил нож, полоснул по веревке — некогда развязывать — и в следующую секунду уже полз по скобам вниз. Глянул вверх — над головой маячила Сашкина задница. Без раздумий за напарником полез, без страховки. Молодец!

До земли они добрались за пару минут. Данил прикинул — те четверо наверняка к рощице двинутся, по этой дороге больше некуда. Значит, можно их немного опередить, срезав через дворы, параллельно дороге, и встретить уже на опушке. Правда, бывает, во дворах нечисть попадается, типа выродков, но иначе никак.

— Двигаемся дворами, — озвучил он свое решение, сдергивая со спины винторез. — До опушки. Там примем. Или в рощице. Главное, чтоб с вышек не было видно.

Сашка молча кивнул.

— Бегом.

Напарники рванули к цели, сделав небольшой крюк и держась как можно дальше от части. По-пластунски переползли дорогу, вскочили, нырнули во дворы. Здесь их вряд ли бы заметили с вышек, но появилась другая опасность — мутанты. Хотя вблизи части они селились редко, но — чем черт не шутит. Жила же одно время маленькая семейка выродков в той трехэтажке, где котельная стоит. Почему бы и здесь им не обосноваться?

Подумал — и как накаркал. Не зря дед частенько говорил, что мысль материальна. Пробираясь по второму дворику, Данил мельком взглянул на ряд гаражей, тянущихся слева, — в темном проеме, между двух железных коробок, стояла, пригнувшись, корявая фигура. Выродок! Данил мгновенно выбросил левую руку в сторону, качнул вверх-вниз, подавая Сашке сигнал «сесть, на месте», одновременно с этим становясь на одно колено и разворачиваясь в сторону мутанта. Вскинул винтовку, привычно выбирая рабочее расстояние от глаза до линзы, ловя в оптике голову выродка и насаживая ее на верхний угольник елочки. Мутант попался пуганый, тут же сориентировался, что к чему, подсел немного, собираясь прыжком уйти с линии огня, однако Данил уже нажал на спуск. «Винторез» легонько дернулся, тихо лязгнув затвором, — и, пораженная тяжелой пулей, голова выродка разлетелась на несколько кусков, разбрызгивая содержимое. Тело тяжело повалилось на землю, забилось в конвульсиях.

— Контакт! — сзади застрекотал автомат Сашки.

Данил тут же крутнулся в противоположную сторону и увидел, как из подъезда дома метрах в сорока от них вывалило с десяток таких же приземистых, мощных фигур. Трое тут же, один за другим, улеглись на землю — Сашка на учебных стрельбах тоже не щи хлебал. Данил бросил приклад к плечу, упираясь щекой в надставленную полочку и выискивая следующую цель. Нашел. Винтовка опять плюнула, и одного из рванувшихся с крыльца мутантов отбросило назад. Пуля попала в шею, разворотив трахею, и вышла сзади, ранив стоящего сзади выродка куда-то в грудь. Он завизжал, развернулся и попытался скрыться в глубине подъезда, но порог на своих ногах так и не пересек — следующая пуля вошла точно в затылок, бросив его вперед. Тело по инерции, безвольной тряпкой, улетело куда-то в подъезд. Оставшиеся пятеро гигантскими прыжками уже летели к сталкерам.

— Меняю ствол! — заорал вдруг Сашка, бросая «калаш» с опустошенным магазином под ноги и выхватывая из кобуры на разгрузке «макара».

Гадство! Как не вовремя! Данил тут же перевел «винторез» в автоматический огонь и короткими очередями, уже не глядя в оптику, снял еще троих. Сашке удалось ранить одного, но больше они не успели — выродки, за пару секунд преодолев расстояние, с визгом кинулись в атаку.

Данил уклонился, пропуская мимо летящее в прыжке тело, отбросил в сторону винтовку и рванул из рюкзака саперную лопатку. Успел заметить краем глаза, как Сашка схватился со вторым, тем, которого успел подранить, — ничего, полминуты протянет. Сердце уже привычно замерло, словив адреналиновый удар. Замерло — и рванулось вперед с утроенной скоростью. Время замедлилось, потекло вязко, словно кисель. Он развернулся, выискивая своего противника, — выродок, промахнувшись после первого броска, тоже разворачивался. Толкнулся мощными кривыми ногами, опять кидаясь на сталкера, — Данил еле успел увернуться от здоровенных загребущих лап с кривыми когтями. Махнул лопаткой, с чавканьем врубая лезвие в сустав, — и одна из рук, отделившись от тела в районе локтя, упала на землю. Выродок завизжал, закрутился на месте, хватаясь за хлещущий кровью обрубок, — и получил прямо в голову второй удар, снесший половину черепа. Тело все еще падало в пыль, а Данил уже бросился на помощь к другу.

Сашке приходилось хреново. Такими же скоростно-силовыми качествами, как напарник, он не обладал и в поединке с выродком один на один уступал тому и в силе, и в массе, и в скорости. Мутант оседлал его, придавив к земле, и драл теперь когтями, пытаясь прорваться к горлу. Сашка орал, закрыв голову руками в глухой обороне, бился, пытаясь выдраться… На ходу перехватив черенок лопатки обеими руками и замахиваясь ею из-за головы, как топором, Данил подлетел к мутанту и с размаху всадил отточенный край прямо в шею, чуть пониже затылочной кости. Лопатка прошла насквозь, снеся голову с плеч, из яремной вены ударил тугой, пульсирующий фонтан густой, почти черной, крови, и тело завалилось на бок. Данил пнул скалящуюся на земле голову куда подальше, ногой свалил обезглавленный обрубок с товарища, помогая ему сесть. Сашка хрипел от боли, мотал, как пьяный, головой, практически теряя сознание. Защитный комбинезон на руках был разодран в клочья, свисал длинными лоскутами, текла кровь, в продранных щелях виднелось выпирающее мясо. Данил усадил товарища, подложив в виде опоры тело выродка, сунул лопатку на место, бросился к «винторезу», подхватил, перезарядил, огляделся. Тишина. И трупы вокруг. Сашка вдруг завыл, затряс окровавленными руками. Данил подскочил к нему, дернул из подсумка аптечку, вытащил жгуты, споро перетянул руки, останавливая кровотечение. Всадил в предплечье шприцы с адреналином и противостолбнячной сывороткой. Для верности вколол еще и кустарный раствор «бэхи».[36] То и дело оглядываясь, замотал руки бинтами прямо поверх ОЗК. Уколы потихоньку начали действовать — Сашка мотался из стороны в сторону, что-то бубнил в противогаз, пытался самостоятельно подняться. Данил повесил «винторез» на грудь, «калаш» туда же и, подняв напарника, взвалил его на спину. Сашкины руки заболтались как плети, он скрипнул зубами, застонал.

— Терпи, Сань, терпи. Сейчас дойдем до дому потихоньку, — бормотал Данил, впрочем прекрасно понимая, что у них есть все шансы до дома как раз-таки не дойти. Попадется еще одна такая семейка или даже более-менее крупная стая псов — и конец. — Там перевяжут, помогут. В себя придешь… Ну вот, видишь — пошли потихоньку…

Сзади заскрежетал гравий. Данил резко обернулся, вскидывая «Пернач» и удерживая левой рукой Саньку, — во дворик входила выслеживаемая ими группа с проводником из войсковых. Увидев столь живописную картину — кучу трупов, причем два даже с членовредительством, и сталкера с полуживым товарищем на спине, — замерли, настороженно поводя стволами. Ого! Ни одного «калаша»! Две «Грозы»,[37] «Абакан»[38] у проводника и даже вон «Миними»[39] — ручной натовский пулемет — у крайнего бойца в бронике. Кучеряво живут!

Проводник первым опустил оружие. Данил настороженно следил за остальными, переводя ствол с одного человека на другого.

— Мужыкы, это свои. Стволы в зэмлю, — глухо пробубнило из-под противогаза, и фигура в сером ОЗК осторожно двинулась к Данилу. — Э, друг, ты ствол-то опусти! Товарыщу помочь надо, нэт?

Трое бойцов в брониках тоже опустили оружие, разошлись в стороны, поглядывая вокруг и прикрывая их от вторжения незваных гостей. Данил с облегчением пихнул пистолет в кобуру.

— Нести помоги. Надо носилки сделать.

— Вах, чё носылки, э! Щас поочерэди донэсем, — проводник подошел ближе, заглянул в противогазные стекла. — Тут нести-то… Кто?

— Добрыня. Ты? — Данил, впрочем, по слегка заметному кавказскому акценту и так уже понял, кто проводник.

— Ыбрагым, — раздалось из-под противогаза, подтверждая его догадку. — Это Поповыч с табой, так?

— Да. Ладно, пошли так, только руки ему придерживай.

Отряд потихоньку тронулся. Сашка в забытьи что-то бормотал, лежа на широкой спине товарища, судорожно дергался иногда всем телом. Ибрагим осторожно придерживал забинтованные руки, бойцы, так и не произнеся ни слова, двигались рядом, поглядывали по сторонам.

— Как жи так? — нарушил молчание Ибрагим, когда отряд вышел на дорогу. — Как так попалы, э?

— Да вот так. Одиннадцать выродков. Девятерых со стволов, двоих врукопашку.

— Э-э-э… — протянул Ибрагим. — Двоих рукой валыл? Здоров! Считай, лэгко отдэлалис!

— Знаю.

Ибрагим опять замолчал, сосредоточив все внимание на Сашкиных руках. Данил шел, теряясь в догадках. Получалось — не собирались войсковые на вокзальных нападать. Если б хотели воевать — замочили бы их с Сашкой прямо там, во дворике. Без проблем замочили бы. Ну, может, одним раненым отделались бы, не более. Так нет — вот, рядом идут, помогают… Что ж тогда?

— А вы куда направляетесь?

— К палковныку, — коротко ответил Ибрагим. — Прапор вэлел дэлегацию сапроводыт.

— Дело какое? — осторожно осведомился Данил.

— Нэ знаю. Нам нэ докладают.

«Ну не докладают — так не докладают. Главное, донести помогите, а там уж и сами выясним. Вот интересно, а где, кстати, Ариец?»

Илюха, как скоро выяснилось, был рядом — его тройка вынырнула из бокового проулка уже перед самой опушкой. Бойцы, было, напряглись сначала, но Данил вовремя успел подать знак, что это свои. Группа Арийца — сам Илья, Пашка Бармаглот и Славка Локатор — сразу оценила положение и молча влилась в отряд, занимая круговую оборону.

Так и дотопали до Убежища. Пока спускались в подвал, проходили через тамбуры, да резали на Сашке рукава ОЗК — не снимать же костюм вместе с бинтами и жгутами, — начальник вновь заступившей смены, видимо, успел по внутренней связи доложить полковнику. На выходе из тамбуров их ждал целый комитет по встрече, состоящий из самого Родионыча, Айболита и двух медбратьев. Сашку немедленно погрузили на носилки и унесли в лазарет, а переговорщиков увел к себе полковник. Попросил только на прощанье, понизив голос:

— Дань, ты бы посидел еще на поверхности. Там Пашка сейчас с молодежью — опыта почти никакого… Хотя бы до тех пор, пока я гостей не провожу. А то хрен знает, не отвлекают ли…

Данил вздохнул, плюнул с досады — он-то прилечь надеялся, — напялил новый ОЗК, запас которых всегда хранился в шкафчиках тамбура, где выдавалась чистая одежда, и вновь полез на поверхность.

На улице насупливалось. Солнце, вскарабкавшееся уже довольно высоко, куталось в темные облака, северную часть небосклона на горизонте вообще затянуло серо-свинцовыми тучами. Данил поднялся на крышу, уселся под башенкой, лицом к промзоне, кивком отвечая на приветственно поднятые руки бойцов смены. В начальниках смены сегодня ходил Пашка Батарей — парень помладше года на четыре, получивший погоняло за свою гиперактивность, не дававшую ему ни минуты усидеть на месте. Едва Данил присел — он тут как тут. Уселся рядом:

— Как сходили? Где были-то? Что за задание?

— Военная тайна, — буркнул Данил.

— Да ладно тебе! И так все знают! Че, за войсковыми следили?

— А если знаешь — чего спрашивать? Следили… наследили.

— Сильно Саньку-то подранили? Кто? Как получилось-то?

Данил не выдержал, рявкнул:

— Батарей, твою мать! Отвали!

Пашка аж подскочил от испуга.

— Да ладно тебе… Чё-то ты нервный сегодня…

— Будешь тут нервным! У меня напарника подрали, а ты тут бродишь, сплетни подбираешь!

Батарей, видя, что разговора не получается, отстал. Чего и впрямь лезть к человеку, если у него неприятности.

За Сашку-то Данил, конечно, переживал, но не сказать, чтоб сильно. Айболит и не такие раны, бывало, штопал. Да он и сам вовремя товарищу помощь оказал, перетянул, замотал по всем правилам. Санька больше от болевого шока из строя выбыл, проспится — и уже завтра будет в нормальном состоянии. Ну, наложит Айболит несколько швов — что нам, привыкать, что ль… У Данила, вон, у самого на теле можно десяток-другой боевых отметин насчитать. И на спине, и на груди, и на ногах… И левая скула, вон, наискось, от виска до губы располосована, чудом глаз не задет. Даже на заднице есть — по молодости еще было, выродок обеспечил.

И все-таки хоть и не сильная — но тревога была. Сашка ведь — как брат. Росли-то вместе, он всего на пару лет моложе Данила. Да и редко у каких братьев такая дружба и взаимовыручка, как в спарке у сталкеров! Вместе по краю ходят. Вместе рискуют, прикрывают один другого. Ведь и раньше вот бывало, что друг друга на себе до жилища перли! Бывало, что Данил Сашку, вот как сегодня, а бывало, что и совсем наоборот. А случалось и так, что оба они, держась друг за друга, на площадь перед Убежищем кой-как выползали — а там уж охрана подбирала. Всяко было. Данилу припомнился случай несколько лет назад, когда на них напала здоровенная стая собак, особей в двести, не меньше, — у них тогда гон был, в огромные кучи сбивались — и загнала сталкеров на автобусную остановку неподалеку от вокзала. И там, на крыше, в окружении шевелящейся собачьей массы, бесящейся от близости добычи и невозможности ее достать, они просидели почти трое суток. Пошевелиться лишний раз боялись, чтоб не провалиться сквозь дырявую, проржавевшую насквозь крышу прямо в толпу беснующихся тварей. Данила тогда куснул за ногу матерый кобель сантиметров семидесяти в холке, да так, что кровь сочилась все трое суток, — такое бывало, у некоторых собак в слюне попадались вещества, замедляющие свертываемость. Да еще и башка гудела, жар, лихорадка, ломота в костях — короче, все прелести, которые испытывает человек после укуса мутировавшей твари. Сашка ухаживал за ним — себя не жалел. Ни единой капли воды из гидраторов не выпил — все товарищу. Не спал практически ни минуты — приглядывал, чтоб Данил, впадающий временами в забытье, сильно не буянил и, не дай бог, не проломил своей бычьей тушей ржавую, дышащую на ладан, крышу. Таблетки периодически скармливал, сыворотку колол, да еще при этом успевал от собак отстреливаться. Через трое суток, когда подоспевшая помощь разогнала мутантов и сняла напарников, Сашка от жажды и недосыпа находился едва ли не в худшем состоянии, чем Данил. Они оба тогда у Айболита неделю провалялись. Вот это друг! Настоящий! Именно под такие случаи и подходит сталкерская поговорка: «Сам погибай — а напарника выручай».

Внезапно Данил очнулся, выныривая из воспоминаний. Огляделся — суматоха какая-то нездоровая: народ толпится у западного края крыши, обращенного к промзоне, пальцами вдаль тычут, руками размахивают. Вдруг Батарей, стоящий в центре толпы, что-то заорал. Что — Данил не расслышал из-за противогаза, но люди бросились врассыпную. Забегали, начали подтаскивать цинки с патронами, переносить с восточной стороны пулеметы. Два человека потащили мешки с песком, подняли, дружно хекнув, положили на бетонный бортик. Еще двое приперли следующий, уложили прямо на первый, штабелем. Что за кипиш? Данил поднялся на ноги, выглянул из-за бортика — и, натурально, чуть челюсть не потерял: по насыпи, постукивая колесами по стыкам рельс, медленно катилось огромное, длинное, многосуставчатое металлическое чудовище. Низенький, приземистый тепловоз, тянущий за собой состав. К тепловозу прицеплена цистерна — вероятно, для запасов топлива. Бронированные вагоны в камуфляжной раскраске с торчащими вверх стволами пушек и пулеметов различного калибра и поворотными башнями для кругового обстрела на каждом. И — несколько платформ со стоящими на них танками, повернувшими орудия в сторону вокзала. Все это Данил разглядел буквально за мгновение. В следующий миг он, сорвав со спины винтовку, уже сидел на одном колене, скорчившись за бортиком, и, приникнув к окуляру прицела, шарил прицельной сеткой по бронированному монстру, пытаясь выцелить хоть какую-то мишень. Тщетно — бойницы и амбразуры были тщательно задраены, наружу торчали только окуляры визуального наблюдения на поворотных башнях броневагонов.

Бронепоезд подкатился, постепенно замедляясь, и встал, лязгнув сцепкой, прямо напротив здания. Пушки и пулеметы броневагонов торчали все так же чуть вверх, и даже пушки танков начали демонстративно подниматься, пока не уперлись дулами в насупившееся тучами небо.

— Не стрелять! — Данил аж подпрыгнул от внезапного вопля. Оглянулся — рядом сидел Пашка, подсчитывая вагоны состава. — Раз, два, три, четыре… семь… четырнадцать вагонов вместе с платформами, два тепловоза и цистерна, — поделился он подсчетами. — Откуда такое чудовище?!

— Гости наверняка привели, — ответил Данил.

— Какие гости?

— Э, да ты не в курсе… — Данил вспомнил, какую секретность Родионыч развел вокруг прибывшего к войсковым каравана. — Ладно, чего уж… К войсковым гости прибыли, человек пятьдесят бойцов. Ну и, видимо, это тоже их.

— А нахрена? И че будет? Че делать-то теперь?

— А я знаю? Сиди, приказа жди. Видишь — не стреляет, специально пушки подняли. Значит, что-то им от нас нужно.

— Хрена се — сиди, жди… — Батарей поежился. — Видал, калибр какой? Что мы им с нашими пулемётиками. Как жахнут со всех стволов — размечут на раз! Одни развалины останутся.

— Родионычу-то доложил уже?

— А как же!

— Вот и не мороси. Он наверняка уже сидит, все вопросы решает. Видишь, даже ГБР не выскочило.

— Да я ничё… — пробормотал Пашка. — Подыхать просто неохота.

Уж в этом Данил с ним мог полностью согласиться — как бы дерьмово ни было их существование, подыхать, тем не менее, совсем не хотелось.

— Значит — ждем команды. Военное положение еще никто не отменял.

Батарей промолчал, словно признавая за Данилом право принимать решения и отдавать распоряжения. Да так в принципе оно и было — Пашкина смена состояла практически из одной молодежи до шестнадцати лет, в рейды пока еще не ходившей и смотревшей на матерых сталкеров, какими представлялся им Данил, снизу вверх с раскрытыми ртами.

Жизнь, полная невзгод, лишений и ограничений, не давала надолго задерживаться в детском возрасте. Как и в средние века или во времена войны, дети Убежища очень рано становились самостоятельным. А уж тем более это касалось ребят поколения Данила — ведь в том числе и на них пришлись все нагрузки первых лет, становление общественного строя Убежища, тяжелый труд практически наравне со взрослыми, вся полнота осознания ответственности за каждый свой шаг, каждое свое действие. В семь — уже хороший помощник, в двенадцать — полноценный, отвечающий за свои поступки член общества, в пятнадцать — воин, обращающийся с оружием достаточно хорошо для того, чтобы постоять за себя в случае опасности.

К поколению Батарея таких суровых требований не предъявлялось — жизнь потихоньку налаживалась, и теперь молодежь Убежища даже в пятнадцать позволяла себе достаточно беззаботный образ жизни, хотя и считалась уже вполне самостоятельной. Данил этого не понимал. Как же так может быть? В семь лет он уже работал на фермах, учился и упорно тренировался под чутким руководством полковника; в четырнадцать — первый выход на поверхность, пусть пока и под присмотром старших, а затем и первый самостоятельный выход; в шестнадцать — первый убитый враг. И теперь, в двадцать один, когда счет перевалил на третью сотню рейдов и второй десяток убитых врагов, — он чувствовал себя по сравнению с этими пацанами матерым многоопытным бойцом.

Ждать долго не пришлось. Спустя буквально часа полтора дверь, ведущая на лестницу на первый этаж, открылась, и на крыше, в сопровождении троих переговорщиков и Ибрагима, показался полковник в своем ОЗК с отличительными парными полосками, намалеванными красной краской на правой руке и ноге. Остановился у бортика, долго смотрел на бронепоезд. Четверка визитеров стояла сзади, помалкивала. Насмотревшись, полковник резко развернулся на месте — и в воинском приветствии бросил руку к козырьку своей старенькой армейской кепки, надетой поверх противогаза.

— Честь имею. Батарей, проводи гостей…

Пашка тут же сделал знак двум бойцам смены, и гости в сопровождении караула потопали к выходу.

Родионыч остался. Подошел к Данилу, остановился. Тут же к ним бочком подкрался Батарей — а ну как интересного чего скажут. Повисло молчание.

— Какие новости, Сергей Петрович? — не утерпел, наконец, Пашка.

Полковник задумчиво теребил «крокодильчик» на ОЗК.

— После обеда собрание командного состава, — наконец прогудел он из-под противогаза. — Интересные новости нам принесли… Ой, интересные…

— А что такое? — вскинулся Данил.

— На собрании, Данил, все на собрании. Спасибо, что подстраховал. А теперь иди-ка ты домой, время уже к обеду подходит. Отбейся часиков до трех, а потом как штык у меня. Двигай.

Данил поднялся, по причине бесполезности даже не пытаясь больше расспрашивать полковника, и потопал вниз: старшой сказал отбой — значит, отбой. К вечеру, так или иначе, все станет известно. Оставалось только набраться терпения.

ГЛАВА 6

ОРЛЯТА УЧАТСЯ ЛЕТАТЬ

Занятия по тяжелой атлетике шли по понедельникам и четвергам. По вторникам и пятницам, с шести до девяти вечера, они занимались рукопашкой. А среда и суббота отводились для теоретической подготовки, и Данил, спроси у него, что интересней, — убей, не ответил бы.

Как же потом, спустя три, пять, десять лет, он благодарил себя, тогдашнего семилетнего балбесика, за то, что надумал удрать. Не будь этой глупой затеи — как знать, сложилось бы все так же, как сложилось теперь? Дед, крепко рассерженный выходкой внука, слово свое сдержал — следующим же вечером Даньку — а с ним и Саньку — препроводили к полковнику, который и взялся за них твердой военной рукой. Родионыч был убежден — и ему с высоты своего опыта и впрямь было виднее, — что дисциплину можно привить не только муштрой, но еще и спортом. Так и начались тренировки, положившие начало последовавшей затем куда более серьезной и основательной подготовке к выживанию в условиях поверхности.

Родионыч отчетливо понимал, что такая кротовья жизнь, какую вели обитатели Убежища, — не вечна. И что настанет день — пускай и спустя десять, пятнадцать лет — когда людям все-таки придется выйти наружу. Нужда выгонит, а что еще вероятнее — тоска по солнцу, небу, ветру. Человек не приспособлен к подземной жизни, два-три поколения — и он начнет вырождаться, а этого уже допустить было нельзя. И вот к тому-то времени и необходимо подготовить бойцов, которые смогут обеспечить безопасность рядовых обитателей Убежища, — люди уже знали, что на поверхности буйным цветом цветет иная, пришедшая на смену человеку жизнь.

Уверенность в том, что когда-нибудь подземное заключение закончится, полковнику внушали дозиметры. Если на момент Начала в окошках приборов мелькали цифры вовсе уж заоблачные, то в течение следующих лет регистрируемый фон снизился до трехсот рентген и медленно продолжал падать. Конечно, до полной очистки было далеко, период распада некоторых радиоактивных элементов составляет не десятки и даже не сотни лет, но Родионыч все-таки надеялся, что еще при его жизни людям удастся вернуться на поверхность.

* * *

Первый день занятий начался оригинально — полковник устроил ребятам вступительный экзамен. Кроме Данила и Сашки под его крылом оказались еще его собственный сын Илюха по прозвищу Ариец и Тарас Дума, бывшие тогда еще Илюшкой и Тарасиком. В тот день на орехи досталось всем четверым.

— Перед тем как мы с вами приступим к тренировкам, я хотел бы выяснить ваш общий уровень подготовки, — расхаживая в своем отсеке перед выстроенными в одну шеренгу пацанятами, рассуждал полковник. — Это необходимо для того, чтобы я понял, с какой нагрузкой мы начнем работать. Парни вы уже взрослые, матерые, на Север, вон, собрались, — он кинул полный иронии взгляд на покрасневшего Даньку, — поэтому миндальничать с вами я не собираюсь. Сегодня проведем два теста: тест на общую выносливость и тест на мышечную работоспособность. Во время первого теста вы будете бегать, а во время второго — выполните некоторые физические упражнения… К пробежке прошу отнестись со всей серьезностью, не лентяйничать. Иначе, боюсь, результаты будут как у девяностолетних старичков, и придется мне с вами не спортом заниматься, а лечебной физкультурой… Вопросы есть?

Шеренга молчала.

— Вопросов нет. Тогда вперед, в Большой зал.

Большим залом называлось то самое печально известное бомбоубежище, откопанное по пути к нефтебазе. Убежище это с тех пор практически не использовалось даже под склады — людям было неприятно заходить в то место, которое они помнили мрачным склепом с кучей полуразложившихся тел. Ну а раз такое большое помещение пустует — почему бы не оборудовать из него спортивный зал? Пойдет и это за неимением другого, более просторного. Был еще Малый зал — на первом уровне, — в котором немногие желающие занимались тяжестями, но он для подвижных тренировок не годился. Малый зал был действительно мал, а для рукопашного боя необходим простор.

Сначала они бегали. Прямой, протяженностью в один километр, в Убежище не нашлось, и полковник гонял ребят по трехсотметровому штреку, проложенному когда-то от Большого зала до нефтебазы, — туда, обратно и опять туда. Штрек этот заканчивался гермодверью, снятой с входных тамбуров, за которой находилась разветвленная система ходов, проложенных к днищам емкостей с солярой. Штрек был достаточно просторен, чтобы в нем разминулись два взрослых человека, двигающихся в полный рост, потому для пробежек ребят он подходил наилучшим образом.

Результаты, к удивлению полковника, оказались неплохими. Парадоксально, казалось бы, но факт — дети Убежища, в отличие от детей, росших еще до Начала, не испытывали дефицита подвижных игр и двигательной активности. Коридоры длинные, куда хочешь — туда и беги, и, кроме этой беготни, практически никаких развлечений, в то время как до Начала ребенка было трудновато оттащить от телевизора или компьютера. Родионыч назвал время — три с половиной минуты — на отлично и три сорок — на удовлетворительно. Только Сашка — самый младший все-таки — пробежал на четверку, остальные уложились в твердую пятерку. Полковник был доволен.

— Молодцы! Орлы! Вот это я понимаю! — обойдя шеренгу, он шутейно пожал каждому ребятенку руку. Пацаны сияли. — В мое время не каждый ваш сверстник такое мог осилить. Игрушки на компьютере жизнь заменили. Нет, чтоб в прятки или, там, в догонялки поиграть — упулятся в экран и сидят, по мышке пальцем лупят. Какая уж тут физическая подготовка… Срамота одна! — полковник, сердито нахмурившись, вновь прошелся вдоль шеренги. — Ну что ж, первый тест пройден. Результаты хорошие, и это дает надежду, что такие же будут и во втором.

Как в воду глядел. После пробежки занялись физическими упражнениями. Необходимо было отжаться в упоре лежа, потом сделать «лягушку», затем пресс и, наконец, прыжки вверх из полного приседа. Каждое упражнение выполнялось по десять раз, и, пройдя полный круг из четырех упражнений, нужно было тут же, без единой секунды отдыха, приступать ко второму. Пять кругов — отличный результат — прошли все. Правда, Санька немного смазал последний, но пятилетнему пацаненку, в силу его малолетства, простительно.

Родионыч остался доволен, и с экзамена ребята ушли хоть и измотанные, но гордые: как же — выдержали! Думали, что такая же нагрузка будет и в дальнейшем, — да ошибались. Нагрузки их ожидали гораздо более серьезные…

Полковник взял с места в карьер. Данька — как, впрочем, и все остальные, — не привыкший к серьезным физическим нагрузкам, уползал из зала в сомнамбулическом состоянии. Жутко болели мышцы рук, подгибались ноги, тянуло плечи, спину, мышцы пресса, груди… Он просыпался по ночам, чувствуя, как ломает тело, как печет натруженные днем мышцы, как где-то глубоко внутри, в самой середине мышечного пучка, часто-часто дергает маленький злобный пульс, временами расползаясь по всей мышце пекущей саднящей болью. Со временем, для того чтобы тренировочный эффект неуклонно рос, нагрузки лишь повышались. Если в первый год тренировка шла всего час, причем с довольно длительными перерывами, то спустя три она длилась уже по два с половиной часа, и перерывы на отдых были минутными. Да и работа разительно отличалась от первых дней — она стала куда более напряженной, насыщенной, жесткой.

И все же первые года три это была чисто рукопашка, причем рукопашка очень осторожная — ребят необходимо было сначала приучить к спорту, к нагрузкам, а уж потом постепенно ужесточать требования. И хотя с самого начала рубка шла в полный контакт — полковник, учивший ребят не «по школе», а «по жизни» и не признававший «условно-боевых» единоборств, не допускал никакого «обозначения» удара или полуконтактных боев, — руки и ноги все ж обматывались бинтами из хозяйства Айболита, а под бинты подкладывался толстый слой поролона. Родионыч понимал, что все матерые волки были когда-то обыкновенными несмышлеными щенками и начинали свое обучение с азов. Не дашь же малому ребенку на первой же тренировке нож или саперную лопатку и не заставишь его отмахиваться в спарринге голыми руками, да еще и с применением болевых и удушающих. Перед этим необходимо было наработать общую базу движений, хоть какую-то скорость, силу, выносливость, а уж потом переходить к следующему этапу подготовки…

* * *

— Ошибкой подавляющего большинства бойцов является то, что они отвечают лишь после того, как атакующее действие со стороны противника уже завершено, — расхаживая перед стоящими в одну шеренгу воспитанниками, рассказывает полковник. — Например: вас бьют — вы уклоняетесь или блокируете — и лишь потом начинаете ответную атаку. А то и отступаете, начинаете кружить вокруг противника, выискивая слабые места и выжидая момент, когда вам вновь представится случай атаковать. Это называется — маневренный бой. Это в корне неверно! Ломайте свои инстинкты, которые в панике орут вам, что от удара нужно убегать назад, разрывая дистанцию. Нет, нет и еще раз нет! В этом ваша слабость! Не сломав себя, вы в один печальный момент обнаружите, что в вашем животе торчит нож, а в голове — топор или другой колюще-режущий инструмент. Отвечать нужно уже тогда, когда противник лишь начал свою атаку. Вы должны опережать противника во всем: в скорости мысли, в скорости реакции, в скорости тела. Он ударил, а ваш кулак — а лучше нож — уже торчит в его голове. Он кинул нож — а вы уже с уклоном движетесь навстречу и размазываете его по полу. Ближе к противнику, травматичнее удары! Это — аксиома, без этого принципа вы никогда не победите.

Стоящий справа от Данила Сашка, вымахавший в свои тринадцать ростом с полковника, поднимает руку.

— Да, Саня?

— Сергей Петрович, разве такое возможно?

Брови Родионыча ползут вверх, пока не становятся похожи на крышу маленького домика, нарисованного на морщинистом лбу.

— Кто тебе сказал, что это невозможно? Покажи мне этого человека! — сурово спрашивает он.

— Никто не говорил, но… разве может тело человека развивать такую скорость?

— А как же твой друг работает? — полковник кивает на Данила. — Он пока один среди вас, кто этого добился. Что же отстаете?

По шеренге проносится гул — всем известно, что Данька — мутант, и такие фокусы для него в порядке вещей. И лишь только сам Данил знает, как тяжело ему даются такие скорости и как паршиво чувствует себя после них его тело.

— Ладно, — полковник смягчается. — Понятно, что Данил у нас уникум. Он работает на предельных скоростях, доступных человеческому телу, только благодаря особенностям организма… Но — это вовсе не значит, что вы также не должны к этому стремиться! Работайте над собой — и не сомневайтесь: скорость придет.

Эта особенность Данькиного организма — адреналиновые удары — была обнаружена полковником на первых же тренировках. Стоило парню испугаться или разозлиться — и он краснел. Казалось бы, ничего особенного в этом нет, во время тренировки красными и распаренными были все. Но Данил… тот вообще покрывался какими-то пятнами, бордовыми до неприличия! Родионыч, заметив это в первый раз, даже испугался — вдруг давление у человека? Сердце не выдержит — отвечай потом перед дедом. Немедленно остановил занятие, повел воспитанника к Айболиту. Семеныч тут же принялся за любимчика — зря, что ли, столько лет витаминками его потчевал — и в конце дня все-таки нашел объяснение этому явлению.

— Все очень просто, — рассказывал он Родионычу, сидя вечером в его отсеке за стопочкой неразбавленного спирта. — Ты, Петрович, как и я, человек военный, поэтому должен знать легенду про Цезаря, который подбирал солдат для своей армии по принципу «красный-бледный». Когда этот полководец выбирал достойных воевать в его победоносной армии, он просто ставил очередного кандидата перед собой, бил его по щеке или орал на него и следил за реакцией…

— И зачем? — заинтересовался полковник, доселе об этом не слыхавший.

— Все просто, — повторил Семеныч. — По этому признаку он узнавал, кто перед ним стоит — трус или храбрец. Ты знаешь, что это за орган такой — надпочечники?

— А то, — усмехнулся полковник. — Учили кой-чему… в спецвойсках-то.

— Учили его… — усмехнулся Айболит. — Тебя учили, как сподручнее туда тесак воткнуть… Надпочечники располагаются на почках, охватывая их сверху в виде шапочки. Лекцию по строению я тебе читать не буду, скажу только, что надпочечники выделяют адреналин и норадреналин, гормон страха и гормон ярости. Их еще называют гормонами кролика и льва. Когда мозг воспринимает ситуацию, как опасную или стрессовую, он посылает надпочечникам сигнал, который и заставляет их выделять эти гормоны.

— А при чем же тут бледность или краснота?

— Эти соединения, очень близкие по химической структуре, противоположно влияют на просвет кровеносных сосудов. Именно поэтому человек бледнеет или краснеет. Гормон ярости расширяет кровеносные сосуды, поэтому лицо краснеет, а гормон страха — сужает, потому и наступает бледность. Безусловно, оба этих гормона подготавливают организм к действию в случае опасности, но адреналин, говоря примитивным языком, лучше всего подготавливает организм к бегу — на это ведь тоже нужны силы, — а норадреналин — к бою.

Полковник недоверчиво ухмыльнулся.

— А я-то всегда наоборот думал…

— Многие так считают. Вероятно потому, что адреналин как-то более на слуху, чем норадреналин…

— Получается, что у нашего Даньки выброс норадреналина больше?

— Точно сказать не могу, для этого необходимо проведение специальных анализов, но думаю, именно так. Или, по меньшей мере, — одинаков. Вообще, в норме, в организме обычного человека адреналина выбрасывается в четыре раза больше, чем норадреналина, но бывают и такие исключения, когда происходит наоборот.

— Получается, он у нас шустрый такой не по характеру, а из-за физиологии? — хмыкнул полковник.

— Да ты погоди, — отмахнулся Айболит. — Весь фокус тут не в том, чего именно у него вырабатывается больше, а в том, что его надпочечники выделяют этих гормонов в три раза больше, чем это происходит в организме обычного человека. Если хочешь, такие адреналиновые удары — это и его спасение, и его проклятие. В моменты чрезвычайной опасности или бешенства он будет показывать чудеса отваги, ловкости, силы и скорости, но отходняк поймает такой, что не позавидуешь…

— Тогда почему же проклятие? — удивился Родионыч. — По мне так наоборот…

— Ты солдат и смотришь только на одну сторону медали — на боеспособность. А теперь вспомни — ты ведь наверняка не раз испытывал такие адреналиновые удары — как ощущения на отходняке? Колотит? Руки трясутся, зубы лязгают? Сердце выскакивает?

Родионыч усмехнулся:

— А то…

— А теперь представь, что тебя плющит в три раза сильнее.

Полковник помолчал несколько мгновений и озадаченно крякнул:

— Хрена се… Не повезло пацану… Такая ломка…

— Вот то-то.

— А как все это на организм влияет?

— Не лучшим образом. Каждый такой выброс — это шок, стресс, а выброс тройной концентрации — шок втройне. Любой шок является ударом, изнашивающим организм, приводящим к преждевременному старению и болезням. Тройной шок, понятное дело, изнашивает его гораздо быстрее. Что с таким человеком будет через десять лет подобной жизни — догадаться нетрудно…

— Привыкание. Чеченский синдром… — мрачно пробормотал Родионыч. — У меня командир шутил: если у вас чеченский синдром, то окно в зале нужно закрыть шкафом, чтоб снайпер не достал, а спать в ванной, чтоб осколками не посекло.

— Да. Чеченский, вьетнамский, афганский — не суть важно. Главное то, что человек превращается в адреналинозависимого типа, которому нужен любой экстрим, лишь бы получить еще немного адреналина. Поэтому я бы рекомендовал Даньке тихую домашнюю жизнь без стрессовых ситуаций, нервов и чрезмерной активности. Иначе, если эта война — а мы сейчас на войне, я не сомневаюсь, — когда-нибудь закончится, он найдет себе другую. Для него война уже никогда не закончится, он с нее никогда не вернется…

Полковник мрачно посмотрел на Айболита.

— Ты думаешь парень, который в семь лет собрался идти на Север и чуть было в самом деле не ушел, будет тихо-мирно сидеть дома? Ой, сомневаюсь…

Айболит печально усмехнулся, припомнив давнюю историю.

— Понятно, что нет. Но в таком случае, скажу тебе вот что. Думаю, что эта особенность его организма возникла не на пустом месте. Я о таком вообще впервые слышу, голову даю на отсечение, что это результат мутации, которой подвергся облученный эмбрион, когда Света ухаживала за Олегом. Эмбрион в период развития обладает крайне высокой радиочувствительностью. Облучение в этот период даже в незначительных дозах вызывает различные пороки развития и уродства. Но — и это уже давно известно и доказано — эмбрион также обладает важной особенностью, которая не обнаружена на дальнейших стадиях жизненного цикла, — сильно выраженной способностью к самовосстановлению, регенерации и перестройке. Что, если радиация, уничтожив какую-то часть клеток эмбриона, вынудила мать-природу изменить, перестроить организм таким образом, что стало возможно дальнейшее развитие без какого-либо ущерба? И думается мне — сотворив такое чудо, природа наверняка предусмотрела какой-то скрытый механизм, что-то вроде предохранительного клапана, который будет хоть как-то защищать организм от преждевременного износа…

— Ну, дай-то бог, дай-то бог, — пробормотал полковник, поднимая стопку. — Вот давай за это и выпьем, Семеныч. И вообще — за всех наших пацанов. Жизнь им нелегкая выпала, без детства, как в военные годы, — но уж какая есть…

— А вот за это — всегда готов, — ответил Айболит и поднял со стола свою.

* * *

Практика — это лишь одна сторона медали. Практика без теории — слепа, а теория без практики — мертва, как любил повторять полковник. Уже на первом этапе обучения он начал включать в расписание боевой подготовки теоретические занятия. В первые годы они шли лишь по субботам, от силы часа по полтора, и лишь потом время начало постепенно увеличиваться. Поначалу эти занятия носили чисто условный характер. Полковник рассуждал о жизни, рассказывал различные истории, происходившие либо с ним, либо с его армейскими товарищами. А лекции из спецкурса читал лишь изредка, да и то на самые безобидные темы, те, которые детский ум еще может воспринять, переварить и которые не нанесут детской психике невосполнимого урона. И еще — он частенько рассуждал на патриотические темы, стараясь привить ребятам любовь к стране. Пусть сейчас она была уродлива и исковеркана радиационными болячками — это была их Родина, и полковник верил в то, что когда-нибудь, пусть даже не при его жизни, она восстанет из руин. Он, вопреки всему, — надеялся. В такие дни ребята собирались в рабочем отсеке полковника, и тот включал песни «Прощание славянки», «День победы», «На безымянной высоте»…

Иногда вместо песен они смотрели старые, советские еще фильмы про войну, про героические подвиги солдат и офицеров, про дружбу и взаимовыручку или слушали рассказы полковника о Великой Отечественной, о Курской дуге, Брестской крепости и обороне Севастополя. Иногда Родионыч приходил в плохом настроении, и в такие дни он гневно обличал продажных политиков, которые довели страну — да и весь мир! — до столь жалкого состояния. Он рассказывал о раздолбайстве, творившемся в последние годы перед Началом, о равнодушии молодежи, стремящейся жить одним днем и без напряга и не понимающей — да и не желающей понимать, — что именно от нее зависит будущее их страны.

— Россию, ребята, на протяжении тысячи лет так не смогли покорить и принудить к чему-либо силой! А пытались — ох, как пытались! Мы всегда дрались и дрались так, что у врага поджилки тряслись об одном упоминании о России! Силой — нет, силой нас взять никогда не получалось. И тогда взяли хитростью и подлостью… — полковник расхаживает из угла в угол по своему кабинету перед сидящими за столом пацанами. Сегодня он явно не в настроении, мрачен, как никогда, и даже небрит, что с ним случается чрезвычайно редко. — Информационная война… — он словно выталкивает это слово изо рта, брезгливо морщится, будто выплюнул ком грязи. — Мы проиграли в информационной войне. Войне, в которой выигрывает не тот, кто сильнее и храбрее, а тот, у кого длиннее язык и больше мошна. Россия, страна воинов, проиграла стране купцов и банкиров — США. Именно их идеологами русскому народу была уготована роль нищего, грязного, вшивого бомжа-алкоголика. Сущность капитализма такова: если есть деньги — возможно все. У Штатов они были. Америка, как огромный мыльный пузырь, раздувалась от денежных единиц, вбрасываемых Федеральной Резервной системой в экономику. И львиная доля этих средств была брошена на оболванивание и одурачивание русского народа. Не получилось снаружи — начали изнутри. Нашлись люди, которые за деньги готовы были продать и предать не только свою страну — родную мать! И они, эти предатели, начали постепенно копать… Все происходило незаметно, исподволь, исподтишка. Если умному человеку постоянно твердить, что он дурак, — он поверит, не сомневайтесь. Все дело лишь в том, как долго и с какой интенсивностью это внушать. А они — уж они старались… Сознание подавляющего большинства людей изменчиво, способно поддаваться чужому влиянию, причем влиянию дурному, разлагающему. Телевидение, интернет, печатные СМИ — грязь начала сочиться отовсюду. Литература, театры, кино — постепенно все стало прославлять самые низменные человеческие инстинкты. Из людского сознания изымалось все разумное, доброе, вечное и вдалбливался, прославлялся культ секса, насилия, лжи, предательства… В высших государственных эшелонах власти начался хаос, неразбериха. Бюрократизм и взяточничество, крышевание и кумовство, беспринципность и волокита — все это было возведено в добродетель. Честность, честь, порядочность осмеивались, обливались грязью и вскоре стали никому не нужными пережитками прошлого. Наглость, ложь, пьянство, наркомания, предательство, ненависть и зависть друг к другу — все это незаметно культивировалось и расцвело буйным цветом. Опошлялась вера, вырывались духовные корни, уничтожались сами основы народной нравственности… — Родионыч судорожно вздохнул, будто ему не хватало воздуха, и, уставившись куда-то внутрь себя, кивнул. — И ведь вражеские идеологи знали, куда бить: ставка всегда делалась на молодежь. По той простой причине, что влиять на нее всегда легче, чем на тех, чьи взгляды устоялись, кто уже имеет свою точку зрения на все происходящее вокруг. И они влияли, превращая молодежь в циников, бездельников, космополитов… Какая армия, какая семья, какие дети — все только для себя, все — во имя себя! Бесцельное проживание своей жизни, удовольствия, эгоцентризм… И никто не хотел посмотреть вокруг, очнуться. Отцы, деды и прадеды воевали, строили, создавали! Шли вперед, падали, поднимались — и все ради того, чтоб жили их дети… И они построили великую страну! А мы? А мы — плюнули и растерли, профукав все то, что создавалось ими для нас…

В какой-то степени такие занятия можно было назвать идеологической подготовкой. Родионыч свято верил, что молодежь должна расти с тем внутренним стержнем, который дает любовь к Родине, к своему Отечеству, и он старательно прививал эту любовь. Такие речи произносились им не единожды, и Данил знал, что так на самом деле оно и было. Дед не раз рассказывал о том, как страну постепенно опускали в грязь, в дерьмо, в навоз. Людям не давали поднять голову, оглянуться, увидеть, что творится вокруг. Кризис девяносто восьмого, потом, когда все только начало налаживаться, — еще один. Народ был занят выживанием, каждый думал только о себе и своей семье, и некогда было глядеть по сторонам. А тем временем, под шумок, страна разворовывалась. Вывозился лес, выкачивались нефть и газ, тоннами продавалось за бугор сырье. Такими темпами страну могли растащить за пару десятков лет — но что-то пошло не так. Что-то не получилось. Что-то пошло вразрез с планами — и ударил Армагеддон. И кто знает, не стал ли этот Армагеддон лучшей судьбой, чем та, что уготована была русскому народу?..

* * *

Шло время. Постепенно ребята притерпелись к изматывающим тренировкам. Перестали болеть мышцы, в руках появилась сила, тело стало послушным, быстрым, ловким. Они уже не плелись из зала, еле волоча ноги и мечтая быстрее добраться до постели, — организм привык. Вработался.

Сначала их было четверо, а спустя год в группу вошло еще одиннадцать человек. Им Родионыч устроил такой же вступительный экзамен, как и первой четверке, и «старички», теперь уже с пренебрежением, смотрели на «новичков» — они-то сами к тому времени могли проделать кругов двадцать таких упражнений или пробежать вчетверо большее расстояние и не запыхаться. Впрочем, «новичкам» понадобилось не так уж много времени — всего-то полгода, — чтоб нагнать «старичков», и к пятому году подготовки группа подошла с практически одинаковыми физическими показателями.

Пятый год ознаменовался переменами — наступил второй этап боевой подготовки будущих сталкеров, и изменения в тренировках стали более чем серьезны.

Во-первых, полковник посчитал возможным добавить к тренировкам по рукопашке занятия тяжелой атлетикой. Хотя опорно-двигательный аппарат человеческого тела к этому времени еще не вполне сформирован, занятия с отягощениями помогли ребятам набрать мышечную массу, столь необходимую для по-настоящему убойного удара. Родионыч, в далекой юности сам кандидат в мастера спорта по тяжелой атлетике, знал, что все разговоры про закрепощенность и отсутствие скорости у тяжей — вода, не более. Что толку махать руками, если на бицепсе присутствует лишь тонкое волоконце мяса, а на трицепсе и того нет. Такие удары не принесут вреда твоему противнику, заставят его лишь презрительно усмехаться. А вот рука величиной с хороший мясной окорок способна внушить уважение даже самому безбашенному отбойщику. Потому, начиная с пятого года, ребята стали посещать еще и Малый зал.

Малый зал был оборудован не сказать чтоб плохо — скорее, скромненько, в меру сил. Пара штанг, немного блинов с небольшим весом, четыре гантельки и гиря на двадцать четыре кило. Станков и тренажеров не было, их пришлось варить из швеллеров своими руками, но зато, когда работа над благоустройством закончилась, на зал можно было любоваться часами. Тут тебе и скамья для жима с груди, и тренажер для жима ногами, и блоки для тренировки спины, верхний и нижний, и «машина Смита» для приседаний, и станок для прокачки икроножных мышц — да много еще чего… И отныне зал стал пользоваться популярностью не только у ребят, но и у мужиков постарше. Чем сидеть хлыстать спирт у Пива — уж лучше железки потягать. И для здоровья пользительней, и боеспособность растет — пузо исчезает. А поболтать и там можно…

Во-вторых, рукопашные тренировки отныне становились не просто жесткими, но жестокими и максимально изматывающими. Теперь полковник запрещал подкладывать поролон, руки обматывались только бинтами, а ноги вообще оставляли, как есть. Боль в натруженных мышцах давно уже перестала тревожить Данила, но теперь пришла другая боль — боль от избитого тела, от синяков, ушибов, от не успевающих заживать гематом на предплечьях и голеностопе. Ноги, руки — да все тело, порой напоминающее один сплошной синяк. Ладно, если получишь в грудь, живот или плечо — стерпеть не трудно, удар «по площади» сильного болевого эффекта не дает. А вот если пропустил в голову? А в печень, селезенку, в «солнышко»? Честно сказать — ощущения ниже среднего. Ну а взять, например, удары ногами? Не слабо вытерпеть в течение одного боя с десяток ударов в бедро, ухитриться довести бой до конца, выстоять, да при этом еще и победить? А после, хромая, добраться до душевых и отмачивать, отмачивать, отмачивать постепенно наливающийся сероватой синевой синячище… А эта набивка? О-о-о, эта набивка… Когда в течение пяти минут работаешь голыми руками и ногами по мешку с песком, потом встаешь посреди зала, и два человека, нисколько не стесняясь, начинают охаживать тебя руками и ногами по бедрам, по ребрам, по животу, по спине…

Но — молодой организм привыкает к любым нагрузкам, синякам, ссадинам и ушибам. Постепенно от постоянных, не успевавших сходить гематом, полученных в результате жестких блоков, перестали уступать в твердости лошадиным копытам предплечья. Стопа, голень, кулак, колено, локоть уже не болели после каждого третьего удара по наполненному землей мешку, а выдерживали несколько минут непрерывной напряженной работы. Да и тело вошло в колею и уже не стонало, получив с полсотни ударов, — ребята постепенно преодолевали и этот этап.

Ну и наконец, еще одним новшеством, введенным полковником на втором этапе обучения, стали тренировки с оружием — ножом, саперной лопаткой, дубинкой, топором… Понятно, что пока это были лишь фанерные макеты, но работали ими в полную силу, и не раз Данил возвращался домой с ободранными ребрами после удара таким «ножом» или с располосованной рукой после секущего удара краем «лопатки».

Оказалось, что Родионыч — настоящий мастер ножа и саперной лопатки. Навыки, вбитые когда-то в подкорку, за все время сидения в Убежище он не утратил и теперь щедро делился ими со своими воспитанниками.

— В работе как с ножом, так и с лопаткой, необходимо соблюдать четыре основных принципа — скорость, точность, простота и смертоносность, — учил он ребят. — Рассмотрим их подробнее. Когда-то давным-давно, во времена моей дикой юности, мы с товарищами по училищу переделали песенку Винни-Пуха из советского мультика. Звучит эта переделка так:

Но нож — это очень уж страшный предмет…

Всякая вещь — или есть, или нет, —

А нож (я никак не пойму в чем секрет)…

Нож если есть… то его сразу нет!

— с улыбкой продекламировал полковник. — Этот маленький стишок как нельзя более точно отражает то, что должно случиться с вашим ножом или лопаткой при контакте с противником. Оружие — вот оно, пока еще у вас… и в следующее мгновение уже торчит где-нибудь в горле или глазнице вашего противника. Доля секунды — и оно опять у вас в руке и вновь готово к работе. Нож диверсанта — или его лопатка — обязаны мгновенно воткнуться во врага, лишь только тот появился в пределах его досягаемости. Едва начавшись, бой сразу же должен заканчиваться, так как в скоротечной рукопашной схватке боец зачастую не имеет времени на что-то большее, чем один-два смертельных удара по жизненно важным точкам. А вот для того, чтобы эти удары были результативны, — нам и нужна точность.

Чтобы ваши удары были точны, вы должны чувствовать свой нож или лопатку, как продолжение вашей руки. А достигается это лишь постоянными тренировками, причем не только в зале, но и дома или в любом другом месте. Мы в свое время носили их при себе всегда, постоянно вертели в руке, атаковали встречные цели — летящие пушинки, листья на деревьях, пролетающих порой насекомых — и даже спали с ними. Было бы неплохо, если бы вы взяли это себе за правило. Что касаемо простоты… Никогда не «играйте» оружием, не уподобляйтесь героям крутых боевиков, залихватски вертящим нож между пальцами, либо перебрасывающим саперную лопатку из одной руки в другую, или финтящим во время атаки, с целью обмануть соперника. Это показуха, шелуха. Единственное исключение — это перехват из прямого хвата в обратный, да и то лишь при том условии, что движение отработано у вас до автоматизма и оружие ни при каких обстоятельствах не выскользнет из руки. Рукопашный бой диверсанта — это не фехтование, не маневренный бой, в котором каждый из соперников пытается переиграть другого. Наоборот! Работа холодным оружием правильна и успешна лишь тогда, когда противник просто не успевает что-либо предпринять. Для этого вам нужно научиться комбинировать удары, проще говоря, соединять два удара в одно движение, когда окончание первого удара является одновременным началом второго. Между ударами не должно быть пауз, они выполняются как единое плавное движение. Чаще всего второй удар повторяет первый, но только — по обратной траектории. В одном движении нельзя совмещать больше двух-трех ударов. И, главное, — плавные движения без остановок между ударами. Работайте над плавностью, и скорость придет сама.

Каждый конкретный удар должен направляться в конкретную точку тела противника. Цели для ударов — глаза, горло или шея сбоку, сердце, почки. Мощным секущим ударом лопатки можно рассечь брюшину, тычковым ударом ножа — поразить пах или печень, селезенку. Все эти удары смертельны, противник мгновенно теряет сознание, и через очень короткий промежуток времени наступает смерть. Кроме этих целей, возможны также встречные рубящие и секущие удары по конечностям, но они выполняются скорее как защита от ударов противника. Хотя, должен признать, таким ударом — если поразить, например, артерию, проходящую с внутренней части руки или бедра, — можно также нанести серьезное поражение, в результате которого вполне возможна потеря сознания, а в дальнейшем — смерть от потери крови. И уж, по меньшей мере, получив такую рану, противник мгновенно потеряет к вам интерес.

И последнее. Для того чтобы стать настоящими мастерами, вам необходимо научиться действовать двумя ножами, лопатками, либо ножом в одной руке, а лопаткой — в другой. Это сложно, но вполне возможно. Для успешного и результативного поединка учитесь разделять внимание и контролировать обе руки, а не только правую или только левую. Обычный человек не умеет делать два разных дела обеими руками одновременно. Вам же необходимо научиться этому. Только так вы сможете стать успешными и очень опасными обоеручниками. Необходимо это для того, чтобы в бою обе руки могли действовать независимо друг от друга. В таких двойных ударах идет разделение внимания и импульса тела, но именно потому, что удары двойные, — уйти от них чрезвычайно трудно. Потому повторяю: учитесь работать обеими руками независимо!

* * *

Хотя диверсант и не супергерой, он должен обладать огромным количеством знаний и умений. В боевой ситуации для выполнения поставленной задачи пригодится все. Чем большим их багажом владеет боец, тем больше шансов на то, что задание будет выполнено успешно и группа благополучно вернется домой. И среди этих знаний, умений и навыков одним из самых основных является совершенное владение не только холодным, но и огнестрельным оружием, знание его тактико-технических характеристик и свободное владение им в бою.

Большим подспорьем занятиям по боевой подготовке стало то, что оружие в Убежище хоть и в мизерных количествах, но все-таки имелось. Те самые «калаши» и «макары», которые остались от пауковцев. И теперь боевое оружие на время занятий превращалось в учебные макеты.

Проводить в условиях Убежища полноценные занятия по стрелковой подготовке на первых порах не представлялось возможным. Боезапас был резко ограничен, первые боевые стрельбы на местности состоялись лишь тогда, когда сталкеры совершили набег на здание милиции. Но это случилось лишь спустя несколько лет, а пока ребята изучали только матчасть и приемы работы с оружием.

— Человек, имеющий оружие, вооружен не более, чем он является музыкантом, имея пианино. Нет никакого смысла владеть оружием, если вы не умеете обращаться с ним. Это слова полковника Джефа Купера, основоположника тактической стрельбы. Хоть и американец был, прости господи, а толк в оружии знал… — говорил Родионыч, прохаживаясь вдоль столов, на которых в разобранном состоянии лежали «калаши». — А раз так — учиться, учиться и учиться. Матчасть надо знать!

И пацаны мучили автоматы и пистолеты и мучились сами до желтых зайчиков в глазах, до тех пор, пока каждый из них не научился собрать-разобрать ствол с закрытыми глазами и смог бы починить его, буде в полевых условиях обнаружится мелкая неисправность. Собирать-то собирали, однако стрелять — ни-ни. Сколько ни просили Родионыча разрешить выпустить хотя бы по одной пульке — он был непоколебим, как скала. Полковник первым делом заботился о боеспособности Убежища, и тратить боезапас тогда, когда его не то чтобы с гулькин нос, а практически нет вообще, считал преступлением. Поэтому занятия пока что ограничивались лишь теорией. Но — и ее хватало. Теоретическая стрелковая подготовка — это не только сборка-разборка и изучение ТТХ. Устройство автомата, основы безопасного обращения, необходимая экипировка, снаряжение и уход за ним, стрелковые стойки, передвижение с оружием, тренировки по мгновенной смене магазина, устранение задержек при стрельбе, смена оружия автомат-пистолет — все это требовало тщательнейшего изучения и тысячекратного повторения до тех пор, пока не было бы вбито в подкорку. А кроме того — теоретическое изучение зарубежных изделий. В этом помогала толстенная «Энциклопедия мирового стрелкового оружия», найденная Родионычем в библиотеке и поставленная на почетное место среди других книг в его рабочем отсеке. Энциклопедия содержала полторы тысячи страниц самых необходимых сведений, и благодаря ей ребята, спроси их, вскоре могли безошибочно сказать, чем «Глок 21» отличается от «Глока 22», каков поперечник рассеивания снайперской винтовки «Barrett XM500» и в чем заключаются достоинства и недостатки ОЦ-14 «Гроза».

Словом, подготовка бойцов, способных выжить в кошмарных условиях поверхности, набирала обороты. Казалось бы — в голову приходилось впихивать и без того гигантское количество информации, и все же на втором этапе объем ее увеличился. К урокам теоретической подготовки, проводимым по субботам, теперь добавилась и занятия в среду. Да кроме того в два раза выросло и время. Теперь интересных историй стало гораздо меньше, да и патриотической тематики поубавилось — полковнику спецназа и без того было что сказать своим подопечным.

Как передвигаться и маскироваться? Как оборудовать постоянное укрытие на вражеской территории, чтобы его вовек не нашли? Как уходить от преследования, работать с собаками противника? Как преодолевать водные преграды или инженерные препятствия? Все это и еще великое множество информации хранилось в голове полковника, ею он и делился с ребятами, стараясь передать все то, что когда-то с такой же тщательностью вложили в его голову. Информация теперь не была столь строго дозирована — ребята повзрослели и многие вещи могли выслушать спокойно, с понятием и не метаться после такой лекции в ночных кошмарах.

— Как вы думаете — легко ли убить человека? Не с большого расстояния, не из стрелкового оружия, нажав на спусковой крючок, — хотя это тоже требует определенного мужества, — а врукопашную, глядя прямо ему в глаза? Легко ли привыкнуть к виду крови — и не стать при этом маньяком? — спрашивал полковник. И сам же отвечал: — Это, прежде всего, зависит от ваших психологических особенностей. Кому-то бывает проще, кому-то — тяжелее. У кого-то кровь не вызывает особого волнения и отрицательных ассоциаций, а кто-то от одного ее вида падает в обморок. Для кого-то первое убийство — нормальный, естественный шаг, а кто-то ломается и никогда уже не сможет восстановиться. Конечно, спецназ готовил людей к тому, что с врагом придется драться и врага придется убивать, но психологические особенности человека в этом отношении первичны.

Нас в свое время специально приучали к виду крови. Учили, что она для нас — такая же часть профессии, как у хирурга или мясника. После многокилометровых изматывающих пробежек нас бросали в подвалы, заполненные кровью до колен, заставляли окунаться в нее с головой, обшаривать обильно политые кровью и опутанные собачьими кишками манекены… Были случаи, когда захлебнувшегося в крови человека приходилось откачивать прямо там, в подвале. Представьте — кровь везде… Плещется на полу, стекает по стенам, капает с потолка, даже в воздухе — ее тяжелый, густой запах. Как думаете, просто ли в таких условиях удержаться и не соскользнуть в черную пучину безумия? И такие случаи бывали… Если человек не выдерживал — он отсеивался, если же выдерживал — переходил на следующий этап. Такое же испытание кровью на третьем этапе предстоит и вам…

Вы постоянно спрашиваете меня — как нас готовили. А готовили нас так, как не готовили своих бойцов ни одни спецподразделения мира! — рассказывал Родионыч, прохаживаясь перед стоящей в одну шеренгу группой. — Все было до смешного просто и эффективно. Небольшую группу из трех-четырех человек выбрасывают в незнакомом месте. И хорошо, если это леса или тундра, — такой заброс был удачей! Чаще группа выбрасывалась в пустыне, где от горизонта до горизонта один только желтый песок, или на крайнем Севере, где от слепящей белизны снега слезятся глаза, и нет ни дорог, ни поселений на сотни километров вокруг. С собой — «калаш» с одним патроном, саперная лопатка и нож. Ни передатчика, чтоб подать сигнал бедствия, ни пищи, ни воды, ни спичек… Выживай! Но иногда бывало еще интереснее! Одевали в тюремные костюмы и выбрасывали ночью в самый центр большого города. А потом — сигнал в милицию: сбежала группа особо опасных преступников. И в этом ведомстве редко кто знал, что на самом деле тренируется спецназ, а потому действовали они как в боевой обстановке — стреляли порой на поражение, даже не пытаясь задержать… Или — вот вам небольшая история на эту тему. Помнится, я тогда только-только училище закончил, и послали меня посредником на войсковые соревнования спецназа — да, бывали и такие. Маршрут — километров четыреста. По лесам, полям, оврагам, через реки и озера. Солдаты старались пройти этот маршрут за несколько дней. Шли обычно волчьим скоком, перемежая шаг и бег, — этот способ наиболее удобен во время движения на дальние расстояния. Пищи и воды с собой не было — добывай, как хочешь, — зато была груда снаряжения в неподъемных рюкзаках на спине и автомат с традиционным одним патроном. А по дороге, вдобавок, встречалась куча опасных и непредвиденных препятствий. На моем участке бойцам приходилось проходить вольер с двумя собаками. Небольшой огороженный овражек, с одной стороны в изгороди — вход, в другой — выход. И — две собаки внутри бегают. Недокормленные, злющие! А я обязан был следить за тем, чтоб каждый солдат этот вольер прошел. Любым способом, с любыми потерями — но вольер должен был быть пройден. Собаки часто менялись — пройти любым способом означало также и то, что собак попросту убивали. Обычно: один патрон — один выстрел — один собачий труп. Со второй подготовленному человеку справиться довольно просто — лопаткой или ножом… Так и происходило — до самого вечера. А вечером из леса вышел один из последних, опаздывающий. То ли он торопился, то ли просто очень устал — но в собаку он не попал. И вошел в вольер, где бесились две здоровенные псины… А я — я ничего не мог сделать. Я просто был наблюдающим и не имел права вмешаться… Впрочем, вмешиваться и не понадобилось. Собаки подрали его, и подрали сильно. Но победил сильнейший — собаки лежали, а солдат уходил. И когда он уходил, постоянно оглядываясь на меня, я видел его глаза. Это были глаза хищника. В них сквозило такое лютое бешенство, что я не позавидовал бы тому, кто встретится ему на пути. И вот что я хочу вам сказать. Именно из-за того, что солдат спецназа готовили в таких жесточайших условиях, из них и получались те, кого боялся весь мир. Заслышав слово «спецназ», бледнели самые крутые бойцы самых элитных подразделений НАТО и частных военных контор. Их боялись, и боялись до дрожи в коленях, до зубовного скрежета, до мокрых штанов. Именно таких бойцов я и буду делать из вас. Потому что, чтобы выжить среди тех хищников, что бродят теперь по поверхности, нужно стать хищником вдвойне…

* * *

И все же, как бы уверенно ни выглядел полковник, руководя подготовкой своих подопечных, — он сомневался. У него, боевого офицера, практика, никогда не было опыта преподавательской деятельности. То ему казалось, что он дает слишком много информации, в то время как достаточно было бы научить ребят хорошо стрелять, разбираться в оружии и владеть приемами рукопашного боя, а то — казалось, что информации катастрофически мало, недостаточно даже для того, чтобы хотя бы в течение суток выжить на поверхности. В такие моменты он заново перекраивал всю программу подготовки, вставляя в нее все новые и новые элементы… И он ждал. Нужно было что-то… какой-то случай… какое-то подтверждение того, что он ведет ребят по верному пути, дает им именно то, что пригодится им для выживания. И такой случай вскоре представился.

ГЛАВА 7

ПОСТОЙ, ПАРОВОЗ, НЕ СТУЧИТЕ, КОЛЕСА…

Новости, видимо, и впрямь были из ряда вон. Когда Данил, ровно в три часа, как и было приказано, постучавшись в дверь отсека Родионыча, заглянул внутрь — то застал там всю административную верхушку в полном составе.

Отсек был почти полон. На стульях у стола полковника сидели Герман, Михалыч, Плюшкин с Копилкиной Верой Ивановной, начальницей продовольственного и вещевого склада, в народе — Коробочкой, Айболит и даже отец Кирилл, который хотя и не входил официально в администрацию Убежища, но пользовался авторитетом и уважением у его обитателей, а потому неизменно приглашался на все важные собрания.

Кроме уже перечисленных в отсеке, на стоящих рядком вдоль правой стены стульях сидели старшие всех четырех сталкерских групп: Ариец, Дума, Порох и братья Тандемы.

— Вот и последний подтянулся, — посмотрев на заглядывающего в отсек воспитанника, удовлетворенно сказал полковник. — Заходи, присаживайся. Начнем, время не терпит.

И заговорил, не дожидаясь, когда Данил уместит свою пятую точку на стул рядом с Арийцем.

— Положение серьезное. Сегодня с утра, как вам всем известно, я имел честь принимать переговорщиков от войсковых. Нам был поставлен ультиматум — иначе их предложение никак и не назовешь. Они предлагают сдать сто восемьдесят тонн соляры для нужд войскового убежища. Сдать, понятно? — Родионыч усмехнулся. — Продотряд хренов…

Собравшиеся зашумели.

— А жопа у них не слипнется? — выразил общее настроение Михалыч. — А ну не сдадим — что тогда?

— Известно что — сами брать будут, — подал голос Герман. — Только смогут ли?

— Вот для этого я вас и собрал — решать, что делать и как реагировать, — ответил полковник. — И решать нужно быстро, а действовать — еще быстрее. Если посылать куда подальше — так и бить надо на опережение, пока ультиматум еще действует… Какие соображения будут?

— Да какие тут соображения! — со своего места вскочил Ариец. — Послать их лесом, да и все!

Молодежь одобрительно загудела.

— Больно много на себя берут, — поддержал его Порох. — Да и с каких-таких шишей мы им соляру сдавать будем?

— Я от вас иного и не ожидал, — отмахнулся полковник. — Молодые, горячие… А что это у нас старший лучшей пары молчит? — приглядываясь к воспитаннику, спросил он. — Или есть особое мнение?..

— Лесом послать — это, конечно, правильнее всего будет, — помолчав задумчиво, ответил Данил. — Тут я с ребятами заодно. Но здесь один нюанс есть: вы не забыли, случаем, какой зверь там наверху на путях стоит? В один залп все к чертям размечет. Долбанет в упор — и прощай, верхнее здание; а с ним — и ветряки. А без ветряков нам нехорошо придется…

— Чего же — соляру сдавать? — заверещал Плюшкин. — Да кто они такие, чтоб с нас требовать?! Предлага-а-ают оне… Еще б сказали — предписывают! Сами-то, одни и без поддержки, молча сидели, а как силу почувствовали — первым рылом к кормушке полезли!

— Пятьдесят человек с техникой, да с такой поддержкой — сила немалая. И натворить они могут много, — сказал Родионыч. — Да в поезде у них еще, считай, человек тридцать наберется — и это я по минимуму считаю. Так что если воевать решаем — а я смотрю, мысли у всех только в этом направлении пошли, — так надо думать, как оборону строить. Поезд, кстати, отошел сразу же после того, как ты вниз спустился, — повернулся он к Данилу. — Посыльные сказали — уйдет до утра. Не хотят они, вроде того, на нас давить…

— Угу, — скептически мыкнул Герман. — Да просто силу показали — и отошли. Оно и правильно. Реши мы побрыкаться — первым делом бронепоезд будем валить, это и ежу ясно. А ввиду наших пулеметов охрану не больно-то выставишь — всех в капусту порубим, особенно если неожиданно ударить. А там и до подрыва недалеко…

— И где он теперь? — спросил Данил.

— Что, мысли какие есть? Километрах в семи-восьми, — полковник внимательно посмотрел на него. — Я утром специально разведку посылал, Тандемы ходили.

— На подходе к городу стоят, у развязки, — подал голос один из близнецов. — Там, где мост раньше был через пути, а теперь огрызок один остался. Мы близко не подходили, издали глянули, но охрана уже выставлена. Около поезда несколько человек маячат, а сколько в секретах вокруг сидит — поди, знай.

— А пушки оттуда до нас добьют? — спросил Данил.

— Да хрен его знает. Помнил раньше ТТХ, да вылетело из башки, за столько-то времени. Вроде как два километра дальность прямого выстрела. Но если угол увеличить — можно и дальше ударить… Да даже если и добьют — будут ли стрелять?.. — задумчиво пробормотал Родионыч. — Прямо по вектору, между Убежищем и бронепоездом — нефтебаза. Триста метров от нас, считай, вплотную почти. Хотя бы один промах или недолет — и все, не будет им соляры. Это ж наводчик грамотный нужен, чтоб с такой точностью лупить, да и то еще вопрос… Так что, пожалуй, не рискнут… если, конечно, на месте останутся и ближе не подойдут.

— Это уж я берусь обеспечить, — усмехнулся Данил. — До утра нам время дали? Тогда я им ночью сюрпризец подложу…

— Тут вот еще какой вопрос возникает, — Герман оперся локтями о скрипнувший стол. — Про танки не забыли? Бронепоезд-то мы остановим, но если танки у них на ходу, а не просто так, для красоты, стоят — ни хрена нам это не даст. Уделают нас в три пушки легко и не напрягаясь.

— Может, рвануть их?.. — с сомнением протянул Михалыч.

— Жалко… — скривился Родионыч. — Такие аппараты… А угнать сможем, как думаете?

В отсеке повисло молчание — неожиданное предложение полковника застало собравшихся врасплох.

— Ну… можно попробовать… — наконец осторожно сказал Данил. — А рулить кто умеет?

— Губа, кажись, до Начала трактористом в деревне работал, — ответил полковник. Он поднял трубку стоящего на столе дежурного телефона. — Коммутатор? Найдите-ка мне Губу. Срочно!

Губа — плотненький пожилой мужичок с изрядным пузом — появился минут через десять. Постучал осторожно, приоткрыл дверь в отсек.

— Вызывал, Петрович?

— Заходи. Ты, помнится, говорил, что до Начала на тракторе в деревне работал. Было такое?

Губа кивнул, пристраиваясь на стул у двери.

— Было. Я всю жизнь на тракторе. И в армии тоже механиком-водителем на танке рулил.

— Ну, тебе и карты в руки. Пойдешь с Данилом ночью к бронепоезду. Задача — угнать один из танков. Сможешь?

Губа крякнул, почесал затылок:

— Ну эт на месте смотреть надо… Если там, положим, Т-80 — сделаю. А если еще какой, более позднего выпуска, — тогда уж не знаю…

— Вот на месте и разберетесь.

— Хорошо, допустим, один мы угоним, — сказал Герман. — А два остальных? Рвать?

Родионыч молчал, задумчиво кусая губу.

— Тут вот ведь какое дело… — пробормотал он наконец. — Взорвем танки — пути назад не будет, я так считаю. Вполне возможно, что вся эта заваруха — блеф чистой воды. Ну попробуют они нас куснуть, получат по носу, поймут, что просто так у нас не выгрызешь, — глядишь, и отойдут. А если всерьез все начнется, со взрывами и членовредительством, — тогда, думаю, все, война до победного. Поэтому остальные нужно лишь немного повредить. Траки им, что ли, порвать?.. Чтоб задумались. Чтоб поняли, что возможность-то мы имели — но не имели желания… Понятен замысел?

Собравшиеся одобрительно загудели.

— Оно, конечно, так… Но взрывы и членовредительство — это все ж немного разные уровни… — осторожно высказался Айболит. — Кровь прольется — считай все. Кровь — она может мести потребовать…

Полковник кивнул:

— Вот и я о чем. Значит, так… слушайте приказ. Во избежание начала полномасштабной войны огонь открывать только после ясных и недвусмысленных действий со стороны противника. Стреляют на поражение — и вы это видите — открывайте ответный огонь. Но до того момента — ни-ни.

— Хорошенькое дельце… — недовольно проворчал Ариец. — Я, значит, должен четко увидеть, что меня убивать начали? Так ведь можно и не успеть ответные боевые действия начать…

Родионыч грохнул кулаком по столу и вперил в сына хмурый взор.

— На то ты обучение проходил! Сказано тебе — исполняй! По законам военного времени! Лучше одного потерять и убедиться, что все всерьез, чем поддаться на провокацию и положить половину Убежища! Ясно излагаю?

Илюха что-то буркнул в ответ и окончательно умолк.

— Вот так-то, — все еще грозно глядя на него, довершил разгром полковник и повернулся к Данилу: — Вопросы есть?

— Вы уж, Сергей Петрович, распоряжение дайте, чтоб мне напарников без помех подобрать, — подумав немного, сказал Данил. — Санька-то…

— Да знаем, — отмахнулся полковник. — Какие вопросы, бери, кого хочешь. Считай, проблемой меньше, и большой проблемой. Ну а раз бронепоезд остановим — как думаете, выстоим против остальных? Сдюжим?

— Конечно выстоим, Петрович, — ответил ему Герман, а отец Кирилл, молчавший до сего момента, добавил:

— Защита и оборона дома своего — дело святое и праведное. Бог поможет!

На том и порешили.

* * *

Уговорившись с Губой подобрать того в девять на поверхности, Данил незамедлительно приступил к выполнению своей задачи. Сказано было ясно: не допустить приближения бронепоезда к Убежищу до возможности стрельбы прямой наводкой. А еще лучше — если он даже с места в сторону Убежища не тронется. Кружным путем не пойдет — такого пути вокруг города просто не существовало, — а уж с пулеметами «Тигра» и БТР из состава каравана справиться будет куда как легче.

Первым делом Добрынин зашел к Бабаху. Главный взрывотехник Убежища, сухой, мелкий мужичок с вечно опаленной бородой и огромными круглыми очками на крючковатом носу, делавшими его похожим на филина, задачу понял и клятвенно заверил, что изготовит адскую машинку уже к вечеру.

— Работой, вишь ты, завалили, — тараторил он, провожая Данила до двери. — Всю ночь сидел, растяжки да «лягухи» клепал. Вот только что последнюю забрали — спасть уж хотел… — он зевнул, широко распахнув рот. — Но для важного дела, конечно, постараюсь, о чем разговор. Долбанет так — полнасыпи разворотит. Часов в семь приходи, заберешь.

После Бабаха хотел было Саньку проведать — да Хирург, помощник Айболита, парень чуть постарше Данила, не пустил.

— Нечего шастать, разбудишь! — сердито зашипел он в щелку приоткрытой двери медотсека. — Обезболивающее вкололи, спит.

— Ну а как он вообще? Серьезно?

— Было бы серьезно, если б он там один был. А так — дня через два встанет, но в бинтах еще недели две точно походит.

Данил философски покивал — такова уж доля сталкера, то в крови, а то в шоколаде — и двинул к себе. Готовиться.

Отсек был пуст. Иринка с Ольгой придут хорошо если в семь, а то и дольше задержатся. И это было хорошо — к серьезным операциям он всегда предпочитал готовиться в тишине и сосредоточенности, чтоб ничто от сборов не отвлекало. А то с женами беда одна — хлопочут вокруг, как куры… В такой суете — а ну как забудешь чего? А в самый ответственный момент понадобится?..

Пока чистил «винторез» — прикинул, кого в напарники брать. Сашка минус, а напарник в таком деле нужен до зарезу. И еще пара-тройка человек для подстраховки не помешает. Только кого ж взять?.. Задачи на ближайшие сутки всем сталкерам нарезаны, опытных не найти — все своими группами пойдут. Оставалось кого-то из партизан брать, либо из молодежи… Данил призадумался. С партизанами он редко когда связывался — ненадежны, подвести могут, проверено не раз. А из молодых… Батарея, что ли?.. Пашка старшим смены стоит, но ради такого дела с дежурства без вопросов снимут и заменят. И Пашке польза — он давненько уже в рейд рвется, да из опытных никто его не берет, а в одиночки идти — верная смерть. Правда, есть у него двое приятелей — Данил втроем их частенько видел, — но в самостоятельный рейд без опытного старшого они даже втроем соваться побаивались.

Выглянув в коридор и подозвав пробегавшего мимо по своим делам пацаненка, Данил вручил ему коротенькую записку с наказом передать ее дежурному на коммутаторе. В записке значилось: «Согласно приказу полковника Родионова, незамедлительно снять с дежурства старшего смены Николаева Павла. Николаеву — срочно прибыть к Даниилу Добрынину. Подпись: Даниил Добрынин».

Отдал — и уселся дочищать оружие.

Пашка прибежал минут через пятнадцать. Постучался вежливо в дверь, приоткрыл на полсантиметра.

— Можно?

— Заходи, — Данил отложил ВСС, принялся за пистолет. — Присаживайся вон… — он кивнул на табурет у стола.

— Чего звал-то? Зачем со смены сняли? Там самое интересное начинается… Чё — провинился, что ль? — по своему обыкновению зачастил Пашка.

— Примолкни, — оборвал его Данил. — Самое интересное у тебя сегодня ночью будет.

Пашка вытаращил глаза:

— Это как?..

— Война начинается. С войсковыми и пришлыми. Известили уже?

— Ага, конечно известили. Смену-то первым делом в известность ставят, понятное дело…

— Хорошо, — Данил кивнул. — Задачу мне поставили — бронепоезд с того места, где сейчас стоит, в нашу сторону тронуться не должен. Бомбу надо подложить, чтоб насыпь разворотило и рельсы порвало. Ну и с танками тоже поработать, траки порвать… Санька у меня к Айболиту временно переселился, и мне теперь напарник нужен, а лучше — несколько. Пойдешь?

Пашку аж затрясло:

— Пойду! Конечно пойду, о чем разговор?! Когда выходить? В ночь пойдем? Во сколько?

Данил поморщился — больно уж у Батарея характер неуемный. Поверхность — она тишину и спокойствие любит…

— Если пойдешь — тогда вот что. Во-первых — вопросы все свои лишние здесь оставь, в Убежище. Наверху — никакой суеты, спешки и лишних телодвижений. Торопиться тогда нужно, когда припрет, а до того — будешь само спокойствие. И во-вторых — вот эту свою фонтанирующую энергию тоже притуши вполовину. Понял?

Пашка кивнул.

— Ладно. Теперь дальше. Друзья, товарищи есть у тебя?

— Есть.

— Действительно верные друзья, за которых как за самого себя ручаешься. Есть такие?

— Да, есть. Мы на дежурство всегда вместе ходим. Леха Паникар и Серега Кипиш.

— Хорошо. Сейчас двигай на коммутатор, пусть их со смены снимают. Скажи — полковник распорядился. До вечера отдыхайте, а в девять как штык чтоб у меня были. И к Бабаху по пути зайди, возьми, что он там для меня приготовил. Понял?

— Понял, чего ж не понять…

— Личное оружие есть?

Пашка понурился и помотал головой.

— Ну да. Откуда… — пробормотал Данил. — С чем на поверхности работаете?

— Я обычно «калаш» беру, Кипиш тоже. А у Паникара личный ствол имеется, винтовка английская L85A2.[40]

Данил присвистнул.

— Ого… Булпап… Откуда?

— А ему батька на совершеннолетие подарил, купил у проходящего каравана. У нее состояние было — мама не горюй, по дешевке отдали. Лёха ее умучился в порядок приводить. Все сбережения на винтовку тратил, а один раз даже накладку на приклад у торгаша свистнул, — Батарей улыбнулся. — Торговец тогда еще шум поднял, но накладку так и не нашел.

— Понятно. Ладно, давай двигай. В девять жду.

Радостный Батарей исчез за дверью. Данил дочистил не торопясь пистолет, отложил его на край стола, тщательно протер руки ветошью.

Откинулся на кровать, задумался… Правильно ли сделал, что молодежь на серьезное дело взял? Потянут ли? Хотя… К поезду-то он наверняка сам полезет, а их дело — прикрытие. С другой стороны — не вечно же им в караулы ходить. Они с Санькой в их годы уже вовсю город шерстили да мутантам головы отстреливали. Хотя, конечно, и подготовка у них была куда как лучше… Он усмехнулся, вспоминая, как гонял их полковник — душу на каждой тренировке вынимал! Теперь-то уж не то… Хоть и тренирует новую группу — но нет уже такого фанатизма. Постарел, что ли, или забот больше стало?.. А тогда, бывало, — как марш-бросок, так одного, а то и двух на себе тащить приходилось. Сдавали иногда, по сорок километров бегать. Да в противогазе, да с полной выкладкой, с оружием… Трудные были времена — но золотые, что и говорить…

Организм все ж таки вытребовал свое — за думами о насущном Данил и не заметил, как заснул. Точно в яму провалился. Выспаться-то не дали. Считай, к обеду только улегся, а к трем уже у Родионыча сидел…

И все же, несмотря на четвертую уже по счету бессонную ночь, внутренний хронометр не подвел — подхватился, будто водой ледяной плеснули. Глянул на часы — к девяти подходит. Пора собираться.

Сборы много времени не заняли. Сначала — уже постиранный после ночной вылазки и успевший просохнуть комок, сверху — демрон, который он так и не успел сдать на склад, поверх него — пояс с транспортными подсумками, разгруз с подсумками под магазины, гранаты, радиостанцию и плоский рюкзачок с гидратором и новообретенным маскировочным костюмом. Прикрепил большой набедренный инструментальный подсумок с тысячью необходимых мелочей на левую ногу и кобуру с «Перначом» — на правую. Распихав по местам гранаты, магазины и дымы,[41] Данил попрыгал, проверяя, не звенит ли где, — и остался вполне доволен.

Только собрался выходить, подогнать Батарея — и тут в дверь постучали, и сразу вслед за этим в отсек просунулась любопытная Пашкина физиономия.

— Мы готовы, командир.

— Иду, — ответил Данил, подхватил винтовку и вышел в коридор.

Ребята уже стояли в полном боевом, даже с автоматами — озаботились заранее. Данил одобрительно кивнул, оглядывая всех по очереди. Изо всей троицы выделялся Паникар — ростом чуть ниже Данила, но крепкий, весь какой-то подтянутый, собранный.

— В зал ходишь? — спросил у него Данил.

Лёха кивнул.

— Мы все ходим, — подал голос Кипиш. — У полковника тренируемся. И рукопашкой тоже занимаемся, стрелять выбираемся иногда…

— Хорошо, — еще раз кивнул Данил. — Только… — он шагнул к Кипишу и стянул с его головы черную шапочку. — Это вот лишнее. Выкинь. Найди кусок камуфлированной ткани и сделай себе бандану. Среди зелени твоя черная макушка — первейшая мишень, так пулю к себе и тянет.

Критически оглядел еще раз стоящих перед ним пацанов.

— Попрыгайте… отлично. Теперь внимание. На поверхности слушать меня беспрекословно. Скажу идти — идете, скажу сидеть — сидите. Даже пукаете только с моего ведома. Задачу нам сложную навесили — подорвать насыпь, чтоб поезд к Убежищу не подошел, и угнать танк с платформы. Водителем пойдет Губа, снаружи его подберем. До поезда идти километров семь, случиться может все что угодно. Опасные объекты по пути: овраг с гаражами, железнодорожная подстанция, родник. Ну и зона на выходе из города. О ней знаете наверное…

Ребята, все как один, кивнули. О зоне ФКУ ЛИУ № 6 на окраине города ходили самые мрачные слухи и легенды. Когда впервые в тридцать первом году до нее наконец добрались сталкеры — на зоне можно было поживиться и оружием, и патронами, и одежкой какой-никакой, да и медикаменты там наверняка в закромах имелись — ожидали найти там горы иссохших трупов в закрытых камерах. Однако не тут-то было. Ни единого тела в запертых по всем правилам камерах найдено не было. Ни в камерах, ни по всей территории — нигде. Ни тел, ни истлевших останков, ни костяков с обрывками одежды… Камеры были пусты — шаром покати. И это при том, что до Начала зона битком была набита уголовниками, как бродячий барбоска блохами. Куда делись? Загадка… И та же участь, одного за другим, постигла тех, кто там тогда побывал, — исчезли бесследно. И ладно бы на поверхности пропали, списать можно было бы на кого угодно — так нет. Из своих собственных отсеков пропали, как и не было. Будто испарились. И отсеки те до сих пор так и стояли пустые — никто в них селиться не хотел…

— Мимо родника пойдем — слушайте во все уши, — продолжал меж тем Данил. — Там в этом году болото, комарья полно. ОЗК ваши на раз прокусят. Так что если запищит — отмахивайтесь, как можете. По пути, кстати, веток нарвем, ими сподручнее. Ну а подстанцию будем проходить — вообще молчок. Выродки там с середины позапрошлой зимы живут, целое гнездо. Так что, наверное, крюк дать придется…

— Да пристрелить их, чего возиться… — пробормотал Батарей.

— Ты что, дурной? — презрительно поинтересовался Паникар. — Дядька Герман говорил, что их там хренова туча. Стрелять начнешь — повылезут и в клочки размечут!

— Вот, кстати, насчет стрельбы. Спасибо, что напомнил, — кивнул Данил. — По пути до места стрелять имею право я и тот, у кого на ствол будет стоять вот эта штука, — он вытащил из подсумка и продемонстрировал пацанам ПБС.[42] — Понятно? Выстрелит кто без разрешения — голову сниму. А на месте, после начала операции, — приказ полковника: стрелять первыми, до открытия огня на поражение со стороны противника категорически запрещено. Вопросы есть?

— То есть пока мне в лоб пуля не прилетит, я стрелять права не имею? — криво усмехнулся Паникар.

— Все правильно понял, — кивнул Данил. — Возражения есть? Может, лучше дома останешься?

Тот помотал головой.

— Хорошо. Батарей, ты бомбу принес?

Пашка снял с плеча армейский вещмешок.

— Бабах сказал — тут их три. Одна побольше, а две остальные — поменьше.

— Все правильно. Оставь пока у себя, ты понесешь, — Данил помолчал немного, вспоминая, все ли сказано и сделано. — Ну что, готовы? Тогда вперед.

* * *

Губа уже был на поверхности. Сидел на каменных ступенях, ведущих с платформы в здание вокзала, держа на коленях автомат, и любовался закатом. Данил, проходя мимо, хлопнул его по плечу, и бывший мехвод, не говоря ни слова, пристроился замыкающим.

Мужик этот, насколько знал Данил, был не из трусливых, но в сталкеры не лез. Жил один в маленьком отсеке на втором уровне, в самом дальнем его закутке, на людях редко появлялся. Ходил в дежурства, по поверхности иногда ползал — но далеко все ж не отходил. В деле Данил его не видел — как, впрочем, и Батарея с товарищами — и потому сейчас, считай, полагался только на себя самого.

План себе наметил простой. По насыпи дойти до подстанции, обогнуть ее большим крюком, оставив справа заодно и овраг с гаражами, среди которых из нечисти кто только не попадался. Потом, километра полтора, до самого леса, путь будет чист. А дальше — родник под горкой. С насыпи — если б не ночь — его хорошо видно, потому придется быстрее идти, чтоб комарье запахами не привлекать. Потом еще километра четыре — и зона. А за зоной уже и до разбитого моста рукой подать. И бронепоезд, если разведка не врет, где-то там же.

Едва ступили на насыпь — распределил обязанности:

— Ворон не ловить, по сторонам смотреть внимательнее. Построение рейдовое: впереди, метрах в сорока, Батарей, следом — я, за мной в затылок Паникар и Кипиш. Губа замыкающим. Батарей — держи глушак. Твоя задача — передовой дозор. Устанешь — сигналь, сменим. Если мутанты полезут — рви, что есть мочи, назад. Только с линии огня уйти не забудь! Ну а если на засаду нарвемся и полосовать начнут — падаешь на спину, отползаешь, мы тебя прикроем. Только не на пузе ползешь, а на спине, лопатками работаешь — и отстреливаешься заодно, местность контролируешь. — Данил повернулся к Лёхе: — Паникар, с левого плеча стрелять умеешь?

Тот кивнул.

— Тогда держи правый фланг. Кипиш — левый. Ну а ты, Губа, тылы кроешь. Расклад тут такой: первый, кто заметит опасность, сигналит, но не стреляет. Стреляю я один, а вы подключаетесь, если припрет, по моей команде. И всегда один человек держит тыл. Это ты, Губа. Переключаешься на нашу цель только по моему сигналу, понятно?

Губа кивнул.

— Хорошо. Тогда — двигаем.

Батарей тут же, без возражений и лишнего базара — будто подменили, — выдвинулся вперед. Данил внимательно посмотрел ему вслед. Пашка и впрямь неузнаваемо преобразился. Никакой обычной для него гиперактивной суеты, никаких лишних телодвижений — собран, внимателен, движения скупые, точные, будто который уже год по поверхности ходит. Данил ухмыльнулся и одобрительно кивнул — толк из парня будет.

Выждав, пока Батарей отойдет на положенное расстояние, двинулся за ним. Оглянулся — ребята следом топают, след в след, все в точности, как и сказано, исполняют. Хорошо. Может, и впрямь успешно все пройдет…

Пашка, как заправский сталкер, двигался осторожно, иногда замирая подолгу, вглядываясь в казавшиеся ему подозрительными фрагменты местности. Один раз завис минут на десять, метров сорок не доходя до стоящего у путей полуразрушенного домишки путевого обходчика. Данил, хотя и знал, что развалюха пуста — неделю назад тут с Санькой проходили, — все ж подстегивать его не стал. Пусть осваивается, сам решения принимает. Хотел уж было подойти, спросить, в чем дело, но Пашка, наконец, тронулся с места, поводя из стороны в сторону стволом «укорота» с глушителем.

Когда вдали у насыпи, в вечерних сумерках, замаячило здание подстанции, Данил остановил колонну передохнуть — теперь нужно было делать крюк, уходить с насыпи левее и идти по сосновому редколесью. С позапрошлой зимы подстанцию облюбовало семейство выродков. Большое семейство, рыл тридцать, не меньше. С таким впятером тягаться — пустое дело, нужно обходить. Хорошо, подлеска тут было минимум, иначе путь затруднялся и замедлялся неимоверно.

Сталкер подозвал Батарея. Тот подошел, пятясь и настороженно осматриваясь вокруг.

— Не устал? — спросил Данил. — Только честно говори, не понтуйся. Устал — заменись. Если устал — внимание притупляется и опасность можешь пропустить. Тогда, считай, всей группе конец.

— Можно смениться, — помолчав немного, кивнул Пашка. — Тяжеловато с непривычки…

— Ничего, — подбодрил Данил. — Ты и так, считай, километр с лишним по незнакомой местности в передовом дозоре протопал. Кипиш, смени его. ПБС не забудь. Следующий километр твой.

Серега, сняв пламегаситель и сунув его в подсумок, принялся прикручивать глушак.

— Мне сложнее досталось, — кинув взгляд на товарища, похвалился он. — Ты по насыпи шел, по открытой местности. А я щас по лесу пойду, понял?..

— Да я еще столько же пройду! И даже больше! — закипятился Батарей. — И нечего меня менять!..

Он начал подниматься с колен.

— Стоять! — негромко осадил его Данил. — Понты ваши, ребята, тут ни к чему. Еще раз говорю — чувствуешь, что хоть немного устал, — лучше сменись. А то есть все шансы домой больше не вернуться. Еще посмотрим, как ты пройдешь, — он развернулся к Сереге. — Инструкции те же. Видишь мутантов — сигналишь, уходишь с линии огня и бежишь к нам. Попадаем в засаду — падаешь на спину и отползаешь, мы прикрываем. Батарей — левый фланг твой. Паникар, Губа — по местам.

Тронулись дальше.

Двигаясь на автомате, подмечая и просматривая все казавшиеся опасными фрагменты окружающей местности, Данил задумался о предстоящей операции. Дело казалось невыполнимым. Ладно если повезет, если посты и охранение еще не выставили, или выставили вполнакала. Или командир там, на бронепоезде, идиот и охрану грамотно организовать не умеет. Это — одно. И совсем другое — если вокруг постов и секретов натыкано, как комаров на болоте, если у бойниц вагонов наблюдатели сидят с ПНВ,[43] а на каждой платформе охранение имеется. А уж в то, что охрана поезда организована по всем правилам, не спустя рукава, — в это Данил был готов верить безоговорочно. Нельзя считать противника глупее тебя — это первый шаг к поражению. Значит, из этого и будем исходить.

С другой стороны — вряд ли там уж такой большой контингент. Ну сколько там народу поместится? Тридцать человек… ну сорок. Вряд ли больше. И дело тут не в том, что тепловоз не увезет или места не хватит, а в том, что на такую ораву припасов нужно немерено. А это тоже дополнительный вес и дополнительный объем. Сколько там вагонов-то было?..

— Слышь, Батарей, — Данил обернулся к Пашке. — Ты помнишь, как поезд утром подходил? Сколько ты вагонов насчитал?

— Четырнадцать вагонов всего было. Из них — три платформы с танками, — призадумавшись, ответил Пашка. — Еще четыре — с орудиями и пулеметами… Потом вроде бы еще одна платформа тоже с орудием, что-то вроде счетверенного зенитного пулемета. Остальные закрытые были. Теплушки, наверное…

— Еще командно-штабной вагон был, точно, — подал голос Паникар. — У него на крыше антенна здоровенная торчала, и броня посолиднее выглядела. По-любому командный вагон.

«Итого — пять вагонов, претендующих на звание теплушек, — прикинул Данил. — Даже если два провиантом загружены, то в оставшихся трех шестьдесят человек нормально разместятся. Считая и их снарягу, которая, если по-хорошему, столько же места, сколько и человек занимает. Значит — шестьдесят…»

Это уже было нехорошо. Шестьдесят человек прекрасно делятся на три подгруппы по двадцать — сам Данил именно так бы их и разделил. Получается, что каждая подгруппа ходит в смену сутки через двое. А этого вполне достаточно, чтоб в промежуток между сменами нормально отоспаться и отдохнуть, в суточном дежурстве чувствовать себя бодрым и свежим и не кемарить даже в предутренние часы. Плюс ко всему — имея в каждой смене по двадцать человек, можно так бронепоезд обложить, что ни одна собака к нему не проскочит. Снайперов с наблюдателями на крыши в голову, середину и хвост, в патруль четверых, а остальную десятку разбросать в секреты по округе. И нарваться на такой секрет в темноте — раз плюнуть. Плохи дела…

Кипиш вдруг остановился, и Данил мгновенно отбросил все мысли, полностью сосредоточив внимание на окружающей местности. Подстанцию и гаражи в овраге они уже прошли — крюк дали такой, что выродки их почуять никак не могли — и теперь вновь приближались к железнодорожной насыпи. Сколько он себя помнил — эта местность всегда была пуста и безопасна. Насыпь, ржавеющие потихоньку рельсы, сосновое редколесье вокруг… тишь да гладь. Так чего ж Серега встал?

Кипиш продолжал стоять, высматривая что-то в густых кустах, росших у насыпи. Солнце уже опустилось за край горизонта, но света было еще вполне достаточно, чтоб не включать фонарь. Данил, подождав немного, сделал знак напарникам оставаться на месте, а сам, прижимая приклад винтореза к плечу, осторожно двинулся вперед. Шаг, другой, третий… Кусты вдруг зашевелились, затряслись, раздались на две стороны и, пятясь задницей вперед, оттуда выбралась мелкая фигура в ОЗК с СВД наперевес. Счетчик! Данил с шумом выдохнул и опустил винтовку. Еще б немного — и полоснул бы по кустам очередью, для верности. И уберег же Вана его китайский бог!

— Ты чего здесь делаешь-то? — напустился он на китайца, едва тот подошел поближе. — Врезал бы очередью по кустам — и привет!

— Поезд сторожу, — деловито ответил Счетчик. — Полковник радиостанцию дал, велел докладывать, если назад пойдет. Я ж днем с Тандемами в разведку ходил. Они ушли, а я тут остался.

— Хоть бы знак какой подал!

Китаец со свойственным его народу фатализмом пожал плечами:

— Я вас давно уже вижу. Двести метров. Сначала думал — не наши. Стрелять хотел. Потом думаю — дай поближе подпущу… Гляжу — винтовка знакомая, — он кивнул на ВСС. — Добрыня идет. Вот и вылез… А вы-то куда направляетесь?

— Значит, так. Снимайся с места — и с нами, — проигнорировал его вопрос Данил. — По пути расскажу. Здесь ты уже не нужен, а там очень даже понадобишься. Только в Убежище доложись.

Счетчик пожал плечами, развернулся и потопал к кустам — за радиостанцией.

Родионыч не возражал, а вовсе даже наоборот.

— Решение правильное. И мне так спокойнее будет, что вы на связи постоянно, — донесся из наушника его голос. — Забирай его. Вот тебе, кстати, в снайперскую пару напарник подобрался, все как положено. Только про приказ помните! — И отключился.

— Все, выдвигаемся, — помогая китайцу забросить на спину короб радиостанции, сказал Данил. — Кипиш, не устал еще? Тогда порядок прежний. Вперед.

Остаток пути прошел также без происшествий. Правда, пришлось пробежаться немного, минуя родник, — привязалось несколько комариков, пришлось от них улепетывать. Пацаны, едва заслышав грозный писк, который издавали неразличимые во тьме насекомые, дернули так, что Губа за ними еле угнался. За что и получили от старшего нагоняй — кто ж ночью по поверхности бегает?! От комаров еще отмахаться можно, а вот если в темноте на миксера нарвешься — чем от него отмахиваться?

Задолго до разбитого моста — Данил решил не рисковать и не приближаться к месту стоянки, чтоб не нарваться на охрану, — сошли с насыпи и углубились в разросшийся здесь подлесок. Порядок движения пришлось изменить — чтоб не шуметь и не ломиться через кусты напролом, двинулись теперь не плотной группой, а парами, прикрывая друг друга. Пришлось наскоро объяснять пацанам основы работы в парах, но когда дело дошло до практики, Данил убедился, что ученики ему попались понятливые, — работали хоть и не безупречно, но для первого раза вполне сносно, без глупых оплошностей.

Бронепоезд стоял прямо под мостом. Со своего места — расположились они в здании гостиницы, метрах в трехстах от железной дороги, — его освещенную громаду видно было очень хорошо. По всему периметру поезда, с интервалом в пятнадцать — двадцать метров, горели костры, и между ними бродили два человека, подбрасывая по мере надобности в тот или иной костер охапки хвороста. Данил, наблюдая эту картину в монокуляр, одобрительно кивнул — охрана была выставлена добротно. За те полчаса, что они пролежали на третьем этаже гостиницы, у большого арочного окна, он смог найти только три открытых поста — в голове, хвосте и середине поезда, на крышах вагонов — и одну замаскированную засидку. Да еще Счетчик один схрон вычислил — на ближнем к гостинице огрызке моста в кустах сидел снайпер. Случайно обнаружил, по блеснувшей в свете луны оптике.

— Ну что, какие предложения? — оторвавшись от монокуляра, Данил обернулся к сидящим в глубине большой комнаты напарникам. — Есть мысли? Насыпь рвануть — дело не хитрое. Хоть сейчас закладывай, да таймер выставляй. А вот с танком как быть?

— Что, не удастся подойти? — спросил Губа. — Мне б только до люка добраться. Это же Т-80УД, я его вдоль и поперек знаю! Двигатель турбопоршневой, мощность — тысяча лошадей! Боевая масса — сорок шесть тонн, экипаж — три человека, скорость — семьдесят километров в час! — наизусть оттарабанил он. — Уйдем с ветерком!

— Там же пандуса нет, — сказал Ли, глядя на бронепоезд в оптику винтовки. — Как ты с платформы на этакой махине сползешь?

Губа аж хрюкнул от смеха:

— Такой машине пандус без надобности! Это только кажется, что там увалень на платформе стоит. Ты мне рычаги дай — он у меня как бабочка запорхает! Какой там пандус, зачем? И без пандуса слезем! Правда, платформу можем опрокинуть — ну так нам это только на руку, лишние-то повреждения!

— Ладно… — проворчал китаец. — Уговорил. Теперь только пролезть к нему надо… Какой план, командир?

Данил задумался. План пока что вырисовывался только один: отвлечь внимание — а тем временем под шумок и… В часть, вон, лез — прокатило. Почему же сейчас не прокатит? Только уж отвлекать нужно разом и напрочь, чтоб портки намочили и забыли про все вокруг, на обманке сосредоточились. А как? Да как… Тут, пожалуй, один ответ. Что для них ценнее всего? Бронепоезд. Значит — создать видимость атаки, оттянуть охрану на себя. Подождать, пока Губа подберется как можно ближе — а пожалуй, что и самому его на позицию вывести, чтоб не напортачил, — тогда и атаковать. Губа под шумок в танк-то и пролезет. Только с атакой не увлекаться — эти, пожалуй, волки стреляные. Живо в клещи возьмут, прижмут кинжальным огнем к земле и на тот свет отправят.

— Хорошо, ребятки, работаем так. Батарей, Паникар, Кипиш, Счетчик — уходите сейчас через окна на первом этаже, с другой стороны здания. Возвращаетесь назад, туда, где мы с насыпи свернули. Там закладываете бомбы. Лопатка есть у кого?

Китаец поднял руку.

— Хорошо, — кивнул Данил. — Бомбы заложите все три — мы поставить ни одной не успеем, нам быстрей бы в танк влезть… Таймер поставьте на одно время — чтоб посильней тряхнуло. Заложите — отойдите метров на сто. Лучше залечь — осколки, чувствую я, далеко полетят. Бабах любит, когда погромче, — он усмехнулся. — Грохнет — вскакиваете и беглым огнем в сторону поезда. Только берите выше, чтоб по людям не попасть, — приказ полковника еще в силе. И не сидите на одном месте — двигайтесь. Очередь — смена позиции, очередь — смена позиции. Иначе засекут и накроют залпом. Разрядят вам на голову миномет — и все, там уже без шансов. Минуты три повоюйте, а потом отходите к Убежищу. И внимательнее там! Войну начнем — через пять минут вся живность округи тут будет, еще суматохи добавит.

— А ты как же? — спросил Пашка. — С Губой приедешь?

Данил кивнул:

— Если нормально все будет — приедем на танке. Ну, а если не нормально — тогда уж вы меня не дождетесь… Сверим часы. Таймер выставите на три часа. Как раз и нам с Губой времени хватит, чтоб подобраться, — и ночь к рассвету ближе, охрана расслабляться начнет. Все понятно?

Ребята нестройно загомонили, поднимаясь и подбирая автоматы:

— Поняли, командир.

— Ясно, чего там…

— Сделаем.

— Ну — тогда работаем.

Проводив пацанов, Данил вновь подсел с монокуляром к окну — примерный маршрут движения у него уже составился, пока он битых полчаса наблюдал за поездом, и теперь требовалось его лишь перепроверить и утвердить. Ага… Выйти из гостиницы, дальше — мимо искореженной стелы, стоящей ровно в центре дорожной развязки, — и в овражек. Потом правее уклониться — там рощица начинается, которая хвост бронепоезда скрывает, и все подходы к ней густой травой заросли. И плиты еще какие-то лежат… Только осторожнее надо быть — в травке засидку устроить — самое милое дело. Нарвешься еще… Ну а в рощицу войдем — там уже и до поезда рукой подать. Две секунды — и на платформе. Главное, не испугался бы Губа и не налажал со страху…

— Идешь строго за мной, — принялся поучать он новоявленного диверсанта. — Я падаю — ты падаешь, я ползу — и ты за мной. Как подойдем к платформе — все, умри! Не чесаться, не сопеть! Лежать, возможно, долго придется — это уж по времени как получится. К поезду не соваться, заляжем в лесочке. Хотя, если удачно подойдем — лезь под вагон и там сиди! И чтоб ни звука у меня! Теперь дальше… Как рванет — подхватываешься тут же! Там уж ни о чем мыслей не будет, только цель впереди. Особо не бойся — в первые мгновения в суматохе никто и не разберет, свой там или чужой на танк полез. С полминуты у тебя будет — пока не опомнятся. Ну а там уж ты в танке будешь, что делать, сам знаешь…

Губа кивнул.

— Только бы люк изнутри заперт не был, — усмехнулся он какой-то тоскливой усмешкой. — Вот хохма-то будет, а?..

— Ничего, не паникуй раньше времени, — подбодрил его Данил. — Заперт — такой уж нам расклад выпал. Тогда спрыгивай с платформы — и ходу в лес! — он снял с плеч рюкзак и вытащил наружу скатку с маскировкой. — На вот, «Лешего» накинь. В этой хламиде тебя и с трех метров не разглядят.

Губа принял комбинезон. Руки его чуть потряхивало от пошедшего в кровь адреналина, и потому развернуть скатку получилось не сразу. Данил помог, развязал тесемки, накинул на диверсанта хламиду костюма, подвязал, подоткнул… Усмехнулся, любуясь делом своих рук.

— Ну вот! Теперь хоть на человека похож!

— А?.. — Губа, похоже, плохо соображал что происходит, суетливо поправлял что-то на себе, дергая за ремешки маскхалата.

— На кучу дерьма, говорю, похож! — чуть повысил голос Данил. — Я в этой штуке прямо перед носом у патруля войсковых валялся, в трех метрах — и не заметили! Так что не дрейфь, прорвемся… Готов? Попрыгай! Все. Выдвигаемся.

До стелы они доползли в две минуты — свет костров сюда не доставал, и Данил решил не медлить сверх необходимого. Часовые не заметят — костер всю видимость скрадывает, а наблюдателей с ПНВ у бойниц нет — засветят прибор, и все. Какое уж тут наблюдение… Правда, оставался снайпер, сидящий на обломке моста, но его можно было пока не опасаться — кусты вдоль дороги спасали.

Дальше пошло тяжелее. Между стелой и овражком лежала голая полоса земли — когда-то здесь проходила дорога, но асфальт с тех пор исчез, остались лишь щебень да песок. Никакой маскировки… А тут еще луна из-за облаков появилась не вовремя, будь она неладна! Данил, полежав под стелой пару минут, дернулся раз, дернулся два — и отполз в тень, переводя дух… Не мог он по открытой местности идти. Вот не мог — и все тут! Будто в стену какую уперся — организм протестует, вопит изо всех сил, руки сами в траву вцепляются. Воображение живо рисовало напрягшегося в засидке снайпера. Вот он видит тень… Приникает к прицелу, ухмыляется — и жмет на спуск. Выстрел, пуля бьет в голову… а дальше все. Темнота и серые мозги на щебенке.

— Ты че там, командир? — прошелестел сзади Губа. — Чего встали-то?

Оживился, собака! Данил, почувствовав, как напарник медленно пополз вперед, отпихнул его ногой. Удар получился чувствительным — Губа ойкнул и затих. А неча поперед батьки в пекло…

Вокруг вдруг потемнело. Данил поднял голову — облако! Наползает на серебристый шар луны, да так нахраписто, будто голодный куропат на жертву! Небольшое, но нам хватит, мы ребята быстрые!

— За мной! — просипел он и, извиваясь всем телом, рванулся вперед.

Неизвестно, расслышал уж там чего Губа сквозь противогаз или нет — но команду выполнил исправно. Дернул — только руки замелькали. Скребнул пузом по щебню, фильтром противогаза обо что-то ударился — и свалился в овражек, прямо на голову своему командиру. Данил спихнул с себя горе-диверсанта, отвесил легкий подзатыльник в воспитательных целях. Губа, даром что старше раза в два, стерпел.

— Я же говорил — вперед не лезть! — шепотом заорал на него Данил. — Куда прешь? И что ты, в самом деле, как слон ворочаешься! Ведь услышат!

— А чего ты там замер!? Уснул, что ли? — отбрехался напарник.

Данил вздохнул — и задержал дыхание, пытаясь успокоиться.

Вот они, партизаны. Никакой дисциплины! С кем воевать приходится, а?.. Ну хоть мандраж его больше не колотит, и то хорошо.

— Пошли давай, — проворчал он. — Что-то ты разговорился больно…

От края дороги до плит ползли, наверное, минут сорок. Осторожно, вдумчиво. Пройдут метра три — остановка. Еще три метра — опять встанут. В этих паузах Данил «слушал местность» — нет ли кого поблизости, не засопит ли вражина в засидке, не хрустнет ли ветка под сапогом, не зашуршит ли трава… Для сталкера это, пожалуй, основная наука.

На подходе к темнеющим на фоне неба, сложенным стопкой в незапамятные времена плитам Данил вновь приостановился. Сзади в ногу ткнулся Губа. Пошебуршался еле слышно, затих… Данил внимательно прислушивался. Почудилось или нет? Нет, не почудилось! На плитах явно кто-то был — вот засопел, тихонько звякнул металл, завозился… Данил сокрушенно покачал головой — пришлые явно никого не ждут. А ведь наверняка приказ был — тише воды, ниже травы. Но раз у человека внутренней дисциплины не хватает — тут никакие приказы не помогут.

Он повернулся к Губе — тот, похоже, тоже услыхал незадачливого сторожа и тыкал сейчас пальцем куда-то в сторону верхнего края плит. Данил кивнул и в характерном жесте приложил палец к противогазу. Губа послушно затих, улегся поудобнее, прижавшись правой щекой к земле, уставился на командира. Вот сволочь! Театр ему здесь, что ли?..

Подобравшись вплотную к плитам, Данил осторожно вытянул из подсумка саперную лопатку и, поднявшись в полный рост — благо, плиты закрывали его от обзора со стороны бронепоезда, — заглянул за край. Человек лежал к нему боком и в данный момент безуспешно пытался почесаться где-то в районе задницы. Комбинезон — демрон, поглядите-ка! — не давал, и человек, явно в приступе злобы, чесался все яростнее, совершенно забыв обо всем на свете. Ну — лопатка тебе в помощь: Данил замахнулся и обрушил рабочую часть лопатки прямо на затылок часового. Плашмя врезал, не лезвием, хотя руки так и чесались смахнуть этому балбесу башку с плеч. Голова человека с треском врезалась в плиту, и он мгновенно затих — даже руку с задницы не убрал, болезный. А ну-ка, глянем, что тут у тебя?..

Стащив тело с плит и связав человека по рукам и ногам, Данил внимательно осмотрел его снаряжение. Из оружия — сто пятый «калаш» и пистолет, ярыгинский «Грач». Хорошая штука. Тебе хорошо послужил — а теперь и нам послужит. Передал автомат Губе, пистолет засунул к себе в рюкзак. Так… Нож — тоже ничего, кукри.[44] Реквизируем. Бинокль, фонарь, зажигалка — вещи в хозяйстве, безусловно, нужные, а потому — в рюкзак. Патроны — туда же. А больше у человека, кроме противогаза и комбинезона, ничего и не было. Эх, если б не приказ — раздел бы его полностью. Демрон бы в личном хозяйстве появился, вещь ценная… Но — нельзя. Простудится еще, без комбинезона-то, заболеет да помрет. А Родионыч потом все на воспитанника спишет — невыполнение приказа в боевой обстановке.

Данил привалил тело к плитам, осмотрел веревки на руках, запоздало проверил пульс на шее — тот прощупывался даже под резиной противогаза. Жив, курилка. Ничего, полежит тут, а смена утречком придет — и найдут. Он глянул на часы — начало третьего. Пожалуй, надо поторапливаться.

Выглянул из-за плит — не заметил ли кто из охраны… Да вроде нет — костровики все так же шляются вдоль поезда, подкидывая хворост то в один, то в другой костер, и дозорные на крыше вроде бы шум не поднимают. Ну — с богом!

Последний отрезок пути был самым тяжелым. Здесь, в непосредственной близости от бронепоезда, нужно было ухитриться быть не только незаметным, но и абсолютно неслышным. Поэтому когда Губа в третий или четвертый уже раз хрустнул сзади какой-то веткой, Данил мало того что скорость передвижения уменьшил, да еще и хворост с его пути стал убирать. Хорошо хоть ветерок поднялся, создавая тот легкий фоновый шум, за которым какой-либо иной звук тяжеловато было угадать.

Добравшись, наконец, до рощицы и нырнув в ее темень — сверху к этому времени совсем распогодилось и луна светила во все лопатки, — Данил наконец-то перевел дыхание. Пройти по открытой местности на виду у снайпера и дозорных, пусть и в темное время, — это дорогого стоит! Пока ползли, он, честно признаться, так и ждал выстрела и пули между лопаток. Но… То ли повезло, то ли дозорные — растяпы, то ли мастерства в незаметном проникновении он достиг немереного — однако они все ж таки прошли.

Рощица была небольшой, всего метров пятнадцать в поперечнике, и хотя изрядно заросла подлеском, все ж среди путаницы кустов, ветвей и листьев ясно был виден горящий с той стороны костер. Сделав Губе знак сидеть молча, Данил замер и сам, прислушиваясь к окружающим звукам. Тихо — но вовсе не безмолвно. Как и всегда в лесу — то ветка хрустнет, упав с дерева, то лист зашуршит… Однако все эти звуки привычно отсеивались, словно в голове стоял хитроумный фильтр, выделяющий только те, что были нехарактерны для ночного леса, — треск поленьев в костре, тихий говор и покашливание костровиков, их шаги по щебню насыпи… Где-то вдали, в районе Сазань-горы, где находилась секретная войсковая часть, вдруг что-то завыло, защелкало, зашлось злобным хохотом. Данил почувствовал, как Губа, сидящий рядом, вздрогнул всем телом и повернулся к нему.

Сталкер отрицательно помотал головой. Он и сам не знал, что это, хотя хохот этот частенько раздавался с той стороны. Догадок было сколько угодно, но район тот так и не был пока исследован, хотя попытки делались.

Покопавшись немного в подсумке и добыв дозиметр, Данил, перестраховавшись и прикрыв окошечко ладонью, чтобы подсветку, не дай бог, не разглядели с бронепоезда, глянул время. До взрыва оставалось пятнадцать минут — вовремя подошли. Сделав знак напарнику, он вновь, в который уже раз за сегодняшний вечер, улегся на пузо и пополз вперед. Губа послушно последовал за ним.

Костер находился совсем близко, метрах в пятнадцати, и хотя света давал немного, все ж и его было вполне достаточно, чтобы разглядеть диверсантов, вздумай они выбраться из-под деревьев. Прижавшись к толстому древесному корню, Данил чуть приподнял голову, оглядываясь. Один из костровиков, стоя спиной к рощице, усердно ворочал длинной кривой палкой уголья, второй маячил где-то в начале состава — момент был более чем подходящий. До платформы с танками — рукой подать, какой-то десяток метров, но пространство было голым, и перемещающийся по нему человек становился виден со всех сторон, как на ладони. И именно поэтому преодолеть эту полосу было совершенно необходимо — после взрыва народу тут будет пруд пруди, живо из вагонов повыскочат, и прорваться к танкам будет проблематично. Потому или сейчас — или вообще никогда.

Умостившись между корнями, Данил стянул со спины винтовку. Знаком подозвал Губу, знаками же объяснил, что от того требуется. Партизан, хоть и не с первого раза — ирод! — а все ж врубился, закивал. Данил огляделся еще раз — и, взяв на прицел все еще ковыряющегося у костра человека, слегка толкнул Губу ногой…

И Губа, словно бегемот на водопой, попер вперед!

Все дальнейшее произошло в доли секунды. Заслышав хруст гравия под ногами, человек у костра резко обернулся и, мгновенно оценив ситуацию, рванул с плеча автомат. Другого выхода не было — «винторез» тихо кашлянул, и костровик, получив пулю прямо в резиновую харю, взметая тучи искр, упал спиной в костер. Губа заметался по насыпи, как суслик в супермаркете. Дернулся к платформе, передумал, развернулся к деревьям, затем вновь к бронепоезду… Стартовал, разбрызгивая щебень во все стороны, словно гоночный болид, — и ласточкой нырнул под платформу. Мелькнули ноги в серых бахилах ОЗК, зашуршало где-то за колесной парой — и он затих.

Данил чуть не замычал от бешенства! Идиот! Такую операцию провалил! Ведь как по нотам все шло!.. Ему вдруг дико захотелось просто развернуться и отойти, предоставив этому балбесу выбираться из созданного им положения самому. Сам накосячил — сам и отвечай! Однако — нет. Напарника следовало вытягивать. Затем хотя бы, чтоб потом по шее ему настучать.

Тело бойца, упавшего в костер, уже занялось, и теперь с той стороны тянуло удушливым запахом горелой плоти. С головы поезда послышался окрик, по щебню насыпи загрохотали приближающиеся шаги. Данил крутнулся на месте, прижал приклад ВСС к левому плечу, выцеливая второго…

Взрыв чудовищной мощности накрыл округу. Удар был страшен. Земля рванулась из-под ног взбесившимся куропатом, бронепоезд тряхнуло, лязгнули сцепкой вагоны. Приклад винтовки врезался Данилу в челюсть, однако фильтр противогаза смягчил и погасил большую часть энергии удара. Человека, бегущего к костру, швырнуло на землю, и он, подвывая от ужаса, полез куда-то под платформу с танком. Послышались вопли, многоголосо заорала охрана на крышах вагонов, застучали невесть куда с перепугу пулеметы… Зато Губа — Губа не подвел, и это сейчас значило больше всего на свете! Проворно выбравшись из-за колеса, он подскочил к сцепному механизму, в мгновение ока, проявляя чудеса ловкости, взобрался по нему на платформу и через секунду уже карабкался на танк. Добрался до башни, приник к люку, поколдовал… и секунду спустя уже лез внутрь. Люк, громыхнув, захлопнулся, скрежетнул запирающий механизм. Данил лежал, потея от страшного напряжения и переизбытка адреналина. Мгновения текли медленно, тягуче… Почему не заводит?! Неисправен, что ли? Он чуть не запаниковал: еще немного, самую малость — и уходить надо! Да что ж ты медлишь, собака!?

В чреве танка вдруг послышалось странное жужжание — словно где-то глубоко-глубоко работал маленький, но мощный моторчик. Фыркнуло, двигатель заурчал… и вдруг взревел! Шум окружающей суеты и неразберихи, оружейная пальба, вопли людей, выскакивающих из вагонов, — все потонуло в этом реве пробужденного ото сна динозавра! Танк дернулся, перевалил через край платформы, накренился, врезавшись траками в землю. С трескучим хлопком лопнули удерживающие его многотонную тушу растяжки — и Т-80 вдруг рванул вперед, прямо на Данила.

Пушка качалась уже где-то над головой, когда сталкер, подстегиваемый адреналином, упал в заросшую травой канаву, вовремя случившуюся поблизости. Рухнул в лопухи, вжался в землю, затылком чувствуя, как наползает сверху бронированная громадина, как ревет где-то глубоко в ее брюхе двигатель, лязгают металлом траки, шумит трансмиссия… Повернул голову — сверху, в полуметре, проплывало стальное днище. Это было жутко, страшно до одури! На мгновение Данилу показалось, что многотонная тяжесть сейчас навалится, вдавит в землю, сомнет, сплющит, смешает с грязью и уйдет дальше, оставив в развороченной канаве его изорванное в клочья тело… Танк вдруг, рыкнув дизелем, встал. Над головой раздался скрежет металла, кусок днища провалился куда-то вглубь, и в образовавшуюся дыру высунулась резиновая харя. Губа!

— Ну че, командир, жив, что ль? — послышалось из-под противогаза. — Давай, забирайся быстрее! Сейчас опомнятся, лупанут всем бортом, и поджаримся мы тут, как курята на сковороде!

— Я убью тебя, лодочник!.. — пробормотал Данил и, вцепившись в протянутую руку, полез в черное нутро бронированного динозавра.

ГЛАВА 8

МЕЧТЫ СБЫВАЮТСЯ

Как-то копаясь в библиотечном отсеке, маленький Данька наткнулся на серию из десяти книг, никем не читанных еще в Убежище. Как они попали туда и почему их никто до сих пор не раскопал — было загадкой. Хотя могли просто не заметить — книги лежали в дальнем углу под кипой всяких глупых журналов с одежными выкройками и сплетнями о каких-то «звездах». В Убежище было так мало развлечений, что любое мало-мальски интересное чтиво отрывали с руками! А тут — такое богатство! Даньке тогда годков десять всего было, но тут додумался схитрить, все книги домой не потащил. Взял пока только три, засунул под хэбэшную курточку, чтоб никто не заметил. Хотелось сначала самому прочитать, а уж потом рассказать о находке. А то раздербанят — и концов не найдешь.

Серия называлась «СТАЛКЕР». Начал читать — и пропал для окружающего на целый месяц. Все перестало его интересовать, отошло на второй план. И тренировки в спортзале, и работа на ферме, и игры с товарищам в исследователей подземелий — забыто было все. Его захватили книги.

В книгах рассказывалось о Зоне — особом месте, которое образовалось после катастрофы на атомной станции и которое жило своей, отдельной от остального мира жизнью. Рассказывалось о сталкерах, которые с риском для жизни ищут артефакты. Об атаках мутантов. О трудной жизни и интересных приключениях, о романтике — а что еще нужно десятилетнему пацану от книжки? Так Данька познакомился со словом «сталкер». Хотя нет, в библиотеке была серия из четырех книжек братьев Стругацких, и в одной из них, в «Пикнике на обочине», это слово тоже встречалось, но что-то туговато тогда с этой книгой пошло, бросил, чтоб вернуться лет через семь. А эти — схарчил за месяц, не напрягаясь. И появилась в его жизни мечта, перекрывшая, пожалуй, даже мечту о Севере, — Данилу до жути захотелось стать настоящим, сильным и отважным сталкером, который приносит с поверхности еду и медикаменты, оружие и патроны, защищает людей от мутантов, уничтожая их сотнями и тысячами.

К тому времени люди уже потихоньку стали выползать на поверхность. Первые вылазки начались, когда Даньке исполнилось девять, но были они кратковременными — осмотреться по-быстрому и вниз нырнуть. Никто не хотел повторить судьбу тех пятерых, среди которых был и его отец. Смерть от радиации мучительна, люди боялись схватить лишнего, вот и сидели, как хомяки по норам.

Данил ловил любые новости от людей, выходящих на разведку. По всему выходило, что картина там безрадостная. Поверхность встречала людей унылостью, серостью и ветром. Солнце уже изредка проглядывало в разрывы несущихся туч, но атмосфера еще не до конца очистилась от пепла, и потому даже летом температура была низковата. Что уж говорить о зиме, когда доходило до минус пятидесяти? Да и радиация пока еще давала о себе знать — в первые полчаса нахождения на поверхности человек рисковал получить такую дозу облучения, которой ему хватило бы с избытком. К тому же — и об этом рассказывали уже со страхом — на поверхности появились новые хозяева. Свято место пусто не бывает. Несколько раз разведка видела стаи здоровенных собак, пробегающих мимо здания вокзала. Видели огромные — «метровые, вот гадом буду, если вру!» — трехпалые, очень похожие на птичьи, следы. А один раз вдалеке мелькнул пошатывающийся на ходу, словно дерганый, большеголовый силуэт. То ли человека, то ли еще черт знает кого…

Оружия тогда в Убежище было хрен да маленько. От приснопамятных пауковцев осталось семь «Макаров» с двадцатью патронами и четыре «калаша» с рожком «пятерки» каждый. И куда с такой артиллерией на поверхность соваться? Хозяина следов кормить? Лучше уж под землей сидеть: тут хоть и тесновато, зато вполне безопасно — таково было рассуждение большинства. Тушенки мало — но есть пока, круп еще лет на десять, сахара вообще не считано, воды навалом — чего ж еще? Однако как ни оттягивали этот момент, а на поверхность выйти все-таки пришлось — сломался один из дизелей. И теперь уже, как в тот, первый раз, много лет назад, под землей отсидеться не получалось.

* * *

С дизелями Убежищу, надо сказать, вообще как-то не везло. Первая неприятность случилась года через три после того, как выгнали Паука. Жизнь к тому времени постепенно наладилась, текла размеренно и уже привычно. Каждый день шел по определенному, устоявшемуся распорядку: люди поднимались, завтракали, шли на работы, отработав — возвращались домой, проводили вечера с семьями. По выходным ходили в гости и принимали гостей у себя, частенько собирались в «Тавэрне» или Зале Совета поговорить о том о сем. Иногда даже спортивные соревнования устраивали по футболу — в Убежище было несколько команд, серьезно соперничавших друг с другом за внимание публики. Словом — проводили время. Жили теперь в полной изоляции, опасности — как внешние, так и внутренние — отсутствовали, и скука заедала так, что порой тянуло устроить какую-нибудь диверсию только лишь для того, чтобы хоть немного разнообразить тягомотину подземного существования.

Аврал подкрался не то чтобы неожиданно… Робинзон давненько уже предупреждал, что соляра в хранилищах не вечна, и когда, наконец, на одном из еженедельных собраний он поднялся и объявил, что остатков топлива хватит от силы на пару месяцев, — вот тогда-то люди и зашевелились! Истинно сказано: гром не грянет — мужик не перекрестится! Выход был только один: найти топливо, причем — в срочном порядке.

Метрах в трехстах от вокзала находилось нефтехранилище, причем не маленькое — в период посевной вся техника районных колхозов из него кормилась. Десятки емкостей, высотой с трехэтажный дом, заглубленных на четверть в землю, — этой соляры Убежищу должно было хватить на долгие-долгие годы. Но — близок локоток, да не укусишь. Как дотянуться, когда наверху ад? Разве что под землей…

В эту возможность мало кто верил. Прокопать вручную тоннель длиной в три сотни метров — труд адский, и по времени не на месяц затянется. Однако альтернатива одна — смерть. И работа началась.

Копали в три смены. Срывали руки, спины, от изнуряющей работы ныли плечи и поясница. В штреке от тесноты, духоты и острого запаха пота кружилась голова. Рабочие — то один, то другой, а то и несколько одновременно — падали в обморок от нехватки кислорода, и тогда приходилось, останавливая работу, выносить их из этой кротовьей норы и совать под нос нашатырь. Пока одна бригада копала, две другие вытаскивали из штрека землю, ссыпая ее прямо на пол коридора. И еще четыре бригады носили эту землю в подвал вокзала — свободного места здесь имелось в достатке. Ну а раз уж оно есть — так почему бы его не использовать? Тем более, что одетой в демроны пятерке носильщиков кратковременные выходы в подвал практически не вредили.

Сначала ход решили вести до ближайшего дома, стоящего неподалеку от здания вокзала. Палыч вовремя вспомнил, что под этим домом старой сталинской постройки находилось еще одно бомбоубежище. Площадь его, конечно, была гораздо меньше, но там тоже стоял дизель, запасы соляры для которого могли сохраниться нетронутыми. А ведь в их ситуации каждый лишний литр был на вес золота. Бомбоубежище то залегало неглубоко, всего метров десять от поверхности, поэтому рыли с первого уровня, стараясь держаться прямо, не заглубляясь и не уходя вверх.

Копали недолго, недели полторы. Прошли метров пятьдесят, и уж слухи пошли, что промахнулись, уйдя правее или левее, когда в ночную смены группа Ханыги докопалась до стен бомбаря. Рвать побоялись, да и жаба задушила — взрывчатки были крохи, на раз-два. Мало ли где она могла еще понадобиться. К тому же — вполне возможно! — надеялись, что в бомбаре тоже спаслись люди и взрывом могло кого-нибудь задеть. Бетон долбили кирками, прислушиваясь иногда в надежде, что с той стороны тоже пробиваются навстречу. Единственным оправданием тишины за стенкой была мысль, что там нет инструмента. Долбили сутки. А когда проделали дыру — чуть не задохлись от рванувшейся оттуда смрадной вони. Перед людьми предстала жуткая картина: пол бомбоубежища был сплошь устлан осклизлыми, гниющими трупами. Синюшная, влажная кожа со следами тления, раззявленные в беззвучном вопле рты, скрюченные пальцы на руках и ногах, сведенные предсмертной судорогой лица. И белесые, свивающиеся кольцами черви, пирующие в этом царстве смерти… Причину гибели людей так и не выяснили — вентиляция была в полном порядке, фон нормальный, пища и вода имелись. Выдвигались версии, одна страшнее и таинственнее другой, но они так и остались догадками.

Триста квадратов дополнительного жилого пространства никогда не помешают. Тем более, если в закромах этого пространства обнаружено сто ящиков тушняка, большой бак соляры емкостью в пару тонн и несколько ларей с крупами. Там же стоял и маломощный дизель, которого вполне хватало для обеспечения нужд этого бомбоубежища. В еде особой необходимости не было — запасов имелось предостаточно, — а вот топливо и дизель были очень кстати. Все найденное мгновенно оприходовали и присоединили к запасам на складах. Призрак смерти, вставший перед людьми, немного отступил…

Сам бомбарь чистили несколько недель. На эту работу шли либо самые крепкие, либо самые безбашенные. Либо те, кто посылался туда в виде наказания, — не каждый выдержит вид отваливающейся от разложившегося до желеобразного состояния тела руки или ноги, либо картину волочащихся за лопатой сизоватых кишок. И даже самые крепкие потом очень долго отходили от этой работенки. Сгнившие до хлюпающей массы трупы совковыми лопатами черпали в мешки и тащили в штрек, где специально прокопали боковую штольню под кладбище. Вынутую оттуда землю стаскивали в откопанное убежище и высыпали прямо на пол, стараясь засыпать пропитавшийся трупной вонью бетон. Но только после того, как пол подняли почти на метр, сладковатый запах стал исчезать; однако долго еще то в одном, то в другом углу прорывался еле заметный, на пределе чувствительности, запашок, напоминая об ужасе, который пришлось испытать людям в этом убежище, ставшем братской могилой.

Найденное топливо позволило получить небольшой выигрыш во времени, но медлить, тем не менее, не стоило и рытье прохода до нефтебазы продолжили вновь. Эксцессов больше не было — спустя два месяца был проложен проход до первой из гигантских емкостей, что позволило людям, наконец, вздохнуть спокойно — топливом отныне они были обеспечены как ничем другим. Опасения были за сами дизеля — никакой агрегат, каким бы качественным он ни был, не вечен. И вот теперь, спустя долгих пятнадцать лет, беда все-таки случилась.

Данилу тогда уже четырнадцать было — взрослый, самостоятельный парень, полезный член общества, — когда сломался один из пяти дизелей, вырабатывающих для Убежища электричество. Какая-то ерунда с движком — заклинил, и все. Робинзон, сутки пытавшийся его запустить, в конце концов только руками развел: ремонту не подлежит. Четырех остальных дизелей, в принципе, хватало на то, чтобы обеспечивать Убежище необходимым количеством электроэнергии, но только при условии их беспрерывной работы. Хорошо, а как быть тогда, когда они выработают свой моторесурс? Все системы, начиная от фильтровентиляционной и заканчивая насосами, поднимающими воду из скважин, от них питаются. Встанут они — ложись и помирай?

Выход предложил тот же Робинзон, бывший, фактически, главным техником Убежища, — ветряные вышки.

— С этим все просто! У меня еще до Начала такой ветряк во дворе стоял, так что опыт имею! — растолковывал он суть предложения сгрудившимся вокруг него мужикам, сидя в «Тавэрне» над стопкой разбодяженного спирта. — Картина маслом: пять дизелей по пятьдесят киловатт каждый. Общая моща — двести пятьдесят ква. Но один полтинник минусуем, так как одновременно работают только четыре из них, а один сутки отдыхает. Теперь, значит, одному каюк, работают три. Из-за этого пришлось где-то поджаться, чё-та отключить: ну вы сами видите, лампочки в коридоре через пять горят, за водой очередь — насос только один в работе, кипятка дифицит — титаны все отключены, кроме одного, в туалеты пока отстоишь — обоссышься. Еще там по мелочи… Я че предлагаю-то? Ставим такую вышечку с вентилятором. Генератор — ну там еще инвертер, редуктор — эт я еще подумаю, надо или нет… Считаем. КИЭВ — коэффициент использования энергии ветра — ветряка примерно ноль тридцать пять. Ноль сорок — это мы не сдюжим, это только заводские ветряки такой коэффициент дают. Энергия равна: КИЭВ умножить на один двадцать девять — эт плотность среды для воздуха, — умножить на площадь ветряка, умножить на скорость в кубе и все разделить на два…

Народ вокруг зашумел.

— Слышь, Робинзон!..

— Ты интеллектом-то не дави!..

— Че там, результат-то какой?!

— Не гони, че там на выходе-то?

— Нахрен формулы!

Робинзон пожал плечами и опрокинул очередную стопку.

— Берем диаметр лопастей два метра — больше нахрен не надо, улетит. Раньше я на своем ветряке получал на выходе около киловатта. Но тогда средняя скорость ветра была пять-шесть метров в секунду. Теперь нам в этом отношении легче — анемометр последние десять лет меньше десяти не показывает, а то и все двадцать. При такой скорости будем получать не меньше полутора, а то и двух киловатт с одной вышки. А если их штук сорок собрать? Множим. Получаем, что даже при полутора киловаттах с одной вышки, с сорока получим шестьдесят. Главное, генератор помощнее.

— А соберешь помощнее-то? — озвучил мысли присутствующих Пиво.

Робинзон дерябнул еще один стопарик, крякнул, закусил и с усмешкой посмотрел на него.

— У меня два высших, кто не в курсе. Электротехническое и физическое. Еще вопросы?

Пиво отмахнулся. Про два высших образования Робинзона в Убежище знали все поголовно.

— К тому же я их и собирать не буду, — продолжал разглагольствовать Робинзон. — На складах где-то видал целый отсек, надо только найти. Ну а пиковую энергию, например, при ветре в сорок метров, будем в батарею сливать. Таким образом мы не только недостающую мощность доберем, но и излишки появятся.

На том и порешили. Попытка — не пытка. Энергия нужна, а лучших предложений пока все равно никто не выдвинул.

Вышки было решено ставить на крыше. Там они хоть как-то будут защищены от шарящихся по округе мутантов. Работа пошла. Чумазый Робинзон ради такого дела даже из дизельной на целую неделю выполз, хотя, как одноименный герой Дэфо на острове, сидел там безвылазно, почитай, с самого Начала. С кучей помощников копался на складах первого уровня, искал генераторы, подбирал детали для сборки ветряков. Работенка непыльная, знай себе ищи да таскай Робинзону детали, в которые он пальцем ткнет. А платили за нее как за работы первостепенной важности по ликвидации чрезвычайного положения.

Совсем другая работа выпала тому, кто должен был обеспечить строительство деревом. Дерево откуда-то надо было брать. Причем не корявые доски и гнилье, а нормальную твердую древесину, желательно метров четырех-пяти длиной. А где такую взять, как не на поверхности?

Данила работа на складах с Робинзоном категорически не устраивала — скукотища. Поэтому, когда объявили набор добровольцев для вылазки на поверхность за деревом и дед пошел к Родионычу, Данил увязался за ним.

Думал, что проблемы будут, не пустит полковник наверх, однако, пожалуй, больше проблем было у деда Михи, чем у его внука.

Спорили они часа два. Дед и так, и эдак уламывал Родионыча, но тот стоял на своем, как каменная стена, — не выпущу, и все тут. Опасался отпускать старика на поверхность: все ж таки не мальчик уже, а вылазка — это не променад по бульвару. Но деду раз уж что втемяшится в голову — так и не выбьешь. В конце концов он пригрозил, что внука одного не отпустит. Пришлось полковнику сдаться. А Данила Родионыч вообще без вопросов выпустил. Зря, что ли, он его столько по спортзалу гонял и дальше гонять собирается? Полковник был старым и опытным волчарой и придерживался мнения, что один из самых лучших путей воспитания бойца — это после соответствующей теоретической подготовки бросить курсанта в пекло под присмотром опытного воина, а там уж как получится. Не выплывет — значит, судьба. Выплывет — можно надеяться, что сам вскорости станет таким же волком, как и его воспитатель. И он скорее бы сам послал своего воспитанника на поверхность, если б тот на это дело не вызвался.

Кроме Данила и деда Михи на вылазку шли Санька с дядькой Германом, два отпрыска Михалыча — Тарас и Тимоха, два пожилых мужика, имен которых Данил не помнил, но которые откликались на погоняла Ломоть и Кислый, а так же Лёха Шрек — громадный детинушка в возрасте двадцати трех лет, ростом за два метра и массой далеко за полтора центнера. Шрека взяли чисто за его отменные грузоподъемные и мощностные качества, так как особым умом он не блистал. Словом, Родионыч за своих воспитанников мог быть спокоен — молодняк, ни разу не бывавший на поверхности, сопровождали опытные люди, которые видели в жизни не только бетонные своды бомбоубежища и тусклые сорокаваттные лампочки, а чистое когда-то небо и солнце над головой.

Данил ликовал. Мечта исполнялась на глазах — он становился сталкером!

Весь день перед вылазкой взрослый контингент заседал в рабочем отсеке полковника. Разрабатывали маршрут. Молодняк, изнывая, дежурил под дверью — их к таинству планирования не допустили. Да и что они могли добавить путного, если на поверхности ни разу не бывали и знают о ней только по рассказам взрослых, из фильмов и книг?

В конце концов, практически ночью, дверь открылась, и хозяин кабинета позволил ребятам зайти. На инструктаж.

— Короче, так, пацаны, — втолковывал молодежи Родионыч. — Объясняю только для вас, так как старшие задачу понимают. Поперед батек не лезть! Выйдете — осмотритесь. За фон не бойтесь, РХБЗешник говорит, он сейчас более-менее снизился, да кроме того для вас демроны подготовлены. В них можете о гамме до тридцати рентген вообще на сутки забыть. На тебя, Шрек, надеюсь, тоже демрон натянем, потому как ОЗК твоего роста у нас нет. Только не порви смотри, когда стволы таскать будешь! Остальные пока общевойсковыми обойдутся, «бэху» глотнут — и нормально.

Молодняк внимательно слушал.

— По предыдущим вылазкам мы знаем, что вокруг вокзала деревьев осталось мало, и все они низкие и кривые, нам не подойдут. Хотя — осмотритесь. До сих пор наша бедовая разведка из здания не выходила, предпочитала только созерцательную деятельность. Пора эту нехорошую традицию менять. Если в районе вокзала найдете дерево в нужном количестве — дальше не ходите. Если нет — придется искать. Я сам не местный, как вы знаете, но вот дед Миха и Герман говорят, что недалеко отсюда, буквально в полукилометре, есть сосновый лесок. Если прямо идти, по дороге, то вы в этот лесок практически упретесь. Надо будет только между наркологическим диспансером и детским садом пройти. И какой только умник придумал наркоманов напротив детсада расположить… — покачал головой Родионыч. — Дальше, слева, будет проход вдоль гаражей. Они как раз к леску бочком стоят. Если же влево уклониться, еще до наркологии, то дойдете раньше, но придется идти по двору жилого дома, где открытого пространства меньше, чем на дороге, и засечь нападение сразу не получится. Так что идите-ка вы лучше прямо. Как дойдете до лесочка — там по обстоятельствам. Но скорее всего так: вы рубите, Шрек тащит, а старшие за окрестностями секут. И — осторожность, осторожность и еще раз осторожность! Оружие у вас будет: автоматы у взрослых, а вам «Макаровых» раздадим. По той простой причине, что они когда-то служили в армии и умеют «калашами» пользоваться.

— Так мы же почти каждую тренировку с автоматами… — возмущенно подал голос Тимоха, но умолк под взмах родионовской руки.

— А-атставить! Что — каждую тренировку!? — передразнил тот. — В руках держали — да. Целились — да, курками иногда щелкали. Устройство я вам рассказывал, разбирали-собирали тоже, чистили. Но хоть по одному выстрелу кто сделал? Даже из пистолетов не стреляли, а уже «калаши» им подавай! Теорию-то вы на отлично знаете, а вот практики — ноль.

Пацаны понурились. Только воображение разыгралось — они, крутые сталкеры, с автоматами наперевес зачищают окрестности от полчищ жутких монстров и помогают людям в родном Убежище — а тут такой облом: пистолетиками обойдетесь…

Полковник их хмурые морды проигнорировал. Не в детском саду, чай, куличики лепим.

— Вопросы есть?

Молчание.

— Вопросов нет. В таком случае — отдыхайте, мужики. Завтра у нас у всех будет тяжелый день.

Люди потянулись к выходу.

Спал Данил плохо. Ворочался, сопел. Разбудил своим кряхтением деда, выслушал короткую лекцию о том, как важен сон и свежие силы перед ответственным заданием, вздохнул виновато, но поделать с собой ничего не мог. Мандраж, будь он неладен. Впервые — на поверхность! Как там? Что там? Что такое небо и как оно выглядит вживую? А солнце? А деревья, цветы? Нет, на картинках в книжках он все это видел не раз, но то картинки, а это — по-настоящему! Увидеть поверхность — кто из рожденных под землей может этим похвастаться? Никто! Он, Сашка, да еще и Тимоха с Тарасом будут первыми! Осознание этого, да еще и предчувствие, что наверху — эх, было бы здорово! — придется столкнуться с неведомыми опасностями, и не давало Данилу уснуть. Лишь под утро он ненадолго забылся беспокойным сном, но и во сне бормотал что-то себе под нос, ёрзал и вздыхал.

Вышли в девять. О сроке вылазки особо не распространялись, потому в час «X» у гермодверей прощальных делегаций не наблюдалось. А ведь узнай народ — треть Убежища бы собралась: все, кто сегодня не на работах. Как же, такое событие! Прямо даль-разведка какая-то, на целых полкилометра от жилища.

Перед самым выходом Родионыч выстроил всех у тамбуров и повторил вчерашний инструктаж, освежая его в памяти молодняка, — старшим-то талдычить по пять раз не надо, они с первого раза все понимают, а вот у молодежи с дисциплиной частенько туговато.

И вот он, момент, который Данил ждал, наверное, всю свою сознательную жизнь, — штурвал гермы вывинчен до упора, дверь открывается…

— В тамбуре все время человек будет сидеть. Условный стук вы знаете, — напутствовал их стоя у внутренней двери Родионыч. — Удачи, мужики. Ни пуха…

— К черту! — ответил проходящий мимо Герман, и группа гуськом вышла наружу.

В подвале перестроились. Первым шел дед Миха с пощелкивающим дозиметром в одной руке и пистолетом в другой. С боков его прикрывали Ломоть и Кислый с «калашами» наперевес. Следом, плотной группкой, стараясь держаться поближе друг к другу, двигалась нагруженная инструментарием молодежь — Данил, Санька, Тарас и Тимоха. Замыкали группу Герман и Шрек. Герман тоже держал в руках автомат, а Шрек вооружился полутораметровым обрезком трубы с залитым внутрь свинцом.

Прошли подвал, остановились у лестничного пролета на первый этаж. Дед Миха повернулся, махнул рукой, подзывая спутников к себе.

— Выйдем на поверхность — минут десять вам на адаптацию, — сквозь резину противогаза голос его звучал глухо, но все же расслышать и понять смысл удавалось. — Потом дальше. Идем в таком же порядке, внимательно смотрим по сторонам и за мной тоже глядеть успеваем. Какой сигнал подам — тут же выполнять. Все. Ну что, сталкеры, стволы у всех готовы? Тогда двинули.

Данил не знал, что почувствовали остальные, когда стены узенького коридорчика вдруг раздвинулись в стороны и превратились в огромный зал с высоченным потолком и огромными окнами, сквозь которые виднелось сероватое небо. Восторг? Дикую радость? Страх? Зато сам он от вида открытого пространства испытал сильнейший адреналиновый шок. Хорошо хоть, с детства был привычен к таким вот встряскам. В груди защемило, сердце, как это всегда бывало в такие моменты, споткнулось и понеслось галопом, время растянулось, превращаясь в тягучий кисель… Тело жаждало действия, экстремально активного движения, наивысшего напряжения всех сил, а он стоял, как пришпиленый, глядя вверх. Мозг искал привычную опору над головой, которая всегда была в родном Убежище, но которой не существовало здесь, на поверхности. На мгновение показалось, что ноги вот-вот оторвутся от земли, и тело, стремительно набирая скорость, нырнет в эту серо-голубую муть, льющуюся в огромные окна. Голова закружилась, Данил замычал, зашатался и поскорее присел, шаря руками вокруг себя в поисках опоры. ПМ выпал из ослабевшей руки, прогрохотал по плитам пола.

— Закрой глаза! — это дед, как всегда в трудную минуту, оказался рядом. — Глаза закрой и дыши!

Данил послушно зажмурился и засопел. Вроде бы помогло… Приоткрыл один глаз, огляделся. С Санькой и с Тимохой творилось то же самое, а вот Тарас справился быстрее — стоял себе, с независимым видом, прям как заправский сталкер. Впечатление, правда, портили трясущиеся колени и рука, судорожно сжимающая какую-то трубу, торчащую из стены. Выпендрежник…

Данил вновь приподнял голову, посмотрел на небо и снова ему на мгновение показалось, что верх и низ поменялись местами. Замотал головой, стряхивая наваждение, оглянулся на деда.

— Ничего, пройдет, — тот протягивал упавший пистолет, и сквозь стекла противогаза было видно, что глаза Михи улыбаются. — Что же ты хочешь — всю жизнь, как кроты под землей. Второе поколение растет и все — дети подземелья. Ну ничего, теперь-то уже выходить начнем потихоньку, начало положено.

Десяти минут на то, чтоб освоиться на открытом пространстве, Данилу не хватило. В этом были виноваты его адреналиновые особенности — чуть организм почует опасность (а это чувство возникало каждый раз, когда он бросал взгляд наверх), и — БА-БАХ! Надпочечники выталкивают в кровь лошадиную дозу гормонов, которые, не находя выхода в действии, выливались в дрожащие руки, заплетающиеся ноги и кружащуюся голову. Только спустя полчаса эти приступы агорафобии немного притупились, и он, наконец, взял себя в руки. Дед, все это время внимательно наблюдавший за внуком, подал сигнал к движению.

На улице, под открытым небом, без крыши над головой, организм опять попытался взбрыкнуть, но Данил, сжав зубы и повиснув на Сашке, подавил бунт, а спустя пару минут и вовсе смог идти без поддержки.

— Ну, ты здоров, мутантище! — Санька кривился, потирая правое плечо. — Ты ж мне чуть руку не оторвал!

— Извиняй, Сань, сам видишь, что творится, — тяжело дыша, Данил снова оперся на товарища. — Колбасит не по-детски…

— Удары?

— Ну… Ничего, уже прошло почти…

За то время, пока он окончательно справился с взбесившимся организмом, группа отошла метров на пятьдесят от здания и пересекла привокзальную площадь, заваленную всякой дрянью. Сейчас она находилась у начала аллеи, между автомобильной стоянкой и сквериком с дикоразросшимися кустами и трухлявыми деревянными скамейками. Впрочем, автомобильная стоянка — это слишком громко сказано. Небольшую площадку, метров тридцать в поперечнике, сплошь покрывали погнившие за восемнадцать лет ржавые остовы машин. Облупившаяся краска, колеса с рваными лохмотьями истлевшей резины, разбитые стекла. У некоторых, правда, еще сохранились элементы внутренней отделки, типа передних панелей или кресел, но у большинства все это превратилось в труху, да к тому же фонило — не приведи Господь.

Данил отцепился от товарища, снял с пояса щелкающий без перерыва дозиметр и, сделав несколько шагов, подошел к прутьям ограды, опоясывающей стоянку. Дозиметр громко заверещал, и в окошке высветилась цифра «600». Рывок за шиворот — и Данил забарахтался в лапищах Шрека.

— Радиация, — пробубнил гигант, нависая над ним и назидательно грозя указательным пальцем. — Нельзя, Добрыня! Не ходи.

— Так его, Лёш! — дед Миха тоже погрозил внуку, но уже кулаком. — Че, забыл уже, что полковник-то говорил?! «До тридцати рентген»! А там сколько? Не суйся, куда не следует! Сейчас вот пробьем маршрут до леска — и по нему же в обратку двигаться! Ни шагу в сторону!

— Ты же, балбесина, столько гаммы получишь, что заживо сгоришь! — присовокупил Герман. — И не смотри, что в демроне, даже он тебе абсолютную защиту не даст! Считай сам: излучение в тридцать рентген, проходя через демрон, ослабляется в тридцать раз. Получаешь всего один. А от шестисот сколько?

— Двадцать… — прохрипел Данил, все еще болтающийся в руках гиганта.

— Вот-вот. А полтинник в час — уже лучевуха. Думай, куда лезешь! Незачем лишнюю гамму хватать!

Двинулись дальше. Данил с интересом оглядывался по сторонам. Пейзаж был безрадостный и с картинками в книжках как-то не вязался. Там все такое яркое, чистенькое, умытое нарисовано, а здесь… Дома облезлые, местами с отвалившейся штукатуркой и торчащими наружу элементами кирпичной кладки. У большинства окон выбиты стекла, если где и мелькнет целое — так и то какое-то мутное, будто оплывшее. От асфальта, когда-то покрывавшего улицы, ничего не осталось — или песком заметено, или выбоины и трещины, из которых пробивается молодая поросль, а то и деревца в руку толщиной. К тому же все вокруг усеяно осколками стекла, битым кирпичом, шифером и рубероидом, сорванным с крыш. Все ограды и заборчики, попадающиеся по пути, — ржавые, кажется, тронь — рассыплются. Со столбов свисают обрывки проводов, качаются под налетающими порывами ветра. Будь Данил в шкуре деда или любого другого, кто помнил эту местность еще до Начала, — сколько бы горечи испытал он при виде окружающей разрухи! Однако сравнивать ему было не с чем. Как сказал дед — все они дети подземелья, поэтому учиться жить и выживать на поверхности придется с нуля.

Когда проходили мимо больших покосившихся ворот, в которых навсегда застыл маневровый тепловоз, Ломоть ткнул в его сторону пальцем.

— Тут когда-то элеватор был. Вон на подъезде площадь какая — машины в очередь вставали, чтоб зерно сгрузить. Эх, какой элеватор был, весь район обеспечивал! В перестройку захирел, правда… Я тогда малой был, всего лет десять, но помню. Надо бы его обшарить как-нибудь. Там территории-то громадные, стопудово чего полезного найдем. Да и тащить недалеко, всего-то метров сто до дома.

— Ты чего же тут найти хочешь? — подал голос Кислый. — Хлебушка, что ли?

— Да какой теперь хлебушек, — отмахнулся Ломоть. — Не знаю, чё-то интересного всегда найдется. Пошариться стоит все-таки…

— В другой раз, — дед Миха повел дозиметром из стороны в сторону, остановился. — Не до того сейчас. Ну-ка, ребятки, задний ход! Что-то счетчик вверх пополз, наверное, пятно. Давайте крюка дадим.

Локальное пятно оказалось небольшим по размерам, всего метров пятьдесят в поперечнике. Дед Миха осторожно обошел его, ведя за собой группу и помечая контуры пятна гравием, набранным Санькой под тепловозом. Получился почти правильный овал, в центре которого стоял маленький домик выцветшего рыжего цвета.

— А это чего? — в домик ткнул пальцем Тимоха. — Почему посреди площади стоит?

— Да кто знает? — Ломоть пожал плечами. — Может, зерно у подходящих машин проверялось? Вон видишь мосток железный с лесенкой у крыльца? Как раз чтоб подниматься и в кузов заглядывать. Мож, и там тоже чего полезного надыбаем? Заглянем?!

Ломтю явно не терпелось помародерствовать.

— Куда ты заглянешь, твою мать?! — потерял терпение дед Миха. — Я те щас загляну кой-куда, ты потом враскоряку месяц ходить будешь! Сказано — все потом! Че, на прогулке, что ли?!

— Да ладно те, Мих, ну пошутил, пошутил, — забормотал незадачливый грабитель. — Потом так потом, чё заводишься-то…

От пятна пошли уже прямо, не виляя. Фон был достаточно мал, всего рентген двадцать, и дед Миха вел группу уверенно, поглядывая на равномерно щелкающий дозиметр лишь изредка и все больше зыркая по сторонам. Элеваторная площадь сузилась и плавно перетекла в широкую улицу, скованную по бокам оградами из железных прутьев. За оградами виднелись качели, карусели и прочие железные лазалки для детворы.

— Справа — детский сад, слева — больница для нариков, — пояснял Ломоть, видимо решивший взять на себя роль гида. — Раньше слева ясли и детсад для совсем маленьких были, а потом, как перестройка началась, — наркологию учудили. У меня дед тут лежал, бывало. Хряпнуть любил, старый хрен, вот и допился. В девяносто третьем закопали. Печень сдохла, и — общий привет.

— Усохни, — оборвал его дед Миха. — Мы на месте. Повезло, фон маленький. Работать можно без помех.

Данил огляделся. Слева — двор наркологии, справа — двухэтажный дом с провалившейся крышей. Из-за него выглядывает еще один, но уже побольше, пятиэтажный, из когда-то красно-белого, а теперь посеревшего от времени кирпича. Рядом с наркологией стояли в одну шеренгу железные гаражи. Ржавые, худые, подгнившие у основания, с проваленными внутрь крышами. У одного из них, самого дальнего, Данил углядел распахнутые настежь ворота и что-то белое, подозрительно похожее на обглоданный череп, лежащее около правой створки. У второго, чуть ближе, — странную дыру наверху. Будто кто-то очень сильный, находясь внутри, вырвался, разворотив железо, и унесся прочь, оставив после себя вспучившуюся, словно взорвавшуюся наружу, крышу. Данил, опасливо оглянувшись, указал на этот гараж Герману. Тот поглядел — и лишь поудобнее перехватил автомат, пробормотав:

— Где-то тут проход был…

Прохода, однако, уже не было и в помине — на его месте буйно разрослись густые заросли разнокалиберных красноватых сосенок.

— Нда… — подал голос Санька. Усмехнулся. — Что делать-то будем? Не учли вы, батьки, что проход за столько лет зарасти мог.

— Угу. Прямо жунгли, мля, — поддакнул Ломоть. — Ты поглянь, Мих, че творится-то. Папуа-Новая Гвинея, ёп!

Дед Миха отмахнулся.

— Чего, чего, — проворчал он переглянувшись с Германом. — Топоры-пилы в руки — и вперед. Не все равно, где рубить? Сосенки тонкие, на жердины пойдут. Шрек — оттаскивай в сторону, складывай, да обвязывай веревкой, сколько унесешь. Мы с Германом улицу сечем. Ломоть, Кислый — вы над ними стойте. Если вдруг из зарослей кто выскочит — огонь. Только экономно, патронов нет. Помните, как в армии-то учили: двадцать два, двадцать два…

— А то! — Кислый передернул затвор своего «калаша». — Не боись, укараулим.

Работа закипела.

Данил трудился в паре с Сашкой. Если попадалось толстенькое дерево — пилили двуручкой, если же всего сантиметров десять в диаметре — рубили топором или строгали ножовкой. Шрек таскал сосенки неподъемными охапками, складывал поодаль, вязал в снопы. Ломоть и Кислый посматривали на заросли, постепенно продвигаясь вглубь гаражей вместе с вырубленной просекой.

— …а мне как раз билет надо брать — в Москву на заработки, — Данил, подпиливая сосенку, краем уха ловил адресованные Кислому отрывки бухтения Ломтя, доносящиеся из-под противогаза. — Ну, раз зовут — и ладно, хорошо. Хуже, если не вызывают. Деньги-то нужны! Пошел. И билет взял уже, и расписание посмотрел, а все стою. Домой надо — а словно не пускает что-то…

— Ну эт ты брешешь, уж признайся, — Кислый гукнул из-под резины коротким смешком. — Прям заливаешь, как по-писаному. Я уже задолбался лапшу с ушей скидывать. Предчувствие у него, вишь ты…

— Да точно тебе говорю, не гоню! Стою на крыльце, покуриваю себе. Идти надо — а не идется, и все тут. Ну не хочу от вокзала уходить! Жара еще, народу мало, и все в вокзале, там хоть прохладнее. И тут по громкой на всю площадь — ГО, там, воздушная тревога, туда-сюда… И, прикинь, главное, люди-то, кто на площади стоял, — внимания ноль! Так только, головы приподняли, слуханули, покрутили по сторонам. Видят: никто никуда не бежит, — ну и опять своими делами занимаются. А меня кондратий как токнет — ой, не то чё-то… Ну я бочком, бочком — в вокзал… А тут менты мимо меня — фр-р-р-р — как кролики. Тут уж я и смекаю — в натуре лажа творится. За ними! В вокзал-то забегаю — тоже народ стоит, переглядывается. Ну а когда уж ментов увидели — тут уж просекли ситуацию. За ними ломанулись… Как я в бомбарь прорвался — не помню. И не вспомню уж, наверное. В башке только стучит — Люська, Люська, как там Люська-то моя… Так и не видал с тех пор и не знаю ничего. Оно, конечно, не я один такой, да только от этого-то не легче…

— Жена? — Кислый пододвинулся к Ломтю.

— Да… Охо-хо… Думал, может, учебная тревога-то…

— Да ты помнишь ли те времена, когда у нас тренировки по ГО проводились? — подал голос подошедший дед. — При Союзе еще! А потом, как рыночная, мать ее, экономика началась — положили на все, с прибором!

— Да-а-а…

— Эт точно…

— Променяли мы Союз на колбасу и джинсы, — Ломоть вздохнул. — Ща бы в прошлое попасть, я б этого лысого комбайнера лично в расход пустил… «Хлавное — начать…»! Эт ведь он все и начал. Помнишь талоны-то, Мих?

— Да как не помнить… Помню… Только вы, ребятки, не отвлекайтесь, секите по сторонам-то, — дед Миха решил проявить строгость. — Вон за пацанами смотрите.

— Да мы смотрим, смотрим. Ну че — рубят и рубят. Тихо все. Смотри вон, сколь уже нарубили-то!

Стволов и впрямь накопилось уже порядочно — в сторонке, увязанные Шреком, лежали четыре вязанки жердей метра по четыре и штук двадцать пятиметровых толстеньких стволов, сантиметров по двадцать в диаметре.

Подошел Герман, осмотрел добычу, попинал ногой.

— Нарубим сначала, а потом уж таскать?

— Да, распыляться не будем. Ну че, перекур, что ль? А, молодежь?

Ребята переглянулись, забубнили:

— Да можно…

— Не мешало бы…

— Чё, давайте передохнем…

Расселись на вязанках с жердями. Помолчали. Отдых не получался — страшно чесалась потная кожа под резиной, тянуло стащить и выкинуть клятый намордник куда подальше — однако нельзя, о радиации помнил каждый. Оставалось терпеть. Хлебнули только из фляжки по несколько глотков, торопясь вновь опустить противогаз на лицо, — и довольно.

— Дед, а за что вы так Союз-то любите? — спросил Данил, нарушая затянувшуюся паузу. — Только и слышно от вас: Союз, Союз…

Герман крякнул, покосился на деда. Тот помолчал, видимо собираясь с мыслями.

— Да потому, что по-людски все было. Порядку в стране было больше, молодежь воспитывалась, а не раздолбайничала. Алкашей и наркоманов было меньше в разы, бандитов, бомжей всяких. Помнишь, про бомжей-то тебе рассказывал?

— Угу. Это люди, которые без дома остались.

— Ну, можно и так сказать. Да и вообще — определенность была. Я, вот, работал себе и горя не знал. Даже не ведал, что это такое, когда зарплату хотя бы на день задерживают. В холодильнике мясо всегда было и сыр. Безработицы не было. Или вот взять хоть город — в рост и вширь пер! До перестройки — шестьдесят тысяч населения! Все градообразующие предприятия работали: машиностроительный завод, ламповый, мебельный, кирпичный, РОМБ! А электросети, подстанция какая была? А нефтебаза, с которой мы сейчас соляру берем, — весь район этой самой солярой обеспечивала! В уборочную все окружные колхозы-совхозы с нее заправлялись! А после перестройки что? К десятому году — вдвое население сократилось. Вдвое! За двадцать-то лет! Это что, нормально!? — распалился дед.

— Сами же Союз и просрали, — вклинился Герман. — А чё, нет? Не прав я?

Дед вздохнул, замолчал, зато ответил Кислый:

— Да почему ж не прав — прав! Как нам Горбатый-то по ушам ездил: свободный рынок, гласность, плюрализьм, консенсус… Вот думали, скинем коммуняк — заживем! Каждый сам себе хозяин, крутись-вертись. Купил-продал-заработал. Разве ж тут устоишь? А потом, оказывается, не просто это, крутиться-то. Пахать надо, как вол! Я вот, положим, при Союзе клал на все с прибором. Захотел — вышел на работу, захотел — дома сижу. А че будет-то, работы полно, уволят — так устроюсь еще куда… С утреца ружьишко беру, сажусь на ижак — и по полям, по озерам, по уточке. А при дерьмократах — все, лафа кончилась…

— Адам и Ева изгнаны из рая и пашут в поте лица. К ним подползает Змей-искуситель и спрашивает: «Ну и как, нравится вам демократия?» — вставил язвительно Герман.

— А хоть бы и так…

— Да не в том все дело! — донесся злой голос деда Михи. — Россия! Тысячелетняя история! Самая большая, самая богатая страна на земле! Бесплатное образование, бесплатная медицина, никакой инфляции, стабильность! И все — в распыл! А почему так, скажи ты мне? Потому что никому ничего не было нужно! Потому что всем все было побоку! Никто ничего не производил, не создавал, не изобретал — ничего! Только потребляли, потребляли, потребляли… Нахапать побольше, да пожрать повкуснее — вот что стало главной целью! Каждый думал, что от него ничего не зависит, что все решает кто-то и где-то! Истинные человеческие ценности исчезли, уступив место фальшивкам, пустышкам! Деньги! Бабы! Шмотки! Машина! Красивая жизнь! Вот к чему стали стремиться, вот что стало целью и мерилом жизненного успеха, свидетельством того, что жизнь удалась! А страна — страна уже умирала! У нас было два варианта — возродиться или исчезнуть. Мы выбрали второй и как слепые брели по нему прямиком в пропасть… — дед Миха махнул рукой. — Э, да что там говорить… Впустую уж теперь… И вашим и нашим досталось… Слышь, Кислый, а ты тоже охотник, что ль? — спросил он, решив, видимо, оставить больную тему.

— Ну. И ты?

— Ну! — обрадовался дед.

— Хе… Охотник охотника издали узнает…

— Это да… Сколько исхожено-изъезжено по полям — не счесть, — дед Миха вздохнул. — Как там ружьишко-то мое, интересно?.. Стоит себе, поди, в сейфе. Иль, может, подломил уже кто квартиру, вытащил…

— Дед, а ты где жил-то? — загорелся Данил. — Ты мне и впрямь говорил, что около вокзала рядом тут! А я и забыл совсем!

Дед повернулся и указал на тот самый пятиэтажный дом, выглядывающий из-за двухэтажки с обвалившейся крышей, который Данил заприметил в самом начале.

— А вот прямо тут и жил. Вон он, родимый…

— Дед! Зайдем!

Дед вздохнул. Тяжело вздохнул:

— Нет уж, Данька. Не пойду я, ты уж не обижайся. Трудно это — после стольких лет в дом войти, который бросил… Там ведь и бабка твоя где-то лежать должна. Не квартира это теперь — склеп…

Поднялся, тяжело опираясь на вязанку, отошел в сторону, отвернулся. Сашка толкнул товарища в бок, постучал согнутым пальцем по лбу, покачал укоризненно головой. Тарас с Тимохой смотрели в сторону… Ломоть, Кислый и Герман тоже встали с вязанки, молча разошлись каждый на свое место.

Данил и сам уж был не рад, что эту тему затронул. Не надо было деду о прошлой жизни напоминать, он будто постарел сразу лет на двадцать. Вон, аж сгорбился весь. Дернулся было за ним — да Шрек, сидящий рядом, удержал. Вроде умом не отличается — а понимает, что к чему.

— Не надо, — прогудел гигант. — Не ходи.

Прав Шрек, что говорить. Не нужно сейчас к деду подходить, пусть один побудет. Не стоит смотреть в запотевшие стекла его противогаза. Мужчины не плачут, а слезы — от ветра… Данил, злясь сам на себя, поднял топор, встал на прежнее место и принялся с остервенением направо и налево крушить деревца.

* * *

За полдня сосенок нарубили вдоволь. Когда дед Миха подал сигнал к завершению работ, на земле ровными рядами лежало десять вязанок четырехметровых жердей и штук пятьдесят бревнышек покрупнее, годных как раз под опоры для ветряков. Первая половина дела была сделана, оставалась вторая, не менее сложная, — допереть всё это дерево до жилища.

Всю основную работу по перетаскиванию выполнял конечно же Шрек. Решили так: Лёха перетаскивает груз, Данил и Сашка остаются на месте, присматривают, Тарас и Тимоха идут в район стоянки и встречают детинушку там, дед Миха, Кислый, Герман и Ломоть растягиваются в цепь и на маршруте прикрывают Шрека от непрошеных гостей, буде такие объявятся, передавая его эстафетой от одного к другому.

Когда-то давно, в детстве, дед рассказывал Даньке об очень зрелищном виде спорта — силовом экстриме. Здоровенные мужики таскали громадные бревна, камни, колеса от тракторов и прочей тяжелой техники, двигали многотонные автомобили и даже железнодорожные вагоны, словом — будто игрались с запредельными для обычного человека весами. Сдвинуть самолет весом двести шестьдесят тонн, поднять слона или автомобиль с пассажирами, протянуть одной рукой двадцатитонный автобус на сто метров — и это все обычные люди! На что же способен организм, в своем развитии пришпоренный радиацией? Данил и сам, благодаря проявившимся с детства мутациям, уже в свои четырнадцать был не мал, этакий бычок под центнер весом, но Лёха Шрек — это был тот еще монстр. Он просто, без затей, вскидывал на спину здоровенную вязанку с жердями и не торопясь тащил ее до вокзала. С бревнами Лёха поступал по-другому: связывал по пять, обвязывал конец каната вокруг пояса и размеренно тянул по знакомому уже маршруту. И в каждом движении его сквозило столько мощи и энергии, что, казалось, ему было по силам поднять и потянуть любой вес.

Благодаря почти запредельной силе Лёхи, с работой управились еще засветло, даже девяти не было. Шрек спарил два последних бревна, обвязался веревкой и потопал по набитой уже тропке в сторону вокзала. Сашка двинулся было за ним — да остановился, глядя на товарища: Данил стоял и смотрел в сторону серого пятиэтажного дома. Друг подошел, встал рядом.

— Что, правда, дед Миха в этом доме до Начала жил?

— Да. И отец, когда маленький был, — тоже.

Сашка помолчал — знал, что друг по родителям тоскует. У него-то у самого и отец и мать в Убежище спаслись — повезло так повезло. И дядька с женой тоже — они всей семьей на юг ехать собрались, поезда в тот день ждали, а вот как повернулось. Данька считал товарища самым счастливым человеком на свете — ведь у него самого был только дед, который, хоть и старался изо всех сил заменить хотя бы отца, да не больно-то получалось. Хорошо хоть, Сашкина мать пацаненка под крыло взяла. Оно, конечно, чужая — не родная, да все хоть какая-то ласка…

— А может, все-таки сходим? Без деда Михи?

— Сходим, Сань, сходим, — уверенно откликнулся Данил. — Не сейчас, позже — но обязательно сходим.

Данил и сам не понимал, что тянет его в отцовский дом, но точно знал, что он когда-нибудь туда обязательно вернется.

— Ладно, пошли. Шрек уже у элеватора.

Лёха и впрямь уже тащил бревна мимо красного домика на площади, обходя по широкой дуге локальное пятно. Пошатывался чего-то, вероятно, от усталости. А дед Миха, Герман и Ломоть с Кислым вообще уже маячили где-то в районе вокзальной стоянки. Там же были и Тимоха с Тарасом. Надоело, видать, на маршруте-то торчать, быстрее в Убежище хотелось: скинуть с себя хлюпающие ОЗК, освежиться, надеть чистую, не пропитанную насквозь потом одежду.

А Данила вниз совсем не тянуло. Шел — осматривался, пытаясь запомнить окружающую местность, — когда еще выйти-то доведется?.. И доведется ли вообще? Хотя, шанс есть, ветряки ведь еще устанавливать будут, охрана наверняка понадобится! Да и потом, скорее всего, их без присмотра-то не бросят, какой-никакой пост на поверхности все равно останется. Так что возможность будет, и даже не одна! Подумав об этом, Данил приободрился — он с первого же взгляда влюбился в поверхность и не хотел вновь спускаться в мрачное подземелье. Хоть и погано тут, жарко, муторно в ОЗК, душно — но поверхность есть поверхность. Не приспособлен человек жить, как крот, под землей. Ему небо нужно, солнце, деревья, облака, звезды, рассвет по утрам, простор. А не бетонные своды бункера над головой, тесные отсеки, полутемные коридоры и переходы. Только ради того стоило быть сталкером, чтоб иметь возможность выходить наверх и видеть все это собственными глазами, а не на картинках в книжках. Да, мир уже не тот, что раньше. Но все же это наш мир, и к тому же, именно мы сделали его таким уродливым, каков он есть сейчас. Так, может, есть еще шанс все исправить?

Пока Данил предавался размышлениям, ребята вышли на элеваторную площадь. Сделали несколько шагов — и тут Сашка внезапно остановился. Ткнул Данила локтем, указывая на красный домик.

— Смотри-ка, Дан! Это что, из наших кто туда залез? Утром шли — дверь закрыта была, а теперь нараспашку.

Данил присмотрелся — и правда, дверь домика открыта. Болтается на одной петле, поскрипывая и стукаясь о стену домика.

— Шрек, что ли?

— Да нет, Шрек — вон он. Видишь? На мое место встань, тебе из-за домика не видно — вон, бревна тащит, на аллее. О, смотри, шатается! И он устал наконец-то, монстряга! Да и остальные, вроде, там же, руками вон машут.

— Тогда кто же? — Данил, недоумевая, развел руками. — Ветром?

— Может, и ветром… Пойдем-ка по дуге обойдем… — Данил почувствовал, как друг тянет его в сторону.

— Да ладно тебе! Ну открылась дверь… И что? Пошли!

— Обойдем, я сказал! — Сашка был сам на себя не похож, таким упертым Данил видел его впервые.

Именно в тот раз, в первый выход на поверхность, и проявилась эта Сашкина способность — чуять иногда задницу там, где ее, казалось, нет и в помине. Если б не Сашкина интуиция тогда — кто знает, как бы все повернулось? А так — Данил пожал плечами, сделал несколько шагов в сторону — и в глазах внезапно задвоилось, поплыло, забегали мушки, голова странно потяжелела и зашумело в ушах. Удивляясь такому новому для себя состоянию, он было приостановился, но тут Сашка, издав какой-то хлюпающий нечленораздельный звук, ткнул пальцем в домик и за руку рванул друга назад, туда, откуда они только что пришли. Данил глянул, куда указывал товарищ, и обомлел: из домика какой-то дерганой, ломаной, скособоченной походкой выходило невиданное страшилище. Ростом, пожалуй, даже побольше Шрека, в плечах — так точно шире раза в полтора. Все тело в каких-то буграх, а голова… О господи!.. Огромная теменная область, как нарост на маленькой головке, смотрелась жутко уродливо, противно до тошноты. Позабыв о пистолете в судорожно сжатом кулаке, Данил развернулся и во все лопатки бросился вслед за товарищем.

Как добежали до просеки — не помнил. Остановились, хекая, запалено дыша и хватаясь друг за друга, чтоб не упасть, — непростое это дело, в противогазах и комбинезонах бегать. Монстр остался позади, где-то в районе домика, за ними не побежал — может, просто был сыт, а может, еще чего. Однако даже отсюда, метров с двухсот, было видно, как он бродит вокруг домишки, медленной такой, покачивающейся походочкой.

— Что делать будем? — слегка отдышавшись, заговорил Санька. — Теперь здесь не пройти, а другой дороги мы не знаем. Что это за тварь еще?!..

Данила передернуло — перед глазами все еще стояла мерзкая харя с пульсирующей жижей под кожей на темени.

— Может, прорваться попытаемся? Про пистолеты-то мы и забыли! А еще нашим нужно сигнал подать, у них-то стволы посерьезнее будут.

— А точно! — Сашка оживился. — Завалят урода, мы и пройдем! Стреляй — и пошли ближе!

Данил снял «макара» с предохранителя, поднял руку вверх и нажал на спусковой крючок. Пистолет дернулся, отдав в руку, по ушам хлестнул звучный удар одиночного выстрела. Больше стрелять не стал — патроны следовало поберечь. Щелкнул предохранителем, пояснив недоумевающему Сашке:

— Хватит одного. Патронов всего четыре осталось. И так поймут.

И точно, поняли. К тому времени, как ребята, прокравшись, засели за оградкой на территории наркологического диспансера, справа от домика показались две осторожно двигающиеся фигуры. Отсюда, из-за оградки, элеваторная площадь лежала как на ладони, и ребята видели, что монстр уже не шляется вокруг домика, а стоит на крыльце, словно чего-то ожидая.

— Смотри, смотри, — азартно прошипел Сашка, — наши справа заходят! Ломоть это с Кислым! Точно — фильтры на противогазах спереди, а не сбоку! Увидели! Щас они его…

То, что произошло дальше, не укладывалось ни в какие рамки. Ломоть и Кислый внезапно зашатались, остановились. Постояли, сдвинув головы, видимо что-то обсуждая. Затем, окончив обмен мнениями, вновь двинулись вперед, в обход радиационного пятна, в центре которого стоял домишка, — и тут же, вероятно почти одновременно, заметили монстра. Синхронно вскинули автоматы — и вдруг одного из них безо всяких видимых причин повело в сторону, он выронил ствол и повалился на землю. Другой успел дать длинную очередь — и даже на таком расстоянии было видно, что попал! Монстр дернулся, из пулевых отверстий на груди брызнула кровь — однако на этом все и закончилось. Так же как у его напарника, безо всяких видимых причин, ноги второго подломились, и он безвольно, как кукла, лишенная ниточек, свалился рядом.

Сашка еле успел свалить Данила, рванувшегося было на помощь, — схватил за ногу, повис неподъемным грузом.

— Тихо ты! Куда? Вдруг снайпер где засел — че они упали-то?

Данил перевернулся на живот, подполз к оградке, посмотрел через прутья — чудовище с задумчивым видом ковыляло к лежащим на земле людям.

— Твою мать, да это ж мутант! Это он их свалил! И смотри — он, похоже, двигаться быстрее не умеет! — догадался Данил. — У тебя никаких ощущений странных не возникало, когда мы его увидели?

— Да чего-то со зрением случилось и в голове зашумело, — ответил друг. — Но я подумал, что это от страха… Да и некогда было за ощущениями следить… Что, правда уродец («уродец» — это мелковато. Миксер — огромный и мощный. Может лучше тогда просто «урод»?), думаешь? Смотри, смотри!

А посмотреть было на что. Мутант не спеша приблизился к лежащим телам. Поднял одно из них, повертел, устраивая поудобнее на руках.

— Ломтя взял, у него ОЗК потемнее, — шипел над ухом Сашка, хотя Данил и так все прекрасно видел без его комментариев. — Блин, где же Герман с дедом?! Он же его утащит сейчас!

Однако монстр никуда Ломтя не понес. Хуже. Перевернул на руках животом вниз, так, что тело немного провисло, и… резко свел руки навстречу друг другу, ломая позвоночник. От разнесшегося по площади вопля, полного дикой боли, Данилу стало дурно. Сзади раздались характерные звуки — Сашка блевал, и блевал прямо в противогаз. Данил бросился к нему, сорвал намордник, схватил за шею, наклонил. Сашку вырвало еще раз, густой зеленой желчью. Закашлялся, поднял голову, посмотрел на Данила — лицо красное, в глазах слезы.

— Радиация кругом! Быстро «бэху» глотай и противогаз натягивай! Вместе с содержимым! — Данил рванул с пояса подсумок с аптечкой, открыл, выщелкнул из блистера кремового цвета таблетку. — На, ешь!

Сашка послушно кинул таблетку в рот. Выпучил глаза, сделал пару глотательных движений — провалилась. Тряхнул противогазом — наружу полилась та же зеленая желудочная дрянь. Натянул. Данил, убедившись, что с другом все в порядке, вновь бросился к оградке.

Открывшаяся картина была еще более жуткой — монстр, держа на весу безвольно висящую фигуру, совсем недавно бывшую живым человеком, мял и тискал ее в объятиях. Казалось бы — пятьдесят метров, но даже с такого расстояния Данил слышал, как трещат и лопаются в мощных лапах мутанта человечьи кости, вворачиваются и ломаются суставы, рвутся сухожилия. Резина ОЗК была уже продрана в нескольких местах, наружу торчали осколки ребер, лилась на землю кровь, а монстр все не останавливался, продолжая замешивать свой чудовищный фарш.

Внезапно Кислый, до этого без движения лежащий на земле, пошевелился. Приподнялся, огляделся, оценил картину и, шустро-шустро перебирая руками и ногами, забыв о валяющемся рядом с ним «калаше», принялся отползать назад. Чудовище заворчало и медленно развернулось к убегающей добыче. Кислый замер.

Данил вскочил, щелкнул предохранителем пистолета и, тщательно выцелив затылок монстра, нажал на спуск. Грохнули выстрелы — раз, два, три, четыре. Пятого не получилось — пистолет лишь клацнул металлом о металл, отказываясь стрелять без боезапаса. Монстр даже не дернулся — с непривычки или из-за большого расстояния Данил не попал ни единого раза — но, тем не менее, начал разворачиваться на звук. Воспользовавшись этим, Кислый, словно подброшенный пружиной, подскочил метра на полтора вверх и бешеным галопом рванул в сторону вокзала. Но Данил этого уже не видел — весь окружающий мир внезапно посерел, краски выцвели, исчезли звуки, словно приглушенные толстенным слоем ваты, напиханным в уши… и он провалился во тьму.

* * *

Возвращение из небытия было мучительным: болела голова, перед глазами плавали разноцветные круги, поташнивало… Данил открыл глаза — при этом в правый висок мощно стрельнуло откуда-то из глубины мозга — и замычал. Круги растаяли, сменившись какой-то белой пеленой. На ее фоне, вплыв в глазные окошки намордника, появился контур головы — над ним склонился Сашка.

— Очнулся наконец-то! Ну, ты как?

Данил опять замычал — окружающее все еще плавало в молочно-белом киселе. Интересно, если у Кислого были такие же ощущения, как он так быстро сориентировался и драпанул? Хотя, как говорится в одной старой комедии: жить захочешь — не так раскорячишься.

— Ну что? Ты как? Получше?

Данил попытался оглядеться, потихоньку двигая головой. Вроде получилось.

Высокий серый потолок, серые же стены со свисающими клоками пыльной бумаги и сохранившейся то тут, то там пятнами поблекшей краски, деревянный полусгнивший пол — они с Сашкой находились в какой-то комнате. Вот только в какой? В Убежище таких отсеков не было. Данил повернул голову — ну конечно, о каком Убежище разговор! Сквозь большое трехстворчатое окно в комнату заглядывало опускающееся за горизонт солнце.

— Где мы? — он поперхнулся, закашлялся — в горле драло наждачкой, неимоверно хотелось пить.

— Да где… Я тебя в здание оттащил.

— В наркологию, что ли?

— Ну. Минут десять уже здесь сидим, на втором этаже. Когда я тебя по лестнице затаскивал, на улице пальба началась, думал — все, выручили нас. А потом в окно гляжу — хрена, сидит это чудище, жрет себе Ломтя на том же месте, где фарш из него делало, а людей вокруг — никого. Кстати, а автоматы их там все еще валяются. Вот бы достать!

— Ага, достань, — Данил, кряхтя и цепляясь за друга, поднялся на ноги. — В котлеты захотел? Помнишь, книжку читали с рецептами? Как там… котлета по-киевски. Шницель на косточке, ага?

Сашку передернуло.

— Да ну тебя! А автоматы все равно достать надо. Как без оружия? На двоих один пистолет остался.

— Кстати, а где мой? — Данил дернулся к кобуре, пощупал — «макара» не обнаружилось.

— Да там где-то, у оградки остался. Ты думаешь, мне до пистолета было, когда тебя пер? — злобно зашипел Сашка. — Себя и меня сравни, я же легче в полтора раза!

Данил отмахнулся. Подошел, еще пошатываясь, к окну, выглянул. Деревьев в этом месте перед окном не росло, и монстр был весь на виду. Сидел около лежащего на земле жуткого кроваво-серого кома и, периодически погружая внутрь руки, отрывал куски и совал их в пасть. Данила бросило в дрожь от запоздалой мысли о том, во что мог бы превратиться и он, если б не товарищ.

— Спасибо, Сань, — отворачиваясь от мерзкой картины, прохрипел он. — От жуткой смерти спас…

— Да ладно, — Сашка пожал плечами, но было видно, что ему приятно. — Что делать будем? Видал — Ломоть в этого монстра три пули точно всадил, а он хоть бы хны! И как с ним справляться?

— Какая голова у него, обратил внимание?

— Ну…

— Вот. В голову надо было садить, тогда бы точно сдох! Ни одно животное без мозга жить не может!

— Что-то меня не тянет проверять, — поежился Сашка. — Ты сам-то почему в голову не стрелял?

— Да я стрелял! А мы когда-нибудь стрелять-то пробовали?! — в сердцах прошипел Данил. — Вот и промазал все четыре патрона! Да еще отдача эта, блин!

— Ладно, не важно уже. Как выбираться будем? Может, ночи дождемся, он и уйдет?

— Ты что!? Сваливать надо быстрей! Ты знаешь, какие тут ночью твари ползают? Вот и я не знаю! Вылезет какой-нибудь, еще похлеще этого, — и конец!

Сашка молчал, видимо признавая справедливость этих слов. Данил тоже примолк на минутку, обдумывая варианты.

— Надо помощнее чего-нибудь. Такое, чтоб саданул — и вдребезги…

— На дедово ружье намекаешь?

— Да. Помнишь, Родионыч рассказывал на занятиях, что для близкого расстояния круче гладкоствола ничего нет! Особенно, если цель без брони.

— Было, — подумав, подтвердил Сашка.

— А у деда в квартире наверняка картечь осталась! И жаканы! Он всегда говорил, что патроны сам заряжал, с запасом!

— Чё за жаканы? — заинтересовался Сашка.

— Да это пуля такая. Представляешь — свинцовый цилиндрик, продольно распиленный на четыре части и вновь сжатый. Убойнейшая вещь! При ударе в тело раскрывается крестом, увеличивая площадь поражения. А отдельные части вообще от основания отделяются и еще глубже проникают. Прикинь, какие она раны наносит!

— Ладно, если и остались запасы — как ты к нему на близкое расстояние-то подойдешь? Он вон как Кислого с Ломтем уделал, метров с тридцати! Чем это он?

Данил пожал плечами:

— Да кто его знает, чем… А близко подходить и не надо. Картечь хорошую убойность до сорока метров сохраняет, а жакан — и того дальше! Ну так что, идем за ружьем? Достанем — а там посмотрим, может, он уже уйдет куда…

Сашка засопел — покидать казавшуюся такой безопасной комнатушку ему не хотелось. Хотя, с другой стороны, товарищ был прав — надвигалась ночь, и если у них не получится пройти через площадь засветло, то к темноте стоило запастись чем-нибудь посерьёзнее, чем пистолетик.

— А достанем?

— А у нас выход есть? — вопросом ответил Данил.

— Ну… Можно по другой улице обойти…

Данил усмехнулся:

— Ну давай. Хотел бы я посмотреть, как ты крюк такой в обход с этой пукалкой сделаешь, когда тут такие монстры ползают, что их и очередью из «калаша» не возьмешь.

Сашка молчал, все еще не решаясь выйти наружу.

— Блин, Дан, вот и всегда так!.. — проворчал, наконец, он. — Вечно ты подначишь, а потом я вместе с тобой разгребаю…

— Ну, наверх-то я тебя не тянул, сам пошел. Понимал, чай, что к чему.

— Понимал, понимал, — передразнил Сашка товарища. Помолчал. — Как будто уговор не помнишь: куда один — туда и другой… Ладно, двинули. Ты хоть знаешь, где дед-то жил?

— Четвертая квартира. Первый подъезд, второй этаж, дверь налево. Он мне раз десять рассказывал.

— Ну что тогда — ни пуха?

— К черту! Пистолет наготове держи…

Ступая очень осторожно, стараясь не шуметь, ребята по широкой лестнице спустились на первый этаж. Данил, тормознув друга, осторожно приблизился к двери и выглянул наружу. Монстр сидел на том же месте. Жрал, хрустя костями. Тишина вокруг, только где-то на крыше наркологии ветер погромыхивает листом железа. И солнце садится…

По аллейке с когда-то асфальтовым покрытием, ведущей от входа в здание до ворот, ребята прокрались к выходу с территории диспансера.

Перемещаться старались так, чтобы в прямой видимости между ними и монстром находилось какое-то препятствие, вроде дерева или качелей. Вышли на дорогу, притормозили, внимательно глядя на мутанта и готовые при малейшем намеке на опасность рвануть назад в здание. Монстр продолжал увлеченно кушать. Глянул раз на ребят — и только. Видимо, не счел их добычей, достойной внимания. Ну и ладно, нашим легче.

Двинулись через дорогу, в сторону серой пятиэтажки, видневшейся из-за крыш полуразвалившихся домишек. Входя во двор, Данил вытащил дозиметр, внимательно следя за цифрами на экране. Семьдесят рентген — терпимо, если недолго. Демрон удержит.

Дедов дом возвышался посреди небольшого дворика, окруженный со всех сторон двухэтажками. Вероятно, когда-то этот дворик можно было назвать уютным — то тут, то там из зарослей буйной зелени виднелись полусгнившие скамеечки, столики, чурбачочки для сидения, детские качельки и карусельки, однако времена те давно уж миновали. Сейчас же он представлял собой настоящие джунгли: сквозь растрескавшиеся остатки асфальта пробивались молоденькие деревца, с крыш двухэтажек свисали толстенные, словно лианы, стебли вьюна, из оконных проемов рос кустарник… По всей площади дворика валялись обломки досок, кирпичей и даже целые фрагменты кладки, вывалившиеся из стен домов. И это не считая куч битого шифера, кусков рубероида и прочего мусора, оставшегося, как память, от загнанной под землю человеческой цивилизации. Словом — хаос и запустение.

Ребята встали на самом краю дворика, приглядываясь к виднеющемуся меж тонких древесных стволов крайнему подъезду. Вслушиваться было бесполезно: ветер, бессменно прописавшийся на поверхности, шевелил листьями деревцев, создавая шумовой фон, способный скрыть любые достаточно тихие звуки, издаваемые подкрадывающимся противником. Постояли, осмотрелись — и Данил сделал шаг вперед. Сашка последовал за ним, держа в вытянутой правой руке снятый с предохранителя пистолет. Прошли к подъезду, постоянно оглядываясь, похрустывая шифером и петляя меж деревцами. Данил поискал глазами вокруг и, подняв валяющуюся под бетонной лестницей, ведущей в подъезд, метровую ржавую арматурину, удовлетворенно хмыкнул — какое-никакое, а оружие. Перехватил поудобнее — и начал подниматься. Потянул подъездную дверь на себя и от неожиданности вздрогнул — дверь поддалась и всем полотном вывалилась наружу. Ухнула, распадаясь на несколько деревянных кусков. Внутренности подъезда были сплошь затянуты мелкой паутиной. Данил поводил перед собой прутом, наматывая на него клоки серой паучьей ткани, ступил в мрачную полутьму — и тут Сашка, оставшийся у первой ступеньки лестницы, заорал. Данил резко крутнулся вокруг себя и едва успел увернуться от летящего прямо в голову каменюки. Проследил траекторию — и остолбенел: из подъезда домишки, мимо которого они только что так медленно и осторожно пробирались, валом валила толпа уродливых, исковерканных радиацией созданий. Синюшная кожа, толстенные, сочащиеся гноем наросты по всему телу, кривые мощные конечности, редкие длинные космы, свисающие с черепов, густые курчавые волосы по всему телу… До них было рукой подать, и Данил успел даже разглядеть, что некоторые из уродцев были одеты в какое-то подобие одежды, в рванину, прикрывающую тазобедренную область и плечи, — все это глаз ухватил в секунду. А потом стало уже не до разглядываний — в сторону ребят полетели камни. Мутанты споро нагибались, подхватывали с земли очередной булыжник и с поразительной силой и меткостью посылали его в цель. В следующее же мгновение Данил, получив кирпичом в ногу, плечо и живот, согнулся от боли. Это спасло его от камня в голову — оружие пролетариата вспороло воздух в нескольких сантиметрах от макушки и, врезавшись в стену, разлетелось на несколько кусков. Данил упал на четвереньки, после чего, подстегиваемый адреналином, рванул в сумрак подъезда, резво перебирая руками и ногами. Следом, потирая поясницу и подвывая от страха, влетел Сашка. Оба, не сговариваясь, дернули вверх по лестнице на пятый этаж — чем выше от новой, неизвестной пока опасности — тем лучше. На подходе к пятому Данил, опередивший Сашку на целый лестничный пролет, мельком глянул в межэтажное окошко и резко притормозил — мутанты топтались на месте, раскачиваясь из стороны в сторону, порой делая робкие, неуверенные шажки в сторону дома, но преследовать их пока не собирались.

— Стой, стой! Тормози! — Сашка пролетел мимо, но, подчиняясь возгласу друга, остановился.

Выглянул в окно.

— Что? Не бегут?

— Нет, топчутся рядом, — Данил пристально смотрел на мутантов. — Вроде боятся…

— Чего?

— А хрен знает… К дому боятся подходить. Кажись, попали мы с тобой еще похлеще! — Данил начал оглядываться на двери на лестничных клетках. — Если эти уроды сюда не лезут, значит, тут какая-нибудь хрень похуже затаилась!

— Блин, откуда они вообще? Мы же полдня неподалеку дрова рубили! Шум развели! Почему их видно-то не было?

— Да кто знает? Может, они только здесь появились? Или стволы у мужиков видели и знают, что это такое? А может, выжидали, пока такие вот дурачки, как мы с тобой, сами придут!

— Да я бы в жизни сюда не пошел, если б знал! Говорил же: не надо никуда лезть! Сидели бы себе…

— И сколько сидеть?! — разозлился Данил. — Ночь наступит — они сами в наркологию придут! Что — нет?..

Внезапно Сашка, внимательно приглядывающийся к мутантам, высунулся из окна наружу и глухо застонал.

— Ма-а-ать твою!.. Эт че еще за хрень!? Ты посмотри только-внизу! Это они камнями ее растревожили!

Данил сунулся в окно рядом с товарищем и узрел очередной сюрприз мутировавшей флоры и фауны: у входа в подъезд, прямо на ступенях, извивались толстенные, с ногу взрослого человека, бугристые зеленые щупальца.

— Ты смотри, смотри, откуда они растут! — Сашка ткнул пальцем вниз и повел им вдоль кирпичной стены к крыше пятиэтажки. — Да это вьюн! Ни хрена себе вымахал! С крыши свешивается!

Друзья, не сговариваясь, отпрянули от окна — вдруг еще вломится и утащит на раз-два? Сашка опасливо посмотрел на лесенку, ведущую на чердак.

— Давай-ка пониже уйдем, на третий. Видишь, люка нет? Вдруг полезет?

Спустились к окну между вторым и третьим. Данил выглянул — и тут же нырнул обратно: в окно влетела половинка кирпича и, врезавшись в стену, выбила из нее приличный кусок штукатурки.

— Что делать будем? Вьюн рано или поздно успокоится — тогда эти выродки до нас и доберутся, — Сашка глядел на товарища и одновременно прислушивался к шуршанию щупальцев за окном. — Слышь, они вроде тише уже елозят!

— Дверь в квартиру надо быстрее ломать!

Однако здесь им повезло — впервые за весь этот проклятый день: ломать не пришлось. Да и вряд ли получилось бы сломать — входная дверь бывшего дедова жилища была железной, на толстенных, утопленных в косяки петлях. И она была открыта — Данил только тронул ручку, нажал вниз — и дверь отворилась, противно скрежеща на несмазанных петлях. Вошли осторожно, приглядываясь и прислушиваясь. Тишина. Сашка быстренько прикрыл дверь, начал осматривать замок. Путем нехитрых эволюций выяснил, что тот уже не работает, но, к счастью, под замком обнаружился простейший металлический засов. Ржавый, правда, и с места не сдвигающийся.

— Дан, ищи ружье пока, а я че-нибудь тяжеленькое раскопаю, — товарищ нырнул куда-то внутрь квартиры, зашебуршался.

Данил не стал предаваться романтическим чувствам — какая, к дьяволу, романтика, когда столько дерьма на хвосте сидит?! Дед рассказывал, что ружье, оставляемое на межсезонное хранение, всегда лежало в сейфе на кухне, обернутое в несколько слоев масляной ткани. В том же сейфе лежали и патроны. Нашел кухню — опознал ее по заросшей грязью и плесенью плите, вошел, огляделся. Ага, вот он сейф, за дверью! Не сейф, а одно название — ящик из тонкого металла с ерундовым навесным замочком.

— Сань! Ты тяжелое нашел?

В ответ раздались удары от входной двери — Сашка вколачивал засов в пазы на косяке.

— Давай сюда!

Удары прекратились, в дверях показался товарищ, держащий в обеих руках гантелину на шестнадцать кэгэ, о чем свидетельствовала цифра, отпечатанная на одном из шаров снаряда.

— Там еще ящик с инструментами есть, — сообщил он, отдавая снаряд. — Только молоток легкий, засов бы я им не свернул. Зато вот нашел… Дедова, что ли?

— Нет. Батька у меня камээс был. По самбо. Он и тягал…

— Понятно тогда, в кого ты такой…

Данил самодовольно ухмыльнулся, принял атлетический снаряд, поставил ящик на бок, чтобы замочек свесился, и, размахнувшись, саданул по нему гантелью. Замочек отлетел, зазвенел по бетону пола, покрытому дырявым, полусгнившим линолеумом. Данил приоткрыл дверку… До последнего мгновения он не верил, что им все-таки повезет. И везение, начавшееся, похоже, с незапертой двери в квартиру, продолжалось — в ящике, завернутое в четыре слоя тряпья, пахнувшего оружейным маслом, лежало ОНО. Ружье! Первое оружие, добытое, ребятами с боем! Да с каким боем: плечо и живот у Данила в местах попадания саднили до сих пор, а Санька нет-нет, да и потирал, чертыхаясь, спину чуть повыше задницы.

Пока Данил валандался с двумя половинками оружия, соображая, что и куда тут прилаживать, Сашка порылся в ящике и раскопал несколько коробок пулевых и картечных патронов. Осмотрел со всех сторон, хмыкнул:

— Двенадцатый калибр, магазинные… А ты говорил — сам заряжает…

— Поищи, там, может, в глубине еще есть, — Данил, наконец-то, разобрался, как сложить ружье, соединил обе половинки, пощелкал предохранителем. — Ну что, нашел?

Сашка протягивал два больших целлофановых пакета с патронами.

— Тут, похоже, пули и картечь… И еще коробка какая-то есть, в три пакета замотанная… Ого, большая…

— Забирай всё! — Данил разломил ружье, всадил в стволы патроны с картечью, сложил, проверил предохранитель, подошел к окну, выглянул. Мутанты стояли практически под окном, перед самым подъездом. Щупальца вьюна уже практически успокоились и, лениво пошевеливаясь, втягивались обратно вверх по стене.

Сзади, из-за плеча, засопел Сашка, зашептал:

— Долби, долби, они вон у подъезда уже! Щас полезут!

Данил приложил приклад к плечу, сдвинул предохранитель, выцеливая ближайшее существо. Мутант стоял вполоборота, метрах в пятнадцати от окна, даже не подозревая о своей скорой безвременной кончине. Шлепал себя руками по мощным мускулистым ляжкам, гукал что-то, тарабарил на своем, понятном лишь сородичам, языке. Данил тщательно прицелился в грязный плешивый затылок — и нажал на курок. ЩЕЛК! — осечка! ЩЕЛК! — еще одна! Чертыхнулся, разломил ружье, вытянул услужливо поданные экстрактором патроны в бумажных гильзах. Посмотрел на капсюли — пробиты.

— В чем дело? Почему не стрельнул? — суетился рядом Сашка.

— Да черт его знает! Может, брак, а может, срок годности вышел! Дед говорил, что такое частенько случалось, особенно с последними партиями! Да плюс они еще и пролежали столько лет, отсырели, наверное! Давай магазинные попробуем!

Сашка, торопясь, вскрыл целлофан упаковки, подал другу заводские патроны в пластмассовых гильзах. Данил повторно забил оба ствола, сложил, прицелился в того же мутанта. ДА-ДАХ! Ствол подкинуло, приклад сорвался с плеча, и незадачливый стрелок получил прицельной планкой прямехонько по скуле. В голове зазвенело, перед глазами поплыли разноцветные круги. Да еще вдобавок щека практически мгновенно раздулась и дико зачесалась. Ладно, хорошо хоть, стекла в противогазе не расколол!

Выстрел произвел прямо-таки волшебное действие — мутанты брызнули в разные стороны, оставив перед крыльцом мелко подергивающееся тело своего товарища с разнесенной вдребезги головой. Данил перезарядил ружье, поставил на предохранитель. Сашка, пыхтящий сзади, уважительно присвистнул:

— Хрена се, гладкоствол… Родионыч, конечно, авторитет, но чтоб вот так — как-то я ему мало верил…

— Чё ж он, думаешь, зря болтает? Ему ли не знать, спецназ все-таки!

Сашка покрутил головой, рассматривая лежащий у подъезда труп.

— А как называется-то?

Данил перевернул ружье курками вверх, прочитал на ствольной коробке название.

— Написано «Байкал-12» вроде… Оно те надо?

Друг пожал плечами:

— Да не, я так… Ну что, пошли? Солнце уж почти село, темнеет! А нам еще через площадь пробираться.

— Бери пакеты и коробку и держись за мной, — Данил погладил ружьишко по прикладу. — Ну — не подведи!

Из подъезда дома выбирались еще осторожнее, чем из детсада. Данил выглянул, осматривался минут пять — очень уж не хотелось получить камнем по голове. От такого удара и скопытиться недолго! Вышли. Данил впереди, приклад у плеча, стволы быстро движутся из стороны в сторону — все, как полковник учил. Сашка с пистолетом чуть за ним, прикрывает тыл. Медленно двинулись через двор — Данил каждую секунду ожидал появления мутантов, аж извертелся весь, не зная, куда смотреть: то ли на окна домов, то ли на подъезды, то ли из-за угла нападения ждать… Однако двор все же миновали спокойно. Поднырнули под окна первого этажа, проходя мимо дома, в котором обитали мутанты, прошли еще несколько шагов — и, наконец-то, вышли на дорогу, ведущую к площади. Данил пригляделся — остатки кроваво-серного кома так и валялись на том же месте, а вот монстра не видать.

— Ушел? — Сашка тоже смотрел вперед, не забывая, впрочем, поглядывать и по сторонам. — А что, Ломтем вон закусил, тварюга, — и спать отправился! Надо бы его выследить!

— Ты осмелел, я смотрю, — Данил напряженно всматривался в домик на площади, пытаясь угадать, туда убрался мутант или нет. — Давно ли в наркологии сидел, дрожал? На ружье не особо надейся, патроны — дерьмо. Если в самый ответственный момент — осечка? Че тогда, опять в диспансер бежать?

Сашка промолчал, но вроде не обиделся.

— Ладно, двинули потихоньку. Я перед и лево секу, ты — зад и право.

Двинули. Осторожно, шаг за шагом, по центру улицы они продвигались вперед, до предела напрягая внимание в попытке засечь следующего врага. Первый день на поверхности — а сколько событий на их бедные, неопытные головы! Закончится он когда-нибудь? И еще один, главный вопрос особенно терзал Данила — жив ли дед? И если жив — почему не пришел на выручку?

Солнце уползало за горизонт, стремительно темнело. В каждом окне, за каждым кустом, деревом, изгородью — всюду мерещились злобные чудовища, щерящие клыкастые, слюнявые пасти. Усилился ветер, шелестя листьями деревьев и кустарника и донося с востока, от прорубленной просеки, какие-то мерзопакостные звуки. То ли скрежет, то ли щелчки… Какие-то постукивания, заунывные жуткие подвывания… Со стороны детского садика внезапно послышался мелкий, дробный топот и отчетливо донесся детский смех. Данил резко развернулся, всматриваясь в сгущающуюся тьму.

— Слыхал?

Сашка смотрел в ту же сторону. Молчал, вслушиваясь.

— Да нет, померещилось, — облегченно вздохнул он. — Ты сам подумай, какой еще ребенок тут, на поверхности? Откуда?..

Снова смех. Заливистый, радостный, будто ребятенку вкуснятинку дали. И опять — дробный топот маленьких ножек.

— Пойдем-ка отсюда, Дан, — Сашка потянул товарища дальше. — Че-то опять у меня предчувствие хреновое… Жуть какая-то…

Данил с облегчением двинулся дальше — лезть в кромешную тьму детского сада ему совершенно не хотелось.

Вышли на площадь, уклонились чуть в строну, обходя по дуге домишку. Миновали останки Ломтя. Сашка внезапно споткнулся, нагнулся, нащупал сливающийся с землей «калаш». Поднял, щелкнул затвором, проверяя боезапас.

— Ага, похоже, не все отстрелял, — засовывая в подсумок пистолет, проворчал он. — Погоди, тут где-то и второй валяется…

— Конечно, не все, — припомнил Данил, — очередь-то короткая была. Ну что, нашел второй? Доволен теперь?

— А то!

Двинулись дальше. Данил держал темнеющее пятно домика под прицелом, Сашка усиленно сек по сторонам, хотя сечь-то уже особо было и нечего — темнота, хоть глаз коли.

— И чего фонари не выдали? — тоскливо прошептал он. — В следующий раз без фонаря — ни ногой. Робинзон говорил, что у него специальный есть, там ручку надо часто-часто нажимать, он и заряжается от движения! Никаких батареек не нужно!

Данил промолчал: чего нету — того нету, что страдать? В следующий раз они не только без фонаря — без оружия вообще из жилища ни ногой. А то раздали пукалки! Теперь у них законный трофей есть и боезапас какой-никакой. С таким-то стволом пусть мутанты нас боятся, а не наоборот!

Сашка внезапно испуганно хрюкнул, будто наткнувшись на какое-то препятствие, и, как подкошенный, рухнул на землю. Данил, ни секунды не колеблясь, прицелился в сторону домика и рванул один за другим оба курка. Некогда медлить, монстр, похоже, все-таки сидел где-то там, в домике, и, видимо, достал-таки друга! Темноту на мгновение разодрали два огненных снопа, и в их свете Данил, мгновенно покрываясь от страха липким, холодным потом, краем глаза уловил слева от себя очертания здоровенной, плечистой фигуры. Заорал, перехватывая ружье за ствол, размахнулся — и полетел на землю, сбитый с ног и придавленный тяжеленной тушей мутанта. Забарахтался, мыча от дикого ужаса и отвращения, толкаясь изо всех сил, пытаясь выкарабкаться из-под многопудовой тяжести, — и ведь почти получилось! Адреналиновый удар помог приподнять навалившегося монстра и могучим рывком аж до половины выдраться из-под него. Но тело противника внезапно напряглось, и Данил почувствовал, как могучие лапы обхватывают плечи и чудовище вновь утягивает его под себя. В кадык неподъемной тяжестью уперлось что-то твердое, двинулось вверх, против волн разворачивая голову набок, сдвигая резину противогаза вверх и открывая незащищенное горло. Над ухом засопело, и…

— Добрыня, тс-с-с!..

Шрек! Сука! Данил от облегчения чуть штаны не замарал.

— Лёха!!! Кхе, кхе, кхе… — зашелся он кашлем, стряхивая руку гиганта с шеи. — Твою мать, ты что творишь, идиот?! — зло взяло такое, что парень, наверное, и двух Шреков сейчас мог бы порвать. — Я тут с монстром сражаюсь, а это, оказывается, ты! Голос, что ли, отшибло?! Сказать не мог?!

Лёхина туша сползла влево, Данил вытянулся на земле, кашляя и загнанно дыша. Тело сводило судорогой от плескавшихся в крови гормонов, отходняком крючило так, что хоть в узел вяжись.

— Сказать — не-е-е, — зашипел с боку Лёха. — Бревном махал…

— Черт, и правда, — Данил припомнил, что он после выстрелов сразу же пошел в рукопашную, а Лёха в кромешной тьме видел гораздо лучше обычного человека, потому и замах ружьем уловил. — Ладно, спасибо хоть от тебя получил, а не от урода этого… И не бревно это, а ружье! Где Сашка? Уходить надо!

Послышалась какая-то возня, будто по земле проволочили что-то тяжелое, и Данил почувствовал у себя на животе голову товарища.

— Во… — Шрек, похоже, просто подтянул Сашкино бесчувственное тело поближе. — Я его тоже… Того… Чтобы тихо… Миксер в домике, надо тихо…

— Кто?!

— Миксер…

— Какой еще миксер? — оторопел сначала Данил, потом дошло. — Ты про мутанта? А почему — «миксер»?

— Дед Миха сказал…

— Ладно, все потом, — Данил приподнялся, нашарил выпавшее при падении ружье, ощупью перезарядил, встал на одно колено, вглядываясь во тьму. — Бери Сашку и уходим. Веди, я же не вижу ни хрена! Где дед, Герман?

— За подмогой…

— А ты чего тут? — из косноязычного Лёхи, как всегда, нужно было тянуть слова клещами.

— Оставили стеречь… Вас увидел — пошел…

— Лучше б ты на вокзале и дальше сидел!

— Помочь…

— Угу… Помогальник хренов… Ну что, Сашку взял?

Шрек гукнул, подтверждая, засопел. Данил поднялся, намереваясь двигаться дальше, — и тут накрыло. Плавно повело сначала влево, затем вправо, заложило уши — монстр, похоже, все-таки решил выяснить, что за незваные гости не дают ему спокойно переварить ужин, и вышел разобраться… Со стороны домика послышалось приглушенное ворчание, шарканье, сопенье, заскрипела лесенка — миксер спускался. Шрек зарычал в ответ, и Данил, вынужденный ориентироваться в окружающей тьме только по звуку, услышал глухой удар — многострадальное Сашкино тело вновь было сброшено на землю. Слишком поздно Данил понял, что собрался делать гигант.

— Стоять, Лёха! Куда?! — но тот уже не слышал — судя по удаляющемуся учащенному топоту он, набирая скорость, рванул на таран.

Секунда, другая, глухой удар — и площадь содрогнулась от рева монстра. Давление на мозг сразу же пропало, тело перестало мотать в разные стороны, ноги обрели устойчивость. Данил присел, лихорадочно шаря вокруг себя, пытаясь нащупать коробки с патронами. Ага! — под руку попалось что-то гладко-угловатое. Ухватил, дернул, торопясь, картон, чувствуя, как вес коробки резко уменьшился, патроны выпали! А, черт! Отбросил бесполезную коробку в сторону, начал ощупывать землю. Есть!

— Держись, Лёха, держись, — судорожно бормотал он, торопливо собирая патроны и пихая их в подсумок — перед глазами слишком явственно стоял грязный кровавый ком, оставшийся от Ломтя…

Вскочил, рванул на выручку в сторону домишки — Шрек хоть и могуч, но все-таки не настолько, чтоб в единоборстве завалить такое чудовище.

Драка у домика шла не на жизнь, а на смерть. Данил как-то смотрел с диска по плазме в «Тавэрне» документальный фильм о больших рыже-полосатых зверях — тиграх. Маленького Даньку тогда очень впечатлили звуки, издаваемые дерущимися хищниками. Так вот от домика теперь раздавался похожий яростный, раскатистый рёв монстра и чуть более слабое, но от того не менее яростное, рычание человека.

Ориентируясь по звуку, Данил остановился, не добежав до места схватки нескольких метров, поднял стволы в воздух и нажал на передний курок. Ружье рявкнуло, толкнуло в плечо, сноп пламени на мгновение высветил фигуры дерущихся — Шрек сверху, миксер, обхватив противника ручищами за шею, — под ним.

— Уходи! Стреляю! — надсаживая связки, заорал Данил.

Мгновение — и мимо, чуть не задев, пролетело что-то массивное: Шрек-таки вырвался из объятий мутанта. И тут же Данил почувствовал, как мозг словно сжимает огромная холодная рука. Качнуло в сторону, но стволы уже опустились, вслепую, на звук, выцеливая мутанта… и он дернул спуск.

Рявкнуло второй раз — и давление на мозг тут же исчезло. Трясущимися от дикой злобы руками Данил разломил ружье, ощупью выкинул патроны, вставил вторую пару, сложил и уже наугад саданул еще два раза. Сверкнуло — глаза успели различить прямо напротив темную, барахтающуюся на земле и безуспешно пытающуюся встать массивную фигуру с развороченной картечью грудной клеткой. Опять разломил, вставил, сложил — и еще два, дуплетом, туда, где мгновение назад видел монстра. И снова разломил — ужас куда-то исчез, тело трясло от прилива адреналина, бешенства и отвращения одновременно. Руки работали отточенно, как у заядлого охотника, проводящего со своим оружием дни напролет. Перезарядил, навел стволы на то же самое место, прислушался, держа оба пальца на спусковых крючках. В правом ухе звенело, но это был уже естественный шум — ухо еще не отошло от ружейных залпов, — а не от атак чудовища. Сзади подошел Шрек, положил лапищу на плечо. Просипел:

— Пойдем, Добрыня… Готов.

— Ты его видишь? — спросил Данил, напряженно прислушиваясь. — Шевелится, нет? Дурья башка, ты зачем к нему полез?!

— Лежит… Мертвый… Это… искупить. Из-за меня же…

— Точно, из-за тебя мы тут встряли. Ладно, чего уж… А что с голосом-то?

— Горло давил… Думал — все…

Данил вздохнул, протянул Лёхе ружье.

— На, добей. Мне не видно. Стреляй в голову.

— Не-е-е… Не умею… По-своему…

Раздалось отвратительное чавканье, хруст, треск. Звонкий щелчок, будто сломали палку.

— Ты че там делаешь, Лёх, — насторожился Данил. — Все в порядке?

— Угу… — засипел Шрек. — Голову оторвал.

Лёхин ответ как по мановению волшебной палочки разрядил обстановку: согнувшись в три погибели и задыхаясь от смеха, Данил буквально физически ощутил, как уходит, вытекает то страшное напряжение, что не отпускало его с того самого момента, как они с Сашкой напоролись на монстра.

— Хрена се у тебя методы! — сквозь неудержимый гогот выдавил он. — Дикий Шрек — отрыватель голов…

Лёха молчал, сопел, стоя рядом.

— Погоди… Сейчас пойдем… — Данил попытался остановиться. Получилось только с третьего раза. — Уф-ф-ф…

— Нервы, — неожиданно глубокомысленно заявил Шрек.

Данила опять скрючило от гомерического хохота.

— Иди… иди вперед, умник… Только пакеты собери… И… и Сашку не забудь… Он там еще лежит… Га-га-га-га-га!

Пока Шрек собирал в пакеты разбросанные патроны, подбирал автоматы и забрасывал на плечо бесчувственное Сашкино тело, Данилу удалось наконец остановить дикий, неуправляемый какой-то смех. Просмеялся — и вновь стало легко, спокойно, будто гора с плеч. К тому же и миссия, похоже, двигалась к завершению — едва Лёха и держащийся за него, чтоб не спотыкаться попусту в темноте, Данил, двинулись вперед, в здании вокзала замелькали фонари. Спасательная экспедиция наконец-то сподобилась выползти из Убежища.

Встретились они на середине аллейки, что тянулась между стоянкой и сквериком. Дед, Герман, Родионыч, еще три мужика. Герман было всполошился, увидев племянниково обвисшее тело на плече у Лёхи, но Данил его успокоил — жив.

— Ну, слава те, Господи! — бормотал дед, обнимая внука и охлопывая его по рукам и ногам на предмет повреждений. — Жив! Уж и не чаял… Мы как выстрел-то услышали — разделились, Кислого и Ломтя я к вам послал, думал — балуетесь… Весь же день тихо-спокойно прошел! А оно вон как под конец обернулось… Кислый прибежал, заикается весь, наговорил, настращал… Ну — мы за подмогой! Пока народ-то собирали — уже и темно…

— Правда, что ль, насчет Ломтя-то? — перебил его полковник. — Насмерть?

— Месиво, — подтвердил Данил, содрогаясь. — Жуть…

— Ну пошли, пошли, чего стоим? — засуетился дед. — Вы как, в обход, что ли, обходили?

Данил крякнул.

— Какой там обход… Через площадь. Видишь, дед, что я достал? — приподнял за ремень ружье. — Твое?

Дед приостановился, дрожащими руками принял ружье, начал ощупывать, оглаживать…

— Дома, что ль, был? — глухо раздалось из-под противогаза. — Как там? Бабку видел?

— Не смотрел, дед, извини уж. Некогда было. Да и не заходили мы в комнаты, сразу на кухню, к сейфу. В тех домах такие уроды шастают — только ружье и спасло!

— Значит, с боем прорывались? — усмехнулся шагающий рядом полковник.

— Не то слово. И миксера мы этого завалили! — принялся сбивчиво рассказывать распирающийся от гордости Данил. — Шрек вон аж врукопашку с ним махался, тот ему чуть горло не раздавил! А я этому уроду всю грудину картечью разворотил! Лёха, скажи!

Герман, несущий на руках снятого с плеча Шрека племянника, усмехнулся:

— Ага, Лёха ща расскажет… Вечно слова не дождешься…

Мужики с облегчением засмеялись — что и говорить, вылазка за бревнами могла окончиться куда плачевнее. Уж лучше, понятное дело, потерять одного человека, который, к тому же, жил бобылем, чем потерять четверых, из которых двое — подростки.

— Ну что, значит, добыл твой внук себе оружие, а, Мих? — полковник похлопал воспитанника по плечу. — Можно сказать, настоящий сталкер теперь.

— Знаешь, Сергей, ну его к черту, это сталкерство! — в сердцах буркнул дед, поднимаясь по лестнице в здание вокзала. — Сына схоронил, невестку тоже — не хочу на старости лет еще и внука закопать! Никаких больше выходов!

Родионыч засмеялся:

— Ну да… Удержишь его теперь…

— Ты, Мих, теперя ему не указ, — подал голос один из мужиков. — Ствол есть, боезапас есть, на поверхности побывал — так и будет шастать.

Дед вздохнул:

— Да знаю… Чего уж… Дань, ты из сейфа еще чего забрал? Коробка там была, в пакетах завернутая, — ее взял?

— Забрали. Лёха, пакеты несешь?

Шрек коротко гукнул, подтверждая.

— Тогда будет тебе кроме ружья еще и нож. Батька твой, как приехал, подарок привез. А я его тогда в тряпицу промасленную завернул — так с тех самых пор он в той тряпице в коробке и лежит. Хороший нож, итальянский. Сталь отличная, не нержавейка какая-нибудь убогая, рез такой, что держись! Не выкрашивается, к ударам стойкая. Дарю. Владей, сталкер!

* * *

И все же, как бы того ни хотелось, выбраться на поверхность Данилу не удавалось еще долго — Айболит упек в лазарет, лечиться от лучевой. Пусть даже и первая степень — уже не шуточки, запросто можно и ласты склеить, если не лечить. Или инвалидом на всю жизнь остаться. Пришлось ложиться. На пару со Шреком — тот тоже отхватил достаточно. Хватило бы, чтоб на тот свет отправиться. В закромах Убежища была очень хорошая подборка радиопротекторов, витаминов и антибиотиков, которыми Айболит их буквально закормил. Пичкал по несколько раз в день, да еще и на постельном режиме держал, гад, целый месяц. А ведь как хотелось с ружьишком позаниматься — просто мочи нет! И нож, опять же… Ну нож-то ладно: Сашка помог, в медотсек протащил. Данил спрятал клинок под подушку и, едва выдавалась минутка, когда коновал Семеныч оставлял их с Лёхой в покое, — вытаскивал и любовался. Нож был и впрямь хорош: клиновидное обоюдоострое лезвие-танто, покрытое темным антибликовым напылением, с боевыми упорами и шершавой рукоятью, чтоб ладонь не скользила. А удобный — будто по его, Данила, руке делали! Но вот ружье-то так не пронесешь и под подушку не положишь…

Ну да и ладно. Прошел месяц постельных мучений — и Айболит сжалился, выписал. Однако строго-настрого запретил в ближайшие полгода появляться на поверхности — организм должен был восстановиться. Вышки к тому времени уже поставили — материала хватило на целых сорок семь штук, — так что всю работу по восстановлению электроснабжения Данил пропустил. Но он и не унывал — на поверхность, для защиты ветряков от непрошеных гостей, коих, как выяснилось, вокруг было немало, выставили пост, на котором, сменяя друг друга раз в сутки, стало дежурить все мужское население Убежища. Так что и на его долю выходов хватит. А как освоимся — там и дальше начнем отходить, не вечно же в Убежище сидеть. Главное — мечта его начала, наконец, сбываться: он сделал первый, пусть и крошечный пока шаг к тому, чтобы стать настоящим сталкером.

ГЛАВА 9

ОДИН ДЕНЬ ВОЙНЫ

Чтобы уберечь от ненужных рисков с таким трудом доставшуюся машину, танк загнали в заросли вьюна, опутавшие зданьице автовокзала, стоящее неподалеку, к северу от Убежища. Толстые стебли, хотя и были невероятно сильны, с сорокашеститонной махиной совладать не смогли. Мастодонт, протаранивший стену автовокзала, обращенную в сторону площади, поворочался немного в своем новом логове и затих. Стебли, ощупав гостя, впервые за долгие годы нарушившего их покой, да еще так бесцеремонно, поволновались немного и тоже успокоились, надежно укрыв и замаскировав танк от посторонних взглядов. Губу, оставшегося внутри с наказом дежурить на радиостанции неотлучно, в доступном им тепловом диапазоне за броней танка они не чувствовали.

Ответные действия объединенных сил войсковых и пришлых не заставили себя долго ждать. Противник понял, что люди Убежища не собираются складывать лапки, падать кверху брюшком и мотать хвостом, преданно заглядывая в глаза победителю, и ударил спустя всего лишь час-полтора после возвращения Данила.

Первый выстрел прозвучал ровно в шесть — атаковали бывшее здание администрации элеватора, стоящее метрах в двухстах напротив вокзала через скверик. Захват был спланирован грамотно — три штурмовые группы, ударив одновременно, заставили засевших там трех бойцов передового дозора отойти на верхний этаж, а затем, дождавшись подмоги, штурмом взяли единственную лестницу, ведущую наверх, потеряв при этом троих человек ранеными и одного убитым. Передовой дозор, побросав автоматы, в полном составе сдался на милость победителя.

Одновременно с этим была сделана попытка захвата того самого двухэтажного жилого дома, под которым располагалось отрытое когда-то на пути к нефтебазе маленькое бомбоубежище. Противник, выдвинувшись через промзону элеватора, скрытно проник в здание и, открыв шквальный огонь, попытался подавить охрану Убежища. Однако тут в дело вступил Губа. Логово Т-80 находилось буквально в двадцати метрах напротив, через дорогу, и Губа, повернув в сторону здания зенитный «Утес»[45] танка, оборудованный электроспуском, в две минуты вышиб зарвавшихся боевиков наружу. А там и КПВ с первого этажа вокзала подключились. Крупнокалиберные болванки крошили кирпич, как сахар, оставляя здоровенные сквозные дыры, и уже через полторы минуты плотного обстрела стены двухэтажки светили многочисленными прорехами величиной с кулак взрослого мужика. Противник, поняв, что плотно усесться на такой заманчивой точке не получится, отошел к зданию администрации элеватора, на усиление уже занятых позиций. Дислокацию танка после такого ответа конечно же пришлось сменить, но оно того стоило.

Административное здание было достаточно важным объектом, чтобы заставить поволноваться штаб Убежища с полковником Родионовым во главе, — закрепившись там, можно было безнаказанно вести огонь прямой наводкой по позициям защитников Убежища. Удовольствие ниже среднего — лежать носом в пол и ждать, когда же под прикрытием огня подойдут штурмовые группы и размажут тебя по стенке. Поэтому захваченное здание решено было отбить во что бы то ни стало и немедленно.

Данил начало боевых действий пропустил — отсыпался дома после полной событий ночи. Часа в четыре только улегся, а в семь уж его Иринка разбудила — затрясла так, что чуть с постели не слетел.

— Вставай, Даня, вставай! Война! Полковник к себе требует! Без промедлений!

Данил, закономерно ожидавший ответной активности противника, ничуть этому не удивился. Поднялся, скоренько умылся, влез в поношенный домашний комок… Иринка внимательно следила за мужем во все глаза.

— Ольга-то где? — спросил Данил. — На фермах?

Иринка кивнула.

— Что теперь будет-то? — тревожно спросила она.

— Да чего будет… Война будет, — спокойно ответил Данил. — Ты больно-то не паникуй. Не так просто нас из-под земли выковырять. Если нужно — каждый коридор, каждую лестницу в неприступные укрепления превратим. И сидеть будем, сколько потребуется. Пока кушать есть чего, конечно…

Не успокоил. Иринка захлюпала, но утешать было уже некогда — Родионыч так просто «без промедлений» вызывать не будет.

В отсеке полковника было шумно. Постучавшись и не различив в раздающемся за дверью гаме разрешения войти, Данил приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Штаб заседал в полном составе — сам полковник, Герман, Плюшкин, Айболит и Михалыч.

— Ходи сюда, быстро! — завидев воспитанника, просовывающего в щелку нос, махнул рукой Родионыч. — Времени нет! Войсковые с пришлыми администрацию элеваторную забрали! Срочно нужно возвращать, пока там тяжелого оружия нет! Готов?

Данил кивнул:

— Так точно.

Ну а что тут еще скажешь? Родионыч и сам знает, что ему только три часа вздремнуть удалось. И раз вызвал, да на операцию отправляет, — значит, и впрямь дело важное, а послать больше некого.

— Мы их в кольцо взяли, подходы перерезали. С северо-востока, в лесочке, группа Арийца работает, юго-восточный сектор Порох держит, он на углу Комсомольской и Гагарина усиленной группой засел. А у самой части Тандемы поджидают. Так что время пока есть, но не много — час-полтора, не больше.

— На помощь им подойти не пытались? — спросил Данил. — У пришлых ведь БТР и «Тигр» есть. Да и парочка танков в загашнике осталась…

— Танк и БМПТ, — поправил Родионыч. — С утра только уточненная информация пришла.

Данил крякнул. БМПТ — штука страшная. Специально для поддержки танка на поле боя создана, для прикрытия его от действий пехоты, танкоопасной живой силы противника. К примеру — от бойца с гранатометом или противотанковым комплексом. Плотность огня такая, что нос из укрытия не высунешь. И вокруг себя все видит, в любую погоду днем и ночью — на то панорамный прицел имеется, ПНВ, тепловизор и лазерный дальномер.

— Минут двадцать назад из части коробка пыталась выйти. Тандемы ее РПГ попотчевали. Промахнулись, правда, но назад в ворота бэтэр как гоночный автомобиль влетел, — засмеявшись, добавил Герман.

— У нас что, РПГ есть? — удивился Данил.

Полковник усмехнулся и кивнул на приосанившегося тут же Плюшкина:

— У Иваныча на складах чего только нет. Черта лысого сыщешь… Да ты больно-то не навостряйся, мало их. Три ствола и штук десять зарядов всего. На самый крайний случай.

Данил пожал плечами. Крайний — так крайний. А то ведь как хорошо было бы: залез в общагу нефтебазы, где они недавно прятались и откуда стоянка части как на ладони видна, — да и пальнул, спокойно и без спешки прицелившись. Вот и еще двумя проблемами меньше…

— Бери своих пацанов — вы вроде неплохо сработались, — и вперед, — продолжал меж тем полковник. — Твоя задача — атака со стороны промзоны элеватора. С противоположной стороны пойдет Герман с группой. Начало — по красной сигналке. Пароль — «три», отзыв — «пять». Опознавательный знак — синяя лента на обеих руках выше локтя. И смотрите там, не перестреляйте друг друга, — предостерег он.

— А не проще их из огнемета попотчевать? — осведомился Данил. — Засадить им туда термобарическим…

— Да ты просто дом сложишь, и все, — пожал плечами Родионыч. — А нам он еще понадобится. Займем, охрану усилим, секреты выдвинем — вот тебе и передовой блокпост. Оттуда все подходы видно: и площадь, и промзону элеваторную.

— Три человека мне мало, товарищ полковник, — подумав немного, сказал Данил. — Для такой работы человек шесть надо. Там — сами знаете — двумя боевыми тройками работать. Все как положено. И еще пулеметчик со снайпером.

Родионыч кивнул:

— Хорошо. Еще двоих сам найдешь. Снайпером бери Ли, он отоспался уже и в бой рвется. А пулемет… — он поскреб не бритый уже, наверное, третьи сутки подбородок. — Пулемет на складе получи, человека к нему тоже сам подберешь. Шрека вон возьми… Одного РПК вам за глаза хватит. Доволен?

Данил кивнул.

— Ну и хорошо. Тогда работай.

* * *

Предложенный полковником Лёха Шрек стоял в суточной смене, и Данил решил его не трогать. Им и без того сейчас наверху не сладко приходится — на каждый шорох реагируют, на каждое движение. С самого утра, после ночного демарша, караул удвоили, внизу в полной готовности сидела такая же усиленная ГБР, да кроме того все боеспособное население Убежища получило приказ — из отсеков не отлучаться, быть готовыми по первому сигналу выйти на поверхность.

Пулеметчиком Добрынин решил взять Вовку Рубероида — сорокалетнего мужика, тощего, худющего как щепка, но жилистого. Вовка был партизаном, по окрестностям не бродил и дальше элеватора не отходил ни разу. Может, заработком своим был доволен, а скорее — трусил, но пулеметчиком был неплохим. В суточном наряде всегда за КПВ сидел, и как он с ним справлялся, с его-то весом, — это была настоящая загадка.

Оставался вопрос по людям в тройку. Сталкеры были заняты все как один, и потому выбирать вновь пришлось из партизан да из ребят возраста Батарея. Посоветовавшись с Пашкой, Данил взял Колобка и Барабека.

— Нормальные пацаны, — авторитетно заверил его Батарей. — Часто со мной в одной смене стоят. Пару раз даже гон вместе держали, пока ГБР не подошла.

— Согласятся?

— Дык… а то нет!

— Хорошо, пусть будут, — согласился Данил. — Найдешь их, распишешь картину маслом. Оружия личного конечно же нет? Так и знал… Ладно, со склада я сам возьму. Через час чтоб у выхода были — собранные, готовые, упакованные в ОЗК. И вы трое вместе с ними.

Пашка умчался.

Пока Данил ходил на склад, пока, сжимая в бешенстве кулаки, общался с Плюшкиным — этот гад даже сейчас норовил зажилить лишний короб патронов или гранату! — час пролетел незаметно. Увешанный оружием и нагруженный боеприпасом, словно старый добрый Терминатор, в условленное время сталкер подошел ко входным тамбурам. Пашка не подвел — люди уже были здесь. И даже Рубероид присутствовал, хотя Данил в спешке о нем совершенно забыл.

Кивнув ему и вручив пулемет, Данил сразу же переключился на новобранцев. Никого из них он близко не знал, хотя видеть-то, конечно, видел, и не раз. Андрюха Колобок — небольшого росточка, плотненький, и Санька Барабек — длинный, под два метра, парнишка с торчащими во все стороны вихрами.

— В бою бывали? — сразу же без предисловий приступил к сути Данил, раздавая параллельно оружие и боеприпас.

Пацаны мялись.

— Ну как… Так… В сменах стояли наверху…

— По живой цели работали?

— Собак — стреляли… Тот раз как-то гон был — так я рыл двадцать завалил, — сказал Барабек. — Ну и вообще… Через смену, считай, по нескольку псов валю, регулярно.

— А я кроме собак еще двух выродков ложил, — добавил Колобок. — На рассвете они подошли, со стороны солнца. В сквере в кустах прятались. Ну я и разглядел, отработал.

— Одно дело — мутанты. И совсем другое — живой человек. Не у каждого получается. Как думаете — справитесь? — спросил Данил. — У полковника-то тренируетесь?

— Я тренируюсь, — отозвался Санька. — А Андрюха так… через раз.

— Понятно, — Данил вздохнул.

А куда деваться? Сталкеры на выходе, партизаны, кого еще можно без сомнений взять, — в смене, в ГБР пли отдыхают. Остается только такой вот сопливый личный состав. А задачу навесили неслабую, как хочешь — так и решай. Хорошо хоть, Ли тут с Рубероидом. Ну и Пашка со своими друзьями вроде неплохо вчера себя показал. Ох, навоюем…

— Ладно, — решился он, наконец. — Надо ж когда-то начинать… На позиции выйдем — все популярно объясню и разжую. Вперед не лезть, держаться чуть сзади на подстраховке. Накосячите — самолично чего-нибудь отстрелю. Выдвигаемся!

* * *

Промзона элеватора была давно уже вычищена и изучена сталкерами, как карман у нищего. В свое время очень много барахла достали из этих вот самых подсобок, где сейчас прятался Данил сотоварищи. Подсобки стояли чуть поодаль, в глубине территории, и между ними и целью наличествовало голое пространство в количестве примерно сорока метров. Очень хорошо просматриваемое и простреливаемое. Танк бы сюда — войсковые от одного его вида портки бы намочили, — да Губа, сразу же после удара по противнику, к бронепоезду его угнал. Загрузил на броню снайперские группы — и туда. Наблюдатели, что там сидели, доложили: с самого утра, сразу же вслед за подрывом рельсовых путей, пришлые пытались их восстановить, а допустить этого было никак нельзя. Потому и дежурят там сейчас три снайпера с огневой поддержкой, и кружат, как вороны над покойником, лёжки меняют, чтоб патруль не выловил. И о танке в поддержке сейчас только мечтать приходится…

Данил вздохнул, оглядывая свою гвардию, притаившуюся в темной глубине сарая. Ну с кем тут воевать? Пятеро пацанов необстрелянных, да партизан Рубероид. Хорошо хоть, Ли здесь, этот не подведет. По сравнению с пацанами — хотя годами не сильно далеко ушел — он чувствовал себя умудренным опытом патриархом: восемь лет опыта работы на поверхности сказывались.

— Готовьтесь. Отсюда пойдем.

— И что? Как мы здесь пойдем? — глядя на открытую площадь сквозь разбитую раму с торчащими осколками стекла, заскулил Пашка. — Тут даже спрятаться негде! Порежут!

— А зачем тебе прятаться? — усмехнулся Данил. — Тебе бежать придется во все лопатки. Вперед, к победе.

— Да тут едва высунешься — и все, конец! — поддержал товарища Кипиш.

— А ты что думаешь? — повернулся Данил к Паникару. — Тоже зазвенело?

Лёха помолчал немного, видимо что-то прикидывая, и помотал головой:

— Если грамотно — подойти можно… Тут, главное, чтоб Герман с той стороны внимание отвлек. Они все на ту сторону оттянутся, а мы тем временем потихоньку подойдем…

— Не так, — оборвал его Данил. — Наверняка ты не знаешь, оттянутся они на ту сторону или нет. Понадеешься, рванешь — тут тебя очередью и резанут. Они там тоже не дураки сидят, уж одного-то точно с этой стороны в дозоре оставят. К тому же — удар должен быть одновременным. Синхронно ударим — мы и Герман. Для этого точное время и назначено. — Он вытащил из подсумка дозиметр и глянул на табло. — Времени у нас еще двадцать минут, поэтому слушайте внимательно. Первая группа — я, Паникар, Колобок. Старший — я. Вторая группа — Батарей, Кипиш, Барабек. Старший — Батарей. Рубероид, Счетчик — прикрытие. Знаете, почему мы именно с этой стороны подошли? Потому что окон здесь меньше всего. Считай, на первом этаже одно и на втором тоже одно, остальные кирпичами заложены. А идти в здание лучше всего с той стороны, где окон меньше. Герману в этом отношении тяжело придется — со стороны площади целых шесть окон, потому и в группе у него пятнадцать человек и три пулемета в прикрытии. Ну а нам и одного хватит. Да еще и снайпер… — Данил поглядел на китайца. — Вы двое в здание не суетесь. Ты, Рубероид, по верхнему окну работаешь. Как только начинаем прорыв — стреляешь без перерыва короткими очередями, чтоб никто и нос оттуда не высунул. То есть — не ждешь, пока кто-то там появится, а начинаешь обстрел сразу же, как мы к зданию рванем. Понял меня?

Вовка кивнул.

— Хорошо. Теперь Ван, — Данил ткнул пальцем в Счетчика. — Твое окно на первом этаже. Держишь его до тех пор, пока мы к стене не подойдем. Кидаем внутрь гранату — все, вы умолкаете. Иначе всадите в спину, не дай бог, когда внутрь полезем… Мы вошли — Рубероид остается на месте, вполне возможно, что отход придется прикрывать, а ты, Ван, кружить начинаешь и по окнам смотреть. Выбивай всех, кто появится, да только смотри своих не положи, — Данил коснулся пальцем синей ленты на руке. — Ясна задача?

— Да уж не в первый раз замужем… — проворчал китаец и любовно погладил приклад винтовки. — Нормально сработаем, не волнуйся. У нас-то простая задача. Это вам горячо придется…

— Нам горячо придется, — подтвердил Данил. — Теперь вы, ребятки. Слушайте и запоминайте, распределяю роли. Замешкаетесь или напутаете в бою — смерть… — Он вздохнул. — Эх, если б знать, что вместе доведется работать, я б вам азы-то заранее показал на практике, а не как сейчас, спешно, на пальцах. Ну да ладно, это все лирика… Работаем так. По сигналу вторая группа во все лопатки чешет к стене под окно. Первая группа на прикрытии — страхуем вас, идем позади и держим первый этаж вместе со снайпером. Теперь внимание, это важно! Батарей, — Данил ткнул пальцем Пашке в грудь. — Добегаешь до стены — кидаешь гранату в окно на первом этаже. Только не торопись, я тебя прошу! Промахнешься в спешке, отскочит граната назад — всех нас там же под окном и положишь.

— Тогда пусть Барабек кидает, — тут же снял с себя ответственность Пашка. — Он длинный, ему только руку протянуть.

— Сможешь? — глянул на парня Данил.

Тот молча кивнул и вытащил из подсумка РГН.[46]

— Хорошо. Тогда ты, Батарей, закидываешь в окно на втором этаже дымовую гранату. Это не так важно. Если не попадешь и назад отскочит — тоже плюс, нас дымом прикроет. Закинули — и сразу же выстраиваете нам лесенку. Кипиш первый, в коленно-локтевую встаешь, Батарей — наклоняешься, опираешься руками о колени, Барабек — плечи подставляешь. И все это — в темпе, в темпе! Чтоб нам внутрь как из пращи залететь! — Данил оглядел слушающую во все уши аудиторию и продолжал: — Входим. Я — первый, Паникар и Колобок — за мной. Пара секунд после разрыва гранаты у нас есть. Вошли — не стойте столбами, все только начинается! Я и Паникар — тут же кроем ближайшие проемы, гранат туда не жалея, благо у нас их по шесть штук у каждого. Колобок — помогаешь войти второй группе — оружие принимаешь, руку подаешь, втаскиваешь… И развиваем успех, не стоим на месте! Сразу же по соседним комнатам работаем! Передвигаемся только под прикрытием напарника! Стреляете — смотрите, какая пуля летит. Последние три в каждом магазине — трассеры. Я, когда на складе забирал, специально так снарядил. Для чего это? А чтобы времени на перезарядку меньше уходило. Если видите, что трассер полетел — сразу же меняете магазин. Тогда и затвор не надо дергать — магазин-то не до конца отработал, патрон в патроннике остается. И предупреждайте, что перезаряжаетесь, чтоб напарник вас на это время прикрыл. — Данил умолк, прикидывая, что еще не сказал. Информации и без того было уже предостаточно, все не запомнят, для этого тренировки и тренировки нужны — но хотя бы основное, азы, самую суть, без чего лезть в пекло смерти подобно… — Гранат не жалейте. Работа в здании — это дикий расход гранат. В комнаты не лезьте — оно вам незачем, если граната есть. Последовательность такая: кинул гранату — рванула — входи в комнату, путь свободен. Вошел — осмотрись. Если чисто — не залипаем, двигаем дальше, но это уже по ситуации будем смотреть.

— А расположение комнат известно? — подал голос Паникар.

— Длинный коридор посредине, комнаты на две стороны. Дверные проемы друг против друга.

— Пароли есть? — спросил Счетчик.

— Пароль — «три», отзыв — «пять», — ответил Данил. — Молодец, что напомнил.

Он повернулся к навострившимся пацанам:

— Все понимают, зачем пароль? Объясню. В бою — особенно если группы штурмуют здание с нескольких сторон — всегда есть необходимость идентификации «свой-чужой». Для этого и существует система паролей. И если, находясь внутри здания, вы видите засевшего в комнате человека, но не уверены, что это свой, и не видите его опознавательных знаков — запрашивайте пароль. Тот, кто знает, — отреагирует немедленно. Ну а если нет — значит, вражина это, гранату туда! Это важно, ребята! Помните о Германе. Навстречу нам его группа пойдет, так что сначала смотрите, а потом уже стреляйте, не наоборот.

Данил замолчал, приглядываясь к своему воинству. Пацаны сидели пришибленные, сосредоточенные. До каждого, похоже, начинало доходить, что бой предстоит серьезный и противник им противостоит грамотный. Это не по собачкам с крыши из пулемета постреливать — бой в здании страшен, скоротечен и кровав. Работа идет при полном напряжении сил, внимания и выдержки. И нервы нужно стальные иметь, чтоб с перепугу в своего не пальнуть или гранату не кинуть туда, куда не следует.

Ожидание смерти — хуже самой смерти. Права поговорка. Когда сидишь и сигнала ждешь и знаешь, что через пять минут в бой, а через пятнадцать тебя, может быть, уже и не будет на этом свете, — какие только мысли в голову не лезут, какие только ужасы не представляются. Именно это, похоже, и происходило сейчас с пацанами. Данил явственно видел, как начинает потряхивать от прилива адреналина Паникара, как волнуясь барабанит пальцами по цевью автомата Батарей, как нервно шагает из угла в угол Барабек. Первый бой — он навсегда запоминается. Данил вдруг вспомнил свой первый бой, засаду, устроенную несколько лет назад под чутким руководством полковника Черному каравану, торговавшему наркотой и людьми. Его самого тоже тогда потряхивало, а Цукера — так вообще колбасило, аж до тошноты. Цукер так и не сделал тогда ни единого выстрела. Впрочем, он и потом не смог пересилить себя, не смог выстрелить в человека и был убит в стычке с войсковыми три года спустя. Прав полковник — это уж от человека зависит, от психологии. Кому-то первое убийство дается легко и без последствий, кто-то этим убийством всю дальнейшую жизнь себе ломает, а кто-то вообще выстрелить не может и складывает голову сам.

— Минута, командир, — голос Счетчика прозвучал так близко над ухом, что Данил вздрогнул. — Время. Сейчас начнется.

— По местам, — тут же отреагировал сталкер, вынимая из кобуры «Пернач». — С предохранителей снять не забудьте. А то бывали случаи…

Договорить он не успел — на площади за зданием хлопнуло, и в воздухе повисла красная сигналка.

Пулемет Рубероида застучал сразу же, и ему, как эхо, отозвался стук трех пулеметов с площади — в работу вступила группа Германа. Рубероид стрелял грамотно, короткими очередями, клал пули одна к одной по нижним углам оконного проема — самым вероятным точкам, где на позициях могли сидеть бойцы противника. Брызнула кирпичная крошка, в комнате второго этажа кто-то заорал благим матом…

Данил подскочил к двери, выбил ее ударом ноги — проржавевшие петли не выдержали, и дверь с грохотом улетела на улицу — и обернулся, ища глазами ребят. Пацаны в растерянности стояли посреди комнаты — начало штурма, похоже, они все ж таки проворонили.

— Вперед, мать вашу! — во всю мочь легких зарычал Данил. — Батарей, веди своих! Пошёл!

Пашка как-то нелепо взвизгнул — и, мелко суча ногами, бросился в открытый проем. Следом за ним мимо Данила мелькнули Кипиш и Барабек.

— Не стоим, прикрываем! — перекрывая грохот очередей, заорал Данил своей группе и, подавая пример, выскочил на улицу.

Замер на мгновение, отработал очередью на три пули по нижнему окну, рванулся вперед. Сзади грохнули две синхронные короткие очереди — в бой вступили Паникар и Колобок. Наконец-то! Батарей с группой маячил уже на середине — летел вперед во все лопатки, согласно полученным указаниям. «Раз, два, три, четыре, присесть, очередь… Раз, два три, четыре, присесть — очередь… — мысленно отсчитывал шаги Данил, короткими перебежками двигаясь вперед. — Барабек, гранату давай!..» Санька, уже скорчившись под стеной, рвал чеку… Данил, дернув бесшумную застежку подсумка, выхватил гранату за торчащий запал, вырвал чеку, размахнулся и запулил ее в окно второго этажа. Взрывы ударили синхронно, сотрясая здание от фундамента до крыши, из окон шибануло пылью, мелкими осколками, камнями — и сразу же вслед за взрывом, разгораясь, в окно второго этажа полетела дымовая граната Батарея.

— Ступени! — взревел Данил, видя, что пацаны встали в растерянности, забыв, похоже, что делать дальше.

Кипиш тут же рухнул на колени, Батарей крутнулся, становясь рядом и подставляя поясницу. Барабек замешкался, но его плечи и не понадобились — толкнувшись от качнувшейся под его массой спины Сереги и едва коснувшись Батарея, Данил залетел в окно.

Приземлился на носки, тут же ушел рывком влево, занимая темный угол. Вскинул пистолет, контролируя дверной проем своей комнаты и комнаты через коридор напротив. Следом, практически без перерыва, в окне появились Паникар и Колобок.

— Лёха, я крою! Гранаты! Туда и туда! — скомандовал Данил, указывая пальцем направление броска. — Колобок — помощь второй группе!

Лёха среагировал мгновенно — перебросил за спину винтовку, повисшую на одноточечном ремне, выхватил из подсумка две гранаты, подскочил к дверному проему и, вырвав кольца, катнул их по полу — одну в коридор, вторую в комнату напротив. В коридоре тут же послышался крик и торопливо удаляющиеся шаги. Грохнуло. Данил с низкого старта тут же рванул вперед. Тормознул у косяка, становясь вровень с ним и стараясь не вылезти плечом в коридор. Рывком отклонился вправо, выглядывая, и тут же ушел назад — навстречу, из торцевой комнаты с противоположного конца коридора ударил тяжелой очередью пулемет. Данил дернулся, уходя глубже в комнату, чтобы не посекло ненароком крошевом летящих кирпичных осколков противогаз.

— «Эфку» давай! — прошипел он подскочившему Паникару. — Кидай влево, в конец, там пулеметчик засел.

Лёха вытянул из подсумка очередную гранату.

— Три ушло, три осталось, — предупредил он.

— У меня, у меня полный комплект! — Батарей, похоже, влез в окно первым из группы и сейчас стоял рядом, предлагая свои услуги. — Я кину!

— Давай. Я страхую, ты кидаешь, — быстро сказал Данил, меняя магазин. — Кипиш, ко мне! Сразу же после взрыва ныряешь в комнату напротив, там зачищено. Мы выдвинемся — встаешь в проеме, страхуешь. Твоя цель — коридор и дверь в торцевую комнату в конце. Да автомат налево переложи, дурында! — видя, что Серега навострился стрелять с правого плеча, рявкнул Данил. — Сейчас всем корпусом вылезешь — тут тебя и положат!

Кипиш кивнул.

— Батарей, ты сидишь здесь. Твоя цель — та же. Паникар, Колобок — мы работаем в коридоре. Идем в полуприседе, сектор огня задним не перекрываем. Ваша цель — дверные проемы в боковые комнаты, наискось. То есть: идешь вдоль правой стены — контролируешь проемы левой. Ясно? Хорошо. Барабек — ждешь команды. Все готовы? Граната пошла!

Ф-1, улетев в конец коридора, разорвалась там с жутким грохотом. И следом же с той стороны послышался еще один взрыв — это, похоже, работала группа Германа.

Вылетев сразу же вслед за взрывом в коридор, Данил успел заметить, как Паникар с Колобком, прикрывая его, с автоматами наизготовку выскочили следом, — Данил тут же наткнулся на лежащее на полу посеченное осколками тело. «Далеко не убежал…» Это, похоже, был еще тот первый боец, что попытался уйти от гранаты Лехи, но не преуспел. Мазнув по окровавленному трупу взглядом, Данил тут же переключился на сектор впереди. Двинулся осторожно, пригнувшись, шаря стволом пистолета по наиболее опасным направлениям. Сзади пыхтели пацаны. «Молодцы, четко реагируют…» — отметил между делом он. Пихнул пистолет в кобуру, дергая из подсумков две гранаты, — и тут из дверного проема спереди-справа ударила автоматная очередь. Стреляли неприцельно — пули ушли куда-то в потолок, взвизгнув рикошетами по бетонным плитам перекрытий, — но страхующая пара тут же отозвалась дружной очередью поверх головы Данила, отбив у стрелка желание продолжать начатое.

— Три! — заорал Данил, надеясь услышать отзыв.

В ответ на это из проема вновь высунулся и начал осторожно разворачиваться в его сторону ствол автомата. Рывок за кольца — и гранаты улетают в комнаты.

— Осколки! — заорал он, как и положено в такой ситуации.

Сдвоенным взрывом рвануло уши, в коридор волной вынесло пыль, камни, обломки досок, обрывки бумаги… Данил тут же бросился вперед, занимая правую комнату.

— Паникар, Колобок — левая ваша!

Пацаны послушно нырнули в комнату напротив.

На осмотр ушла ровно секунда. Пусто, только тело бойца, откинутое взрывом в дальний угол, и автомат рядом валяется.

— Страхуем! Остальные подтягиваются! По команде! — тут же закричал Данил, пытаясь докричаться сквозь грохот боя до второй группы. Выдвинулся на полкорпуса в коридор, подавая пример Паникару и Колобку, удерживая под прицелом фрагмент виднеющейся впереди лестницы на второй этаж и дверь в торцевую комнату, где минуту назад сидел пулеметчик. — Пошли!

Сзади раздался топот, и вторая группа в полном составе один за другим влетела в комнату. Данил отвлекся, буквально на долю секунды, — слева вдруг резанула очередь, и следом за ней послышалось испуганное восклицание Колобка. В окошках противогаза мелькнули его глаза, вылезшие от испуга на лоб.

— Я, кажись, своего завалил… — просипел Андрюха, глядя на своего командира. — Там, в конце коридора…

Данил выглянул — в проеме торцевой комнаты лежал человек. На обеих его руках были повязаны синие ленты.

— Да я ж говорил — сначала смотри, потом стреляй! — взвыл Данил. — Герман! Слышь?! Это Добрыня! Первый этаж чист, блокируйте лестницу! Это мой твоего завалил!

В ответ послышались трехэтажные матюки, и в дверях торцевой комнаты появился разъяренный сталкер. Следом за ним в коридор полезли бойцы. Заняли, как и положено, позиции, удерживая под контролем лестницу и подступы на второй этаж.

— Кто?!

На Колобка было жалко смотреть — колени трясутся, автомат в руках ходуном ходит.

— Я-а-а… — с натугой выдавил он. — Да я… честное слово не хотел… Не специально!

— У-у-у! — Герман не находя слов, влепил пацану подзатыльник. — Тебе сказано было — глядеть в оба глаза? А ты?..

— Слышь, Герман, не трогай пацана…

Данил обернулся — из комнаты, пошатываясь, выходил подстреленный боец. — Сам-то — помнишь? — рассказывал с год назад, как ты сержанта своего тоже в первый раз чуть не ухайдокал… В первый раз — оно по-всякому бывает.

— Ты чё, как? — заволновался, мгновенно отходя, Герман. — Куда?

— В плечо попал, в мякоть. Заживет, — Данил по голосу узнал Верблюдыча. — Перевязать надо.

— Займись, — кивнул Данил Колобку.

Тот мгновенно бросился исполнять.

— Второй этаж не чистили? — Герман, сменив магазин, лязгнул затвором «калаша».

— Да какой там! Пяти минут не прошло, как вошли, — усмехнулся Данил.

— Скольких положили?

— Троих точно.

— И мы троих. За пулеметчика отдельная благодарность, — Герман кивнул на ногу, торчащую из двери торцевой комнаты. — Он двоих наших завалил, собака.

Данил кивнул.

— Сколько на втором этаже — известно?

Герман пожал плечами — и вдруг заорал:

— Э! Воины! Наверху! Сдавайтесь! Не тронем! Вас сколько там? Человек пять — семь? А нас тут — тридцать!

— А ты возьми, — послышался сверху спокойный голос.

— Первый этаж взяли — и второй возьмем!

— Грозилась наша теляти волка задрати…

Герман, усмехнувшись, промолчал.

— Мясорубка будет, — подал голос один из бойцов. — Как по лестнице пойдем? Самый говенный участок…

С улицы вдруг ударил одиночный выстрел.

— Счетчик работает, — пояснил Данил в ответ на вопросительный кивок Германа.

— Ну, если Ван — считай, минус один, — вполголоса отозвался тот. — Да, мясорубка точно будет — если чего-то особенного не придумаем. Как входить будем? Пожелания есть?

— Я вот думаю… — начал Данил.

— Граната! — обрывая его, благим матом заорал вдруг один из бойцов.

Данил даже не стал глядеть — где там граната и куда ее кинули. Отреагировал мгновенно, рванув вдоль по коридору и ввалившись в первую попавшуюся комнату.

Взрыв, похоже, ударил прямо за стеной. В ушах зазвенело, загудела, как колокол, голова. Сквозь гул и вторящий ему какой-то тонкий комариный писк Данил услышал чьи-то вопли. Выглянул в коридор — и тут же увидел еще одну гранату, прыгающую по ступенькам лестницы, и чье-то изорванное тело рядом.

— Граната! — теперь заорал уже он.

Дернулся назад, открыв рот и зажимая уши. Снова рвануло, однако, благодаря принятым превентивно мерам, этот взрыв прошел уже легче. Вскинув пистолет и дернув флажок предохранителя на автоматический огонь, Данил подскочил к двери — по всем законам жанра после артподготовки должен был последовать прорыв или атака, и автоматический огонь теперь будет более уместен. Поглядел вдоль лестницы вверх — сверху уже мелькали чьи-то ноги. Раз, два, три… четыре пары. Противник, похоже и впрямь уяснив, что высидеть ему не удастся, пошел на прорыв.

Первый боец, вылетев из-за угла, нарвался на короткую очередь из «Пернача». Пули попали в грудь и в голову, и если от первой спас бронежилет, то вторая проделала в переносице аккуратное входное отверстие. Ноги еще бежали вперед — а голову уже швырнуло назад, и человек, кувыркнувшись в воздухе, бесформенной кучей остался лежать у подножия лестницы. В ответ ударило сразу три очереди, но мимо: Данил, благоразумно спрятавшись в комнату сразу же после первого своего выстрела, злобно оскалился: «Ага, нашли дурака!..» Из глубины коридора ответили сразу четырьмя синхронными очередями, а откуда-то сбоку — похоже, что из торцевой, — заговорил чей-то «калаш» и паникаровский «булпап». У Данила сразу же отлегло от сердца — жив, курилка. Паникар ему понравился сразу же: толковый парнишка, реакция отменная и не трус.

Подсев на левую ногу, он чуть сместился к двери, качнулся рывком, выглядывая в коридор по нижнему уровню. У подножия лестницы громоздились одно на другом два тела в черных демронах, еще одно такое же лежало чуть выше, а в торцевой комнате виднелись два тела в изорванных ОЗК. Четвертый боец в демроне сидел тут же, у стены, зажимая руками живот, и лицо его за панорамным стеклом противогаза было бледно до синевы.

Откуда-то сбоку появился Герман. Подскочил к раненому, пнул валяющийся у его ног автомат, рванул, отдирая от живота, руки.

— Еще есть кто наверху? — заорал он и надавил большим пальцем прямо в кровавое пятно на комбинезоне.

Боец взревел, мгновенно багровея лицом:

— А-а-а! Нет! Никого! Все тут легли!

— Брюхо, Иваныч, Кислый — марш наверх! Проверьте. Сбрехал — тут же уложу. Правду сказал — к доктору отправлю, — пообещал он, демонстрируя кулак.

Раненый слабо захрипел что-то в ответ, закатывая глаза.

— Чисто! — заорали сверху. — Все, наше здание!

— Чердак осмотрите! — крикнул Данил. — Туда с площадки лестница есть! Остальные — рассредоточиться по окнам! Не хватало еще, чтоб нас опять отсюда вышибли!

— Расставляй людей. А я забираю троих — и в Убежище. Задело меня… — повернулся к нему Герман, демонстрируя драную окровавленную прореху на правом рукаве комбинезона. — Этого отнесем и Верблюдычу дойти поможем.

— Как дойдете — сразу же людей обратно высылайте, сколько сможете. Пусть пулеметы принесут, «Утесы», РПГ с парой зарядов, растяжек, «шмелей» штуки три и радиостанцию. Если уж полковник этот дом удержать хочет — без тяжелого вооружения и связи не обойдемся. И еще — сеть с мелкими ячейками и саморезов.

Герман кивнул.

— Ждите.

* * *

Зная, что ждать, может быть, придется не десять и не двадцать минут, Данил времени терять не стал — тут же принялся обустраиваться. Герман во время диалога со вторым этажом немножечко приврал — бойцов Убежища в захваченном здании оказалось не тридцать человек, а всего двадцать три. Однако и это сила немалая, особенно если их грамотно расположить.

Первым делом Добрынин отослал человека оповестить работающие вокруг сталкерские группы, что здание взято. Случись чего — будут знать, что тылы прикрыты и можно смело отходить под защиту блокпоста.

Затем вызвал в дом Счетчика и Рубероида — и тут же отправил их на чердак. И для снайпера, и для пулеметчика самая выгодная позиция. В наблюдатели им определил еще троих. Предупредил Ли:

— На три стороны их расположи — на восток, север и юг. На запад не обязательно — там Убежище, тыл у нас прикрыт. Пусть бойницы в шифере провертят и безотрывно смотрят. Проглядят штурмовую группу — головы сниму.

Потом прошелся по обоим этажам, прикидывая, что и как. На южную сторону окон было достаточно, а вот на северную — всего одно, остальные заделаны кирпичами. Непорядок. Заметив в одной из комнат оставленный кем-то сто лет назад лом, Данил самолично пробил в кирпичной кладке бойницы. Расставил по окнам и на вход людей. Каждому — коротенький инструктаж. Не столько даже для информации — и без того, чай, не дети, — сколько для успокоения собственной совести.

— К окнам не суйтесь — снайпер отработает, и привет. Держитесь в глубине комнаты, на темном фоне. Не спать, не курить, не болтать. Сидите, слушайте. Любой посторонний звук — сразу доклад. Я наверху.

Шестерых бойцов, оставшихся под рукой, сталкер разделил на пары и выдвинул в передовые дозоры — на восток, в здание наркологического диспансера, на север, на территорию промзоны элеватора и на юг, в барак из красного кирпича на краю площади. Наказал:

— Увидите противника — в бой не вступаете. Разве только уверены, что одной очередью всех положите. Если уж на вас прет — подпустите на близкое расстояние, отработайте так, чтобы наверняка, и отходите. Друг друга прикрываете. Один стреляет — другой перемещается. И не обязательно по цели — главное, носом в землю положить, чтоб напарник спокойно до подходящего укрытия отошел и так же ваш отход прикрыл. Ну а мы уж тут тоже молчать не будем. Все, работайте!

Бойцы ушли. Теперь оставалось только ждать.

К ожиданию он был приучен — сколько их, таких боевых дежурств на поверхности, уже выпадало на его долю, и сколько еще выпадет? Когда сидишь сутки напролет на крыше, глядишь в оба и редкий день обходится без того, чтобы стайку собак не завалить или шального, забредшего на огонек выродка, очередью не попотчевать. Правильнее всего в таком дежурстве — не ждать окончания смены, отсчитывая минуту за минутой, час за часом, а смириться со своим положением. Эту уверенность Данил вынес из личного опыта, и был в этом какой-то фатализм, сродни фатализму Пива. Забыть на ближайшие сутки, что есть Убежище, с его прохладой, вкусной артезианской водой, с его уютом и безопасностью. Просто забыть — и все. Не мечтать о запотевшем ледяном стакане и тарелке пшенной каши с тушенкой, а жить настоящим, думать о насущном, наслаждаться покоем, сконцентрировавшись на одном-единственном данном моменте. Как бы скучно и уныло ни тянулось дежурство — наслаждайся каждым его мгновением. Все познается в сравнении. Небось, когда зверье где-нибудь в тупике, в подвале прижмет и в клочья рвать примется — все отдашь, лишь бы здесь оказаться, подальше от их оскаленных слюнявых пастей…

Раскатистая очередь, прозвучавшая откуда-то с северо-востока, вырвала его из плена меланхолических дум. Стреляли в лесочке. Данил пробежал по коридору и заглянул в торцевую комнату, находящуюся как раз с восточной стороны. Здесь сидел Виталь Немой — парнишка лет семнадцати, шедший в составе группы Германа. Обернувшись на звук шагов Данила, он указал куда-то за окно, в сторону леса:

— Там стреляли, точно.

И тут же, словно подтверждая его слова, с северо-востока ударило еще две очереди, а затем послышался басовитый стук пулемета.

— Ариец работает, — пробормотал Немой.

Данил, прислушиваясь, кивнул.

Очереди теперь грохотали постоянно, накладываясь друг на друга и образуя причудливый рисунок боя. Вот ударил пулемет… «В нашу сторону, — по звуку определил Данил. — Противник…» В ответ врезало сразу три очереди, потом еще одна короткая и тут же длинная, на полрожка. Пауза — и вдруг гулко грохнул взрыв, к которому через мгновение подключились очереди из «калаша».

— Отходить ему надо…

— Не дурак, сообразит, — ответил Данил. — То, что мы уже тут сидим, — знает, я еще с час назад посыльного им отправил.

Ариец и впрямь не стал упираться. И трех минут не прошло, как его группа, вынырнув из заросшего подлеском дворика наркологического диспансера, бегом пересекла улицу и ввалилась в здание. Их тут же приняли, ощупали на предмет повреждений, — в горячке боя и не заметишь, как костюм прорвешь, а радиация не дремлет, — поделились боезапасом.

— Сидим мы это за сосной на пригорке, — возбужденно рассказывал Илюха, снаряжая опустевшие магазины. — Там еще кусты такие густые и корни из земли выпирают. Глядим — твою дивизию!.. Топает группа — человек двадцать! В рейдовом построении, с передовым дозором, все дела… Все как в лучших домах Лондона и Парижа. С техникой не получилось выйти — шугнули мы их бэтэр — так они пешей группой решили пролезть! Пулеметы у них, демроны, броники, ЗШ-1[47] с забралами… Смотрю — два бойца гранатомет тащат, АГС![48]

— Семнадцатый или тридцатый? — уточнил Данил.

— А хрен его знает… Не разглядел — метров двести до них было. Ну и вот… Все, думаю. Сейчас подберутся, да как вдарят по нашим — несладко придется! Запулят очередь осколочных — и если в окно не попадут, то на чердаке точно всех положат!

Он замолчал на мгновение — и этим не преминул воспользоваться Бармаглот, перехватив инициативу повествования у старшего группы.

— А у меня «шмель» за спиной — Илюха с утра у отца выпросил! Я и говорю потихоньку: давай термобарическим по ним? Мокрое место останется!..

— Встаем, сползаем с холма — чтоб, значит, за холмом обойти и в тыл выйти… — вновь вернул нить повествования в свои руки Ариец. — И тут Локатор как даст из своей винтовки в кусты! Метров семьдесят до них было — а почуял!

Локатор, стоящий рядом, самодовольно хмыкнул и погладил приклад СВД.

— И вываливается из кустов боец ихний, с «калашом»! Ведь поджидал, собака, пока ближе подойдем, чтоб одной очередью всех завалить, наверняка! — Ариец потер макушку. — Ну, тут уж, понятно, не до скрытности стало. Мы назад на холм… Залегли — и давай их плющить. Они внизу, позиция неудачная — нам-то с холма все видно, а они как тараканы по щелям расползлись. Но — приняли хорошо. У них там пулеметчики работали, плотность огня выше… Двое по вершине бьют, остальные — перебежками вперед… Чую — все, недолго нам осталось. К подножию подойдут, закидают. А тут еще гранатометный расчет свою машинку раскладывать начал… Смотрю — на холм нацеливаются. Значит, отходить нам самое время. Дымы кинули — стрельба вроде смолкла, не видать ни хрена… Ну я и отработал по гранатомету из РПО, благо позицию-то им не так быстро менять, как пехотинцу.

— Достал? — тревожно спросил Данил. Этот вопрос с самого начала повествования интересовал его больше всего.

— Достал, — махнул рукой Илюха. — Только клочья полетели. Мы руки в ноги — и давай оттуда во все лопатки… Там, кстати, наших видели — сидят в наркологии, на втором этаже. Передовой дозор?

Данил кивнул.

— Ума-то у них хватило не стрелять?

— Молчали.

— Хорошо. Вы давайте располагайтесь, передохните мальца — и назад. Отработали отлично, молодцы, но разведка нам в том районе все время нужна.

— Да знаю, знаю, — ответил Илюха. — Идем уже, какой там отдых… Вода есть? Давай. Во фляжках пусто, как в пустыне. Ну и денек сегодня…

* * *

Часа через полтора из Убежища наконец-то подошла подмога — десять человек. Бойцы принесли все, что заказывал Добрынин, и даже сверх того: штук сорок «эфок», цинк с «пятеркой»-«семеркой» и двенадцатым калибром, четыре радиостанции, фляжки с водой, мешки… Данил, принимая, удовлетворенно кивал — занятой позиции полковник и впрямь придавал немаловажное значение.

Сталкер тут же, с ходу, озадачил людей. Двоих заставил кроить противогранатные заслонки из принесенной мелкоячеистой сетки и крепить на каждом окне, еще четверых, вручив им собственную лопатку, послал наполнять землей мешки, таскать их в здание и выкладывать рядами на чердаке, под окнами и на лестничных площадках первого и второго этажей. Отметил особо:

— На чердак побольше натащите, сложите толщиной в два мешка. Там укрытий вообще нет, один шифер. Если крупным калибром ударят — так хоть за мешками укроемся.

«Утесы», нагрузив треноги теми же мешками с песком для предотвращения козлиных прыжков, поставил к окнам с севера и юга — обзор окружающей местности тут был приличным, а крупнокалиберный пулемет для того и нужен, чтоб на дальние дистанции бить. Человека с РПГ и одним огнеметом, добавив ему пару бойцов с автоматами, Данил заслал на восточную сторону, в дом через дорогу. Обзор улицы, примыкающей к площади, оттуда был не в пример лучше, чем из здания администрации элеватора. Если противник все же решит воспользоваться техникой, то гранатометчик ему сюрпризец подкинет — тандемный кумулятивный выстрел, который даже динамическую защиту бьет. Огнеметы сталкер раздал бойцам на втором этаже, растяжки выбрался ставить сам — и управился за рекордные сорок минут, опутав подходы к зданию в несколько рядов со всех сторон. Оставил только тропки, чтоб свои пройти могли. Доложил полковнику об имевшем место боестолкновении, раздал гранаты и воду на позиции, послал людей отнести радиостанции передовым дозорам, сформировал мобильный резерв из оставшихся не у дела бойцов… Короче, крутился, как белка в колесе, — день, начавшийся круговертью, продолжался не менее активно.

Наконец, за полдень уже, обойдя в который раз выставленные в здании посты, проверив несение дежурства и слегка умаявшись, отдуваясь, присел отдохнуть.

День выдался жаркий. С самого утра еще ничего, терпимо было, а сейчас, в районе двух, солнце, поднявшееся в зенит, немилосердно жгло землю, превращая город в безмолвную раскаленную пустыню. В такие дни даже мутанты старались лишний раз не появляться на поверхности, забираясь поглубже в свои логова, прохладные подвалы и глубокие щели в развалинах. Единственный, кто хорошо себя чувствовал в такую погоду, — миксер. Обычно он предпочитал местечки с повышенным уровнем радиации, но в жаркие дни мог совершенно свободно появляться и там, где обычно фон не превышал трех-четырех рентген, то есть, по меркам нынешнего времени, — в практически чистом месте. Данил всегда думал, что виной этому солнечная радиация, которой в жаркие дни сквозь изъеденную термоядом атмосферу проникало гораздо больше.

Он усмехнулся, вспомнив вдруг их с Санькой первый выход на поверхность. Ведь промедли чуть-чуть, замешкайся — сплющил бы их миксер за милую душу и не поморщился. Ломтя ведь сожрал… Эх и страху тогда натерпелись — это, пожалуй, был самый долгий день в его жизни. Тут же все и происходило, на площади. И домик тот до сих пор еще стоит. И если б Сашка тот раз не уперся и не повел напарника в обход домика — лежали бы таким же грязно-кровавым комом, как и Ломоть.

Подумал про миксера — и как накликал! Сверху, на чердаке, вдруг послышались торопливые шаги, и в люк просунулась голова.

— Добрыня, поднимись! — встревоженно сказала она голосом Счетчика. — Там к нашему северному секрету миксер подбирается. Метров триста еще до него, но прет уверенно, как по азимуту. Мужики его не видят — а как увидят, так поздно будет…

Данил подскочил к лесенке, полез на чердак.

— Молодец, что сам не бил, — мимоходом сказал китайцу. — Не обязательно наблюдателям войсковых знать, что у нас снайпер на чердаке.

— Думаешь — смотрят?

— Наверняка.

Миксер и впрямь находился еще далеко. Взяв его на прицел, Данил по дальномерной шкале определил примерное расстояние — да, метров триста, не больше. Хотя в этом вопросе на Ли можно было полагаться безоговорочно — на то он и Счетчик.

Мутант брел неторопливой походочкой откуда-то из глубины промзоны, где в живописном беспорядке громоздились вагоны, контейнеры, обрезки огромных труб, плиты, ржавые остовы грузовых автомобилей и прочий хлам. Задерживался иногда, чтобы отклониться от маршрута и заглянуть в очередной попавшийся на пути закоулок в горах мусора — а не прячется ли там кто, нет ли кого сожрать?..

Данил, насадив его огромную голову на угольник елочки, выжидал — а ну как свернет? Тратить ценный патрон на этого урода не хотелось. Но нет — миксер медленно, но верно приближался к северному секрету. Мужики обосновались в останках большого грузовика, прямо в кузове, но обзор с той стороны, откуда шел мутант, загораживали громоздящиеся контейнеры. Еще немного — и они его даже не увидят — почувствуют. Ну что ж… Данил утвердился поудобнее на правом колене, подался вперед, выдвигая ствол ВСС в бойницу, прицелился — и нажал на спуск. И последнее, что он еще успел увидеть и почувствовать, — дырку, непонятным образом образовавшуюся вдруг в шифере на уровне его головы, сухой треск удара… А потом была темнота.

* * *

Очнулся он как-то сразу и полностью — и, еще даже не раскрыв глаз, сразу же понял, что произошло. Осторожно подтянул руку к макушке, сбросил капюшон ОЗК, ощупывая резину противогаза. Так и есть — дыра. Рваная, да еще и в крови. И голова гудит, будто чугунной сковородой огрели.

— Ну, ты… В рубашке ты, Дан, родился, — послышался откуда-то слева полный какой-то смеси испуга и радости голос Счетчика.

— Тремя миллиметрами ниже — и торчала бы у тебя свинцовая хрень в башке. А так — даже крови не натекло… — добавил голос Рубероида.

Данил сел, оглядываясь. Все тот же чердак. Ли сидел около дыры, за бруствером из мешков, откуда Данил так удачно послал пулю миксеру и откуда так же удачно прилетела пуля ему самому, Вовка стоял у противоположного ската крыши.

— Долго валяюсь? — проскрипел сталкер пересохшим горлом.

— С полчаса. Мы тебя оттащили сразу же, но перевязывать даже и не стали — по касательной прошло, кожу только сорвало.

— Стреляли откуда?

Счетчик ухмыльнулся самодовольно:

— Я его сразу засек. И положил. Девятьсот сорок метров, точно в голову. Стрелял с сосны за оврагом.

— Молодец, Ванька, отлично, — пробормотал Данил, все еще ощупывая макушку.

Что тут скажешь — и впрямь в рубашке родился. А скорее — в бронежилете. Это ж надо так лопухнуться — ствол в дыру высунуть! А еще командиром заделался! Ходит тут, наставляет, указания выдает…

Данил подобрал «винторез», лежащий рядом, проверил оптику — цела. А ведь мог и разбить… Потрогал в третий раз макушку, провел ладонью по дыре в резине противогаза — и тут накатило… Осознание того, что он только что был на волосок от гибели и в очередной раз оставил безносую в дураках, отозвалось мощнейшим адреналиновым ударом. Данила затрясло. Оглянулся — бойцы понимающе глядели на него.

— В… во-от идиот… — клацая зубами, с каким-то утробным подвыванием, выговорил Данил. — С… с… сталкер недоделанный… — било его сейчас так, как не било, наверное, еще ни разу в жизни. — Му-у-жики, вы молчите только, лад… ладно? Иринка узнает — убьет.

— И полковник еще добавит, — пообещал Ван.

— Ладно, чего мы — без понятия, что ль… — добавил один из бойцов, а Рубероид и еще двое закивали.

Моментов подобных этому, когда приходилось по лезвию пройтись и все же суметь выкарабкаться, остаться в живых, в жизни Данила было достаточно. Работа такая, о чем тут говорить. Много опасностей подстерегает сталкера на поверхности, и все — одна страшнее другой. Однако в этот раз он, как никогда остро, почувствовал: бывают такие случаи, когда ничто не зависит непосредственно человека, от его силы, ловкости, скорости и ума. Ему просто выпал счастливый билет. Слепая удача, рок, фатум, везение — и ты жив. Что руководило рукой стрелка, когда он выбирал ту точку, куда послать пулю? Возможно, ошибка в расчетах, но в основном — случай. И тот же случай, станется, вмешается в ситуацию в следующий раз, не дав тебе ни единого шанса остаться в живых…

Отпустило его только минут через пятнадцать, да и то после усиленной работы над собой. И то сказать — случись атака, а командир из него сейчас никакой. А блокпост без командира — что стадо баранов без вожака. Каждый сам за себя и каждый сам на себя работает, никакой согласованности.

К тому времени Данил уже совсем оправился, и даже гул в голове постепенно затихал, хотя рана нет-нет — да и напоминала о себе пульсирующей болью где-то в глубинах мозга.

А рассиживаться, между тем, не приходилось. Едва с чердака слез — подскочил боец, которого он на радиостанции дежурить оставил, доложил новости.

В течение всей первой половины дня разведгруппы противника пытались нащупать тропу к нефтебазе. Кружили вокруг, как стервятники над падалью, пробуя пролезть то тут, то там, — но даже будучи одетыми в демроны, не решились пройти сквозь барьер из локалок с фоном за тысячу рентген. В обед же к нефтехранилищу подтянулся Губа на танке и шуганул их оттуда, как лису из курятника. В данный момент именно он с тремя группами бойцов и обеспечивал безопасность того района.

Кроме того, пока Данил валялся в беспамятстве, противник, выдвинувшись двумя группами, попытался обойти и атаковать Убежище с юга. Подходы с той стороны держала группа Михалыча в составе тридцати человек. Ну и понятно, что Дума, Лимонадный Джо и Шалтай там же крутились — где ж еще Тарасу и Тимохе быть, как не батьку прикрывать?

Уселся Михалыч с бойцами в одном из множества бараков, стоящих с южной стороны площади. Забаррикадировались, замаскировались, установили три «Корда» — и врезали войсковым со всех стволов, когда они вдоль насыпи к Убежищу пытались прорваться. Положили не так уж и много народа, всего человек пять, но противник, получив отпор, понял, что с этого направления ловить нечего. Услышав эти новости, Данил покачал головой — чего доброго и их прощупать попробуют.

Он тут же, не теряя времени, присел у радиостанции, принялся набрасывать по памяти план окружающей местности, благо знал ее, как свои пять пальцев.

С северо-востока к Убежищу подойти не удастся. Там — нефтебаза с ее локалками, а еще дальше — ПС «Сердобск» с гнездом выродков и овраг с гаражами. Получается — оттуда не пройти, если только уж совсем большой крюк делать и с севера по насыпи идти, под дула пулеметов. А это — гарантированное уничтожение отряда, и на такое даже безбашенный отморозок не решится.

С юга ребята уже сунулись — и получили по зубам от Михалыча.

С запада, юго-запада и северо-запада пройти вообще невозможно — там заводские дебри и развалины с аномальными зонами, по которым лишь самые отчаянные из сталкеров Убежища ползать отваживаются.

Оставались только юго-восточное и восточное направления — улицы Гагарина и Яблочкова соответственно, — как раз те, которые просматривались из новоявленного блокпоста. Только по ним можно было выйти на площадь перед вокзалом и значит — рано или поздно противник будет пробовать блокпост на крепость.

Подумав немного и сделав соответствующие выводы, Данил решил сменить передовые дозоры. Да и время уже часам к пяти, пора. И раньше следовало бы это сделать — на мужиков, считай, вся нагрузка по наблюдению ложится, и нагрузка немалая, — да когда? Сначала в беспамятстве валялся, потом в себя приходил…

Бойцы мобильного резерва, развалившись прямо на полу в одной из комнат второго этажа, от безделья травили байки. Рассказывал Италмаз Ханджар-оглы, пожилой туркмен, тридцатилетним парнем приехавший в То лето в российский городок торговать арбузами и навсегда застрявший вдали от дома. Байка была известная. Оглы — такое уж погоняло навесили этому сухому, сморщенному, точно урюк, мужичку — рассказывал, как в одном из выходов столкнулся нос к носу с большой стаей собак. Спастись туркмен сумел только благодаря тому, что в мгновение ока ухитрился поднять канализационный люк и нырнуть в тесную клетушку канализационного коллектора. Так и сидел там двое суток в полной темноте, дрожа и ожидая, когда же, наконец, уберутся проклятые твари и стихнет над ним их рычание, визги и брёх.

И заканчивалась эта байка как всегда одинаково:

— … не зря ж мое имя означает «собака не возьмет»! — похвалился Оглы.

Ну да. Собственно так она и заканчивалась.

— Ладно, мужики, подъем, — нарушил эту идиллию Данил. — Передовые дозоры с самого утра потеют, а мы в прохладе сидим. Собирайтесь. Смена.

Вышли спустя десять минут. Солнце, наконец, начало понемногу клониться к горизонту, и нестерпимая дневная жара стала постепенно сдавать позиции. Данил решил сменить сначала северный пост, бойцам которого полдня пришлось просидеть в раскаленном кузове грузовика. Даже импровизированный навес не спасал от того раскаленного ада, что творился вокруг.

Сказать, что бойцы обрадовались смене, — значит ничего не сказать.

— Мы уж думали — до ночи тут останемся! — выбираясь из кузова, проворчал один из них. По блатному противогазу ПМК-3 — военному, с лупоглазыми стеклами — Данил узнал Славку Косого. — Думали — сваримся тут на хрен, как курята на сковороде.

— Под крышей-то, небось, легче приходится, — пробормотал другой. — Давай, Косой, шустрее! Пошли уже. В холодок, водицы попить, на бетонном полу развалиться… Рай!

— Меня ждите, — тормознул навостривших лыжи бойцов Данил. — Сейчас восточный дозор менять пойдем — с нами и дойдете.

Косой фыркнул:

— Ты че, Добрыня? Шутишь? Да тут до блокпоста сотни метров не будет. Мы чего — маленькие? Ты нас еще за ручку води…

— Да ладно, командир, чего ты… Пусть идут, — поддержал Славку Оглы. — Тут и правда идти-то…

Данил поглядел на Косого, собираясь сказать ему пару ласковых… и махнул рукой:

— Ладно, чешите!

Хотя и знал — не стоит дисциплину нарушать — однако ж и бойцов можно было понять. Им теперь быстрее бы в здание, под крышу, в холодок…

— За сектором наблюдать неотрывно. Увидите противника — сигнальте тут же. Очередь — и отходите. Нам лишние покойники без надобности, — провел он легкий инструктаж остающимся. — К полночи сменим. Иначе…

Выстрел! Данил, мгновенно поняв, что стреляли с севера, резко обернулся, выискивая глазами ушедшую пару… Недалеко прошли. Один из сменившихся дозорных бездыханным трупом валялся на земле, а второй, петляя, бежал к куче хлама, громоздившейся метрах в тридцати от него.

«Прикрыть!» — мелькнуло в голове.

Данил рванул дым из подсумка, поймал тесемку на защитной крышке, дернул, отбрасывая в сторону, — и тут ударила очередь. Бегущего бойца, почти достигшего спасительного убежища, бросило вперед, и он, влетев в кучу, так и остался лежать там нелепо раскорячившейся куклой.

— С промзоны! С промзоны идут!

Данил обернулся — шестерка бойцов мобильного резерва уже рассредоточилась за кузовом.

— Раз, два, три… семь… еще трое… — считал один из мужиков. Сбился, махнув рукой. — Там их человек двадцать!

— С моей стороны еще пятеро! За контейнером прячутся! — крикнул другой. Дернул затвор «калаша», досылая патрон. — На, получи!

Ударила очередь, другая. С той стороны тут же ответили, о металл кузова, визжа рикошетами, забарабанили пули. Сзади, из здания, застучал крупнокалиберный пулемет, к которому тут же присоединились автоматы. Данил выглянул из-за борта — бойцы противника, перемещаясь короткими рывками от укрытия до укрытия, приближались.

— Что делать будем, командир? — он повернул голову — один из бойцов смотрел на него, сквозь стекла видны были бешеные глаза. — Щас подойдут — размажут!

— Отходим, — ответил Данил, опять выглядывая из-за борта. Рядом тут же ударила пуля, запела, уходя в сторону. — Дымы бросаю — и ходу! Только растяжки у входа в подъезд не сорвите!

Дернул веревку, активируя гранату, бросил ее куда-то за кузов, в сторону противника. Тут же, не дожидаясь, пока она разгорится, выхватил вторую… Из здания, поняв его замысел, тут же отозвались трескотней очередей.

— Прикрывают! — заорал Данил. — Отходим!

Кинул второй дым — и рванул так, что только пятки засверкали. Сзади сразу же послышался топот — бойцы дернули за ним.

На то, чтобы преодолеть сто метров до блокпоста, им понадобилось секунд пятнадцать. Достижение, что и говорить, — попробуй-ка в ОЗКашных бахилах пробегись! Перепрыгивая нить растяжки, влетели в подъезд, дыша, как загнанные лоси. Данил тут же принялся считать, пропуская мимо себя бойцов. Раз, два, три… пять… А было шестеро!

— Шестой где?!

Выглянул наружу — и увидел лежащее метрах в двадцати тело. Затылок разворочен, на земле лужа расплывается… Заскрипел зубами — да что ж тут поделаешь? Война…

В косяк ударила пуля — он дернулся, укрываясь за стеной.

— Сюда, командир! Сюда давай! — заорали сзади.

Оглянулся — с площадки первого этажа из-за мешков с песком махали руками. Данил рванул по лестнице вверх, ласточкой нырнул за укрытие — как только винтовку не раздолбал.

За мешками, выставив в узкие щели амбразур стволы автоматов, сидели трое. Напряженные, шарят взглядами по виднеющемуся через дверь участку улицы.

— Держись, мужики! — сквозь грохот очередей крикнул Данил. — Нельзя блокпост сдавать! Вышибут — второй раз не войдем!

Бойцы заорали в ответ что-то злобно-радостное, но он уже не расслышал: выскочил из укрытия и, держась вдоль стены, чтобы укрыться от шальных пуль, влетающих время от времени через дверной проем, бросился на второй этаж.

Взлетел по лестнице в секунду, побежал, пригнувшись, по комнатам, проверяя наличие бойцов на позициях. «Раз, два, три… ах ты!..» В третьей комнате, той самой, с не заложенным кирпичами окном, на бетонном полу, подергиваясь, лежал человек. Данил подскочил, проверил пульс — пожалуй что все. Доходит. Выглянул осторожно, сместившись в левый нижний угол, — противник, засев в тех самых подсобках, откуда еще утром начала штурм его группа, поливал здание изо всех наличных стволов. Пару раз сбившись, Данил насчитал порядка тридцати человек, мелькающих серыми тенями в темных проемах и окнах подсобных помещений. «Эк мы вовремя вперед выдвинулись, — мелькнула мысль. — А ведь подошли б они скрытно, да вдарили бы разом — и выбили нас отсюда за милую душу».

Данил глянул левее, просматривая максимально возможный из его положения сектор, — и успел заметить, как три фигуры в черных комбезах, пригибаясь и прячась за кучами мусора, уходят в сторону, намереваясь обогнуть здание с запада. «Ах ты ж!.. Тактики, мать вашу! С угла зайти решили!..»

Добрынин выскочил в коридор — боец у западного торцевого окна сидел на полу, ниже подоконника, и торопливо перезаряжал магазин.

— Напарник где?! — зарычал, подбегая к нему, Данил. — Почему один?! Обходят нас с твоей стороны, а ты и не чухнешься!

Боец вместо ответа ткнул рукой с зажатым в ней рожком куда-то в сторону. Данил глянул — то, что осталось от напарника, окровавленной грудой лежало в углу.

— Гранатой нас попотчевали, — заорал, перекрикивая шум боя, боец. — Я-то успел за стену свалить, а Гарик припоздал. Ну и вот…

— Ты, что ль, Бомбер? — вглядываясь в стекла противогаза, спросил Данил.

— Да я, кому ж еще тут быть?

Он вставил последний патрон и вскочил, вщелкивая магазин в приемное окно.

— Обходят, говоришь? Ничё, командир, небось не обойдут!..

Данил выглянул из-за его плеча — и тут же дернулся назад. Пули, пропев над головой и выбив из плиты потолочного перекрытия целую горсть осколков, с визгом ушли куда-то в глубь коридора.

— Во бьют… — восхищенно пробормотал, пригнувшись, Бомбер. — Грамотно, собаки, работают…

Данил потянул из подсумка «эфку». Дернул чеку, кинул, отправляя посылку неприятелю.

— А вот вам сюрпризец! — заорал неожиданно Бомбер.

Внизу грохнуло, и он сразу же выглянул наружу.

— Двое готовы, один ползет еще… — приложил к плечу приклад «калаша» и послал в окно короткую очередь. — Куда ж ты, родной… Все, готов! — он обернулся к Данилу: — Да ты не боись, я… — в соседней комнате, там, где только что сидел Данил, рвануло, и он инстинктивно пригнул голову, — один тут удержусь!

— Гранты есть?

— Да есть малёха!

— Ну, держись… — Данил попятился. — Держись, браток, держись… — хрипло бормотал он, пробираясь пригнувшись по коридору и заглядывая в комнаты. — Держитесь, мужики. Нельзя нам блокпост сдавать…

Во второй от угла комнате все было нормально. Штатно. Два бойца, сменяясь по очереди у амбразуры, долбили короткими очередями наружу, по наступающему противнику. В третьей — тоже. Здесь обосновался Оглы и еще три человека. Самолично проделали еще одну бойницу, рядом с первой, пробитой Данилом, и лупили, сменяясь, в два ствола. Вторые номера тоже не просиживали — заряжали магазины, подтаскивали и вскрывали цинки — в общем, занимались рутинной боевой работой. Дальше по коридору шла лестница на первый этаж. Данил, перегнувшись через перила, глянул вниз — трое бойцов как сидели за мешками с песком, так и сидят. Только теперь уже вокруг пустые магазины валяются, гильзы и надорванные бумажные пакеты с патронами.

Дернулся было дальше, в торцевую, поглядеть, кто это там так азартно орет в три глотки боевую песню, — да не успел. Из маленькой тупиковой комнатки на лестничной площадке выглянул боец, сидящий на радиостанции. По тому, как задергался его противогаз, Данил понял, что тот кричит что-то, пытаясь переорать шум, стоящий вокруг. Свернув с намеченного пути, Добрынин подскочил к нему.

— Восточный дозор докладывает! — крикнул, ткнувшись ему в ухо, боец. — Вдоль улицы движется группа! В составе шести человек! Не наши — все в демронах, броне, шлемах! У двоих — трубы за спиной! Что делать, спрашивает!

— Что делать?! Бить, твою мать! — заорал, холодея, Данил. — Сейчас пропустим, ударят термобарическим — все здесь выжгут!

Радист, испуганно ойкнув, исчез в своем закутке. Данил ждал, слушая и холодея от нехороших предчувствий… В грохоте боя выстрел «шмеля» слышен был плохо — шипение реактивной струи скрыли очереди автоматов — а вот рвануло солидно. Высунулся радист:

— Отработали! Выживших нет!

— Пусть позицию меняют! — крикнул Данил.

Радист кивнул и опять скрылся в комнатушке. Данил, все ж исполняя задуманное, заглянул в торцевую. Ну да, кто ж еще. Паникар, Батарей и Кипиш у окна, выходящего на север, Барабек — у восточного. Лупят самозабвенно, ныряя время от времени за подоконник, когда по потолку бьет шальная очередь, орут что-то хором… Посреди комнаты лежит вскрытый цинк, коробки надорваны, и Колобок, подпевая тонким голоском, споро снаряжает опустевшие магазины, складывая их аккуратными столбиками по три штуки в каждом. Данил прислушался:

— Нас точит семя орды,

Нас гнет ярмо басурман,

Но в наших венах кипит небо славян![49]

— орали пацаны.

Данил усмехнулся: ай, молодцы! Такой острый момент — и не теряются!

— Добрыня, поднимись! — послышалось вдруг сверху. — Быстро!

Данил поднял голову — в люке торчал Счетчик и махал рукой.

Сталкер рванул вверх по лестнице, выскочил на чердак. Ван торчал носом в дыре-бойнице, махал рукой, подзывая.

Данил примостился рядом, проследил, куда указывала рука Счетчика, — и злобно оскалился. Противник все же сумел подтянуть тяжелое вооружение, протащив его мимо Арийца и Губы с группами — за кузовом, где совсем недавно прятался передовой дозор, мелькали макушки бойцов, с качающимися над ними грушами выстрелов РПГ. Метрах в пятнадцати справа возились еще двое, устанавливая крупнокалиберный пулемет, — ствол его, с набалдашником пламегасителя, очень хорошо просматривался, торча из-за перевернутого железнодорожного контейнера.

Со второго этажа, видимо, тоже заметили эти приготовления. НСВ, подающий голос время от времени, вновь застучал, пули тяжело ударили в контейнер — Данил видел, как они пробивают его стенку, оставляя ровные черные дыры, — но расчет пулемета за контейнером даже не почесался.

— Он наполнен чем-то, — пробормотал Данил. — Должно навылет пробить, а им хоть бы хрен…

— Если РПГ врежет — нам конец, — пробормотал Ван, оттеснив Данила и заглядывая в амбразуру.

— Да и с «Корда» не хотелось бы получить…

— Ложись! — вдруг не своим голосом завопил Счетчик.

Данил тут же рухнул на землю — и вовремя. По крыше, с грохотом ломая шифер, прошлась первая, пристрелочная еще, очередь. Кто-то помянул черта, кто-то испуганно вскрикнул… Данил, приподняв голову, выглянул в амбразуру — стрелок за пулеметом вновь наводил ствол на цель.

— Да киньте вы дым кто-нибудь! — завопили со второго этажа.

— Врежьте туда с РПО! Остались еще огнеметы?!

— Щас я тебя, ублюдок, — прошипел Данил, стягивая со спины ВСС.

Но прежде чем он успел изготовиться, по крыше прошла еще одна очередь, и сзади вдруг кто-то пронзительно заорал, полным жуткой боли голосом. Данил рывком обернулся — вопил Рубероид, сжавшись в комок и катаясь по полу, прижимая правой рукой левую к животу. Данил, крутнувшись на пузе, подполз к нему.

— Дай! Дай сюда! Перетянуть надо!

Однако Рубероид, похоже, его даже не услышал — продолжал реветь, срывая голос и баюкая поврежденную руку. Данил ухватил его, подтянул под себя, навалился, притискивая к полу. Рубероид задергался с нечеловеческой силой, захрипел, но тяжелую тушу Данила сбросить с себя все же не смог. Пачкаясь в Вовкиной крови, Добрынин ухитрился выпрямить его сведенное судорогой тело. Глянул — и выматерился. От левой руки Рубероида остался лишь короткий обрубок с торчащим наружу осколком кости и изорванным мясом мышц.

— Сейчас-сейчас, подожди, — пробормотал Данил, судорожно дергая замок подсумка с аптечкой. — Жгут достану, перетянем…

Рубероид вдруг замолк, открыл глаза и осмысленным взглядом поглядел на Данила.

— Сейчас… пойдем… Сейчас встану — и пойдем… погоди… — просипел он. — Помоги… пулемет… Надо завалить этого ублюдка!..

Ухватился правой рукой о стропило, ворочаясь на полу и делая попытки подняться, Данил подхватил его, обнимая под мышки и подтягивая вверх. Тело Рубероида вдруг конвульсивно дернулось, Вовка захрипел, пуская горлом кровь, — и обмяк. Замер на мгновение в сидячем положении — а потом мягко завалился на бок, ударившись головой об пол. Изо рта потянулась нить кровавой слюны. Данил выругался, врубив со злости кулаком по шиферу, и тут же рухнул, прижимаясь к полу, — над головой с грохотом прошлась крупнокалиберная очередь.

— Дан! Дан! Ты глянь! — послышался вдруг полный неуверенной радости голос Ли. — Ой, мать вашу, чё творится-то!..

Данил ящерицей скользнул к Вану, оттесняя его и заглядывая в амбразуру.

— Смотри, смотри! — азартно зашипел китаец. — Эти-то разбрелись, растянулись вокруг здания — не видят! — и он ткнул пальцем куда-то вдаль.

Данил присмотрелся — и чуть не заорал от радости. Там, в глубине промзоны, за кучами мусора, метрах в трехстах от здания блокпоста, топтался в нерешительности куропат, а сзади, держась на почтительном расстоянии, хлопая себя руками по мощным ляжкам, приседая и подпрыгивая, как макаки на дереве, суетились выродки. Помощь подошла оттуда, откуда ее совсем не ждали.

— Ли, твой выстрел! — отодвигаясь от бойницы, кивнул Данил. — Бей по куренку. Вдарь по черепу, вскользь, чтоб разозлить. А дальше уж он себя во всей красе покажет…

— Сделаем, — пробормотал Счетчик.

Улегся напротив амбразуры, прижал к плечу приклад СВД — и тут же, будто совсем и не целился, выстрелил.

Рев обиженного мутанта был слышан даже сквозь оглушительный грохот дробящегося под крупнокалиберными пулями шифера. «Корд» тут же замолчал — да и вообще вся стрельба со стороны противника стихла как по мановению волшебной палочки. Данил выглянул наружу — расчет пулемета спешно поворачивал свою машину против разгоняющегося куропата. Да и остальные бойцы перегруппировывались, готовясь встретить набегающую толпу выродков. Из-за кузова вдруг с шипением вырвалась и пошла в направлении мутанта, оставляя дымный след, граната. Мимо! Данил заорал от восторга, хохоча как безумный. Ну вот!.. Ну сейчас!..

Бойцы противника не успели. Первые очереди ударили, когда летящий, словно локомотив, утробно ревущий куропат был метрах в сорока от пулеметного расчета. Чтобы преодолеть это расстояние, ему понадобилась пара секунд, не более. Многотонная туша налетела на людей, смела их вместе с пулеметом, плюща и размазывая по стенке, притиснула к контейнеру. Набежавшие выродки метались среди пытающихся обороняться бойцов, валили их на землю, рвали когтями, вгрызались в тела, отрывали мощными рывками конечности… Очереди из автоматов бестолково хлестали во все стороны, однако редкие неприцельные попадания только раззадоривали и бесили выродков. Силы были слишком неравны — грохот боя привлек нечисть со всей округи, и теперь на каждого человека приходилось по два-три мутанта.

Отряд покрошили в полминуты. Вырваться каким-то чудом удалось лишь одному, и теперь он, прячась за завалами и стараясь не привлекать внимания, короткими перебежками уходил куда-то в глубину промзоны. Его не преследовали — голодно урча, злобно косясь друг на друга и не обращая внимания на сидящих в соседнем здании людей, выродки прямо на месте принялись за свое кровавое пиршество.

Даже сгрудившись в здании и ощетинившись стволами, люди не чувствовали себя в безопасности. Мутантов было слишком много, и вздумай они атаковать — штурм занял бы пару минут, не больше. Но им было не до того. Зачем лезть на рожон, если вокруг лежит столько вкусного, парящего дурманными ароматами, свежего, горячего мяса?.. Они ползали по пятачку перед зданием — грязные, косматые, оборванные, с кожей, гноящейся от болячек, вызванных радиационным поражениями, — и жрали, жрали, жрали… Цепкие руки с огромными узлами мускулов раздирали острыми когтями тела, вершковые клыки вгрызались в истекающее кровью мясо, мощные челюсти дробили кости… Свежего мяса хватило всем — даже куропат не ушел обиженным. И только когда восвояси убрался последний мутант, волоча за собой огрызок окровавленного тела, — только тогда, наконец, люди смогли вздохнуть спокойнее.

А вечером пришли переговорщики.

Первым их заметил восточный дозор, от которого тут же поступило сообщение на блокпост.

Переговорщиков было четверо. Они двигались прямо посреди улицы, без брони, без шлемов, в одних только черных демроновых костюмах и с автоматами в руках. Один из них нес длинный шест, на котором вяло трепыхалось белое полотнище простыни. Данил, увидев это шествие из окна, усмехнулся — запросив перемирия, объединенные силы войсковых и вокзальных расписались в своем бессилии. Получив отпор по всем возможным направлениям, противник решил искать иное решение своей топливной проблемы.

Долгий день войны, похоже, подходил к концу.

ГЛАВА 10

ПЕРВЫЙ ШАГ

Признаться, Данил не ожидал, что Санька так легко согласится опять выйти на поверхность. Хотя и прошло уже больше полугода, но тот порой нет-нет, да и вспоминал летние приключения… Думал — упрашивать потребуется хорошо если дня два, а как бы и не больше. С кем попало идти не хотелось — кого ж еще брать в напарники, как не друга, которого знаешь с детства и в котором уверен, как в самом себе? Однако, поди ж ты, едва заикнулся — и нате вам, у Сашки аж глаза заблестели. На единственный вопрос — а нам разрешат? — Данил только усмехнулся: а кто запретит-то? Вот только ОЗК у полковника выпросить — и можно отправляться.

Полковник разрешил взять защитку без разговоров. Только уточнил, посмеиваясь:

— Треть всего, что притащите — если притащите, — в общую казну. Справедливо?

Данил согласился, даже не раздумывая. Конечно, справедливо. ОЗК они, считай, для личных целей берут, как бы в аренду, а аренда подразумевает оплату. И треть — это вполне нормальная цена, адекватная. К тому же, кроме комбинезонов, полковник велел выдать соответствующее времени года обмундирование — на поверхности стояла самая натуральная зима с трескучими морозами под тридцать.

Единственный, кто противился, — дед. Как же единственного внука-то одного отпустить? Там же, на поверхности, вона какие чудовища шастают! Схарчат и не поморщатся. А то, что внуку скоро уже пятнадцать стукнет, ростом он выше деда на голову, тяжелее килограмм на двадцать и боеспособнее на двести процентов, — это, конечно, в расчет не бралось. Дед даже третьим хотел пойти, но полковник не отпустил. Во-первых, техобслуживание аккумуляторной, а во-вторых, Родионыч прекрасно понимал, что дед Миха, как бы он ни хорохорился, будет ребятам на поверхности обузой, а не помощником. Так что пришлось деду ограничиться черчением для внука подробного плана центра города с указаниями, куда стоит сунуться в первую очередь.

Вышли утром, как только посветлело. В полном обмундировании: теплые армейские кальсоны, сверху камуфляж, бушлаты, носки шерстяные, берцы с мехом, перчатки — и ОЗК поверх всего. Одевал их лично полковник — обморозятся еще, не дай бог, зиму-то они только на экране плазмы и видели. Пацаны сначала протестовали — чего кутаться-то — однако, когда вышли на поверхность, примолкли, ощущая, как стремительно холодеет резина противогаза, прилипшая к лицу.

— Ну что, убедились? — Родионыч, вышедший проводить ребят, отвесил каждому легкий подзатыльник. — То-то! Слушаться надо старших!

Ребята пристыженно молчали.

— Ладно, — смилостивился полковник. — Вы б хоть сказали, в какую сторону идти собираетесь и когда обратно ждать? Где вас искать-то, если, не дай бог, случится что?

— К центру поближе, — ответил Данил. — Может, магазины какие сохранились. Поглядим, нароем чего… Вернуться к вечеру постараемся, ночевать на улице, наверное, не стоит.

— Учтите — зимой темнеет рано, в четыре уже сумерки. По темноте идти — заблудитесь. Так что подгадайте к трем-четырем возвратиться. Ну — ни пуха!

— К черту!

Полковник развернулся и, вскарабкавшись по заваленной снегом лестнице, исчез в дверях вокзала. Ребята, проводив его взглядом, помахали караулу на крыше и тронулись в путь.

На самом деле, план компании немного отличался от озвученного. Центр планировалось посетить во вторую очередь, а в первую — надеялись пробраться в воинскую часть, находившуюся, если верить дедовым наброскам, неподалеку. Пройти только через рощицу, на краю которой они летом рубили сосенки для ветряков, выйти на опушку и свернуть направо. А там уж и рукой подать, всего-то пару кварталов вверх по улице. В части, как говорил дед, находились склады, в которых можно было неплохо поживиться. Заполучить в руки новенькие, в смазке еще, «калаши» и горы патронов — разве уже одно это не служило мощным стимулом к выходу на поверхность? А то ведь оружия у них всего ничего: ружье да ПМ. Маловато. Была еще одна часть — дед говорил, что находится она за городом на Сазань-горе, но туда если и идти, то не зимой. А вот поближе к лету экспедицию собрать — самое милое дело! И сходить туда стоило — по словам деда Михи, он, всю жизнь проживший в родном городе и знавший его весь наизусть, даже и приблизительно не представлял, что же находится в этой части. Секретность в ее отношении соблюдалась наивысшая, и никто из служивших там даже ни полсловом не обмолвился, чем же занимается ее личный состав.

Первое, в чем убедились пацаны, пройдя буквально метров сто, — оказывается, рассказы взрослых о зиме не такие уж и выдумки. Нет, ну кто бы мог подумать, что невесомые, медленно кружащиеся в воздухе снежинки, падая на землю, способны скапливаться в такие непроходимые сугробы, что просто диву даешься! После двухсот метров, пройденных по снегу, глубина которого порой достигала пояса, ребят пробил первый, легонький еще, поток. Остановились на элеваторной площади, учащенно дыша и настороженно оглядываясь по сторонам. Данил кивнул на памятный домик из красного кирпича:

— Помнишь?

— Забудешь такое… — Сашка от избытка иронии аж хрюкнул в противогаз. — А пистолет-то мы тогда так и не подобрали…

— Да и черт с ним, — отмахнулся Данил. — До того разве было… Идем, что ли?

Пошли дальше.

— Нет, надо этот вопрос как-то решать, — еще через сто метров прохрипел Сашка. — Мы такими темпами упадем к обеду!

— Лыжи, — отозвался одним словом Данил.

— А пользоваться умеешь?

— Научимся. Дед говорил, что нетрудно.

— А где взять?

— Где-то в центре, а районе рынка, есть магазин «Охотник». Там в любом случае есть, туда надо идти.

— Тогда, может, сразу туда двинем?

Данил упрямо сжал челюсти.

— Нет. Сначала в часть. Стволы покруче раздобудем — тогда нам вообще бояться некого. А то крадемся, озираемся…

Однако с войсковой частью ребят ждал крупный облом. Продравшись через заросшую подлеском рощицу, в которой снегу все-таки было поменьше, чем на открытых местах, и поднявшись вверх по улице, указанной на плане, они, пройдя перекресток и не доходя до забора части метров пятьдесят, уперлись в такой барьер из локалок, что соваться сквозь него было бы самоубийством. Дозиметр застрекотал, как бешеный, в окошке замелькали трехзначные, ближе к тысяче, цифры, и ребята поспешно сдали назад. В течение часа они терпеливо пытались найти проход, штурмуя барьер в добром десятке мест, но обнаружить чистую тропку внутрь так и не удалось. Единственное подающее надежды место — это ворота, у которых дозиметр показывал «всего-то» пять сотен рентген, но в памяти Данила еще свежа была месячная отсидка в лазарете с полугодовым запретом вылазок на поверхность, и рисковать они не стали. Так, ни с чем, и отправились к центру города.

— Единственный плюс зимы — мутантов мало, — разглагольствовал пыхтящий сзади Сашка. — Сколько уже идем, а еще не встретили ни одного. Даже следов нет!

— Это потому, что ночью снег шел, вот и замело. А ты покаркай, покаркай, — одернул товарища Данил. — Не успеешь оглянуться, как изо всех щелей полезут…

Сашка прикусил язык: в их положении стая мутантов — верная смерть. Не хотелось бы нарваться.

— Да и холодно к тому же. Термометр у тамбура минус двадцать с гаком показал. Какой выродок в такую холодину наружу полезет?

— Жрать захочет — полезет, — проворчал Санька.

Данил вдруг приостановился, глядя вдоль улицы.

— Ну вот… Говорил — накаркаешь! Впереди сволочь какая-то шарится… между домами… Видишь?

Сашка выдернул бинокль из подсумка, пристроил к противогазным стеклам.

— Собаки вроде…

— Много?

— Раз, два, три… с десяток.

Данил присел, снимая с плеча ружье и клацая предохранителем. Следом за ним, не прекращая наблюдения, на снег уселся Сашка.

— Че-то они как-то быстро по снегу бегут, — озабоченно пробормотал он. — Как по твердой земле. И не проваливаются… А! У них там тропки свои!

— Ну и че, обходить? Или отбиваться будем?

— Погодь… Они вроде не к нам… — Сашка повертел колесико, выставляя резкость. — Точно, заворачивают… О! Видал? Под дом нырнули!

— По соседней улице обойдем, — принял решение Данил. — Мимо дома будем проходить — а ну как выскочат? Таким арсеналом не отобьемся.

Сашка промолчал. В обход — так в обход. В их паре как-то так повелось, что решения в основном принимал Данил. Оно и правильно, в общем-то, он как-никак постарше на два года. Да и мать Саньку, еще малого совсем, частенько на старшего товарища оставляла и слушаться велела. Вот он и привык.

Дали крюк. Целый квартал пришлось обойти, но из соображений безопасности чего только не сделаешь. Зато, в конце концов, миновав опасный участок, ребята вышли на широкую дорогу, по которой идти оказалось гораздо удобней, — снег здесь не залеживался, его сдувало легким ветерком, обнажая твердую мерзлую землю.

Данил постоял, озабоченно цокая языком, но все же двинулся вперед.

— Не так чего? — насторожился Сашка.

— Земля твердая, следов не видно, — пояснил Данил. — Вдруг перед нами кто прошел и в засаду сел? Ствол наготове держи. Мало ли…

Сашка с готовностью вытащил «макара» из кобуры. Оглядываясь по сторонам, снял с предохранителя, дослал патрон.

— О, смотри, таблички с названиями улиц даже сохранились…

— Да, у деда тут помечено. Это улица Красная, сейчас с горы спускаться начнем, — на ходу сверяясь с планом, сказал Данил. — С правой стороны будет пустырь с бассейном, за пустырем улица широкая, Гагарина. В обратку по ней вернемся — она от бассейна напрямую до самого вокзала тянется.

Сашка удивился:

— Это мы чего же — кругами бродим? Я-то думал, мы от Убежища уже черт-те куда упилили, а мы — вот они, рядом…

— Треугольниками. Сначала, по гипотенузе, — до части, потом, по одному из катетов, — сюда. А теперь еще один катет, от бассейна прямиком до вокзала.

— А до центра долго еще?

— С горы спуститься — и будем там.

— А найдем магазин-то? — запоздало спохватился товарищ.

Данил кивнул — на плане местоположение «Охотника» и еще нескольких полезных, по мнению деда, магазинов было указано точно.

По мере спуска сугробов вокруг постепенно прибавлялось, и к центральному городскому перекрестку напарники подошли вновь по пояс в снегу. Огляделись, прижимаясь к углу дома, — никого, только поземка вдоль домов, да безмолвная тишина вымершего города на уши давит.

— Где магазин-то? — Сашке не терпелось.

— Сейчас через аллею сначала… Ну-ка поглянь, не разберу, чего тут дед накулёмал… — Данил ткнул пальцем в бумагу.

Сашка нагнулся, всматриваясь.

— Аллея па… пан… паняти… А! Памяти! А это что за мордочки нарисованы?

— Это он бюсты так обозначил, — усмехнулся Данил и ткнул рукой в улицу, отходящую вправо от перекрестка. — Нам туда. Улица Ленина.

Наверное, в каждом маленьком городке есть такая улица. Обязательно в центре, обязательно со сквериком, уставленным скамейками, с центральной площадью, гостиницей и кинотеатром. И — с Аллеей Памяти и Вечным огнем. Она начиналась метрах в пятидесяти, сразу за пушкой, с гордо поднятым стволом стоящей на низеньком каменном постаменте. Вдоль всей аллеи в один ряд — бронзовые, позеленевшие без ухода, бюсты героев Великой Отечественной войны. Аллея тянулась слева от центральной улицы города и упиралась в мемориал, поставленный в честь погибших в ту войну жителей города. Посреди мемориала на небольшом возвышении сиротливо ютилась пятиконечная звезда с отверстием, в разные стороны от которого расходились лучи — давным-давно погасший Вечный огонь. Напротив памятника, на другой стороне улицы, — кинотеатр со стандартным для советского времени названием «Октябрь». Рядом — площадь перед домом правительства со статуей Ленина, а сразу за мемориалом, по этой стороне, — двухэтажное серое здание с табличкой «Дом пионеров», спортшкола и ряд магазинов на первом этаже старинного кирпичного особняка, среди которых и находился нужный ребятам «Охотник».

Но попасть в нужный магазин удалось не сразу — на дверях висел здоровенный амбарный замок, сломать или сбить который с наскока не удалось. Причем, было видно, что они не первые, кто пытался пролезть внутрь, — на замке, на двери и на косяке рядом явственно виднелись застарелые следы ударов: вмятины, выбоины, сколы… Маленькое окошко справа поблескивало расколотым стеклом, но решетку с арматурой в палец толщиной, преграждающую путь внутрь, неизвестным мародерам выломать не удалось, хотя следы ударов виднелись и на ней.

Пока Данил, забравшись по пояс в оконный проем, осматривал решетку, Сашка с ружьем в руках стоял рядом, оглядывая окрестности на предмет незваных гостей. Зима нравилась ему все больше и больше: тихо, пустынно, спокойно… сонно… Будто нет и не было никакого Начала, не шпарит радиационный фон и не бродят вокруг мутанты, норовя заглотить зазевавшегося сталкера. Дует легкий ветерок, крутя поземку и заметая следы мелкой крысиной живности у стен домов. Птичка, вон, в небе парит… Птичка? Сашка вперился в кружащую в вышине черную точку. На таком расстоянии она, вроде бы, не должна быть такой крупной… или должна?

— Дан… Глянь-ка наверх… — послышался неуверенный голос напарника.

Данил оторвался от решетки, выбрался из оконного проема, глянул в небо.

— Саня, будешь отвлекать — мы до вечера провозимся. А нам еще в военторг лезть…

— Да погоди ты! — Сашка был явно чем-то обеспокоен. — Ты глянь… Расстояние-то какое?

— До птицы?

— Ну!

— Да разве определишь? Высоко. Очень высо… — до Данила тоже вдруг дошло, и он, озадаченно крякнув, умолк.

С минуту друзья молча созерцали висящую в небе черную точку.

— Какого же она размера, если ее с такого расстояния видно?.. — растерянно пробормотал Данил. — Метров пять в размахе?

— А не помнишь, Натальпетровна говорила, водятся в нашей местности орлы или нет?

— Степные орлы — да, но они маленькие, даже метра нет. А тут уже не орел — кондор какой-то… королевский. Таких у нас точно не водилось. До Начала, по крайней мере. Да и потом — какой кондор в такую холодину на крыло поднимется?

Точка в небе внезапно закружилась активнее, пошла по кругу, начала постепенно увеличиваться в размерах.

— Снижается, — зачарованно глядя вверх, пробормотал Сашка. — Чего это она? Ого! Смотри, огромная какая…

— Ага… Больше пяти метров — точно. А хрен знает, что ей приспичило. Может, увидела кого? Охотится?

Друзья внезапно переглянулись — в головы обоим пришла одна и та же мысль: уж не на нас ли?

— Слышь, Дан… Давай-ка сваливать отсюда… В кинотеатр зайдем — там не доберется.

— Давай за мной! — Данил выхватил у напарника ружье и, переваливаясь по сугробам, дернул к заваленному снегом кинотеатру. Сашка бросился за ним. Сверху тут же послышался пронзительный вопль, подтвердивший, что их догадка была верна.

Поднимая тучи снежной пыли, ребята рвались к «Октябрю». Казалось бы — рукой подать, только через улицу перейти, однако проклятые сугробы мешали, тянули за ноги, замедляли движение. Ноги проваливались по колено, увязали, да еще и чулки от ОЗК болтались, норовя слететь, не давая быстро вытянуть ногу и сделать следующий шаг.

На середине улицы бегущих к убежищу сталкеров накрыла огромная тень.

Взвился поднятый гигантскими крыльями снег, мгновенно забивая стекла противогазов, ветром сбило с ног. Данил упал, увязая в сугробе, переворачиваясь и выставляя ствол оружия вверх. Сашка рыбкой плюхнулся рядом, загребая руками пополз куда-то в сторону. Птица, растопырив крылья, тормозила после пикирования — неестественно огромная, черная от самого кончика клюва до хвоста. Вытянутые лапы с полуметровыми саблями когтей тянулись к жертве… Сбоку что-то заорал Сашка, раздался выстрел из пистолета — Данил не обратил внимания. Не до того было — судорожно сжимая руками торчащее вверх ружье, он целился в блюдцеподобный птичий глаз, пытаясь выловить тот единственный, последний шанс, который у него еще оставался… И в тот момент, когда голова повернулась и глаз уставился на него, Данил вдавил сразу оба курка. Звук дуплета рванул уши, отдачей плечо вбило в снег, но это все были мелочи по сравнению со зрелищем взорвавшегося кровавыми брызгами от двойного заряда картечи птичьего глаза. Пернатый мутант оглушительно заорал, вильнул, теряя равновесие, дернул крыльями и неуклюже рухнул рядом с Данилом, вдавливая его в снег развернувшимся крылом. Забился, клекоча, пытаясь встать на ноги, — ударом крыла парня швырнуло в сторону. Короткий полет кувырком — и он приземлился рядом с товарищем, буквально впухнув боком в пушистую перину снега. Забарахтался, пытаясь подняться в осыпающемся, не дающем твердой опоры сугробе, и почувствовал вдруг, как Сашка хватает его под руку. Рывок — откуда только силы взялись? — и он на ногах. Напарник уже мчался к кинотеатру, оставляя за собой проторенную в снегу колею. Данил, подхватив торчащее из сугроба ружье, кинулся следом. Сзади послышался обиженный крик и мощный удар клювом, пробивший снег и глухо врезавшийся в мерзлую землю. Данил на бегу обернулся — птица уже встала на ноги, но их не преследовала. Стояла, повернув голову, глядя единственным оставшимся глазом в его сторону, словно навсегда пытаясь запомнить того, кто ее искалечил…

Через широкие двустворчатые двери в вестибюль кинотеатра напарники влетели одновременно. Нырнули за колонну, чуть не столкнувшись головами, падая на пол и загнанно дыша.

— Ни… них… хрена се… — смог, наконец, выговорить Сашка. — Ну и пти… птички тут…

— Птица Ро… Рох, — пытаясь восстановить дыхание, ответил Данил.

— Кто?

— Рох… Уф-ф-ф… Помнишь, Ирина Анатольевна сказку про Синдбада-морехода читала? Там еще птица гигантская была…

— Точно. Помнится, ей еще рыбку кидали, чтоб она матросов не уносила.

— Жаль, что у нас с собой рыбы нет. Небольшой такой рыбки, килограммов на сорок. — Данил выглянул — перед кинотеатром было пусто, только на снегу виднелись широкие, с ладонь, кровавые проплешины. — На меньшее она бы не согласилась…

— Улетела?

— Да вроде…

Сашка поднялся, крадучись подошел к распахнутым настежь стеклянным дверям, ведущим на улицу, глянул в небо.

— Все, умотала. Вон пыхтит, далеко уже. Ну что, продолжим?

— Конечно, — Данил поднялся, подошел к напарнику, выглянул — черная точка опять парила в темном, низком, свинцового цвета небе, постепенно удаляясь все дальше и дальше. — Только инструмент нужен. В следующий раз будем умнее, из дома захватим.

— По металлу?

— Да, ножовку. Решетка в окне в кирпич вделана, только пилить и остается. Да и замок тоже только ею можно взять.

— Может быть, по округе пошарим? Наверняка где-нибудь найдем.

— А больше ничего не остается. Начнем отсюда — здесь шансов больше. Есть ведь у них где-нибудь слесарка…

Сашка пожал плечами: здесь — так здесь.

— Тогда я в подсобках посмотрю, а ты — в помещении киномеханика, — перезаряжая ружье, сказал Данил. — В нее из кинозала вход должен быть. И смотри, если что — кричи.

Напарники разошлись.

Данил, держа ствол наготове, двинулся прямиком к двери с надписью «Служебный вход», виднеющейся в глубине холла. Подошел, дернул — дверь, пронзительно скрипя проржавевшими насквозь петлями, туго подалась до половины и застопорилась. Заглянул — за дверью тянулся длинный темный коридор, оканчивающийся зарешеченным пыльным окном, заваленным снаружи снегом по самую форточку. Он снял с пояса фонарь, пожужжал динамкой, нажал на кнопку — и коридор озарил яркий голубой луч. Вошел, подсвечивая по сторонам и читая таблички на дверях по обе стороны коридора. «Касса», «Администрация» — это нам не нужно… «Реквизит» — тоже… Внезапно на поясе резко застрекотало. Данил тормознул, глянул на светящееся табло дозиметра — пятьдесят рентген. Ой, нехорошо… Ну да ладно, мы быстренько. Под учащающиеся щелчки, свидетельствующие о повышающемся с каждым шагом излучении, зашагал дальше. Ага, вот и «Мастерская». Дернул — заперто, но дверь болтается. Отошел на шаг и со всего маху врезал ногой по хлипенькой двери в районе замка. Замок все-таки выдержал, но дверь рухнула в комнату вместе с косяком, подняв тучу пыли. С удвоенной силой заверещал дозиметр. Парень глянул — сто сорок рентген, уже совсем не шутки! Отошел назад по коридору, туда, где дозиметр опять выдал умеренные десять. Поджидая, пока пыль осядет, кинул в рот таблетку «бэхи» — и рванул на штурм.

Обиталище слесаря оказалось пыльным, заваленным полуистлевшим тряпьем, досками и фанерой помещением. Какие-то транспаранты в углу, на стенах — пустые рамки без портретов, волосатое чучело в углу… Подгоняемый треском дозиметра, Данил метнулся к верстаку в углу у окна, разгреб сваленный кучей инструмент. В слесарке было сухо, пыльно, и это давало некоторую надежду на то, что ножовка будет в приемлемом состоянии. Копался он минуты три, буквально физически ощущая, как частицы гамма-излучения проходят через него, атакуя кровяные клетки, внутренние органы, костный мозг… Наконец отыскал. Пила была в норме: слегка тронута пятнами ржавчины, но в работоспособном состоянии. Пойдет. Подхватив со стены два запасных полотна, он вывалился в коридор — теперь нужно было разыскать товарища.

Однако искать его не пришлось — Данил увидел друга, едва вышел в вестибюль. Сашка стоял столбом в трехстворчатых дверях, ведущих в кинозал, и тихонько покачивался. Руки по швам, голова опущена так низко, что фильтр противогаза в грудь упирается, рядом на земле валяется пистолет. Данил присел, осторожно, стараясь не шуметь, стащил с плеча ружье, щелкнул предохранителем, переводя в боевое положение. Мозг лихорадочно заработал, ища объяснение. «Что еще за напасть? Может, мутант какой, похлеще миксера? Санька явно не в себе, стоит как в ступоре. Гипноз? Вполне возможно… Блин, только этого не хватало!»

Осторожно ступая по замусоренному полу вестибюля, он двинулся в обход по кругу, стараясь заглянуть мимо напарника в дверь кинозала. Не получилось — была открыта только одна створка, и Сашка стоял к ней вплотную. Да еще и ростом он выше, через плечо хрен заглянешь. Виднелся только потолок, по которому время от времени прокатывались какие-то оранжево-красные сполохи. Создавалось впечатление, что где-то в кинозале горит костер, отбрасывая на потолок отсветы своего огня. «Сашка в кинозал зайти не успел, — анализировал Данил. — Даже через порог не переступил — стоит в дверях, как кол проглотил. Значит — сразу попался. Сам вроде цел, повреждений, крови нет. Получается и впрямь гипноз какой-то…» Данил в детстве, благодаря немаленькой библиотеке Убежища, читал достаточно фантастики, чтоб принимать за рабочие гипотезы любые, даже самые нереальные варианты. Вот и сейчас мозг работал на полную, пытаясь понять и оценить, как вести себя в этой новой, не знакомой еще ситуации, свести риск к минимуму.

Внезапно Сашка пошевелился. Дернулся как-то нелепо, будто пытаясь выдраться из сковавшего его ступора, — и сделал маленький шажок вперед.

Тело среагировало само — Данил рванулся к товарищу. Подскочил в три прыжка, подпрыгнул, повис на спине, обхватывая левой рукой шею, и потянул локтевым сгибом под подбородок. Напарник, не оказывая никакого сопротивления, мягко завалился назад. Стараясь не смотреть в глубину кинозала, хотя глаза отчаянно косили, Данил волоком оттащил его метра на три, выпрямился, вскинул ружье, целясь в проем двери и ожидая появления гипнотизера. Секунда, другая… десять… полминуты — Данил стоял, готовый при малейшем намеке на опасность спустить оба курка. Сашка зашевелился, слабо застонал. Данил, не сводя глаз с двери, помог ему подняться и отвел, поддерживая, поближе к дверям на улицу. Напарник сел у колонны, съежился, как эмбрион, ухватился обеими руками за голову. Из-под противогаза раздался протяжный стон.

— Ты как, Сань? — Данил присел рядом на одно колено, все еще контролируя дверь в кинозал, покосился на товарища. — Лучше?

Сашка что-то нечленораздельно промычал, замотал головой.

— Что там?

— Там… люди там… — слабо пробормотал Сашка. — Смотрят…

Данил аж поперхнулся.

— Что-о-о?!

Сашка еще раз встряхнул головой, посмотрел, наконец, на напарника. Взгляд за стеклами противогаза был мутным, глаза разъезжались, никак не могли поймать фокусировку.

— Кино, что ж еще… Да не знаю я… как в тумане все… Полон зал людей, и все на экран глядят… Я сам как зашел — охренел… А на экран посмотрел — и все, не помню ничего больше… О-о-о!.. Твою мать, башка-то как трещит!..

— Реально — люди? Или выродки?

— Люди, точно. И одеты все, как до Начала еще. А с краю, в первом ряду, — девочка с куклой сидит. И платье такое… пушистое… всё в оборках. Выродки с куклами не играют и в платьица не наряжаются.

— А на экране что?

— Да не помню я! Говорю: только глянул — и как по башке молотком!

— Идти можешь? — Данил поднялся.

— Наверное…

— Тогда сваливаем. Что-то меня от такого соседства жуть пробирает.

— А эта… птица Рох?

— Лучше птица, чем такие соседи… ножовку я нашел, будем «Охотник» ломать. Люди-то твои по наши души не вылезут?

Сашка, кряхтя, поднялся.

— Не знаю. Сам не хочешь спросить?

Данил опасливо покосился на дверь кинозала.

— Да знаешь — как-то не тянет…

* * *

С ножовкой дело пошло гораздо легче — за двадцать минут Данил отпилил все шестнадцать прутьев, торчащих из стены. Сунул руку с дозиметром внутрь, замерил излучение. Видимо, благодаря тому, что магазин все это время стоял невскрытый, в него не нанесло радиационной пыли и фон внутри был приемлемым даже для ОЗК — всего три рентгена. Данил, глянув на окошко дозиметра, удовлетворенно крякнул, и напарники один за другим влезли внутрь.

Магазинчик был небольшим — торговый зал квадратов двадцать, не больше, и тесное складское помещение, но, обшарив его сверху донизу, напарники нашли немало интересного. Пять тридцать четвертых ТОЗов[50] двенадцатого калибра и два ящика с патронами для них, ножи, патронташи, несколько теплых комбинезонов, десять пар берцев разного размера, валенки, множество самых разнообразных рюкзаков из камуфляжки, бинокли, три четырехместных палатки и пять пар широких охотничьих лыж. И — гильзы, порох, пыжи, прокладки, дробь, капсюли — все, что необходимо для зарядки патронов. А еще, на складе, в самом дальнем углу, Сашка нашел ворох белых маскировочных комбинезонов для зимы, а Данил — резиновую лодку с помповым насосом в комплекте. Остальной хлам типа кучи удочек, блесен, снастей и другой рыбацкой ерунды, фонарей, компасов, охотничьих спичек и прочие мелочи они даже считать и осматривать не стали — нафига оно надо?

Ребята сияли. Первый выход — и столько добра, а вернее — хабара, как говорилось в книгах про сталкеров. И все это теперь принадлежало им!

Мародерили часа полтора, вытаскивая все, что было намечено для оприходывания, к задней двери магазина и сваливая на пол. Устав, присели у кучи хабара отдышаться. Сашка глянул на часы — полвторого.

— Давай-ка собираться, Дан. Через пару часов темнеть начнет. Ну его, нахрен, по темноте идти. Вылезет еще кто… Жаль, в военторговский магазин не попадем…

Данил засмеялся:

— Какой, нахрен, военторговский! Нам и этого вряд-вряд дотащить!

Сашка оглядел кучу добра. Протянул:

— Нда-а-а… И впрямь — как потащим-то? Или оставим половину?

— Нет, оставлять нельзя. Это у нас самый первый раз такой удачный только потому, что до нас еще никого здесь не бывало. А хабар притащим — думаешь, народ по городу шариться не хлынет? Да те же Тандемы… Или Ариец с компашкой — стопудово набегут. Сейчас никто не знает, что в городе магазины целые еще остались, это их и останавливает. А нас увидят — все поголовно полезут…

— Все не полезут, — рассудительно заметил напарник. — Их не только это останавливает, а и то еще, что ОЗК мало, всего десять штук. А демроны полковник для таких целей не даст.

Данил почесал макушку, прикрытую резиной.

— Нда… Как-то я об этом не подумал…

— Скорее всего, Сергей Петрович по справедливости постарается поступать. Ты ж его знаешь. Сделает что-то типа графика выходов на поверхность и — в очередь. И потом, много народа все равно не сможет ходить. Для охраны ветряков тоже костюмы нужны.

— Точно… — Данил задумался — в голову вползали нехорошие мысли. — Тогда еще хуже получается. Смотри сам: в охране у нас сейчас три человека, им на смену еще трое выходят — вот уже шесть ОЗК. Остается четыре свободных. Представляешь, какая очередь на эти четыре комбинезона выстроится и сколько времени надо ждать, пока она пройдет?

Сашка крякнул, сообразив.

— И че делать? Еще полгода ждать?

— Да вот хрен! — Данил показал в сторону вокзала фигулину. — Дураки мы с тобой. В «Охотник» полезли, а надо бы и впрямь сначала в военторг. Там наверняка и ОЗК есть, и противогазы! Личный комбинезон, собственный противогаз с запасным фильтром, оружие — кто нам тогда чего против скажет? Когда хотим — уходим, когда хотим — приходим! Понял?

— Бли-и-ин… — растерялся Сашка. — Хорошая мысль всегда после приходит… И че теперь делать?

— А то. Время еще есть, а даже если б и не было — без своих ОЗК нам возвращаться нельзя, иначе конец нашему сталкерству, будем в хвосте очереди плестись. Рано или поздно кто-нибудь догадается военторг обшарить — и все, накрылась наша самостоятельность. Вычистят все до нитки!

— Все равно ведь в Убежище принесут… А треть — в общую казну…

— Ну и что? Много там ОЗК, думаешь? Ну, пять, ну — десять! Даже и с ними пока до нас очередь по второму разу дойдет — почистят город основательно, все сливки снимут! Да и от Родионыча зависеть — тебе охота? А ну как в следующий раз не получится так легко выпросить?

Сашка задумался.

— А если задержимся? — сделал он последнюю попытку отговорить товарища, чисто для галочки. — Темно ведь будет…

— Ничего, дойдем. А хочешь — здесь переночуем. Топорики, вон, на складе есть, веток нарубим, костер разведем. Пожрать — потерпим.

— В туалет…

— За полминуты не будет ничего. «Бэху» съешь — и нормально!

Сашка, наконец, решился — как в воду прыгнул.

— Давай. Здесь пока все оставим?

— Да, только сложим. Лодку сейчас накачаем — в обратку в ней повезем. Пукалку свою засунь подальше, а ружье возьми. И рюкзак побольше. И маскхалат тоже натяни, полезная штука.

Все приготовления заняли минут двадцать. Солнце стояло еще довольно высоко, когда напарники вылезли обратно через окошко магазина и, бросив на снег две пары лыж и палок, начали неумело их примерять. Заняло это еще минут пятнадцать, но наконец, после нескольких падений, Данил, опираясь на одну палку и держа в другой ружье, довольно уверенно утвердился на обновке.

Сашка все еще колупался. Просунул ноги в ременные петли, встал. Поднял ногу, сделал шаг — упал. Одна палка упала вместе с ним, другая секунду постояла в снегу, потом медленно, задумчиво кренясь, завалилась на поднимающегося хозяина, ударив его по затылку.

Данил усмехнулся:

— Сань, ты если одной лыжей сзади на другую наступаешь — с места не сойдешь, так и будешь валиться!

Сашка поднялся, чертыхаясь.

— Блин, как ими пользоваться вообще?!

— Лыжи старайся параллельно держать, тогда все нормально будет. И резко ногой не отталкивайся, а то лыжина назад поедет. Старайся немного вбок толкаться. Не икрами, а бедрами работай.

Сашка, последовав рекомендациям товарища, наконец-то сделал несколько неуклюжих шагов, оставляя за собой две широких полосы.

— Ну что, готов?

— Да так… Более-менее, — без энтузиазма отозвался товарищ. — А далеко идти?

Данил вынул дедов план, сверился.

— Недалеко. Сейчас назад, по Ленина, до перекрестка. Потом еще квартал прямо — и там, возле здания полиции, будет торговый центр. Вот где-то в нем, на первом этаже.

Сашка вдруг застыл, глядя на Данила. Сквозь стекла противогаза видны были его вылупленные глаза.

— А в полиции-то — стволы… — пробормотал он.

Данил так же, хлопая глазами, уставился на напарника.

— Хрена се, остолопы мы с тобой!.. Набрали барахла — а самое основное оставляем!

— Да ты погоди, дойти сначала надо. Может, там как в части — не подберешься…

— Блин, не каркай, Сань! Хоть бы пролезть удалось! Там в оружейке наверняка «калашей» куча! И патроны! А может быть, и гранаты есть! Пошли быстрей!

Подгоняемые надеждой раздобыть настоящее, серьезное вооружение, друзья ускоренным маршем двинулись в путь. Хотя, говорить «ускоренным» было большим преувеличением — с непривычки то один, то второй, растопырив палки и размахивая руками в попытке поймать равновесие, валились в снег. В такие моменты напарник тормозил, оглядывая окрестности, а особенно — сереющее постепенно небо, и ждал, пока товарищ поднимется и двинется дальше. Путь от магазина до перекрестка занял с полчаса, хотя днем этот же путь они прошли вдвое быстрее.

— Ну что, так и будем тащиться? — пыхтел, отдуваясь, Сашка. — Да мы если ляжем и поползем — и то быстрее доберемся! Темнеет уже…

— Тише, Саня, тише, — успокаивал напарника Данил. — Ты на лыжи сегодня первый раз встал! Хочешь сразу в рекордсмены?

Сашка ворчал больше для порядка — сам понимал, что, когда приноровится, передвигаться на лыжах ему станет гораздо удобнее и быстрее, чем по колено, а то и по пояс в снегу.

Миновали перекресток, двинулись по середине улицы дальше. Слева возвышалось высоченное здание в старом стиле. Данил глянул на план — школа. Присвистнул уважительно:

— Прикинь, Санек, вот это школы раньше были! Не то, что наши два отсека!

Сашка не отвечал — весь ушел в движение. Рука втыкает палку, опираемся, передвигаем ногу, подтягиваемся, выбрасываем другую руку с палкой, опираемся, передвигаем ногу — и все заново, по кругу… Получалось все лучше и лучше.

— Слышь, Дан, я вроде поднавострился… Далеко еще?

— Почти пришли. Вон, по правой стороне, видишь? Площадь небольшая, как раз перед торговым центром. А рядом с ним — здание поли…

Данил вдруг чертыхнулся и стал забирать с центра улицы вправо, стараясь прижаться к стене ближайшего дома. Сашка, хоть и не видел опасности, опять путаясь в лыжах, торопливо припустил за ним.

Встали у стены, буквально прилипнув к ней всем телом. Данил осторожно отклонился, глянул вдоль улицы.

— Что там? — прошептал Сашка.

— Не попасть нам сегодня в полицию. И даже, может, в военторг не получится…

— Почему?

— А ты на здание посмотри.

— На какое? — Сашка безуспешно обшаривал взглядом стоящие впереди дома.

— Да вон на крышу участка глянь!

Сашка пригляделся.

— Это что за тварюга там сидит?

— Ты у меня, что ли, спросил? — хмыкнул Данил.

Напарник промолчал. Достал бинокль, принялся внимательно разглядывать крышу, находящуюся метрах в двухстах по ходу движения.

— Да она не одна там… Вон, рядом, еще четыре сидят. Их отсюда тяжело различить, за трубой прячутся. Чего делать будем?

Данил молчал, размышляя. Сашка, что-то бормоча себе под нос, продолжал рассматривать новую опасность.

— Может — ну их, ОЗК эти? Уж больно тварюги страшные, Дан… на летучих мышей похожи.

Данил вытащил свой бинокль, глянул. Нда… и впрямь жутковатые. Летучие мыши и есть. Размером примерно с шестилетнего ребенка, на теле — мех. Морда — ужас, в страшном сне не приснится. Уши громадные, заостренные, торчат как локаторы, еще и ходят в разные стороны, вслушиваются. Крылья перепончатые, широченные — на его глазах одно из кошмарных созданий чуть привстало, развернув и вновь свернув свои кожистые полотна. Потопталось, устраиваясь поудобнее.

— Ну что, Дан? — теребил старшего товарища Сашка. — Давай уже, или вперед — или назад!

— Да погоди ты!

«Легко сказать — вперед или назад! — Данил продолжал лихорадочно размышлять. — Так… Нас двое всего, но ружья теперь у обоих. Это, конечно плюс, и плюс большой. Да еще у Сашки „макар“. С другой стороны — там эта хрень не одна сидит, а целых пять. И кто его знает, сколько еще рядом прячется. Даже если правильно отработаем — весь боезапас на этих пятерых уйдет, а остальных можем и не успеть завалить. Но, опять же — ОЗК нам реально нужны! Блин, знать бы еще, что в магазине они есть… А то рискнем — и впустую…»

— Как думаешь, прокрасться получится?

Сашка пожал плечами:

— На лыжах — сомневаюсь. А вот если снять, да по снегу ползком… Мы же в белом все. Да к тому же стемнело…

— Хорошо, давай пробовать, — принял решение Данил. — Тогда так. В полицию соваться не будем, только в торговый центр. Лыжи здесь оставляем, никуда не денутся. Ползи за мной, след в след, два патрона держи наготове, чтоб лишние секунды не тратить. Если атакуют — издалека не стреляй, подпусти поближе, а лучше всего, как я долбану — так и ты начинай.

— Блин, а мы ружье-то не опробовали! — спохватился Сашка. — Его же пристрелять сначала надо!

— Вот и опробуешь… Раньше надо было думать.

Данил вытащил ноги из ремней, сделал шаг в сторону и по пояс провалился в снег. Присел, вертясь и стараясь закопаться поглубже, держа ружейный ствол над сугробом. Сашка проделал те же манипуляции. На их счастье, снег был мягкий, не слежавшийся, сыпучий, как крупа, легко раздавался под грузом в стороны. Через несколько секунд на белой поверхности торчали только две головы и ружейные стволы.

— Ну что, двинули?

Напарник кивнул. Данил развернулся, намереваясь начать движение к торговому центру, — и застыл. Над улицей, заполняя ее всю могучим звуком, заиграл орган. Звук переливался, то поднимаясь до верхней, то опускаясь до самой нижней октавы, заполнил всю улицу, поражая своей дьявольской красотой. Стены домов работали, как гигантский резонатор, усиливая звучание и придавая и без того жутковатой органной музыке дополнительную таинственность и загробность. Данил завертел головой, пытаясь понять, откуда идет звук, Сашка тоже обалдело оглядывался. Наконец оба взгляда уперлись в здание милиции.

— Оттуда?

— Похоже… — Сашка вытащил бинокль, пристроил к стеклам. — Ядрён-батон… Ты прикинь, Дан, — это они поют! Летучие мыши!

Данил выхватил у напарника бинокль, глянул — и правда! Мутанты широко открывали и закрывали рты, моделируя звуки то одной, то другой тональности. Сходство с игрой органа было полнейшее, даже то чувство неуюта, дискомфорта и легкой тревоги, которое всегда испытывал Данил, слушая игру органа в часовне у отца Кирилла, в этом пении тоже присутствовало в полной мере.

— Одни сюрпризы… — пробормотал он.

— Нет, а красиво, согласись? — восхищенно пробормотал Сашка. — Как поют-то…

Данил сплюнул.

— Сань, ты ж в курсе, что на меня орган жуть наводит…

— Ты просто к инфразвуку сильнее восприимчив, чем обычные люди, — внимательно глядя вперед, ответил напарник. — А мне нравится. Поближе только надо подобраться…

Данил оглянулся на товарища — Сашкино лицо застыло в немом восхищении, глаза расширены, и даже, кажется, уши шевелятся в попытке не упустить ни единой ноты из звучащей над улицей мелодии.

— Э-э, дружок! Ты чего? Куда собрался-то? — видя, как товарищ, уминая снег, нерешительно двинулся к сиренам, встревоженно спросил Данил.

Санька молчал, лицо его застыло словно в трансе, руки безвольно повисли по швам. Шаг, другой… Третьего шага Данил сделать ему не дал — так же, как и давеча в кинотеатре, захватил сзади под подбородок, мягко повалил в сугроб, отвесил пару оплеух, макнул лицом в снег… Сашка встряхнулся, помотал головой и ошалело уставился на товарища широко раскрытыми глазами.

— Ну что ты как дитя малое?.. — усмехнулся Данил, видя, что все вроде бы в норме. — Ня-няку показали, поманили — и ты уже бежать готов. Что в кинотеатре, что здесь… глаз да глаз за тобой нужен!

— Не поверишь, Дань… все понимаю, знаю, что нельзя идти, — и все равно тянет! — пробормотал испуганно Сашка. — Стоит только вслушаться — и готов, контроль теряешь мгновенно. Все видишь, все понимаешь — а все равно как крыса за дудочкой…

— Так не вслушивайся! Аптечка-то есть у тебя, ваты в уши напихай.

— Да не, все, отпустило уже, — прислушиваясь к зловещей музыке, ответил товарищ. — Теперь не поддамся.

— Уверен?

Сашка кивнул.

— Ладно, двинули тогда, пока поют. Сирены, блин!..

Напарники, двигаясь вдоль стены дома, поползли вперед. На углу Данил приостановился, вслушиваясь. Тональность пения немного изменилась. Теперь в нем присутствовало больше низких нот. Именно они и вызывали то чувство неуюта, которое он так не любил. «С чего бы это? — продолжая загребать локтями и коленями снежное месиво, насторожился Данил. — Словно угрожают…»

Двигаясь ползком по шею в снегу, друзья постепенно приближались ко входу в торговый центр. Данил раз оглянулся — Сашка извивался следом, беспокойно оглядываясь на гигантских нетопырей. Те вроде бы сидели пока спокойно, все так же открывали и закрывали пасти, выдавливая из себя звуки органной музыки. Данилу даже интересно стало: ну ладно, пели бы каждый сам по себе, так они же целый квартет образовали! Как они в лад-то попадают? Загадка…

Ребята преодолели полдороги, до входа в торговый центр оставалось метров тридцать — и тут музыка вдруг смолкла, как оборвали. Данил вжался в снег, сзади в ноги толкнулся Санька, тоже притих. «Чего это они? Неужели в сумерках так хорошо видят? У летучих мышей, вроде, зрение никакое…» Данил осторожно повернул голову — мутанты беспокойно разворачивали крылья, встряхивая ими, словно готовясь взлететь.

Напарники замерли, стараясь втиснуться, впечататься в снежный покров, сделаться как можно менее заметными… существа сразу же успокоились, вновь затянув свою жутковатую песню. Переждав с полминуты, Данил осторожно двинулся дальше. Толкнулся локтями раз, другой — и мутанты, внезапно сорвавшись с карниза, ломаными зигзагообразными движениями взмыли вверх.

— Они не видят! — заорал сзади Сашка. — Они слышат!

Данил вскочил, утопая по пояс в снегу. Сашка тоже встал во весь рост, развернулся, двинулся было назад по проложенной ими колее, но Данил, испытывая сильнейшее чувство дежа вю, ухватив его за шиворот, дернул на себя.

— К торговому центру давай, он ближе!

Так же как и днем, взметая вокруг себя вихри снега, напарники бросились под крышу торгового центра. В небе раздался многоголосый вибрирующий вопль. Данил на бегу глянул через плечо — мутанты, делая круг над площадью, заходили в атаку.

Со стороны здания полиции послышался еще один вопль, и из круглого чердачного окошка один за другим полезли крылатые мутанты. Некоторые сразу взмывали ввысь, беспокойно крича, другие же сначала садились на карниз и принимались озираться по сторонам, беспокойно вертя ушастыми головами.

Грохнуло, над головой раздался пронзительный визг картечи — Сашка, задрав ствол в небо, палил в мутантов. Промах! Черт! Данил остановился, вскидывая ружье и пытаясь поймать на мушку тварюг, мечущихся по ломаной траектории, — да куда там! Их будто обучали «качать маятник» — твари атаковали, мотаясь из стороны в сторону, не давая поймать себя на выстрел. Сзади грохнуло снова — на этот раз Сашке повезло, сноп картечи задел крыло одной из сирен. Мутант закувыркался, молотя по воздуху разодранной перепонкой, рухнул неподалеку, забился, вопя и взметая тучи снежной пыли. Остальные четверо вильнули, расходясь в стороны. Данил дернул стволом, на мгновение поймал в прицел черное вертлявое тело, спустил курок. Ружье толкнуло в плечо, заряд ушел вверх… попал! Картечь аж подбросила мутанта, вгрызаясь в пушистое тело, разнося в клочья черный лоснящийся мех. Не дожидаясь, когда сирена упадет вниз, Данил развернулся и бросился ко входу в торговый центр. «Один патрон! Один патрон! — билось в голове. Сашка уже стоял на крыльце, пытаясь открыть заметенную до середины стеклянную дверь. — Интеллигент хренов!..»

— Да разбей ты ее! — во всю мочь легких заорал Данил, понимая, что из-под противогаза на таком расстоянии его вопль не разобрать.

Но напарник, видимо, и сам понял, что миндальничать некогда, — поднял ружье и саданул прикладом по стеклу. Стекло лопнуло, мелкой осколочной кашей Сашку осыпало с ног до головы. «Ну все, конец! Изрезало всего! — обмер Данил, продолжая, высоко задирая ноги, рваться вперед. — До дома не дотащу!..» Однако напарник довольно бодро сыпанул вперед, в темный холл торгового центра. Влетел, остановился, развернулся… и заорал:

— Сзади!

Данил, достигший в этот момент крыльца, крутнулся вокруг себя, вскидывая ружье. Глаз успел уловить очертания четырех крылатых фигур, зигзагами пикирующих сверху, — и он, не целясь, второпях, дернул спуск. Промахнуться с такого расстояния было невозможно. Картечь врезалась в ближайшего мутанта, отбрасывая его назад. Еще один, падающий следом, вновь отвернул, однако двое других раскрыли рты в низком, словно колеблющем окружающее пространство вопле. Данил почувствовал, как внутренности его начинают противно вибрировать и сокращаться в такт звуковым волнам, исходящим из пастей сирен. По телу мгновенно разлилась жуткая боль, скрутило, ружье выпало из рук… а в следующее мгновение оба мутанта с лету врезались в парня, внося его в двери торгового центра.

Удара о мраморный пол холла он не почувствовал — сознание его в этот момент уже плавало в блаженной тьме.

* * *

Так паршиво ему не было еще ни разу в жизни.

Мало того, что кружилась голова, тошнило и зверски крутило в кишках, — в дополнение ко всем этим прелестям немилосердно драл горло сухой кашель и сжимало, словно в железных тисках, грудь. Дышалось тяжело, словно гортань сплющило до размеров клистирной трубки, но — дышалось! А это, в свою очередь, значило, что он все-таки был жив.

Вокруг стояла оглушительная тишина, только дозиметр пощелкивал, свидетельствуя о присутствии легкого излучения. Данил приоткрыл правый глаз и убедился, что разглядеть что-либо сквозь окружающий его непроглядный мрак получится вряд ли. Прислушался — тихо, только воздух со свистом курсирует между легкими и гортанью. Попытался шевельнуться — раздался шорох, и на грудь тут же навалилась тяжесть, окончательно перекрывая доступ кислорода. Данил напрягся, намереваясь бороться до последнего, но в ухе внезапно возник шепот товарища:

— Дан, тихо!.. — Сашка не шептал — шелестел на пределе слышимости, так, что даже в окружающем безмолвии приходилось напрячься, разбирая слова. — Они где-то рядом…

Данил замер, в голове мгновенно всплыли недавние события — музыка, сирены, бой…

— Где мы? — прошептал он в ответ, пытаясь во тьме нашарить голову товарища.

— В подвале… Здесь дверь, мы за ней, но она хлипкая, а эти сволочи снаружи бродят…

Данил, закряхтев, принял вертикальное положение и начал шарить по полу вокруг себя. Нащупал ружье, разломил, принялся ощупывать пояс в поисках патронташа. Патронташа не было.

— Сань, где патронташ?

— Ты его, похоже, потерял, когда тебя летучие мыши в холл втолкнули… Два патрона осталось, я их уже в твое ружье забил.

Этого еще не хватало! Данил досадливо чертыхнулся сквозь зубы.

— А твой?

Во тьме послышалось Санькино виноватое сопенье.

— У меня тоже два… Я, как выходили, шесть патронов всего в карман сунул… Два на улице потратил, еще двумя уродов замочил, которые на тебя напали. И вот — осталось два…

Данил аж замычал с досады — четыре патрона на двоих, а сирен этих раза в два больше. Как выбираться прикажете?

— Ну и что теперь делать?

Сашка подавленно молчал.

— Ладно, проехали. Фонарь-то мой хоть цел? — Данил принялся копаться в подсумках в поисках фонаря.

— Сирены же, Дань…

— Вот и надо отсюда быстрей убираться, — проворчал Данил, нащупав, наконец, фонарик. — А без света далеко не уползешь. Интересно, чем это они меня?..

— Инфразвук, — уверенно ответил Сашка. — Семигерцовый. А ты к нему более чувствителен, чем обычные люди, сам знаешь. Тут и мне-то хреново стало… Представляю, что ты сейчас чувствуешь…

— Да уж, хорошего мало…

Данил достал из подсумка фонарь, пожужжал — да будет свет! Яркий синий луч разогнал окружающий мрак, и он наконец-то огляделся.

Напарники сидели на небольшой лестничной клетке. С одной стороны дверь, с другой — лестница. Дверка в самом деле была хлипковата — тонкая фанерка с маленьким врезным замочком. К тому же, в косяке обнаружилась щель толщиной в палец. Из-за двери временами доносились царапающие звуки — похоже, там и впрямь бродили сирены. Значит, следовало поторопиться…

— А там что — не проверял? — луч фонаря метнулся вниз по лестнице и уперся в другую дверь. — Та дверка-то посерьезнее будет…

— Какой там «проверял»! — отмахнулся Санька. — Я тебя-то еле доволок, да еще от этих отбивался.

— Ладно, сейчас глянем.

Охая и опираясь на перильце справа — внутренности все еще крутило, будто они завязались сначала в тугой узел, а теперь постепенно разматывались, — Данил спустился и принялся осматривать дверь. Да, серьезная. С первого взгляда становилось ясно, что пройти здесь вряд ли получится. За ней, похоже, склад, так что дверку эту не вдруг свернешь… Подергал на всякий случай за ручку — заперто. Чего и следовало ожидать.

— Что делать будем? — раздался с верхней площадки голос напарника. — Прорываться?

— С четырьмя-то патронами? — проворчал Данил, шаря лучом вокруг.

Внезапно в пятне, ползающем по потолку, мелькнуло что-то квадратно-громоздкое. Данил вернул луч назад, и тут же послышался радостный Сашкин возглас — под самым потолком, в углу, виднелся короб вентиляционной системы.

— Добро пожаловать, — пробормотал себе под нос Данил. — Метра четыре до него!

— Я тебе на плечи встану — достану, — Сашка уже стоял рядом, светя на короб своим фонариком. — Залезу, а потом тебе веревку скину. Только подожди, не сразу лезь, дай отползти подальше. А то крепления наш общий вес не выдержат.

Так и поступили. Сашка, взгромоздившись на напарника, уцепился за короб, вырвал пластиковую решетку, крепившуюся на соплях, и, подтянувшись, исчез внутри. Спустя полминуты из дыры вылетела веревка. Данил постоял внизу, подождал немного — из короба тем временем раздавалась постепенно удаляющаяся возня — и полез следом.

Короб был тесноват. Сашка-то, глист тощий, без труда пролез, а вот начавший уже матереть Данил протискивался с трудом. К тому же, едва влез — с пояса подал голос дозиметр. Достать его было трудновато, однако, кое-как извернувшись, он сумел пролезть в подсумок. Глянул — в светящемся окошке чернела цифра «47».

Перебирая руками, Данил ускоренным темпом рванул вперед. Впереди, в пятне света от мотающегося фонаря, то появлялись, то исчезали Сашкины пятки — напарник тоже прекрасно понимал, что такое сорок семь рентген, когда на тебе всего лишь ОЗК, и также пытался быстрее вырваться из фонящей кишки вентиляционного короба.

Гонка по вентиляции продолжалась недолго — метров через десять Санька, не заметив решетки в полу короба, рванул прямо по ней и провалился вниз.

Данил осторожно подполз к краю и выглянул наружу. Сашка попал в один из павильонов, в незапамятные времена торговавший постельными принадлежностями. Посадка оказалась мягкой — друг барахтался в куче подушек, бог знает когда разложенных на прилавке чьей-то заботливой рукой. Хоть в этом повезло. Впрочем, на этом удача и закончилась: давным-давно осевшая в подушках радиоактивная пыль столбом поднялась в воздух, и дозиметр орал во весь голос, выдавая что-то несусветное. Эх, валяться опять в лазарете!..

Данил спрыгнул и, пока Сашка очумело вертел головой, сиганул к хлипкой фанерной двери, выбил ее одним ударом ноги и вывалился в коридор.

— Сваливай быстрее! Не слышишь, как дозиметр орет?!

Сашка заполошно метнулся вслед за напарником.

Вне павильона фон был чуть ниже, дозиметр показывал тридцать рентген — тоже не очень приятно даже при наличии «бэхи». Следовало поторопиться. Проглотив по две таблетки, друзья принялись в темпе осматриваться.

Коридор, посреди которого они стояли, уходил в обе стороны и заканчивался широкими проемами окон, с торчащими из рам острыми клыками стеклянных осколков. Снаружи смеркалось, и в окна уже заглядывала предвечерняя синь. По обе стороны коридора громоздились двери и витрины небольших павильончиков. Большая часть витрин была расколочена, и товары, некогда стоявшие на стеклянных полках, вывалились наружу, усеивая теперь пол коридора. Но главное: в нескольких метрах впереди Данил наконец-то заметил то, к чему они стремились, — павильон военторга.

ОЗК — о, счастье! — тут были. Сорок три комплекта. Каждый в упаковке из хрустящего целлофана с поблекшей за долгие годы сиреневой печатью, на которой Данил все-таки смог разобрать фамилию хозяина — «ИП Ермаков» — и мысленно поблагодарить его за запасливость. Целых сорок три комплекта — это ж обалдеть можно! Первый выход, и такая богатая добыча! Сашка было пустился в пляс, но Данил его остановил — радоваться было рановато, на выходе все еще подстерегали сирены, а патронов в карманах не прибавилось. Мало ОЗК добыть, надо еще и до дома донести.

— Похоже, так и придется прорываться, — засовывая целлофановые пачки в рюкзак, ворчал Сашка. — Слушай, Дан, а если неожиданно? Выскочим, дадим залп — и рванем?

— И далеко ты по снегу уйдешь? — скептически поинтересовался Данил. — Нет, рисковать не будем. Вот что — попробуем запасной выход найти. Наверняка где-то есть.

Запасной выход отыскался спустя полчаса. Повозившись немного, его удалось вскрыть — дверь тут была не такая серьезная, как на склад, и поддалась кувалде и топору, найденным в подсобке. Пока Данил долбил, Сашка охранял, держа одно ружье в руках, а другое прислонив рядом к стене. Напарники опасались, что сирены, услышав, явятся на шум, но — обошлось. Видимо, мутанты не смогли найти дороги в переплетениях коридоров, а облететь торговый центр не догадались, поэтому и оставили их в покое.

Пока друзья бродили по торговому центру, снаружи стемнело и к тому же поднялся изрядный ветер. В лицо летела снежная крупа, забивая стекла противогазов, и их приходилось постоянно протирать. Поминутно озираясь, напарники дали крюк, чтобы не выходить на площадь, на которой хозяйничали мутанты, и выбрались как раз к главному городскому перекрестку. Отсюда до «Охотника» было рукой подать.

Добыча лежала в целости и сохранности. Друзья, выбрав себе по новой паре лыж, принялись вываливать в лодку комплекты ОЗК. Данил вскрыл один, на пробу, — и тут их ждало жестокое разочарование. Комплект был испорчен — резина костюма пришла в негодность, ссохлась и зияла меленькими дырами. Из сорока трех комплектов целыми остались только девять. Попала ли влага, погрызли ли всеядные крысы или прожорливая моль — неизвестно, но факт оставался фактом — из кучи комплектов уцелела лишь пятая часть.

Что ж — и на том спасибо. Грех жаловаться, когда и без того первый же выход на поверхность сделал их богатыми, а главное — независимыми, самостоятельными сталкерами!

* * *

Только глубокой ночью они вышли к Убежищу. Поплутать пришлось изрядно — дедов план показывал лишь центр города, обратно по своим следам вернуться не получилось — замело, а улицы во тьме казались похожими одна на другую. Но все-таки они дошли, и дошли вовремя — взбудораженный дед с матушкой Галиной уже наворачивали круги по Убежищу, намереваясь чуть ли не в одиночку отправиться на поиски. Их не смог урезонить даже полковник, и потому поисковую партию было решено отправлять в ночь. Она уже готовилась к выходу — и вот в этот-то момент блудные сыны наконец-то объявились.

Данил тут же, чуть ли не в тамбурах, решительно пресек все попытки деда заняться воспитанием. Все, хватит. Сколько можно? Мальчик он маленький, что ли? Взрослый, серьезный, самостоятельный человек. Сталкер, добытчик — вон сколько хабара припер! Какие могут быть нотации?

Хабар и впрямь был знатный — друзья принесли не только оружие, пусть это и были всего лишь гладкостволы, но и то, в чем Убежище нуждалось на тот момент больше всего, — ОЗК. Девять костюмов, три из которых, согласно уговору, тут же были переданы на баланс Убежища, а еще четыре — обменяны на тушенку, сгущенку, крупы, сухари и прочие припасы. Кроме комбинезонов Родионыч, согласно договору, забрал два ружья и третью часть патронов и снаряги к ним, остальное же милостиво оставил добытчикам. И это было справедливо.

В лазарете поваляться все-таки пришлось. Данил, припомнив бешеные цифры на экране дозиметра, все-таки решил, что безопаснее будет залечь на недельку — для профилактики. Да и Айболит настаивал. И хотя ни на следующий день, ни через два или через три ребята ухудшения самочувствия не почувствовали, все же в больничном отсеке Семеныч держал их до победного, пичкая одному ему известными снадобьями. Да и ладно, он доктор, ему виднее.

Убеждая Сашку в том, что обитатели Убежища ринутся на поверхность, едва только узнают, что там есть чем поживиться, Данил был прав только наполовину. Активизировалась в основном молодежь до тридцати, которая составляла хорошо если шестую часть населения. Остальные, мужики под сорок и старше, предпочитали ходить потихоньку в дежурства, и за хабаром, охота за которым была сопряжена с риском, не совались. Исключением стали всего пять-шесть человек, в числе которых были и Герман с Михалычем. Эти битые волки сразу поняли, что в городе и окрестностях можно найти немало добра, которое со временем поднимет уровень их благосостояния и позволит обрести некоторую независимость от продовольственных складов Убежища. Но таких было мало, а вскоре, после того, как появились первые погибшие и пропавшие без вести, — и того меньше. Рейды за хабаром со временем стали уделом лишь нескольких одиночек и тех, кто под руководством полковника проходил жесточайшую подготовку к выживанию в условиях поверхности. Мужское население Убежища расслоилось на две касты — сталкеров и партизан. Ну а для Данила и Саньки этот выход стал определяющим. Отныне они могли гордиться тем, что мечта их исполнилась — он стали настоящими сталкерами.

ГЛАВА 11

ЗАКРОМА МЕРТВОЙ РОДИНЫ

С самого утра началось. Сначала Димка Слепой пришел, передал, что к обеду общее собрание намечается и быть строго обязательно. Данил пожал плечами — надо, так надо. Потом Сашка заглянул — был он накрепко перебинтован, словно мумия, но выглядел живее некуда. Выложил новости — и когда только узнать успел? Оказывается, Родионыч вызывал всех — не только мужиков, но и женщин. И это уж вообще было из ряда вон — на памяти Данила такие общие собрания случались от силы два-три раза, и все по чрезвычайным событиям. Подумали, поговорили — плюнули, так ни к чему и не придя. Потом, едва Сашка ушел, — нате вам, Иринка с Ольгой с фермы вернулись. Растерянные, не понимают ничего. Говорят — всех распустили, велено на собрание явиться. Да где это видано, чтоб с ферм рабочих убирали посреди дня?! Такое вообще в первый раз! Ну и, в конце концов, перед самым обедом, Герман заскочил. Поделился:

— Я полковника нашего ни разу таким еще не видал. Говорит, говорит — и умолкнет на полуслове. Или на вопросы невпопад отвечает, видно — думает о чем-то своем, и крепко думает. Глаза словно внутрь повернуты. И какая-то прямо даже тоска во взгляде порой проскальзывает — прямо жуть берет! По всему видать — новости сегодня будут горячие…

— К чему готовиться-то? — спросила Ирина.

Герман пожал плечами:

— А кто знает? Что-то будет… Поглядим…

В половине двенадцатого Данил выглянул за дверь — мимо по коридору мелкими группками тянулись люди.

— Э, Добрыня, ты дома еще?! — Данил оглянулся — Михалыч с женой. — Давай быстрее, а то все места займут!

Пожалуй, действительно следовало поторопиться.

Зал Совета был полон — яблоку негде упасть. Даже в проходах народ стоял. Данил кое-как устроил Иринку с Ольгой на сидячие места, сам встал тут же рядом, в проходе.

Председательствовал полковник. Слева от него, за столом, накрытым красной материей, сидел Плюшкин. Справа — Коробочка. Оба выглядели взволнованными, переглядывались, о чем-то переговаривались за спиной Родионыча. Тот молчал, смотрел в одну точку, думал. Народ потихоньку шептался, шуршал, стучал креслами, возился, шаркал ногами — словом, создавал весь тот легкий шумовой фон, который всегда бывает при большом скоплении людей, терпеливо ожидающих начала чего-то интересного. Все знали, что торопить Родионыча бесполезно.

Пока начальство собиралось с мыслями, Данил огляделся, ища напарника. Сашка с семейством обосновался в стороне, в нескольких рядах от него, ближе к выходу. Помахал рукой, склонился к сидящему рядом сынишке, указал пальцем на товарища. Тошка, бойкий четырехлетний пацаненок, расплылся во все двадцать зубов, замахал дядьке Данилу, своему крестному. Данил махнул в ответ. Хотел было найти Германа, да поздно — полковник поднялся, обошел столы, встал на пятачке, у передних рядов кресел, оглядел собрание. Народ примолк.

Родионыч начал как всегда без предисловий, по-военному:

— Итак, во-первых, здравия желаю всем собравшимся.

— Здорово, Петрович… Здравия желаем, товарищ полковник… И вам не хворать… — полетело по рядам.

— Во-вторых, чтобы не затягивать, перейду сразу к делу. Как вы все знаете, не далее как вчера противник, с которым мы вели довольно успешные боевые действия, запросил перемирия и прислал переговорщиков. Результат нашего общения — отмена военного положения.

Народ хранил безмолвное молчание, ожидая более волнующих известий. Полковник, не дождавшись реакции, кашлянул и продолжил:

— Кроме того — и это, как вы понимаете, действительно более важное в нашем положении известие — нам предложили долю в деле, которое сулит если и не огромные барыши, то уж наполнение наших пустеющих складов — точно.

Вот теперь люди зашумели — новость и впрямь была важная. Припасов на складах оставалось все меньше и меньше, а взять новые негде. На одних грибах не просидишь, чайку со сгущенкой и каши с тушенкой тоже хочется.

— Это где ж такие богатства-то сохранились? — крикнули из зала.

Полковник обернулся на голос и уронил одно-единственное слово:

— Росрезерв.

Народ примолк на секунду, переваривая услышанное, а потом загомонил с удвоенной силой. Еще бы! Росрезерв! Слово-то какое!

О Росрезерве в Убежище знали все от мала до велика. О Росрезерве рассказывали сказки маленьким детям, и если взрослые имели об этом ведомстве хоть какое-то представление, то для детей это понятие было чем-то вроде пещеры Али-Бабы и сказочной, полной богатств земли Эльдорадо в одном флаконе.

— Надеюсь, все знают, что такое склады Росрезерва? — продолжал меж тем полковник. — Или объяснить?

— Объясните Сергей Петрович, — Данил увидел, как со своего места поднялся михалычев Тимоха. — Вы-то знаете, причем, видимо, довольно конкретно, а мы — те, кто родился и вырос после Начала, о Росрезерве имеем лишь то представление, которое слышали из сказок на ночь. Я, например, аж до семнадцати лет верил, что это такой остров, где текут молочные реки в кисельных берегах, вся земля сплошь из шоколада, на деревьях растут булки и батоны, а на лугах с чистой изумрудной травкой пасутся жирные овечки и коровки. Уже жареные, притом… Так что никаких четких сведений, одни слухи. Надо бы прояснить…

По рядам прошел шум, зал расцвел улыбками. Полковник тоже усмехнулся.

— При Союзе об этом ведомстве, тогда еще Госрезерве, тоже ходило немало слухов и домыслов. Что ж, расскажу вам немного из того, что я знаю по роду своей деятельности. Хм… бывшей деятельности, — поправился он. — Итак. Федеральное агентство по государственным резервам — одна из самых закрытых структур, работавшая под грифом «строго секретно». Расположение его объектов, все данные о том, что, где, как и сколько хранят, — все это когда-то было государственной тайной. И не думаю, что эта тайна раскрыта теперь, — людей, знающих координаты объектов, наверняка практически не осталось. И такая закрытость была характерна не только для нашей страны — информация о закромах родины засекречивалась в любой стране мира. Многие склады, на которых хранится продовольствие, залегают глубоко под землёй — в шахтах, соляных выработках. И это не только для того, чтобы коварный враг не догадался, но также с целью приближения условия хранения продуктовой закладки к идеальным — в таких пещерах температура и влажность всегда держатся на одном уровне. Дополнительного оборудования нужно гораздо меньше, чем если бы такой склад строился на поверхности.

Эти хранилища Росрезерва — комбинаты — создавались в период холодной войны и задумывались как неуязвимые объекты, способные выдержать не только природный катаклизм, но и прямое попадание атомной бомбы. Основные условия — отдаленность от населенных пунктов и наличие подходящей железнодорожной ветки. Что, скажу, забегая вперед, дает нам серьезные надежды на захват такого вот хранилища — бронепоезд-то вон он, под парами стоит…

Данил не успел среагировать — Иринка вытянула руку и вскочила со стула.

— Сергей Петрович, я не ослышалась? Захват?

Родионыч развел руками:

— А что ж ты хотела, дорогая моя? Такое богатство просто так на дороге не валяется. В Тот день комбинат, как и всегда, охраняла рота спецназа внутренних войск. Предполагается, что в шахте, где находятся склады, спаслись не только они, но и большинство работников комбината, девяносто процентов которых составляли женщины. Так что представляешь, какая мощная община там со временем образовалась? Да, придется немного повоевать. Но ведь для вас же воюем, для жен и детей! Этот поход — вопрос не обогащения, но выживания Убежища! Ты понимаешь вообще, сколько там добра?! Одна такая шахта, по задумкам, должна была обеспечивать несколько соседних областей — а это десятки миллионов человек — в течение целых трех месяцев! Ты можешь себе представить такую прорву еды?!

Ирина, кусая губу, уселась на место.

«Ну, жди теперь небольшой домашний скандалец, — подумал Данил. — Закушенная губа — это серьезно… Интересно, что ей не понравилось? То, что все это надо будет у других отбирать, или то, что мужа придется на войну провожать?..»

— Помимо колоссальных объемов разнообразного продовольствия и топлива, — продолжал рассказ Родионыч, — склады Росрезерва грузили запасами ценностей, которые хранились на случай возникновения чрезвычайных ситуаций, военных действий, экстренной экономической необходимости. Но, как видите, государству уже не понадобилось. Зато — нужно нам. Имеем полное право воспользоваться. В таких хранилищах есть абсолютно все: автомобили, запчасти, станки, сырье, металлы, стройматериалы, медикаменты, одежда… Всё, вы представляете? Всё! Всё это там есть, и всё это необходимо нам как воздух!..

Собрание завороженно внимало. Полковник только что набросал перед людьми ближайшее будущее и раскрасил его не в черные и красные цвета голода, лишений и смерти, а в ярко-голубые, желтые и зеленые цвета жизни, сытости, довольства. Кто же откажется от возможности жить без забот и хлопот, растить детей, радоваться каждому новому дню и проживать его легко и безмятежно? Если Родионычу требовалась поддержка людей — можно считать, что он ее уже получил, вне всяких сомнений. И Данил его поддерживал так же, как, наверняка, и большинство здесь сидящих, — Убежищу жизненно необходимо было пополнить запасы продовольствия, медикаментов, инструментов и прочего оборудования, столь необходимого для выживания.

— Понятно, что хранится все это давно, и многие продукты по нормативам Росрезерва давно уже просрочены. Но нормативы — это одно, а голод — не тетка, — выдал военный перл полковник. — Вы это отлично знаете — армейская тушенка при относительно низкой температуре может лежать и десять, и двадцать лет.

Данил припомнил, как когда-то в детстве дед рассказывал ему про два интересных случая — он тогда, маленький балбесик, только научился читать и, прочитав на банке тушенки, что срок годности ее давно истек, втемяшил себе в голову, что есть эти консервы нельзя. Вот тогда-то дед ему и рассказал, как в пятидесятых годах прошлого века сотрудники Главсевморпути обнаружили на острове Диксон в подполе ремонтировавшегося продовольственного склада банку консервов. На чудом сохранившейся этикетке было написано: «Щи с мясом и кашей, фабрика пищевых консервов Азибера в С.-Петербурге, 1900 год». Анализ содержимого показал, что банка сохранила герметичность, консистенция мяса удовлетворительная, запах нормальный, но при этом повышенное содержание олова и на вкус ощущается легкий металлический привкус. И еще один подобный случай произошел на Таймыре в тысяча девятьсот семьдесят третьем году. Там обнаружили «клад Толля» — продуктовый резерв, заложенный в вечную мерзлоту знаменитым ученым и полярным исследователей Эдуардом Толлем. Часть раритетных банок оставили на месте до следующих экспедиций, а часть привезли в Москву. На них значилось: «Пищевые консервы для войск. Щи с мясом и кашей. Порция на обед. Вес 1 фунт 70 золотников. Разбавляется водою в количестве 2/3 той жестянки, в которой находится консерв. Нагревается до кипения и кипятится не более 10 минут. Производство 1900 года». И те, у кого хватило решимости попробовать, — не пожалели. Было очень вкусно.

Данил тряхнул головой, отгоняя воспоминания. «Эх, дед, дед, как тебя не хватает…»

— …короче говоря, — Родионыч, оказывается, по-прежнему рассказывал, — все, что поступало в систему Росрезерва, проходило жесточайший отбор и контроль качества. За это отвечал целый научно-исследовательский институт. Словом, за качество хранящегося на складах провианта можно быть спокойным. И если мы упустим этот шанс — другого такого уже не будет. Всем известно, что положение с продуктами питания с каждым годом все хуже. Уже почти нет консервов, заканчивается крупа, сухари. Остатков — на год, не более. Доскребаем шоколад и сухое молоко. Да что там продукты — скоро исчезнет самое необходимое: фильтр-патроны для систем чистки и обеззараживания воздуха, машинное масло для дизелей и кислород для обогатительной системы! И если на грибах мы, возможно, еще протянем, то без воздуха и электричества — нет! И купить это у караванов в нужных нам количествах невозможно! Этот комбинат — наша последняя надежда! Решайте.

Собрание зашумело, загудело, обсуждая новость. С мест раздались единичные выкрики. Родионыч поднял руку, утихомиривая народ.

— Голосуем! Кто за?

Лес рук. Данил приподнялся на носки, глядя поверх голов и пытаясь сосчитать. Бесполезно. Абсолютное большинство.

— Кто против?

Вверх поднялось едва ли больше десятка ладоней. Данил скосил глаза на жен — Ирина тоже тянула руку вверх. Беря пример с нее, подняла руку и Ольга.

«…Вот дуры бабы…»

— Абсолютное меньшинство! — подвел итого полковник. — Тогда и говорить больше не о чем. Собрание закончено, прошу разойтись. Командиры групп быстрого реагирования — остаться. Сталкерам приказать не могу, но тем, кто желает принять участие в экспедиции, — добро пожаловать. Обещаю, что по окончании операции не обидим.

Данил дернулся было, намереваясь идти к столу, — и наткнулся на горящие яростной зеленью глаза старшей жены.

— Ты никуда не идешь, — твердо сказала Иринка, ухватив мужа за руку.

— Не дури.

— Не пущу!

— Сказал — не дури! — Данил тоже чуть повысил голос. — Ну-ка домой с Ольгой, быстро! Вернусь — поговорим.

Иринка, прищурив глаза, вскочила, хватая Ольгу за руку. Взметнулись черные волосы, стриженные под каре.

— Поговорим…

Данил вздохнул, провожая женщин взглядом. Усмехнулся. Ну что за человек! Теперь еще дома скандал разруливать. Ольга — та спокойнее, покладистее. А эта — как вулкан иногда. Как дед покойный: в голову втемяшит — не выбьешь.

У стола Родионыча и на креслах в первых рядах собралось уже человек сорок. Данил подошел, огляделся. Ага, Сашка тут, поглядывает на него через головы — ну понятно, уж ему ли не знать, что товарищ уже все решил. Куда один — туда и второй. Герман тут, Михалыч. Тимоха, Тарас и Артем Шалтай, лазающие по поверхности тройкой, — и они здесь. Вон Лёха Шрек над толпой возвышается — у Лёхи родители старенькие уже и три сестры на выданье. Лёха — партизан. После того, первого выхода, когда его чуть миксер не отоварил, отходить далеко от жилища он не решался, но тут, видимо, нужда заставила. Данил не раз приглашал его на поверхность, третьим в их с Сашкой пару, но Шрек только мычал и отрицательно мотал головой — боялся. А жаль, Лёхина сила была бы кстати. Так, кто тут еще… Вон Тандемы. Кроме братьев Данил разглядел также Локатора, Арийца, Бармаглота и Дуремара с Сундуком.

— Не толпимся, рассаживаемся! — голос полковника перекрыл легкий шум, производимый толпой. — Давайте-ка поближе, в первые ряды, чтоб я не орал.

Народ зашевелился, расходясь по местам. Данил присел на кресло, помахал рукой Сашке — подходи. Друг не заставил себя ждать, пробрался сквозь толпу, плюхнулся на занятое для него место.

— Ну чё, идем?

— А то… Твои-то как отреагировали?

— Да как… Расстроились, в общем… Но деваться-то некуда, понимают. Только вот Антохе надо растолковать.

— С моими поговорили б, что ли…

— Ирка?

— Ага. Глазищами сверкает.

— Хы… Это она может, когда что не по нраву, — Сашка ухмыльнулся — Иринку он знал прекрасно, все вместе ведь в одном Убежище росли. — Помнишь, как она против Ольги-то сначала была? А теперь?

— Неразлейвода, — Данил поморщился — вспоминать жуткое время не хотелось.

— Вот и теперь так же будет, — уверенно сказал Сашка. — Поймет. Обстоятельства так складываются, деваться некуда.

Данил вздохнул — хорошо говорить, когда жены смирные и покладистые. У Сашки Маринка — не его старшей чета, все указания и желания мужа выполняет. А Светка, младшая, со старшей пример берет. Так что в доме всегда тишь да гладь.

И все же Иришку он любил. Как не любить: как посмотрит зелеными своими глазищами — так и растворяешься весь…

Почувствовав толчок в бок, Данил вернулся к реальности. Оказывается, пока он тут растворялся, Родионыч уже начал что-то говорить и теперь неодобрительно поглядывал на него.

— Рассказывать о местоположении и конструкции шахты Росрезерва я сейчас не буду. По той простой причине, что сам ничего об этом не знаю. Однако сегодня вечером к нам прибудет майор Аббас, старший каравана. Для особо языкастых скажу отдельно: услышу хотя бы одну насмешливую реплику с места — язык вырву с корнем. Вы меня знаете, мое слово твердо. Да, схлестнулись, да, повоевали, попробовали друг друга на прочность. Но теперь этот майор — наш последний шанс на выживание, на нормальное будущее. А потому — максимум уважения. Ожидаем его в районе девяти. Так что всем, кто будет в составе экспедиции, — прибыть к этому времени в «Тавэрну». Пиво уже оповещен, так что лишнего народа там не предвидится. Майор и доведет более точные сведения — куда мы суемся, что нас ожидает и на что можно рассчитывать в результате победы. Пока же я хочу уточнить только количество. Записываться — по одному.

* * *

Домой Данил вернулся в начале седьмого. Пока шел по коридору — прикинул: время есть, сейчас пожевать — и можно в чайную отправляться. Наверняка народ загодя соберется новости-то обсудить!

Предвкушал вкусный и сытный ужин, который наверняка уже наварила младшая, — и совсем забыл о намечающемся скандале. Вспомнил только перед дверью, чертыхнулся про себя. Вздохнул, задерживая дыхание — и как в омут.

Вошел — тишина. Кашей пшенной пахнет, тушняком, грибами… Повозился в тесной прихожей, снимая ботинки, заглянул в жилую часть отсека — вот они, нате вам. Полный набор. На кровати — Ирина с Ольгой сидят, насупленные обе, на диванчике напротив — отец Кирилл. Данил вздохнул — разговора не избежать. Прошел в комнату, сел на свое место во главе накрытого уже стола, стоящего у задней стенки шкафа, отгораживающего малый тамбурчик.

— Здравствуйте, отец Кирилл. Какими судьбами? — в отличие от матушки Галины, Санькиного отца на «ты» он никогда не называл. Так уж с детства повелось — не мог и все тут…

Отец Кирилл внимательно смотрел на Данила, молчал. Иринка с Ольгой тоже помалкивали. Пауза затягивалась.

— Мент, что ли, сдох? Чего молчим? — Данил разозлился, но вида не подал. — Присаживайтесь к столу, батюшка, отужинайте, чем бог послал.

Спокойно положил себе в тарелку каши с тушняком, грибков. Происходящее злило его все больше и больше. Ну, Ирка, ну выдала… Ладно бы просто скандалила — склоки внутри семьи он давно уже научился гасить, — но посторонних зачем впутывать? Выносить сор из избы — последнее дело.

Отец Кирилл кашлянул.

— Спасибо за предложение, Даня, — глубоким, густым голосом, какой, по мнению Данила, и должен быть у батюшки, ответил он, — но некогда мне. Вот, зашел проведать вас — а тут, смотрю, раздор. Содом и Гоморра…

— Никакого Содома, — поморщился Данил, откладывая ложку в сторону. Какая уж тут еда… — Имеет место обычная женская глупость и нежелание отпускать мужа от юбки. Ирина начала, Ольга присоединилась. И вас, как вижу, втянули. В курсе вы, батюшка, из-за чего раздор-то?

Отец Кирилл степенно наклонил голову.

— Не богоугодное это дело, дети мои, — у других людей пищу отнимать. На смерть их обрекаете… Сказано же: не вступай на стезю нечестивых и не ходи по пути злых; оставь его, не ходи по нему, уклонись от него и пройди мимо…[51]

Данил вздохнул — ох и любил же отец Кирилл вот эдак цитатку привести — и смотреть после, как человек отреагирует.

— А самим-то жить и кашу кушать хочется? Или лучше сгнить побыстрее?

— На все воля Божья…

Данил кивнул:

— Возможно. Только я с этой волей категорически не согласен. Вы понимаете, отец Кирилл? Ка-те-го-ри-че-ски! И если воля Божья на то, чтобы сложить лапки и пухнуть с голодухи, — извините. Мы ведь с вами не раз спорили по этому поводу. Не собираюсь я смиренно ждать, пока он на нас манну небесную прольет, и вы это знаете.

Отец Кирилл склонил голову.

— Ты всегда был слаб в вере, Даня. Возложи на Господа заботы твои, и Он поддержит тебя. Никогда не даст Он поколебаться праведнику. Православие учит смирению и стойкости. Только так мы сможем противостоять лишениям, обрушившимся на род людской. Страшный Суд — вот он, уже наступил, само Чистилище поднялось к нам из глубин земных, а ты и тебе подобные все не уйметесь. Помнишь ведь, что гордыня — один из грехов смертных?

— Какая еще гордыня, батюшка? Инстинкт самосохранения, и только. Пройдет полгода-год — и склады опустеют полностью. Уже сейчас в стандартный паек входят только грибы и сахар — лишь те продукты, которых у нас или много, или они хоть как-то восполнимы. Чем детей тогда кормить? Одними грибками сыт не будешь. И потом — детишкам мяско нужно, сгущеночка, молоко сухое и прочие деликатесы. А где взять? Так что не говорите мне про смирение и терпение. Православие учит не только этому. Православие учит также защищать Родину свою, свой дом, своих близких. Помните, батюшка, в Евангелии от Марка: если царство разделится само в себе, не может устоять царство то; и если дом разделится сам в себе, не может устоять дом тот![52] Родину мы уже просрали, остались дом и семья. Так не мешайте сохранить хотя бы то, что осталось!

— Как же ты защищать дом свой и семью собрался? Грабя других людей по праву сильного? Сказано: лучше кусок сухого хлеба, и с ним мир, нежели дом, полный заколотого скота, с раздором.[53]

— Не грабя, отец Кирилл, нет. Забирая то, что мне положено. Росрезерв — система государственная, хоть государства того давно и нет. А я, получается, — гражданин этого государства. И мне по всем законам положена часть всего того, что находится в том хранилище.

Однако довод этот, прозвучавший, надо сказать, несколько фальшиво даже для его автора, не произвел никакого эффекта на отца Кирилла. Он усмехнулся, покачал головой и сказал:

— Лукавишь ты, Даня, ой лукавишь… Вот послушай. В девяностые годы прошлого века — а был я тогда уже в достаточно сознательном возрасте, чтоб понимать, что вокруг неладное творится, — расплодилось в нашей стране разваливающейся бандитов немерено. И были средь них такие, кто называл себя рэкетирами. Так вот, действовали они теми же методами, что и ты мне сейчас излагаешь. Приходили к тому, у кого много, и говорили: «Делись. А нет — посмотришь, что с тобой будет». И если человек отказывался — творили свои черные дела. Убивали, жгли, резали…

— Ну да! Наверное, у них проблема так же остро стояла, как и у нас! — непочтительно перебил Данил батюшку, возмутившись этим несправедливым, на его взгляд, речам. — Знаю я про рэкет, дед рассказывал! Да только они к своим богатствам богатства добавляли! А мы — мы сейчас как нищий, у которого автомат есть и которому подыхать под забором не хочется!

— И то, и то — одинаково называется. Беру что хочу — по праву сильного. Но кто тебе сказал, что имеешь ты это право, право на применение силы, моральное право?

— Имею, — ни секунды не сомневаясь, твердо ответил Данил. — За мной — Убежище, дом, семья. Вот мое право.

— Тварь я дрожащая — или право имею… — тихо пробормотал отец Кирилл и печально покачал головой. — Но тот хотя бы сомневался, а ты — нет. Вот что печально…

Данил скривился. Достоевского он читал — книга в библиотеке имелась — и Раскольникова, откровенно говоря, не понимал и даже презирал. Мерзкий поступок, что и говорить… Убить старого человека, того, кто заведомо слабее тебя, — поступок, на мужской похожий мало. Уж лучше бы пистолет взял и на большую дорогу вышел. Или банк ограбил. Все достойнее, чем старуху убивать. И потом… Ну ладно, убил ты. Решился. Так будь хоть в том мужиком, что сопли до колен не распускай!

Да и вообще — сравнения подобные, если честно, сомнительно выглядят! Там — удар в спину, подлый, мерзкий! А здесь — ярость на ярость, сила на силу! Если правда, что полковник сказал, то схватиться насмерть с ротой спецназа и победить — поступок, достойный мужчины и воина!

— Ну и сравнили ж вы, батюшка! — фыркнул Данил. — Не старуху, чай, убивать идем! Что тут философии разводить?! Там — жизнь, и она нам нужна! Отдадут добром — хорошо. Да только ерунда все это, пустые рассуждения, и вы это сами прекрасно понимаете. Никто добром не отдаст того, на чем сидит, того, чем богат.

Санькин отец вздохнул:

— Что верно — то верно. Жадность людская этот мир в пучину ввергла, жадность людская его и погубит. Окончательно погубит. Вот и вас жадность обуяла. Что ни говори — а грабительство это, алчность… Смертный грех!

— Я жить хочу, — просто ответил Данил. Кивнул на притулившихся на кровати жён. — И чтоб вот они жили — тоже. И вы. И Санька с Маринкой, Светкой и Антохой. И Герман, и Михалыч, и Родионыч. Хочу, чтоб Убежище жило нормальной жизнью, а не цеплялось за последний кусок каши, банку тушенки, глоток воздуха. Таков закон жизни, батюшка. Не поймем мы друг друга никогда — на разных языках говорим.

— Да любят они тебя, пойми ты это! Потому и отпускать не хотят! — отец Кирилл, видя, что с позиций веры уговорить не получается, решил зайти с другой стороны. — А ну как погибнешь ты — на какую жизнь их обречешь?

Данил вздохнул:

— А я разве не люблю? Вот потому и иду. А не любил бы — оно мне надо? Ушел бы на поверхность и не появлялся здесь неделями — своя берлога у нас с Санькой имеется, и вы это знаете. Так нет, для них же стараюсь, как вы не поймете? Ладно — продукты! Разве нам не нужны лекарства? А одежда? А ремкомплект для дизелей, запасные части? А фильтры для вентиляционной системы? Трубы, взамен проржавевших, электрика, цемент, строительные материалы, инструмент? Да, на складах что-то есть — но не все, далеко не все! Как прожить без этого — подскажите! И если есть такая возможность — я никуда не пойду, обещаю!

Отец Кирилл вздохнул:

— Те же речи я и от своего отпрыска слышал. Думал, в меня он пойдет, к Богу повернется… Ан нет. Не смог я его в вере воспитать, ой не смог… Вот и теперь хотел отговорить — ранен, весь в бинтах — так нет, не хочет от тебя отставать. Пришел я, если честно, просить тебя, чтоб ты дома его оставил, — да, вижу теперь, зря понадеялся. Куда же вы лезете-то вечно, молодые… Что доказать пытаетесь? И, главное, — кому?

— И не отговорите, бесполезно, — пожал плечами Данил. — Не вините себя, правильно он воспитан. Настоящий мужик, понимает, что к чему. Он — даже со своим ранением — идет! Это его желание, и я ему не указ! Да, молодежь всегда лезет вперед, пытается быть первой, что-то доказать, найти смысл жизни, помочь кому-то. Знаете, батюшка, есть одна очень хорошая максима — жаль, не помню, кто сказал: если ты в молодости не был революционером — у тебя нет сердца; если к старости ты не стал консерватором — ты не нажил ума.[54] Так дайте нам наживать ума самим, не пытайтесь учить своим опытом, дайте учиться на своих ошибках!

Отец Кирилл только печально посмотрел на Данила — и махнул рукой, признавая бесполезность своих речей. Поднялся. Обернулся к так, похоже, и не двинувшимся за все время разговора Иринке и Ольге.

— Ну что ж, дорогие мои… Хоть и знал я наперед, что ни к чему не приведут уговоры мои, — а все ж попытался. Крепка вера мужа вашего в то, что за правое дело он стоит, лжи в душе его не чувствую. А раз так — Бог простит. Вам же могу посоветовать только одно — молитесь и повинуйтесь, ибо сказано: жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу. Для такого случая есть в католической вере святой, покровительствующий женам, чьи мужья ушли на войну, — Даниил Пандуанский. У нас не католицизм, православие, но и у нас свой святой найдется. Георгию Победоносцу молитесь, покровителю воинов. Коли горяча будет молитва ваша — вернется, даст Бог. Да и не привыкать вам — сталкер он, всегда по лезвию ходит. Ничего больше не могу сделать. Вот разве благословить, — он повернулся к Данилу, трижды перекрестил его щепотью, наклонил голову, прощаясь, и шагнул было через порог, да задержался…

Данил вопросительно посмотрел на него.

— И вот еще что, Даня… — с порога, глядя прямо ему в глаза, сказал отец Кирилл. — Запомни напоследок: право сильного — это палка о двух концах. И если ты поступаешь по праву сильного с другими, то будь готов, что однажды так же поступят и с тобой.

И дверь за ним захлопнулась.

— Не пущу! — взвизгнула Иринка, вскакивая. — Куда ты в герои вечно лезешь?! Все нервы мне измотал своими вылазками, по ночам спокойно не сплю! Как в рейде — так все из рук валится!

Ольга, сидя на кровати, тихо захлюпала.

— А тушенку ты хочешь кушать? — спокойно спросил Данил, глядя на жену. — А сахар? Кашку? А Ольга, вон, шоколадки любит… А у Сашки Тоха недавно заболел — по всему Убежищу лекарства искали и не нашли. Так и пришлось в ЦРБ опять лезть, на другой край города! Рассказать тебе, с какими приключениями туда добирались?! Да только и оттуда уже последнее вынесли! В следующий раз что прикажешь делать — подыхать?!

— Да пропади оно все пропадом! И тушенка твоя, и пшенка! И сахар! И ЦРБ… Лишь бы муж живой был, а там уж протянем!

— Мы-то протянем, а остальные? А детей ты на голодный паек посадишь?

— А будут ли они, дети-то… — Иринка безнадежно махнула рукой, устало присела на край кровати рядом с Ольгой, отвернулась.

— У нас нет — так другим достанется! — отрезал Данил.

Затрагивать больную тему не хотелось.

— И шоколодки мне не нужны-ы-ы… — с подвыванием вставила младшая. — Дань, че мы делать-то будем, если не вернешься-я-я…

— Тот, кто любит, должен разделять судьбу того, кого он любит,[55] — тихо ответил Данил. — Ждите, родные мои, и ничего не бойтесь. Я вернусь.

* * *

На вечернее собрание он все-таки успел. Пока утешал девчонок, да пока ужинали — часа три прошло, так что к чайной он подошел, опоздав всего минут на десять. Зашел — внутри полно народу. Сел на ближайшую скамью, обменялся с ближайшими соседями рукопожатием.

— Давно началось?

— Да нет, пару минут всего, — ответил сосед справа, длинный сухой мужик с погонялой Оглобля. — Еще и не сказали ничего, ждем…

«Тавэрна» представляла собой большой отсек, некогда переделанный из хранилища медикаментов. Площадь помещения позволяла без проблем разместить человек семьдесят одновременно, причем еще и оставалось место для свободного перемещения между стоящими по всему залу столиками. Сейчас столики эти всей гурьбой были сдвинуты к дальней стене, и народ сидел на скамьях, развернутых в сторону барной стойки.

Председательствовал как всегда Родионыч. Сидел за столиком, поставленным вдоль дальней стены, одним боком к стойке, другим — к переговаривающимся вполголоса мужикам. Рядом с ним, с правой стороны, сидел неизменный Плюшкин. А за стойкой, у стены, на которой у Пива всегда висели полочки с выставленной продукцией, стоял, опираясь кулаками о стол и внимательно разглядывая собрание, незнакомый Данилу мужик. Лет сорока примерно, среднего роста, плотный, широкоплечий, перепоясанный ремнями поверх песочного цвета камуфляжа. Глаза внимательные, цепкие, нос с горбинкой, прорезанный упрямой складкой лоб, аккуратная восточная бородка — и абсолютно лысый. Видимо, это и был тот самый старшой каравана, которого все с таким нетерпением ждали.

Едва Данил умостился, поднялся Родионыч. Аудитория притихла. Полковник, бормоча что-то себе под нос, оглядел собравшихся, повернулся к мужику за стойкой и кивнул. Тот кивнул в ответ, откашлялся.

— Итак — здравствуйте, уважаемые, — голос у незнакомца оказался зычным, поставленным. Командным. И — словно приправленным легким восточным акцентом. — Во-первых — представлюсь. Меня зовут Хасан аль-Фаттих ибн Аббас, и я начальник Первой Ударной бригады группировки Береговое Братство. Звание — майор. Возможно, вы слышали о нас?

Собрание тихо загудело, раздались выкрики с мест:

— Нет!..

— Не слыхали!

— Просвети!

— Что за «братство» еще на нашу голову…

— Хасан, ишь ты, — хрюкнул рядом с Данилом Оглобля. — Это откуда ж такая птица к нам залетела? Да еще и группировка какая-то…

На Оглоблю зашикали. Майор, между тем, продолжал:

— Расскажу, но кратенько. Группировка специализируется на охране караванов, ползающих по нашему необъятному континенту. Сфера интересов Братства простирается от Тихого до Атлантического океанов, и от Северного полюса до Индонезии. Организация у нас серьезная, включает в себя несколько тысяч человек одного только рядового состава. Есть перевалочные и центральная база, но о них, как вы понимаете, я распространяться не стану — информация секретная.

Он умолк, оглядывая публику и, вероятно, ожидая вопросов. Аудитория хранила настороженное молчание.

— Насколько я понимаю, все вы уже знаете, для чего мы здесь собрались. Тогда в общих чертах расскажу о том, куда нам предстоит сунуться.

Он взял мел и быстрыми движениями принялся чертить схему, сопровождая ее четкими комментариями.

— Территория комбината на поверхности представляет собой прямоугольник со сторонами порядка пятисот и семисот метров. Огорожена бетонным забором. По углам и через каждые пятьдесят метров вдоль забора — вышки.

Майор быстренько набросал мелом схематичный прямоугольник, обозначая кружочками искомые вышки.

— На поверхности из хозпостроек находятся только погрузочно-разгрузочные терминалы, складов нет. Все склады — под землей, на глубине сто двадцать — сто тридцать метров.

Народ, услышав такую цифру, загудел, зашушукался. Еще бы, сотня с гаком метром вниз — не шутки!

— А как там с воздухом? Задыхаются, поди-кась, на такой глубине? — послышалось откуда-то справа.

Данил приподнялся, поискал глазами интересующегося. Как его… Лютый, вроде, — небольшой мужичонка за сорок с чрезвычайно злобным выражением лица.

— С воздухом там отлично, — оторвавшись от схемы, ответил майор. — Воздух чистейший, горный, с содержанием кислорода в двадцать один процент. Это бывшие соляные копи, в таких до Начала оборудовали кабинеты для лечения астматиков. Температура и зимой и летом стабильно держится в пределах от восьми до десяти градусов.

— Да при такой температуре тама и жить-то холодно!

— А они там и не живут. Под землей находится только дежурная смена, а люди живут на поверхности, на территории комбината.

Собрание опять зашумело, обсуждая услышанное.

— А радиация?! — несколько человек, в один голос.

Хасан ибн Аббас усмехнулся:

— Излучение там практически отсутствует. Комбинат находится в глухих лесных дебрях, за сотни километров от ближайшего крупного города. При бомбардировке в тот район не упало ни единой бомбы. Радиация, притом в достаточно малых количествах, попала туда вместе с выпавшими осадками, и за последующие десять лет произошел ее полный распад, так что окрестности комбината на десятки километров вокруг чисты. Регистрируемый фон — треть рентгена, что достаточно безопасно для организма.

Хотя существование таких мест и не было откровением, в чайной повисла тишина, словно пропитанная напряженным ожиданием и надеждой. Через караванщиков до жителей Убежища доходили разрозненные слухи о том, что чистые земли сохранились, но никто из них не указывал точных координат — то ли сами не знали, то ли скрывали… Пройдет один караван — одни слухи: да, там-то и там-то — чистая земля, озера с незараженной водой и свежий воздух. Пройдет другой — и слухи совсем иные, зачастую совершенно противоположные. Кому верить?

Среди жителей Убежища постоянно велись споры, есть ли и впрямь на планете хотя бы один, хотя бы маленький клочочек чистой земли. Спорщиками как с той, так и с другой стороны приводились довольно убедительные аргументы в защиту своей теории, но аргументы — это одно, а факты — совершенно другое. И вот теперь приходит человек, который утверждает, что знает, где находится такое место! Что он знает совершенно точные координаты чистой земли, на которой можно жить без защитного костюма и противогаза! Да если это правда — десятки людей, и старики и молодежь, пойдут за ним на край света только для того, чтоб хотя бы одним глазком взглянуть, сделать хотя бы один глоток свежего, чистого воздуха, хотя бы один шаг без до смерти надоевшего защитного костюма и проклятущего намордника!

— Где ж такая местность сохранилась, просветите?! — заорал сидящий рядом Оглобля.

Майор Аббас, услышав выкрик и уловив настрой аудитории, отложил мел, оперся локтями о барную стойку, переходя на доверительный тон.

— Я знаю, в это трудно поверить, но, тем не менее, это правда. Доказательств я представить не могу, но хочу сказать, что таких кусочков по всей стране разбросано не так уж и мало. Где я только не бывал по роду своей деятельности, какие только караваны не сопровождала моя бригада. Несколько раз мы спускались на юг, до Астрахани и Каспийского моря, поднимались к северу, аж до Ухты, три раза переваливали Уральские горы… Так вот: чистые куски земли, где вокруг на несколько десятков, а то и сотни километров нет и намека на радиацию, сохранились преимущественно в самых дебрях, вдали от крупных городов и войсковых объектов. И чем дальше углубляешься на восток — тем больше их попадается. По ту сторону Уральских гор таких земель вообще не счесть. Там все обстоит с точностью до наоборот: чистой местности гораздо больше, чем зараженной, фонят только те области, где когда-то стояли крупные города, типа Новосибирска, Омска, Екатеринбурга, или местность вокруг крупных военных объектов. Вот и получается, что огромные города с миллионным населением превратились в могильники, а люди в мелких деревеньках, до которых никому нет дела, — выжили. Никто не станет кидать бомбу на деревушку, которая со всеми своими потрохами стоит хорошо если раз в пять, а то и в десять, дешевле этой бомбы.

— А западная часть? — спросили из аудитории.

Майор вздохнул, покачал головой:

— Москва, Питер, Новгород, Тверь — всех этих городов больше не существует. Пройти на запад очень трудно из-за высокого радиационного фона. Последний раз мы пробовали прорваться в ту сторону года три назад, по федеральной трассе М-5 «Урал». До Рязанской области — еще нормально, ехать сравнительно безопасно. Трасса, конечно, уже никакая, я бы сказал, что как таковой ее больше нет, только общие контуры, но на тяжелой технике, типа БТР или «Уралов», продвигаться можно, и довольно быстро. Только вот даже к Рязани по трассе уже не пройти, начинает зашкаливать. Семьсот — восемьсот рентген — такое излучение там норма. Боюсь даже и думать, что представляет собой местность на территории Москвы или Питера. Хотя ходят слухи — именно там люди и выжили, вроде бы, укрывшись в метро. Строилось-то оно как противорадиационное убежище, так что шансы есть.

— А по М-6 не пробовали пробиться? — спросил Оглобля. — Я с батькой, когда малой еще был, на Москву ездил через Тамбов. Там как?

Майор кивнул:

— И там бывали. Если я не ошибаюсь, после Тамбова трассы сближаются и идут параллельно на расстоянии пары сотен километров, так что в плане зараженности местности большого отличия нет. Уже на подъезде к Ряжску — девятьсот рентген.

— А если не по трассе, а по полям?

— Не пробовали. Не везде ведь чисто поле, леса кругом, а в лес — я имею в виду серьезный лес, не осинник какой-нибудь — даже на тяжелой технике не сунешься. Пешком — глупо, да и просто-напросто бесполезно. Куда идти? В неизвестность? Хотя есть слухи, что некоторые караванщики на свой страх и риск доходили даже до Москвы. Но они конечно же держат такие тропы в тайне.

Внезапно полковник, слушавший так же внимательно, как и остальные, кашлянул. Поднялся, оглядел собрание.

— Мужики, давайте-ка ближе к делу. Как-то мы в сторону ушли от разговора. Вот проведет Хасан инструктаж — тогда и говорите с ним о чем хотите. Закончим, Пиво вернется, угостите чем-нибудь, — он подмигнул ухмыляющемуся гостю, — тогда и пытайте. А пока, возвращаемся к комбинату. Самый главный вопрос: как у них с вооружением?

Майор сразу посерьезнел, нахмурился.

— С оружием у них полный порядок. Где-то в тех местах раньше находились войсковые склады, так что и стволов и боезапаса у охраны хватает. Пулеметы от седьмого до четырнадцатого калибра, несколько АГСов, огнеметы «Шмель», автоматические пушки 2А72. Есть несколько зенитных вариантов пулемета «Корд» и четыре миномета «Поднос». Я уж не говорю, конечно, о ручном стрелковом оружии. Так что вооружены они серьезно.

— И как же их штурмовать, с таким-то арсеналом? — скептически поинтересовался Родионыч. — Кровушкой умоемся.

— Общего плана пока нет, — развел руками майор. — Будем думать. У нас тоже не луки со стрелами. На бронепоезде и КПВ есть, и «Сани», и те же 2А72 стоят. И даже три танковые пушки калибра сто двадцать пять миллиметров. 2А46М1, если кто не в курсе… И потом, что ж вы хотите, Сергей Петрович? Чтоб вам задарма все досталось? Так не бывает. И попотеть придется, и крови пролить.

Полковник молчал, барабанил пальцами по столу. Потом махнул рукой, откинулся на спинку стула:

— Ладно, дальше давай.

— Про ту часть комбината, что на поверхности, я более-менее рассказал, — майор вновь отошел к чертежу на стене, стер его мокрой тряпкой, начал опять что-то набрасывать. — Теперь про внутреннюю часть. Как уже говорилось, склады располагаются на глубине свыше ста метров под землей. С поверхностью соединяются двумя изолированными друг от друга стволами. Стволы находятся на некотором расстоянии друг от друга, вход — из здания, стоящего посреди территории комбината. Внутри каждого ствола — шахта грузового лифта и опоясывающая эту шахту винтовая лестница. Внизу от шахт расходятся широкие коридоры. Входы перекрывают трехтонные железные двери с электроприводами, способные выдержать ударную волну от взрыва практически любой мощности. Так что наша первостепенная задача после проникновения внутрь — не дать противнику запереться за этими дверьми. Закроются — употеем выковыривать.

— Может, электричество им отрубить? Тогда уж точно не закроют! — по голосу Данил узнал Бармаглота. — Откуда они, кстати, напругу берут? С поверхности? Или дизеля?

— Двери запираются не только электроприводом, но и обычной рукояткой, так что обесточиванием электропривода проблему не решить. Да и не получится их без электричества оставить. Для дизелей нужно топливо, в случае окончания которого вся электросеть комбината, а с ней и все его системы встанут. Да, там есть дизельная, но только для аварийных случаев. А повседневное энергопитание оборудовано гораздо умнее. Над хранилищами проходят пять водоносных слоев. Оттуда, во-первых, — берется вода, а во-вторых — в каждом таком слое располагается своя гидроэлектростанция, так что вырабатываемого электричества хватает с избытком. По конструкции эти электростанции довольно просты, что позволяет ремонтировать и заменять износившиеся детали минимальными силами и средствами. Так что лишить их электроэнергии не стоит и надеяться — они полностью автономны от поверхности. Запертые внутри защитники — это самая большая проблема, какую только можно представить. Сидеть там они могут практически вечно, с их-то запасами. Воды тоже улейся. А уж пространства — хоть отбавляй! Площадь подземного хранилища — около ста квадратных километров. Не думайте, что я преувеличиваю, — цифра вполне реальна, если учесть, что большинство комбинатов Росрезерва располагаются в подземных пещерах, протяженность которых порой достигает рекордных величин.

Аудитория пораженно зашумела, даже полковник озадаченно крякнул.

— Откуда такие данные вообще? — подал голос сидящий рядом с Родионычем Плюшкин. — Я, конечно, слыхал про Росрезерв, но такие точные сведения — это уже слишком…

— Как вы понимаете, этого я вам сказать не могу, — усмехнулся Хасан ибн Аббас. — Отмечу только, что разведка у нас работает на уровне, так что сведения доверия заслуживают. Продолжаю?

Плюшкин благосклонно кивнул, сложил пухленькие ручки на животе, завертел большими пальцами.

— Основные коридоры, самые широкие и высокие, расходятся от лифтов в четыре стороны. Ширина — порядка пяти метров, высота — три. Просторно, как видите. Из коридоров через каждые двести метров в обе стороны открываются двери в хранилища. В них-то и находится собственно то, зачем мы туда идем. Кроме хранилищ в подземной части комбината есть и мастерские, и несколько залов для отдыха, и даже транспортный и ремонтные цеха. Кроме того, есть запасной выход на поверхность, но находится он на территории комбината или в окружающем лесу — неизвестно. Попробуем его найти и зайти с черного входа, а не стучаться в парадную дверь. Как видите, организация там серьезная. Потому брать комбинат надо с первого раза, второй попытки нам не дадут.

Майор умолк, оглядел притихшее собрание.

— Я закончил. Вопросы?

Данил тут же поднял руку, привстал.

— Почему именно мы? Почему вы пришли именно к нам? Разве вам не хватает своих людей?

Майор назидательно поднял палец вверх.

— Хороший вопрос. Чтоб не было непоняток и недоговоренностей, из которых происходит недоверие, — поясню. Первое — своих людей у меня очень мало: пятьдесят человек на машинах и примерно столько же на бронепоезде. Два дня назад было больше. Но… — он замолчал и развел руками. — Этого для задуманного, увы, недостаточно. А времени, чтобы добраться до базы и забрать людей оттуда, нет. Завершить операцию нужно за две-три недели. Второе — кто вам сказал, что только и именно вы? Изначально мы договаривались с Прапором — для успешного выполнения задачи нам нужны не только его люди, но и боеприпасы с его складов. Ну а потом уж… с вами решено было сотрудничать. Сразу оговорюсь — не знал я, что у вас настолько мощное поселение и такие бойцы. Тут меня товарищ Овчаренко неверно проинформировал, но этот вопрос мы с ним уже решили, — Хасан усмехнулся чему-то, что было известно только ему. — Вот и получился у нас… небольшой локальный конфликт. Однако — что было, то прошло. Потери есть и с нашей, и с вашей стороны, но тем не менее я предлагаю забыть о взаимных претензиях ради того серьезного куша, что ждет нас впереди. Этот куш позволит вашей общине забить склады под завязку и не нуждаться ни в чем еще по крайней мере лет двадцать! Итак — здесь, при полном зале, я спрашиваю: ради своего будущего, будущего ваших детей готовы ли вы забыть о произошедшем и войти в долю третьим равноправным партнером?

Люди зашумели, переговариваясь, а потом из зала послышались сначала неуверенные, а затем все более громкие выкрики:

— Готовы!..

— Давай, чего там…

— Ошибочка вышла!

— И вашим и нашим досталось!

Майор кивнул и, приложив руку к груди, поклонился.

— Ну что ж… Вы — в доле. Все честно: я дал информацию, Прапор дал боеприпасы, вы даете основное количество бойцов и соляру. Ваше Убежище, как сказал уважаемый товарищ полковник, может выставить порядка семидесяти человек, что вместе с людьми Овчаренко и моими составит примерно двести двадцать бойцов. Но этого недостаточно. В этой местности я знаю не так много мест, где сохранилась какая-то жизнь, и ваше Убежище среди них — самое крупное. Однако бронепоезд по пути следования навестит еще три поселения, в которых его ждет еще сотня. Итого — триста двадцать. Маловато, конечно, но больше взять неоткуда и некогда. Будем обходиться тем, что есть.

— А что за спешка, Хасан? — послышался озадаченный голос полковника. — Куда торопимся? Почему именно две-три недели? Может, и впрямь стоит мотануть до базы?

— Сергей Петрович, — Хасан ибн Аббас, прижав руку к груди, сделал что-то вроде полупоклона в сторону Родионыча. — Во-первых, если б я успевал до базы, то ваши люди мне были бы не нужны и, соответственно, меня бы сейчас здесь не было. Но случилось так, что кроме нас о комбинате узнали наши конкуренты. И сейчас, когда я с вами разговариваю, вполне возможно, они уже движутся туда. Нам придется принимать во внимание, что сведения к ним поступили дней на пять раньше, чем ко мне, а также и то, что от их базы до комбината — месяц пути. Будем исходить из того, что, пока мы тут пускали друг другу кровь, они прошли уже четверть расстояния, а вполне возможно, и больше. И у нас, по моим расчетам, есть пятнадцать, максимум — двадцать дней, чтоб добраться, захватить комбинат и выстроить грамотную оборону. Брать его необходимо как можно скорее — время работает против нас.

— Так еще и в обороне потом сидеть?

Майор развел руками:

— Придется. Но нам главное — отбить объект и закрепиться. А уж там… с бронепоездом и людьми за бетонным забором у нас есть все шансы его удержать. К тому же я уже отправил людей на базу с сообщением о комбинате и точными координатами. И через полтора месяца там будет столько народа, что нашим конкурентам ничего не светит.

С поднятой рукой поднялся Шалтай-Болтай.

— А можно про бронепоезд подробнее?

Собрание зашумело — узнать про бронированное чудовище было интересно всем.

Майор пожал плечами:

— Секретов тут нет. Бронепоезд был построен Братством, все сделано своими руками и использовалось зачастую все, что под руку попадется. В состав бронепоезда входит бронетепловоз, командирский вагон управления, цистерна с солярой, три броневагона со стрелковым, артиллерийским и ракетным вооружением, бронеплощадка с зенитными пулеметами, две контрольные платформы, три грузовые платформы с двумя Т-80УД и одной БМПТ, три бронетеплушки и одна инженерная платформа с краном. Вооружение броневагонов — «Корды», несколько спаренных «Утесов-М»,[56] КПВ, «Сани», автоматические пушки 2А72, три танковых пушки калибра 125 мм. Вот, собственно, и все.

Майор Аббас замолчал.

— Ни хрена себе! Думается мне, что с таким вооружением вам никакой противник не страшен! — сделал попытку неуклюжего комплимента полковник.

Хасан ибн Аббас пожал плечами:

— Всякое случается, и произошедшие события тому доказательства.

— Откуда ж такое богатство?

Майор засмеялся:

— Вам ведь знакомо понятие «военная тайна», товарищ полковник? К тому же, наша… э-э-э… организация… существует уже достаточно долгое время и успела накопить некоторые, так сказать, материальные ресурсы. Ими и пользуемся.

— По бронепоезду — спасибо, все вполне доходчиво. А вот не скажете ли численность боеспособного населения комбината? — этот вопрос задал Герман, Данил услышал его голос откуда-то из середины аудитории.

— В случае боя — не сомневайтесь — оружие возьмут все от мала до велика, а это порядка трех сотен человек. Половина из них — женщины и дети, но, учитывая, что защитники находятся за толстыми стенами, знают окружающую местность наизусть и — нисколько не сомневаюсь — хорошо пристрелялись по квадратам, силы наши примерно равны.

Со своей скамейки встал Плюшкин, начал мяться, теребя пуговицу на форменном кителе. Наконец проблеял:

— Хотелось бы… э-э-э… узнать, так сказать, в общих чертах… э-э-э… в каких пропорциях и на сколько, так сказать… э-э-э… частей, будет поделено доб… э-э-э… экспроприированное…

— Делить будем на каждого человека.

— Хм… — Плюшкин нахмурился. — Не по справедливости получается. Нас-то меньше, а войсковых — тем более! Надо бы на три равные части!

— Но информация — моя, — отрезал майор Аббас. — Так что извините. Да вы и не переживайте, все равно всего забрать не сможете. А если каким-то чудом и увезете — в склады Убежища не запихнуть даже десятой части вашей доли. У меня, кстати, была задумка зачистить ту местность и организовать что-то вроде совместной охраны комбината из ваших и моих людей. Мне-то тоже хранить негде, даже на базе вся эта прорва не уместится.

— Вот, кстати, и по доставке вопрос. Как мы все это добро перевезем?

Хасан ибн Аббас развел руками:

— Ну это уж… Хорошо, для первого раза доставим часть вашей доли на бронепоезде. А потом уж сами думайте…

Руку поднял полковник.

— Да, Сергей Петрович?

— Меня более интересует, как будет организована операция, — Родионыч пожевал губами. — Хоть какие-то задумки есть?

— Задумки всегда имеются, но оглашать их сейчас не имеет смысла: четкого и скоординированного плана пока нет. Есть задумка найти вентиляционные выходы на поверхность и использовать какой-нибудь газ. Но газ этот надо еще найти. Есть задумка разыскать запасной вход и попытаться его вскрыть. Также есть задумка как-то использовать фактор неожиданности, но точного плана, повторюсь, мы не имеем.

— И когда же он появится?

— Это уж когда осмотримся на местности.

— Я к чему это так настойчиво спрашиваю, — Родионыч оглядел собрание. — Я, как вы понимаете, идти с вами не могу. На мне остаются женщины, дети и головоломка: как организовать оборону в отсутствие основного контингента защитников. Но за своих людей я, понятное дело, болею, потому и хотелось бы услышать какой-никакой план, оценить, так сказать, вероятность победы.

Люди загомонили, соглашаясь с этим разумным, в общем-то, утверждением. Майор Аббас вздохнул, в который раз развел руками:

— Извините, товарищ полковник, в этом я вам помочь не смогу. Но уж не думаете ли вы, что я не болею так же за своих людей? Все находятся в равном положении, и ваши — и мои. Конечно, при разработке операции будем ориентироваться на минимальные потери, но в бою нельзя предусмотреть все, нельзя сыграть, как по нотам, уж вам ли этого не знать. И то, что операцию без сведений об окружающей местности и прочих разведданных заранее на пальцах не разработать, вы, товарищ полковник, тоже прекрасно понимаете. Прибудем на место, осмотримся, а там уж и воевать начнем.

Родионыч сел, задумчиво кивая.

— И все же я бы попросил сначала попытаться взять комбинат по-тихому! Тем более, что мы с тобой уже говорили об этом!

— Говорили, — майор внезапно с большим интересом оглядел чайную. — Кстати, вы упомянули о ваших лучших группах сталкеров. Могу я на них взглянуть?

Полковник гордо улыбнулся.

— Почему бы не показать молодцов? Добрыня, Ариец, Дума, Порох, Тандемы — подъем. Вместе с напарниками.

Данил оторвал затекшую задницу от скамьи, выпрямился, оглядываясь. Сзади встал Сашка. Чуть в стороне синхронно поднялись Тандемы, встали Ариец, Бармаглот, Локатор, Порох и Шалтай с Думой, сидящие у стены.

— Вот, — полковник удовлетворенно смотрел на них. — Один к одному, отборные. Сам воспитывал, сам тренировал. Весь спецкурс разведки ГРУ проходили под моим личным контролем, так что на них можно положиться, как на меня. Хотелось бы и мне с вами — старый конь борозды не испортит, — да людей не на кого оставить.

— А вы не переживайте, товарищ полковник, — как-то странно усмехнулся Хасан ибн Аббас, внимательно и цепко, оценивающе осматривая поднявшихся. — С такими орлами провалить операцию невозможно. Спасибо, прошу всех садиться. Еще вопросы?

Аудитория молчала — сказано было достаточно, теперь информацию требовалось переварить.

* * *

Домой Данил возвращался в глубокой задумчивости. Думалось в основном о вооружении бронепоезда — серьезный, надо сказать, арсенал. Вот бы Убежищу все это… Взять хоть АГСы — противопехотный автоматический гранатометный комплекс, или «Сани» с «Подносом» — минометы. Иногда бывает, что противника — как ни бейся! — настильным огнем не возьмешь. И тогда один выход — стрельба по навесным траекториям. И АГСы с минометами такую траекторию обеспечивают в лучшем виде. Саданул — и можно дальше двигаться. А уж 2А72 — 30-мм автоматическая пушка — это вообще вещь! Поставил по углам вокзала — и ни одного самого крупного куропата можно не бояться. Пара выстрелов — и конец птенчику. Она, пушка эта, на расстоянии в полтора километра любую слабобронированную цель берет, а уж до километра — можно и на танк замахнуться. Конечно, если не в лоб. Или, например, 2А46М1 — танковая пушка, калибра 125-мм. Работает в самых сложных климатических условиях, предназначена для борьбы с танками, САУ и другими бронированными целями. Ее, конечно, на крышу рискованно ставить, провалить может, но вот вкопать такую перед Убежищем — и можно вообще ничего не бояться. Как дал — и ваших нет. А то ведь давеча вон как забегали, когда бронепоезд подошел…

И тяжелая техника не помешала бы, тем более соляры — улейся. Тот же Т-80УД — это уже целый арсенал. Самодостаточная боевая единица, настоящая передвижная крепость. Основная пушка — 125-мм, гладкоствольная, стабилизированная в двух плоскостях со спаренным ПКТ 7,62-мм. Зенитный пулемет «Утес» 12,7-мм на командирской башенке, комплекс защиты от управляемого вооружения и система пуска дымовых гранат «Туча». Да этой хреновиной можно таких дел наворотить!.. А БМПТ — боевая машина поддержки танков?! Многоканальный комплекс вооружения, который позволяет вести одновременный огонь по трем различным целям! И интенсивность огня за минуту при этом может достигать девятисот 30-мм снарядов, шестисот 30-мм гранат и 600–800 7,62-мм пуль. Шквал, ливень свинца! Очень серьезная штуковина. С таким арсеналом можно самыми крутыми ребятами во всей округе заделаться. А то сидишь на крыше, когда караван приходит, и дрожишь — а ну как штурмануть решат? Неизвестно тогда, кто кого…

До своего отсека он добрался только в полночь. Вошел осторожненько — темнота. Только Иришкино сопение слышно, да Ольга иногда сквозь сон подхрюкивает. Спят — это хорошо, а то как увидят — опять ручьи потекут, устал уже утешать.

Едва разделся, стараясь не переронять, как всегда, вешалки и шкафчики в тесном закутке, — стук в дверь. Тихий такой, вежливый. Данил удивился — это кто ж еще, в час ночи, да еще такой деликатный? Наши-то всегда как к себе бунят, да и ночью, как правило, никто не приходят, нет такого обыкновения. Ночью — только если тревога, но тогда уж лупят, как на пожар. Накинул опять домашний х/б, открыл — майор Аббас. Стоит, с круглым каким-то тубусом, висящим на ремне на шее, руку к груди прижимает, кланяется. Данил вопросительно посмотрел на него.

— Прошу меня простить Даниил, — Хасан ибн Аббас еще раз сделал полупоклон, выпрямился. — Есть разговор. Вы позволите?

Данил отворил пошире дверь, сделал приглашающий жест. Сам прошел в комнату, выдвинул ширмочку, ограждающую кровать от посторонних взглядов, включил маленький ночной светильник над обеденным столом.

Ночной гость вошел, остановился, не зная, куда приткнуться.

— Присаживайтесь, — Данил кивнул на стул, сам уселся напротив. — Чем могу? Только прошу — потише, мои спят.

Майор опустился на стул, сдвигая тубус на бок.

— У меня к вам, Даниил, есть небольшое, но интересное и выгодное предложение. Однако перед этим предлагаю, — он достал из бокового кармана небольшую фляжку, отвинтил пробку, — выпить за более близкое знакомство и перейти на «ты». Нам ведь еще работать вместе. Это — вино сорокалетней выдержки. Такого, пожалуй, уже и нет нигде, а если и есть — не продадут. Только с боем. Ну как?

Данил пожал плечами, приподнялся, достал из шкафчика над столом два маленьких стаканчика, поставил на стол. Майор разлил. Пригубили.

— А это — с боем?

Аббас крякнул от удовольствия, настороженно покосился на ширму, заговорил, понизив голос:

— Прошу простить, забылся. С боем, а то как же. Мы тогда караван вели. Ну и пришлось от бандитов отбиваться. И в командирской машине я этого винца целый бочонок обнаружил. Небольшой, литров на десять. С тех пор попиваю помаленьку. Исключительно в лечебных целях, для вывода радионуклидов. Мои-то водку хлещут, остолопы, а то, что она для этих целей бесполезная, — не докажешь.

Данил внимательно слушал, ожидая, когда же гость повернет к делу. Манера его разговора настраивала на неторопливый, солидный лад, а долгий разговор по душам не входил в его планы — завтра вставать ранехонько, к выходу готовиться, а тут беседы ночные.

— Но — не будем отвлекаться, — словно поняв желание хозяина, гость заговорил чуть быстрее. — Я сам с востока, а восток, как тебе, наверное, известно, богат традициями. И среди них существует такая: раз уж пришел говорить о важном деле или, тем более, просить помощи — то уж будь добр, выкажи уважение! А лучше, чем богатым подарком, это не продемонстрируешь!

Данил кивнул, не понимая еще, к чему клонит гость.

— Поэтому я и принес тебе, Даниил, этот подарок, — Хасан локтем подпихнул висящий на боку тубус.

— В чем же заключается предложение? — поинтересовался Данил, соображая, уж не покупают ли его.

— Все просто. Я рассчитываю, что ты станешь командиром диверсионной группы, в который войдут все сталкеры твоей общины. Кроме того, ты конечно же можешь выбрать из остальных бойцов Убежища всех, кто тебе понадобится для выполнения операции.

— Почему именно я? — удивился Данил.

— Родионыч посоветовал, — просто ответил майор. — В этом вопросе я вынужден ему доверять, хотя мне и доложили, каков ты в деле… Элеватор — твоя работа?

Данил самодовольно усмехнулся.

— А танк?

— Тоже, — опять кивнул Данил.

— Вот кстати, — майор улыбнулся. — Танк вы вернули, но есть еще один должок. Ты тогда моего бойца без оружия и большей части снаряги оставил. Да еще по голове обидел… Война, понятное дело, но — не мог бы ты все это вернуть? Для демонстрации, так сказать, доброй воли и во имя назревающего сотрудничества…

Данил еще раз самодовольно усмехнулся.

— Завтра все отдам, конечно.

— Ну и хорошо, — Хасан удовлетворенно кивнул. — Я ответил на вопрос — почему именно ты?

— Пожалуй, да.

— Ну а кроме того мы с вашим полковником перед собранием часа четыре сидели, детали обсуждали. Он мне и рекомендовал тебя, как одного из лучших. Так ты согласен возглавить диверсионную группу?

Данил скептически покачал головой:

— И план операции для нас уже продуман?

Покупкой тут и не пахло, но майор слишком плохо представлял себе быт Убежища и нравы его сталкеров, поэтому предложение это просто-напросто не имело смысла.

— Пока нет, но обязательно продумаем. Ударом в лоб комбинат не взять, это понимает каждый. Нужна какая-то диверсия… Что-то, что заставит противника распылить свои силы на два фронта. Иначе мы с ними не справимся. Так как?

— Понимаешь, Хасан… — Данил задумчиво почесал подбородок. — Тут вот какое дело… Одного моего согласия мало. Я бы, может быть, и согласился, но дело в том, что под меня не пойдет ни один из сталкеров. Так же как и я не пошел бы ни под кого…

— Даже если полковник прикажет?

Данил откровенно расхохотался, но тут же испуганно зажал себе рот — за занавеской завозились и недовольно забубнили.

— Родионыч тут не указ, — продолжил он полушепотом, все еще улыбаясь. — Я понимаю, это у вас организация почти военная, приказы старшего не обсуждаются. А у нас каждый сталкер — это вольный стрелок. Куда хочу — туда иду и никому не подчиняюсь. Хотя покомандовать любит каждый… Да к тому же, между нами говоря, группы частенько друг с другом соперничают. Так уж повелось и к этому все привыкли. А тут вдруг — извини, майор, — приходит какой-то хрен с бугра, которому недавно холку слегка намылили, и предлагает объединиться и подчиниться… Такое не пройдет, поверь.

Хасан кивнул, принимая извинения.

— Хорошо. А если опасность угрожает всему Убежищу?

— В таком случае объявляется военное положение, и тут уж все обязаны подчиняться Верховному главнокомандующему.

— Полковнику? — уточнил майор.

— Ему, кому ж еще.

Хасан ибн Аббас помолчал пару минут, переваривая услышанное. Посидел, пощипывая бородку, думая о чем-то своем. Что-то решил, наконец.

— Хорошо, каждая группа сама по себе, никто ей не указ… Но внутри такой группы субординация имеется?

— Конечно! Это обязательно. Вот, к примеру, возьми нас с Сашкой. У нас издавна, с самого детства, повелось: я — старший, он — младший. И по положению, да и по возрасту тоже. И он, и я с таким положением вещей согласны, иначе просто разбежались бы и ходили поодиночке. Вот и у других так же. Люди сами выбирают, кто, по их мнению, достоин руководить, за кем они пойдут — и будут его слушаться, как самого себя. И не обязательно тот, кто физически сильнее остальных. У вожака должны еще иметься неплохие мозги, чутье на опасность и — удача.

Майор скептически улыбнулся:

— И как же измеряется степень удачливости?

— А вот если группа из рейда в рейд возвращается в полном составе и с хорошим хабаром — вот это и есть тот самый показатель…

— Ну… Это, скорее, умение планировать и понимание основ тактики…

— Не всегда. Ты же знаешь, что жизнь не распланируешь. Всегда бывают косяки…

— Это да… Значит, говоришь, внутри группы дисциплина железная? — еще раз уточнил Хасан.

— Без этого никуда.

Гость откинулся на спинку стула, развел руками в своем фирменном жесте:

— Ну вот, что и требовалось доказать. Тогда — переиграем. Думаю, никто не будет против, если в состав такой группы войдет еще несколько человек, которые будут подчиняться ее командиру?

— Конечно нет, — Данил ухмыльнулся. — Я же говорю — командовать у нас каждый любит.

— Тогда тем более все отлично! Вместо одной сборной солянки изо всех сталкеров Убежища сделаем несколько таких групп, которые я дополню своими людьми! Это позволит существенно расширить спектр решаемых задач! Согласен?

— А вот это уже ближе к реальности, — Данил кивнул. — От этого никто не откажется.

— Все еще более упрощается! — майор широко улыбнулся, отвинчивая крышку тубуса. — Тогда все, что от тебя требуется, — это принять в свою группу несколько моих людей…

— Не вопрос.

— …посоветовать группы, с которыми следует работать в этом направлении…

— Запросто.

— …и — принять подарок! — Хасан отвинтил, наконец, крышку и вытащил оттуда длинный цилиндрический сверток, перевязанный бечевкой. Положил на стол, посмотрел на собеседника. По тому, как плотно, основательно лег на стол сверток, было видно, что бумага скрывает от посторонних взглядов что-то довольно тяжелое.

— Ну что, по рукам?

— По рукам!

Обменялись рукопожатиями. Хасан принялся медленно разворачивать сверток, поглядывая на собеседника, — любопытно, нет? Сказать честно, Данила он и впрямь заинтересовал. Кто его знает, этого майора, чего он там притащил. И, главное, вид-то какой загадочный…

— Надеюсь, ты помнишь, как сегодня в чайной я говорил о том, что выживших общин по стране довольно много?

Данил кивнул, помалкивая, продолжая поглядывать на пакет.

— Так вот, — Хасан ибн Аббас приостановил свои действия, продолжая говорить. — Я знаю, что твое личное оружие — ВСС «Винторез»… Редкий ствол. Где достал, кстати?

Данил ухмыльнулся:

— С боем взял, — типа, не одни вы тут такие крутые, мы тож кой чё могем.

Майор улыбнулся, вскинул руки ладонями вверх, показывая, что шутку он понял и по достоинству оценил.

— Один-один… Так слушай. Не так давно, где-то года полтора-два назад, моя группа сопровождала караван на Урал. И так получилось, что пришлось идти через Ижевск. При бомбардировке от города, к сожалению, мало что осталось, по большому счету — радиоактивная свалка, и только. Что интересно — местность вокруг практически не пострадала, но подверглась некоторому радиоактивному заражению. В этой местности живут несколько малочисленных общин, копаются в развалинах города, мутируют себе помаленьку — в общем, выживают, как могут. И вот у одной такой семьи я и приобрел вот это, — Хасан окончательно развернул бумагу, и Данил уважительно протянул:

— Ого…

На столе лежал черный цилиндр с насечкой, поразительно напоминающий ствол-переросток для винтореза. Он был чуть толще штатного и длиннее сантиметров на пять. И с одного его бока Данил с удивлением разглядел планку Пикатинни, использующуюся обычно для крепления на оружие производства стран НАТО навесного оборудования. Он взял черный цилиндр со стола, прикинул на вес — и впрямь тяжеловат, килограмма три будет.

— Это то, о чем я думаю? — спросил он майора. — Ствол ВСС?

Тот кивнул.

— Не ошибся. Не знаю, как эта штука оказалась на Ижмаше, ведь ВСС, насколько мне известно, серийно производили в Туле. Есть догадки, что ижмашевцы, тоже, кстати, знавшие толк в снайперском вооружении, пытались конструктивно улучшить винтовку. Впрочем, это только догадки, домыслы. А вот факты заключаются в том, что ТТХ винтовки с этим стволом повышаются, причем не слабо. Как в отношении точности, так и в отношении дальнобойности. Сколько, на вскидку, у «винтореза» поперечник рассеивания на дальности в сто метров?

Данил пожал плечами — уж ему ли не знать.

— При стрельбе лежа с упора патронами СП-5 серия из четырех выстрелов дает поперечник рассеивания не больше десяти сантиметров. Но это — по паспорту. На самом деле, если стрелять одиночными, то на таком расстоянии не проблема и в семь-восемь уложиться.

— А я тебе скажу так. При использовании этого ствола — так указано в спецификации, которую я, к сожалению, потерял, — поперечник рассеивания в эти самые семь сантиметров ты получаешь уже на расстоянии до двухсот метров. Разница есть?

— Хрена се… — Данил был удивлен. — Да это даже круче, чем у СВ-98!

— Разбираешься, — одобрительно кивнул Хасан. — А что ж ты хотел, технологии на месте не стоят! Вернее — не стояли… Кроме того, и эффективная дальность стрельбы повышается с четырехсот до пятисот метров. И, вроде бы, ресурс этого ствола повыше, чем у старого.

— Неплохо…

— К стволу прилагается такая вот игрушка, — майор засунул руку в тубус и извлек на свет еще один ствол, такой же длины, как и первый, но самую малость потолще. — Это — противопехотный гранатомет наподобие ГП-30 для «калаша» или М-203 для стволов НАТО. Найден он там же, и крепление у него как раз под планку. К нему — комплект из десяти гранат. Три осколочных, три зажигательных и четыре термобарических, — комментировал он, выкладывая гранаты из безразмерного, как оказалось, тубуса.

— Странно… — пробормотал Данил. — Ствол на ВСС, да только ведь у нас планки Пикатинни не используются… На российском оружии другие крепления.

Хасан пожал плечами:

— Не знаю. Почему именно такой способ крепления — для меня тоже загадка. Вполне возможно, что планировалось делать на экспорт…

— И потом: подствольник — на снайперку? — усомнился Данил. — Оружие деликатное, хоть и делалось на совесть. Прицел отдачей не собьет?

— Отдача минимальная, — успокоил его Хасан. — Ставь смело, уже испытано.

Данил кивнул, беря себе на заметку испытать гранатомет самостоятельно.

— Ну — спасибо! У меня теперь не просто винтовка — штурмовой снайперский комплекс какой-то получился, — пошутил он.

— Это еще не все, — усмехнулся майор Аббас, засовывая руку в карман и вытаскивая небольшую, раскрашенную в желто-зеленые пятна железную коробочку. — В том же месте, но уже у другой семейки, я приобрел и патроны. Но не штатный СП-5 и СП-6, а какой-то неизвестный мне патрон. Тоже, вероятно, последняя разработка ижмашевцев. На-ка почитай.

Данил принял коробку, оглядел. На боках был нарисован патрон девятого калибра с полуоболочечной пулей и надпись: БЭП-9,39 «Шершень». Вскрыл. Внутри, пулями вверх, десятью стройными рядками по десять штук в каждом, стояли толстенькие цилиндрики патронов. На крышке с обратной стороны мелкими буковками было нанесено: «Бронебойный экспериментальный патрон калибра 9,39 мм. „Шершень“. Предназначен для стрельбы из ВСС „Винторез“, АС „Вал“, ОЦ-14 „Гроза“ и пр. Тактико-технические характеристики…» — дальше шли подробнейшие ТТХ: длина патрона, длина гильзы, диаметр фланца гильзы, диаметр плеча гильзы и прочей не всегда нужной и интересной ерунды. И только несколько строк в самом конце заставили сердце Данила застучать чуть быстрее: «Пробивное действие БЭП обеспечивает поражение живой силы в бронежилетах 3–4 класса защиты на дальностях до 400 метров. На дальности до 100 метров обеспечивается пробивание стального листа толщиной в 12 мм с безусловным поражением находящейся за ним живой силы противника».

Данил отложил коробку на стол, спросил полушутливо:

— Я так понимаю — это тоже мне?

Майор Аббас кивнул.

— Вот спасибо! — Данил даже растерялся. — Дорогие подарки… Не знаю, чем и отдариться…

— Оно того стоит. Отдаришься хорошей работой, — Хасан завинтил тубус, закинул за спину, затем полез во внутренний карман куртки и вытащил на свет тетрадь с карандашом. — А теперь не будешь ли ты так любезен назвать имена тех сталкеров, кто достоин стать диверсантом?

Данил задумчиво почесал затылок.

— Да кто… Пожалуй, все, кого сегодня Родионыч поднимал. Если делить по группам, то получается так: мы с Сашкой; Ариец с Бармаглотом и Локатором; братья Тандемы; Дума, Лимонадный Джо и Шалтай; Порох, Дуремар и Сундук. Вот и все. Остальные — либо партизаны, которые, иногда бывает, отходят ненадолго и недалеко, либо — одиночки. Из таких стоит упомянуть Германа и Михалыча. Ну и Ван Ли, китаец наш. Он у нас тоже один ходит.

— Ариец — это сын полковника Родионова, я правильно понимаю?

Данил кивнул.

— А откуда такой интересный позывной? — полюбопытствовал Хасан.

— Да это с детства еще пошло, — Данил усмехнулся. — Илюха всегда гордился, что его отец — полковник спецназа, да еще и глава администрации Убежища. Говорил: «Спецназ — это голубая кровь!» Вот его Арийцем и прозвали…

Хасан покивал.

— Ну, а Герман — это…

— Герман — это Герман Неустроев, дядька моего напарника. Михалыч — Николай Михайлович Глущенко, отец Думы и Лимонадного Джо. Но тут дело в том, что Родионыч кого-то из них обязательно оставит при себе. И скорее всего это будет Герман.

— Михалыч пойдет?

— Насколько я его знаю — да. Он хоть и староват уже, но дома не усидит, — улыбнулся Данил.

— А китаец?

— Тоже пойдет. Но его я хотел бы взять в свою группу. Как и Шрека.

— Кто такой Шрек?

— По жизни его Лёхой зовут. Одна из наших достопримечательностей. Увидишь — сразу поймешь.

— Он… зеленый, что ли? — недоуменно поинтересовался Хасан. — Или — уши в трубочку?

— Да нет, — усмехнулся Данил. — Здоровущий просто, как тролль из скандинавских мифов! И всегда огромный был, а как к тридцати начал подходить — так и вообще заматерел… Сто семьдесят кило чистого мяса.

— Ни хрена себе! — пораженно пробормотал майор Аббас. — Тогда надо было его не Шреком, а Халком назвать!

— А это кто? — полюбопытствовал Данил.

— А это фильм такой есть. У меня дома на базе в коллекции стоит. Здоровенный мужичина. А еще он мне Валуева напоминает — был такой боксер раньше, до Удара.

— Ну, у нас такого фильма не было, — развел руками Данил. — У нас мультики про Шрека. Как с детства погнали — Шрек, Шрек — так им и остался.

— Хорошо. Значит, к себе в группу добавляешь Ли и этого Шрека? Кстати, почему — их?

— Угу, — Данил кивнул. — Ли — снайпер. А из Шрека пулеметчика сделаю. Пускай КПВ таскает.

— А стрелять с чего? С треноги? А утащит?

— С колесного станка!

— КПВ на станке за полтора центнера весит, — помолчав, с сомнением в голосе сказал Хасан.

— Лёхе эти сто пятьдесят кило — как перышко. Давненько хотел их к себе заманить, да Ли — одиночка по натуре, а Шрек вообще только партизанил. Но теперь уже никуда не денутся…

Майор скептически хмыкнул:

— Почему же теперь пойдут?

— Шрек решился-таки воевать идти. Значит — страх преодолел. Теперь уж не откажется. Да и должок за ним — я его когда-то от смерти спас. А Ли в составе спецгруппы будет удобнее, чем среди пехоты, он это и сам понимает.

— Ну — дело твое, мешать не стану, — пожал плечами Хасан, склоняясь над своей тетрадью. — Итак, что мы имеем… Герман остается, Михалыч для диверсанта староват. Поставлю его комодом.[57] Получается — пять групп. Хватает. К каждой добавляется по три-четыре моих молодца — и вот они, диверсионные отряды. А уж применение мы им найдем, не сомневайся!

— Надеюсь…

Хасан захлопнул тетрадь, засунул в карман, поднялся. Протянул руку.

— Тогда — не смею больше отвлекать. День завтра тяжелый, так что желаю хорошенько выспаться. Надеюсь — сработаемся.

Данил проводил ночного гостя до двери. Попрощался — и сразу же к винтовке. Вытащил из сейфа, отвинтил старый ствол, поставил новый, прицепил снизу гранатомет. Полюбовался, держа на вытянутых руках. Винтовка изменилась до неузнаваемости. Вид стал более солидный, какой-то мощный… брутальный, что ли? Да и весом прибавила килограмма четыре как минимум. Руки чесались испытать, но где ж испытаешь-то, ночью? Сталкер еще раз окинул взглядом оружие, вздохнул и поставил назад, в пенал сейфа. Оставалось одно — набраться терпения до завтра.

ГЛАВА 12

ЧЕРНЫЙ КАРАВАН

Тот караван пришел вечером.

Случилось это спустя примерно полтора-два года после самого первого, экстренного выхода на поверхность за деревом для ветряков. Ветряки к тому времени уже стояли и работали вовсю, питая Убежище дармовым электричеством, и на них даже дважды было совершено покушение со стороны местной фауны. В первый раз на шум, издаваемый вращающимися лопастями, заглянули полюбопытствовать псы, которым хватило короткой очереди из «калаша», а во второй раз пришли выродки. Этих так просто отогнать не получилось, и, забравшись на крышу вокзала, они повалили два крайних ветряка. На поверхности тогда стоял караул, состоящий всего из двух человек, и они не решились отбиваться от диковинных существ малым числом, а отошли в подвал и вызвали подмогу. С превеликими предосторожностями ГБР, вооруженная всем, что имелось тогда в Убежище, поднялась на крышу и пристрелила четверых мутантов. Остальные, непривычные еще к грохоту огнестрельного оружия, обратились в бегство. Именно тогда впервые стало понятно, с какими существами придется теперь соперничать людям за место под солнцем, — выродки прыгали прямо с крыши, с порядочной высоты, без какого либо ущерба для себя и, делая фантастические скачки, в мгновение ока скрывались среди окружающих вокзальную площадь развалин. С тех самых пор караул было решено усилить до пяти бойцов и одного из них поставить на башенку с часами на крыше вокзала. Именно его, торчащего на башне на фоне заходящего солнца, и заметила разведка каравана. Телефонной связи с Убежищем тогда еще не было, и дозорный — Мишка Глухарь, — суетливый, безобидный мужичок, завидев приближающуюся с востока колонну машин, прибежал сам. Заорал у внешней гермодвери, застучал по металлу железной арматуриной — Бармаглота, стоявшего в тот день на посту наблюдающего, чуть удар не хватил. Думал — опять какая напасть приключилась. Отвинтил штурвал внешней, давая Мишке внутрь попасть, — и скорее за внутреннюю, чтоб пыль не глотать: тройной тамбур тогда еще не поставили, и впускать людей приспособились именно таким способом.

Пока Глухарь снимал ОЗК, пытаясь не глотнуть лишней дозы, Бармаглот уже и за полковником сбегал. Кто его знает, что уж он там Родионычу наговорил, да только мимо Данила с Сашкой, вышедших под вечер прогуляться по коридорам, эта парочка как вихрь пролетела. Старая армейская мудрость гласит: «в военное время вид бегущего полковника вызывает панику», однако у Данила вид летящего на всех парах Родионыча вызвал лишь дикое любопытство. Решив, что прогулка подождет, ребята побежали за ними.

Понять Глухаря было трудновато. От сильнейшего возбуждения он глотал не то что слова, но и целые предложения, и несколько минут ребята, стоящие неподалеку и сгорающие от нетерпения, так же как и полковник не могли взять в толк, что же все-таки случилось на поверхности. Сообразили лишь тогда, когда Родионыч строгим голосом велел Глухарю заткнуться, досчитать до тридцати и сказать лишь одно-единственное слово. Что там? Новые, невиданные доселе чудовища? Опять война? Или гости с других планет пожаловали? И они ожидали чего угодно, но только не того, что сказал Глухарь. А он, напрягшись в сложнейшей попытке выразить одним только словом то, ради чего он мчался сюда, родил:

— Караван!

Сначала Данил его не понял. С этим словом у него ассоциировалась цепочка верблюдов, мерно идущих по пустыне, тюки и баулы с товарами, перекинутыми через их спины, погонщики с плетьми в руках… В первое мгновение он подумал, что Мишка бредит, — мало ли, что там с ним на поверхности произошло? Вдруг заразился чем и мозги сдвинулись? И лишь по тому, как напряглось вдруг лицо полковника, он понял — весть и впрямь из ряда вон.

— Машин много? — тут же спросил Родионыч.

— Се… се… — Глухарь все никак не мог справиться с волнением.

— Семь? Ясно. Какие? Куда идут? Мимо?

— Два «Урала», три автобуса — марку не разобрал — и два УАЗа, — выпалил на одном дыхании Мишка. — Шли мимо, но свернули и прямо к нам. Теперь уж, наверное, у вокзала.

— Хорошо. Надевай ОЗК и жди в тамбуре. Я выхожу. Да, автомат-то сюда давай… Эх ты, вояка! Патрон-то почему не дослал?!

Он оглянулся, клацая затвором, и увидел стоящих неподалеку пацанов. Усмехнулся:

— Ну конечно, без вас-то никак… Ладно, понадобитесь. Саня, беги мужиков оповещай, а ты, Данька, хватай ружье, патронов побольше, и мигом сюда. Со мной пойдешь. Вдруг там война сейчас — каждый ствол понадобится.

Ребята наперегонки рванули по коридору.

Данил управился за минуту. Да и чего там управляться — давно уж собрано все! Ружье вычищено, вылизано и стоит в шкафу, дожидаясь своего часа, рядом подсумок под магазины АК, доверху наполненный патронами, заряженными самолично под чутким руководством деда во избежание осечек. И, конечно, противогаз тут же — куда ж без него? Ухватив все свое хозяйство, Данил поспешил назад и управился в рекордные полторы минуты.

Полковник облачался. Кивнув воспитаннику на лежащий рядом костюм, он продолжал отдавать инструкции подоспевшему Герману, одновременно с этим застегивая «крокодильчики».

— Вооружай мужиков, чем найдешь, и расставляй у входа. На случай, если нас наверху порешат и внутрь полезут, — дай им втянуться, и тогда атакуй. Первый удар отобьют — тогда уж готовы будут, не подступитесь, покрошат. Так что шанс у вас только один — врасплох застать.

— Не волнуйся, Сергеич. Ты у нас тут не один такой, стратег. Тоже кой-чего умеем…

Полковник с сомнением глянул на него, но говорить ничего не стал. Оглянулся на Данила — тот уже стоял полностью одетый и с ружьем наперевес.

— Ну что? Двинули?

Данил в ответ кивнул и нахлобучил на голову противогаз. В тот момент его переполняла неимоверная гордость за то, что именно он идет в паре с Родионычем.

Войны наверху не было, а имели место очень даже цивилизованные переговоры. Представители высоких договаривающихся сторон сошлись на нейтральной территории — на пятачке у мраморного крыльца вокзала — и, склонив друг к другу головы, о чем-то бубнили. В нескольких метрах с обеих сторон стояла охрана — по два человека с автоматами. На появление еще одной группы с оружием в руках караванщики отреагировали крайне агрессивно, мгновенно взяв ее на прицел, но по мановению руки своего предводителя тут же успокоились.

Тогда-то Данил впервые и увидел Барыгу. Невысокий, крепко сложенный, с брюшком, в черном противорадиационном костюме из демрона. Противогаз у него тоже был интересный, в Убежище тогда таких еще не имелось — вместо двух круглых стекол впереди находилось одно большое панорамное стекло, на голове он крепился лямками, не обтягивая череп резиной, а под фильтром торчала горловинка питьевого клапана. Сквозь панорамное стекло видны были улыбающиеся глаза и морщинки, убегавшие от уголков глаз к вискам, и благодаря этому торговец производил обманчивое впечатление добродушного толстячка. Именно эти морщинки да еще вежливость и обходительность, с которой он общался с окружающими, и оставили у Данила при первой встрече самое благоприятное впечатление об этом человеке. Впрочем, очень скоро оно развеялось — на самом деле Барыга оказался жестоким беспринципным циником и торгашом в самом отвратительном смысле этого слова.

* * *

Весть о том, что прибыл торговый караван, разнеслась по Убежищу в течение часа, и у выхода тут же собралась толпа — пришли все, кто не был занят в этот день на работах. Каждый рвался наверх полюбопытствовать, но усиленная охрана, поставленная Родионычем у гермодверей, не выпускала никого. Старшим стоял сам Герман, у которого авторитету было, пожалуй, не меньше, чем у полковника.

— Ну и куда вы лезть-то собрались? — мягко уговаривал он толпящихся вокруг людей. — Ну не хватит на всех защиты, не хватит… Чего там смотреть? Стоят два грузовика да три автобуса — все! «Уралов», что ли, раньше не видали?

Толпа волновалась.

— А торговать-то…

— Торговля будет?

— Чего привезли-то?

— Что слышно вообще?!

— Будем торговать, будем, — успокаивал Герман. — Улаживается сейчас вопрос, урегулируется. В первый раз такое, механизм не отработан — сами понимаете! Договорится полковник с Барыгой — тогда и начнем.

К обеду по всем трем уровням прошлепал Димка Слепой, разнося по отсекам листовки-прайсы со списком товаров и ценами, — Барыга давал людям время ознакомиться с предлагаемым ассортиментом. Данил с Сашкой, получив такую листовку, тут же забились в отсек и принялись жадно ее разглядывать. Интересовало их конечно же оружие и защита.

— Ух ты, глянь — «пулемет РПК-74 м»! — двигая пальцами по строкам, читал Сашка. — «Калибр 5,45, секторный магазин на 45 патронов в комплекте. Цена — триста пятьдесят патронов калибра 5,45-мм»!

— Вот, смотри — «пулемет ПКМ на сошках», — уткнувшись в листовку, вторил ему Данил, — «калибр 7,62, лента на двести патронов в комплекте» — пятьсот пятьдесят «пятерок»!

— «Общевойсковой защитный комплект — ОЗК». Сто пятьдесят патронов! «Противогаз ГП-9 с панорамным обзором» — сто патронов! Вот бы такой!

— Ага, размечтался, — осадил товарища Данил. — Где такую прорву патронов достать?

— А если тушенку продать? Вот, глянь, написано: «Ящик тушенки, 20 банок — сто патронов калибра 5,45-мм».

— У тебя ее целые поддоны,[58] что ли, скопились? Родионыч, конечно, что-нибудь для Убежища закупит, но нам и мечтать не стоит, — вздохнул Данил. — Ружьем пока обойдемся.

— Эх, была — не была! Я свой второй комплект ОЗК продам и противогаз куплю! — решился Санька.

— А если основной комплект порвешь? Как тогда?

Товарищ вздохнул, но, будучи не в силах оторваться от значащихся на бумажке богатств, продолжал исследовать ассортимент каравана.

— Глянь, Дан, — «Винтовка снайперская специальная „Винторез“», — прочитал он и ткнул пальцем в бумагу. — Ты, вроде, мечтаешь о такой? Семьсот «пятерок» стоит.

Данил только вздохнул — «Винторез» был его давней мечтой, с тех самых пор, как полковник на одном занятии рассказал об этой замечательной винтовке. Убойная, точная, бесшумная, с оптикой, да еще и очередями лупить можно, если припрет! Плюс к тому, кушает патрон девятого калибра — хоть и редкий, но обладающий очень высокой убойностью и останавливающим действием. Чего ж еще нужно настоящему сталкеру?

— Может, купим хоть по пистолету? — заглядывая в лицо товарищу, спросил Сашка. — Давай, а?

— Саня, они тебе зачем? Что ты с ним на поверхности делать будешь? ПМ и даром не нужен, он на поверхности бесполезен, а «Стечкина» или АПБ тебе дешево не продадут! Вот автомат — другое дело, причем не короткоствольный ублюдок, а нормальный АК-74М! Да только стоит он… Сколько он там стоит?

— Триста, — вздохнул Сашка.

— Во. Знать бы — сходили б на поверхность, добыли чего-ничего к их приходу, — рассуждал Данил. — Тогда бы и продали.

— А если сегодня выйдем?

Данил отмахнулся:

— Бесполезно. Полковник говорил, они только ночь будут стоять, к утру снимутся. Не успеем. Это ведь найти надо… И искать осторожно, напролом не лезть, да еще назад притащить. К тому же гон сейчас у собак, в такое время на поверхность лучше не ходить — сам знаешь.

Сашка вздохнул — смирился.

— Ладно, в следующий раз. Может, зайдут еще когда… Хоть посмотреть-то сходим?

К ночи в Убежище, наконец, начали заносить зеленые, обернутые в серый брезент ящики. Всего их оказалось пять. Ящики втащила внутрь шестерка одетых в защитные комбинезоны людей и оставила тут же, у дверей, где уже было отведено обширное место для торга. Данил с Сашкой, присутствовавшие при этой процедуре, сначала удивились, решив, что весь предполагаемый ассортимент уместился в них, но оказалось, что в ящиках представлены только образцы. Караванщики были умнее — как сказал Барыга, они никогда не вносили товар внутрь, оставляя его под усиленной охраной в машинах. На торг выносились только образцы, а купленный предмет приносили из каравана, и на руки покупатель получал его только после заключения сделки и оплаты половины стоимости — в этом отношении Барыга был очень осторожен.

— Была в моей практике пара случаев, — туманно объяснял он толпящимся вокруг людям. — Разок даже с боем назад пробивались и половину всего товара пришлось оставить. Правда, мы свое все-таки взяли… потом… — с намеком усмехнулся он. — Поэтому с тех пор такие предосторожности. Ну а кроме того у меня в караване бомба на боевом взводе стоит. Так что ежели чего — хватит, чтоб полквартала разворотить… Хотя, я уверен, без этого мы все ж обойдемся. Короче: ходите, выбирайте, осматривайте. Присмотритесь, приценитесь, вносите залог — и через полчаса вам принесут товар. Проверяете, убеждаетесь в исправности — тогда уж и оплачиваете полностью. Все без обману! Прошу!

Посмотреть тут и впрямь было на что. Товары лежали на специально сколоченных для этой цели столах — и чего тут только не было! Оружие, амуниция, ОЗК, броники нескольких видов, противогазы, одежда и обувь, медицинские средства, оптика… Даже электроника — и та присутствовала, причем в работоспособном состоянии. На одном столе Данил увидел маленький плоский монитор с клавиатурой под ним — нетбук, на другом — плоскую серебристую коробочку механических часов. На третьем — маленькую пипку MP-3 плеера, питающегося от встроенного аккумулятора и солнечной батареи. И стоил этот плеер аж пятьдесят патронов. Роскошь! Подумать — так зачем он нужен, плеер по цене десяти банок тушенки? Кто его возьмет? У подобных товаров почти и не стояло никого. Другое дело — средства выживания, уж здесь-то народу было невпроворот. Спрашивали, приценивались, торговались, качая головами — но покупали как-то мало, пассивно, вяло. Оно и понятно — откуда у обитателей Убежища патроны и еда в таком количестве? Запасов никто не создавал — люди и не предполагали, что в один прекрасный день случится такое знаменательное событие…

За полночь, когда народу стало гораздо меньше, вживую ассортимент, наконец, решили поглядеть и друзья. Весь день они просидели как на иголках, но выдержали. И правда, зачем толкаться, когда можно спокойно все осмотреть, пусть и чуть попозже? Переходя с Сашкой от стола к столу, Данил глядел на лежащий перед ним арсенал, и сердце его тоскливо сжималось, когда он видел что-то, что очень хотелось бы иметь. Но цены — цены просто убивали. Одна банка тушенки стоила десять «пятерок», сто граммов сахара — шесть. Плитка шоколада — в Убежище он закончился первым — двенадцать. Где столько взять? Появилась, было, у друзей, мысль продать каравану воды, которая значилась в прайсе по патрону за литр — в Убежище она не стоила ничего — но и здесь не выгорело. Оказалось, что Родионыч уже продал торговцам тысячу литров и вырученные средства пустил на закупку ПКМ и боезапаса для него, а еще воды караванщики брать отказывались. Кроме того, в недра каравана канула тонна соляры по пять патронов за литр, два десятка ящиков тушенки и сгущенки, сухари, фильтры для противогазов, армейские комки и шерстяные одеяла. Всего этого добра на складах было пока еще навалом, а вот оружия с боезапасом — нули, и почти все вырученные средства Родионыч пустил на закупку двух десятков «калашей», четырех ПКМ и двух СВД со всеми причиндалами, включая дополнительные сменные магазины и патронные ленты с коробками. Таким образом получалось, что все закупочные операции промелькнули мимо, не задев ребят даже краем. А на брезенте лежали такие богатства! «Калаш» — новый, тускло блестящий черным вороненым стволом, с откидным прикладом и вторым магазином в комплекте. Набор ножей. Такой же, как у самого Барыги, противогаз с устройством для питья, но только треугольными стеклами. Большой рюкзак со множеством кармашков и ремней для удобного крепления на спине… Все это и еще кучу всего остального хотелось иметь в своем загашнике, все это необходимо было успешному сталкеру, как воздух. Но особенно сильно поразила Данил его мечта — ВСС «Винторез».

Винтовка лежала чуть в стороне от остального оружия, как бы демонстрируя свою исключительность, особенность. В разобранном виде с отсоединенным прикладом, магазином, оптикой и стволом-глушителем, в небольшом, уютном чемоданчике, обитом изнутри мягким материалом, она не производила впечатления смертоносного оружия, но уж Данил-то понимал, на что эта винтовка способна в опытных руках.

— Подходи, молодежь, — у этого стола стоял сам Барыга. — Что, паря, винтовка заинтересовала? Бери, не пожалеешь, последняя осталась. Сам такой уже год пользуюсь, ни разу не подводила. Чистить только вовремя, ухаживать — и будет у тебя верный боевой товарищ. Семьсот пулек всего.

Семьсот патронов — это было огромное состояние. Тридцать пять коробок, если перевести на тушенку. Едва ли хоть у кого-то в Убежище были такие средства. Данил нежно и осторожно, словно месячного ребенка, погладил металл ствольной коробки, провел пальцем по мелким рубчикам глушителя. Хотелось — невероятно! Хоть вот прямо сейчас хватай и беги. Торговец, внимательно следивший за ним, усмехнулся:

— Разбираешься?

Данил кивнул.

— Ладно, уговорил — для тебя шестьсот девяносто. Больно уж, паря, глаза у тебя блестят…

Данил вздохнул — чего душу впустую травить. Дорого. Все было слишком дорого.

— Нет у меня столько, — буркнул он. — Знал бы, что появитесь, — собрал бы месяца за три. А так незачем было.

Торговец обезоруживающе улыбнулся.

— Ну и лады. Через полгода опять мимо вас пойдем. Если, будем говорить, дашь задаток патрончиков полста — так я ее заначу. Но тогда уж, извини, под тысячу стоить будет… Инфляция!

«Нашел дурака, — мысленно скривился Данил. — Как маленького разводит…»

А вслух сказал:

— Даже полста нету.

Торговец развел руками:

— Ну, тада извиняй. Ничем не могу… Может, еще чего? Наркота не интересует? У меня даже чистая есть, отборная, с юга вожу, с самих гор. Поставщик у меня — сам выращивает, сам перерабатывает, сам пакует. А если хочешь — могу синтетики подкинуть, она круче забирает. Не желаешь?

Данил скривился и сплюнул в сторону.

— Мне этого дерьма и даром не надо.

— Ну уж не знаю тогда, чем тебя завлечь, — развел руками Барыга. — Вот разве что рабами… Мужики, бабы — не нужны? Баб, правда, нет сейчас, извиняй, но под заказ доставлю.

Данил аж поперхнулся от такого предложения. Оглянулся на Сашку, ища поддержки, но тот уже слинял к разложенным неподалеку броникам и защите. В самый неподходящий момент.

— Рабы? — осторожно переспросил Данил. — Это как понять?

Барыга шумно выдохнул и помотал головой, словно непонятливость покупателя его вконец утомила.

— Чего рот-то раззявил? Вон стоят! — он кивнул на шестерых человек, стоящих у крайнего правого брезента, и Данил только сейчас обратил на них внимание.

Это были те самые носильщики, которые принесли ящики с образцами, но тогда он, не зная еще об их статусе, не обратил на этих людей должного внимания. Зато теперь, когда он глядел на них другими глазами, многое в их облике и поведении стало понятно. Эти шестеро стояли обособленно, опустив головы, ссутулившись и совершенно не обращая внимания на окружающих. Одеты не сказать, что в рванье, но и чистотой их одежда тоже похвастаться не могла — засаленные штаны с отвисшими коленями в пятнах грязи, куртки с дырами на локтях, из-под которых выглядывали заношенные армейские тельники. Лишь один из них был обут в разваливающиеся стоптанные ботинки, а остальные стояли на бетонном полу босиком, и Данил увидел, что кожа на их ногах покрыта красными шелушащимися пятнами и нарывами. И взгляд… такой взгляд невозможно было забыть. Когда один из них, обросший мужичонка лет сорока, с огромным, распухшим и спускающимся на грудь зобом, поднял голову и посмотрел на Данила, в глазах его мелькнула такая покорность судьбе, обреченность и безразличие ко всему происходящему, что тому даже от одного этого взгляда сделалось пусто и тоскливо на душе.

— Эти у меня уже год. Видишь, как обломал? — похвалялся между тем торгаш. — А ведь хорохорились раньше. Особенно вон тот китаёза, Ван Ли, — он указал на стоящего с краю маленького щуплого человечка. — Ты не смотри, что он обычный с виду, — у него с головой что-то не так. Считает — только в путь. Любые суммы перемножает, делит и скорость любого объекта, на любом расстоянии от него находясь, с большой точностью сказать может. Этого я дешевле продаю, всего за сотку — у него хоть и способности, да только строптивый очень. Тебя чуть постарше — а гордый… Два раза убежать пытался, причем последний — вовсе без защиты. Рабы у меня в маленьком автобусе ездят, и их три человека обычно сторожат. Ну и отвлеклись… Да не далеко убежал, поймали.

— Разве можно людьми торговать? — набычился Данил.

Барыга усмехнулся и покачал головой, будто удивляясь такой наивности:

— А что ж… времена нынче такие. Да я в основном только мутантами и торгую… Если, к примеру, будем говорить, у человека способности непонятные или рука-нога лишняя, пальцев семь-восемь или, там, еще чего сверх положенного выросло — мутант, деваться некуда.

— Мутанты, значит, не люди? — потихоньку закипая, спросил Данил.

В Убежище к тому времени мутации уже шли вовсю, но после первой вспышки враждебности, лет десять назад, никому и в голову не приходило относиться к бедолагам с предубеждением. Данил и сам к тому времени уже знал, что организм его не во всем на человеческий похож, — а значит, и он, хоть и частично, мутант. И друзей-сталкеров тоже мог назвать — хотя бы Славку Локатора — у кого способности непонятные наблюдались. А тут перед ним стоит этот… эта тварь, которая утверждает, что мутанты и не люди вовсе! Расист проклятый!

А торговец, не замечая того, что творится с покупателем, продолжал рассуждать:

— Как говорится: не мы такие — жизнь такая. Три года уже по стране ходим, разные поселения попадаются. Бывает, что и за тушенку человечка купим или за патроны. Мутантов в основном продают. В деревнях люди темные, боятся… Они, мутанты эти, у меня работают покеда, а как спрос есть — продаю. Выгодный бизнес.

— И что — покупают?

Барыга хохотнул:

— А то! Как миленьких! Вот только месяц назад с десяток продал! Тут в ваших местах, под Балаково, поселение есть, тоже в бомбаре сидят. У них там реактор ядерный для питания используется, и обслуживать его никому не хочется. После Взрыва с ним случилось что-то — я так думаю, что трещина в защитных экранах, — и излучение стало наружу проникать. Люди из обслуги мрут, как мухи. Так вот, они у меня мутантов для обслуживания и купили — никому ведь не охота от лучевой сдохнуть.

— А тем, кого ты продал, значит, охота? — Данил почувствовал, как скулы его буквально сводит от бешенства.

Торговец философски пожал плечами:

— Никому не охота. Но я-то тут при чем? Мое дело маленькое — продал, и с концами. А для каких работ их использовать будут — это уж не на моей совести. Бывает даже так, что их на запчасти покупают — почки, там, вынимают или печень. Один раз — мы на юге тогда были — ребенка купили, на пересадку сердца. Но такое редко бывает, и только там, где врачи хорошие еще остались и техника операционная. У вас вот, я тут краем уха слыхал, с этим делом в порядке… Так если возьмешь человечка — можешь его на органы пустить. Есть у меня и такие, что с хорошими потрохами, почти без мутаций… — тут он поглядел на Данила и только сейчас заметил, что того буквально колотит от ярости. — Э-э-э… Иди-ка ты, паря, отсюда, — Барыга презрительно сплюнул. — Маленький ты еще, оказывается, и наивный, жизни не знаешь. Ишь, покраснел как, весь пунцовый… Запомни — это жизнь. Каждый выживает, как может, и я — в том числе. Вот стукнет тебе, к примеру, годков тридцать, максимализм юношеский повыветрится — тогда и поймешь. А сейчас бесполезно. Отваливай, короче, работать мешаешь.

Данил, кипя от бешенства, отошел. Хотелось врезать поганцу по его наглой ухмыляющейся роже, и он и ни на миг не сомневался, что сможет его завалить, но останавливала бомба, упомянутая Барыгой. Может, и блеф, а может, и правда — кто скажет наверняка? Рванут — и прощай, Убежище. И все же в голове его с каждой минутой крепло убеждение, что так просто, безнаказанно, оставлять такие мерзости нельзя. А мозг, настроенный Родионычем на тактическое мышление, уже выдал общий план и, обрабатывая его, словно пазл достраивал маленькими кусочками деталей…

Отвлечь товарища от столов с брониками оказалось непросто. Санька, как заправский покупатель, приценивался, ощупывал товар, проверяя его качество, торговался за каждый патрон, будто и в самом деле хотел что-то приобрести. Дернув его пару раз за куртку, но так и не добившись никакой внятной реакции, Данил просто и без затей ухватил товарища в охапку и потащил прочь, чем вызвал приступ негодования у торгашей, совсем уж было решивших, что к ним в лапы наконец-то попал потенциальный покупатель.

— Слышь, ты, шопоголик хренов! — прошипел Данил на ухо напарнику, который так и порывался вернуться назад. — Ты успокоишься?! Потерпи немного, скоро многое из этого твоим будет!

Сашка враз присмирел и, шагая рядом с Данилом безо всяких понуканий, вперился в него удивленным взглядом. Потом на лице его вдруг проступило понимание, и он начал озираться по сторонам.

— Ты чего — грабануть их хочешь? — так же шепотом спросил он.

— Наказать. Они наркотой торгуют, людей в рабство продают. Да еще и органы у детей вырезают на продажу! Нельзя этого так оставлять.

— Как это — органы?.. — опешил Санька и даже слегка замедлил шаг от растерянности.

— А так! Берут ребенка — и вырезают у него сердце или почку. И старперу какому-нибудь больному вкрячивают за золото!

Сашка моргнул, соображая, — и протянул:

— Вот су-у-уки…

— Суки, — согласился Данил. — Даже хуже. И после этого он мне еще впаривать будет, что это не он такой — жизнь такая… Ублюдок!

— Как же мы их накажем? У них, вон, оружия полно и патронов горы…

— Есть мысль… Только с полковником переговорим…

Сашка с уважением посмотрел на товарища:

— Ну, ты даешь… Думаешь, одобрит?

Данил пожал плечами:

— Попытка — не пытка.

Родионыч, несмотря на поздний час, не спал — ребята нашли его, сидящего в полном одиночестве, у себя в рабочем отсеке. На столе стояла матово блестящая бандура ПКМа в полном комплекте с заправленной в приемник лентой, и полковник, видимо, предавался воспоминаниям о прежних временах. Во всяком случае, вид у него, когда ребята зашли в отсек, был восторженно-глуповатый. Что поделать, иногда и полковники ностальгируют…

— С чем пожаловали? — Родионыч, поднявшись, согнал с лица блаженную улыбку и сурово глянул на ребят. — Поздновато для гостей…

Данил, зная, что Родионыч любит прямоту, а не рассусоливания и сопли, рубанул с плеча:

— Товарищ полковник, а вы знаете, что караванщики наркотой и работорговлей занимаются? Да еще и людей на органы продают!

Полковник в упор поглядел на своего воспитанника.

— Ну, положим, знаю, Барыга говорил. И даже предлагал наших купить… И что?

Эти слова немного выбили Данила из колеи, но злость, кипящая внутри, не дала умолкнуть и отступиться.

— Караванщиков надо вырезать поголовно, рабов освободить, а наркоту — уничтожить.

— Почему?

— Людьми торговать нельзя!

— Это кто ж так определил? — прищурившись, спросил полковник. — На каком основании ты будешь нападать на караван?

— На том основании, товарищ полковник, что Барыга торгует наркотой и людьми! Мутанты — те же люди! Или вы так не считаете?

— Люди, Данил, конечно люди, — кивнул Родионыч, прищурившись и рассматривая воспитанника так, словно увидел в нем что-то доселе ему неизвестное. — Многие из них человечнее, например, тебя и уж тем более — меня… Но убивать торговцев просто ради того, что их понятия о жизни не согласуются с твоими, — ты считаешь, это нормально? Считаешь — ты имеешь право на применение силы в данном случае?

— Да, имею! — злясь, повысил голос Данил. — Есть вещи, которые допускать нельзя! Я просто знаю это, и все!

— Вот как? Да у тебя принципы завелись, мой дорогой…

Данил, насупясь, промолчал. Пусть принципы, пусть полковник думает и говорит, что хочет, но он знал одно — таких людей, как Барыга, нельзя оставлять жить. Они просто не достойны этого.

— И что же — только из-за своих принципов ты готов подставить под пули своих товарищей и убить пару десятков ни в чем не провинившихся перед тобой человек?

— Эту падаль оставлять в живых нельзя, — упрямо повторил Данил.

И вдруг, наткнувшись на острый, изучающий взгляд наставника, он запнулся и покраснел… Признаваться не хотелось не только проницательному Родионычу, знавшему своего подопечного как облупленного, но даже и себе — где-то в глубине души яростным огнем полыхала мечта о винтовке. И все же он ясно отдавал себе отчет, что не из-за «винтореза» решил заварить всю эту кашу, вернее — не только и не столько из-за него. Винтовка — это так, попутный трофей. А вот глаза того зобатого мужика и плещущаяся в них смертельная тоска даже сейчас стояли перед его внутренним взором…

— И оружие можно добыть… — откуда-то из-за спины послышался робкий Сашкин голос.

— А вот это уже другое дело, — криво усмехнувшись, кивнул Родионыч. — С этим я полностью согласен. Караван набит под завязку, а оружие нам сейчас как никогда необходимо, коль выясняется, что народ выживший все ж есть и по земле ползает. Того и гляди опять набежит кто-нибудь, и уже так мирно не разойдемся… Не будем юлить друг перед другом — не из-за рабов караван брать будем, из-за оружия. «Винторез»-то видал?

Данил молча кивнул.

— Понравился?

— Да.

— Хочется, наверное…

— Хочется, — с вызовом посмотрел на наставника Данил.

Тот развел руками:

— А стыдиться не надо. Каждый выживает, как может, а мы в данный момент, чтоб выжить, должны стволы иметь. Вот и вся мораль.

Данил, хоть и не был согласен тогда с полковником, — не успел он еще в свои почти уже шестнадцать стать циником, — все же облегченно вздохнул: Родионыч согласился. И хотя не понял его, думая, что Данил решил напасть на караван преследуя те же цели, что и он, да только озвучить их стыдится, — пусть его думает, что хочет. Цели у них разные, да хоть средства одни…

— Значит так, — Родионыч поглядел на свои командирские часы. — Два часа ночи. Барыга сказал, что в путь не раньше шести тронутся, так что время есть. Собирайте наших — устрою вам промежуточный экзамен. Тема: захват колонны вероятного противника с уничтожением сопровождения. Да, Германа первым ко мне отошлите, продумаем с ним, что да как. И Глухаря со смены снимите, он мне тоже понадобится. Деда не трогай, — полковник покосился на Данила. — Старый он уже, не выдюжит.

— Обидится ведь, — пробормотал тот.

— Ничего, перетерпит. Останемся без электрика — вот тогда попляшем… Все, чешите.

* * *

Группа вышла в пять. В полном составе, все те, кого так усердно тренировал Родионыч, да плюс Герман. Шли не с парадного входа, где все еще стояли машины каравана с охранением, а через запасной, который не открывался уже хрен знает сколько лет. Выход этот находился неподалеку, в немилосердно фонящем радиацией скверике, растительность которого надежно маскировала выступающий из земли бетонный оголовок с наружной гермодверью.

В предрассветных сумерках было видно, что караван стоит на том же месте, полукругом, притершись автобусами к стене вокзала. Припав к земле, Данил видел из-за кустов, как расхаживают вокруг караульные, вертя по сторонам резиновыми харями противогазов. Вот сейчас бы охрану снять — и ударить! Да нельзя… Если бомба — не байка и ее успеют активировать, то от Убежища и мокрого места не останется. Нет, план полковника заключался в другом.

— Когда вы планируете операцию, берите во внимание не только материальные ресурсы, но и психологические аспекты, — внушал Родионыч всего час назад, сидя в своем отсеке в окружении собравшейся вокруг него молодежи. — Не только вооружение, технику и количество личного состава противника учитывайте, но и его готовность драться до конца, готовность к смерти. Что мы имеем? Мы имеем обычных барыг-спекулянтов, которые провернули успешную сделку. И после этого им хочется совсем не подыхать, а напротив — жить и барыши подсчитывать. Это раз. И два: даже если и есть бомба, — а мы по умолчанию будем считать, что она есть, — то у кого может быть пусковое устройство, как считаете?

— Да у кого угодно… — с сомнением в голосе сказал Ариец. — Караван большой, наверняка и не скажешь.

— А ты логически рассуждай, логически. Поставь себя на место Барыги — он ведь там главная шишка, и доход, считай, в основном ему идет. Хотелось бы тебе свою жизнь в руки другого человека отдать и от его пальца, который в любой момент кнопочку может нажать, зависеть? — полковник вопросительно поглядел на Илью. — Да еще учти, что тот, кто владеет пусковым устройством, может условия свои диктовать…

Тот, помедлив, помотал головой.

— Вот тебе и решение. У него устройство пусковое, у него. Допускаю, что на время торга, пока он сам внизу, оно у доверенного человека хранится, в боеготовности. Но как только поднимается — обязательно забирает, не сомневаюсь. Так что первичная наша цель — это Барыга. — Полковник открыл ящик стола, вытащил несколько деревянных чурбачков и начал расставлять их в колонну по одному, имитируя построение каравана. — А сейчас давайте-ка роли распределим. Тут Данил предложил кое-что, и я, в общем, с ним согласен. Но есть небольшие дополнения…

* * *

К тому времени, когда караван тронулся, засада была готова.

Улица, пригодная для движения транспорта, от вокзала вела всего одна. Именно по ней пришел караван, и именно по ней пойдет назад. Переулки, отходящие от этой улицы, в большинстве своем были завалены ржавыми остовами автомобилей, осколками бетонных плит или фрагментами кладки, выпавшими из стен домов. Вся эта мешанина создавала баррикады, запружая переулки до состояния полной непроходимости. Разве только на танке пройти, да и то еще вопрос.

На присмотренном участке дорога проходила между двух многоэтажных домов, и места, более удобного для засады, чем это, на всем протяжении улицы не было. На первый этаж одного из этих домов полковник усадил Тандемов с пулеметами. Наказал:

— Стреляете только после меня. Как мой выстрел услышите — огонь по автобусам. Выносите людей, чтоб сопротивление сразу подавить. Я и Герман будем на крыше дома с противоположной стороны, по углам, так что следите, чтоб ваш сектор огня был не выше третьего этажа. Ясно?

Братья закивали.

— Смотрите, — пригрозил еще раз Родионыч. — Заденете — прибью!

— «Абрам! Утонешь — домой не приходи!» — процитировал старый анекдот Илюха Ариец, но, словив тяжелый взгляд отца, тут же умолк.

— Ты, друг мой, со своей группой тут же будешь, и тебя этот наказ тоже касается. Если охрана все-таки выберется и за машинами от вас укроется — с противоположной стороны будут работать еще два пулемета. Их огневые точки расположены вне ваших секторов, так что не бойтесь их накрыть. Порох с Дуремаром будут сидеть вон за той бетонной тумбой, что метрах в сорока впереди у дороги, и их вектор стрельбы — вдоль улицы. Вас они не заденут, будут бить по кабинам, но если вы охрану упустите и она за машинами заляжет, то переключатся на нее. — Он помолчал, оглядывая улицу и прикидывая что-то. — Первую очередь сосредоточьте на головном УАЗе. В нем, как сказал Глухарь, Барыга ехал, и его первым нужно валить, чтоб наверняка, — взрыватель-то у него. Все остальные будут сидеть в этом же здании, только на втором этаже. Задача та же — выбить как можно больше народа. Всем ясно? Вопросы, дополнения есть?

Данил поднял руку:

— О рабах забыли, товарищ полковник.

Из-под противогаза послышался горестный вздох Родионыча.

— Кто о чем, а вшивый о бане… Значит, так. Дополнительная задача — освобождение рабов. Караванщики людьми торгуют, вот Даньке нашему и втемяшилось в голову их освободить.

— Правильно! — подал голос Дума. — Молодец, Дан! Я тоже так считаю!

Полковник поглядел на Тараса и промолчал, хотя видно было, как рвалось из него что-то… нелицеприятное.

— Хорошо, продолжаем. Рабов Барыга в маленьком автобусе возит, отдельно от остальных…

— Брезгует, наверное, — вставил Дума.

— …и по этому автобусу — не стрелять, — проигнорировал его реплику Родионыч. — Потом с ними разберемся. Повторяю: первый удар по УАЗу, концентрированный, со всех стволов! А потом уже поворачивайте на остальные машины. И не думайте, что охрана внутри сидит и семечки лузгает. Хотя, конечно, это не исключено, — но не стоит считать противника идиотом, это первый шаг к поражению. Вы должны понимать, что караванщики наготове, ждут нападения каждое мгновение! Они прекрасно осознают, что движутся по незнакомой местности, да еще и по такому опасному участку, как этот. Я б на месте Барыги вообще колонну остановил и разведку вперед выслал.

— А если так и будет? — спросил Ариец. — Тогда что?

Родионыч развел руками:

— Это один из самых скверных вариантов. Если в разведке у него волки — то вас порвут. Если же мужики сиволапые — то порвете их вы. Вероятность того, что там серьезные ребята, хоть и мала, но есть. Тут уж по обстоятельствам…

— Так может, подстраховку какую?..

Полковник помолчал, обдумывая варианты.

— Подстрахую. Я с крыши увижу заранее. Если разведка по домам поползет — свистну. Тогда уходите.

— А караван? — спросил Данил.

— Какой уж тогда караван…

Он оглядел внимательно слушавших его ребят.

— Ну, бойцы, с Богом! Надеюсь, что за все эти годы вы хоть что-то усвоили и серьезных накладок не случится. По местам.

Данил с Сашкой облюбовали большую комнату с широким окном. Разложили на подоконнике боезапас — по три рожка на брата, — принялись осматриваться. Данил первым делом вытащил яростно щелкающий дозиметр, глянул — сотня рентген. Крякнул — многовато. Хорошо еще, что «бэху» глотнули перед выходом. Но и так, можно сказать, по полной хватанут. Опять у Айболита месяц валяться и потом в Убежище безвылазно сидеть. Одно утешение — всем составом, во главе с полковником. Веселей будет. Потом вдруг мысли перескочили на другое — первый настоящий бой все-таки. Как оно будет?.. Парня начало потихоньку потряхивать — в кровь закапал адреналин. Данил поглядел на Сашку — тот тоже не находил себе места, нервно рылся в рюкзачке, перекладывал бесцельно магазины…

— Мандраж?

Друг молча кивнул.

Сзади вдруг зашуршало, и Данил резко обернулся. Сердце ударило с перебоем, поглощая лошадиную дозу адреналина, руки слаженно сработали, бросая приклад автомата к плечу… из проема двери на напарников смотрела резиновая харя.

— Пацаны, с вами можно? — пробубнила она голосом Цукера. — Я себе позицию никак не выберу…

Данил выругался, опуская автомат.

— Балда! Предупреждать надо!

— Да как же тут предупредишь? — Юрка незадачливо пожал плечами. — Связь бы какую-никакую…

Он подошел к окну и принялся выкладывать на подоконник свой боезапас.

— Я тут между вами обоснуюсь — ничего?

— Да вставай уже, — пробормотал Сашка, — не шебурши. И без тебя тошно…

Цукер, аккуратно разложив магазины, выглянул на улицу, осматриваясь.

— Волнуетесь?

— Есть немного, — ответил Сашка.

— А меня — так вообще всего колотит. Зуб на зуб не попадает. Вдруг — убьют?..

— Не нервничай. Помнишь, как полковник говорил? Если убьют — тебе на это уже наплевать, — хрипло ответил ему Данил, которого вдруг охватило странное чувство нереальности происходящего. — Хуже, если ногу или руку отстрелят. Вот чего надо бояться.

— Ну, так-то да… — Юрка поежился. — Скорей бы… Ничего хуже нет, чем ждать.

И тут, словно в ответ на его просьбу, со стороны вокзала послышался гул приближающихся моторов.

Данил подхватил с подоконника автомат, прищелкнул магазин, привстал, выглядывая из-за подоконника. Звук постепенно приближался, но свиста, который обещал Родионыч, пока не было. Может, и впрямь без разведки идут? Он прислушался — близко уже — и внезапно ощутил, как уходит куда-то охватившее его перед боем напряжение.

— Цукер, да успокойся ты! — справа вдруг раздался глухой голос Сашки. — Если нервничаешь — лучше уйди!

Данил глянул вправо и увидел, что Юрке и впрямь сильно не по себе. Левая рука его, держащая автомат за цевье, мелко дрожала, и оружейный ствол оттого трясло мелкой дрожью. Палец, лежащий на курке, тоже судорожно подергивался, и Данил вдруг подумал, что Цукер со своими нервами может запросто все испортить — пальнет вперед полковника и демаскирует засаду.

— Цукер! На пол, быстро! — прошипел он. — Лучше по-хорошему, иначе сам уложу!

— Куда ты полез, если нервный такой?! — яростно захрипел из-под резины Сашка.

— А я знал, что так будет? Ниче, пацаны… — Юрка, в борьбе с самим собой, видимо, все-таки не собирался сдаваться. — Щас начнем — а там легче будет… Идут, смотрите!

Слева в проем окна вплыла первая машина. УАЗ. Боковые стекла были темны, из-за чего фигуры в салоне виднелись довольно смутно, но все же Данил был почти на сто процентов уверен, что на переднем сиденье находится Барыга. Переваливаясь по кочкам, ухабам и объезжая валяющийся на дороге крупный мусор, автомобиль медленно шел впереди каравана, нащупывая путь. Следом за ним двигались автобусы, на крышах которых сидело по два пулеметчика, контролирующих обе стороны улицы. Данил тут же нырнул вниз, отмечая краем глаза, что его напарники тоже успели среагировать вовремя. «Лишь бы не заметили раньше времени! — взмолился про себя Данил. — Лишь бы не заметили…»

Видимо, Тот, что сидел наверху, услышал. А может быть, Его вообще перестало интересовать все, что натворили созданные Им по своему образу и подобию, и все дела в этом мире были пущены на самотек… Как бы то ни было, но пулеметы на крышах промолчали, и когда Данил через несколько мгновений приподнялся и глянул на улицу, перед ним уже маячил тентованный «Урал» — середина каравана.

— Уйдут ведь! Почему полковник не стреляет?! — клацая зубами, прошипел справа Цукер и вскинул к плечу приклад автомата…

Данил обмер, ожидая выстрела, который испортит все, что так тщательно готовилось… но в тот же миг с крыши ударила СВД. Видимо, Родионыч тоже был уверен, что за тонированными стеклами на переднем сиденье скрывается главный торгаш, и первая пуля предназначалась именно для него. Свинец прошел через лобовое стекло, ударил в тело и навылет ушел через дверь, окрасив окно брызгами темно-красного цвета. По бетонному обломку на асфальте взвизгнул рикошет, но Данил этого уже не слышал — вскочив на ноги, он, напрочь забыв наказ полковника, яростно палил по пулеметчику на крыше переднего автобуса.

Снизу, с первого этажа, разом грохнули пулеметы, кроша стекла водительских кабин грузовиков и автобусов и в щепки разнося стенки кунгов. Застучали автоматы. Увидев, как его цель завалилась на бок, Данил перевел ствол на второго, но тот уже лежал на животе, раскидав руки в стороны, словно пытался обнять крышу. По потолку взвизгнуло — стрелял пулеметчик со второго автобуса. Данил даже среагировать не успел, не то что ответить — короткая очередь с первого этажа ударила бойцу в голову, сметая его с крыши на землю. Маленький автобус, по которому еще не было сделано ни единого выстрела, дернулся назад, пытаясь развернуться. Правое переднее колесо его было спущено, и в кабине виднелся водитель, навалившийся всем телом на руль в попытках свернуть его с места. Видимо, у него это получалось — автобус потихоньку разворачивался, но по нему, помня приказ Родионыча, так никто и не стрелял. Данил чертыхнулся, прицеливаясь, — упустить было нельзя. Автобус, припадая на пробитое колесо, словно раненый зверь на лапу, сделал круг по улице, и в боковом стекле вновь возникла фигура водителя. Целик смотрел теперь точно ему под голову, и Данил, плавно выдохнув, надавил на спуск. Автомат слегка повело вверх, пули взвизгнули по крыше, но одна из них, самая первая, все-таки попала туда, куда он целился, — человек дернулся и завалился вбок.

— Дан, лево смотри! — донесся сквозь грохот очередей голос Сашки.

Данил тут же глянул в хвост каравана и увидел, что двери замыкающего УАЗа открылись и на землю вывалились двое. Не вставая, они тут же по-пластунски юркнули под машину, стараясь укрыться за колесами.

— Не достать! — заорал он в ответ, врезав короткой очередью по земле, где только что были ноги одного из пластунов. — Порох с Дуремаром должны отработать, их сектор!

Словно услышав его слова, от большой тумбы у дороги ударила длинная очередь. УАЗ вздрогнул, качнулся, опускаясь на обода, во все стороны полетели стекла. Из-под машины раздался короткий вопль.

«Один есть… Где второй?»

Второй, поняв, видимо, что от кинжального огня пулеметов не спрячешься, пригнувшись, выскочил из-за машины и, петляя, помчался вдоль улицы назад. Однако далеко убежать ему не удалось. Данил вскинул автомат, но его опять опередили — с крыши ударил винтовочный выстрел, и тело человека безвольной тряпкой улетело вперед. Грохнуло еще две или три очереди, и над улицей повисла оглушительная тишина.

Данил замер, напряженно осматриваясь, и вдруг подумал, что автомат Цукера молчал с самого начала боя — Юрка почему-то так и не сделал ни одного выстрела, да и самого его не было видно рядом. Он присел за подоконник, меняя на всякий случай магазин и одновременно с этим оглядываясь. Цукер стоял у противоположной от окна стены, упершись в нее обеими руками, противогаз валялся в углу комнаты, но Юрке в этот момент не было до него никакого дела — его, красного от напряжения, буквально выворачивало наизнанку. Данил поморщился. Очень сильно захотелось сплюнуть, но в противогазе делать это было по меньшей мере глупо. Глядеть на эту сцену тоже не больно хотелось, и он, отвернувшись, принялся обшаривать взглядом место разгрома.

Головной УАЗ превратился в решето в первые же секунды боя, и в том, что в пассажиры его мертвы, сомневаться не приходилось. В автобусах тоже никто не уцелел. Охрана так и не успела выскочить наружу — пулеметы, бьющие с близкого расстояния, практически в упор, не оставили караванщикам ни единого шанса. Только маленький автобус стоял без пробоин и слегка раскачивался — внутри, похоже, шла яростная борьба.

Снизу, с первого этажа, раздался шорох, что-то звякнуло, и в поле зрения Данила показалась резиновая лысина Арийца. Он, под прикрытием пулеметов, осторожно подбирался к маленькому автобусу, держа автомат наизготовку. Справа выдвинулась еще одна фигура, в которой без труда можно было узнать Бармаглота.

— Прикрываем их, — Данил прижал приклад калаша к плечу, целясь по дверям автобуса.

— Не зацепить бы… — пробормотал Сашка.

Дверь автобуса вдруг отъехала в сторону, и наружу вылетел человек в черном демроновом комбинезоне. Не удержав равновесие, он упал, обдирая костюм о щедро рассыпанное на земле кирпичное крошево и бетонные осколки. Следом за ним выскочил еще один человек, и по мелкой фигуре и узкому разрезу глаз за панорамным стеклом противогаза Данил узнал того самого китайца — Вана Ли, кажется. Упавший попытался подняться, но китаец, подскочив к нему, с размаху пнул куда-то под ребра, опрокинул и, не давая подняться, принялся наносить яростные удары ногами. Человек сначала попытался поймать его ногу, но потом, пропустив несколько ударов по голове, закрылся руками, уйдя в глухую оборону. А китаец бесновался. Он орал что-то неразборчивое, вероятно на своем родном языке, рычал от бешенства, бил уже без разбора, куда попало. В конце концов, видя, что его удары не приносят человеку в черном должного урона, метнулся в сторону и подхватил с земли увесистый булыжник.

«Убьет», — мелькнула у Данила мысль, и он, выскочив из квартиры и прыгая через три ступеньки, помчался вниз по лестнице.

Выбежав на улицу, он растолкал ребят, выбравшихся к тому времени из укрытий и молча, в растерянности, стоящих теперь полукругом и созерцающих это избиение. Китаец уже сидел на своей жертве и методично, стараясь попасть по голове, долбил камнем извивающегося под ним и прикрывающегося руками человека.

— Вы что, вашу мать, в ступор впали?! — заорал Данил, хватая китайца поперек туловища и оттаскивая его от своей жертвы. — Он его чуть до смерти не забил!

— Значит, есть за что… — проворчал Бармаглот, одобрительно глядя на орущего что-то и дергающегося в мощных Даниловых объятиях человечка. — Глянь — мелкий какой, а такого кабана завалил… — он кивнул на глухо стонущего на земле человека.

— Илья — обезболивающее коли! — раздался сбоку бешеный рык полковника. — Вы че, ребятня, охерели?! Спецназ, вашу мать, недоделанный! Охрана периметра где?! А если следом замыкающие идут?! Да вас тут всех нахрен положат! Устроили цирк! По местам, живо! Тандемы — западный сектор! Дуремар, Порох — восточный! Остальные — рассредоточились! Щенки!..

Ребята брызнули в разные стороны, занимая позиции согласно приказу. Прав полковник. Потеря контроля над местностью — одна из самых грубых ошибок. Ослабил внимание, а тебя противник из-за угла — хлоп!

Развесив трынделей и наведя порядок, Родионыч, наконец, обратил свое внимание на лежащего на земле и протяжно стонущего человека.

— Ты за что его так? — спросил он китайца, который все еще барахтался в руках Данила. — По-русски говоришь? Остальные где? Осмотрите автобус!

— Мала-мала по-рушки… — залопотал китаеза. — Остальная — тама сидит, в масине… Зиваглота эта, мусила нас…

Полковник поморщился, разбирая этот лепет.

— Живоглот, говоришь?.. Мучил? Ну, посмотрим, что за живоглот такой… — он наклонился и стянул противогаз с головы избитого.

И хотя лицо его было разбито в кровь, Данил все-таки смог его узнать. Это был сам Барыга.

— Плятался хотела! — тыкая пальцем в торгаша, продолжал лепетать китаец. — Маска моя заблал, своя дал… Зиваглота, собака, мусил, избивал! Дай пулемета, стлелять буду! — голос его пылал праведным гневом, и он дернулся к одному из ребят, протягивая руки к автомату.

В автобусе вдруг послышался голос Арийца, и наружу с поднятыми руками выбрались еще несколько человек.

— Ну, какие тут из вас обездоленные и угнетенные? — рассматривая фигуры в ОЗК, спросил полковник. — В сторону отошли… Все шестеро, что ли?

— Гаспадзина майор, эта — не наша! — заверещал китаец, глядя, как все шестеро дружно шагнули в сторону.

Его палец указал на человека в таком же черном, как и у Барыги, демроновом комбинезоне.

— Оно и видно, что не ваших кровей… — пробормотал полковник. — Хороший у тебя комбез, сволочь. Ну-ка в сторону!

Черная фигура прошипела что-то чрезвычайно злобное, но в сторону все же отошла.

— Это помогальник его, зиваглота…

Родионыч кивнул:

— Понял. Ну что, «помогальник»… Бомба-то где? — ласково спросил он, упирая в грудь человеку ствол СВД. — Считаю до одного…

Тот мгновение молчал, вероятно оценивая свои шансы, но поняв, что запираться уже нет никакого смысла, расслабился.

— Нет никакой бомбы, — раздался из-под противогаза его хриплый голос. — Блеф.

— Ой, врешь…

— А смысл? — пожал плечами «помогальник». — Была бы — давно бы подорвал.

Полковник усмехнулся:

— Кто ж тебя знает, какие у тебя мысли… В общем так. Сдаешь бомбу — отпускаю. Нет — не обессудь. Многому меня в спецназе учили, и методам форсированного допроса — в том числе…

— Говорю же — нет бомбы! Где я тебе ее возьму? Зачем мне врать, если уже охранять нечего, — человек кивнул на разбитую колонну. — К тому же, ты по винтику каждую машину разобрать сможешь. Неужели со своей спецподготовкой бомбу не отличишь?

— В общем и целом — логично, — Родионыч склонил голову набок. — Да вот кто тебя знает, какие у тебя мысли… — он обернулся к китайцу, который с ненавистью смотрел на человека, и спросил: — Есть бомба?

— Нет, гаспадзина майор, нет! — сбивчиво залопотал тот. — Только не отпускайте! Мусили нас, собаки! Сегодня опять к нам ходи, мусяй, бей хоти, а вы стреляй… Дай пулемета, я сам!

— Вот видишь, что китайский товарищ говорит? — ласково спросил Родионыч, но в голосе его Данил услышал явственные нотки, говорящие о том, что полковник начал постепенно звереть. — И сегодня пришли? Зачем же ты, падла, людей мучил?

Торговец молчал, отвернув голову в сторону. Подождав с несколько мгновений, но так и не дождавшись ответа, Родионыч повернулся к Данилу:

— Отпусти его. Братский народ все-таки, надо просьбу уважить…

— Товарищ полковник… Как же так — безоружного… — поморщился Данил.

— Отпусти, я сказал. Всякая мразь должна по заслугам получать. Хотел за работорговлю и наркотики наказать — наказывай. Доводи до конца, на середине не останавливайся. Или мы только болтать умеем, а как до дела — соплями исходим?

Данил разомкнул, наконец, объятия. Когда он прибежал к полковнику в праведном гневе, как-то не думалось ему о том, что, решив освободить рабов, он фактически приговорил караванщиков к смерти. Вернее — думалось, но до конца еще не понималось, не осознавалось… И кто знает, вернись все обратно — повторил бы он все снова?..

Руки китайца дрожали, когда он принимал от Родионыча винтовку, — натерпевшись от своих хозяев, он, похоже, страстно желал их смерти. Заполучив СВД, он тут же наставил ее на «помогальника», и голос его, такой жалкий и кроткий до сего момента, вдруг задрожал, наливаясь бешенством.

— Этого взял… — сквозь зубы прошипел он и ткнул стволом винтовки в Барыгу. — Туда ходи, собачий сын! — ствол указал в сторону подворотни полуразрушенного дома, возвышающегося неподалеку. — Ну?!

Человек в черном в последний раз оглядел стоящих вокруг, нагнулся и, взвалив на спину хрипящего и пускающего кровавые пузыри Барыгу, двинулся в подворотню. За ним, едва ли не подпрыгивая от нетерпения, засеменил китаец.

— Все. Цирк окончен и клоунов сейчас расстреляют, — глядя им в спину, мрачно сказал Родионыч. — Дан, вскройте с Саней ящики, найдите ОЗК. Берите, сколько унесете, и тащите в Убежище. Пусть мужики одеваются и мигом сюда. Нужно управиться до вечера — тут столько добра, что одни мы и за три дня не успеем.

Из подворотни вдруг ударил винтовочный выстрел. Данил дернулся, словно от пощечины, и полковник, заметив это, грустно усмехнулся:

— Вот так, дружок. Наказать — оно не просто, да? А отпускать нельзя, понимаешь?

Данил молча кивнул — говорить ему не хотелось.

* * *

Шуму по результатам вылазки было очень много, и мнения о ней разнилась от резко отрицательных до крайне положительных и одобрительных. Впрочем, добыча оказалась достаточно серьезной даже для того, чтобы заткнуть рты всем тем, кто категорически осудил действия полковника вместе с его «бандой». Большинство людей сходилось только в одном: уж если ограбили караван, так хоть то правильно сделали, что полную зачистку провели. Кто знает, не придут ли оставшиеся в живых через пару лет — мстить? А так — исчез караван, будто и не было его. Против зачистки были только женщины, но кто же слушает их, когда мужчины играют в свои игры?

Разбитые машины так и остались стоять на том же месте, посреди улицы. После того как с них поснимали все мало-мальски ценное и слили соляру, к колонне больше никто и никогда не приближался. Это место словно стало табу. Даже матерые сталкеры, циничные и толстокожие, уходя в рейд, старались обходить расстреляный караван стороной — от колонны машин, ржавеющей среди улицы, веяло тоской и обреченностью. А уж о трупах, лежащих вповалку в салонах автобусов, вообще постарались поскорее забыть.

Китаец, вернувшись, так и не отдал полковнику винтовку. Вцепился в нее обеими руками и упрямо смотрел прямо в глаза Родионычу, играя желваками и щуря и без того узкие глазки. И полковник, махнув рукой, закрепил СВД за ним. К тому же, вскоре оказалось, что Ван Ли обладает незаурядными задатками снайпера, и Родионыч взял под крыло и его — всем прочим премудростям диверсанта учить его было поздновато, но вот искусство снайпера китаец за короткое время освоил в совершенстве.

До того самого дня, когда Барыга вновь встретился ему на пути, Данил так и не спрашивал у Ли, что же произошло в тот день в подворотне и почему он сделал только один выстрел. Даже и не пытался — и без того, едва лишь разговор заходил о караване, Ван бледнел, сжимался и начинал шипеть что-то отрывистое на своем родном языке. И лишь потом, узнав подробности, он понял, до чего же Счетчик ненавидел торгаша, — однако произошло это лишь спустя долгих шесть лет.

ГЛАВА 13

БЫЛИ СБОРЫ НЕДОЛГИ…

Испытать новый ствол ВСС Добрынин так и не успел. Весь следующий день в Убежище царила суета, иногда прерываемая женскими охами, вздохами и плачем, — мужики собирались на войну.

Началось все с того, что в семь утра к Убежищу подъехал кунг с бойцами — на утреннюю планерку прибыли командиры отделений бригады Хасана. Из бронепоезда тоже подтянулось несколько человек. Гости вели себя вежливо и уважительно, об имевших место боевых действиях не напоминали, неимоверную крутость не демонстрировали, ковбойскими замашками не страдали, и потому обитателями Убежища были приняты доброжелательно и гостеприимно. Каждый понимал, что ссориться с человеком, с которым завтра в бой, мягко говоря, неразумно. Да к тому же майор, решив, видимо, укрепить интернациональный дух, не стал делить бойцов на своих и чужих, а с молчаливого согласия полковника просто дополнил отделения партизанами и людьми Прапора. Оно и правильно — у ребят Хасана все ж боевого опыта было поболе. Таким образом, получалось, что в каждом взводе оказался и матерый вояка из группировки, и партизан Убежища, и человек от войсковых. Полнейший интернационал.

— До конца операции, уважаемые, советую считать, что мы одна большая дружная команда, — предупредил Хасан командиров подразделений. — За косяки буду одинаково спрашивать как со своих, так и с чужих.

Со сталкерами, которые должны были составить костяк диверсионных групп, было еще легче — в каждую группу майор, как и собирался, ввел по несколько своих самых опытных бойцов, подчинив их старшему.

— Если будут взбрыкивать — докладывайте лично мне, — весело улыбаясь, сказал он. — Будем усмирять. Хотя я и сомневаюсь, что такие случаи возможны.

Данил получил троих: Урюка, Профессора и Кубовича. Сначала только тетрадные листы с именами и краткими характеристиками каждого — личное знакомство предстояло к вечеру.

— Нормальные парни, — сказал майор, передавая ему «личные дела». — Ты их, кстати, видел. Это они парламентерами приходили. Проф с Кубовичем покрепче будут, а Урюк — похлипче. Но ты не смотри, что сопля, — лось самый натуральный. Ничем не загонишь.

— Выходим когда?

— На шесть ориентируйся. По громкой объявят.

Далее Хасан потребовал, чтоб у каждого бойца с собой был запас продуктов на три недели, несколько смен одежды, в том числе и теплая, медикаменты. Это, в особенности, касалось вокзальных и войсковых, потому что его собственные люди были обеспечены в полной мере. Остальным экспедицию брался обеспечить Прапор — и оружием, и боезапасом, и средствами индивидуальной защиты.

Топливо уже качали — шланги от баков из дизельной протянули через запасной выход на поверхность, и два насоса для соляры всю ночь добросовестно перемещали ее из хранилищ Убежища в подогнанную автоцистерну.

К обеду из части прибыл тент. Несколько дюжих бойцов принялись споро выгружать и подтаскивать к внешней гермодвери зеленые ящики различного размера и формы. Их наскоро обрабатывали дезактивирующим раствором и вносили на первый уровень Убежища. Здесь уже собралась приличная толпа — людям не терпелось получить поскорее новенький, еще в масле, ствол и боезапас. Кроме семьдесят четвертых «калашей» и трехсот патронов, каждый боец получил ОЗК, противогаз с несколькими фильтрами и шлем с броником.

— ЗШ-1! — хвалился приехавший вместе с ящиками Хозяйчик, начвор войсковых, лично решивший возглавить раздачу слонов. — Шестой класс защиты по ГОСТу! А шлем — ССШ-94 «СФЕРА-С»! Так что броня у вас теперь — будь здоров!

Родионыч и Хасан при этом скептически переглянулись, но промолчали.

Данил при раздаче не присутствовал — сразу после планерки, отыскав Шрека и Ли, переговорил с ними и, получив, как он и рассчитывал, согласие войти в состав группы, пошел к Сашке.

В отсеке напарника пыль стояла столбом: бегала туда-сюда Маринка, собирая походные баулы мужа, вокруг нее весело носился Тошка, размахивая «макаром» со сточенным бойком, а на кровати сидел отец семейства с перебинтованными по плечи руками и выдавал руководящие указания:

— Марин, вот куда ты сменную одежду вглубь суешь? Положи наверх, поближе! Переодеться понадобится — весь баул перерою! Фонарь с батарейками отдельно, в целлофан упакуй! Спички и горючку — тоже! Аптечку-то куда, куда на дно пихаешь?! Смерти моей хочешь?! Патроны не в общее отделение, а в карманы боковые клади! А вот тушенку эту свою можешь смело поглубже засунуть! Эх ты! Это ж понимать надо!

— Дядька Данил пришел! — весело заорал пацаненок, увидев крестного. Немедленно подскочил, был тут же подхвачен на руки и посажен на шею. — Дядь Данил, а вы на войну?

— На войну, — серьезно подтвердил крестный.

— А я?

Сашка, глядя на сына, ухмыльнулся:

— Мал еще… Вот как полное блюдо каши будешь съедать — тогда и пойдешь.

— Ну-у-у… Эт когда еще… Обещаешь?

— А как же. Вот как только съешь в первый раз полное блюдо — сразу и возьму.

— Ну ладно, — Тошка вздохнул, сползая по спине крестного на пол. — Тогда ты иди, а я буду дом охранять…

— Вот видишь — и дело нашлось. Поважней какой-то там войны, — строго сказал отец. — Дом — это самое главное! Пока меня нет — кто мамок будет беречь?

Пацаненок приосанился, покосился на собирающую баулы мать. Маринка, упрямо сжав губы и уминая в сумку мужнин комок, еле слышно всхлипнула.

— А ты мне тогда автомат еще дай! А то с пистолетом много не навоюешь, — степенно вымолвил Тошка. — Я тогда маму Свету пойду сегодня с фермы встречу…

— А без автомата — боишься, что ли? — не поднимая головы от сумки, поддела мать сына.

Тошка насупился. Проворчал:

— Там мимо кладбищенского штрека надо идти… С пистолетом не отобьюсь, если что.

Напарники покатились со смеху. Вслед за ними заулыбалась и Марина — Тошка, как и все дети Убежища, побаивался темной боковой штольни, мимо которой нужно было пройти, чтоб попасть на грибные фермы. Данил и сам боялся ее в детстве — помнил первых «жильцов» этого кладбища. Воображение населяло тьму штольни восставшими из земли и медленно бредущими к выходу гниющими телами с серой, землистого цвета осклизлой кожей, поэтому маленький Данька аж до семи лет старался пробегать мимо темной дыры как можно быстрее, обмирая от ужаса и против воли кося глазом в ее могильный мрак.

— Нет, дружок, автомат я тебе пока тоже не дам, — сквозь смех выговорил Сашка. — Да ты его и не удержишь. Вот вернусь — начнем с тобой потихоньку заниматься. Хватит балбесничать, пять годков доходит. Меня в твои годы полковник по спортзалу вовсю гонял. Это он сейчас постарел, расслабился, а тогда мы с каждой тренировки на карачках уползали. Хочешь стать сталкером — придется потрудиться. А теперь, давай-ка, иди погуляй, а то собираться мешаешь.

Тошка накинул пятнистую курточку и исчез за дверью. Марина, застегнув молнию на бауле, тоже куда-то вышла, и напарники остались одни.

Данил присел на кровать рядом с другом.

— Как руки?

— Да почти в норме, чего там… Дай недельку — и бинты сниму.

— С бинтами-то сможешь ехать?

Сашка только отмахнулся.

— Хорошо. Выезжаем в шесть, так что будь готов, жди посыльных.

— Успеем. Сам-то собрался?

— Пока нет. Даже не начинал — планерка. Хасан нам в группу троих человек подкинул. Да плюс Шрек со Счетчиком теперь тоже с нами.

Сашка ухмыльнулся:

— Заполучил, наконец?

— Ага. Если сработаемся — как вернемся, предложу им постоянное место в группе. Как считаешь?

— Так предлагали уже…

— Да помню… Но теперь вот за Лёху, например, я уверен. Он ведь после того случая, как в лапах у миксера побывал, — все никак оклематься не мог. А теперь, видать, приперло, переборол. А как по поверхности походит — так и вовсе страх забудет. Так что добро пожаловать к нам, — Данил усмехнулся. — Ну а Ван… Китайцы — народ практичный. Как поймет, что группой легче и безопаснее ходить, да и хабару больше, — никуда не денется. Наш будет.

Сашка пожал плечами:

— Ну, дай-то бог. Я ж только рад.

Посидели, помолчали. Данил, поглядывая на товарища, видел, что того прямо-таки раздирает от желания чего-то спросить.

— Ну, давай, излагай, — усмехнувшись, сказал он. — А то не успокоишься, пока не обсудим…

— Ну и что ты обо всем этом думаешь? — сразу же, без предисловий, спросил Санька.

— О чем именно?

— Да обо всей этой истории с Росрезервом. Нет, ты сам подумай — приходит какой-то хрен с бугра, — Данил внутренне усмехнулся — друг, сам того не зная, повторил его вчерашние слова, прозвучавшие в ночной беседе с Хасаном, — и говорит что там-то и там-то есть много-много жрачки. Да еще и войну перед этим начинает, но победа у него что-то не складывается! И мы, не требуя доказательств, идем за ним? Хрень полная! Подстава! Где гарантии, что все это — не развесистая клюква?! И полковник меня тоже удивляет. Ни фактов не потребовал, ни доказательств…

— Ну, вообще-то, если говорить о нас, сталкерах, — мы были вольны и отказаться. Гарантии тебе нужны… К примеру, в развалины же ты на свой страх и риск идешь, вообще не зная, есть ли там что-то, и не требуя никаких гарантий. А тут такая наводка… И чтоб тебе было спокойнее — считай это очередным рейдом, когда вокруг только враждебная местность и опереться можно только на товарища, — медленно, обдумывая вопрос, ответил Данил. — И потом, Саня, признай: у нас ведь просто нет выбора. Такого количества продовольствия, как на складах Росрезерва, найти больше негде, а оно нужно нам, как никогда. Где еще брать? Караваны грабить прикажешь?

Сашка молчал, очевидно признавая справедливость доводов напарника.

— А что касательно нашего полковника — так ночью у меня был разговор с майором, и в разговоре том он упомянул, что до собрания они несколько часов обсасывали этот вопрос с Родионычем. Видимо, гарантии и доказательства все-таки были предоставлены, — добавил Данил. — Иначе бы полковник на это дело так просто не подписался.

— В принципе, возможно и так, — задумчиво пробормотал Санька. — Ладно, поглядим, как там дальше обернется. Но твои слова про враждебную местность я запомнил…

— Вот и отлично, — Данил поднялся. — Все, пойду. Скоро выход, а у меня не собрано ничего. До вечера!

На сборы у Данила ушло часа четыре: сначала один собирался, а потом Иринка с Ольгой с фермы пришли, отпросились мужа проводить. Пока упаковывались — всплакнули пару раз, куда ж без этого? Однако, глядя на мужа, все же постепенно успокоились — Данил сохранял преувеличенно бодрый вид, на слезы не реагировал и даже какую-то легкомысленную мелодию насвистывал. Ну, в самом деле, сколько можно! Столько рейдов за плечами, столько раз на волоске висел — так возвращался же всегда! Пора бы и привыкнуть к мужниной работе. На самом деле, понимал, конечно, что привыкнуть к такому невозможно, но слезы уже малость поднадоели. Поэтому, когда жены слегка повеселели, Данил тоже почувствовал большое облегчение.

В пять часов сборы были закончены. Далее — прощальный ужин, на котором на стол опять немного покапало, — и вот уже по отсекам побежал посыльный. Долгих прощаний Данил не любил, поэтому провожать себя до тамбура запретил. Обнялись перед дверью отсека, поцеловались. Девчонки всплакнули в очередной раз.

— Возвращайся скорее, Дань, — Иришка судорожно вздохнула, вытирая глаза. — И осторожнее там. Про нас помни.

— Мы тебя ждем! — гундося и хлюпая носом, добавила Ольга.

— Не волнуйтесь, зайцы, — Данил вскинул на плечи две объемистые колбасы баулов. — Вернусь.

И вышел из отсека.

По коридору поодиночке и толпами шли обитатели Убежища. Данила несколько раз окликали, но он не задерживался — нужно было зайти еще за Сашкой, сам-то он свои баулы не допрет. Однако его опередили — у отсека напарника уже стоял Шрек, по самую завязку нагруженный оружием и сумками, и Ли с винтовкой наперевес.

— Вот, решили зайти, помочь, раз уж в одной команде теперь, — на невысказанный вопрос ответил китаец. — Сашка там прощается.

— Я тоже своим запретил до тамбуров меня провожать, — ответил Данил. — Не люблю я эту канитель…

В этот момент из отсека, отдуваясь, появился напарник.

— Уф-ф-ф… Отпустили, наконец-то. Залили всего с головы до ног…

— У вас-то две, — усмехнулся Ли. — А у меня — три. Вот где море-океан…

— Ладно, пошли, — сказал Данил. — Время.

Двинулись по коридору.

— Как поедем? — спросил Ли. — На бронепоезде или на машинах?

— Скоро узнаем, — Данил пожал плечами. — Этими соображениями Хасан не поделился.

Оказалось, что двигаться им выпало в кунгах. План Аббаса состоял в том, что на машинах двинутся только диверсионные группы, — им необходимо было прибыть к объекту раньше бронепоезда и собрать информацию об окружающей местности. Поезд двигался медленнее — на некоторых отрезках пути железнодорожное полотно было либо разобрано, либо полностью уничтожено вместе с насыпью, и приходилось восстанавливать его с самого начала. Ехать предстояло с удобством: удлиненный ураловский кунг на семерых человек — почти барство для походных условий. Ну а восьмому, водителю, — и кабина сойдет.

— Ваша кунг — номер один, — сказал Хасан, тормознув Данила у выхода в тамбуры. — Машины стоят со стороны перрона, Профессор сотоварищи внутри. Знакомьтесь, устраивайтесь, скоро выезжаем. Остальные уже по машинам.

Караван в полном составе стоял на площади, под прикрытием пулеметов Убежища. Все семь кунгов стояли в середине, на самом правом белой краской была выведена жирная единица. На стук внутри завозились, раздался какой-то выкрик, и спустя пару минут дверца с торца открылась. Наружу высунулась резиновая физиономия. Оглядела визитеров и приглашающе махнула одной рукой, второй продемонстрировав поднятый вверх указательный палец. «По одному», типа. Данил забросил оба своих баула внутрь и забрался следом. Огляделся. Он стоял в темном квадратном тамбурчике, из которого вели три двери: одна — наружу, одна — в жилое помещение — через окошко в двери виднелся внутренний интерьер кунга, и еще одна — в душ: на ней висела табличка с изображением моющегося под лейкой человека. Встречающий задраил за ним дверь и нажал большую красную кнопку на щитке приборов у двери. Раздался вой вентиляции, подуло теплым воздухом, стрелка в окошке стационарного дозиметра рядом с кнопкой поползла влево и через несколько секунд уперлась в ноль. Встречающий опять нажал на кнопку, отключая вентиляцию, и указал Данилу на дверь в душ.

— Смой пыль с ОЗК и оставь там, — раздалось из-под противогаза. — И сумки оботри. Сам можешь не мыться.

Данил кивнул и, протиснувшись мимо человека, забрался в кабинку душа.

Ожидал, что внутри будет тесновато, однако в кабинке оказалось довольно просторно, даже оба баула влезли. Он быстренько ополоснул костюм, намочил под лейкой и обтер сумки, разделся и, повесив ОЗК на крючок, прибитый к двери, выбрался во входной тамбур. Впустивший его в кунг человек ткнул пальцем на дверь в жилую часть и взялся за рукоять входной двери, намереваясь запускать следующего. Данил открыл дверь и шагнул внутрь.

Первое впечатление — небольшая комнатка. Чисто, опрятно. Довольно просторно — площадь метров десять, может, чуть больше. Двухъярусные полки по стенам, верхняя — откидная. Слева от двери — маленькая печурка. Посреди на цепях с потолка свисает покачивающийся стол, на котором в разобранном состоянии лежат два ствола, — Данил угадал знакомые уже бельгийский «Миними» и российскую «Грозу» с подствольником. За столом, друг против друга, держа измазанные в оружейном масле тряпки, сидели два человека, один — побольше, другой — поменьше. Дверь хлопнула, оба подняли головы. Данил сделал несколько шагов, наклонился, аккуратно ставя баулы на пол. Выпрямился, оглядел по очереди каждого, дожидаясь, пока они поднимутся из-за стола. Протянул руку:

— Здорово, мужики! Будем знакомы — Добрыня.

— Кубович, — коротко буркнул тот, что побольше. — Располагайся. Баулы, вон, к двери сдвинь, потом разберешь.

— Урюк, — ответил маленький. — Ты, я так полагаю, — наш комод? А где остальные?

В тамбуре хлопнула дверь — ага, это второй запущенный внутрь полез купать ОЗК.

— Сейчас будут, — ответил Данил, откровенно разглядывая этих людей, становившихся с этого момента его подчиненными.

Оба бойца ответили тем же, беззастенчиво рассматривая своего временного командира.

Кубович — одного роста с Данилом, правда, в массивности сильно уступал. Натуральная славянская внешность: русые волосы ежиком, светлая кожа, широковатые скулы, нос картошкой. Урюк же, напротив, имел явные азиатские корни — смуглый, резкие черты лица, нос с маленькой горбинкой. И — мелковат. Ростом пониже на голову и в теле похлипче, посуше. Возрастом оба постарше, но не критично. Во всяком случае — не больше тридцати.

Данил присел за стол, оглядел разобранные стволы. Кивнул на «Миними».

— Семь шестьдесят два?

Кубович уважительно крякнул.

— Сечешь… Он самый, MK48 MOD 0.[59]

Данил ухмыльнулся — спасибо полковнику и энциклопедии.

— Хорошая штука… С патронами дефицита нет? Натовский ведь, не российский…

— Да какой там дефицит, — отмахнулся Кубович. — На базе целый склад под стропила.

— А когда на выезде?

— Так в любом охотничьем магазине лежат. Полчаса помародерствовал — ящик добыл. Патрон-то распространенный, его до Удара «Ижмаш» выпускал.

Дверь вновь хлопнула — в кунг протиснулся Шрек, таща на себе свои и Сашкины баулы. Лёхе, с его ростом за два метра, внутри кунга приходилось наклоняться, но это тем не менее, не умаляло впечатления, производимого его глыбоподобной фигурой. Войдя, он словно занял сразу половину пространства. Как только в душевой поместился…

— Ого… — Данил оглянулся — это произнес Урюк, почтительно взирая на Леху. — Вот это дядя…

Шрек свалил баулы рядом с дверью и выпрямился, осматривая помещение.

— Знакомьтесь — Шрек, — представил напарника Данил. — Крупноват, конечно, но ничего, в тесноте — да не в обиде. Присаживайся, Лёха.

Шрек уселся около Урюка. Оперся локтями о стол — цепи тоскливо заскрипели, и Лёха тут же поднял руки, испуганно посматривая на них.

— Э… Слышь, Добрыня, а у тебя там еще такие есть? — спросил Кубович, почтительно оглядывая гиганта. — Сколько ж в тебе весу, дружище? Машина-то нас увезет?

— Сто семьдесят, — буркнул Шрек.

Урюк присвистнул пораженно:

— Большо-о-ой…

Дверь вновь хлопнула — и в кунге появился Ван. Контраст был разительным — Урюк с Кубовичем оглушительно заржали. Ли смущенно остановился на пороге.

— Приветствую, уважаемые…

— Проходи, проходи, — ответил улыбающийся Урюк. — Мы-то такого же гиганта ожидали, думали, у вас все поголовно монстры, как Шрек…

Ли улыбнулся, проходя к столу.

— Ну да, ростом не вышел, — обмениваясь рукопожатиями, философски сказал он. — Ничего, в нашей профессии это даже лучше…

— Ван снайпер, — ответил Данил на вопросительный взгляд Урюка, кивая на чехол с винтовкой, прикрепленный к одному из баулов Ли. — Сколько я его знаю — ни одного промаха.

— Скажешь тоже, — смущенно пробормотал китаец, усаживаясь за стол. — Бывают, бывают промахи. В рейдах все бывает… Вы скажите лучше — нам мест-то хватит?

— Теперь уж и не знаю, — ухмыляясь и поглядывая на Леху с деланной озабоченностью, ответил Кубович. — Хотя — должно… Один здоровяк компенсируется двумя дрищами, так что — полная гармония.

Кунг грохнул от смеха. «Дрищи» — Ли с Урюком — восприняли шутку беззлобно. Контакт, вроде, налаживался.

— Кубыч, не пугай гостей, — послышалось от двери. — Хватит, не волнуйтесь. Верхние полки откидываются — и получаем четыре спальных места по каждому борту и два с торца. Так что разместимся с комфортом.

Данил оглянулся — в кунг вошел встречавший их боец. Из-за его плеча виднелся Сашка, упирающийся макушкой в потолок.

Профессору, по субъективной оценке Данила, было под полтинник. Выглядел он довольно интеллигентно — чуть встрепанные после противогаза волосы зачесаны назад, аккуратная бородка клинышком, мягкие, плавные движения. Плотный, размерами с Данила, среднего роста. Внешность тоже, как и у Кубовича, самая что ни на есть славянская, да еще и небольшое брюшко под комком угадывается. Первое впечатление — самый настоящий профессор. Гуманитарий. Филолог какой-то. Хотя — первое впечатление, обычно, обманчиво…

Новый знакомый, пропустив Сашку вперед, плотно закрыл дверь и, примостившись на краешке полки, оглядел всю компанию.

— Ну что, друзья мои, давайте знакомиться? Позвольте представиться — Дмитрий Семенович, — приняв светский вид, отрекомендовался он. — Позывной — Профессор, можно для краткости — Проф. Некоторые используют термин «погоняло» или «кличка», но я эти… мнэ… понятия не приемлю. «Позывной» — оно и культурнее, и для уха приятнее звучит.

— Семеныч у нас бывший кандидат технических наук, поэтому и изъясняется так… гладко, — пояснил Урюк, глядя с ухмылкой на озадаченных сталкеров. — Привыкнете.

— Кандидаты, юноша, бывшими не бывают, — назидательно подняв указательный палец, произнес Профессор. — Это звание — на всю жизнь! Вам с Кубовичем, неучам, это не понять. Ну да ладно. Не будем отвлекаться — мы вроде как знакомимся… Начнем с командира?

— Позывной — Добрыня, — ухмыльнулся Данил, подавая руку.

Семеныч кивнул.

— Попович, — вслед за ним протянул руку Сашка. — Но лучше просто — Сашка.

Кубович с Урюком залыбились.

— А Муромец у вас есть?

— В роли Муромца — Шрек, — отшутился Данил. — Лёха, правда, у нас молчун и тугодум малость, но силушкой, как понимаете, бог не обидел. И в бою на него можно положиться.

Профессор окинул взглядом богатыря, хмыкнул и перевел взгляд на китайца.

— Ван Ли, Счетчик, — представился тот. — В составе группы недавно.

Семеныч кивнул.

— С моими, вижу, познакомились уже? Хорошо. Мы давно вместе работаем, притерлись. Думаю, сработаемся и с вами. Опыт диверсионных операций, надеюсь, имеется?

Сашка, сидящий рядом, хрюкнул, Данил тоже развеселился.

— С тринадцати лет в поле, — улыбаясь, ответил он. — Как думаешь, Семеныч, рейд по кишащим мутантами радиоактивным руинам сравнится с диверсионной операцией? Когда каждый шаг необходимо взвешивать, ушки на макушке держать и глаза не только на голове иметь, но и на заднице? Когда такое на пути порой встречается, что волоски под мышками дыбом встают…

Профессор развел руками:

— Без вопросов. Признаю. А остальные?

— У нас из новичков только Шрек, — сказал Сашка. — Да и тот на поверхности в дежурствах постоянно. Так что стреляные, не волнуйся.

— Уж не думаешь ли ты, что майор желторотого новичка тебе в комоды подсунул? — добавил Данил.

— Нет, — просто ответил Семеныч. — Но и вы меня поймите. Вот эти оболтусы, — он кивнул на Кубовича с Урюком, — со мной уже лет семь путешествуют, караваны сопровождают. И я за них в ответе. Так что выяснить уровень компетентности командира группы — моя прямая обязанность. Согласен, Добрыня?

— Согласен. Выяснил?

— Да.

— Ну и отлично. Теперь у меня вопрос: куда именно мы едем? Хасан на собрании как-то прошел мимо этой темы, вполне возможно — сознательно, из соображений секретности. Но теперь-то мы должны знать, как считаете?

Семеныч кивнул:

— Согласен. Сергей, достань-ка мой планшет, покажи.

Кубович привстал, дотянулся до планшета, лежащего на полке.

Вытащил толстый атлас автомобильных дорог «От Атлантики до Тихого океана», раскрыл на столе, стараясь не касаться лежащих рядом промасленных деталей пулемета.

— Печорский бассейн, Республика Коми, — он ткнул пальцем в страницу. — Вот тут, севернее Печоры, между Интой и Воркутой. Приполярный Урал.

Данил присвистнул:

— Далече…

— Наконец-то хоть какая-то ясность появилась, — проворчал Сашка. — А то едем в неизвестность к черту на рога… — он посмотрел на старшего товарища. — Ну что, Дань, вторая мечта сбывается?

Данил усмехнулся, кивнул.

— Это вы о чем? — поинтересовался Семеныч.

— Детская мечта — Север, — ухмыльнулся Данил.

— О-о-о… — уважительно протянул Профессор. — Суров ты, братец, в детстве был… Я вот все больше пожарным хотел стать, или космонавтом… Хотя и время было другое…

— Это сколько ж тут, если в километры перевести? — поинтересовался Ли.

— Тысяча восемьсот — если по прямой. Да только самолета-вертолета у нас нет, по землице ползем. Эх, курвиметр я свой потерял, а то б замерили сейчас. Пойдем-то в основном по дорогам. Но, думаю, тысячи две с небольшим наберется.

— Две тысячи километров! — зачарованно прошептал Сашка. — Ни хрена себе…

— Две недели… — изрек вдруг Шрек, тоже склонившийся над атласом.

— Лёха, ты молчишь-молчишь — да выдашь, — усмехнулся Данил. — Но тут я с тобой согласен. Как считаешь, Проф, успеем за две недели-то?

— Должны, — пожал плечами Семеныч. — Если сможем в день делать километров по двести — успеем даже с запасом.

— А сможем?

— Пока не уйдем севернее — вряд ли. Так и будем тащиться километров десять в час, пока за Киров не выйдем. Там уже не так фонит, локалок меньше и дорога ровнее. А уж за Сыктывкаром — вообще чисто, про противогазы можно забыть. Тайга.

— И что, весь север чист?

Семеныч пожал плечами:

— Вряд ли. Вон, под Воркутой часть РВСНовская стояла. Теперь не стоит. И Воркуты нет.

Внезапно со стороны кабины рыкнуло, кунг завибрировал. Откуда-то из-под пола раздался скрежет, и машина, качнувшись, тронулась с места.

— Ну — с Богом, — перекрестился Семеныч. — Поехали…

— Ты ж вроде не крещеный, — усмехнулся Урюк.

— Да так оно как-то спокойнее…

Данил привстал, выглядывая в окошко под потолком, — здание вокзала проплывало мимо, оставаясь за кормой. С крыльца вслед каравану махали руками провожающие. Огромная толпа — как только костюмов хватило? Впереди всех, в своем ОЗК с красными полосами, стоял Родионыч.

Вдруг накатило… На душе стало до того погано и муторно, что Данил аж скривился. Двадцать один год Убежище было его домом, и дальше, чем на четыре дневных перехода, они с Сашкой от него не удалялись. И всегда твердо знали, что вернутся. И всегда возвращались. А теперь вот понесло их аж за две тысячи километров от дома, в такие дальние дали, что дух захватывало. И как там, что там будет — кто знает?

ЭПИЛОГ

Караван уходил.

Подняв руку в прощальном жесте, стоя на крыльце среди людей, провожающих в дальнюю дорогу мужей, братьев и отцов, глава администрации Убежища, полковник спецназа ГРУ Сергей Петрович Родионов присутствовал здесь лишь телом. Душой же и мыслями он был где-то глубоко-глубоко внутри себя…

Полковник никогда не заключал сделок — он считал это ниже своего достоинства, достоинства офицера российской армии. Он не терпел взяточников, приспособленцев, ловчил и подхалимов — и потому прослыл среди сослуживцев человеком неподкупным, человеком твердых моральных принципов, требовательным как к себе, так и к другим. Он никогда не искал легких путей. В то время, когда большинство товарищей по курсу стремились попасть поближе к Центру, к кормушке, — Родионов просил назначения в горячие точки, туда, где он мог быть полезен своей стране и своему народу.

Служба помотала его по свету. Он воевал в Чечне, Грузии, Дагестане и Ингушетии, вылавливал боевиков, укрывающихся в лесах, и давил их, как бешеных волков, без суда и следствия. Он резал под корень каналы афганского героинового потока — этой белой чумы, делавшей из человека опустившееся, оскотинившееся до животного состояния существо. Он участвовал в спецоперациях, проводимых военной разведкой в девятнадцати странах мира, уничтожая врагов своей страны, добывая чужие секреты и охраняя свои…

А потом ударил Армагеддон. И опять он был вынужден встать в первые ряды. Двадцать лет он верой и правдой служил людям Убежища. Пусть не всегда и не во всем следуя их желаниям, но все же помогал им, оберегал от опасностей, наставлял, советовал, учил…

И он устал. Устал, как устает от жизни человек, слишком много повидавший, переживший, прочувствовавший, совершивший. Пятьдесят пять лет — возраст немалый, особенно если две третьих прожигой жизни прошли на войне. И теперь, когда большая часть ее была позади, — как никогда ему хотелось лишь одного. Стабильности. Уверенности в завтрашнем дне. Спокойствия.

Любой ценой.

Акелла постарел и ослаб — но он не промахнулся в своем последнем броске. Уж в чем, в чем — а в этом он был уверен. Братство гарантировало ему то, чего он так желал. Полковник знал — теперь завтра точно будет лучше, чем вчера. Впервые в своей жизни он заключил сделку, и первый шаг согласно пунктам этого договора был выполнен — Убежище покинули самые сильные, самые боеспособные его защитники.

Выбор, поставленный майором Аббасом, был прост — жизнь или смерть.

И глава администрации Убежища полковник спецназа ГРУ Сергей Петрович Родионов выбрал жизнь.

ОТ АВТОРА

Здравствуйте, дорогие друзья! Я — Денис Шабалов.

Родился в 1981 году в Сердобске — маленьком городке в Пензенской области. Там же и прошли детские годы. После 11 класса поступил в Пензенский технологический институт и по окончании его сразу же ушел в армию. Отслужив положенное, уволился старшим лейтенантом. Сейчас живу и работаю в Пензе.

Всегда занимался — и занимаюсь — активными видами спорта: тяжелой атлетикой и рукопашным боем. В последние годы увлекся еще одним очень интересным видом спорта — страйкболом. Кроме этих увлечений, разумеется, есть и другие. Например, мне всегда была очень интересна армейская тематика: стрелковое оружие, вооружение и военная техника, выживание в полевых условиях, тактика и стратегия мелких боевых групп, диверсионная деятельность и прочее в том же духе. И, наверное, именно потому мое произведение и получилось таким… наполненным боевыми действиями. Хотя — каким иначе могло оно быть, если сюжет его разворачивается посреди бетонных джунглей выжженного радиацией города, кишащего мутантами, аномалиями и не находящими объяснения явлениями?

Роман «Метро 2033» попался мне на глаза случайно и, наверное, спустя лишь полгода после своего выхода. Зашел в книжный магазин в поисках интересной книги — я всегда читал довольно много и с большим интересом — и зацепился взглядом за обложку. На ум пришел какой-то отзыв, прочитанный в сети… Помнится, подумал еще тогда: «А не выкину ли деньги на ветер?» Прочитал… Я был потрясен, насколько глубоко и полно автор смог передать атмосферу жизни в метро, это тоскливое кротовье существование под землей без надежды на возвращение назад на поверхность, медленное угасание человеческой цивилизации, агонию, в которой виновно было только оно одно и никто более.

Наверное, именно с «Метро» я и заинтересовался темой постапокалипсиса. Потом были другие книги, еще и еще — но всегда было мало. А потом… потом Дмитрий Глуховский основал Серию! Книги начали выходить каждый месяц, и я — как и тысячи поклонников — ждал каждой новой книги с большим нетерпением.

Книги были хороши, но мне всегда не хватало в них… конкретики. А еще — реалистичности, что ли, жизненности. Почему если автомат — то только «калаш»? А если противогаз и защитный комбинезон — только лишь «противогаз» и «защитный комбинезон» и не более того? Где конкретика — какой именно комбинезон и противогаз и почему только АК, ведь на свете существует огромное количество разнообразнейших видов стрелкового оружия?! Куда оно вдруг испарилось с началом Конца? И, самое главное, — почему главный герой всегда побеждает опасности и концовка для него в большинстве случаев, в общем-то, благоприятна? Так не бывает в жизни! Ну а уж если он действительно настоящий воин — то где это показано и рассказано? Где сам процесс его становления и его Путь? Ведь для того, чтобы бродить по полной опасностей радиоактивной поверхности или лабиринтам подземелий метро, лихо отстреливая головы мутантам, нужно быть к этому готовым! Выживание в условиях радиационной пустыни — это чрезвычайно сложное занятие, и готовиться к этому нужно с величайшей ответственностью. Это тяжелая, напряженная работа день за днем, год за годом по подготовке своего тела и своих рефлексов к борьбе за выживание. Да и то, даже после этого человек не становится суперменом, а лишь получает шанс — пусть и достаточно большой — выжить и не погибнуть в первом же своем самостоятельном выходе. И где же показан процесс этой подготовки? Покажите мне! Докажите! Однако — книги почему-то не давали ответа на эти вопросы. И тогда я решил дать ответы сам.

Так было на тот момент, когда я сел писать «Право на силу».

Создавая книгу, я старался, чтобы ее герои, их поступки и события, происходящие с ними, да и вообще сам сюжет не оставляли ощущения неправдоподобия. Мне хотелось показать путь героя с самого его детства, с самого рождения. Почему он стал именно тем, кем стал, кто помог ему в этом, каких сил ему это стоило?.. Мне хотелось написать произведение реальное, наиболее приближенное к жизни. Если ты вышел в ОЗК на поверхность, то вряд ли будешь нарушать его герметичность. Или снимать противогаз, чтобы сесть на фонящую «гаммой» травку и не торопясь покушать. Или покидать жилище, имея в своем арсенале лишь пару магазинов к автомату, причем один из них заполненный только наполовину. Конечно, автору виднее, но я бы сам так делать не стал. Испугался бы последствий.

Но это — только одна сторона произведения. Другая же — это попытка показать, что не все в жизни решается с позиции силы. Как бы ни был силен человек, всегда найдется кто-то сильнее, и не обязательно получится так, что этот более сильный будет действовать с позиции добра и сюжет не обязательно закончится хэппи-эндом. Я, создавая книгу, хотел показать, что все как раз обстоит с точностью до наоборот. В жизни ничего не бывает просто, довольно редко проходит гладко и оканчивается счастливо.

Я надеюсь, что произведение представляет интерес не только тем, кому интересны приключения, постоянный драйв, погони, драки и перестрелки, но и тем, кто привык задумываться над прочитанным, искать в книгах суть, мораль, находить что-то полезное и интересное для себя. Ведь воспитательная роль — это немаловажная составляющая часть литературных произведений, а большинство из них, к сожалению, в последнее время можно рассматривать лишь как развлекательную литературу.

Если все будет хорошо, то произведение, задумывавшееся сначала как одна цельная книга, выйдет в трех. В процессе написания, когда мозг работает с полной отдачей, в голову постоянно лезут мысли, позволяющие сделать сюжет более красочным, — неожиданно вывернуть действие, ввести новых героев, добавить интересные и поучительные истории… А это напрямую отражается на объемах — текст начинает пухнуть, как на дрожжах, толстеть, приобретает солидный вес и объем, и вот уже не влезает не только в одну книгу, но даже и в две. И тогда остается только один выход — создать многотомник. Именно это я и стараюсь сейчас сделать.

Ну и напоследок — хотелось бы поблагодарить.

Во-первых — поблагодарить родителей. Просто поблагодарить. За все.

Во-вторых — поблагодарить мою жену. Дорогая моя, спасибо тебе, что ты понимала, как важно для меня написание книги, и не ворчала, если я засиживался за компьютером до первых петухов, а скрепя сердце отправлялась спать в одиночестве, да еще и при этом соглашалась терпеть постоянный шум компьютера, доносящийся из-за стены. Спасибо, Ксюшка!

В-третьих — хочу поблагодарить Ларису Ворошилову, жену писателя Сергея Зайцева. Лариса, со стоическим терпением взяв на себя роль бэта-ридера, смогла в кратчайший срок вычитать текст, отнесшись к этому нелегкому делу очень добросовестно и профессионально и выискав столько ошибок, что я, правя потом книгу, просто за голову хватался. Большое спасибо, Лариса!

В-четвертых — поблагодарить моего хорошего товарища, Сергея Кузнецова, автора книги «Мраморный рай» и еще нескольких замечательных произведений. Не будь его — кто знает, вышло бы «Право на силу» на бумаге или так и осталась бы пылиться «в столе» среди моих же перлов среднего и старшего школьного возраста. Огромное спасибо, Сергей!!!

Ну и конечно же я хотел бы поблагодарить всех вас, мои читатели. Тех, кто держит сейчас в руках эту книгу. Своими отзывами, критикой, письмами с вопросами о сроках выхода произведения вы не давали мне опустить руки. Я видел, что текст нравится, — а значит, нужно продолжать работу. Спасибо вам!

Я — старался.

Надеюсь, вам понравилось.

И — до новых встреч на просторах Вселенной!

С уважением,

Денис.

Примечания

1

Demron-W — в 2008 году компания Radiation Shield Technologies (RST) разработала передовое средство индивидуальной защиты, совмещающее в себе функции бронежилета, противохимической и противорадиационной защиты. Благодаря такой комбинации защитных функций это средство эффективно защищало от пуль, осколков, взрывных устройств, «грязных» бомб и других химических и радиационных опасностей. Demron-W состоит из нескольких слоев материалов, обладающих разными защитными свойствами. Верхний слой придает Demron-W свойства огнеупорности и химической защиты. Между слоями ткани располагается слой полимерного наноматериала, который обладает повышенными антирадиационными свойствами. Этот материал по эффективности защиты равен слою свинца толщиной в 20 см. С использованием наноматериалов построена и защита против ударных и баллистических угроз.

Демроновские костюмы уже к 2009 году выпускались в виде бронежилетов, костюмов, закрывающих все тело, герметичных скафандров, медицинских жилетов и фартуков для персонала, работающего на рентгеновских установках. Технологии Demron в настоящее время используются НАТО, НАСА, Национальной гвардией и ВМС США.

2

«Пятерка», «семерка» («пятера», «семера») — повседневное название патрона калибра 5,45 и 7,62 соответственно.

3

РПО «Рысь» — реактивный пехотный огнемёт. Принят на вооружение в 1975 г. В конце 80-х РПО «Рысь» был заменён на более современный огнемёт РПО-А «Шмель».

4

РПО «Шмель» — реактивный пехотный огнемет. Предназначен для поражения укрытых огневых точек противника, вывода из строя легкобронированной и автомобильной техники, уничтожения живой силы противника. Прицельная дальность стрельбы огнемёта с диоптрическим прицелом — 200 м.

5

КПВ — крупнокалиберный (14,5 мм) пулемёт Владимирова. Станковый пулемёт разработки С. В. Владимирова. Разработан в 1944 году, принят на вооружение в 1949 году. Удачно сочетает в себе скорострельность станкового пулемёта с бронебойностью противотанкового ружья и предназначен для борьбы с легкобронированными целями, огневыми средствами и живой силой противника, находящейся за лёгкими укрытиями, а также в качестве зенитного пулемёта.

Благодаря удачному баллистическому решению, достигнутая на практике бронепробивная способность бронебойной пули при стрельбе из КПВ на реальных тактических дистанциях порядка 500–800 м огнем КПВ обеспечивает уверенное пробитие лобовой брони и поражение основных БТР вероятного противника, включая наиболее массовый БТР M113 (США).

6

ВСС «Винторез» — винтовка снайперская специальная «Винторез». 9-мм бесшумная снайперская винтовка, предназначенная для вооружения подразделений специального назначения.

7

«Эфка» — разговорное название Ф-1, ручной противопехотной оборонительной гранаты. Граната предназначена для поражения живой силы в оборонительном бою. Из-за значительного радиуса разлёта осколков — до 200 м — метание возможно только из-за укрытия.

8

«Огрызок», «укорот» — народное название АКС-74У, который, как известно, имеет укороченный ствол.

9

ОЦ-33 «Пернач» — 9-мм автоматический пистолет. По сравнению с пистолетом Стечкина АПС имеет меньший темп стрельбы, но зато более прост и удобен в обращении. Режим стрельбы — одиночный и автоматический.

10

СП-5, СП-6 — серия специальных патронов калибра 9x39 мм, включающая модификации СП-5, СП-6, ПАБ-9. Патроны этих модификаций используются в ВСС «Винторез», «Вал», АК-9, ВСК-94, СР-3 «Вихрь», ОЦ-14 «Гроза» и др.

11

ГБР — группа быстрого реагирования.

12

«Гамма» — гамма-излучение, которое образуется после ядерного взрыва наряду с альфа- и бета-частицами и которое, как известно, является наиболее проникающим из этих трех излучений.

13

«Тарен» — производимый в Индии лекарственный препарат. Входит в комплекты военной индивидуальной аптечки АИ-1 и аптечки индивидуальной для населения АИ-2 и используется как противоядие от действия фосфорорганических соединений. Нелегальным образом используется в качестве галлюциногена, при этом не вызывает физическую либо психологическую зависимость и привыкание. С 1998 г. входит в Список психотропных веществ с ограничением оборота на территории РФ.

14

Комок — армейское разговорное название камуфляжа.

15

ЦРБ — центральная районная больница.

16

НСПУМ-3 — ночной прицел для ВСС «Винторез». Вес вместе с источником питания для инфракрасной подсветки — 2,1 кг.

17

Егоза — колючая проволока.

18

«Макар» — ПМ, пистолет «Макарова».

19

Мультитул — многофункциональный инструмент, обычно в виде складных пассатижей с полыми ручками, в которых спрятаны (с внутренней или внешней стороны) дополнительные инструменты (лезвие ножа, шило, пила, отвертка, ножницы и т. п.).

20

Кайенская смесь — смесь мелко перетертого, самого поганого табака, с черным перцем в пропорции 1:1. Еще СМЕРШ так боролись с собаками: либо сыпануть ей в морду, либо посыпать на землю, чтоб отбить у собачки охоту нюхать там, где не следует.

21

Гидратор — ёмкость для воды с приспособлением для питья, встраиваемая в рюкзак.

22

АК-9 построен на базе конструкции «сотой серии» автоматов Калашникова, особенностью которого стало использование специальных патронов калибра 9 мм (9x39) с дозвуковой скоростью пули (СП-5, СП-6). По устройству АК-9 в целом повторяет конструкцию автомата АК-74М, отличаясь укороченными узлами газового двигателя и ствола. Может иметь разнообразные модификации. На нем предусмотрены крепления подствольного гранатомета, лазерного прицела, тактических фонарей и так далее. На ствол автомата может устанавливаться быстросъемный прибор бесшумной и беспламенной стрельбы.

23

Локалка, пятно — разговорное название локального радиационного пятна, излучение в котором может превышать излучение окружающей местности в несколько порядков.

24

«Во фрунт» — устаревшая команда, соответствующая современной команде «смирно» в армии.

25

«Разводящий — ко мне, остальные на месте» — согласно Уставу гарнизонной и караульной службы ВС РФ, команда, подаваемая во время смены караула, в условиях плохой видимости.

26

«Шишарик» — ГАЗ-66.

27

«Коробочка», «броня» — в армейском жаргоне так называют бронетехнику. Встречаются и отдельные названия для каждой единицы: БТР — «бэтэр», «гроб» (за схожесть форм), БРДМ — «бардак», БМП — «бэха». В данном случае, сказанное значит, что в часть пришел БТР-82.

28

Квадрик — квадроцикл.

29

ГАЗ-2330 «Тигр» — российский многоцелевой автомобиль повышенной проходимости. Основной покупатель — армия и внутренние войска. В частности ГАЗ-233014 «Тигр» — армейский вариант бронированного автомобиля. В крыше машины имеется один большой вращающийся люк со складывающейся крышкой и кронштейны для крепления оружия. Предусмотрены места для укладки боекомплекта, реактивных противотанковых гранат типа РПГ-26, установки радиостанции и блокиратора радиоуправляемых взрывных устройств.

30

АС «ВАЛ» — бесшумный автомат, разработанный в климовском ЦНИИточмаш конструкторами П. Сердюковым и В. Красниковым во второй половине 1980-х годов вместе с бесшумной снайперской винтовкой ВСС и состоящий на вооружении подразделений специального назначения России.

31

ПДФ-ТД — противогаз, предназначенный для защиты органов дыхания, лица и глаз детей в возрасте от 1,5 до 14–16 лет от отравляющих веществ, радиоактивной пыли и бактериальных аэрозолей, присутствующих в воздухе.

32

Именно почетное и никак иначе. В армии, в полевых условиях, особо ценятся такие товарищи, которые могут переть дни и ночи напролет без какого бы то ни было снижения темпа. Таких и называют либо верблюдами (кэмэлами), либо лосями.

33

МОН-50, 100, 200 — мина противопехотная, осколочная, направленного поражения, управляемая. Предназначена для выведения из строя личного состава противника. Поражение человеку (или нескольким одновременно) при взрыве мины наносится готовыми убойными элементами (шарики или ролики), вылетающими в направлении противника на дальность до 200 метров.

34

«Лягушка» — просторечное название противопехотной выпрыгивающей осколочной мины кругового поражения.

35

Войска — полупрезрительное обращение, принятое в среде военных.

36

«Бэха», «бэшка», «сто девяностый» — Б-190, препарат, на сегодняшний день являющийся самым эффективным радиопротектором в мире. Обеспечивает сохранение жизни 9 из 10 получивших смертельную дозу.

37

ОЦ-14 «Гроза» — автомат, разработанный ЦКИБ СОО в 1994 году для спецназа МВД. Выполнен по схеме булл-пап. Установлен гранатомёт ГП-25 «Костёр», с отсутствующей пистолетной рукояткой. Для стрельбы применяются 9-мм патроны СП-5 и СП-6. Предусмотрена возможность установки глушителя, лазерного целеуказателя, оптического прицела и тактического фонаря.

38

АН-94 «Абакан» — 5,45-мм автомат Никонова обр. 1994 г. Автомат отличается высокой точностью и кучностью стрельбы: при стрельбе очередями по два патрона на дистанции 100 м хороший стрелок попадает двумя пулями в одну точку в мишени. Высокий темп первых двух выстрелов положительно сказывается как на точности, так и на эффективности стрельбы — по сравнению со стрельбой одиночными значительно повышается убойное, останавливающее действие и бронепробиваемость, повышается вероятность поражения защищённых целей.

39

FN Minimi (Бельгия) / M249 (США) — пулемет разработки бельгийской компанией FN Herstal в середине — конце 1970-х и начале 1980-х годов. В серийном производстве с 1981 года. Состоит на вооружении многих стран, в том числе в самой Бельгии, США, Канаде, Австралии и многих других. Пулемет пользуется заслуженной популярностью благодаря высокой мобильности в сочетании с огневой мощью, заметно превосходящей огневую мощь таких ручных пулеметов, как РПК-74, L86A1 и других. Отличительная особенность — возможность использовать для стрельбы как металлическую ленту (штатный метод), так и винтовочные магазины стандарта НАТО без каких-либо изменений в конструкции. Minimi используются для увеличения огневой мощи пехотных отделений, обеспечивая действенный огонь на дальностях до 600–800 метров, в сочетании с высокой мобильностью.

40

L85A2 — модернизированный вариант штурмовой винтовки L85A1, разработанной в середине 1980-х годов для замены винтовки L1A1 на вооружении армии Великобритании. В настоящее время винтовки L85A2 довольно активно используются в боевых действиях в Афганистане и Ираке, где они показали хорошую надежность и высокую точность стрельбы, не в последнюю очередь благодаря штатному оптическому прицелу SUSAT.

41

Дымы — разговорное поименование армейских дымовых гранат.

42

ПБС — прибор для бесшумной и беспламенной стрельбы. «Глушитель»

43

ПНВ — прибор ночного видения.

44

Кукри — нож непальских гуркхов. Характерен изогнутой формой с заточкой по внутренней, вогнутой грани.

45

НСВ-12,7 «Утёс» — советский 12,7-мм пулемёт, предназначенный для борьбы с легкобронированными целями и огневыми средствами, для уничтожения живой силы противника и поражения воздушных целей.

46

РГН — ручная граната наступательная, противопехотная осколочная ударно-дистанционная. Предназначена для поражения живой силы в бою. Радиус поражения осколками — 15 метров, радиус возможного поражения — 35 метров.

47

Защитный шлем ЗШ-1-2 — шлем, предназначенный для обеспечения защиты головы человека от возможных ранений пулями и осколками. Состоит из защитной оболочки, обеспечивающей защиту лобовой, теменной, затылочной и височной частей головы человека, пулестойкого забрала, обеспечивающего защиту лица, и внутреннего снаряжения. Внутреннее снаряжение шлема предназначено для удержания на голове и поглощения воздействия пуль и осколков. Шлем может быть оснащен встроенной радиогарнитурой. Класс защиты по ГОСТ Р-2.

48

АГС-17, АГС-30 — 30-мм автоматический гранатомёт на станке. Предназначен для поражения живой силы и огневых средств противника, расположенных вне укрытий, в открытых окопах и за естественными складками местности.

49

Песня «Небо славян», группа «Алиса».

50

ТОЗ-34 — охотничье ружье, вертикалка. Отличается простотой исполнения и высокой надежностью.

51

Прит. 4: 14–15.

52

Мк. 3: 24–25.

53

Прит. 17:1.

54

Одна из версий фразы, приписываемой У. Черчиллю.

55

М. Булгаков. «Мастер и Маргарита».

56

«Утес-М» — 12,7-мм пулеметная установка. Вооружение состоит из двух пулеметов НСВТ-12,7. Наводится механизмами вертикального и горизонтального наведения стрелком вручную, а прицеливание осуществляется с помощью перископического прицела. Башня выполнена из 6-мм брони.

57

Комод — командир отделения. Армейский жаргон.

58

Поддон — деревянная подставка, на которой на складах хранятся ящики с товаром. Обычно на поддон ставится несколько десятков ящиков.

59

MK48 MOD 0 — под этим обозначением в 2000 году FN MINIMI 7.62 был принят на вооружение спецподразделений США. FN Minimi является единым пулеметом и может быть установлен на станке, сошках или военной технике (БТР, БМП, вертолетах).

Пулеметы Minimi используются для увеличения огневой мощи пехотных отделений, обеспечивая действенный огонь на дальностях до 600–800 метров, в сочетании с высокой мобильностью. Пулемет пользуется заслуженной популярностью благодаря высокой мобильности в сочетании с огневой мощью, заметно превосходящей огневую мощь таких ручных пулеметов, как РПК-74, L86A1 и других, построенных на базе автоматов, а не созданных «с нуля», как пулеметы. FN MINIMI 7.62 выпускается с постоянным пластиковым или сдвижным металлическим прикладом. Стандартное цевье может быть заменено на 3 направляющих «Picatinny» (по одной на каждой стороне и под стволом). Питание осуществляется из рассыпной металлической ленты на 200 патронов, приемник для магазина отсутствует.

Content

Денис Шабалов
ПРАВО НА СИЛУ

ПРАВО НА ЭКСПЕРИМЕНТ Объяснительная записка Дмитрия Глуховского

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1 ГОСТИ

ГЛАВА 2 ЛИХА БЕДА НАЧАЛО

ГЛАВА 3 АКИ ТАТЬ В НОЧИ

ГЛАВА 4 ДЕТСКИЕ ГОДЫ ЧУДЕСНЫЕ

ГЛАВА 5 В РУЖЬЁ!

ГЛАВА 6 ОРЛЯТА УЧАТСЯ ЛЕТАТЬ

ГЛАВА 7 ПОСТОЙ, ПАРОВОЗ, НЕ СТУЧИТЕ, КОЛЕСА…

ГЛАВА 8 МЕЧТЫ СБЫВАЮТСЯ

ГЛАВА 9 ОДИН ДЕНЬ ВОЙНЫ

ГЛАВА 10 ПЕРВЫЙ ШАГ

ГЛАВА 11 ЗАКРОМА МЕРТВОЙ РОДИНЫ

ГЛАВА 12 ЧЕРНЫЙ КАРАВАН

ГЛАВА 13 БЫЛИ СБОРЫ НЕДОЛГИ…

ЭПИЛОГ

ОТ АВТОРА

Примечания