Рут Ренделл

Призрак для Евы

Глава 1

Минти сразу поняла, что на стуле сидит привидение, — потому что испугалась. Собственные фантазии не могут вызывать страх. Глупо бояться того, что возникло у тебя в голове.

Был ранний вечер, но уже стемнело — зимой темнеет рано. Минти только что вернулась с работы и успела лишь переступить порог и зажечь свет в холле. Дверь гостиной была открыта, а привидение сидело на стуле с высокой спинкой в центре комнаты спиной ко входу. Утром перед уходом Минти сама подвинула сюда стул, чтобы влезть на него и поменять лампочку, и забыла вернуть на место. Крепко прижав обе ладони ко рту, чтобы не закричать, она шагнула вперед. «Что я буду делать, если оно обернется?» В романах привидения обычно представляют серыми, как людей в черно-белом телевизоре, или полупрозрачными, но у этого были коротко подстриженные темно-каштановые волосы, загорелая шея и черная кожаная куртка. Видеть его лицо Минти было не обязательно — на стуле сидел ее бывший жених, Джок.

Может, призрак появился тут для того, чтобы помешать ей войти в комнату? Он не оставался абсолютно неподвижным. Сначала слегка шевельнулась голова, потом правая нога. Обе ступни чуть сдвинулись назад, как будто привидение собралось встать. Минти крепко зажмурилась. Тишина. Пронзительный крик ребенка из дома на противоположной стороне улицы заставил ее вздрогнуть и открыть глаза. Привидение исчезло. Минти включила свет и пощупала сиденье стула. К ее удивлению, сиденье было теплым. Она вернула стул на место — под стол. Не окажись стул посреди комнаты, Джок вряд ли вернулся бы.

Минти поднялась наверх, опасаясь, что призрак там. Джок мог проскользнуть мимо нее и подняться наверх, пока она стояла с закрытыми глазами. Привидения предпочитают темноту, и поэтому Минти включила весь свет, все эти стоваттные лампы, — но его нигде не обнаружилось. Она его любила, считала себя замужем за ним, хотя официально они не были женаты, но совсем не хотела, чтобы тут слонялся его призрак. Это ее нервировало.

Как бы то ни было, теперь он ушел, и пора хорошенько вымыться. Минти не сомневалась, что Джок любил ее в том числе и за безукоризненную чистоту. Разумеется, утром перед уходом в «Чистюлю» она приняла ванну и вымыла голову; выйти из дому грязной казалось ей немыслимым, но это было восемь часов назад, и она, вне всякого сомнения, подхватила всякую гадость на Харроу-роуд[1] и от людей в магазинах, не говоря уж об одежде, которую клиенты приносили в химчистку.

Так здорово иметь собственную ванную комнату!.. Входя сюда, Минти каждый раз произносила короткую благодарственную молитву Тетушке, словно та была святой (при жизни Тетушка редко удостаивалась такого эпитета). «Дорогая Тетушка, благодарю тебя за то, что ты умерла и оставила мне ванную комнату. Я так тебе благодарна, потому что это очень важно. Навечно твоя, любящая племянница Араминта». Она сняла одежду и бросила в корзину с крышкой. Принимать ванну больше одного раза в день было дорого. Минти решила, что обязательно установит душ, когда сможет себе это позволить. А пока она стояла на коврике в ванне и терла себя большой натуральной мочалкой, которую ей подарила на Рождество соседка Соновия.

Щеточка для ногтей, как и все остальные предметы в ванной комнате, принадлежала Тетушке. Бирюзовая, с удобной ручкой. Минти почистила ногти. Она довела эту гигиеническую процедуру до совершенства. Недостаточно просто провести по кончикам пальцев — нужно прижать щетку к краю ногтя, чтобы щетинки попали под него, а затем энергично поводить взад-вперед. В завершение процедуры Минти вымыла ступни, тщательно намыливая между пальцами, затем щеточкой обработала ногти на ногах. Именно Тетушка говорила о том, что мыло постепенно исчезает из магазинов. «Помяни мое слово, грядут времена, когда ты не найдешь приличного куска мыла. Сегодня остались одни лишь гели и эссенции во флаконах, всякие порошки и твердые кремы, не говоря о том, что мыло уже совсем не мыло, а какое-то пирожное, напичканное бутонами роз, семенами и кусочками травы». Минти тоже не любила эти новомодные изобретения. Она не изменяла дегтярному мылу «Райтс коул тар».

Здесь Минти чувствовала себя в безопасности. Невозможно представить себе привидение в ванной — такого просто не бывает. Но что делать с волосами? Может, вымыть еще раз? Они выглядели достаточно чистыми — блестящие, пушистые и, как всегда, торчащие в разные стороны. Надежнее все-таки сунуть голову под кран. Вечером Минти собиралась на прогулку с Соновией и Лафом и не хотела оскорблять их — нет ничего хуже, чем соседство с грязными волосами. В конечном итоге она тщательно вымыла голову; вреда от этого точно не будет.

Минти вытерлась и бросила влажное полотенце в корзину. Она никогда не использовала полотенце больше одного раза, не натиралась лосьоном для тела и не пользовалась духами. Только дезодорант — подошвы ног, ладони и подмышки. Лосьон для тела, как и макияж, лишь загрязняет кожу. Кроме того, Минти не могла себе позволить всю эту дрянь. Она чрезвычайно гордилась тем фактом, что губная помада ни разу не касалась ее губ, а тушь не оскверняла светлые ресницы. После смерти Тетушки Минти обычно шла голой через крошечную лестничную площадку к себе в спальню; точно так же она поступила бы, будь в доме живой Джок. Другое дело призрак — он мертвый и вряд ли захочет смотреть из могилы на обнаженную женщину. Минти взяла из шкафа чистое полотенце, завернулась в него и осторожно открыла дверь. Никого и ничего. Ни одно привидение не выдержит такого яркого света.

Она надела чистое белье, чистые хлопковые брюки и чистый джемпер. Ни аксессуаров, ни украшений. Неизвестно, какие микробы скапливаются на всей этой ерунде. Минти намеревалась постучать в дверь к соседям в половине восьмого. Они идут в кинотеатр «Одеон», что рядом с Мраморной аркой[2], а фильм начинается в восемь пятнадцать. Еще есть время, чтобы перекусить и, возможно, выпить чашку чая.

Почему Джок вернулся? Говорят, привидения возвращаются в тех случаях, когда у них осталось какое-то неоконченное дело. Ну да, конечно. Помолвка не считается завершенной, пока не сыграна свадьба. Минти даже не видела тела Джока, ее не пригласили на похороны, и у нее не было урны с прахом, вроде той, что ей отдали после кремации Тетушки. Только письмо о том, что он ехал в разбившемся поезде и сгорел дотла. Дело в том, что она уже понемногу начала примиряться с его смертью, перестала плакать и — как и положено — вернулась к обычной жизни, а теперь появился призрак Джока, и воспоминания вспыхнули с новой силой. А может, он пришел попрощаться? По крайней мере, Минти на это надеялась.

Кухня сверкала чистотой. Тут сильно пахло отбеливателем, запах которого Минти очень любила. Она бы даже снизошла до духов, будь у них такой же запах, как у отбеливателя. Несмотря на только что принятую ванну, она снова вымыла руки. Минти тщательно следила за тем, что ест. Пища тоже может быть грязной и запачкать тебя. Например, суп, паста или какая-нибудь подливка. Минти питалась в основном холодной курицей, ветчиной, салатом и хлебом — белым, а не черным, в котором могла содержаться какая-то грязь, что придавало ему такой цвет, — а также яйцами и свежим несоленым маслом. Еженедельные траты на носовые платки, бумажные салфетки и кухонные полотенца были просто разорительными, но тут ничего не поделаешь. Минти и так каждый день загружала полную стиральную машину — салфетки из ткани туда просто не поместились бы.

Поев, она вымыла и убрала все, чем пользовалась, потом сполоснула руки проточной водой. Может, не нужно выключать весь свет перед уходом? Тетушка назвала бы это непозволительным мотовством. Нет, наверху пусть все останется так, как есть. Не будет же она подниматься на второй этаж, выключать свет, а потом спускаться по лестнице, со всей этой темнотой позади нее. Выйдя в холл, Минти надела пальто, сняв его с крючка. С пальто всегда были проблемы, поскольку их невозможно сохранять по-настоящему чистыми. Минти сделала все, что могла, воспользовавшись швейной машинкой в «Чистюле», чтобы сшить две шелковые подкладки. Теперь она могла стирать их и каждый раз, надевая пальто, вставлять чистую. Лучший способ сохранить спокойствие — не думать о грязи на внешней поверхности пальто, хотя давалось это с трудом и выходило не всегда.

В гостиной горел яркий свет. Минти шагнула в комнату, потом попятилась и, стоя в холле, нащупала за дверным косяком выключатель, и погасила свет. При этом она непроизвольно зажмурилась. Открывать глаза было страшно, потому что призрак Джока мог воспользоваться ее временной слепотой и снова усесться на стул. Хотя у него может ничего не выйти, поскольку стул она задвинула под стол. Минти открыла глаза. Привидения не было. Нужно ли рассказывать о нем Соновии? Минти сомневалась.

Парадные двери домов на Сиринга-роуд выходили в крошечные прямоугольные палисадники. У Минти он весь вымощен плиткой — об этом позаботилась Тетушка, — а у соседей засыпан землей, из которой росли цветы; особенно много их было летом. Соновия увидела приближающуюся Минти и помахала ей рукой из окна. Соседка надела свой новый брючный костюм красного цвета и дымчато-синий длинный шарф, который она называла «пашмина». Губная помада была подобрана в тон костюму, а недавно сделанная прическа напоминала сверкающую крышку пивной кружки, которую Тетушка привезла из поездки в Саутенд[3].

— Мы подумали, что лучше поехать на автобусе, — сообщила Соновия. — Лаф говорит, что там негде поставить машину и можно нарваться на штраф. Он должен быть осторожен, работая в органах.

Соновия всегда говорила «в органах», а не «в полиции». Минти была разочарована этой новостью, но промолчала. Ей нравилось кататься в машине Джока, хоть та была старой и он сам называл ее драндулетом. Из гостиной вышел Лаф и поцеловал ее. Вообще-то его звали Лафкадио, но Соновия решила, что для постели это слишком, и теперь все называли ее мужа Лафом. Им с Соновией еще не исполнилось пятидесяти, но женаты они были с восемнадцати, а четверо их взрослых детей уже разъехались — жили самостоятельно или учились в университете. Тетушка любила повторять, что больше не знает людей, у которых сын — врач, дочь — адвокат, другая дочь учится в университете, а младший сын — в Гилдхолльской школе музыки и драмы[4] или что-то в этом роде; по крайней мере, так говорила Соновия. Минти считала, что тут есть чем гордиться, но в то же время по-настоящему не могла это осознать, не представляя, сколько труда, времени и сил требуется для достижения того, что достигли они.

— Я видела привидение, — сказала Минти. — Когда вернулась с работы. В гостиной, на стуле. Это был Джок.

Соседи никогда не видели Джока, но знали, кого она имеет в виду.

— Послушай, Минти, это глупо, — сказал Лаф.

— Привидений не существует, моя дорогая. — Соновия всегда обращалась к ней «моя дорогая», словно ей нравилось подчеркивать, что она старше и мудрее. — Можешь не сомневаться.

Минти была знакома с Лафом и Соновией с тех пор, как они переехали в соседний дом; ей тогда исполнилось десять. Позже, став чуть старше, она приходила посидеть с их детьми.

— Это был призрак Джока, — настаивала Минти. — А когда он исчез, я пощупала сиденье стула, и оно оказалось теплым. Я знаю — это был Джок.

— И слышать не желаю, — отрезала Соновия.

Лаф похлопал ее по плечу.

— Галлюцинации, да? Это из-за неприятностей, что на тебя свалились в последнее время.

— Прислушайся к мудрым словам сержанта Лафкадио Уилсона, моя дорогая. — Соновия посмотрела в зеркало и пригладила волосы. — Идем. Я не хочу пропустить начало фильма.

Они пошли к автобусной остановке напротив высокой стены кладбища. Когда Минти волновалась, она не наступала на стыки тротуарной плитки, а старалась перешагивать через них.

— Как маленький ребенок, — сказала Соновия. — Моя Коринна всегда так делала.

Минти не ответила. Она продолжала обходить стыки, и ничто не могло заставить ее наступить на них. По другую сторону стены были могилы, надгробные камни, большие темные деревья, газгольдер и канал. Минти хотела похоронить здесь Тетушку, но ей не позволили, потому что места на кладбище не осталось, и Тетушку кремировали. Из похоронного бюро пришло письмо с предложением забирать прах. Никто не поинтересовался, что она будет с ним делать. Минти принесла маленькую коробочку с пеплом и нашла самую красивую — по ее мнению — могилу, с ангелом, держащим в одной руке что-то вроде сломанной скрипки, а другой рукой прикрывающим глаза. Старой столовой ложкой она выкопала ямку в земле и положила туда прах. Насчет Тетушки Минти немного успокоилась, но для Джока она этого сделать не могла. Его прах, наверное, достался бывшей жене или старенькой матери.

Соновия рассказывала о Коринне, той дочери, которая была адвокатом, о том, что именно и по какому поводу говорил о ней глава адвокатской палаты. Разумеется, сплошные комплименты и похвалы. Никто не сказал ни одного плохого слова о детях Соновии, и с ними никогда не случалось неприятностей. Минти подумала о Джоке, умирающем в поезде, в огне пожара, — ужасная смерть, которая стала причиной его возвращения из загробного мира.

— Ты очень молчалива, — заметил Лаф.

— Я думаю о призраке Джока.

Пришел 18-й автобус.

— …Неудачный мы выбрали фильм, — сказала Соновия. — С учетом обстоятельств.

Минти тоже так думала. Он назывался «Шестое чувство» и рассказывал о бедном маленьком мальчике, который видел призраки убитых людей. Соновия заявила, что фильм, может, и хороший, но ее беспокоит, как он мог повлиять на маленького актера, который играл главную роль. Ребенку вредно на все это смотреть, даже если это только игра.

В пабе на Харроу-роуд Лаф купил Минти бокал белого вина. Хорошо, что это оказался другой паб, а не тот, где они с Джоком познакомились, — там Минти бы ни за что не осталась, это было бы слишком. Но здесь она никого не знала.

— Ну, теперь ты сможешь войти в дом одна?

— Иди с ней, Сонни. Включи весь свет.

Минти рассыпалась в благодарностях. Она прекрасно справится сама. И конечно, ей придется делать это завтра, послезавтра и потом тоже. Она должна здесь жить. В доме снова вспыхнул яркий свет. Соновия поцеловала ее, что случалось нечасто, и оставила в сияющей пустоте. Беда в том, что ей придется выключать свет за собой перед тем, как лечь спать. На кухне Минти вымыла руки и смыла помаду Соновии. Потом выключила свет и пошла по коридору, боясь почувствовать на шее ладонь Джока. У него была привычка класть руку ей на шею и приподнимать голову, прежде чем дарить один из своих головокружительных поцелуев. Минти дрожала от страха, но ничего не произошло. Она храбро выключила свет в гостиной, повернулась и пошла наверх, чувствуя спиной густую тьму. Потом взлетела по лестнице так быстро, как только могла, и вбежала в ванную, не закрыв за собой дверь, потому что знала: у нее не хватит духу снова открыть ее.

Минти почистила зубы, еще раз вымыла лицо и шею, под мышками, ноги и немного между ног; это место она принесла в жертву Джоку. Ни один мужчина больше не прикоснется к нему и не проникнет внутрь — такую клятву она дала сама себе. Перед тем как выйти из ванной, Минти дотронулась до трех деревянных предметов разного цвета: закрывавшей ванну белой панели, розовой рейки на стене и бледно-желтой рукоятки щеточки для спины. Она не была уверена, подойдут ли переносные вещи; наверное, это должно быть что-то неподвижное. Нужны три поверхности, а еще лучше семь, но в ванной не нашлось семи разных цветов.

Никого призрака за дверью не оказалось. Минти забыла взять стакан с водой, но тут уж ничего не поделаешь, и придется обойтись без него. Все равно она никогда не выпивала его до конца.

Сидя на кровати, Минти произнесла молитву Святой Тетушке. «Дорогая Тетушка, пожалуйста, не пускай сюда призрак Джока. Не позволь ему вернуться ночью. Я не сделала ничего такого, чтобы он меня преследовал. Во веки веков, аминь». Она выключила свет, затем снова включила. В темноте перед ней возникало лицо Джока, и хотя Минти знала, что это не призрак, а нечто вроде сна или видения, но все равно боялась. Со светом спать плохо, но без него вообще не заснуть. В конце концов она зарылась лицом в подушку и не видела особой разницы, светло в комнате или темно. Тетушка часто слышала голоса — она называла их «мои голоса», — а временами даже кого-то видела. Особенно когда общалась с одним из этих медиумов. Минти не могла понять, и никто ей не объяснил, почему слово «медиум» означает «нечто промежуточное», а не «лучшее» или «худшее». Эдна, сестра Тетушки, была одним из таких медиумов, причем, по мнению Минти, самым худшим, и когда Эдна приходила к ним в дом или они к ней, Минти все время боялась.

Потеря Джока стала для нее тяжелым ударом, особенно если учесть, что не прошло и года после смерти Тетушки. С тех пор Минти изменилась, хотя сама не могла точно сказать, в чем состояла эта перемена. Казалось, что-то сдвинулось у нее в голове. Как деликатно выразился Джок: «Ты никогда не была особенно уравновешенной, Поло[5]», — и возможно, он был прав.

Теперь она никогда не выйдет замуж. Правда, у нее оставались дом, работа и милые соседи. Вероятно, когда-нибудь она примирится с его уходом, как примирилась с уходом Тетушки. Минти спала хорошо — крепким сном без сновидений, как человек, который грезит наяву. Ванна наполнялась водой, такой горячей, какую Минти только могла выдержать. Тетушка советовала никогда не оставлять открытый кран в ванной. Ее сестра Эдна — та, что видела призраков, — однажды совершила подобную ошибку; она отлучилась, чтобы открыть дверь, а когда впустила почтальона и получила посылку, то обнаружила, что вода уже капает с потолка. У Тетушки был неистощимый запас историй о своих сестрах Эдне и Кэтлин, особенно из времен их молодости. Иногда голоса, которые она слышала, принадлежали им, а иногда Богу и герцогу Виндзорскому.

Вода была горячей и чистой, не оскверненной пеной для ванн. Минти вытянулась в ванне, погрузила голову в воду, потом вымыла шампунем волосы и энергично намылила тело. Джок говорил, что она слишком худая и ей не мешало бы нарастить немного мяса на костях, но такая уж она уродилась, и тут ничего не поделаешь. Теперь ее худоба не имела значения. Минти сполоснула волосы, став на колени и подставив голову под струю воды из крана. Высохнут они естественным путем. Она не любила фены, которые обдувают твою голову грязным воздухом, — даже тот, который ей подарил Джок, утверждавший, что фен снабжен фильтром. Тщательно почистив зубы, она прополоскала рот специальным средством: небо, под языком, вокруг коренных зубов. Потом дезодорант, чистое белье, чистые хлопковые брюки и футболка с длинными рукавами. В местном супермаркете «Асда» дезодорант называли средством от пота, что Минти совсем не нравилось; мысль о поте вызывала у нее дрожь.

На завтрак был тост с белковой пастой «Мармайт», сухой и чистый; потом чашка чая с большим количеством молока и сахара. Минти загрузила в стиральную машину два банных полотенца, два полотенца для рук, два комплекта нижнего белья, две пары брюк, две футболки и подкладку для пальто, установила нужный режим и включила машину. В обеденный перерыв она переложит белье в сушку и, возможно, навестит могилу Тетушки.

Утро было серым, туманным и тихим. На 18-й автобус собралась очередь, и Минти пошла в химчистку пешком, через Пятую и Шестую авеню, старательно переступая через стыки тротуарной плитки. Минти с детства привыкла к названиям этих улиц и не видела в них ничего смешного, но у Джока они вызывали улыбку. Он жил в этом районе всего лишь несколько месяцев и каждый раз при виде таблички закатывал глаза, смеялся своим беззвучным смехом и говорил: «Пятая авеню! Подумать только».

Следует признать, что район не самый красивый, но выражения «жалкий» и «настоящие трущобы», которые использовал Джок для его описания, казались ей преувеличением. Чересчур, по его собственному выражению. В глазах Минти район выглядел серым и унылым. Тут она прожила почти тридцать восемь лет — еще в младенчестве Агнес оставила ее с Тетушкой «максимум на час» и больше не вернулась. Вдоль Харроу-роуд от Второй до Первой авеню тянулись ряды магазинов. Два из них были закрыты и заколочены досками — иначе их разгромили бы. Дальше — ресторан готовых блюд «Балти», магазин сантехники, строительное общество, мужская и женская парикмахерские, а на углу химчистка «Чистюля». Хорошо, что Минти взяла ключ — Джозефин еще не пришла.

Она вошла в помещение, закрыла дверь экраном, сняла засовы с окна. Ночью по Харроу-роуд слоняются странные люди. Все нужно защищать. Минти замерла, вдыхая запах «Чистюли»: смесь мыла, детергента, чистого белья, химикатов для сухой чистки и пятновыводителя. Хорошо бы, чтобы дом номер 39 по Сиринга-роуд пах точно так же, но у нее не было на это денег. Такой запах образовался за многие годы существования химчистки в относительно небольшом помещении. Он помогал избавиться от ощущений, которые испытывала Минти, когда наступала ее очередь сортировать груду вещей, принесенных клиентами: когда их переносишь, поднимаешь и переворачиваешь, от них исходит противный запах несвежего пота и пятен от пищи.

Ровно девять тридцать. Она перевернула табличку на двери, чтобы надпись «Открыто» была обращена к улице, и вернулась в заднюю комнату, где ее ждал утюг. «Чистюля» предлагала услуги по стирке рубашек, и по рабочим дням, а также по субботам Минти должна была до обеда выгладить пятьдесят штук. Приносили и забирали их в основном женщины, и Минти иногда пыталась представить, кому эти рубашки принадлежат. В районе преобладала беднота: матери-одиночки, пенсионеры и безработные парни, ищущие неприятностей на свою голову. Тем не менее многие яппи, работавшие в центре, стали покупать здесь дома. Жилье считалось дешевым по современным меркам и находилось рядом с Ист-Эндом, хотя родители этих молодых людей даже не посмотрели бы в эту сторону. Наверное, именно они надевали на работу в офисы и банки эти белоснежные, а также в тонкую розовую или синюю полоску рубашки — две сотни безупречно чистых рубашек, запечатанных в целлофан, с аккуратным маленьким воротником из картона и целлулоидным галстуком-бабочкой.

К приходу Джозефин Минти уже погладила пять штук. Каждое утро Джозефин подходила к напарнице и целовала в щеку. Минти примирилась с этим приветствием и даже подставляла щеку, но ей не очень нравился поцелуй Джозефин, которая пользовалась густой жирной помадой темно-красного цвета, неизменно оставлявшей след на чистой, бледной коже. Когда Джозефин удалялась повесить пальто, Минти подходила к раковине и мыла сначала щеку, потом руки. К счастью, в «Чистюле» не было недостатка в моющих средствах, салфетках, губках и щетках.

Появились первые посетители, но ими занималась Джозефин. Минти не выйдет к ним, пока ее не позовет клиент или не окликнет напарница. Некоторые еще не знали, что случилось с Джоком, и спрашивали, как поживает ее жених и когда свадьба, и Минти приходилось отвечать: «Он погиб в железнодорожной катастрофе в Пэддингтоне». Ей не нравилось вызывать сочувствие; это смущало, особенно сегодня, после того, как накануне вечером она видела его призрак. Говорить, что Джок мертв, и выслушивать соболезнования было тяжело — все это почему-то казалось ей обманом.

В одиннадцать они сделали перерыв на кофе. Минти выпила свою порцию и вымыла руки.

— Как ты, милая? — спросила Джозефин. — Тебе не кажется, что ты начинаешь успокаиваться?

Минти хотела рассказать о привидении, но потом передумала. Одна клиентка рассказывала, что видела во сне мать, а утром позвонили и сообщили, что она умерла. Умерла именно в тот момент, когда женщина видела сон. В тот раз Джозефин довольно грубо сказала: «Вы, наверное, шутите» — и презрительно рассмеялась. Так что лучше ей ничего не говорить.

— Жизнь должна продолжаться, правда? — ответила она.

— Ты права, — согласилась Джозефин. — От грустных мыслей никакого толку.

У этой полногрудой женщины с длинными ногами были белокурые волосы, длинные, как у восемнадцатилетней девушки, ноги и доброе сердце. По крайней мере, так говорили. Минти жила в постоянном страхе, что кусочек темно-красного лака, которым Джозефин красила ногти, отслоится и упадет в кофе. У Джозефин был бойфренд китаец, который ни слова не знал по-английски и работал поваром в ресторане «Лотос и дракон» в Харлсдене[6]. Они оба видели Джока, когда тот заезжал за ней после работы.

— Он был милый парень, — сказала Джозефин. — Если подумать, жизнь поганая штука.

Минти предпочла бы это не обсуждать, особенно теперь.

Без десяти час она закончила гладить пятидесятую рубашку и отправилась домой на часовой перерыв. На ленч у нее был омлет из яиц от выращенных в естественных условиях кур и тост из белого хлеба. Она вымыла руки до еды и после — а также лицо — и переложила выстиранное белье в сушильный барабан. Цветочник установил свой киоск прямо у ворот кладбища. Настоящая весна еще не наступила — на дворе стоял февраль, — но, кроме хризантем и гвоздик, продававшихся всю зиму, цветочник уже предлагал нарциссы и тюльпаны. Минти набрала воды в пустую бутылку из-под отбеливателя и захватила с собой. Она купила шесть розовых тюльпанов и шесть белых нарциссов с оранжевой сердцевиной.

— В память о тетушке, да, милая?

Минти подтвердила, прибавив, как приятно видеть весенние цветы.

— Ты права, — ответил цветочник. — И должен тебе сказать, у меня теплеет на душе, когда я вижу, что ребенок вроде тебя помнит о стариках. Сегодня в мире слишком много безразличия.

Тридцать семь — это вовсе не «ребенок», но многие люди думали, что Минти гораздо моложе, чем на самом деле. Они особенно не присматривались и не замечали тонкие лучики, отходящие от глаз, и маленькие морщинки вокруг рта. Как тот бармен в «Голове королевы», который не давал ей больше семнадцати. Все дело в ее белой коже, свежей и блестящей, пушистых белокурых волосах и стройной, как у модели, фигурке. Минти заплатила цветочнику и улыбнулась ему в благодарность за то, что он назвал ее ребенком, а потом вошла на кладбище с цветами в руке.

Если бы не могилы, можно подумать, что ты попал в деревню, — везде деревья, кусты и трава. Но Джок утверждал, что так нельзя говорить. Деревья здесь из-за могил. На кладбище покоились многие известные люди, но Минти не знала их имен, и ее это не интересовало. За кладбищем был канал и газораспределительная станция. Газгольдер нависал над кладбищем наподобие громадного древнего храма, увековечивающего память о мертвых. Больше всего здесь было плюща, который стелился по камням и надгробиям, карабкался на колонны, обвивал статуи и запускал ростки в трещины и щели памятников. Некоторые деревья имели остроконечные листья, черные и блестящие, словно вырезанные из кожи, но большинство зимой стояли голыми; на ветру их ветки дрожали и пели, но теперь безжизненно обвисли. Здесь всегда было тихо, как будто над стеной возвышался невидимый барьер, не пропускавший даже шум транспорта.

Могила Тетушки находилась в дальнем конце следующего прохода, на пересечении с одной из главных аллей. Разумеется, могила была чужой — просто место, где Минти похоронила прах тети. Могила принадлежала Мэйзи Джулии Чепстоу, любимой жене Джона Чепстоу, ушедшей из жизни 15 декабря 1897 г. в возрасте пятидесяти трех лет, покоящейся в объятиях Иисуса. Когда Минти привела сюда Джока, то сказала ему, что это могила Тетушкиной бабки, и ее слова произвели на него впечатление. Кстати, это вполне могло оказаться правдой. У Тетушки должно было быть две бабушки — как и у всех людей, как и у нее самой. Минти сказала, что собирается выбить на камне имя Тетушки. Джок нашел могилу красивой и трогательной, прибавив, что за каменного ангела, наверное, пришлось выложить кругленькую сумму, даже в те времена.

Минти убрала засохшие стебли из каменной вазы и завернула в бумагу, которой были обернуты тюльпаны и нарциссы. Потом перелила в вазу воду из бутылки из-под отбеливателя. Повернувшись, чтобы взять цветы, она увидела призрак Джока, который шел к ней по главной аллее. Одетый в джинсы, темно-синий джемпер и свою обычную кожаную куртку, он был не таким плотным, как вчера вечером. Минти могла видеть сквозь него.

— Что тебе нужно, Джок? — храбро спросила она, хотя язык отказывался ей повиноваться. — Зачем ты вернулся?

Он не ответил. Потом, всего в двух ярдах от нее, исчез. Просто растворился, как тень под лучами солнца. Минти захотелось дотронуться до чего-нибудь деревянного или даже перекреститься, но она не знала, с чего начать. По телу пробежала дрожь. Опустившись на колени на могилу Тетушки, она стала молиться: «Дорогая Тетушка, не подпускай его ко мне. Если встретишь его там, где ты пребываешь, скажи ему, что я не хочу, чтобы он приходил. Навеки твоя, любящая племянница Араминта».

По аллее шли двое; женщина несла маленький букет гвоздик.

— Добрый день, — поздоровались прохожие; на улице это никому бы и в голову не пришло.

Минти встала с колен и ответила на приветствие. Потом подобрала бумагу с сухими стеблями и бутылку из-под отбеливателя и опустила в одну из урн. Начался дождь. Джок обычно уговаривал ее не волноваться насчет дождя — обычная вода. Но так ли это? Неизвестно, сколько грязи она собирает по пути с неба на землю.

Глава 2

Вообще-то Тетушку звали Уинифред Нокс. У нее были две сестры и брат, и все они поначалу жили в доме номер 39 по Сиринга-роуд вместе с родителями. Первым уехал Артур. Он женился, и в доме остались только сестры. Они были гораздо старше Тетушки, позднего ребенка, любимицы всей семьи. Сначала замуж вышла Кэтлин, потом Эдна, потом умер отец. Тетушка осталась с матерью и зарабатывала на жизнь уборкой офисов. Ее помолвка с Бертом растянулась на много лет, но она не могла выйти замуж, пока на руках у нее больная мать, полностью зависимая от нее — в инвалидном кресле, абсолютно беспомощная.

Мать умерла за день до того, как Тетушке исполнилось сорок. Они с Бертом подождали положенное время, а потом поженились. Но ничего не вышло — это был настоящий кошмар.

— Я не знала, чего ждать, — объясняла Тетушка. — Меня отгораживали от жизни, и я ничего не знала о мужчинах. Это был настоящий кошмар.

— Что он сделал? — спрашивала Минти.

— Такой невинной крошке не нужно этого знать. Через две недели все было кончено. Хорошо, что дом остался за мной. Если я о чем-то и жалела, так только о том, что у меня не было своих детей, но потом появилась ты, как гром среди ясного неба.

Минти была громом, а ее мать — небом. Мать звали Агнес, и она была лучшей школьной подругой Тетушки, хотя с тех пор они виделись редко. Никто не удивился, когда Агнес вдруг появилась с ребенком — она буквально напрашивалась на него, не отказывая никому. Об отце ребенка не упоминалось ни разу, и ходили слухи, что младенец появился на свет в результате непорочного зачатия. Это случилось в начале шестидесятых, когда нравы были не столь строги, как во времена молодости Тетушки, но люди все равно косо поглядывали на Агнес и говорили, что ребенок предполагает ответственность. Агнес иногда привозила девочку в дом на Сиринга-роуд, и подруги вдвоем гуляли с коляской по парку Куинз.

В тот майский день, когда Минти было шесть месяцев от роду, речь о прогулке в парке не шла. Агнес спросила, можно ли оставить Минти с Тетушкой, всего на часок, пока она сходит в больницу навестить мать. Агнес принесла с собой запас пеленок, бутылочку с молоком и баночку детского сливового пюре. Забавно, что, рассказывая Минти эту историю, Тетушка каждый раз не забывала упомянуть о пюре из слив.

Агнес пришла в начале третьего, и когда время стало приближаться к четырем, Тетушка забеспокоилась, не случилось ли с ней чего-нибудь. Разумеется, она прекрасно знала, что когда люди обещают вернуться через час, то обычно отсутствуют два или три часа; они так говорят, чтобы вас успокоить, и поэтому Тетушка не очень волновалась. Но когда часы показали шесть, а потом семь, ей стало не до шуток. К счастью, в районе имелось несколько круглосуточных магазинов, и Тетушка, попросив соседку — это было до появления тут Соновии и Лафа — проследить, не появится ли Агнес, положила Минти в коляску и отправилась туда, чтобы купить детскую кашу, еще немного молока и связку бананов. Собственных детей у Тетушки никогда не было, но она свято верила в питательную ценность бананов: их легче есть, чем все остальные фрукты, и их любят все.

— Лично я, — говорила она, — с глубочайшим подозрением отношусь к тем, кто воротит нос от бананов.

Агнес не вернулась ни в этот день, ни на следующий. Она вообще не вернулась. Тетушка предприняла слабую попытку найти ее. Отправилась к родителям Агнес и обнаружила, что ее мать никогда не лежала в больнице и пребывала в полном здравии. Нет, спасибо, ребенок им не нужен — они через все это прошли, когда их собственные дети были маленькими, и больше не хотят. Отец Агнес вспомнил, что дочь встречалась с кем-то, кто готов взять ее, но без ребенка, и она, наверное, таким способом разрешила эту проблему.

— Почему бы тебе не оставить малышку себе, Уинни? Своих детей у тебя нет. Она скрасит тебе жизнь.

И Тетушка согласилась. Они отдали ей свидетельство о рождении, и отец Агнес вложил вместе с ним в конверт две банкноты по десять фунтов. Порой Тетушка — после того, как полюбила Минти и уже считала ее своей, — начинала опасаться, что Агнес вернется за ребенком. Но когда Минти исполнилось двенадцать, мать Агнес — та, которая не была в больнице, — однажды пришла к ним и рассказала, что дочь вышла замуж, развелась, снова вышла замуж и уехала в Австралию со вторым мужем, своими тремя детьми и его четырьмя. Это было огромным облегчением.

Тетушка не удочерила Минти и ничего от нее не скрывала.

— У меня нет на тебя никаких законных прав, — часто повторяла она. — Трудно сказать, кому ты принадлежишь. Как бы то ни было, никто не выказывает ни малейших признаков желания тебя забрать, правда? Бедный, никому не нужный ребенок.

Минти бросила школу в шестнадцать лет и устроилась на текстильную фабрику в Крейвен-парк. Тетушка приучила ее к чистоте, и хотя вскоре Минти повысили до оператора, ей не нравились хлопковый пух и пыль, от которых нигде не скрыться. В те времена все курили, а Минти не любила ни дыма, ни пепла. Тетушка была знакома с владельцами химчистки. Тогда она называлась не «Чистюля», а «Химчистка на Харроу-роуд», и ею владел пожилой мужчина по имени мистер Леви. Минти задержалась тут на следующие шестнадцать лет: сначала работала у сына мистера Леви, к которому перешло заведение, затем в «Квиксилвер Клинерс», как впоследствии стала называться химчистка, а затем у Джозефин О’Салливан. Ее жизнь была очень простой и понятной. Утром она шла на работу, работала восемь часов — в основном гладила — и возвращалась домой, пешком или на 18-м автобусе. Вечера Минти проводила с Тетушкой: они смотрели телевизор, ужинали. Раз в неделю ходили в кино.

Тетушка была уже старой, когда появились голоса. К тому времени обе ее сестры умерли, но именно их голоса она слышала. Кэтлин говорила, что после кино Тетушка должна пойти в паб и взять с собой Минти; дескать, пора уже ей познакомиться с жизнью, и сделать это следует в «Голове королевы», единственном подходящем заведении в округе, достаточно чистом. Они ходили сюда с Джорджем, когда он за ней ухаживал. Тетушка немного сомневалась, но сестры настаивали, и как-то раз, посмотрев фильм «Небесные создания»[7], они вдвоем с Минти робко вошли в «Голову королевы», паб на Колледж-парк. Он был чистым — то есть настолько чистым, насколько возможно. Бармен всегда вытирал стойку свежей салфеткой, а не какой-то старой тряпкой.

Эдна не говорила о пабах и развлечениях. Она все время убеждала Тетушку, чтобы та сосредоточилась и увидела ее умершего мужа Уилфреда. Он умирал, чтобы «преодолеть» — неизвестно, что имела в виду Эдна, — но Тетушка не понимала, зачем ей это нужно, поскольку терпеть не могла Уилфреда Катса, когда тот был жив. Потом с Тетушкой начал разговаривать Бог, и сестры отошли на второй план. Молодой мистер Леви заметил: «Когда ты разговариваешь с Богом — это молитва, а когда Бог разговаривает с тобой — это шизофрения».

Минти не смеялась. Ей было страшно, что Бог приходит к ним в дом, и она часто говорила Тетушке, что Он готовит ее к тому, чтобы стать Ангелом Господним, и поэтому не нужно есть красное мясо. Тетушка обожала королевскую семью и помнила, как Эдуард VIII отказался от трона ради любви к женщине, и поэтому неудивительно, что его голос присоединился к голосу Бога. Он рассказал, что у него есть сын, тайно появившийся на свет в Париже, а у того тоже есть сын, и что Тетушка должна сообщить королеве, что она не имеет права пребывать там, где находится, и что корону должен носить Эдуард X. Тетушку арестовали при попытке проникнуть в Букингемский дворец, а потом хотели увезти, но Минти не позволила. Пока у нее есть здоровье и силы, Тетушка останется дома.

— Она была мне как мать, — сказала Минти молодому мистеру Леви, который назвал ее хорошей девочкой и посетовал, что теперь таких мало.

В конце концов Тетушку пришлось отдать в дом престарелых, но долго она там не прожила. Завещание она составила давным-давно, оставив Минти дом на Сиринга-роуд со всей мебелью, а также сбережения в сумме 1650 фунтов. Минти никому не сказала, сколько именно, но дала понять, что Тетушка завещала ей деньги. Это служило доказательством ее любви. Когда Минти добавила к сбережениям Тетушки свои, всего набралось 2500 фунтов. Любую сумму, превышавшую тысячу фунтов, Минти считала настоящими деньгами и гордилась накопленным богатством. Это было после того, как она забрала прах Тетушки из похоронного бюро и похоронила в могиле Мэйзи Чепстоу.

Прошло много времени, прежде чем она вернулась в паб. На следующей неделе Лаф и Соновия не захотели смотреть фильм, и ей пришлось пойти в кино одной; ее это не беспокоило, поскольку она ходила туда не затем, чтобы с кем-то разговаривать. Минти благоразумно выбрала сеанс на шесть десять, когда кинотеатр почти пуст. В зале было всего восемь человек, не считая ее. Ей нравилось сидеть одной, когда никто не шепчет ей на ухо и не передает шоколадку. На обратном пути она заглянула в «Голову королевы» и взяла себе апельсиновый сок. Почему бы и нет. Паб был наполовину пуст; помещение казалось не таким задымленным, как обычно, и она отыскала столик в углу.

Общение Минти с мужчинами всю жизнь ограничивалось чужими мужьями, работодателями, почтальонами и кондукторами в автобусе. Только ими. Она никогда серьезно не задумывалась о любовнике, не говоря уже о замужестве. Раньше Соновия обычно поддразнивала ее, спрашивая, когда у нее наконец появится мужчина, но Минти всегда отвечала, что не создана для брака. Загадочный и внушающий ужас рассказ Тетушки об опыте семейной жизни отбивал всякую охоту к браку. Кроме того, она не знала ни одного свободного мужчины, и никто не проявлял ни малейшего желания познакомиться с ней.

До Джока. Придя в паб во второй раз, она заметила, что на нее смотрят. Минти уселась одна за тот же угловой столик, одетая так же, как всегда, в чистые хлопковые брюки и футболку с длинными рукавами; волосы у нее были свежевымытыми, ногти почищенными. Мужчина, на которого она украдкой бросала взгляды, был высоким, хорошо сложенным, одетым в голубые джинсы, обтягивающие длинные ноги, и темно-синюю куртку с подложенными плечами. У него было красивое лицо и приятный загар; он выглядел чистым, а его короткие каштановые волосы были аккуратно подстрижены. Минти почти допила свой апельсиновый сок. Она не отрывала взгляда от золотых зернистых капелек, чтобы не смотреть на мужчину.

Он подошел и спросил:

— О чем грустим?

Минти была очень напугана и не поднимала взгляда.

— Я не грущу.

— Меня не обманешь.

Мужчина сел за ее столик, потом спросил, не возражает ли она. Минти покачала головой.

— Я бы хотел угостить вас настоящей выпивкой.

Тетушка иногда пила джин с тоником, и поэтому Минти назвала этот напиток. Пока он ходил за порцией для нее и двойной для себя, Минти овладело отчаяние. Ей хотелось вскочить и убежать, но по пути к двери разминуться с ним никак не получится. Что сказали бы Соновия и Джозефин? А Тетушка? Не имей с ним никаких дел. Не верь ему, милая девушка, несмотря на его низкий, приятный голос. Он вернулся с напитками, сел и сказал, что его зовут Джок, Джок Льюис, и спросил ее имя.

— Минти.

Джок причмокнул губами.

— Похоже на то, что подают с плечом барашка. — Он засмеялся, но по-доброму. — Я не могу тебя так называть.

— На самом деле меня зовут Араминта.

Он удивленно вскинул брови.

— Минти, Минти, рики-тики-тинти, крошка-картошка, милашка Минти. — Джок рассмеялся, глядя в ее изумленное лицо. — Я буду называть тебя Поло.

Она поняла. Ему не было нужды ничего объяснять[8].

— Я Джок. Вообще-то Джон, но все называют меня Джоком. Живешь тут, рядом?

— На Сиринга-роуд.

Он покачал головой.

— Я ничего здесь не знаю, но скоро освоюсь. Снял квартиру в Куинз-Парк — в субботу переехал. — Он бросил взгляд на ее руки. — Ты не замужем, правда, Поло? Но у тебя есть приятель, я уверен. Мне, как всегда, не везет.

Минти подумала о Тетушке, которая мертва, и об Агнес, уехавшей в Австралию.

— У меня никого нет.

Джоку ее ответ не понравился. Минти не могла понять почему, но явно не понравился. Она была серьезна — иначе и быть не могло, потому что для нее это действительно серьезно. Пытаясь исправить положение, Минти улыбнулась. Джин ударил ей в голову, хотя она успела сделать лишь несколько глотков.

— Ладно, — сказал он. — Я тебя рассмешу. Адам, Ева и Ущипни Меня пошли купаться на реку. Адам и Ева утопли. Кто остался?

Это было просто.

— Ущипни меня.

Что он и сделал — очень нежно, за руку.

— Я тебя поймал, Поло.

Она не рассмеялась.

— Мне нужно идти.

Минти подумала, что Джок попытается ее остановить, но ошиблась.

— На дорожку. — Оказалось, это не предложение выпить, а леденец «Поло». — Провожу тебя домой. Сегодня я без машины.

В машину Минти не поверила. Тогда. Кроме того, предложи Джок ее подвезти, она бы ни за что не согласилась. Всем известно, что нельзя садиться в машину к незнакомым мужчинам. Или брать конфеты — в них могут быть наркотики. Но так ли опасна прогулка пешком? Минти не смогла отказаться — она сама не знала почему. Джок открыл для нее дверь паба. Вечерами улицы тут были пустынными, если не считать компаний молодых людей, которые слонялись без дела, занимая весь тротуар — в основном молча, но иногда издавая животные крики. Или это мог быть всего один человек, скачущий под оглушительную музыку включенного на полную громкость плеера. Сама Минти не рискнула бы идти пешком, а подождала бы автобуса. Джок спросил, что находится за высокой стеной.

— Кладбище, — ответила она и неожиданно для себя прибавила: — Там похоронен прах моей Тетушки.

— Неужели? — Джок так удивился, как будто она сообщила ему о каком-нибудь чуде, вроде выигрыша в лотерею, и с этого момента он ей начал нравиться. — Ты очень любила тетушку, да?

— О, да. Она была мне как мать. Завещала свой дом.

— Ты его заслужила. Ты была предана ей и делала для нее все, что могла, правда? — Минти молча кивнула. — За верную службу полагается награда.

Сиринга-роуд отходила не прямо от Харроу-роуд, а от перпендикулярной улицы. Джок прочел название на табличке таким тоном, каким произносят «Букингемский дворец» или «Купол тысячелетия». У него был приятный голос, напоминавший нечто сладкое, темно-коричневое и тягучее, вроде шоколадного мусса. Но Минти боялась, что Джок захочет войти, а она не будет знать, как его остановить. А что, если он попытается ее поцеловать? Лафа и Соновии нет дома. Свет у соседей не горел. С другой стороны живет старый мистер Кроут, но ему восемьдесят пять, и толку от него никакого.

Джок развеял ее страхи.

— Я подожду здесь и посмотрю, как ты войдешь.

Минти сделала три шага и обернулась. Еще пять, и она окажется у двери.

— Спасибо.

— За что? Я получил удовольствие. Ты есть в телефонной книге, Поло?

— Тетя была. Мисс Уинифред Нокс.

Если бы Минти желала от него отделаться, то ответила бы, не погрешив против истины, что ее нет в телефонной книге. Наверное, ей хотелось, чтобы Джок позвонил. Он ушел, насвистывая. Это была песенка «Ты проходишь мимо», о том, что при первой встрече мы чужие друг другу.

Джок не терял времени даром. Он позвонил на следующий день. Был ранний вечер, и Минти только что вернулась из «Чистюли» и тщательно мылась. Глупо думать, что она пойдет к телефону мокрая, с каплями воды, стекающими с волос. Пусть звонит. Наверное, Соновия хочет рассказать ей об очередном успехе Коринны, о том, какой приз выиграла Джулианна, или как сдал экзамены Флориан.

Телефон зазвонил снова, когда Минти раскладывала на тарелке ломтики ветчины, холодный вареный картофель и нарезанный кубиками огурец; это был ее ужин, а на закуску она приготовила шоколадный мусс. Голос, похожий на мусс, сказал, что это Джок, и спросил, может ли она пойти с ним в кино.

— Могу, — ответила Минти, а затем добавила: — Ладно.

Так все началось.

Джозефин сказала, что нужно выяснить, не женат ли Джок. Соновия заявила, что Минти ничего о нем не знает, и если она хочет, Лаф может выяснить прошлое Джока, что нетрудно сделать при помощи полицейского компьютера. Лаф в ответ рассмеялся и сказал, что жена, наверное, шутит. Парень по имени Джон Льюис? Таких тысячи. Не говоря уже об универсальном магазине[9]. Минти все это не очень понравилось. Какое их дело? Интересно, как бы они отреагировали, начни она проверять их друзей? Лаф и Соновия слишком много о себе думают — просто потому, что он первый черный полицейский в Великобритании, дослужившийся до сержанта. Вмешательство соседей лишь подогрело ее интерес к Джоку.

Они встретились в пабе и пошли в кино. Потом Джок приехал за ней прямо к дому номер 39 по Сиринга-роуд на своем драндулете. Машине было лет двадцать, но, по крайней мере, она оказалась чистой — по дороге Джок заскочил на мойку. Соновия несла вахту за кружевными занавесками, но ей пришлось уйти за две минуты до приезда Джока, потому что позвонила Джулианна. Однажды он забрал Минти из «Чистюли». Потом Джозефин без конца повторяла, какой он красавец, словно удивлялась, где Минти смогла найти такого. В следующий раз Джок застал Джозефин сидящей на конторке, где у нее была возможность демонстрировать свои ноги в глянцевых блестящих колготках «Вольфорд»[10]. Если на Джока ноги и произвели впечатление, то он не подал виду. Он возил Минти на собачьи бега в Уолтемстоу, водил в боулинг. В подобных местах ей еще не приходилось бывать.

Прошло много времени, прежде чем она набралась смелости и спросила его, не женат ли он. Джок как раз насвистывал ту песенку о парне, который проходит мимо и ждет на углу.

— Разведен, — ответил Джок. — Есть возражения?

Минти покачала головой:

— С чего бы это?

Он работал на стройке. Выполняй Джок неквалифицированную работу, его руки были бы в ужасном состоянии, однако они выглядели ухоженными, и Минти подумала, что он, наверное, сантехник или даже электрик. Джок никогда не приглашал ее к себе в Куинз-Парк. Неизвестно, был ли это дом, квартира или просто комната — она знала лишь название улицы, Харвист-роуд, но не номер дома. У него не было ни братьев, ни сестер, никого, кроме престарелой матери, которая жила в Западных графствах и которую он ездил навещать каждые пару недель, добираясь туда на поезде. При разводе ему пришлось оставить дом бывшей жене. Жаль, но ничего не поделаешь.

Они встречались уже шесть недель, прежде чем Джок ее поцеловал. Положил ей ладонь на затылок и притянул к себе. Ей понравилось, чего она уж никак не ожидала. Минти начала мыться еще тщательнее, чтобы приготовить себя для Джока — особенно теперь, когда он начал целовать ее. Сам Джок тоже был чистым, хотя и не таким, как она, но это и невозможно. Чистота составляла предмет ее гордости.

В субботу вечером, после «Головы королевы», они купили ужин на вынос в «Балти». Вернее, Джок купил. Минти съела собственноручно приготовленный сандвич и банан. Джок сказал, что ненавидит бананы, потому что они напоминают ему сладкое мыло, и Минти невольно вспомнила слова Тетушки, которая с большим подозрением относилась к тем, кто не любит бананы. Однако дальнейшие события заставили ее напрочь забыть об этом. Джок сказал, что хочет остаться на ночь. Минти понимала, что это значит. Он не собирался устраиваться на диване в гостиной. Джок поцеловал ее, и она ответила на поцелуй, но, когда они поднялись наверх, оставила его в спальне, а сама отправилась принимать ванну. Жаль, что нельзя было вымыть голову, но не стоило ложиться в постель с мокрыми волосами. И простыни, застеленные в среду, Минти предпочла бы сменить, знай она заранее, что будет.

То, что произошло между ней и Джоком, никак не вязалось с устрашающими намеками Тетушки. Было больно, но Минти почему-то не сомневалась, что боль скоро пройдет. Джок очень удивился, что она делает это в первый раз, и отказывался ей верить — как и в то, что ей тридцать семь. Он был младше, но так и не признался, насколько.

— Теперь я твоя, — сказала Минти. — Я больше ни с кем не буду этим заниматься.

— Отлично, — ответил он.

Утром Минти встала рано, потому что, уже засыпая, додумалась до блестящей идеи. Кроме того, так у нее появлялась возможность вымыться. Когда Джок проснулся, она — вымытая, с чистыми волосами, в чистых брюках и футболке — смиренно стояла у кровати и держала в руках кружку чая и вазочку с сахаром.

— Первый раз в жизни, — сказал он. — Ни одна женщина для меня этого не делала.

Вопреки его ожиданиям, Минти не обрадовалась. Кто были те женщины, которые не приносили ему чай? Может, всего лишь мать и бывшая жена?

Джок выпил чай, встал и отправился на работу, даже не вымывшись как следует, что шокировало Минти. Прошла целая неделя, прежде чем он позвонил. Этого она не понимала. Минти доехала на автобусе до Харвист-роуд и ходила по улице взад-вперед, читая прикрученные к дверям таблички с именами. Его имени не было. Она обошла все окрестные переулки в поисках драндулета, но не смогла его найти. На той неделе телефон звонил дважды. Прежде чем снять трубку, Минти дотрагивалась до дерева трех разных цветов и молилась. «Дорогая Тетушка, пусть это будет он. Пожалуйста». Но в первый раз это оказалась Коринна, просившая передать сообщение для Соновии, потому что у соседей сломался телефон, а во второй — рекламный агент, предлагавший вставить двойные стекла в доме. К тому времени, когда позвонил Джок, Минти уже распрощалась с надеждой.

— Я не знала, где ты. Думала, ты умер. — Ее голос дрожал от слез.

— Нет, не умер, — сказал он. — Я ездил в Западные графства, навестить старенькую маму.

Он возвращается. Будет у нее через тридцать минут. Минти приняла ванну, вымыла голову, надела чистую одежду — второй раз за три часа. Когда полчаса истекли, а Джок не пришел, она помолилась Тетушке и прикоснулась к дереву семи разных цветов: тонированной под дуб двери гостиной, кремовой входной двери, сосновому столу, выкрашенному зеленой краской стулу в кухне, а наверху также к белой панели, закрывавшей ванну, к розовой рейке на стене и бледно-желтой рукоятке щеточки для спины. Через десять минут появился Джок. Они прямиком отправились в постель, хотя был уже субботний полдень. Минти это понравилось еще больше, и она не могла взять в толк, с кем из них двоих что-то не так, с Тетушкой или с ней самой?

Джок повел ее на фильм «Осторожно! Двери закрываются», а потом в кафе «Уно» на Эдгвер-роуд. На следующий день — потому что это было воскресенье — Минти сказала, что хочет показать ему нечто важное, и они пошли на кладбище к могиле Тетушки.

— Кто такая Мэйзи Чепстоу? — спросил Джок. — Она давно умерла.

— Бабушка моей тети. — Ответ пришел как-то сам собой. Это даже могло быть правдой. Что она знала о предках Тетушки? — Я собираюсь заказать новую надгробную плиту с ее именем.

— Дороговато будет.

— Я могу себе это позволить, — беспечно сказала Минти. — Она оставила мне деньги. Довольно много денег и дом.

Джок не ездил к матери целый месяц, и за это время они обручились. Свадьбу отложили по его настоянию — пока он не найдет работу получше и не станет по-настоящему зарабатывать. Тем временем Джок занял у Минти 250 фунтов, чтобы купить кольцо. Это была ее идея. Он упорно отказывался, говорил, что не смеет даже и мечтать, но Минти настаивала, и Джок сдался. Измерил ей палец и принес кольцо прямо на следующий день — три бриллианта на золотом ободке.

— Поверим ему на слово, — сказала Соновия мужу, — но в наше время научились делать бриллианты в лаборатории, и они получаются не дороже стекла. Я читала об этом в «Мейл он Санди».

Джок остался на ночь 30 июня, а утром повернулся в постели, легонько ущипнул Минти за плечо, шлепнул по руке и произнес:

— Щипок, шлепок, первое число. Чур меня.

Еще одна шутка со щипком. Он сказал, что это приносит удачу. Но только нужно успеть первым. Вот в чем смысл «чур меня». А еще он говорил, что первого апреля День дурака продолжается только до двенадцати дня, а потом наступает День хвоста. Нужно ухитриться пристегнуть к кому-нибудь хвост, так чтобы он этого не заметил.

— Какой хвост?

— Бумажный, веревочный — из чего угодно.

— Чтобы они разгуливали с хвостом, ничего не подозревая?

— В этот весь смысл, Поло. Ты выставляешь их в дурацком виде, понятно?

Выяснилось, что он строитель широкого профиля и мастер на все руки. Когда Минти спросила, может ли Джок сделать так, чтобы не дребезжало окно в ванной, он пообещал, но за все время починил лишь расшатанную ножку кухонного стола. Будь у него немного денег, говорил Джок, он открыл бы собственное дело, в успехе которого ничуть не сомневался. Нужно всего лишь пять тысяч.

— У меня нет пяти, — ответила Минти. — Только две с половиной.

— На кону наше счастье, Поло. Ты можешь получить закладную на дом.

Минти не знала, как. Она ничего не понимала в этих делах. За всем следила Тетушка, а после ее смерти Минти с трудом разобралась, как платить муниципальный налог и оплачивать счета за газ. Ей никогда не приходилось этого делать, и никто ее не учил.

— Предоставь все мне, — сказал Джок. — Тебе останется только подписать бланки.

Но сначала Минти отдала ему почти все свои деньги. Она собиралась выписать чек — точно так же, как при оплате муниципального налога, заменив строчку «административный район Брент» на «Дж. Льюис», но Джок сказал, что с наличными будет проще, потому что он как раз меняет банк. Деньги пойдут на покупку подержанного микроавтобуса взамен драндулета, и еще останется немного на рекламу. Минти никому не сказала — они бы не поняли.

В следующий раз он заговорил о закладной, когда сидел в ее постели в доме номер 39 по Сиринга-роуд и пил чай, который она ему принесла. Джок хотел, чтобы Минти вернулась в постель, но она не могла, поскольку только что приняла ванну. Обручальное кольцо тоже было чистым — всю ночь оно отмокало в джине. По его мнению, дом стоил тысяч восемьдесят. Лаф называл такую же сумму, так что убеждать ее не было нужды. Само собой напрашивалось взять закладную на десять тысяч фунтов, восьмую часть стоимости.

Минти нельзя было назвать практичным человеком, но Тетушка обучила ее кое-каким принципам бережливости, в том числе не занимать и не давать в долг. Сначала она дала в долг, а теперь собирается занять — может, это уже слишком?

— Посмотрим, — ответила Минти. — Я должна подумать.

Джок проводил с ней каждый вечер и почти каждую ночь. Когда он не появлялся и не звонил три дня подряд, Минти сама пыталась звонить ему по номеру на Харвист-роуд, который Джок наконец ей дал, но там никто никогда не снимал трубку. Наверное, просто опять поехал к матери. Если Джок не вернется, то из-за того, что она колеблется насчет закладной. Минти окружила себя ритуалами, молилась, носила цветы на могилу Тетушки, все время дотрагивалась до деревянных предметов в доме, двигаясь по комнате, как старуха, которой необходимо держаться за столы и стулья. Ритуалы — вместе с молитвами и цветами — вернули ей жениха. Минти решила дать ему десять тысяч.

Джок обрадовался меньше, чем она ожидала. У него был немного отсутствующий вид, словно мысли его витали где-то далеко. Он изменился, хотя Минти не могла точно сказать, в чем именно. Потом Джок объяснил, и она все поняла. Он сказал, что его мать больна. Очереди на госпитализацию придется ждать несколько месяцев. Конечно, лучше не надеяться на Государственную службу здравоохранения и заплатить за операцию в частной клинике, только Джок не может себе этого позволить. Он очень волнуется и должен на какое-то время поехать к матери. А пока будет там, заполнит бланки заявления на закладную в строительное общество.

Минти сказала, что на ее счету в банке осталось 250 фунтов, и он может взять их на операцию матери. Его банк еще не закончил перевод счета из другого отделения, и поэтому Минти сняла наличные, опустошив свой счет. Джок положил купюры в карман черной кожаной куртки и назвал Минти Ангелом. Жесткая, блестящая куртка выглядела новой, однако Джок сказал, что она у него уже несколько лет — просто Минти никогда его в ней не видела.

На следующий день он позвонил с мобильного — Минти не знала, что у Джока есть мобильный, — и сообщил, что едет в поезде в Западные графства. Благодаря Минти на следующей неделе матери заменят тазобедренный сустав.

Минти рассказала Соновии об операции, опустив собственное участие. Они были в кинотеатре, ждали начала сеанса и возвращения Лафа из туалета. Впервые после появления Джока Минти пошла с ними в кино.

— Его матери заменят тазобедренный сустав за 250 фунтов? Ты шутишь?

— В частных клиниках операции очень дорогие, — ответила Минти.

— Дорогие? Нет, моя милая, это, считай, бесплатно.

Минти это не понравилось. Она всегда подозревала, что Соновия ревнует, потому что у ее Коринны не было парня. Свет погас, и Минти взяла пакетик попкорна, который протянул ей Лаф. Ей нравился попкорн — сухой, чистый и не оставляет крошек, когда его ешь, — но в тот вечер он почему-то казался ей несвежим. Жаль, если Соновия и Лаф ополчатся на Джока — ведь совсем скоро он станет их соседом.

Как и вся страна, Минти узнала о крушении поезда на станции Пэддингтон из телевизионных новостей. Она не связала происшествие со своими знакомыми. Джок звонил накануне от матери, как и обещал, но ничего не говорил о скором возвращении. Потом он не звонил и не появлялся в течение трех дней, и Минти выглядела такой бледной и больной, что Джозефин спросила, не случилось ли чего.

— Джок пропал, — ответила Минти. — Я не знаю, где он.

Джозефин ничего не сказала Минти, но изложила свои соображения Кену. Тот не понимал ни слова, но это ее не остановило. Кену нравился звук ее голоса, и он слушал и улыбался с невозмутимостью буддиста, пребывающего в мире с самим собой и с окружающей действительностью.

— Может, мать Джока живет в Глостере, Кен, или где-то поблизости. Какова вероятность, что он был в том поезде, в который врезалась электричка? Имена всех жертв еще не выяснены — травмы слишком тяжелые. Минти будет в отчаянии; это разобьет ей сердце.

Так и случилось. Когда прошла неделя после исчезновения Джока, Минти получила письмо.

Глава 3

Привидение явилось в «Чистюлю». Минти гладила рубашки в задней комнате, одновременно следя за приемной, пока Джозефин отлучилась в «Уайтлиз»[11]. Услышав звон колокольчика, она вышла. Призрак Джока в джинсах и черной кожаной куртке читал объявление на прилавке, в котором перечислялись скидки для пенсионеров. Одна вещь бесплатно, если принести сразу три. Собравшись с духом, Минти обратилась к нему.

— Ты умер, — сказала она. — Оставайся там, откуда пришел.

Призрак поднял на нее глаза. Они изменили цвет, его глаза, превратившись из голубых в блекло-серые. Минти они показались угрожающими и жестокими.

— Я тебя не боюсь. — На самом деле она боялась, но была полна решимости не показывать свой страх. — Если ты вернешься, я найду способ от тебя избавиться.

Снова зазвенел колокольчик, и дверь открылась, впуская Джозефин. Она принесла два пакета: один с продуктами из «Маркс энд Спенсер», а другой — из магазина, торговавшего косметикой и парфюмерией по сниженным ценам.

— С кем это ты разговариваешь?

Сквозь привидение Минти могла видеть Джозефин. Призрак исчезал, расплываясь по краям.

— Ни с кем, — ответила она.

— Говорят, что это первый признак безумия — разговаривать с собой.

Минти ничего не сказала. Привидение исчезало, как возвращающийся в бутылку джинн из рождественского спектакля для детей, на который в детстве ее водила Тетушка.

— Я вот как думаю. Если у тебя поехала крыша, ты не осознаешь, что разговариваешь сама с собой. Считаешь, что говоришь с кем-то другим, потому что видишь вещи, которые нормальные люди не видят.

Минти этот разговор не понравился, и она вернулась к утюгу. Джока уже пять месяцев не было в живых. Тогда она с ума сходила от беспокойства, но — что довольно странно — ей и в голову не приходила мысль, что Джок мог попасть в ту железнодорожную катастрофу. До нее не дошло, что экспресс шел из Западных графств, хотя Минти все равно не представляла, где находится Глостер, и не знала, живет ли там мать Джока. Кроме того, по телефону он сказал, что вернется через день. В газетах напечатали список жертв, но Минти редко читала газеты. Когда все закончилось, Лаф принес «Ивнинг стандард», но по большей части она обходилась телевизором. Тетушка часто повторяла, что изображение помогает лучше понять смысл, и кроме того, там всегда есть диктор, который все объяснит.

Писем Минти тоже получала мало. Почта была для нее целым событием, хотя приносили в основном счета. Письмо, пришедшее через неделю после исчезновения Джока, имело надпись вверху крупными наклонными буквами: «Большая Западная железная дорога» и было напечатано на компьютере. По крайней мере, так сказал Лаф. К ней обращались «дорогая госпожа» и с прискорбием извещали, что ее жених Джон Льюис был в числе тех пассажиров Глостерского экспресса, которые получили смертельные травмы. Минти прочла письмо, стоя в гостиной в своем доме на Сиринга-роуд. Она вышла на улицу прямо в чем была, без пальто, позволив двери захлопнуться за ней, и постучалась к соседям. Сын Соновии Дэниел, врач — вчера он гулял допоздна и ночевал у родителей, — завтракал на кухне.

Минти сунула письмо в лицо Соновии и разрыдалась. Плакала она редко, и поэтому уж если плакала, то это был мощный всплеск долго сдерживаемого горя. Она оплакивала не только Джока, но также Тетушку, давно потерянную мать и свое одиночество. Соновия пробежала глазами письмо и передала его Дэниелу, который тоже его прочел. Потом встал, плеснул немного бренди в стакан и собственноручно влил в Минти.

— Что-то я сомневаюсь, — заявила Соновия. — Попрошу отца, пускай проверит.

— Не пускай ее на работу, мама, — сказал Дэниел. — Пусть полежит и отдохнет, а ты приготовь ей теплое питье. Мне нужно идти, а то я опоздаю на операцию.

Минти лежала до полудня, и Соновия несколько раз приносила ей разные напитки, сладкий чай и капучино. К счастью, у соседки был ключ от дома номер 39 — иначе Минти не смогла бы вернуться домой. Она так и не выяснила, проверял ли что-нибудь Лаф. Может, слова Соновии ей просто почудились. Конечно, Джок умер — в противном случае зачем железной дороге писать письмо.

Джозефин была очень мила и не возражала, если она возьмет отпуск. Сказала, что после стольких лет работы, когда Минти была точна, как часы, это меньшее, что она может для нее сделать. Все жалели Минти. Соновия лично договорилась с ней о встрече с психологом, а сосед с другой стороны, старый мистер Кроут, который уже много лет с ней не разговаривал, попросил уборщицу-поденщицу опустить в почтовый ящик Минти открытку с траурной рамкой. Джозефин прислала цветы, а Кен принес целое блюдо цыплят в лимонном соусе с жареным рисом. Он не мог знать, что Минти не ест еду, приготовленную на ресторанной кухне.

Пять дней она плакала без перерыва. Прикосновения к дереву или молитвы должны были остановить слезы, но ничего не помогало. Все это время она испытывала такую слабость, что принимала ванну всего один раз в день. Плакать Минти перестала только после того, как вспомнила о деньгах. С момента получения письма она о них не думала, но теперь вспомнила. Своих сбережений ей не было жалко, но пропали и те деньги, что оставила ей Тетушка; Минти считала их священным фондом, который нужно беречь и ценить. А она потратила все впустую. Почувствовав в себе силы выйти из дома, Минти приняла ванну, вымыла голову, надела чистую одежду и отнесла обручальное кольцо к ювелиру на Квинсуэй.

Тот взглянул на кольцо, потом внимательно рассмотрел в увеличительное стекло и пожал плечами. Может, оно и стоит двадцать пять фунтов, но больше десяти он за него не даст. Минти сказала: нет, спасибо, в таком случае она оставит кольцо себе. Потребовалось еще несколько недель, чтобы ее любовь к Джоку сменилась обидой.

Лаф сказал Соновии, что среди жертв железнодорожной катастрофы нет ни Джока, ни Джона Льюиса — ни одного человека с именем, даже отдаленно напоминающим это. Он связался с Большой Западной железной дорогой и выяснил, что у них не принято рассылать подобные письма, и в любом случае женщины, подпись которой стоит под соболезнованием, не существует. Лаф точно знал, что смерть при подобных обстоятельствах не может пройти мимо полиции. К Минти обязательно пришли бы два сотрудника. И скорее всего, одним из них был бы он. Если. конечно, полиция знала бы о ее существовании. И вообще, откуда кто-то мог о ней узнать? Минти с Джоком не состояли в браке и даже не жили вместе. Полиция в первую очередь связалась бы с другой женщиной, матерью Джока — если у него была мать и если хоть что-то из его рассказов Минти о себе — правда.

— От этого она совсем слетела с катушек, — сказала Соновия.

— Что ты имеешь в виду?

— Минти ведь всегда была странной, так? Послушай, Лаф, посмотри правде в глаза: нормальный человек не принимает ванну два раза в день и не моет руки каждые десять минут. А как насчет того, чтобы прыгать через стыки тротуарных плит, будто маленький ребенок? Ты видел, как она дотрагивается до дерева, когда чем-то напугана?

Лаф выглядел обеспокоенным. Когда его что-то расстраивало, лицо — такого же темно-каштанового цвета, как ботинки, и такое же сияющее — собиралось складками, нижняя губа выпячивалась.

— Джок ее одурачил и смылся, когда нашел что-то получше. Или испугался мысли о женитьбе. Одно можно сказать точно: он не погиб в железнодорожной катастрофе, но мы ей этого не скажем. Будем чаще брать ее с собой на прогулки. Пусть отвлечется от грустных мыслей.

Таким образом, Минти, которая узнала мир с помощью Джока, полюбила этого мужчину, уже в зрелом возрасте открыла для себя секс и собиралась выйти замуж, теперь была вынуждена ограничить светские развлечения еженедельным походом в кино с соседями. Она ни разу не упоминала при них о Джоке, пока не увидела его призрак, сидевший на стуле в гостиной. Услышав в ответ, что все это глупости и у нее просто галлюцинации, Минти решила больше ничего не рассказывать этим двоим. Ей очень хотелось видеть рядом с собой человека, с которым можно поговорить и который поверил бы ей и не стал убеждать, что привидений не существует. Не психолог — она совсем не его имела в виду. Минти пришла на прием к специалисту, с которым договорилась Соновия, но тот сказал лишь, что нужно не держать в себе свое горе, а выплеснуть наружу, поговорить с другими людьми, у которых эта катастрофа отняла близких. Но как это сделать? Она ведь с ними не знакома. И держать в себе горе ей не приходило в голову — слезы лились не переставая целую неделю. Интересно, как выглядит ее горе? Наверное, мутная серая жидкость без пены и пузырьков. В любом случае беседа не принесла обещанного облегчения. Минти по-прежнему ненавидела Джока, жалея, что встретила его и что он разрушил ее жизнь. Больше всего ей не хватало человека, который знает, как избавиться от привидений. На свете должны существовать люди — викарии или кто-то еще, — которые подскажут, что делать, или сами сделают это для нее. Беда в том, что в ее призрак никто не верил. Временами ей казалось, что придется избавляться от него самой.

После визита в «Чистюлю» Джок не появлялся целую неделю. Теперь вечерами было уже не так темно, и Минти приходила домой с работы засветло. Она следила за тем, чтобы не оставлять стул посередине комнаты, и сказала Джозефин, что не хочет оставаться в химчистке одна — это ее нервирует. С потерей Джока нервы ее совсем расшатались. Странное ощущение — ненавидеть кого-то и одновременно скучать по нему. Однажды она отправилась на Харвист-роуд, чтобы взглянуть на дом, где жил Джок, — в конце концов он показал ей свое жилище. Минти подумала, что женщина, у которой он снимал квартиру, могла повесить черный венок на одно из окон или хотя бы держать занавески задернутыми, но ничего такого не обнаружила. А вдруг призрак выйдет из парадной двери и начнет спускаться по ступенькам крыльца? Минти так испугалась, что бежала до самой автобусной остановки.

— Ей лучше думать, что он умер, — объясняла Соновия своей дочери Коринне. — Твой отец говорит, что у него чешутся руки, и если Джок осмелится появиться тут после того, что натворил, пусть пеняет на себя. Я хочу сказать, что от таких разговоров никакого проку. Пусть она просто переживет свое горе. А потом будет жить дальше.

— И что это будет за жизнь, мама? Она и не жила-то по-настоящему. Он выманил у нее деньги?

— Минти не говорила, но я подозреваю, что да. Винни оставила ей немного денег; не знаю сколько, но спрашивать не буду. Отец говорит, что примерно представляет, как все произошло. Этот Джок с кем-то разговорился в пабе — скорее всего, с Брендой, она никогда не умела держать язык за зубами, — и она указала ему на Минти и разболтала, что Винни Нокс оставила ей дом и немного денег, при этом умножив сумму на десять, и Джок сразу почувствовал выгодное дельце.

Коринна подошла к окну и выглянула на задний двор, который был отделен от соседского только забором из металлической сетки. По другую сторону на черном пластиковом мешке для мусора, расстеленном на траве, стояла Минти и развешивала белье.

— Я серьезно, мама. Откуда вы знаете, что он вообще существовал? Вы его когда-нибудь видели?

Соновия пристально посмотрела на нее.

— Нет, никогда. Ты знаешь, что мы не суем нос в чужую жизнь. — Вид у ее дочери был такой, словно она понятия не имела, и это стало для нее новостью. — Нет, погоди. Мы видели его машину, древний хлам. А папа слышал голос через стену. Смех. У него был очень низкий, приятный смех.

— Отлично. Только люди склонны фантазировать. А теперь Минти видит привидение, да? Ты не знаешь, она никогда не лечилась у психиатра?

— Кто? Минти?

— Нет, мама. Кот мистера Кроута. Кто еще, если не Минти?

— Почему ты меня об этом спрашиваешь?

— Потому что нормальные люди не ведут себя так, как она. Видит призраки, до Джока не общалась с мужчинами и всегда носит одинаковую одежду, точь-в-точь. И все ее навязчивые идеи.

— Раз уж ты об этом завела речь — то же самое я говорила отцу.

— У меня была одна такая клиентка. Ее обвинили в нападении с причинением телесного повреждения, но она говорила, что больше всего телесных повреждений нанесла самой себе — резала себя, чтобы снять напряжение. Из-за многочисленных навязчивых идей ее уволили с работы, потому что она была слишком занята, расставляя все по местам, а затем возвращаясь десять или двадцать раз, чтобы проверить, все ли в порядке, и у нее не оставалось времени на выполнение служебных обязанностей.

— Нужно быть сумасшедшим, чтобы так себя вести.

— Это ты сказала, мама, — заметила Коринна.

Тетушка говорила, что Агнес собиралась назвать ее Арабеллой. Потом ее лучшая подруга — не Тетушка, а другая, которая была замужем, — родила дочку, которую назвала Арабеллой, и поэтому Агнес выбрала имя Араминта, что почти одно и то же. Они с Джоком однажды обсуждали имена, и он сказал, что его зовут Джон, но мать называла его Джоком, потому что сама родом из Шотландии. Это все, что Минти знала о матери Джока: она шотландка и, похоже, живет где-то в Глостере.

Джок не успел купить микроавтобус или открыть собственное дело, и поэтому после его смерти все ее деньги, наверное, остались в целости и сохранности. Кому они теперь достанутся? Минти спросила Джозефин. Разумеется, не называя имен. Просто поинтересовалась, что происходит с деньгами человека, если он умрет, не оставив завещания, как Тетушка. Минти знала, что у Джока не было завещания — он сам об этом говорил, прибавляя, что им обоим следует составить завещания после свадьбы.

— Наверное, перейдут к ближайшим родственникам, — ответила Джозефин.

Они не достанутся бывшей жене Джока, потому что она бывшая. Деньги отойдут к старой миссис Льюис. Она обязана вернуть деньги Минти. Она не имеет на них права, потому что Минти дала их Джоку — не миссис Льюис, а Джоку, причем не подарила, а одолжила. Не погрешив против истины, можно сказать, что миссис Льюис украла эти деньги. Минти часто думала о матери Джока. Живет в своем красивом доме в Глостере и тратит чужие деньги на бинго, дорогие вещи, бельгийский шоколад и вишневый ликер. На эти деньги Минти хотела установить душ. Под душем тратишь меньше воды, но становишься чище. Очень удобно принимать душ два раза в день и одновременно мыть голову. Причем это был бы не шланг от крана, а настоящая душевая кабина со стеклянной дверью и облицованными плиткой стенками. Теперь у нее никогда не будет душевой кабины — или, по крайней мере, много-много лет.

Когда Джок появился снова, на стуле в кухне, Минти уже не испугалась так, как в первый раз. Наверное, потому, что он был нечетким и расплывчатым, почти прозрачным. Сквозь его грудь просвечивали зеленые перекладины стула. Минти встала прямо перед ним и спросила, почему он позволил матери взять ее деньги. Джок не ответил — он никогда не отвечал — и вскоре ушел, проделав тот же трюк с исчезновением джина в бутылке, улетучившись, словно растаявший снег.

Однако ночью Джок заговорил с ней. Или просто заговорил. Не обязательно с ней или с кем-то еще. Голос Джока пробудил ее от глубокого сна, произнеся: «Она мертва, она мертва…» Этот нежный, сладкий, шоколадный голос. Кого он имел в виду? Явно не бывшую жену — она слишком молода. Минти лежала в кровати, размышляя. После того как фонари на улице погасли, а занавески были задернуты, темнота в комнате стала непроницаемой. Минти всматривалась в темные пустые углы, надеясь увидеть призрак, но тщетно.

Наверное, Джок имел в виду мать. И ему не следовало печалиться, потому что старая миссис Льюис воссоединялась с ним, где бы он ни находился. Минти снова закрыла глаза, но заснуть долго не могла.

Глава 4

Жизненный опыт подсказывал Зилле, что мужчины не делают предложений — такое встречается только в старинных романах. Они просто говорят, что «когда-нибудь» женятся на вас или даже «берут обязательство» жениться — нечто вроде неприятной обязанности, потому что вы беременны. Они никогда не произносят слов, которые только что произнес Джимс: «Ты выйдешь за меня замуж?» Она сомневалась, следует ли воспринимать услышанное серьезно. Кроме того, имелась еще одна причина, почему он никак не мог сделать ей предложение.

— Ты действительно это сказал или мне почудилось? — спросила Зилла.

— Да, я действительно это сказал, дорогая. Позволь мне объяснить. Я хочу жениться на тебе, хочу быть с тобой до конца наших дней. Ты мне нравишься. Я думаю, мы поладим.

Зилла, которую бедность довела до того, что неделю назад она бросила курить, взяла сигарету из пачки, которую он положил на стол. Джимс поднес зажигалку.

— Но ты же гей, — сказала она.

— Совершенно верно. А еще член парламента от консервативной партии от Южного Уэссекса, и — только между нами — мне кажется, что в течение следующих шести месяцев меня ждет публичное разоблачение, если я не предприму мер.

— Ага. Понятно. Но сегодня всех рано или поздно выводят на чистую воду, и тайное становится явным. То есть я знаю, что ты пока держишься, но это всегда было лишь вопросом времени.

— Нет, неправда. Почему ты так говоришь? Я тщательно заботился о том, чтобы меня видели с женщинами. Несколько недель таскал с собой эту страшную модель, Айкон. Подумай о моем избирательном округе. Ты здесь живешь, и ты знаешь, что это такое. Они никогда не избирали никого, кроме консерваторов, причем до меня — только женатых людей. Населения с такими правыми взглядами нет во всем Соединенном Королевстве. Они ненавидят тех, кто отличается от них. На прошлой неделе в своей речи на ежегодном обеде председатель ассоциации консерваторов Северного Уэссекса сравнил тех, кого он назвал «извращенцами», с некрофилами, приверженцами зоофилии, педофилами и сатанистами. До всеобщих выборов осталось меньше года. Я не хочу лишаться своего места. Кроме того… — Джимс придал своему лицу загадочное выражение, что он всегда делал, когда вел речь о коридорах власти. — Кроме того, одна маленькая птичка напела мне, что у меня есть крошечный шанс получить пост при следующей перестановке в правительстве, если я буду держать свои маленькие лапки в чистоте.

Зилла, которая знала Джеймса Изамбарда Мэлком-Смита уже двадцать пять лет, с тех пор как ее отец и мать поселились в поместье его родителей в качестве управляющего и экономки, откинулась на спинку стула и посмотрела на него совсем другими глазами. Он, вероятно, был самым красивым мужчиной из всех, кого ей приходилось встречать. Высокий, темноволосый, похожий на кинозвезду тех времен, когда красота в Голливуде считалась обязательным условием; стройный, элегантный, слишком красивый — иногда думала она — для гетеросексуала, и слишком красивый, чтобы сидеть в Палате общин. Ее удивляло, что такие люди, как председатель ассоциации и главный организатор парламентской фракции, не раскусили его еще много лет назад. Она и сама помечтала бы о нем, но уже в шестнадцать лет убедилась, что это бесполезно.

— Что я с этого буду иметь? — спросила она. — Уж точно не секс.

— Нет, конечно. Будем называть вещи своими именами, дорогая. У нас будет, если можно так выразиться, фиктивный брак — но также и гражданский брак, хотя эта часть останется нашим маленьким секретом. А получишь ты не так уж мало — с какой стороны ни посмотри. Как тебе известно, денег у меня хватает. Не говоря уже о жалких грошах, которые я получаю от родоначальника парламентов. Плюс мой очаровательный дом в Фредингтон-Крус и шикарная квартира в районе «парламентского звонка» — кстати, не далее как на прошлой неделе ее оценили в миллион баксов. Ты получаешь мою фамилию, освобождение от домашних обязанностей, кучу красивых тряпок, машину по своему выбору, заграничные путешествия, приличную школу для детей…

— Да, Джимс, как насчет детей?

— Ты же знаешь, я люблю детей. Почему бы не полюбить и твоих? Своих у меня никогда не будет — разве что я создам семью на основе постоянных отношений с человеком моего пола и кого-нибудь усыновлю. А твои уже готовы — пара милых маленьких голубков с белокурыми кудрями и дорсетским акцентом.

— У них нет дорсетского акцента.

— Есть, есть, дорогая. В любом случае мы скоро это поправим. Ну, что скажешь?

— Я должна все обдумать, Джимс, — сказала Зилла.

— Ладно, ладно, только не слишком долго. Завтра звякну.

— Не завтра, Джимс. В четверг. До четверга я определюсь.

— В мою пользу, правда, милая? Если хочешь, я скажу, что люблю тебя, — это почти правда. Да, и насчет гражданского брака. Ты же не станешь возражать, если я подведу черту под отношениями с этим твоим бывшим мужем? Уверен, ты понимаешь, о чем речь.

После того как Джимс уехал — в «Рейнджровере», а не «Феррари», — Зилла надела толстое шерстяное пальто, шарф, который достался ей от матери, и пару больших, не по размеру резиновых сапог, оставленных каким-то мужчиной, останавливавшимся в доме на одну ночь. Она шла по деревенской улице, размышляя о себе и своем положении, о Джерри и о будущем, о Джимсе и отношениях с родителями, но больше о себе. При крещении ее назвали Сарой, как и еще шестерых девочек в ее классе начальной школы, но в подростковом возрасте анализ крови выявил у нее довольно редкую группу B, встречающуюся в основном у цыган, и узнав, что самое распространенное цыганское имя — Зилла, она взяла его себе. Теперь проверяла, как это имя звучит с новой двойной фамилией. Зилла Мэлком-Смит — гораздо лучше, чем Зилла Лич. Хотя почти любая фамилия звучала бы лучше.

Красавчик Джимс знает о Джерри. То есть знает об их с Джерри устном договоре. Вернее, бывшем договоре. Разумеется, она не поверила в то письмо — так просто ее не проведешь. У него нет компьютера. Наверное, письмо написала его новая женщина. Джимс назвал Джерри «бывшим мужем». Это казалось естественным, и его все так называли, хотя официально они не разводились — как-то не собрались. А теперь если Джерри и не умер, то хотел, чтобы Зилла считала его мертвым, что, собственно, одно и то же. Значит, он не вернется; «договор» утратил силу, и дети лишились отца. Нельзя сказать, что Джерри был им настоящим отцом — то появлялся, то исчезал. Если принять предложение Джимса — как романтично и старомодно это звучит, — можно ли представляться вдовой или безопаснее называть себя одинокой женщиной? Если она примет предложение Джимса, то утрет нос матери и, возможно, избавится от ее удушающей опеки.

Деревня Лонг-Фредингтон получила такое название из-за главной улицы, протянувшейся на целые полмили от фермы Бартона на востоке до усадьбы Томаса Харди на западе. Это была самая большая из деревень с названием Фредингтон: Фредингтон-Сент-Майкл, Фредингтон-Эпископи, Фредингтон-Крус и Литл-Фредингтон. Все были живописными, как почтовые открытки; в них каждый дом, даже самый новый, каждый амбар, а также церковь, мельница, паб (теперь частный дом), школа и магазин (тоже частные дома) были сложены из одинакового золотисто-серого камня. Если вы богаты, и особенно если вы богатые пенсионеры, это очаровательное место для жизни. Если у вас есть машина или две, работа в Кастербридже или Марктоне, муж и няня, здесь тоже неплохо. Но для человека в положении Зиллы это был ад. Евгения ездила в школу на автобусе, и тут все в порядке, но в деревне не имелось ни яслей, ни детского сада для Джордана, и он целый день сидел с ней дома. У Зиллы не было машины — даже велосипеда. Раз в неделю, если им больше нечем было заняться, Энни из Олд-Милл-Хауса или Линн из Ла-Вьель-Эсколь отвозили ее за десять миль в «Теско» за покупками. Гораздо реже кто-нибудь из них приглашал ее посидеть в кафе, но такие развлечения случались нечасто. У них мужья, а она чрезвычайно привлекательная свободная женщина. В любом случае няня ей была не по карману.

У церкви Всех Святых, красивого здания четырнадцатого века, бесценная бронза из которой была украдена и сдана на переплавку, а уникальные средневековые росписи испорчены граффити, она повернула на Милл-лейн. За двумя красиво отреставрированными домами жилье заканчивалось. Было тихо, если не считать пения птиц. Дорога сузилась, и ветви буков сомкнулись над головой. Стояла поздняя осень, но день был солнечным и почти теплым. Если это глобальное потепление, подумала Зилла, пусть продолжается. Плевать на подъем уровня моря и исчезновение береговой линии — она живет далеко от побережья. Хотя, возможно, ей придется уехать отсюда, если она выйдет замуж за Джимса, своего приятеля, друга детства и самого красивого из всех известных ей мужчин.

Дойдя до брода, она осторожно зашагала по плоским камням, из которых был сложен переход через ручей. С берега на нее безучастно смотрели утки, а ниже по течению плавал лебедь. Нельзя не признать, что тут очень мило, но было бы гораздо приятнее приходить сюда из дома во Фредингтон-Крус в джинсах от Армани, дубленке и сапогах «Тимберленд», оставив у церкви «Рейнджровер». Но Джимс — гей, и эту сложность нельзя недооценивать. А как насчет Джерри? Он не стал бы просить кого-то отправить то письмо, если бы не хотел, чтобы она считала его мертвым. Однако он в любой момент мог передумать — тут ему нет равных. Главной отличительной чертой Джерри — за исключением любви к мятным леденцам и ненависти к бананам — была привычка часто менять свое мнение. Вдруг он передумает и захочет снова стать живым?

Большую часть палисадника — если его можно так назвать — Олд-Милл-Хауса занимал пруд. Несмотря на то, что в Лонг-Фредингтоне уже неделю не было дождя и ручей почти пересох, пруд представлял собой настоящее болото. По нему шлепала водоплавающая птица, его месил своими копытами скот, а теперь в нем сидели трое детей Энни и двое ее собственных; дочка Энни Розальба обучала сестренку Фабию, братика Тита и детей Зиллы искусству раскрашивания лица грязью. Когда на тропинке появилась Зилла, девочка невозмутимо закончила монохромный вариант государственного флага Великобритании, который начинался от подбородка Джордана, захватывал круглые щеки и заканчивался на высоком лбу.

— Мама, Джордан съел слизня, — сообщила Евгения. — Тит сказал, что один человек съел живую золотую рыбку, а защитники животных заставили его заплатить кучу денег.

— Джордан тоже хотел рыбку, — сказала Розальба, — потому что он плохой мальчик, но в нашем пруду нет золотых рыбок. Поэтому он съел слизня. А это тоже жестокое обращение, и ему придется заплатить сто фунтов.

— Я не плохой, — взвыл Джордан. Слезы хлынули у него из глаз, и он стал тереть их кулаками, размазав британский флаг. — Не хочу платить сто фунтов. Хочу к папе.

Эти слова, произносившиеся довольно часто, всегда расстраивали Зиллу. Она взяла сына на руки. Джордан был насквозь мокрый и весь перепачканный грязью. Уже довольно поздно, возмущенно подумала она. И о чем только думает Энни, оставляя пятерых детей, старшему из которых только восемь, одних у большого пруда, глубина которого посередине доходит до шести футов.

— Я отлучилась всего на пару минут! — крикнула Энни, выбегая из парадной двери. — Телефон звонил. Ой, ты только посмотри на них! Вы трое отправляетесь прямиком в ванну.

Ей не приходилось волноваться из-за стоимости горячей воды, но Энни не предложила выкупать Евгению и Джордана. И не пригласила Зиллу в дом. Джордан обнял мать за шею, вытирал руки о ее волосы и терся своими грязными щеками о ее щеки. Похоже, придется тащить его до самого дома. Она подождала, не предложит ли Энни отвезти ее за покупками, но та просто попрощалась, сказав, что ей еще нужно вымыть детей, а они с Чарльзом собираются поужинать в Лайме, и к семи она должна быть готова.

Зилла посадила Джордана к себе на правое бедро, обняв правой рукой. Он был тяжелым мальчиком, довольно крупным для своего возраста. Евгения заявила, что уже темнеет — это не соответствовало действительности — и, чтобы не бояться, ей нужно держаться за руку Зиллы.

— А почему я слишком большая, чтобы меня нести, мама?

— Потому что. Слишком большая, и все, — ответила Зилла. — Четыре года — это предел. Детей старше четырех лет не носят на ручках.

Джордан громко захныкал.

— Не хочу, чтобы мне было четыре года! Хочу на ручках!

— Замолчи, — сказала Зилла. — Я же тебя несу, дурачок.

— Не дурачок, не дурачок! Поставь меня. Джордан пойдет.

Он шел очень медленно, все время тащился сзади. Евгения взяла Зиллу за руку и, самодовольно улыбаясь, оглядывалась на брата. Заходящее солнце скрылось за плотной стеной деревьев, и вдруг сильно похолодало. Джордан, который все время шмыгал носом, хныкал и тер глаза грязными кулаками, сел на дорогу, а затем лег на спину. В такие минуты Зилла удивлялась, как вообще ее угораздило во все это влезть. О чем она думала в девятнадцать лет, связавшись с таким человеком, как Джерри? Что заставило ее влюбиться в него и захотеть от него детей?

Она взяла Джордана на руки и за отсутствием носового платка или салфетки вытерла ему лицо шерстяной перчаткой, которую обнаружила в кармане. Неизвестно откуда взялся колючий ветер. И она еще сомневалась насчет предложения Джимса? Внезапно ее охватил страх, что он не позвонит в четверг, чтобы услышать ее ответ. Может, Джимс нашел другую женщину, которая не заставляет его ждать? Например, Айкон или Кейт, сестру Айва Кэрью. Если бы не Джерри… После того как она уложит эту братию в постель, нужно сесть и серьезно поразмыслить над тем, что мог задумать Джерри и что означает это письмо.

С детьми обратный путь к дому, который носил название Уиллоу Коттедж, занял в три раза больше времени, чем Зилла потратила на дорогу до Олд-Милл-Хауса. Уже совсем стемнело. Парадная дверь открывалась прямо в гостиную с перегоревшей лампой в светильнике. Запасной у Зиллы не было. Само собой разумеется, в коттедже не было и центрального отопления. Он принадлежал местному землевладельцу и последние пятьдесят лет за небольшую плату сдавался небогатым людям. За это время дом ни разу не ремонтировался, если не считать неаккуратной покраски, которую делали сами жильцы и которая обычно оставалась незаконченной. Поэтому внутренняя сторона двери была розовой, дверца буфета — черной, а дверь в кухню могла похвастаться только тусклой серой грунтовкой. Электропроводка состояла в основном из полусгнивших кабелей с петлями и узлами, которые шли от десяти— и пятиамперных пробок, давно забытых в остальных странах Европейского Союза и изредка встречавшихся в Великобритании, к удлинителям, подключенным к лампе, тепловентилятору и очень старому проигрывателю на 45 оборотов. Мебель состояла из предметов, отслуживших свое в «большом доме», где жил землевладелец сэр Рональд Грасмер. Ее выбросили из комнаты экономки лет сорок назад, уже тогда старую.

Кухня была еще хуже. В ней стояли раковина, газовая плита, выпущенная в 50-х, и холодильник, который выглядел большим из-за стенок почти в фут толщиной, но обладал маленьким полезным объемом. Наверное, изначально он был очень хорошим, потому что продержался более шестидесяти лет. Естественно, никакой стиральной машины. Зилла раздела детей и положила джинсы, футболки, свитера и куртку Джордана отмокать в холодной воде прямо в раковине. Потом включила тепловентилятор и чиркнула спичкой, чтобы зажечь камин, дрова в который сложила заранее. Странно, что Джимс, казалось, не замечал убогости жилища, жуткого состояния проводки и, если уж на то пошло, холода. Во всяком случае, не упоминал о них. Хорошо это или плохо для спутника жизни? Конечно, Джимс приятельствовал с сэром Рональдом. Если она выйдет замуж за Джимса, то они, вне всякого сомнения, иногда будут приглашать сэра Рональда на ужин. Возможно, даже в обеденную залу для членов парламента…

Взбивая омлет для детей, Зилла решила, что если станет женой Джимса, то больше никогда не будет готовить. И никакой работы по дому — до самой смерти. Кто это сказал: «Я больше никогда не буду мерзнуть и голодать»? Ах да, Скарлетт О'Хара. Будь в этом проклятом доме видео и фильм «Унесенные ветром», она поставила бы его вечером, когда уложит детей спать. Если она выйдет за Джимса, то можно будет смотреть видео каждый вечер… Тоже мне, предмет мечтаний! Но она сможет пригласить сколько угодно нянек и ходить в кино, в театры и ночные клубы, весь день шляться по магазинам, делать прическу и макияж у Ники Кларка[12], ездить на курорты и войти в круг женщин, которые заскакивают на ленч в «Харви Николс»[13].

Значит, она собирается выйти за него? Уже решила?

Дети смогут играть в видеоигры, у них появятся компьютеры, и они уже не будут смотреть всякую чушь, что передают по телевизору: «Спасатели Малибу» или что-то в этом роде. Не особенно впечатляет в черно-белом изображении. Лучше их искупать. У Джордана грязные ноги и волосы. Но Джимс — гей. Кроме того, имелась еще одна серьезная причина, чтобы не выходить замуж, причем не только за него, а вообще за кого бы то ни было…

Письмо пришло в октябре прошлого года. Минут пять, не больше, Зилла верила в то, что в нем написано, и что оно пришло от тех людей, которые его якобы подписали. Наверное, ей просто очень хотелось верить. Хотя не совсем. В любом случае это не имело значения, поскольку Зилла быстро поняла, что письмо — полная чушь. Джерри не был в поезде Большой Западной железной дороги, который шел из Глостера в Лондон. Он покинул ее, детей и Уиллоу Коттедж за десять минут до того, как поезд столкнулся с электричкой, и куда-то поехал на своем потрепанном «Форде Англия», которому было не меньше двадцати лет.

Письмо якобы прислала Большая Западная железная дорога. На самом деле, поскольку на день железнодорожной катастрофы Зилла официально считалась его женой, ей сообщили бы о его смерти сразу же, а не десять дней спустя. И не поддельным письмом, которое буквально кричало: «Не верь мне!» — а официально, из полиции. Скорее всего, та попросила бы ее (или кого-то другого, на кого она укажет) опознать останки. Потом похороны. Поэтому по истечении пяти минут Зилла уже не верила письму. Но ей не давали покоя вопросы: кто его написал и что именно задумал Джерри? Кое-что было понятно сразу. Он устроил так, чтобы ей отправили это письмо, и значит, хотел сказать следующее: ей необязательно думать, что он мертв, но вести себя она должна так, словно его нет в живых. Джерри словно говорил: «Это чтобы показать тебе, что я ушел и больше не буду тебя беспокоить. Живи так, будто я мертв. Сойдись с кем-нибудь, выходи замуж, если хочешь. Я не буду тебе мешать или вставлять палки в колеса». Но так ли это на самом деле? Никакого другого объяснения ей в голову не приходило.

Конечно, Джерри всегда был шутником. Причем его шутки даже не назовешь умными или очень смешными. «Зилла, Зилла, рики-тики-стилла, крошка-картошка, милашка Зилла». «Щипок, шлепок, первое число, чур меня». Если он спал с ней в последний день месяца — что случалось нечасто, — то всегда будил ее этими словами и соответствующими жестами. «Чур меня» указывало на правила игры, не позволявшие ей щипать и шлепать его в ответ. Была еще одна шутка — о встрече в саду с огромной медведицей, которая говорила: «Как это, без мыла?» Остальное Зилла не помнила. Когда-то, давным-давно, Джерри казался ей забавным. Его песенки в стиле кантри и любовь к мятным леденцам.

Они по-настоящему не жили вместе после рождения Джордана, да и раньше совсем немного, и Зилла была не настолько глупа, чтобы считать себя единственной. Но думала, что предпочтение все же отдается ей. «Девушек может быть много, но первая навсегда останется в моем сердце», — однажды сказал он, и Зилла по молодости серьезно восприняла его слова. Наверное, это была строчка из Хэнка Уильямса или Бокскара Уилли[14]. Избавление от иллюзий пришло тогда, когда выяснилось, что Джерри вечно где-то пропадает, а кормилец из него никакой. Есть ли смысл подавать на алименты, если он ничего не зарабатывает?

Все считали, что они с Джерри разведены, и поэтому когда тот приезжает, то лишь затем, чтобы навестить детей, и что Джордана укладывают в одну кровать с Евгенией, а бывший муж спит в комнате Джордана или внизу на диване. На самом деле — и тут не возникало никаких вопросов — он делил ложе с Зиллой. Единственным, что ее по-прежнему привлекало в Джерри, был секс, и в тот его последний приезд в Уиллоу Коттедж они много времени провели в постели. Наливая детям ванну, Зилла вдруг вспомнила слова Джимса. О том, что его не волнует, как она разберется с сексом, однако он требует подвести черту под отношениями «с этим твоим бывшим мужем». Ее так ошарашило предложение Джимса, что она пропустила это мимо ушей. Выходит, Джимс не относится к числу тех, кто считает, что визиты Джерри вызваны только отцовскими чувствами? Наверное. Впрочем, неважно. Джимс не дурак — это ей отлично известно.

Зилла поняла еще кое-что. Джимс нисколько не сомневался, что они с Джерри разведены. А ее родители? Они больше не жили в поместье отца Джимса, а вышли на пенсию и поселились в собственном доме в Борнмуте. Отношения с ними оставались напряженными с тех самых пор, когда Зилла переехала к Джерри, забеременела и бросила учебу на факультете искусств Политехнического института в Лондоне. Как бы то ни было, до разрыва дело не дошло, и со временем трещина в отношениях немного затянулась. Именно родители уговорили сэра Рональда сдать ей этот дом. Тем не менее, когда она разговаривала с матерью по телефону, у нее складывалось впечатление, что родители считают ее разведенной женщиной, которая получила то, что хотела.

Детям придется принимать ванну вместе. Кипятильник обходится слишком дорого. Евгения внимательно разглядывала брата, пока он не возмутился:

— Хватит на меня смотреть. Твои глаза проделают дырки в моем животике.

— Мам, — сказала Евгения, — ты знаешь, что его пи-пи называется пенисом? Некоторые люди так его называют. Знаешь?

— Да, знаю.

— Тит сказал мне, когда Джордан достал свой пи-пи, чтобы пописать. Они все называются пенисом или только его?

— Все, — ответила Зилла.

— Ты должна была мне сказать. Энни говорила, что неправильно держать детей в темноте. Я думала, что это она про темную ванную, но нет, Энни сказала, что имела в виду Темноту Невежества.

— Это пи-пи, — сказал Джордан.

— Нет.

— Да.

— Нет.

— Да. Он мой, и он называется пи-пи. — Джордан заплакал и стал бить руками по воде, так что брызги полетели по всей комнате и попали на Зиллу. Она вытерлась полотенцем. Каждое полотенце приходилось стирать руками и сушить на веревке, и напоминать себе об этом не было необходимости.

— Обязательно его дразнить, Евгения? Если Джордану нравится называть его пи-пи, пусть называет.

— Энни говорит, что неправильно приучать детей к детским названиям Частей Тела.

Зилла уложила их в постель. Когда она закончила читать «Гарри Поттера» — притом что Евгения уже два года как научилась читать и прекрасно справилась бы сама — и как раз целовала детей на ночь, то вдруг подумала, что они уже могут не увидеть отца. Эта мысль почему-то показалась ей невыносимо печальной. Если Джерри не намерен видеться с ней, это значит, что с ними он тоже решил расстаться навсегда. На румяном лице Джордана она видела нос Джерри и его изогнутую верхнюю губу, а Евгения получила от отца голубые глаза и красиво очерченные брови. Никто из них не был похож на Зиллу. Во время последнего визита Джерри в Уиллоу Коттедж, когда утром, перед отъездом он сидел в кухне за завтраком, Джордан взял руки родителей, положил на стол, накрыл ладонью Джерри ее ладонь и сказал: «Не уходи, папа. Оставайся с нами».

Евгения не проронила ни слова, а просто с упреком посмотрела на отца — холодным, пронизывающим взглядом. Зилла тогда возненавидела Джерри — хоть и не хотела, чтобы он остался. Возненавидела за то, что он плохой отец для своих детей. В Джимсе они найдут себе нового — и все, что может дать детям хороший отец.

Как бы то ни было, ей все равно не спрятаться от факта, что она уже замужем. Но Зилла понимала, что думать о разводе теперь бессмысленно. У них с Джерри есть дети, и развестись по почте не получится. Предстоят слушания в суде и назначение опекуна. Джимс не будет ждать. Он никогда не отличался терпением. Ему нужно жениться или, в крайнем случае, обручиться, прежде чем кто-то выведет его на чистую воду — а это может произойти в любой день. Если Зилла будет колебаться, Джимс обратится к Кейт Кэрью.

Ладно, допустим, она примет его предложение. Но кем тогда ей следует назваться, разведенной или вдовой? Если вдовой, не покажется ли Джимсу странным, что она ничего не сказала о гибели Джерри в железнодорожной катастрофе? Значит, разведенной. А еще лучше, одинокой женщиной. Тогда ей не придется показывать регистратору окончательное решение суда о разводе, или как там оно называется. Или викарию. Может, Джимс захочет, чтобы они венчались в церкви?

Зилла не вспоминала о религии лет с двенадцати, но старые верования и привычки сопровождали ее всю жизнь, и ей не хотелось лгать в церкви. Кроме того, их с Джерри венчали, и Зилла достаточно хорошо разбиралась в церемонии бракосочетания, чтобы знать: викарий обязательно спросит насчет препятствий для брака. Если тот факт, что Джерри жив, не считается, тогда она не понимает, что такое препятствие. Ее мучили сомнения, но от идеи венчания она все же не отказалась. Размышляя о препятствиях, Зилла поняла, что действительно хочет выйти за Джимса. Сомнений у нее не осталось. В четверг она согласится.

Необходимость вытаскивать мокрые и все еще грязные вещи из раковины окончательно убедила ее. Нужно избавиться от всего этого. От трещины в канализационной трубе в туалете, из которой сочится вода (или что похуже), от бельевой веревки, которая падает в грязь, если ее перегрузить, от опасной для жизни электропроводки. И от ситуации, когда Энни не предложила ее подвезти и пришлось идти две мили до Фредингтон-Эпископи, где был маленький деревенский магазин со скудным ассортиментом, а потом две мили назад, нагруженной суррогатными продуктами в пластиковых пакетах. Она согласится.

Но сначала предстоит разобраться со своим семейным положением — кажется, так это называется в анкетах. И не только для регистратора в бюро или викария, но и для Джимса. Он не дурак. Может, сказать, что они с Джерри никогда не были женаты?

Глава 5

В отделе овощей и фруктов универсама «Уэйтроуз» в Суисс-Коттедж[15] Мишель Джарви выбирала еду для мужа. Мэтью шел рядом, толкая тележку, потому что в его отсутствие попытка что-нибудь купить не имела смысла. Кроме того, они привыкли все делать вместе. Всегда. Мэтью сказал, что теперь, когда кокосы закончились, он попробует киви. Других фруктов его желудок не переваривал.

В глазах других покупателей мистер и миссис Джарви должны были выглядеть немного комично. Сами себя они считали серьезной и до некоторой степени трагической парой, хотя Мишель прекрасно знала, что весь остальной мир видит перед собой чрезвычайно толстую женщину средних лет и мужчину, такого худого, изможденного, высохшего и бледного, словно он только что освободился из концентрационного лагеря, где его пять лет держали впроголодь. Мэтью был слишком слаб для длительных прогулок и когда толкал тележку — на чем он всегда настаивал, — то сгибался, словно от боли. Гигантская грудь Мишель покоилась на животе, который вместе с бедрами формой напоминал нижнюю часть волчка, и колыхалась при ходьбе. Сегодня на ней было зеленое пальто с воротником из искусственного меха размером с палатку; из него, как будто из груды одежды, собранной для благотворительного магазина, торчало все еще миловидное лицо. Огромное тело балансировало на удивительно стройных ногах с такими тонкими лодыжками, что становилось страшно, что они могут сломаться под непомерным весом.

— Тогда я возьму две штуки киви, да? — спросила Мишель. — Слишком много не нужно. Может, они тебе не понравятся.

— Не знаю, дорогая. Я попробую. — Мэтью слегка передернуло, но не от киви, которые были похожи на кусочки дерева или на маленьких пушистых зверьков, а от лежавших рядом переспелых бананов с коричневыми пятнами и раздавленной верхушкой. Он отвел глаза, напомнив себе, что нужно смотреть в пол. — Похоже, сегодня мне не хочется клубники.

— Знаю, дорогой. А также груш и персиков.

Мишель не сказала: потому что эти фрукты легко мнутся и быстро портятся. Она знала, что он знает, что она знает. Супруги прошли мимо молока, сметаны и сыра; она тайком накладывала в тележку продукты, а Мэтью отводил взгляд. Мишель не осмелилась купить мясо или рыбу — за ними она потом сама сходит в супермаркет на углу. Однажды его действительно стошнило. Это был единственный раз, когда они вместе отважились заглянуть в мясной отдел, и больше она так не рисковала. В кондитерском отделе Мишель набрала пирожных и печенья — она без них не могла обойтись, хоть это и вредно. Чтобы отвлечься, абстрагироваться, успокоиться.

— Эти, — указал Мэтью.

Он никогда не скажет: «масляные слойки». Слово «масло», наряду с такими словами, как «сыр», «майонез» и «сметана», Мэтью не произносил уже много лет. Ему станет плохо. Мишель взяла два пакета сухого слоеного печенья. Лицо Мэтью сделалось еще бледнее, чем обычно. В приливе нежности Мишель подумала, какой пыткой должен быть для него поход в продуктовый магазин. Но Мэтью всегда настаивал, что пойдет с ней. Один из тестов на мужество, которым он себя постоянно подвергал. Очередной вызов. Еще одним испытанием считался просмотр журнала: следовало переворачивать страницы, заставляя себя не пропускать те, на которых красовались цветные снимки суфле, пасты и ростбифа. А еще беседовать с людьми, которые ничего о нем не знают, смотреть, как они едят, смотреть, как она ест.

Супруги Джарви подошли к фруктовым сокам. Мишель выбрала ананасовый и посмотрела на Мэтью, вопросительно вскинув брови. Он кивнул, выдавив из себя улыбку, похожую на оскал черепа — кости и зубы. Она положила руку ему на плечо.

— Что бы я без тебя делала, милый?

— Тебе не нужно ничего без меня делать. Я всегда с тобой, и ты это знаешь.

В отделе они были одни, и никто не мог их услышать.

— Родная, — сказал он. — Любовь моя.

…Мишель влюбилась в него с первого взгляда. Такое с ней уже случалось, но каждый раз ее любовь не находила отклика, и она с горечью ожидала, что и теперь ее чувства останутся невостребованными. Но Мэтью оказался похожим на нее и полюбил с такой же страстью. Он был преподавателем и имел две ученые степени, а она — всего лишь нянечкой в яслях, но Мэтью любил ее, и Мишель не могла понять, за что, не могла этого объяснить. Оба были уже не так молоды — почти тридцать. В постели они оказались уже во время второго свидания, через неделю стали жить вместе, а поженились через несколько месяцев после первой встречи.

Мишель была… ну, не то чтобы худой, просто нормальной. «Отличная фигура», — сказал Мэтью. Если кто-то пытался выведать у нее секрет их любви и счастливого брака, Мишель отвечала, что они просто были добры друг к другу. Мэтью объяснял все тем, что, встретившись, они потеряли интерес к другим людям.

Даже тогда он питался странно (как обычно выражалась Мишель), но ей всегда казалось, что в отношении к еде мужчины совсем не похожи на женщин. То есть, подобно большинству мужчин, он много чего не любил. В список неприемлемого у него входили красное мясо, всякий ливер, моллюски и любая рыба, мясо которой не было белым — в те времена, когда Мишель еще могла подшучивать над этим, она называла его «рыбным расистом», — а также соусы, майонез, горчица и все «водянистое». Он был немного странным — не более. Постепенно болезнь Мэтью прогрессировала, хотя Мишель никогда так не говорила. Расстройства питания тогда только начинали рассматривать как настоящие болезни, но все считали, что им подвержены только юные девицы, желающие оставаться стройными. Супруги все обсуждали друг с другом и поэтому иногда серьезно говорили о его проблеме. Почему он не может есть продукты, похожие на что-то другое? Например, рис: Мэтью вбил себе в голову, что рис похож на личинки. Скоро он будет не в состоянии проглотить ничего, что было когда-то живым, хотя — слава богу, мысленно прибавляла она — это не относится к фруктам и овощам, а если точнее, к некоторым фруктам и овощам. Все макароны вызывали у него ассоциацию с червями, а любой соус… в общем, все жидкое было таким противным, что Мэтью не мог произнести слова, описывающие, на что они похожи.

Мишель пыталась осторожно выяснить причину болезни. Ведь он такой умный, рассудительный и практичный человек, интеллектуал, прекрасный преподаватель. Ей было страшно смотреть, как он все худеет и худеет, наблюдать его преждевременную старость.

— Не знаю, — ответил он. — Но хотел бы знать. Моя мать обычно поощряла меня есть то, что мне не нравилось, но ни в коем случае не принуждала. Меня не заставляли сидеть за столом, пока я что-нибудь не съем.

— Дорогой, — сказала она, — неужели ты никогда не чувствовал голода?

— Думаю, нет. По крайней мере, не могу вспомнить.

В то время ей приходилось делать над собой усилие, чтобы ему не завидовать. Никогда не испытывать голода! Какое счастье! Но Мишель знала, что это не так. Медленное усыхание, приближение к смерти. Только ей под силу остановить болезнь, думала Мишель, если посвятить свою жизнь одной цели — помочь Мэтью. Именно тогда она убедила его принимать витамины. Он покорно согласился, поскольку капсулы и таблетки не вызывали у него никаких ассоциаций. Плотные и твердые, они проглатывались без особого труда. Мэтью перестал пить молоко и есть мягкие сыры. Масло исчезло из меню много лет назад. Мишель заставила его обратиться к врачу и сама пошла с ним на прием.

Это было в конце восьмидесятых, и врач — пожилой человек — не проявил должного сочувствия. Потом Мэтью называл его «помешанным на голоде», потому что тот посоветовал взять себя в руки и подумать о миллионах голодающих в Африке. Он выписал тонизирующее средство, утверждая, что после него пациент гарантированно начнет есть. Первая и единственная попытка принять лекарство закончилась сильнейшей рвотой.

Мишель решила, что должна искать еду, к которой Мэтью не испытывает отвращения. Одним из таких продуктов была клубника — при условии, что у нее удалены все чашелистики и не осталось даже намека на зелень. Апельсины и грейпфруты тоже подошли. Обозвав себя дурой, Мишель попробовала предложить гранат, но, увидев сердцевину плода, Мэтью упал в обморок. Красные мясистые семена напоминали ему открытую рану. Он мог есть хлеб, сухой кекс без фруктов и почти любое печенье. Яйца, если сварить их вкрутую. Но все крошечными порциями.

Тем временем Мишель набирала вес. Мэтью знал, что она переедает, хоть и пытается не есть много в его присутствии. Во время еды он, покорный и грустный, сидел перед тарелкой с половиной листика салата, долькой крутого яйца и вареной молодой картофелиной размером со стеклянный шарик для детских игр, а она съедала то же самое, но в пять раз больше, плюс куриное крылышко и булочку. Но когда Мишель возвращалась на кухню, а Мэтью с облегчением вновь усаживался за компьютер, она набивала живот вкусной едой, которая успокаивала ее, давала силы смотреть на страдания мужа: чиабаттой с сыром бри, фруктовым пирогом, батончиками «Марс», мороженым крем-брюле и засахаренными ананасами.

Их чувство друг к другу не увядало. Мишель любила детей, но их не было. Иногда она думала, что это из-за того, что Мэтью недоедает, и количество сперматозоидов у него сильно понизилось. Идти к врачу не имело смысла, хотя в кабинете врача общей практики старого реакционера сменила энергичная молодая женщина, все время пытавшаяся посадить Мишель на диету. Никто по-настоящему не понимал Мэтью — только жена. Ей приходилось наблюдать, как усыхает и сгибается его тело, лицо становится морщинистым, словно у старика, суставы выпирают сквозь кожу — плотью это назвать было нельзя, — а сама кожа приобретает сероватый оттенок. В тридцать она была пухленькой, в тридцать пять имела явный излишек веса. Теперь, почти в сорок пять, стала уродливо толстой. Мишель часто заводила речь об отвращении Мэтью к еде, и супруги всегда обсуждали, что могло вызвать это отвращение и будет ли когда-нибудь найдено лекарство, однако Мэтью ни словом не обмолвился о ее ожирении. По всей видимости, для него она оставалась все той же двадцатисемилетней девушкой с осиной талией, в которую он когда-то влюбился.

У нее была сестра в Бедфорде, а у него — брат в Ирландии, а еще один в Гонконге, но друзей у них не осталось. Слишком сильна в обществе традиция есть и пить вместе, а поскольку им приходилось избегать публичного приема пищи, то они растеряли старых друзей и не приобрели новых. Знакомые постепенно отдалялись от них, каждый раз наталкиваясь на отказ прийти в гости и не получая приглашения сами. Больше всего на свете Мишель боялась, что их позовут на чай или на ужин, и Мэтью, увидев масло, кувшин с молоком или баночку с медом, вдруг побледнеет, и с ним снова случится этот ужасный приступ сухой рвоты. Лучше оттолкнуть людей, чем так рисковать.

Она могла довериться только одному человеку. И эта наперсница стала ее подругой. Однажды, находясь на грани отчаяния и охваченная ужасом от того, что может больше не выдержать, Мишель все рассказала Фионе; вдвоем с соседкой они сидели на кухне, а Мэтью медленно и вяло работал за компьютером. Фиона не стала смеяться над мужчиной средних лет, который не может ничего есть, и женщиной средних лет, которая ест без остановки, а прониклась симпатией и, похоже, поняла их и даже предложила средства от болезни. Сама она придерживалась чрезвычайно разнообразной диеты, знала новые и изощренные блюда, предлагала массу идей для страдающего анорексией человека, который хотел бы есть, но не мог. Год спустя, то есть в прошлом году, Мишель сказала ей, что Фиона спасла жизнь Мэтью, и они оба всю жизнь будут ей благодарны…

Вернувшись из «Уэйтроуз» в свой дом на Холмдейл-роуд в районе Вест-Хэмпстед, Мишель принялась готовить ленч для Мэтью. Он должен был включать несколько продуктов, которые предложила Фиона и которые подошли Мэтью.

— Арахис! — заявила Фиона. — Чрезвычайно питательно.

— Жирный, — выдавил из себя Мэтью.

— Вовсе нет. Жареный без масла арахис. Очень вкусно. Мне нравится.

Было бы преувеличением сказать, что ему тоже понравилось. Мэтью ничего не любил, но мог есть жареный арахис, а также другие продукты, которые предложила Фиона: хрустящие хлебцы, детские галеты, бисквит «Мадера», сваренные вкрутую яйца, накрошенные с петрушкой, мелко потертый сыр «Пармезан». Листья молодого шпината и индау, японские рисовые крекеры и мюсли. За прошедший год здоровье Мэтью немного улучшилось, и он выглядел не таким изможденным. Однако с тех пор детские галеты, самые калорийные во всем списке, перестали его устраивать. Он ничего не мог поделать. Мэтью всем сердцем стремился полюбить их, но толку от этого не было. Фиона порекомендовала вместо них бисквитные палочки и песочное печенье.

Мишель положила на тарелку лист салата, обжаренный без масла арахис, ломтик сваренного вкрутую яйца, посыпанный пармезаном, и пластинку ржаных хлебцев «Райвита». Она также надеялась, что Мэтью выпьет небольшой бокал ананасового сока, но уверенности у нее не было. Украшая тарелку мужа этими жалкими крохами, она сама съела горсть арахиса, остатки яйца и кусок хлеба с маслом. Мэтью улыбался ей. Он придумал такой способ не смотреть в тарелку — с благодарной улыбкой поворачивался к жене.

— Я только что видел, как мимо проходил Джефф Лей, — сообщил Мэтью и взял один орешек. — Он так и не собирается устраиваться на работу?

Им обоим не нравился бойфренд Фионы.

— Мне очень хотелось бы думать, что он с ней не из-за денег, — сказала Мишель, — считать, что деньги его не интересуют. Но у меня не выходит. На самом деле, мне кажется, Джеффа устраивает, что она его содержит.

— Фионе льстит быть главной. Я ни в коем случае не критикую. Возможно, это даже комплимент. Может, она хочет, чтобы Джефф от нее зависел.

— Надеюсь, ты прав. Я желаю ей счастья. Они собираются пожениться в июне.

Мэтью съел еще один орешек и кусочек «Райвиты». Мишель уже давно научилась не смотреть на него. Он пригубил сок.

— Боюсь, Джефф не сможет завоевать уважение друзей Фионы, бездельничая и позволяя ей содержать себя. Хотя, похоже, кое-что он умеет. Сделал несколько полезных дел в доме — например, установил электрощит и, если ты помнишь, ловко справился с компьютером, когда приходил к нам печатать те письма или что-то там еще.

— Заявления о приеме на работу, — уточнил Мэтью. — Кажется, в октябре, почти пять месяцев назад. В меня больше не лезет этот салат, дорогая, и орехи тоже. Я съел «Райвиту».

— Ты отлично справился, — сказала Мишель, убрала тарелку и поставила перед ним киви, нарезанное, с удаленной сердцевиной, и половинку бисквитной палочки.

Мэтью съел два ломтика, потом третий — чтобы доставить удовольствие жене, хотя едва не подавился.

— Я вымою посуду, — сказал он. — А ты присядь. Подними ноги.

Мишель опустила свое грузное тело на один конец дивана, а на другой подняла стройные ноги с изящными ступнями, на которых проступали все тонкие косточки. Можно почитать «Дейли телеграф», а также «Спектейтор», который выписывал Мэтью, но ей хотелось просто отдохнуть и подумать. Полгода назад у Мэтью не было сил носить тарелки и стаканы, стоять у раковины и мыть их. Если он настаивал, что сам вымоет посуду, ему приходилось садиться на табуретку. За небольшую прибавку веса и улучшение здоровья следовало благодарить Фиону. Мишель полюбила соседку, которая стала для нее настоящей подругой, почти дочерью. Без зависти и почти без грусти — разве у нее нет ее дорогого Мэтью? — она смотрела на стройную фигурку Фионы, на ее белокурые волосы, длинные и прямые, на миловидное и даже классически красивое лицо, не испытывая ничего, кроме восхищения. Соседние дома имели общую стену, но их с Мэтью дом, хотя и относился к категории дорогого жилья — по большей части из-за расположения, а не благодаря планировке или удобству, — не шел ни в какое сравнение с домом Фионы, имевшим заднюю пристройку, большую оранжерею и полностью обновленный чердак. Этому Мишель тоже не завидовала. Им с Мэтью хватало места, а со времени покупки дома, семнадцать лет назад, его стоимость подскочила на немыслимые пятьсот процентов. Нет, ее беспокоило будущее Фионы.

Джефф Лей впервые появился на Холмдейл-роуд в минувшем августе или сентябре. Фиона представила его им как бойфренда, однако он не переезжал к ней до октября. Он был — с этим не поспоришь — красив, здоров, с правильными чертами лица, хотя на вкус Мишель немного плотноват. Эта мысль вызвала у нее смех. Было бы в высшей степени бестактно сказать, что ей нравятся только худые мужчины. У Джеффа было открытое и почти честное лицо. На первый взгляд казалось, будто он искренне интересуется и вами самими, и тем, что вы говорите; такие люди встречаются редко. Именно поэтому Мишель полагала, что ему на все плевать. А когда он предложил ей один из своих леденцов «Поло» и она не отказалась, Джефф насмешливо улыбнулся, словно хотел сказать: «Разве ты недостаточно толстая?» Мишель ненавидела его шутки. Он отсутствовал целыми днями, но не приносил в дом денег, тогда как Фиона сделала успешную карьеру в банковском деле и хорошо зарабатывала, а в прошлом году унаследовала приличную сумму от умершего отца.

Мишель считала, что Фионе и Джеффу хорошо бы немного подождать со свадьбой. В конце концов, они живут вместе, и, похоже, с сексом у них все в порядке — она с нежностью вспомнила, как они с Мэтью не могли выдержать и двадцати четырех часов друг без друга, — поэтому свадьба явно не была настоятельной необходимостью. Хватит ли у нее смелости или наглости мягко намекнуть Фионе, что торопиться не стоит?

Приятно сознавать, подумала Мишель, уже засыпая, что самые большие неприятности иногда оборачиваются удачей. Так, например, когда Мэтью два раза упал в обморок в классе, а в лаборатории ему приходилось все время сидеть и он с трудом преодолевал расстояние до учительской, стало ясно, что нужно увольняться с работы. Но на что они будут жить? Мэтью было всего тридцать восемь. Если не считать небольшого опыта в журналистике, единственное, что он умел делать, — это преподавать. Мишель давно уже бросила работу, чтобы ухаживать за ним, и посвятила себя бесконечному и почти безнадежному делу — заботе о его питании. Сможет ли она вернуться на работу? После девятилетнего перерыва? Кроме того, зарплата у нее всегда была невелика.

Мэтью кое-что писал для «Нью сайентист», иногда отсылал статьи в «Таймс». Теперь, поскольку болезнь заняла второе место в его жизни после Мишель, он сел описывать — в отчаянии, — что значит страдать от анорексии и ненавидеть еду. Болеть от того, на чем держится сама жизнь. В то время тема расстройств пищевого поведения стала очень модной. Его статья имела огромный успех. В результате к нему обратились с предложением вести колонку в престижном еженедельном издании, которая стала известна, как «Дневник анорексика». Будучи сторонником чистоты литературного языка, Мэтью поначалу отказался, заявив, что нужно писать «аноректик», но затем не устоял, поскольку деньги предлагали приличные. Мишель часто думала: как странно, что он даже не может произнести названия некоторых продуктов, но способен писать о них, живописуя приступы тошноты и ужас при виде определенных жиров и «жижи» и с научной точностью определяя, какие продукты он может есть и почему.

«Дневник анорексика» спас их от продажи дома и дал средства к существованию. Он был очень популярен и вызвал целый поток корреспонденции. Мэтью получал огромное количество писем от женщин среднего возраста, которые никак не могли сесть на диету, от голодающих подростков и тучных мужчин, неспособных отказаться от пристрастия к пиву и чипсам. Мэтью не стал знаменитым — ни ему, ни ей это не принесло бы радости, — но его имя однажды прозвучало в телевизионной викторине, а также появилось в кроссворде. Все это их только забавляло. Мишель очень не понравилось, когда Джефф Лей похлопал Мэтью по спине и со значением произнес: «В вашем положении не стоит набирать вес, да? Не увеличивайте порции, Мишель. Я уверен, вы можете есть за двоих».

Эти слова больно задели ее, потому что так обычно говорят беременным женщинам. Она подумала о ребенке, которого так и не родила, о сыне или дочери, которым теперь было бы шестнадцать или семнадцать. Засыпая или просто закрывая глаза, она часто видела детей. Когда Мэтью вернулся в комнату, она уже спала.

Глава 6

Нож не подходит. Он слишком большой, чтобы его можно было незаметно носить с собой. У Тетушки имелось много ножей — разного размера и формы, с зубчиками и без, — что довольно странно, потому что она не любила готовить. Может, это все свадебные подарки. Минти тщательно перебрала их и выбрала один, восьми дюймов длиной, с острым концом и с лезвием, расширявшимся к рукоятке почти до двух дюймов.

Она так и не избавилась от вещей Тетушки, если не считать нескольких предметов, которые отнесла в благотворительный магазин для слепых «Герань». Одежда оказалась не такой чистой, как могла быть, и после ее переноски, даже в пластиковом пакете, Минти ощущала себя перепачканной с головы до ног. Остальное она заперла в шкафу, в который с тех пор не заглядывала. Теперь она его открыла. Пахло ужасно. Сумочка на ремне, которую иногда — но только не Тетушка — называли поясным кошельком, была слишком вульгарной; она висела на вешалке вместе с пальто, пахнущим нафталином. Минти решила, что вечером устроит настоящую уборку, отнесет одежду на склад поношенной одежды административного района Брент и вымоет шкаф. Поясной кошелек она осторожно поднесла к носу. Этого было больше чем достаточно. Минти выстирала его в раковине, оставила сушиться на краю ванны, потом вымылась сама. Высохнув, сумочка прекрасно подойдет для ножа.

В результате Минти немного опоздала на работу, что с ней случалось крайне редко. Джозефин, расплывшись в улыбке, никак не отреагировала на опоздание, зато объявила, что они с Кеном решили пожениться. Он сделал ей предложение вчера, за ужином, состоявшим из клецек и тоста с креветками. Минти было любопытно, в какой форме делалось предложение, поскольку Кен ни слова не знал по-английски.

— На следующей неделе я иду на курсы китайского, — сказала Джозефин.

Минти приняла приглашение на свадьбу. Взяв в руки утюг, она спросила себя, встретится ли ей когда-нибудь мужчина, который захочет ее, как захотел Джок. Если это и случится, то лишь после того, как он перестанет ее преследовать. Не хватало еще, чтобы Джок появился, когда она сидит в пабе или в кино с мужчиной — втискивался бы между ними или просто следил. Кроме того, Минти обещала ему, что никогда не будет ни с кем другим. Она навек принадлежит ему, и это «навек» может тянуться еще пятьдесят лет. Что ему нужно? Почему Джок вернулся? Боится, что она встретит другого мужчину?

От рубашек исходил этот не поддающийся описанию запах чистоты, который она так любила, — запах свежевыстиранной ткани. Минти наслаждалась каждой рубашкой, поднося к самому носу, когда брала из кучи. Она гладила рубашки не так, как они лежали — сначала верхнюю, потом следующую, и так далее, — а отбирала по цвету. Белых всегда было больше, чем цветных, примерно в два раза, и поэтому Минти гладила сначала две белые, потом розовую, после нее еще две белые, потом в синюю полоску. Ее расстраивало, если последовательность нарушалась и к концу оставалось четыре или пять белых рубашек. Этим утром белых оказалось меньше, чем обычно, и Минти видела, что ей улыбнется удача, а последней останется рубашка в розовую и желтую полоску.

Прошло больше недели с тех пор, как она видела Джока, но стоило ей подумать, что он, наверное, удовлетворил свое любопытство, нашел то, что искал, или просто устал от поисков, призрак появился снова. Минти пошла в кино вместе с Соновией и Лафом, в один из кинотеатров универмага «Уайтлиз», на фильм «Сонная лощина», который считался страшным — о безголовом всаднике, естественно, призраке, который появлялся в этом американском городе и отрубал людям головы.

— Никогда в жизни не видела ничего более нелепого, — недовольно сказала Соновия, передавая Минти попкорн.

Лаф заснул, негромко похрапывая.

— Страшно, — прошептала Минти, скорее из вежливости, чем искренне. В кино все не настоящее.

Но когда дерево снова раскололось, а из-под корней выскочил призрачный всадник на лошади, в кинотеатр вошел призрак Джока и сел на последнее кресло в их ряду, по другую сторону от прохода. Со своего места — они сидели через два кресла от края, сначала Минти, потом Соновия, потом Лаф — Минти хорошо его видела. Джок сел, не посмотрев на нее, но теперь — в этом не было сомнений, потому что она чувствовала его взгляд, — повернул голову и уставился на нее пустыми, ничего не выражавшими глазами. Минти нащупала и крепко сжала в кулаке серебряный крест Тетушки, висевший у нее на шее. Этот жест, который, как утверждала Тетушка, должен отпугивать пришельцев из загробного мира, не возымел на Джока никакого действия. Он смотрел на экран. Минти тронула Соновию за локоть.

— Вы видите того мужчину в конце ряда?

— Какого мужчину?

— С той стороны, в самом конце?

— Там никого нет, моя дорогая. Тебе почудилось.

Ее нисколько не удивило, что для остальных людей Джок остается невидимым. В прошлый раз, в химчистке, Джозефин его тоже не заметила. Из чего он состоит? Из плоти и крови — или из теней? Она поклялась, что принадлежит только ему и уже никогда не будет ни с кем другим. Может, Джок хочет, чтобы она сдержала клятву, и вернулся, чтобы забрать ее с собой? Минти задрожала.

— Ты не замерзла? — прошептала Соновия.

Минти покачала головой.

— Должно быть, кошка прошла по твоей могиле.

— Не говорите так! — Минти произнесла эти слова так громко, что сидящая сзади женщина похлопала ее по плечу и попросила не шуметь.

Минти умолкла, но дрожать не перестала. Где-то в этом мире есть место, где будут похоронены ее кости или прах. Кошка, идущая по своим ночным делам, ступила на эту землю. Джок хочет отправить ее туда, в ту могилу, чтобы ее тень, или как это называется, воссоединилась с ним. Фильм смотреть она уже не могла. Реальность пугала ее гораздо сильнее. Джок пробыл в зале всего десять минут, потом встал и направился к выходу. Проходя мимо, он прошептал: «Поло» — и коснулся ее плеча.

Минти съежилась в кресле. Его прикосновение было похоже на тень или дуновение ветерка, но в то же время это была реальная, теплая рука, уверенная и властная.

— Уходи, — сказала она. — Оставь меня в покое.

Соновия повернулась и пристально посмотрела на нее. Минти оглянулась на выход из зала, но Джок уже исчез.

После сеанса Лаф и Соновия пригласили ее пропустить по стаканчику в «Редан».

— О чем это ты шептала в кино? — с улыбкой спросил Лаф. — Сидела с закрытыми глазами, что-то бормотала и строила гримасы.

— Неправда.

— Да, моя дорогая. Какой смысл ходить в кино, если не открывать глаз?

— Мне было страшно. Всем было страшно.

Они запротестовали. Минти не могла обсуждать фильм: ни согласиться с Лафом, который делал вид, что ему понравилось, ни с Соновией, которая все время подшучивала над тем, как часто всадники лишались головы. Призрак Джока полностью завладел ее мыслями. Казалось, он ей угрожал. Только Минти не позволит ему забрать ее с собой, потому что не хочет умирать, переноситься в ужасное, вызывающее страх место, населенное призраками. Она знает, как себя защитить.

После первой встречи Минти сомневалась, подействует ли против него оружие, но прикосновение к плечу плотной и тяжелой руки убедило ее, что он хоть и призрак, но твердый и осязаемый. Поэтому ей необходим нож, причем носить его с собой нужно постоянно. Кто знает, когда Джок появится в следующий раз?

Минти закончила гладить последнюю рубашку, вложила ее в целлофановый пакет и вставила под воротник картонный галстук, белый в синюю крапинку. Джозефин отлучилась в фирму проката автомобилей, чтобы заказать машины на свадьбу, и когда зазвенел колокольчик на двери, Минти подумала, что это Джок. С него станется — прийти сегодня, в последний день, когда у нее нет ножа. Она взяла ножницы с полки, где, кроме них, стояли пятновыводитель и крахмал в бутылочке с распылителем. Но это был всего лишь Кен, который сделал вид, что испугался направленных на него лезвий, поднял руки и стал паясничать.

Вернулась Джозефин, и начались всякие нежности — они целовались с раскрытыми ртами и все такое. Странно, потому что до встречи с Кеном Джозефин говорила, что китайцы не целуются — не умеют. Наверное, это она его научила. Минти ничего против них не имела, но Кен с Джозефин продолжали обниматься, и у нее вдруг возникло желание ткнуть в них ножницами. Она чувствовала себя брошенной, одинокой, запертой в собственном мире, населенном только ею самой и призраком Джока. Словно сомнамбула, она побрела в заднюю комнату, села на табуретку и уперлась взглядом в стену, вертя в руках ножницы.

У Джока в кармане всегда лежал пакетик мятных леденцов «Поло». Вот почему он называл ее Поло. Протягивал ей пакетик во время сеанса в кино. Минти нравились эти конфеты — они были чистыми, не таяли в руках. «Щипок, шлепок, первое число, — вспоминала она. — Чур меня». «Пройди мимо, подожди на углу…»

Минти принесла ленч с собой: сандвичи с тертым сыром и салатом, маленькую коробочку натурального йогурта. Неизвестно, что добавляют в ароматизированный. Поев, она завернула мусор в газету, положила в пластиковый пакет и выкинула в мусорный бак, который Джозефин держала на заднем дворе. Прикосновение к нему вызвало необходимость тщательнее, чем обычно, вымыть руки. Минти потерла ногти щеткой, а потом дала рукам отмокнуть пять минут в чистой, без мыла, воде. Извлеченные из воды и вытертые пальцы были бледными и сморщенными — как у прачки, так обычно говорила Тетушка. Минти они нравились такими, потому что это означало, что руки действительно чистые.

Это был один из скучных дней, когда ничего не происходит. Пришел мужчина и принес семь рубашек. Он появлялся каждую неделю. Однажды Джозефин заметила, что у него, наверное, нет жены или подруги, которая относила бы рубашки в стирку, не говоря уже о том, чтобы стирать и гладить их. Конечно, она так прямо не заявила, но намекнула, и мужчине это не понравилось. Минти подумала, что он к ним больше не придет, а станет отдавать свои рубашки в химчистку на Вестерн-авеню. И действительно, клиент появился только через две недели. Джозефин, помня о своей бестактности, была с ним особенно мила.

Потом, уже перед самым закрытием, пришла девчонка-подросток и спросила, может ли она оплатить чистку платья в рассрочку. Это было короткое красное платье на тонких бретельках, похожих на шнурки от ботинок, и почти без юбки, и Минти подумала, что его нужно постирать. Она бы его постирала. Джозефин отказала наотрез, и бедный ребенок ретировался, забрав платье.

Минти пошла домой пешком. У нее возникло неприятное чувство, что Джок будет поджидать ее в автобусе. Призрак еще ни разу не появлялся на открытом воздухе. Старый мистер Кроут подметал дорожку в палисаднике. Он сделал вид, что ее не видит. Может быть, он вовсе не просил опустить открытку с соболезнованием в почтовый ящик, а уборщица сделала это сама. Минти почувствовала, что старик знает о ее присутствии. Он замер, а его морщинистые старые руки с выступающими венами, похожими на корни дерева, крепче сжали рукоятку метлы. Когда Минти была ребенком, мистер Кроут вел себя дружелюбно, но потом Тетушка поссорилась с его сестрой, которая в то время жила вместе с ним. По поводу бельевой веревки или забора между участками, а может, кота мистера Кроута, который гадил под кустами, — Минти точно не помнила. Мистер Кроут и сестра мистера Кроута с тех пор не разговаривали с Тетушкой, а Тетушка — с ними. И с Минти они тоже не разговаривали.

Теперь сестра уехала. Она жила где-то в другом месте, далеко от Лондона. Мистер Кроут остался один со своим котом, у которого не было имени. Он называл его просто Кот. Старик повернулся и посмотрел сквозь Минти, как будто она сама была призраком, вроде Джока. Затем вошел в дом, захватив с собой метлу, и захлопнул дверь, гораздо громче обычного. К двери тут же подошел кот, такой старый, что Минти с трудом вспоминала времена, когда его тут не было. Наверное, ему не меньше двадцати лет, а если умножить это число на семь — Тетушка говорила, что именно так нужно поступать, когда хочешь определить истинный возраст кошки, — то получится сто сорок.

Минти отперла парадную дверь и вошла в дом, а кот начал мяукать своим утробным старческим голосом, требуя, чтобы его впустили. Она опасалась, что в коридоре ее может ждать Джок, но там никого и ничего не было.

Подействует ли нож на привидение? И вообще, из чего они состоят? Минти много об этом думала. Пока она сама не увидела призрак, пока не почувствовала его прикосновение, ей казалось, что привидения состоят из теней и дыма, пара и какой-то похожей на облако неосязаемой субстанции. Призрак Джока был плотным, рука его имела вес, а сиденье стула, на котором он сидел, оказалось теплым на ощупь. Остался ли он таким же, как при жизни? Существом из плоти и крови — а не черно-белой фотографией и серым движущимся изображением — с каштановыми волосами, розовой кожей и темно-синими глазами? А кровь — у него будет течь кровь?

Нужно попробовать. Если не получится, она ничего не теряет. Ей просто необходимо что-то сделать. Принимая вторую ванну за день, Минти представляла, как нож входит в тело призрака и тот исчезает, оставляя за собой облачко дыма, или тает, превращаясь в лужицу чистой воды. Все произойдет беззвучно, без крика или вздоха — просто исчезновение, признание своего поражения, ее победы.

От этих мыслей ей почти захотелось увидеть Джока. Минти терла себя большой золотистой губкой, которая когда-то сама была живой и сидела на какой-нибудь скале в море. Закончив мыться, она прополоскала губку горячей водой, потом холодной. Однажды Джок предложил принять ванну вместе, влезть в одну воду. Минти отказалась, шокированная его предложением. Взрослые люди так не делают — только маленькие дети. Кроме того, если она будет сидеть с ним в одной воде, потом придется принимать ванну еще раз. Похоже, Джок об этом не задумывался.

На мгновение ей почти захотелось увидеть его. Не одеваясь, Минти открыла дверь ванной, вышла в коридор, потом заглянула в спальню. Джока нигде не было. В чистой одежде, предназначенной для вечера — гигиеническая пища, час перед телевизором, два часа уборки, — она спустилась вниз в темный холл. Призрак являлся и в темноте, и при свете; похоже, ему было все равно. Минти чувствовала его присутствие, как будто могла видеть. Когда она чистила две картофелины и резала холодного цыпленка, которого приготовила сама, Джок запел; его голос доносился словно издалека: «Сегодня я опять влюбился в тебя…»

Глава 7

Зилла думала, что, приняв предложение, она вместе с детьми переедет к Джимсу, после чего начнутся приготовления к свадьбе, которую они сыграют, скажем, через полгода. Но у Джимса на этот счет было другое мнение. Следует соблюдать приличия. Не далее как на прошлой неделе председатель Ассоциации консерваторов Северного Уэссекса заявил — имея в виду местного поп-певца, его подружку и ребенка, — что парам, живущим вместе вне брака, должно быть запрещено владеть собственностью и у них следует отобрать паспорта и водительские удостоверения. Джимс считал, что самый верный способ лишиться места во время следующих выборов — позволить Зилле переехать к нему. Кроме того, он решил воспользоваться услугами рекламной фирмы, и сотрудница, которая на него работает, постарается, чтобы фотографии его самого и Зиллы попали в общенациональные газеты. Хибара в Лонг-Фредингтоне будет неподобающим фоном, а его двухэтажная квартира на Грейт-Колледж-стрит — неуместным. Поэтому он на три месяца снял квартиру в Баттерси, в специально построенном для этих целей жилом комплексе, откуда из окон открывается вид на реку и на здание парламента. Джимс, разбиравшийся в таких вещах, сказал, что именно это им и нужно. Серьезнее, чем Найтсбридж, и не так вульгарно, как Челси, — безвкусно, но солидно и, кроме того, с подходящей политической окраской. Что касается ее вещей и собственности в Уиллоу Коттедж, он сначала посоветовал их сжечь, но потом передумал, вспомнив о владельце дома, своем старинном приятеле сэре Рональде Грасмере.

Зилле очень хотелось сказать Джимсу, что она стала вдовой, только она никак не могла собраться с духом. Первым делом Джимс захотел бы узнать, когда ей стало известно о смерти Джерри и почему она не сказала ему раньше. Набравшись храбрости, Зилла решила солгать; это ему тоже не понравится, но вызовет меньше вопросов, чем правда:

— Вообще-то мы с Джерри не были по-настоящему женаты.

— Что ты имеешь в виду под словом «по-настоящему», дорогая? Одну из этих забавных церемоний на пляже в Бали, как у Мика Джаггера?

— Я имею в виду, что мы вообще не были женаты.

Он поверил. Скорее всего, председатель ассоциации консерваторов Южного Уэссекса никогда не узнает правду. Зилла пережила несколько приступов паники, вспоминая венчание с Джерри в церкви Св. Августина в Килбурн-парк, но приступы эти были немногочисленными и продолжались недолго. Сотруднице рекламного агентства Мелине Даз сообщили, что Зилла одинока, но жила несколько лет в «постоянных отношениях» с отцом детей. Та приняла мудрое решение не писать в газетах о семейном положении Зиллы и не упоминать о детях, рассчитывая, что Джимс относительно мало известен и вопросов возникнуть не должно. Она также рассчитывала, что красота Зиллы затмит все остальное. Когда прибыл фотограф, Зилла выглядела просто восхитительно в новом брючном костюме кремового цвета от Аманды Уэйкли[16] и шарфом от Джорджины фон Эцдорф[17], завязанным на шее. Красавец Джимс небрежно опирался на спинку стула; его рука с безупречным маникюром гладила ее длинные черные волосы.

Затем Мелина пересмотрела свое отношение к популярности Джимса и предложила представить Евгению и Джордана племянницей и племянником, детьми сестры, трагически погибшей в автомобильной катастрофе, но Зилла наотрез отказалась. И Джимс тоже, что несколько удивило ее. Мелина должна помнить, что он не просто известный человек, а знаменитость.

— Временно, — парировала Мелина.

— Если я получу должность, — сказал Джимс, понижая голос, — разница станет очевидна.

Все это нервировало Зиллу.

— Я не хочу разлучаться с детьми.

— Конечно, дорогая, мы этого и не планируем.

— Полагаю, было бы разумно, — сказала Мелина, — в течение года не давать интервью печатным средствам массовой информации. Мы можем сообщить, что ваш первый муж трагически погиб в автомобильной катастрофе? — Подумав, она с неохотой рассталась со своим любимым сценарием. — Нет, наверное, нет. А к тому времени на подходе, возможно, будет еще один малыш.

Зилла подумала, что шансы на еще одного малыша чрезвычайно малы. Она ничего не знала ни об интервью, ни о журналистах, но уже боялась их. Однако Зилла уже давно овладела искусством избавляться от неприятных мыслей. Поэтому каждый раз, когда воображение рисовало ей репортера на пороге их дома после того, как Джимс станет заместителем министра внутренних дел или министра здравоохранения в теневом кабинете, она гнала от себя эту картину. А если вкрадчивый голос у нее в голове шептал: «Расскажите мне о вашем предыдущем браке, миссис Мэлком-Смит», — Зилла заставляла его заткнуться. В конце концов, она знала, что Джерри больше не появится. Самый верный способ заявить о намерении исчезнуть — это объявить о своей смерти.

Джимс купил ей обручальное кольцо с тремя крупными изумрудами на квадратной подушке из бриллиантов. Он уже вручил Зилле карту «Виза» на имя З. Г. Лич, а теперь выдал платиновую «Американ экспресс» на имя миссис Дж. Ай. Мэлком-Смит и сказал, чтобы она купила себе любую одежду, которая ей понравится. В новом зеленом костюме от Кэролин Чарльз[18] с украшенным бисером лифом Зилла обедала с Джимсом в зале Черчилля в Вестминстерском дворце и была представлена лидеру консервативной партии в Палате общин. Семь лет назад она описала бы свои убеждения как коммунистические и теперь сомневалась, может ли называться консерватором.

— Уже можешь, моя дорогая, — сказал Джимс.

После обеда он повел ее в Вестминстер-холл, а потом в подземную часовню Св. Девы Марии. Даже Зилла, которая почти не замечала таких вещей, была вынуждена признать, что каменная кладка сэра Чарльза Барри производит впечатление, а роскошные светильники великолепны. Она послушно разглядывала фрески с изображением св. Екатерины, которую пытали на колесе, и св. Иоанна Евангелиста в кипящем масле, хотя они вызывали у нее легкую тошноту, а от поджариваемого св. Лаврентия ей едва не стало плохо. Зилла подумала, что во время церемонии венчания не стоит смотреть вверх. На фоне этих ярких, насыщенных цветов лучше всего будет смотреться свадебное платье цвета слоновой кости. Выбрав статус одинокой женщины, она была полна решимости избавиться от воспоминаний о своем браке и почти примирилась с венчанием в церкви.

Жаль только, что детей нельзя взять с собой. Зилла уже представляла Евгению как подружку невесты и Джордана в качестве пажа. У них был бы шикарный вид в нарядах из черного бархата, с белыми кружевными воротниками. Если не считать этих легкомысленных фантазий, она серьезно беспокоилась из-за детей. Их существование было одним из тех не то чтобы неприятных, но тревожных фактов, от которых никак не избавиться, сколько ни пытайся. Разумеется, Зилла пыталась думать о них просто как о самых близких ей людях, возможно, единственных, кого она любит, потому что ее чувство к Джимсу вряд ли относилось к этой категории. Но неловкое положение, в котором она оказалась, не позволяло забыть о неприятных аспектах. Прежде всего они постоянно спрашивали, когда снова увидят Джерри. У Джордана появилась привычка громко задавать этот вопрос на улице, что приводило ее в замешательство, а когда Джимс пригласил к ним знакомого члена парламента, мальчик заявил: «Я хочу к папе!»

Евгения, будучи менее эмоциональной, всегда выражалась конкретнее. «Папа не приезжал к нам уже несколько месяцев, — заявляла она или цитировала няньку, которую Зилла теперь приглашала почти ежедневно: — Миссис Пикок говорит, что мой папа — «отсутствующий отец».

Последний его адрес, известный Зилле, был Харвист-роуд, 10. Иногда она доставала клочок бумаги, на котором Джерри его записал, и просто смотрела, размышляя. Номера телефона не было. Наконец она позвонила в справочную службу. Без фамилии ей не могли или не хотели помочь. Однажды после обеда, оставив детей на миссис Пикок, Зилла отправилась на Харвист-роуд, доехав на линии метро Бейкерлу до станции «Куинз-Парк». Это место напомнило ей о студенческих днях, когда они с Джерри снимали комнату недалеко от метро. Какое-то время они были счастливы. Потом Зилла забеременела и они поженились, но все уже изменилось.

— Иголки и булавки, иголки и булавки, — цитировал Джерри свою старую бабушку. — Как только мужчина женится, у него начинаются неприятности. — Они были в двухдневном свадебном путешествии в Брайтоне. — Потом он сказал: — Мне нравится быть женатым. Наверное, я проделаю это еще несколько раз.

Зилла дала ему пощечину, но он лишь рассмеялся в ответ. Теперь она разыскивала его, чтобы выяснить, намерен ли Джерри оставаться мертвым. На двери дома с номером из записки не было таблички с его именем, которую обычно прикрепляют рядом со звонком. Когда Зилла дернула за дверное кольцо в виде львиной головы, дверь открыла пожилая женщина, и, не дав ей произнести ни слова, сказала:

— Мне не нужно двойное остекление.

— Я не продаю стекла. Я ищу Джерри Лича. Он жил здесь.

— Он называл себя Джонни, а не Джерри и больше тут не живет. С прошлого года. Уже несколько месяцев. Ответ на ваш следующий вопрос — нет. Я не знаю, куда он уехал.

Дверь захлопнулась перед ее носом. Зилла перешла через дорогу, села на скамейку в Куинз-парке и принялась разглядывать зеленую лужайку. Чернокожая и белая девочки, проходившие мимо, с любопытством посмотрели на ее льняной костюм с короткой юбкой и высокие каблуки, склонились друг к другу и захихикали. Зилла их проигнорировала. Совершенно очевидно, Джерри скрывает свое местонахождение. Нужно убедить себя, что он больше не вернется. Что он подумает, увидев в газете ее фотографии вместе с Джимсом? Может, Джерри не читает газет. Но рано или поздно он все равно узнает. Особенно если та штука, которую Джимс называл перестановкой, случится до свадьбы. Потому что к тому времени Джимс может стать министром, а с учетом его молодости и красоты, а также ее молодости и красоты, к ним будет приковано внимание средств массовой информации. Джерри был никаким кормильцем, безнадежным в отношении денег, неверным и грубым, но не совсем уж подонком. Он не станет лишать ее шанса. Увидев, что Зилла удачно вышла замуж и неплохо устроилась, скорее всего, рассмеется и скажет: «Удачи, девочка. Я не собираюсь тебе мешать». Кроме того, Джерри обрадуется, что она больше не будет ему досаждать, требуя денег на детей. Правда, он ей никогда ничего не давал — его не разжалобишь.

Эта его глупая шутка не выходила у нее из головы. Зилла много лет не вспоминала о ней, пока вчера не услышала ее от Евгении: «Адам, Ева и Ущипни Меня пошли купаться на реку. Адам и Ева утопли. Кто остался?» Может быть, Джерри действительно умер. Она напомнила себе: сколько ни притворяйся и ни лги Джимсу, а Джерри ее законный муж. Ей бы первой официально сообщили о его смерти. Они обвенчаны. Почему-то вспомнилось, что по непонятной и теперь забытой причине Джерри потребовал старинную церемонию бракосочетания, вычитанную в Книге общей молитвы[19]. Там говорилось, что человек не разлучит тех, кого соединил Бог и что она должна принадлежать ему до конца жизни. Более того, она собирается еще раз пройти через это в церкви Св. Девы Марии — точно она не знала, но догадывалась, что это будет тот же самый старинный обряд. И викарий (или кто-то другой, может, священник?) произнесет эти ужасные слова о том, что ей придется отвечать в день Страшного суда, если она скроет причины, препятствующие их браку. Зилла не верила в Страшный суд, но все равно испытывала суеверный ужас. Джерри, где бы он ни находился, был непреодолимым препятствием для брака. Почему ей каждый раз попадаются мужчины, которые хотят венчаться в церкви?

Посидев немного, она встала и побрела к станции метро. Выбрасывать неприятные мысли из головы, конечно, можно, но беда в том, что не удается прогнать их навсегда. И каждый раз, когда они возвращаются, опасность удваивается. Еще одна причина для беспокойства — ее родители. Зилла еще не рассказала им о смерти Джерри. И не сообщила, что по официальной версии они с Джерри не были официально женаты. По всей видимости, свадебного торжества не избежать. Разумеется, за все заплатит Джимс. Интересно, подумала она, как устроить, чтобы мать не рассказывала лидеру оппозиции в парламенте, не говоря уже о лорде Стратклайде, как она брала с собой маленькую Зиллу, когда отправлялась стелить постели или мыть посуду в большом доме, и как пятилетней девочке иногда позволяли поиграть с семилетним Джеймсом.

Пришел поезд. Вагон был заполнен уроженцами Ямайки из Харлсдена[20]; они пили пиво из жестяных банок и напоминали ей о мире, который она скоро навсегда покинет. На станции «Килбурн-Парк» Зилла пересела на другую ветку и поехала на Оксфордскую площадь. Лучшее из известных ей лекарств от нервов и депрессии — прогулка по магазинам, которой до недавнего времени она не могла себя побаловать. Просто удивительно, как быстро привыкаешь к этому занятию и какое удовольствие от него можно получить. Прошло лишь несколько недель, а Зилла уже знала имена всех дизайнеров, начала понимать, как выглядят сшитые ими вещи и чем отличаются друг от друга. Если бы научные дисциплины давались ей так же легко, то она уже получила бы ученую степень. Хотя для брака с Джимсом ученая степень не нужна.

Полтора часа спустя Зилла вынырнула из «Браунс»[21], нагруженная пакетами, необыкновенно счастливая и беззаботная; она удивлялась, почему раньше ходила как в воду опущенная. До Баттерси она взяла такси. Дети пили чай вместе с няней.

— Миссис Пикок говорит, что ты собираешься выйти замуж за Джимса, — сообщила Евгения. — Но я сказала, что ты не можешь, потому что ты замужем за папой.

— Это моя оплошность, миссис Лич. Я думала, дети знают.

— Мама выходит замуж за папу, — сказал Джордан, — завтра. — Он взял тарелку и стукнул ею по столу, опрокинув кружку с апельсиновым соком, и закричал. — Джордан хочет к папе! Сейчас!

Зилла схватила тряпку и стала вытирать стол, а миссис Пикок сидела неподвижно, переводя взгляд с Зиллы на фирменные пакеты «Браунс» и «Либерти» и обратно.

— В чайнике еще остался чай, миссис Пикок?

— Наверное, он уже остыл.

Глава 8

Минти еще ни разу не присутствовала на свадьбе. Обычные женские страхи были ей чужды, и поэтому она совсем не беспокоилась по поводу того, что надеть и нужно ли покупать шляпку. Не укради Джок ее сбережения, Минти преподнесла бы Джозефин и Кену подарок, но теперь у нее осталась только зарплата и она не могла себе позволить никакой роскоши, в том числе подарков. Интересно, вернул бы Джок деньги, будь он жив? Может, возвращаясь в виде призрака, он не собирался забирать ее с собой, а просто хотел отдать долг?

Минти не видела его с того вечера в кинотеатре, но размышляла над словами Соновии и Лафа. Кошка, идущая по ее могиле. Она не могла отделаться от мыслей о том, что ее могила может оказаться на том огромном, ужасном кладбище на севере Лондона, куда Тетушка однажды брала ее на похороны ее сестры Эдны. Это не будет похоже на место упокоения Тетушки, красивое и уютное, под большими темными деревьями, рядом с домом, только по другую сторону высокой стены — одна из голых каменных плит в длинном ряду, неотличимая от других, открытая дождю и ветру. Будет ли на ней надпись? Кто ее закажет? Теперь, когда ушли Тетушка и Джок, у нее никого не осталось.

Минти снилась могила. Она лежала в ней под землей, но не в гробу. Гроб — непозволительная роскошь. Она лежала в холодной, мокрой земле — хуже места невозможно представить, — и грязь покрывала ее всю — кожу, волосы, ногти. Старый кот мистера Кроута пришел на могилу и стал разгребать землю лапами, как обычно делают кошки. Минти видела его над собой сквозь прокопанную дыру: серую морду, оскаленные зубы, злобно сверкающие глаза, дрожащие усы. Потом кот вновь зарыл яму, земля набилась Минти в нос и в рот, и она проснулась, жадно ловя ртом воздух. После этого сна ей пришлось встать и принять ванну — посреди ночи.

Слова Лафа о том, что она бормотала с закрытыми глазами, а также фраза Соновии, что разговаривать с собой — первый признак безумия, ей тоже не понравились. Ничего она не бормотала, а закрыла глаза потому, что испугалась. В пабе Соновия с Лафом все время смеялись над ней. Минти решила, что когда в следующий раз захочет посмотреть фильм, то пойдет в кино одна. Почему бы и нет? Раньше она ходила одна — и теперь может. Купит себе пакетик леденцов «Поло». Или банан, потому что он их не любил, — хотя нет, ведь ей нужно будет куда-то выбросить кожуру.

Домой она поехала на автобусе, и на соседнее место сел какой-то мужчина. Минти не собиралась смотреть на него, поскольку была уверена, что это Джок, и даже слышала его голос, шептавший: «Поло, Поло». Но когда она очень осторожно и медленно повернула голову вправо, то увидела совсем другого мужчину, пожилого, с седыми волосами. Должно быть, Джок улизнул, воспользовавшись тем, что она не смотрит, и заставил старика сесть сюда.

Люди редко ходят на сеанс в три тридцать. Многозальный кинотеатр в это время почти пуст. По субботам «Чистюля» закрывалась в час дня, и после обеда Минти решила посмотреть фильм «Талантливый мистер Рипли». Она купила билет, и ей сказали, в какой зал идти. Там сидели всего два зрителя, и в ее распоряжении оказался целый ряд. Джок не появился. Минти не видела его уже неделю — та встреча в автобусе не считается. Она радовалась одиночеству, когда не нужно благодарить за то, что тебе передали попкорн или шоколад, а сидящие сзади люди не просят тебя заткнуться.

Вечера становились светлее. Минти уже могла при свете солнца купить цветы для Тетушки в киоске у ворот кладбища и пройти к могиле. Вокруг никого не было. В последнее время так часто шел дождь, что ваза переполнилась водой, хотя цветы в ней увяли. Минти выбросила их под куст падуба и поставила в воду желтые нарциссы. Затем вытащила из сумочки две салфетки, расстелила на могильной плите и опустилась на колени, зажав между указательным и средним пальцем серебряный крестик. Крепко зажмурившись, она молилась Тетушке, прося навсегда избавить ее от Джока.

Соновия стояла у ворот, прощаясь с Дэниелом, который забегал на чашку чая. Минти не видела его несколько месяцев, с того дня, как получила письмо о смерти Джока.

— Как дела, Минти? — спросил он голосом, каким обычно говорят врачи, легкомысленным и фамильярным. — Полегчало?

— Все в порядке, — ответила она.

— Видела что-нибудь интересное? — Тон Соновии словно намекал, что жизнь Минти обычно скучна, и в нем пряталась насмешка. Минти не ответила. Она чувствовала, что поясной кошелек с ножом внутри сдвинулся под одеждой. — Хочешь надеть на свадьбу Джозефин мое синее платье с жакетом?

Минти растерялась. Не в состоянии придумать предлог для отказа, она смутилась и молча кивнула. Дэниел пошел к машине, которую мог парковать где угодно, потому что на стекле у него была наклейка с надписью, что он врач. Минти хотелось убежать домой, хорошенько вымыться, убедиться, что Джока нет, и закрыть все двери. Вместо этого пришлось пойти к Соновии, заглянуть в ее платяной шкаф и взять синее платье с жакетом — независимо от желания, потому что это единственная вещь, которая ей подходила.

— Я уже не влезаю в него с тех пор, как стала набирать вес, — сказала Соновия.

Минти пришлось примерить платье. Выбора не было. Ей не нравилось, что Соновия видит ее обнаженную кожу, такую бледную и пахнущую мылом, глазеет на поясной кошелек на ее тонкой талии. Платье оказалось немного великовато, но подошло. Минти так дрожала, натягивая его через голову, — неизвестно, сколько раз его надевали и стиралось ли оно, — что Соновия задала свой обычный вопрос: ей не холодно?

— Очень мило. Тебе так идет. Ты должна чаще носить синее.

Минти пристально разглядывала свое отражение в зеркале, пытаясь забыть о том, что платье грязное. Это было зеркало во весь рост, которое Соновия называла «трюмо». За своей спиной она увидела призрак Джока, который открыл дверь и вошел в комнату. Он положил ладонь ей на шею, склонил голову и зарылся лицом в ее волосы. Минти отмахнулась от привидения:

— Уходи!

— Ты это мне? — спросила Соновия.

Минти не ответила. Просто покачала головой.

— Где ты была сегодня днем, Минти?

— Ходила в кино.

— Что, одна?

— Почему бы и нет? Иногда мне нравится быть одной. — Минти сняла платье. Джок исчез. Она протянула платье Соновии, как женщина, покупающая одежду в магазине.

— Я положу его в пакет. — Соновия сказала это бесстрастным, терпеливым тоном, словно разговаривала с капризным ребенком, но Минти было все равно.

Спустившись вниз, она отказалась от чашки чая, а также от джина с тоником, предложенного в качестве альтернативы.

— Мне нужно домой.

Мистер Кроут был в палисаднике, а вместе с ним его сестра. В руке она держала чемодан и, похоже, только что приехала. Фамилия у нее была не Кроут, а какая-то другая, потому что она вышла замуж — лет сто назад. Минти не смотрела на них, просто вошла в дом. Платье и жакет чем-то пахли. В основном затхлостью. На поле жакета обнаружилось пятно — наверное, брызги жира. Минти задрожала, радуясь, что рядом нет Соновии и некому спрашивать, не замерзла ли она. Удовольствие от фильма забылось, вытесненное последующими событиями. Минти чувствовала себя беззащитной перед надвигающейся опасностью. Поднимаясь по лестнице, она все время дотрагивалась до дерева: кремовых балясин, покрашенных коричневой краской перил и розового плинтуса наверху. Тетушке нравилось разнообразие в отделке дома, и Минти была ей за это благодарна. Что бы с ней стало, будь все деревянные предметы в доме белыми, как у Соновии?

Минти набрала ванну и залезла в воду с ножом в руке — сама не зная зачем. Здесь она чувствовала себя в большей безопасности, чем где-либо еще. Призрак Джока никогда не приходил в ванную и теперь тоже не придет. Минти вымыла голову и лежала в ванне, пока вода не начала остывать. Одним полотенцем она обернула тело, другим голову, вытерла нож. Теперь для мытья требовались три полотенца, а не два, но Минти смирилась — все средства хороши, чтобы оставаться безупречно чистой. Потом настал черед чистых хлопковых брюк и чистой футболки. Прежде чем заняться содержимым пакета Соновии, Минти надела черные хлопковые перчатки Тетушки, но все равно держала платье и жакет на расстоянии вытянутой руки. В понедельник она отнесет вещи в «Чистюлю» и сама подвергнет их сухой чистке, а затем как следует отгладит. Оставив платье в неиспользуемой комнате, подальше от мест, где она могла оказаться, Минти сняла перчатки и вымыла руки.

Соновия зашла в «Чистюлю» по чистой случайности. Свои вещи и вещи Лафа, нуждавшиеся в чистке, она обычно относила в химчистку на Вестерн-авеню, но в последний раз муж остался не очень доволен качеством работы, а ей самой не понравилась шутка приемщика насчет развлечений полицейских.

В этот раз Соновия хотела почистить фланелевые брюки Лафа и клетчатый спортивный пиджак.

— Почему бы тебе не отнести их в заведение Минти? Попробуй.

В «Чистюле» готовые вещи висели на вешалке, которая располагалась слева от конторки и тянулась до задней стены. Когда Соновия вошла, в помещении никого не было, и она немного подождала, разглядывая объявления, предлагающие разнообразные услуги химчистки; потом ее взгляд скользнул по стопке рубашек на прилавке и переместился на вешалку слева. Она уже собралась деликатно кашлянуть, когда заметила вещь, висевшую с самого края. Несмотря на плечики с пенопластовым воротником и прозрачный пластиковый мешок, Соновия без труда узнала свое синее платье с жакетом. Она сердито хлопнула рукой по звонку на конторке.

Появилась Джозефин.

— Простите, что заставила ждать, — сказала она. — Чем я могу вам помочь?

— Позвать мисс Нокс. Мне нужно с ней кое-что обсудить.

Пожав плечами, Джозефин подошла к двери и крикнула:

— Минти!

Соновия все больше злилась. Когда из задней комнаты вышла Минти, она стояла, отдуваясь и скрестив руки на груди.

— Хотелось бы мне знать, что ты о себе воображаешь, мисс Араминта Нокс, проявляя подобную брезгливость. Берешь у человека одежду, а потом решаешь, что она для тебя недостаточно чистая? Полагаю, ты принимала свою знаменитую ванну после того, как примеряла платье. Я удивляюсь, что ты вообще держала мои вещи в доме — или вывешивала на воскресенье в сад?

Минти ничего не ответила. Ей не пришло в голову, что можно вывесить платье Соновии в саду. Хорошая была бы идея. Она подошла к вешалке и пристально посмотрела на вещи сквозь пластиковый мешок.

— Я называю это оскорблением — учитывая, сколько лет мы знакомы. И сколько раз ты пользовалась нашим гостеприимством! Но ты считаешь, что я держу в шкафу грязные вещи, — и это уж слишком. Лаф говорит, что на чистку одежды я трачу больше, чем на еду.

— Но не у нас, — вставила Джозефин.

— Я попросила бы вас не вмешиваться, мисс О’Салливан. А что касается тебя, Минти, мы с Лафом завтра вечером собирались пригласить тебя на «Красоту по-американски», а потом угостить в пабе, но теперь передумали и пойдем одни. Боюсь, мы недостаточно чистые, чтобы сидеть рядом с тобой.

Соновия выскочила на улицу, забыв взять платье и жакет. Джозефин посмотрела на Минти, Минти на нее, а затем Джозефин расхохоталась. Минти не могла последовать ее примеру. Но была рада, что платье осталось у нее. Наверное, теперь Соновия уже не захочет забирать его, и это значит, у Минти всегда будет что надеть, если ее еще раз пригласят на свадьбу. Она вновь принялась гладить рубашки.

Однажды кто-то подарил Тетушке комплект долгоиграющих пластинок с названием «Порги и Бесс». Минти не могла вспомнить, по какому поводу, наверное, на день рождения, но у Тетушки не на чем было их слушать, даже если бы она захотела, и поэтому пластинки выглядели как новые. Не поссорься Минти с Соновией и Лафом, она спросила бы их совета, потому что у них имелась штука, которая проигрывала компакт-диски, но теперь это исключалось. В конце концов Минти купила в соседнем с «Чистюлей» магазине оберточную бумагу с изображением свадебных тортов и серебряных колокольчиков, завернула в нее пластинки и отправилась на свадьбу к Джозефин.

В то субботнее утро химчистка не работала. Они повесили на дверь объявление: «Закрыто по случаю бракосочетания владельца». Церемония венчания проходила в Экуменической церкви на Харлсден-хай-стрит, а свадебное торжество в ресторане «Лотос и дракон», где работал Кен. В церкви было очень весело — с танцами, игрой на тамбуринах и рок-группой из четырех женщин, а во время ленча появился улыбающийся зеленый дракон, сделанный точно так же, как лошади на рождественском спектакле для детей, и произнес речь по-китайски. Минти было весело — по крайней мере, поначалу. Она рассчитывала спрятать поясной кошелек с ножом под синим платьем Соновии, однако он все равно выпирал и выглядел нелепо. По какой-то причине ей казалось, что на свадьбе должен появиться призрак Джока. А когда она увидела пустой стул рядом с собой, то все сомнения исчезли.

— Почему здесь никто не сидит? — спросила Минти у лучшей подруги Джозефин, жившей в Уилсдене[22].

Та ответила, что из Коннемара[23] должна была приехать мать Джозефин, но вчера она упала и сломала лодыжку.

— Не нужно было оставлять здесь стул, — сказала Минти, но никто не отреагировал.

Джозефин заявила, что пустой стул напоминает ей об отсутствующих друзьях. Она была очень мила — хотя, возможно, чересчур экстравагантна — в своей алой шифоновой тунике и черной широкополой шляпе со страусовыми перьями. Кен красовался в серой визитке и цилиндре. На столе стояли красные лилии, а салфетки были украшены зелеными драконами.

Гостей угощали тостами с креветками и фаршированными блинчиками, а потом подали утку по-пекински. Ее ела даже Минти — не могла отказаться. Во время длинной дискуссии по поводу правильного названия блюда между лучшей подругой из Уилсдена и братом Кена, который хорошо говорил по-английски, в зал вошел призрак Джока и уселся на стул рядом с Минти. Таким она его ни разу не видела, хотя ей иногда хотелось, чтобы он так оделся: темный костюм, белая рубашка и синий галстук в белую крапинку.

— Извини, что опоздал, Поло.

— Уходи.

Он ей не ответил. Просто засмеялся, словно настоящий, живой человек. Минти не поднимала на него глаз, но слышала его шепот: «Я вошел в сад и увидел огромную медведицу…»

Кто-то на другом конце стола начал фотографировать. Пока все были ослеплены вспышкой, Минти схватила со стола нож, предназначенный для гостей, которые не умели есть палочками. Опустив руку с ножом, она ударила снизу вверх в обтянутое брюками бедро Джока. Минти ждала, что потечет кровь — та, что течет в жилах призрака, красная, как у живых людей, или какая-нибудь другая, — но крови не было. Фигура Джока не исчезла сразу, а покрылась рябью, словно отражение на потревоженной поверхности воды, затем постепенно растаяла и исчезла совсем. Стул рядом с Минти снова опустел.

Значит, помогло. Даже тупой нож избавил ее от призрака. Но навсегда ли? Нож остался чистым, словно прошел сквозь воздух. Люди как-то странно смотрели на нее. Минти заставила себя широко улыбаться в объективы фотоаппаратов; казалось, несколько десятков камер щелкают и вспыхивают одновременно. Интересно, проявится ли призрак на фотографиях? Если он будет виден на пустом стуле, то снимки обязательно попадут в воскресные газеты.

Брат Кена произнес речь, затем сестра Джозефин. Приносили все больше спиртного. Минти подумала, что пора уходить, хотя все еще сидели за столом. Заметив указатель с надписью «Женский туалет», она удалилась в ту сторону, куда указывала стрелка, прошла комнату, где были сложены подарки, хотя своего она там не увидела, и вышла через черный ход на грязный двор. Минти довольно долго плутала среди переулков, а когда наконец вышла на Харроу-роуд, то дрожала от страха, боясь натолкнуться на призрак Джока.

На протяжении многих лет Лаф и Соновия, прочитав «Мейл», опускали газету в почтовый ящик Минти. Точно так же Лаф поступал со своими «Ивнинг стандард», «Мейл он санди» и «Санди миррор». Однако последние две недели он этого не делал, и Минти уже перестала ждать воскресные газеты.

У ее соседей Уилсонов по этому поводу разгорелся жаркий спор. Супруги, оба в ночных рубашках, сидели за затянувшимся завтраком, состоявшим из рогаликов, плюшек с начинкой и кофе, и никак не могли прийти к согласию: продолжать ссориться с Минти или, по выражению Соновии, «послать ее куда подальше».

— Я не хочу, чтобы ты сегодня отдавал эти газеты, мой дорогой, и всего лишь. Пусть достанутся Коринне. Она перестала выписывать воскресную газету, и я уверена, что твоя дочь имеет на нее больше прав, чем соседка.

— Не только, — ответил Лаф. — Ты не хочешь прекращать возникшую бог знает из-за чего ссору с этой бедной девочкой, которая глупа, как пробка, и у которой совсем съехала крыша.

— Мне не нравится, когда ты называешь ее «девочкой». Минти Нокс всего на девять лет младше меня, и это тебе прекрасно известно. А что касается «глупости», то у нее хватает ума брать у человека одежду и одновременно обвинять в неряшливости. Скажу тебе еще кое-что: у нее достаточно здравого смысла, чтобы носить под одеждой кошелек с деньгами. Я видела его, когда она примеряла мое платье, — сумочка на ремне, застегнутом на талии.

— Очень хорошо. Жаль, что в нашем районе мало таких женщин. Было бы меньше выхваченных сумочек, грабежей и всего прочего. Когда я прочту газету, то вытащу из нее страницу, которую ты хочешь отдать Коринне, а остальное положу в ящик Минти. Пора зарыть топор войны, вот что я тебе скажу.

— В таком случае, сержант Лафкадио Уилсон, можешь искать кого-нибудь другого, кто поджарит тебе свинину для воскресного ленча. А я поеду к Дэниелу, Лорен и моей любимой маленькой внучке. Я тебя предупредила.

Чем больше Минти размышляла об этом, тем сильнее ей хотелось увидеть «Мейл» и «Миррор». Незачем было фотографировать, если не собираешься отправить снимки в газеты, а на одном из них может — должен — быть Джок, хотя бы полупрозрачный или в виде тени. Минти подумала, что это станет доказательством, которое можно предъявить людям, таким как Уилсоны и, возможно, Джозефин. Когда она втыкала нож в Джока, то видела, что Джозефин смотрит на нее из-под своей большой черной шляпы, словно на сумасшедшую, — этот ужасный взгляд и поджатая губа.

Когда в половине первого Лаф не пришел, Минти вымыла руки, надела пальто и отправилась к газетному киоску, тому, что напротив кладбища, и купила три воскресные газеты. По дороге домой она прошла мимо ворот Лафа и Соновии, откуда тянуло густым, аппетитным ароматом жареной свинины, соблазнительным для других, но вызвавшим у Минти дрожь. Усилием воли она заставила себя не думать о пузырящемся, шипящем и брызгающем жире, о покрывающихся коричневой коркой картофелинах — сковородку ведь невозможно отскрести дочиста — и, вернувшись домой, вымыла руки. Возможно, ей следует еще раз принять ванну.

Тот факт, что в газетах не оказалось фотографий свадьбы Джозефин — не только с Джоком, сидящим на пустом стуле, но вообще никаких, — принес горькое разочарование. Минти пришлось удовлетвориться фотографиями с первой страницы (и внутренних тоже), на которых были запечатлены некто Джеймс Мэлком-Смит, член парламента, и миссис Зилла Лич. Короткий абзац внизу сообщал:

Джеймс Мэлком-Смит (30), член парламента от консервативной партии от Южного Уэссекса, сочетается браком с подругой детства Зиллой Лич (27) в капелле Св. Девы Марии в Вестминстерском дворце. Мистер Мэлком-Смит, вероятный кандидат на один из постов в теневом кабинете после перестановок, намеченных лидером партии, и его супруга отложат свадебное путешествие на Мальдивы до 20 апреля, когда Палата общин уйдет на пасхальные каникулы.

Минти все это было не очень интересно, но невеста вызвала у нее восхищение — в струящемся шелковом платье, с кремовыми и малиновыми орхидеями, она выглядела гораздо красивее и изящнее, чем Джозефин в своем ярко-красном наряде. Вспомнив взгляд Джозефин и ее поджатую губу, Минти почувствовала обиду. Она перевернула страницу и заглянула внутрь, но обнаружила лишь Мэлком-Смита, прогуливающегося по сельской местности с ружьем, и невесту в грязном старом свитере, с растрепанными волосами и безумной улыбкой, а над всем этим абсолютно непонятный заголовок: ПУБЛИЧНОЕ РАЗОБЛАЧЕНИЕ? КТО БУДЕТ СМЕЯТЬСЯ ПОСЛЕДНИМ?

Недостаток газет заключается в том, что некоторые из них оставляют краску на руках. Минти поднялась наверх и приняла ванну. Призрак Джока вернется. Если не сегодня, то завтра, если не завтра, то на следующей неделе. Потому что она его не убила. Тот обеденный нож оказался неподходящим оружием. Просто заставил призрак спрятаться на какое-то время — так поступил бы и живой человек, если бы ему угрожали оружием. В следующий раз она должна приготовить один из длинных, острых ножей, если хочет избавиться от призрака навсегда.

Глава 9

Компания-поставщик телепрограмм пригласила Мэтью на передачу, которую они снимали для канала BBC-2. Программу предполагалось назвать «Питающиеся воздухом», или что-то в этом роде, а его пригласили — совершенно серьезно — в качестве звезды. То есть Мэтью должен беседовать с людьми, страдающими от таких же проблем, как у него, расспрашивать их и указывать на различия в отношении к еде. Они сделают пилотную программу, а в случае успеха запустят серию. Мишель обрадовалась. Мэтью стал гораздо лучше выглядеть после того, как перешел на диету Фионы, и у него был чудесный голос.

— Вы всегда напоминали мне того диктора, — сказала Фиона. — Как его звали? Питер Сиссонс.

— Вероятно, Мэтью выбрали именно из-за приятного голоса.

Фиона сомневалась. Вне всякого сомнения, его выбрали из-за колонки в журнале, а также потому, что он похож на фотографии людей, которые во время войны были в японских лагерях для военнопленных. Но вслух она этого не сказала. Женщины сидели в оранжерее Фионы и пили охлажденное «Шардонне», а Мэтью за компьютером писал свой еженедельный «Дневник анорексика». Это была красивейшая из оранжерей — причудливый хрустальный дворец с белой тростниковой мебелью, синими подушками, столиком из тростника и стекла, многочисленными карликовыми деревьями, высокими папоротниками и паучником в синих керамических горшках. Через стекло был виден маленький, обнесенный стеной сад Фионы, в котором росли весенние цветы и журчал фонтан.

— Джефф будет через минуту, — сказала Фиона, словно ее бойфренд не бездельничал, а ездил на работу, как другие соседи. Затем как ни в чем не бывало продолжила, приведя Мишель в замешательство: — Вам он не нравится, правда?

— Я его совсем не знаю, Фиона. — Мишель смутилась, но на прямой вопрос пришлось отвечать. — Признаюсь, я думала — и Мэтью тоже, — что ты немного… спешишь, выходя замуж за человека, с которым знакома лишь несколько месяцев.

Фиона осталась невозмутимой.

— Я твердо знаю, что хотела бы провести с этим человеком всю оставшуюся жизнь. Пожалуйста, постарайтесь его полюбить.

«Он живет за твой счет, он груб, лицемерен и жесток, — подумала Мишель. — Он лгун». Вероятно, эти чувства отразились на ее лице, хоть она не произнесла ни слова, потому что Фиона вдруг забеспокоилась.

— Я не сомневаюсь, вы перемените свое мнение, когда лучше узнаете Джеффа.

— Хорошо, моя дорогая, признаюсь, что я его недолюбливаю. Конечно, в этом есть и моя вина, а не только его. Но поскольку он будет твоим мужем, я постараюсь с ним поладить.

— Вы всегда такая рассудительная и искренняя. Хотите еще вина?

Мишель позволила Фионе плеснуть еще немного «Шардонне» в свой бокал. Говорят, от вина полнеешь, но она заметила, что большинство людей, предпочитавших этот напиток, оставались худыми. Мишель проявила твердость и не съела ни одного орешка из тарелки соленого миндаля, стоявшей на столе.

— Вы уже назначили дату свадьбы? — смирившись, спросила она.

— Вы не поверите, но мы не можем найти зала для торжественного приема. Похоже, все хотят сыграть свадьбу в год миллениума. Собирались пожениться в июне, но придется перенести на август. Именно этим Джефф сейчас занят — пытается найти зал.

Это можно сделать и по телефону, подумала Мишель. Как бы то ни было, она обрадовалась, что свадьба откладывается. А что касается попыток полюбить Джеффа, то каждая прошедшая неделя — по крайней мере, они с Мэтью надеялись — поможет раскрыться глазам Фионы, и она увидит Джеффа в истинном свете.

— Церковь или загс?

— Теперь не обязательно и то и другое, правда? Джефф уже был женат, и поэтому церковь исключается, но мы подумали, что можно организовать церемонию в каком-нибудь отеле и там же устроить торжество… — Фиона умолкла, прислушиваясь к звуку открывающейся и закрывающейся парадной двери. — А вот и Джефф.

Он прошел через гостиную и спустился по ступенькам. С неизменной улыбкой на губах. Открытое лицо, как у одного из американских политиков, подумала Мишель. Превосходные зубы, серьезные морщинки на лбу и темно-синие глаза, которые смотрят прямо на тебя. Джефф склонился к Фионе и поцеловал ее, словно герой фильма, вернувшийся домой, к жене. Мишель, вовсе не желавшая этого, тоже получила поцелуй — легкое прикосновение к щеке.

— Как поживает наш Худышка?

— Спасибо, отлично, — ответила Мишель. Она рассердилась, но говорила сдержанным тоном, не желая обидеть Фиону.

— Я слышал, его пригласили на телевидение. — За неимением своего бокала Джефф взял бокал Фионы, уже почти пустой, наполнил его и залпом выпил половину. — Вам неплохо бы составить ему компанию — будете новыми Тонким и Толстым[24]. Не смотри на меня так, Фиона, милая, это всего лишь шутка. Я не подумал. Послушай, я нашел в Суррее отличное местечко, где нас поженят, а потом подадут отличный ужин. Двадцать шестого августа — как вам?

— По-моему, превосходно, — сказала Мишель, подумав, что это еще очень далеко. — Мне нужно идти, Фиона. Большое спасибо за чудесное вино.

— Я вас провожу. — Джефф зачем-то театрально подмигнул Фионе.

Он довел Мишель до двери и, как обычно, передал горячий привет Мэтью. Не успела она преодолеть и половину пути до калитки, как дверь с громким стуком захлопнулась.

— Это было довольно грубо, — сказала Фиона, обычно воздерживавшаяся от критики. — Оказывается, ты можешь быть очень жестоким.

Озабоченность полностью меняла его лицо. Оно сразу же становилось огорченным. Печальным, сочувствующим.

— Знаю. Прости, дорогая. Наверное, я никак не могу отделаться от мысли, что люди, доводящие себя до такой толщины, наверное, глупы.

— Мишель не глупа.

— Разве? Ну, тебе лучше знать. Может, откроем еще бутылочку вина?

— Оно теплое.

— Это легко исправить — сунем на пару минут в морозилку.

Так он и сделал. Ожидая, пока охладится вино, Джефф решил, что поведет Фиону ужинать, пожертвовав частью приличной суммы, выигранной сегодня на скачках. Он достал два чистых бокала, поставил на поднос вместе с бутылкой и вернулся в оранжерею.

— Не возражаешь, если я позвоню в «Розмарино» и закажу столик, дорогая? Сегодня я тебя приглашаю на ужин. — Наливая вино, он почувствовал воодушевление. — Вложил деньги в интернет-компании и кое-что заработал.

Фиона прекрасно разбиралась в этом — кто бы сомневался.

— Я не знала, что у тебя есть акции. Очень разумно с твоей стороны. Но ты будешь осторожен, правда, Джефф? Теперь развелось много подобных компаний. Прибыли у них могут быть только на бумаге.

Джефф поспешно сменил тему, заговорив о том, нужно ли им давать объявление о свадьбе, — он думал об этом с воскресенья, с тех пор как увидел в газете шокировавшее его объявление. Будь его воля, Джефф предпочел бы вообще не обсуждать этот вопрос, но тут ничего не поделаешь. Тем не менее следовало проявить осторожность.

— Ты помнишь ту свадьбу на первой странице «Мейл»? В воскресенье?

Фиона никогда не читала раздел новостей, только городские страницы.

— Прости, но меня интересуют только новости о слияниях и поглощениях. А что?

— Знаешь, мне немного неловко рассказывать тебе это, хотя я сам не понимаю почему. Я не делал ничего недостойного. — Джефф посмотрел на нее, прямо в глаза. — Возьми меня за руку, Фиона. Я никогда не причиню тебе боль. — Тон его был серьезным. — Послушай меня, Фиона. Моя бывшая жена вышла замуж. О свадьбе сообщалось в газете. За члена парламента.

Фиона взяла его за руки, притянула к себе.

— О, Джефф. Милый. Почему ты не сказал мне сразу?

— Не знаю. Нужно было сказать. Но я почему-то не мог.

— Это тебя расстроило, да? Я понимаю. Я знаю, что ты меня любишь, нисколько не сомневаюсь, но в то же время ты можешь сильно страдать от таких вещей. Это абсолютно естественно. Поцелуй меня.

Они поцеловались — сначала нежно, а потом все более страстно. Джефф отстранился первым.

— Я позвоню в ресторан.

Фиона мысленно улыбнулась — с грустью. Говоря, что его чувства абсолютно естественны, она не кривила душой. Ей вспомнились другие мужчины в ее жизни, двое из которых потом женились на других женщинах. Это ее тоже почему-то расстраивало, хотя они ей были не нужны и она вовсе не мечтала оставаться с ними всю жизнь. Когда Джефф вернулся, Фиона нежно, почти по-матерински, улыбнулась ему.

— Расскажешь мне? — Она снова взяла его за руку. — Нет, ты не обязан. Только если хочешь.

— Пожалуй, да. Ее зовут Зилла. «З», «и», два «л», «а». Она цыганка или просто хочет, чтобы ее считали цыганкой. Мы познакомились в университете. Конечно, мы оба были очень молоды. А потом просто повзрослели — старая история. Не было никого третьего или чего-то в этом роде. Нет, тот парень, за которого Зилла вышла замуж, он существовал, но они дружили с детства, и я всегда считал его геем.

— А дети, Джефф?

— Полагаю, дети с ней. — Он размышлял, какую часть правды стоит открыть. — Разумеется, Зилла делает все возможное, чтобы оградить их от меня.

— Я бы хотела иметь детей, — тихо сказала Фиона.

— Конечно. Я на это очень рассчитываю. Через год, дорогая, у нас уже может быть первый ребенок. Из меня выйдет превосходный домохозяин — буду сидеть дома и воспитывать его.

— Как ее фамилия?

— Кого? Зиллы? — Джефф лихорадочно соображал. — Ее девичья фамилия Лич. Парень, за которого она вышла, друг детства — Мэлком-Смит. Член парламента от Дорсета, ее родных мест.

Фиона кивнула. Потом молча поднялась наверх, чтобы переодеться. Джефф решил допить бутылку. Он был настолько потрясен свадебной фотографией и сопровождавшей ее историей, так взволнован, что не мог оставаться в доме с Фионой, а вышел на улицу и прогулялся до Форчун-Грин и обратно. Совершенно очевидно, что письмо, которое он отпечатал на компьютере Мэтью Джарви, было воспринято всерьез. Джефф ожидал, что письму поверит Минти — она достаточно глупа, — но только не Зилла. Идея заключалась в том, чтобы подать ей ясный сигнал: он собирается исчезнуть и не будет ее больше беспокоить. Тем не менее Джефф не собирался предоставлять ей полную свободу, вплоть до повторного брака, как в случае настоящего развода или его смерти. Возможно, через несколько лет, когда после их последней встречи пройдет много времени, но только не через шесть месяцев. Хотя в каком-то смысле, решил он, снова поворачивая к воротам Фионы, следует отдать Зилле должное. У нее хватило наглости выйти за мерзавца из высшего общества, вроде этого Мэлком-Смита, сообщив корреспондентам, что она бездетная мисс Лич. По крайней мере, Джефф так предполагал. Ведь откуда-то они это взяли — а откуда еще, если не от нее?

Допив остатки вина, он вновь вспомнил о детях, испытав при этом нечто странное, совсем ему не свойственное — приступ искренней грусти. Он мало с ними виделся, особенно с Джорданом, но все равно любил их. Просто у него вызывала отвращение семейная жизнь: мистер и миссис такие-то, папочка и мамочка, разделение домашних обязанностей, еженедельная поездка по магазинам, приготовление еды — и дети, от которых никуда не деться, вечно плачущие, набивающие себе шишки, все портящие. И бедность, когда не знаешь, откуда в следующий раз придут жалкие гроши. Зилла была хорошей матерью — по крайней мере, он так считал. По вечерам сидела дома и не оставляла детей одних, сколько он ни уговаривал ее куда-нибудь пойти. Как будто дети не были в полной безопасности в этой деревне, в окружении добросердечных соседей. Сам он раньше нисколько не волновался, уезжая на несколько недель, потому что доверял Зилле присматривать за детьми. Но теперь…

Джефф сохранил газетные страницы с ее фотографиями, хотя столько раз перечитывал заметку, что знал ее наизусть. Зилла ни словом не обмолвилась репортеру ни о своих цыганских корнях — все равно он в это не верил, — ни о предыдущем браке, ни о том, что ее девичья фамилия Уотлинг, а не Лич. Но самое неприятное, что она ничего не сказала о детях. Джефф достаточно хорошо знал, как работают репортеры, — когда-то был близко знаком с одной довольно известной свободной журналисткой, — и понимал, что интервьюируемому бесполезно пытаться умолчать о чем-то уже известном, «не говорить ничего об этом». Сказанное всегда возвращается к тебе. Другое дело — опускать подробности, лишая историю контекста и тем самым изменяя ее. Однако если бы Зилла рассказала «Мейл» о двух маленьких детях, законных или внебрачных, репортер никогда не согласился бы молчать. Значит, не рассказала. Что она сделала с детьми?

Наконец спустилась Фиона — она была очень мила в белом костюме с короткой узкой юбкой и в черных лакированных туфлях на высоких каблуках. Джефф почувствовал желание. Вечер, проведенный в постели, гораздо быстрее развеет его беспокойство из-за Евгении и Джордана, но с этой мыслью пришлось распрощаться. Сам виноват: ужин был его идеей.

С Форчун-Грин-роуд подъехало такси. Очень кстати, потому что Фиона не смогла бы пройти и ярда на этих каблуках. Нужно встретиться с Зиллой, поговорить с ней, повидать детей — у него есть полное право общаться с детьми, потому что это его дети. В своем отцовстве он никогда не сомневался. Оба ребенка так похожи на него, что не нужен никакой тест ДНК.

— Постарайся так не переживать.

На мгновение Джефф испугался, что Фиона прочла его мысли. Но потом понял: разумеется, она думает, что его расстроил второй брак «бывшей жены».

— Теперь у тебя есть я, и впереди нас ждет новая жизнь.

Неплохая идея. Пусть Фиона считает, что он мучается из-за окончательного разрыва с Зиллой. В будущем, если он покажется ей чем-то озабоченным или рассеянным, она подумает, что причина именно в этом.

— Знаю, — сказал Джефф. — Видимо, я так до конца и не смирился. Думаю о моем сыне и о моей маленькой девочке. И просто… понимаешь, Зилла была моей первой любовью. — Он взял Фиону за руку. — А ты последняя. Первая в моем сердце и последняя в жизни. — Такси повернуло на Бленхейм, и он похлопал себя по карманам. — У тебя есть мелочь, дорогая? У меня только двадцатифунтовая купюра.

Фиона расплатилась с таксистом. Устроившись за столиком, она попросила его еще немного рассказать о Зилле.

— Если хочешь с ней увидеться, скажи — я не буду возражать.

В каком-то смысле это шанс. Но разумнее от него отказаться. Фиона захочет пойти с ним или сама встретиться с Зиллой. Джефф едва сдержал дрожь. Фиона, с ее домом, деньгами, происхождением, работой, была (так он себе сам внушил) лучшей из его женщин.

— Нет, дорогая, я должен справиться сам.

Джефф принялся изучать карту вин. Он, конечно, сказал Фионе, что заплатит за ужин, но не собирался тратить на это деньги, выигранные ему лошадью по кличке Вебсайт. Лучше воспользоваться карточкой «Американ экспресс», найденной под столиком в ресторане «Ланганс», куда его водила женщина, которую он подцепил на ступеньках колонны герцога Йоркского. Карточка была выдана на имя Дж. Х. Лей, и именно это обстоятельство подтолкнуло его назваться Леем при знакомстве с Фионой. Для смешной маленькой Минти Нокс он по-прежнему был Льюисом. Выбирая имя для нового обличья, он колебался между Лонгом и Лейном, но в конечном итоге остановился на Лее. Поначалу Джефф редко пользовался картой и тратил небольшие суммы, каждый раз ожидая услышать, что она аннулирована. Все обошлось. Он стал расплачиваться картой в ресторанах и даже покупал вещи для Фионы, хотя так и не осмелился побаловать ее драгоценностями.

Джефф не мог не задумываться, почему так происходит. Кто был этот Лей, настолько богатый и расточительный, что не только не дал себе труда сообщить о потере карты «Американ экспресс», но и продолжал оплачивать счета, ежемесячно приходившие ему домой? Потом для него дошло. Это не мужчина, а женщина, жена или подруга, счета которой оплачивает муж или любовник, не задавая вопросов. Или она боится признаться, что потеряла карту? Может, оказалась в неподходящей ситуации или в неподходящем месте, когда потеряла карту или когда ее украли? Или у нее так много кредитных карт, что она даже не заметила исчезновения одной из них?

Такие варианты приходили ему в голову потому, что тайные махинации, обман, мошенничество и желание получить что-то даром стали неотъемлемой частью его натуры. Когда-нибудь карту заблокируют, но это может случиться не скоро, а пока он будет ею пользоваться.

— Я спрашиваю, ты будешь овощи на гриле или копченого лосося? Дорогой, ты не слушаешь.

— Прости, — сказал он. — Задумался — ну, ты знаешь, о чем.

К счастью, Фиона не знала. Как связаться с Зиллой? Позвонить? Найти ее номер будет непросто. Зайти? Однажды, много лет назад, когда Зилла была беременна Евгенией и они жили в халупе около метро «Кингз», этот Мэлком-Смит пригласил их на вечеринку в свою квартиру в Пимлико, и они пошли. Отвратительное зрелище, едва не превратившее его в социалиста. Возможно, Джимс, как его все называли, по-прежнему живет там — прошло всего шесть или семь лет. Вдруг Джефф с ужасом понял, что не знает, сколько лет его дочери. Но ведь он ее любит, она его дочь, и ему необходимо ее увидеть.

— Послушай загадку, — сказал Джефф. — Адам, Ева и Ущипни Меня пошли купаться на реку. Адам и Ева утопли. Кто остался?

— Перестань, Джефф, — терпение Фионы лопнуло. — Оставь это для ребенка, который должен родиться у нас в следующем году. Я уже взрослая.

Глава 10

Внимание, которое ей оказывали, было во многих отношениях приятным и лестным. Зилла не ожидала всей этой публичности в «Мейл он санди» и когда впервые увидела фотографии и прочла почтительный рассказ о себе и Джимсе, то пришла в восторг. Знакомые тоже увидели и теперь звонили, чтобы поздравить ее. Но только одна женщина поинтересовалась, почему не были упомянуты Евгения и Джордан, хотя тут же сама все объяснила: «Наверное, вы хотите защитить их от назойливых средств массовой информации».

Совершенно верно, согласилась Зилла. У нее было несколько дней, чтобы расслабиться, насладиться жизнью в жилом комплексе «Сады аббатства», оценить комфорт своего нового дома, с которым не могла сравниться даже квартира в Баттерси, и решить, что пора забрать детей. За два дня до свадьбы она отвезла их к родителям в Борнмут, но теперь начала скучать и хотела, чтобы дети вернулись. Публичность осталась в прошлом. Зилла начала осознавать то, о чем давно догадывалась: Джимс не был знаменитостью. Обычный парламентский заднескамеечник, принадлежащий к оппозиции, а прессу привлекала лишь их красота, ее и Джимса. И возможно, тот факт, что все считали его геем и ждали публичного разоблачения.

Дети могут вернуться, ходить с ней на прогулки, ездить в ее новеньком серебристом «Мерседесе», посещать школу в Вестминстере, и никто ничего не заметит. Так думала Зилла — до тех пор, пока не позвонил первый журналист.

— Надеюсь, я не побеспокоил вас — все-таки медовый месяц?

— Медовый месяц мы отложили до Пасхи, — ответила Зилла, которая без особого восторга ждала путешествия на остров в Индийском океане, где не будет секса, и единственное, что остается, — пить и целыми днями болтать с Джимсом.

— Так уж совсем и отложили? — спросила женщина. Она работала на общенациональную ежедневную газету. — Я звоню, чтобы выпросить у вас интервью. В нашу четверговую вкладку. Полагаю, вы знаете, о чем я.

Инструкции Джимса направлять все подобные просьбы к Мелине Даз вылетели у Зиллы из головы. Она забыла о своем страхе перед журналистами. Они так мило написали о ней в «Мейл». Почему бы и нет? Дети еще не вернулись. У нее появится шанс подтвердить все, что уже появилось в печати, и, возможно, покрасоваться на эффектных фотографиях.

— Вы будете снимать?

Должно быть, в ее голосе прозвучал страх, и журналистка неправильно ее поняла.

— Да, конечно. Такой привлекательной женщине, как вы, нет нужды беспокоиться из-за фотографий, правда?

Зилла согласилась. Два часа спустя позвонил редактор отдела из глянцевого журнала. Они не беспокоили ее несколько дней, но теперь пришло время для более полной информации, чем несколько слов о церемонии бракосочетания. Зилла упомянула о другом интервью.

— О, не беспокойтесь. Наше будет совсем не таким, уверяю вас. Вам понравится. Можете мне поверить, от недостатка внимания вам страдать не придется, особенно в свете слухов, что вашему мужу грозило публичное разоблачение.

— Это все выдумки, — нервно сказала Зилла.

— Вы его вылечили, да? Простите, наверное, с моей стороны это неполиткорректно. Следовало сказать «перетянули на другую сторону». Ну, как? Скажем, в пятницу, в три? Фотограф придет на час раньше, чтобы все приготовить.

К тому времени, когда Зилла наконец сообщила об интервью Джимсу, а через него и Мелине Даз, в очередь выстроились еще две газеты и один журнал. Мелина придерживалась той точки зрения, что любая реклама — это реклама. Джимс был более осторожен, настаивая, чтобы Зилла со всей возможной решительностью опровергала слухи о его сексуальной ориентации. Вечером накануне первого интервью они вдвоем придумали бывшую подругу для Джимса: имя, внешность, возраст и даже ревность к ней Зиллы. Во время интервью Зилла сказала, что теперь эта женщина вышла замуж и живет в Гонконге. По очевидным причинам ее нынешнее имя не может быть раскрыто. При разговоре с корреспондентом журнала Зилла забыла возраст женщины и перепутала Гонконг с Сингапуром. Джимс успокоил ее, заявив, что это неважно и что газеты все равно все перевирают.

Дети оставались в Борнмуте. Бабушка и дедушка согласились — правда, неохотно — приютить их еще на неделю. По телефону миссис Уотлинг сказала, что считает ситуацию довольно странной: Евгения и Джордан «болтаются» в Борнмуте, когда у них в первый раз в жизни появился достойный дом, хотя, когда они жили в той хибаре в Дорсете, бабушка и дедушка видели их лишь раз в год, на Рождество. Зилла попросила еще немного потерпеть — фраза, позаимствованная у Мелины Даз, — и сообщила, что вместе с Джимсом приедет за детьми в выходные, но не эти, а следующие.

Первое интервью появилось в прессе в пятницу утром. Фотографии вышли очень удачными, а сама статья была довольно непринужденной и легкой, и в ней ничего не говорилось об угрозе «публичного разоблачения» Джимса, зато много о красоте Зиллы и ее вкусе в выборе одежды. Если воспользоваться еще одной фразой Мелины, то с объектом «обошлись деликатно». Придуманная подруга удостоилась лишь нескольких слов, в том числе о «длительных отношениях» с Джимсом. В целом все оказалось в высшей степени удовлетворительно. Две другие статьи «на подходе», как выразилась Мелина, и планировались еще несколько интервью.

Джимс обрадовался статье, однако он очень хорошо знал повадки прессы. Без этого ему никак не удалось бы продержаться семь лет в Палате общин.

— Очень часто таблоиды сначала ведут себя прилично, а потом всаживают в тебя нож, — сказал он Зилле. — С журналами все в порядке, они душки. Больше всего следует опасаться общенациональных ежедневных газет, вроде «Гардиан».

— Наверное, мне было бы полезно присутствовать, — сказала Мелина, — на интервью Зиллы, особенно с журналистами из серьезных газет.

— Хорошая идея, — согласился Джимс.

Зилле не нравилась Мелина. Ей не сказали правду относительно брака, но она сама догадалась. Иногда Зилле казалось, что Мелина улыбается украдкой. Она подозревала, что та приходит в квартиру в жилом комплексе «Сады аббатства», роется в шкафах, сует свой длинный нос в ящики письменного стола. У Мелины имелся бойфренд, высокооплачиваемый кардиолог с Харли-стрит[25], и она была худее Зиллы — наверное, размера на два.

Она не хотела, чтобы Мелина присутствовала при ее беседе с корреспондентами «Таймс» и «Телеграф». Хватит с нее фотографа, который снимал, пытаясь застать врасплох, или заставлял открывать рот и поворачивать голову в неудобное положение. Привычка Мелины слегка улыбаться и любоваться собственными руками с накрашенными серебристым лаком ногтями была — по ее же выражению — неуместной. Поэтому Зилла ничего не сказала ей о предстоящем интервью с независимым журналистом, готовившим статью для журнала «Телеграф». Джимса тоже не будет — в этот день ему необходимо быть в парламенте, где принимали закон о местном самоуправлении.

Она ждала фотографа, стоя у окна, выходившего на бывший церковный двор, когда к дому подъехала машина и остановилась на двойной желтой линии у края тротуара. Газетный фотограф должен знать, что этого делать нельзя. Автомобиль куда-нибудь отбуксируют или поставят блокираторы на колеса. Зилла открыла окно, собираясь крикнуть, чтобы водитель не оставлял тут машину, однако он не вышел, а остался сидеть внутри. Видно было не очень хорошо, но Зилла — несмотря на то, что это был «БМВ», совсем непохожий на древний «Форд Англия», на котором Джерри уезжал от нее в прошлый раз, — почти не сомневалась, что за рулем ее муж.

Она высунула голову из окна, вглядываясь в водителя. Он что-то изучал, вероятно, карту или схему. Очень похож на Джерри, но на таком расстоянии точно не определишь. Если бы не фотограф с журналистом, которых она ждала, Зилла спустилась бы вниз, все выяснила и, окажись это Джерри, дала бы ему отпор. Готовясь к интервью, она надела обтягивающие пурпурные брюки, туфли на трехдюймовых каблуках и черно-белое бюстье. Зилла закрыла окно. Слишком далеко, чтобы что-то разглядеть.

Мужчина в автомобиле поднял голову. Это был Джерри. Определенно. Но кому принадлежит темно-синий «БМВ»? Явно не ему.

В дверь позвонили. Фотограф пришел со стороны Аббатства, и поэтому она его не видела. С ним был помощник, обычный подросток — или мужчина, выглядевший как подросток, — и они начали готовиться к съемке, завешивая мебель ослепительно-белой тканью, раскрывая и закрывая серебристый зонтик. Инспектор дорожного движения разговаривал с водителем БМВ. Зилла надеялась, что он выйдет из машины и ей удастся его как следует рассмотреть. Однако машина просто уехала в сторону набережной Милбэнк.

Зилле не понравилось интервью. Корреспондентом снова оказалась женщина, но на этот раз серьезного вида, в строгом брючном костюме черного цвета. Она представилась как Натали Рекмен. Классические черты лица, волосы скреплены заколкой на затылке. Никаких украшений, за исключением толстого, массивного золотого кольца необычной формы на правой руке. Из черного кожаного «дипломата» были извлечены аккуратный блокнот и диктофон. Зилла, считавшая свой наряд очень милым, вдруг почему-то застеснялась нарядного колье в восточном стиле — аметисты в серебре, — десятка модных браслетов из бисера на запястьях и сережек, свисающих почти до плеч. Кроме того, вопросы, которые ей задавали, оказались более трудными, чем обычно, более глубокими.

Эта женщина была первой из репортеров, кто не сделал комплимента ее внешности. Поначалу казалось, что ее больше интересует Джимс, а не его молодая жена. Зилла изо всех сил старалась изображать пылкую новобрачную. Рассказывала, какой Джимс умный, какой заботливый и как это здорово — выйти замуж за лучшего друга. Что касается его политической карьеры, то он настолько занят, что им пришлось отложить свадебное путешествие до Пасхи. Они собираются на Мальдивы. Дорогой Джимс предпочел бы Марокко — он давно мечтал там побывать, — но уступил ей и согласился на Мальдивы. В Марокко они поедут зимой.

Натали Рекмен зевнула. Потом выпрямилась, и интервью приняло совсем другой оборот. Попытавшись выяснить, чем Зилла зарабатывала на жизнь до замужества, и явно не желая принимать на веру туманное определение «художника», журналистка с нескрываемым сарказмом спросила: неужели она должна поверить, что молодая жена члена парламента действительно семь лет жила самостоятельно в глухой деревне в Дорсете, без работы, мужчины или друзей? Зилла, начинавшая злиться, ответила, что вера Натали — ее личное дело. Она лихорадочно размышляла, стоит ли рассказывать о детях. Не слишком ли поздно? Как тогда объяснить, что она не упоминала о них раньше?

Журналистка улыбнулась. Потом начала задавать вопросы о Джимсе. Давно ли они знакомы? Двадцать два года? Тем не менее до свадьбы их ни разу не видели вместе, и они, по всей видимости, не жили под одной крышей.

— Не все одобряют секс до брака, — сказала Зилла.

Журналистка смерила ее взглядом, от сережек и «шикарной прически» до высоких каблуков.

— Вы принадлежите к числу тех, кто не одобряет, да?

— Я не хочу об этом говорить.

— Ладно. Отлично. Полагаю, вы слышали, что вашего мужа относят к тем членам парламента, которых один блюститель нравов, не будем называть его имя, грозился «разоблачить». Что вы об этом думаете?

Зилла уже начала жалеть об отсутствии Мелины.

— На эту тему я тоже предпочла бы не говорить.

— То есть вы считаете слухи ложными.

— Если вы напечатаете хоть слово о том, что мой муж гей, я подам на вас в суд за клевету.

— Позвольте заметить, миссис Мэлком-Смит, или Зилла: вы только что сделали очень интересное признание. Получается, вы считаете оскорблением предположить, что человек — гей. Правда? То есть это равносильно ненависти, осмеянию и презрению? Вы считаете, что быть геем низко? Или неправильно? И существует ли разница с точки зрения морали между человеком традиционной ориентации и геем?

— Не знаю! — крикнула Зилла. — Я больше не желаю с вами разговаривать!

Джимсу и Мелине следует знать, что теперь у журналистки есть отличная история, которую она незамедлительно запишет на бумаге — или на жестком диске компьютера. Но в данный момент Зилла хотела одного — чтобы журналистка ушла, оставив ее в покое. Что та в конечном итоге и сделала, похоже, ничуть не обескураженная гневом Зиллы и нежеланием разговаривать. Зилла пребывала в растерянности. Это так не похоже на два предыдущих интервью. Теперь она жалела, что не рассказала о детях. Может, пусть еще немного побудут у родителей? Им там нравится, причем, похоже, больше, чем дома с матерью, но родители — как выражалась мать — уже не так молоды и начинают уставать от того, что Джордан плачет по ночам. И почему эта ужасная женщина задавала столько вопросов о том, чем Зилла занималась до замужества? Пришлось признать, что она плохо подготовилась к интервью.

Утешало лишь то, что журнал «Телеграф» — это не газета, и статья выйдет через несколько недель. Наверное, когда они с Джимсом будут на Мальдивах. И, наверное, теперь уже невозможно помешать выходу статьи — даже если она осмелится попросить Мелину вмешаться. Кстати, нужно это обдумать. Джимс пришел домой, она ему ничего не сказала. Все равно был уже второй час ночи. Джимс заседал в Палате общин, но после семи улизнул, прошел сотню ярдов по Милбэнк и поймал такси, чтобы навестить своего нового друга в Челси.

Зилла начала понимать, что появление на страницах газет может быть не таким уж приятным и милым. Эти журналисты оказались умнее, чем она думала. Джимса пока беспокоить не стоит, но ей нужно с кем-то поговорить. Она позвонила Мелине, и специалист по связям с общественностью тут же приехала.

— Я подумала, вы могли бы позвонить в «Телеграф» и сказать, что я была не права насчет клеветы и сожалею, что кричала на нее.

Мелина пришла в ужас, но не подала виду.

— Неловко получилось, вам не кажется? Если бы меня предупредили, я бы обязательно присутствовала. Но вы дали интервью по собственной воле, Зилла. Никто вас не заставлял.

— Тем не менее я надеялась, что вы сможете это остановить. Предложите ей еще одно интервью. В следующий раз я буду осторожнее.

— Следующего раза не будет, Зилла. — Похоже, Мелина изменила свое мнение по поводу пользы публичности. — Боюсь, уже слишком поздно.

— Вы можете позвонить в другие газеты и сказать, что я отказываюсь от интервью.

— Они захотят знать причину.

— Скажите, что я больна. Например, у меня… гастроэнтерит.

— Они подумают, что вы беременны. Но вы ведь не беременны, нет?

— Конечно, нет, — буркнула Зилла.

— Жаль. Это было бы ответом на все наши молитвы.

Тем не менее Мелина отменила три запланированных интервью и отменила бы четвертое, назначенное на следующий день, но корреспондент, с которым она пыталась связаться, не брал трубку мобильного телефона, проигнорировал отправленное по электронной почте письмо, а также факс и не ответил ни на одно из оставленных сообщений. Несмотря на неприязнь к Мелине, Зилла была настолько уверена в ней, что не потрудилась одеться ко времени следующего визита из списка. Мелина должна была его отменить. Услышав звонок в дверь, Зилла подумала, что это Джерри, и побежала открывать, даже не взглянув на себя в зеркало.

Чарльз Челлис относился к тому типу мужчин, которых в других обстоятельствах она отнесла бы к категории «привлекательных». Но обстоятельства были неподходящими, потому что она никого не ждала, особенно мужчину, и выглядела просто ужасно.

— Вы не должны были прийти, — промямлила Зилла. — Мы вас отменили.

— Я не знал. Фотографа еще нет?

Затем Зилла посмотрела в зеркало — лицо без косметики, немытые волосы и свитер, оставшийся как память о шести годах жизни в Лонг-Фредингтоне и купленный в дешевом универсальном магазине. Растерявшись, она провела Чарльза Челлиса в гостиную. Репортер не спрашивал ее о слухах по поводу сексуальной ориентации Джимса или о том, чем она зарабатывала себе на жизнь, и не делал никаких замечаний насчет ее внешности. Был очень мил. Зилла решила, что ее неприязнь распространяется не на всех журналистов, а только на женщин. Она спросила фотографа, можно ли ей накраситься, а когда вернулась к Чарльзу — журналист предложил называть его по имени, — то стала отвечать на вопросы о политике.

Как призналась себе Зилла, в этом она почти ничего не понимала. Конечно, знала имя премьер-министра и даже сказала, что считает его «обаятельным», но не могла вспомнить фамилию лидера оппозиции. Потом Чарльз задал ей самый злободневный вопрос. Что она думает о 28-й статье?

Зилла озадаченно посмотрела на него. Он объяснил. Статья 28 запрещает местным властям поощрять гомосексуализм; в проекте закона о местном самоуправлении предлагалось отменить ее. Аргумент состоял в том, что дети, не уверенные в своей ориентации, чувствовали себя изгоями и становились жертвой насмешек. Что Зилла об этом думает?

Зилле не хотелось снова попасть в переделку. Помня о намеках той журналистки Рекмен о равенстве гомосексуалов и гетеросексуалов с точки зрения морали, она с жаром заявила, что 28-я статья явно несправедливая. От нее нужно избавиться и как можно скорее. Чарльз все записал и проверил запись на диктофоне, убедившись, что голос Зиллы хорошо слышен. А как насчет жюри присяжных? Считает ли Зилла, что следует упростить судебные процедуры, тем самым сэкономив деньги налогоплательщиков? Накануне вечером Джимс долго жаловался, какой огромный подоходный налог ему пришлось заплатить, и поэтому Зилла заявила, что всей душой за экономию, а присяжные все равно не юристы и ни в чем не разбираются, правда?

Она осталась очень довольна собой. Фотографии тоже должны выйти неплохими. Зилла часто думала, что небрежный вид ей идет гораздо больше, чем официальный. Мелина позвонила уже после того, как интервью закончилось, и сообщила, что ей удалось отменить всех, кроме Чарльза Челлиса. Как прошла беседа?

— Чудесно. Он был таким милым.

— Хорошо. Вы молодец. — Мелина не стала говорить, что в клубе «Гручо»[26] этого журналиста называют «чашей с ядом».

Зилла повесила трубку и выглянула в окно. У входа в подземную стоянку стоял Джерри. Она выскочила из квартиры и спустилась вниз на лифте, но когда оказалась на Грейт-Колледж-стрит, он уже ушел. Вероятно, поставил машину на стоянку. Зилла сбежала по пандусу и нырнула под землю. Ни Джерри, ни темно-синего «БМВ». Он мог пойти пешком из-за трудностей с парковкой. И уехать на автобусе или дойти до метро, пока она спускалась. Что ему нужно? Может, хочет ее шантажировать? «Пять сотен в месяц, или я все расскажу». Насколько ей известно, Джерри еще не опускался до шантажа, и вряд ли он начнет с нее. Зилла перешла к через дорогу и вернулась к дому; ключ она забыла, и поэтому пришлось обращаться к швейцару, чтобы попасть в квартиру.

Интервью закончились или отменились, и пришло время забирать детей. В субботу Джимс с Зиллой поехали в Борнмут на машине. Поездка вышла приятной, потому что дороги были свободными, а небо ясным. На ленч они остановились в красивом новом ресторане в Кастербридже, рядом с рекой и мельницей, потому что Джимс не собирался задерживаться в Борнмуте и пробовать стряпню ее матери. Ни Евгения, ни Джордан, похоже, им не обрадовались.

— Хочу остаться с Нанной, — заявил Джордан.

Сестра погладила его по голове.

— Нам нравится на берегу моря. Те же знаешь, детям нужен свежий воздух, а не выхлопные гады. — Она имела в виду «газы», но никто ее не поправил.

— Почему бы им не побыть тут еще немного? Не вижу никаких препятствий, — с надеждой произнес Джимс.

— Зато я вижу, Джеймс. — Нора Уолтинг никогда не боялась высказывать свое мнение. — Я устала. Мне нужно немного покоя. Я воспитала одно поколение, и в этом возрасте еще одно мне не потянуть.

— Никому мы не нужны, — сказала Евгения. — Не очень-то приятно быть нежеланным ребенком, правда, Джордан?

Джордан ничего не понял, но все равно захныкал.

Когда в половине четвертого Джимс посмотрел на часы и сказал, что им пора, Нора оскорбилась. Дети пообедали, но перед отъездом она все равно напичкала их хрустящим картофелем, мороженым и шоколадно-вишневым тортом. На обратном пути в Лондон Джордана стошнило на серую кожаную обивку машины Джимса.

По приезде домой Евгения пошла в новую школу, а для Джордана нашли место в модном «прогрессивном» детском саду, и в семье воцарился мир. Из жилого комплекса «Сады аббатства» можно было выбраться незаметно, спустившись на лифте в подземную парковку и выехав на Грейт-Питер-стрит. Журналист должен быть очень бдительным и встать довольно рано, чтобы заметить Зиллу, которая в девять утра отвозила детей в школу на серебристом «Мерседесе», выскользнув через черный ход. Но журналисты не появлялись. Средства массовой информации, похоже, потеряли интерес. Прошло пару недель, а газеты не обращали внимания на молодых мистера и миссис Мэлком-Смит. Зилла думала, что обрадуется этому обстоятельству, но теперь ее мучило любопытство, что стало со статьей, которую писал этот милый Чарльз Челлис. В пасхальную субботу они с Джимсом уезжают в свадебное путешествие. Не повезет, если статья появится в ее отсутствие.

— Что значит — не повезет? — В последнее время Джимс раздражался без всякого повода. — Мне кажется, пока тебе везет, и еще как.

— Это просто такое выражение, — мирно сказала Зилла.

— В высшей степени неуместное, если хочешь знать мое мнение. Ты уже договорилась с миссис Пикок?

— Сейчас договорюсь.

Но миссис Пикок не могла переехать в жилой комплекс «Сады аббатства», пока Джимс и Зилла будут на Мальдивах — ни на десять дней, ни на пять. Зилла позвонила слишком поздно, объяснила она. Не далее как вчера миссис Пикок купила путевку на автобусный тур в Брюгге, Утрехт и Амстердам.

— Надеюсь, она замерзнет насмерть, — сказала Зилла, — или отравится луковицами тюльпанов.

— Тюльпаны не ядовиты, — холодно заметил Джимс. — Их очень любят белки. Разве ты не замечала?

Пришлось обратиться к матери. Нора Уолтинг пришла в ярость. Дети пробыли в Лондоне меньше трех недель, а ее уже просят снова забрать их. Разве Зилла не поняла ее слов о том, что она не собирается второй раз воспитывать детей?

— Вы с папой можете приехать сюда. Дети почти весь день в школе. Посмотрите достопримечательности, покатаетесь на колесе обозрения…

— Мы не были на колесе, — сказала Евгения. — И в «Куполе тысячелетия» тоже.

— Нанна вас сводит, — ответила Зилла, прикрыв ладонью трубку. — Нанна поведет вас куда захотите.

Разумеется, Нора Уотлинг согласилась приехать. По-другому она поступить не могла. Язвительно заметив, что некоторые отдали бы своих детей в собачью или кошачью гостиницу, будь у них такая возможность, она сказала, что вместе с отцом Зиллы приедет в Страстную пятницу.

— Мне бы хотелось, чтобы ты не приучала Евгению и Джордана называть бабушку Нанной, — сказал Джимс. — Это в высшей степени непозволительно для приемных детей члена парламента от консервативной партии.

— Не приемный, не приемный, — заплакал Джордан. — Хочу быть настоящим.

В понедельник утром, на неделю позже, чем ожидалось, вышло интервью Зиллы с Челлисом. Фотография отсутствовала, а самой Зилле был посвящен отрывок в два дюйма. Двухстраничная статья о женах парламентариев — об их взглядах и занятиях — была написана в непринужденном, насмешливом тоне. Зилла в ней выглядела помесью легкомысленной бабочки и невежды.

Зилла, новоявленная супруга Джеймса Мэлком-Смита, — писал Чарльз Челлис, — разделяет если не убеждения мужа, то его интерес к политике. Ей не по душе сохранение статьи 28 или суда присяжных, древнего оплота закона. Она требует отказаться от них. От кого мы все это уже слышали? Да, именно от лейбористов. «Присяжные не юристы, — заявила она мне, откидывая со лба прядь иссиня-черных волос. (Миссис Мэлком-Смит очень похожа на Кэтрин Зета-Джонс.) — Мой муж хотел бы положить конец такой трате денег налогоплательщиков». Заметьте, речь идет о члене парламента от консервативной партии от Южного Уэссекса, известного своим избирателям и всем остальным как «Джимс». Они будут очень удивлены взглядами его супруги.

Джимс разозлился не так сильно, как она ожидала. Немного поворчал и высказал предположение, что скоро ему предстоит неприятная беседа с главным организатором парламентской фракции. Но это были не те оговорки и откровения, которых он боялся, и, кроме того, «эту газетенку» (по его собственному выражению) читает лишь горстка землевладельцев и крестьян. Зилла сказала, что ей очень жаль, но она ничего не понимает в политике. Может, ей стоит почитать какую-нибудь книгу?

В тот же день, ближе к вечеру, она снова увидела Джерри. Она забрала детей из школы и, свернув с набережной Милбэнк, заметила его около «Атриума». Ее первая мысль была о детях и о том, что будет, если они его увидят. Но Евгения и Джордан смотрели в другую сторону, любуясь двумя оранжевыми собаками с закрученными, как у свиней, хвостиками.

— Можно мне завести собаку, мама? — спросила Евгения.

— Только если ты сама будешь за ней ухаживать. — Мать Зиллы сказала ей то же самое, когда двадцать два года назад она задала этот вопрос. Зилла получила собаку и ухаживала за ней ровно три дня. Вспомнив, она продолжила: — Конечно нет. Собака в квартире?

— Мы привыкли жить в доме. Там было хорошо, и у нас были друзья. Розальба, Тит и Фабия.

— Хочу Тита, — сказал Джордан, но не заплакал, а принялся тихо всхлипывать.

Пока Зилла ждала в среднем ряду, чтобы свернуть на подземную парковку жилого комплекса «Сады аббатства», Джерри побежал по тротуару к ее машине. Не посмотрев налево, она начала поворачивать, в результате чего приближавшийся слева микроавтобус был вынужден резко затормозить, а его водитель, и без того раздраженный пробками на улицах, высунул голову из окна и осыпал ее потоком ругательств. Зилла направила машину к спуску в подземную парковку.

— Мама, ты слышала, что сказал тот дядя? Нанна говорит, что если я буду употреблять это слово, то плохо кончу. Тот дядя плохо кончит?

— Надеюсь, — зло ответила Зилла. — Перестань плакать, Джордан. Кстати, вы не могли бы называть Нанну бабушкой?

Евгения медленно покачала головой.

— Но это превратило бы ее в другого человека, правда?

Зилла не ответила. Но еще больше укрепилась в убеждении, что ее дочь непременно получит диплом адвоката, причем еще в юном возрасте.

Джерри больше не появлялся. Джимс опять пришел домой очень поздно. Утром он сказал ей, что его новый друг Леонардо Нортон будет отдыхать на Мальдивах одновременно с ними и остановится в том же отеле.

Глава 11

— Можешь поехать со мной на съемку, — сказал Мэтью. — Мне бы этого хотелось.

Но Мишель отказалась.

— Лучше, если я не буду сидеть рядом с тобой и волноваться, дорогой.

На самом деле она просто не вынесла бы взгляды и тайные смешки этих длинноногих девиц и молодых людей в джинсах. Грубая шутка Джеффа Лея о Тонком и Толстом еще не забылась.

Приятно смотреть, как Мэтью идет к станции метро — почти как нормальный человек, расправив плечи и подняв голову. Мишель вытерла пыль в гостиной и пропылесосила ковер. Грузно переваливаясь и тяжело дыша от напряжения, с бешено колотящимся сердцем, она пыталась вспомнить, что это значит: ощущать себя нормальным человеком, иметь обычное тело. Не модель и даже не такая, как Фиона, а просто чуть полноватая женщина четырнадцатого размера. Когда Мэтью был дома — то есть почти всегда, — Мишель подавляла подобные мысли, гнала их от себя, делая вид, что ничего такого не думает. Впервые за долгое время — пять лет или семь? — она осталась дома одна. Ничто так не способствует размышлениям, как одиночество.

Мишель стояла посередине комнаты и ощупывала свое тело, по-настоящему ощупывала, от тройного подбородка до жировых складок на бедрах. Сначала мысленно, а потом руками, в конечном итоге полностью осознав, в какой горе плоти живут ее утонченная, прихотливая душа и любящее сердце. Она закрыла глаза и в темноте представила себя и Мэтью такими, как если бы он выздоровел, а она сама выглядела бы так или почти так, как после свадьбы. И в эту мечту, словно трепещущие перед закрытыми веками крылья бабочки, проник намек на ту страсть, которую они испытывали друг к другу, на желание, порожденное физической красотой и силой. Можно ли это вернуть? Ведь любовь не умерла — она здесь. Взаимное чувство должно помочь им каким-то образом вернуться к любви физической…

Мишель уже давно не могла нагнуться. Пришлось избавиться от обычного пылесоса с длинным шлангом, который тянешь за собой, как собаку, — потому что Мишель не могла наклониться, чтобы вытащить его из шкафа, а потом поставить на место. Вертикальная конструкция, которой они пользовались теперь, оказалась лучше, но ненамного, поскольку для подсоединения насадок требовалось с огромным усилием поднимать пылесос на стул, чтобы произвести необходимые манипуляции на уровне пояса. После этого ей пришлось какое-то время отдыхать, прижав ладонь к необъятной груди. Отдышавшись, она смогла надеть щелевую насадку на шланг и закончить уборку комнаты. Потом Мишель отправилась в магазин.

В этот раз она выбрала не «Уэйтроуз», а супермаркет «Атланта» на Вест-Энд-стрит, который был ближе к дому. Положив в тележку киви, «Райвиту» и большую упаковку жареного арахиса, Мишель автоматически взяла с полки пакет с пончиками, но на полпути к корзине ее рука замерла в воздухе, а затем медленно вернула пакет на место. То же самое произошло с толстым ломтем сыра «Чеддер» и молочными хлопьями «Кэтбери». Она боролась с искушением взять чизкейк из витрины с охлажденными продуктами, когда знакомый голос за спиной произнес:

— Пополняем запасы, да? Вы придерживаетесь британской системы мер и весов?

Это был Джефф Лей. Странные вещи происходили с Мишель в отсутствие Мэтью. Ее охватывала растерянность — в голове теснились мысли, которые не навещали ее уже лет десять, и она смотрела на знакомых людей совсем другими глазами. Например, Мишель словно увидела Джеффа в первый раз и оценила его красоту, понимая, почему женщины находят его привлекательным. Но не менее очевидным был и тот факт, что его очарование обманчиво, а красота поверхностна. Любой разумный человек, не ослепленный любовью, большую часть которой составляет физическое влечение, будет относиться к нему с неприязнью и недоверием. Мишель не стала отвечать на его вопрос, а спросила, где Фиона.

— На работе. Где же еще?

— Полагаю, чтобы содержать вас в роскоши, к которой вы привыкли. — Мишель сама себе удивлялась, поскольку не могла вспомнить, что когда-либо говорила подобные вещи или подобным тоном.

— Меня всегда удивляет, — сказал Джефф, добродушно улыбаясь, — когда вы, женщины, требуете равенства с мужчинами и в то же время заявляете, что мужчины должны содержать вас, а не вы их. Почему? В обществе, где соблюдается равенство, какие-то мужчины содержат женщин, а какие-то женщины — мужчин. Вроде как Мэтью содержит вас, а Фиона — меня.

— Все должны работать.

— Прошу прощения, Мишель, но когда вы в последний раз появлялись в детских яслях, чтобы заработать на жизнь?

Когда она молча удалилась, Джефф пожалел о своих словах. Слишком грубо. Было бы забавнее намекнуть на ее вес и размеры. Например, что она могла бы предложить свои услуги обществу противников тучности, если ей нужна работа. Джефф купил полпинты молока для утреннего кофе и сандвичи с копченым лососем на ленч и отправился домой, чтобы подумать, чем заняться до возвращения Фионы.

Уже на протяжении многих лет Джеффри Лич тщательно планировал каждый день. Он производил впечатление легкомысленного и беззаботного человека, но на самом деле был педантичным, хорошо организованным и трудолюбивым. Беда в том, что он никому не мог рассказать о том, как напряженно работает, потому что большинство его занятий были сомнительными или откровенно незаконными. Так, например, вчера он приехал в магазин «Асда» и, предъявив на кассе для оплаты недельного запаса продуктов найденную кредитную карту с именем Дж. Х. Лей, попросил выдать ему наличные. Усталая девушка, уже три часа не сходившая со своего места, спросила, сколько, и Джефф, собиравшийся сказать: пятьдесят, — попросил сто фунтов. Кассир протянула купюру, и он пожалел, что не попросил двести. Тем не менее девушка долго и внимательно рассматривала карту, прежде чем выдать деньги, и в голове у него прозвенел тревожный звоночек.

Теперь — решительно, но не без сожаления — Джефф вытащил кредитную карту из кошелька и кухонными ножницами Фионы разрезал на шесть частей. Их он бросил в мусорное ведро, не забыв прикрыть пустым пакетом из-под кукурузных хлопьев и парой старых колготок Фионы. Береженого бог бережет, даже если придется понести убытки. Карта служила ему верой и правдой, как и положено кредитным картам, и срок ее действия истек, как и у всех карт. Ничего, он раздобудет себе новую. Может, Фиона даст. «Американ экспресс» обычно рассылает письма клиентам, предлагая карты членам семьи. Живущий в доме любовник ведь может считаться членом семьи, да? Хоть его убей, он не мог понять, как ему жениться на Фионе, не разводясь с Зиллой. Нужно подумать об этом — ближе к августу.

Джефф старался как можно реже пользоваться мобильным телефоном и звонил в основном из дома Фионы. Он поднял трубку, набрал номер своего букмекера и поставил на лошадь по кличке Превратности Судьбы, принимавшей участие на скачках в Четлеме. Его почти сверхъестественная удача на бегах объяснялась скорее инстинктом и интуицией, чем знанием лошадей, и давала вполне приличный еженедельный доход. Но теперь ему требовалась более крупная сумма, причем немедленно. Фиона еще не получила обручального кольца, а такое, которое он обычно покупал за двадцать фунтов на рынке в Ковент-Гардене или на лотке рядом с Сент-Джеймским дворцом, не годилось для этой шикарной женщины. Однажды Джефф провернул успешную мошенническую операцию, дав объявление о том, что за пятьсот фунтов предлагает пособие, объясняющее, как за два года стать миллионером. Он успел набрать приличную сумму, прежде чем стали приходить письма от рассерженных клиентов, требующих брошюру. Повторить этот трюк не удастся. Достаточно представить почту, которая ему придет, и лицо Фионы, когда она его раскусит.

Зилла была права, когда решила, что муж не будет ее шантажировать. К чести Джеффа, мысль о том, что можно зарабатывать деньги с помощью угроз, никогда не приходила ему в голову. Обручальное кольцо должно быть оплачено из других источников. У него мелькнула мысль о Минти. Забавная малышка. Самая чистая женщина, с которой ему когда-либо приходилось спать. Даже если бы он не встретил Фиону и не клюнул на ее деньги, все равно пришлось бы бросить Минти. Какому мужчине понравится ложиться в пропахшую дегтярным мылом постель каждый раз, когда придет охота немного поразвлечься? Хотя, наверное, сначала нужно было уговорить ее взять закладную на дом. Почему он этого не сделал? Потому что в глубине души он приличный парень, сказал себе Джефф, и заставлять одну невесту платить за обручальное кольцо для другой слишком низко даже для него.

Джефф решил проверить, нет ли в доме денег. Вообще-то их здесь никогда не было, теперь он это точно знал, но надежда умирает последней. Похоже, Фиона не держит наличности. Джефф предположил: все дело в том, что она банковский служащий — все на бумаге, в картах и в компьютере. Однажды она сказала ему, что мечтает о дне, когда наличные вообще исчезнут, а оплата будет производиться по радужной оболочке глаза или отпечаткам пальцев. Джефф заглянул в жестяную баночку для чая на кухне, у которой не могло быть иного назначения, кроме как хранение денег, обыскал карманы многочисленных пальто Фионы. Не нашлось даже двадцатипенсовой монетки. Тем не менее деньги на жизнь пока были, а когда Превратности Судьбы придет первой, в чем он не сомневался, у него образуется целых пятьсот фунтов.

Выпив кофе и разделавшись с сандвичами, Джефф вышел. Даже в такую прекрасную погоду прогулка пешком до Вестминстера займет слишком много времени, но все же он решил дойти до Бейкер-стрит, прежде чем сесть в автобус. Джефф не сомневался, что женщина, сидевшая за рулем серебристого «Мерседеса» и едва не попавшая в аварию, была Зиллой. Абсолютно точно. Темноволосая дама в окне жилого комплекса «Сады аббатства» вполне могла быть ею, а могла и не быть. Когда он в последний раз видел ее в Лонг-Фредингтоне (и попрощался, хотя Зилла об этом не знала), ее волосы были стянуты на затылке резинкой, а одета она была в толстовку и джинсы. Та женщина в окне шикарного жилого комплекса походила на восточную принцессу — пышная прическа, драгоценности и что-то вроде шелкового топа с глубоким вырезом. Вчера Джефф увидел ее благодаря чистой случайности. Он не стал брать «БМВ» Фионы из-за проблем с парковкой. Как и сегодня, пошел пешком, потом сел на автобус, вышел, довольно долго бродил без определенной цели, потом остановился у роскошного ресторана, прислонился к стене и стал размышлять, что делать дальше. И в этот момент она выехала с набережной в своем автомобиле.

Разумеется, он кинулся к ней, пытаясь рассмотреть, его ли дети сидят в машине. Их было двое: маленький мальчик и девочка постарше — по крайней мере, тут сомнений не возникало. Но дети не смотрели в его сторону и казались больше его Евгении и Джордана. Джефф с болью подумал, что не видел их полгода, а за шесть месяцев маленькие дети сильно меняются; они вырастают, а их лица становятся другими. Но, может, у этого Джимса двое детей, и именно они сидят в машине? Иногда у геев сначала появляются дети, а потом уж они приходят к выводу, что женщины не для них… Нужно все выяснить. Сегодня он этим займется.

Выйдя из автобуса на Чаринг-Кросс, он подошел к газетному киоску и просмотрел газеты, информировавшие читателей, что сегодня происходит в парламенте. Продавец наблюдал, как он переворачивает страницы, перегибает листы.

— Знаете, как говорят: не хотите брать, нечего ковыряться.

Джефф нашел то, что искал. Сегодня Страстной четверг, и заседание Палаты общин начинается в одиннадцать. Он уронил газету на пол и презрительно произнес, словно персонаж Викторианской эпохи:

— Научись вежливо разговаривать, приятель.

Река блестела на солнце. Спицы «Лондонского глаза»[27] сверкали на фоне безоблачного голубого неба. Джефф миновал здание парламента, перешел дорогу и свернул на Грейт-Колледж-стрит. Из окна автобуса он заметил, что в «Одеоне» возле Мраморной арки идет «Талантливый мистер Рипли». Наверное, потом стоит зайти. Фиона не любит кино. Джефф толкнул двери из дуба и стекла в стиле модерн жилого комплекса «Сады аббатства» и немного растерялся, увидев швейцара, сидевшего за столиком в фойе, которое было украшено цветами и алым ковром.

— Мистер Лей, — сказал он, — к мистеру Мэлком-Смиту.

Зилла не знает этого имени, но должна пустить незнакомца, который пришел к Джимсу. По крайней мере, Джефф надеялся. Однако швейцар не стал звонить, а угрюмо кивнул в сторону лифта. Джефф поднялся и позвонил в квартиру номер семь. Дверь открыла прежняя Зилла — ненакрашенная, с собранными на затылке волосами и небрежно одетая, хотя джинсы были от Келвина Кляйна, а футболка — от Донны Каран. Увидев его, она вскрикнула и закрыла рот рукой.

В школе у детей начались пасхальные каникулы, и Евгения с Джорданом отправились на прогулку с миссис Пикок, пока их мать паковала чемоданы, собираясь на Мальдивы. Их отсутствие, а также отсутствие Джимса лишили ее мужества.

— Тебе лучше войти, — сказала она. — Я думала, ты умер.

— Нет, моя дорогая. Ты думала, что я сообщаю тебе о своей смерти. Это не одно и то же. Ты двоемужница, и тебе об этом известно.

— А ты двоеженец.

Джефф сел на диван. Он сам жил в комфортном и элегантном окружении, и ему не было нужды комментировать ее квартиру.

— Тут ты ошибаешься, — сказал он. — Я ни на ком не женат, кроме тебя. Признаюсь, я обручался с тремя или четырьмя, но не женился. Помнишь историю о том старике из Лайма, у которого было три жены? Когда его спросили, почему три, он ответил, что одна жена — это глупо. «А двоеженство, сэр, это преступление».

— Ты жалок.

— На твоем месте я бы воздержался от оскорблений. Ты спишь со своим Джимси? Или у вас брак по расчету? — Он оглянулся, словно надеялся, что кто-нибудь сейчас выскочит из шкафа или из-под стола. — Где мои дети?

Зилла вспыхнула.

— Не думаю, что у тебя есть право спрашивать. Если бы они надеялись на тебя, то давно бы жили в приюте.

Джефф не мог этого отрицать — да и не пытался.

— Где у тебя туалет? — спросил он.

— Наверху. — Зилла не удержалась и похвасталась, что их два. — Один прямо напротив, второй в спальне.

— Джимс, Джимс, рики-тики-стимс, крошка-картошка, милашка Джимс.

Однако Джефф открыл не дверь в туалет, а ту, что справа от нее. Две отдельные кровати, два ночника с разноцветными бабочками на абажурах, мебели почти нет, все очень аккуратно. Он кивнул. Следующей была комната такого же размера, но гораздо аскетичнее — не сказать, что монашеская келья, но похоже. Дверь в конце коридора вела в комнату, которую агент по продаже недвижимости, как подозревал Джефф, назвал бы хозяйской спальней. На двуспальном диване лежали два раскрытых чемодана, явно от Луи Виттона[28]. Сумка из крокодиловой кожи рядом с ними тоже была открыта. Джефф запустил руку внутрь. В боковом кармашке он нащупал кредитку и вытащил карту «Виза» на имя З. Х. Лич. Затем вернулся в гостиную и предложил Зилле леденец «Поло».

— Спасибо, нет — как всегда.

— Я видел, ты пакуешь чемоданы. Собралась куда-то?

Она рассказала, язвительно прибавив, что это их свадебное путешествие. Джефф расхохотался, словно умирал от щекотки. Умолк он так же неожиданно, как и начал.

— Ты не ответила на вопрос. Где мои дети?

— На прогулке, — сказала она и не удержалась, чтобы не солгать: — С няней.

— Понятно. Няня. Джимс не скупится, правда? Ты берешь их на Мальдивы?

Зилла хотела солгать, но миссис Пикок с детьми могли вернуться в любую минуту. Евгения уже и так ее замучила из-за того, что она не берет их с собой.

— Я же тебе сказала. Это свадебное путешествие. Сюда приедет моя мать, чтобы присмотреть за ними.

Джефф больше не присел, а слонялся по комнате.

— Я не останусь, чтобы с ними повидаться. Это может расстроить и их, и меня. Но мне не нравится то, что я услышал от тебя, Зил. Похоже, ни тебе, ни Джимсу не нужны мои дети. Ты ни словом не обмолвилась о них газетам, даже не намекнула в интервью журналу, что у тебя есть дети, — да-да, я читал, стараюсь не пропускать. — Он сделал паузу. — И Фиона любит детей.

Это небрежное замечание произвело эффект, на который он рассчитывал.

— Моя невеста. — Джефф по-волчьи оскалился. — Работает в коммерческом банке. У нее милый дом в Хэмпстеде. — Он пропустил приставку «Вест».

— Думаю, «БМВ» принадлежит ей.

— Так и есть. Ее дом был бы идеален для детей. Четыре спальни, сад — все, что только можно пожелать. А я весь день дома и могу присмотреть за ними, пока Фиона зарабатывает бабки, чтобы содержать их в роскоши.

— О чем это ты?

— Откровенно говоря, моя дорогая, я еще не решил. Нужно как следует подумать. Я обязательно этим займусь и, вполне возможно, что-нибудь придумаю. Например, что-то вроде единоличной опеки, а?

— Не дождешься! — крикнула Зилла.

— Неужели? Даже если тебя будут судить за двоебрачие?

Зилла заплакала. На столе лежал блокнот с отрывными листами в серебряном футляре. Джефф записал адрес Фионы и протянул Зилле, нисколько не сомневаясь, что сможет забрать любое письмо на имя Джерри Лича. Затем ушел, насвистывая «Ты проходишь мимо». Захлопывая за собой дверь, он слышал громкие всхлипывания. Разумеется, Джефф не собирался забирать у Зиллы детей, но угроза — действенное оружие. И он не преминет применить его в отношении Джимса, который явно использует Евгению и Джордана в качестве пешек в игре, призванной доказать его приверженность семейным ценностям. Следует ли рассказать Фионе? Наверное. Но в любом случае исправленную версию.

И все же, где его дети? Эта история про няню могла быть выдумкой. Если Зилла сплавила их, то куда? К матери? Наверное, на следующей неделе нужно зайти сюда еще раз, когда тут будет Нора Уолтинг, и выяснить правду. Если, конечно, она будет тут и если это тоже не выдумка.

Теперь пора перекусить в «Атриуме». Воспользоваться кредиткой Зиллы? Наверное, это опасно. Они с Джимсом могут быть постоянными посетителями заведения. Джеффу пришло в голову, что на кредитке может быть какой-то код, указывающий на пол владельца. Он проверил свою догадку в итальянском ресторане на Виктория-стрит, но проблем не возникло. Все прошло хорошо. Подделать подпись Зиллы не составило труда — он не раз проворачивал это в прошлом. Когда Джефф вошел в кинотеатр, сеанс на три пятнадцать, на котором демонстрировали «Талантливого мистера Рипли», только начался. Маленький, уютный зал был почти пуст: кроме него, еще трое мужчин, по отдельности, и одинокая женщина среднего возраста. Его всегда забавляло, как распределяются зрители, стараясь сесть подальше друг от друга, — один мужчина впереди с правого края, второй, казавшийся очень старым, слева в центре, а третий в заднем ряду. Женщина сидела рядом с проходом, но как можно дальше от старика. Джефф подумал, что люди не очень любят себе подобных. Овцы, например, все сгрудились бы в центре. Он сел позади женщины — просто из желания быть не таким, как все.

Мэтью вернулся домой ближе к вечеру. Естественно, он не обедал. Без Мишель, следившей за ним и уговаривавшей его, он вообще не мог есть. Но выглядел хорошо, почти как нормальный мужчина, только худой. Запись телевизионной программы доставила ему огромное удовольствие.

— Мне понравилось, — сказал он, совсем как тот Мэтью, за которого она выходила замуж. — Даже не ожидал. Меня переполняли мрачные предчувствия.

— Нужно было сказать мне, дорогой.

— Знаю, но нельзя же нагружать тебя всеми моими проблемами.

— Можно, — с неожиданной горечью возразила Мишель. — У меня достаточно широкие плечи.

Он с тревогой посмотрел на нее, сел рядом и взял за руки.

— В чем дело, любовь моя? Что-то не так? Ты за меня рада, я знаю. Эта программа может стать началом целой серии. Мы разбогатеем, хотя это тебя точно не волнует. Так в чем же дело?

Ее прорвало. Она больше не могла держать это в себе.

— Почему ты никогда не говоришь, что я толстая? Почему ты не говоришь мне, что я жирная, раздувшаяся уродина? Я не женщина, а огромный, жирный мешок плоти. Я сказала, что у меня достаточно широкие плечи, — надеюсь, у тебя тоже, чтобы выдержать то, что ты сейчас услышишь. Моя проблема — мои размеры. Ужасные, гигантские, отвратительные размеры.

Мэтью смотрел на нее, но с растерянностью, а не с ужасом. Его бледное, худое, морщинистое лицо аскета смягчилось от прилива нежности.

— Дорогая моя, — сказал он. — Дорогая, любимая. Ты мне поверишь, если я скажу, что не замечал этого?

— Ты не мог не замечать. Ты умный человек, тонко чувствующий. Должен был заметить — и испытывать отвращение.

— Что заставило тебя так думать, Мишель?

— Не знаю. Я дура. Хотя… нет, знаю. Это Джефф, Джефф Лей — каждый раз, когда мы сталкиваемся, он отпускает шутку насчет моего веса. Сегодня утром, например, он сказал, что я «пополняю запасы», а вчера… нет, дорогой, я не могу это повторить.

— Может, мне следует с ним поговорить? Сказать, что он тебя обижает? Мне нетрудно. Ты же знаешь, каким агрессивным я могу быть, если меня раздразнить.

Мишель покачала головой:

— Я не ребенок. И мне не нужен папочка, чтобы приструнить соседского мальчишку. — Она улыбнулась, и улыбка преобразила ее лицо. — Никогда так не относилась к людям, но его… я ненавижу. По-настоящему. Ненавижу. Понимаю, что он этого не заслужил, но ничего не могу с этим поделать. Расскажи мне о съемках.

Мэтью рассказал. Она делала вид, что слушает, и одобрительно качала головой, но думала о своей глубокой неприязни к Джеффри Лею, о своей уверенности, что он мелкий жулик, и гадала, хватит ли у нее смелости предупредить Фиону. Как предупредила бы мать. Нужны ли людям подобные предупреждения? Неизвестно. Только она не мать Фионы, и это существенно меняет дело.

Приготовив еду для Мэтью (чай без молока, «Райвита», две дольки киви и двенадцать поджаренных без масла орешков арахиса), она поднялась на второй этаж, держась за перила обеими руками и тяжело дыша, и вошла в ванную. Весы предназначались для Мэтью. Мишель встала на них. Как радовались они оба, когда на прошлой неделе Мэтью взвешивался, и весы показали больше семи стоунов[29] — были времена, когда стрелка дрожала около цифры «шесть». Мишель скинула туфли и посмотрела на свои ноги. Они действительно красивы, идеальной формы, как у моделей, хотя, возможно, и не такие длинные. Собравшись с духом, она встала на весы.

Поначалу Мишель не решалась взглянуть. Нужно себя заставить — в этом весь смысл. Она медленно опустила закрытые глаза, заставила себя открыть их. Потом с тяжелым вздохом отвела взгляд от цифр, показывавших килограммы и фунты. Ее вес в три раза больше, чем у Мэтью.

Что с ней случилось? Что толкнуло ее на этот поступок? Случился Джефф Лей. Мишель улыбнулась. Глупо думать, что человек, которого ты ненавидишь, принес тебе пользу. А он действительно принес пользу. Надев туфли, Мишель спустилась в кухню и выбросила в мусорное ведро продукты, приготовленные для вечернего чая: большую булочку с клубничным джемом (за неимением пончиков), два шоколадных печенья и ломоть фруктового пирога.

Глава 12

Самое ужасное, что она начала хотеть Джимса. По-настоящему. Совсем не похоже на чувство, которое Зилла испытывала к нему в юности. Тогда это был просто зуд, смешанный с обидой на то, что он единственный из знакомых мальчиков остается к ней безразличен. Одного этого оказалось достаточно, чтобы она попыталась его соблазнить. Но теперь все изменилось.

Как ни странно, желание оказаться с ним в постели совпало с разочарованием. Когда они просто виделись раз в несколько недель, пропускали по стаканчику и вспоминали прошлое, Зилла могла бы назвать Джимса своим лучшим другом. Совсем другое дело — жить вместе. Стала очевидной его раздражительность, эгоизм и абсолютное безразличие — в отсутствие посторонних — к тому, есть она рядом или нет. Когда кто-то приходил — например, один из коллег-парламентариев, — Джимс демонстрировал нежные чувства: брал за руку, заглядывал в глаза, называл «дорогая» и, проходя мимо стула, на котором она сидела, останавливался и целовал в шею. Наедине же едва удостаивал словом. Но холодность в сочетании с внешностью — элегантностью, мрачным изяществом и большими темными глазами в обрамлении черных, похожих на девичьи, ресниц — лишь усиливала его привлекательность. Похоже, с каждым днем ее влечение только усиливалось.

На Мальдивах стало еще хуже. Они занимали номер с двумя спальнями и двумя ванными, но Джимс редко бывал здесь, проводя ночи в номере 2004, где поселился Леонардо. Не забывая об осторожности, он иногда возвращался в восемь, чтобы в девять часов, когда официант приносит завтрак, в белом махровом халате сидеть напротив нее за стеклянным столиком на балконе.

— Интересно, зачем ты это делаешь? — заметила она.

— Затем, что неизвестно, кто еще может жить в этом отеле. Откуда ты знаешь — может, та рыжеволосая женщина, которую мы вчера видели на пляже, журналист? Или та молодая пара — девушка, что загорает топлес, и ее юный друг, — может, они из газеты? Неизвестно. Я должен быть начеку.

Большинство женщин были бы счастливы, подумала Зилла, если бы их мужья могли говорить о молодой девушке с обнаженной грудью без похотливого блеска в глазах и хрипотцы в голосе. По утрам Джимс располагался на топчане среди серебристого песка, а рядом устраивался Леонардо. Зилла тоже присутствовала — на третьем топчане. Если она протестовала, заявляя, что предпочла бы поплавать в бассейне или прогуляться по деревне, Джимс напоминал ей о причине их брака. О том, почему дал ей два дома, почти неограниченную возможность тратить деньги, новую машину, одежду и уверенность в будущем. Кроме того, говорил Джимс, он стал отцом ее детей. Зилла начала понимать, что скорее нанялась на работу, чем вышла замуж, пожертвовала свободой в обмен на материальные блага.

Леонардо работал в Сити на биржевого маклера и в свои двадцать семь считался рисковым игроком. Его предки по линии отца на протяжении последних ста пятидесяти лет считались активными сторонниками консерваторов, и он был помешан на политике не меньше Джимса; они целыми днями обсуждали историю консервативной партии, процедуры Палаты общин и личности парламентариев, рассказывали истории из жизни Маргарет Тэтчер или Алана Кларка. Леонардо был очарован автобиографией Джона Мейджера и постоянно читал Джимсу выдержки из нее. Зилла с горечью подумала, насколько отличаются их беседы от представлений партийных бонз, с которыми она встречалась, о манере общения геев.

Она тоже беспокоилась. В том, что касалось его расхваливаемой роли, как отца Евгении и Джордана, дальше заявления о любви к детям дело не пошло. После возвращения из Борнмута Джимс почти не разговаривал с ними. На замечание Зиллы он ответил, что через несколько месяцев собирается определить Евгению в школу-интернат. Потом они наймут няню, которая будет постоянно жить у них, и превратят четвертую спальню в детскую. Зилла не рассказала ему о Джерри. Считалось, что они не были женаты и у него нет никаких прав на детей. А что, если Джерри попытается забрать их? Если он снова станет угрожать разоблачением — ведь она вышла замуж, не разведясь с предыдущим мужем? Это так несправедливо! Джерри обманул ее, отправив то письмо, в котором говорилось о его смерти.

А теперь вдобавок ко всему она не смогла устоять перед очарованием Джимса. Прошлым вечером в ресторане отеля, пока они ждали, когда их поведут к столику, он демонстративно обнял ее. А потом, отодвигая для нее стул, ласково коснулся губами ее губ. Зилла слышала, что сидевшая неподалеку старушка шепнула подруге, как приятно смотреть на влюбленную пару. Этот поцелуй едва не доконал Зиллу. Ей хотелось подняться к себе и принять холодный душ, но пришлось сидеть напротив Джимса, который заглядывал ей в глаза и брал за руку. Леонардо всегда заказывал ужин в номер, и Зилла подозревала, что за едой он смотрит порнографические фильмы. Или видеозаписи победы консерваторов на дополнительных выборах.

Номер журнала «Телеграф» с ее интервью еще не вышел. Разве что в субботу перед Пасхой. Зилла строго-настрого приказала матери не пропустить его и обязательно сохранить, если статья появится в ее отсутствие. За день до отъезда она отправила письмо Джерри по адресу в Хэмпстеде, который он ей оставил, — судя по почтовому коду, не в Хэмпстеде, а в Вест-Хэмпстеде[30]. Это открытие несколько улучшило ее настроение.

Зилла не привыкла писать письма; она даже не могла вспомнить, когда делала это в последний раз. Наверное, в двенадцать лет, поблагодарив крестную мать за пятифунтовую банкноту, которую та ей прислала. Первый вариант показался ей угрожающим, и она начала все снова. Теперь Зилла уповала на милосердие Джерри, умоляя не выставлять ее преступницей, вспомнить, через что ей пришлось пройти и как он оставил ее одну, беззащитную, перед суровой жизнью… Нет, так тоже не годится. Зилла разорвала лист и в конце концов просто написала, что он ее напугал. У нее нет намерения прятать детей от родного отца. Джерри может видеться с ними когда пожелает, и все такое прочее, если никому не расскажет о ее поступке. Не употребляя термин «двоебрачие» — на случай, если письмо попадет в чужие руки, — она просила его больше не использовать «это слово». Это жестоко и несправедливо. Письмо отправилось к Джерри.

Недостаток Мальдив заключался в том, что, несмотря на всю красоту острова, приезжать сюда имело смысл только с возлюбленным, от которого ты без ума и с которым хочешь все время заниматься любовью. Вроде Джимса и Леонардо. Для всех остальных тут ужасная скукотища. Зилла читала книги в мягкой обложке, купленные в аэропорту, ходила на массаж и три раза делала прическу, а поскольку Джимс не отступал от роли любящего мужа и все время фотографировал ее, она тоже его снимала, причем несколько раз вместе с Леонардо. Но возвращение домой в воскресенье стало для нее облегчением.

В самолете им предложили вчерашние газеты: толстые субботние выпуски с многочисленными приложениями. Зилла выбрала «Мейл», а Джимс взял еженедельник «Телеграф». Она читала очень увлекательную статью об удлинении ногтей, когда сдавленный возглас Джимса заставил ее поднять голову. Он побагровел, в значительной мере утратив свою привлекательность.

— Что случилось?

— Прочти сама.

Джимс смял газету, сунул ей журнал, встал и пошел по проходу между кресел к заднему ряду, где сидел Леонардо.

Статья о ней занимала почти три страницы; текст сопровождался хаотично разбросанными фотографиями. Первым делом Зилла посмотрела на снимки — они были великолепны. «Телеграф» показал ее в выгодном свете. Непонятно, чем недоволен Джимс. На большом глянцевом снимке она действительно похожа на Кэтрин Зета-Джонс. Теперь, когда она может себе это позволить, Зилла подумывала об имплантах груди, поскольку всегда считала, что в этой области немного обделена природой, но на фотографии вырез бюстье демонстрировал глубокую ложбинку между грудей.

Название статьи ей не очень понравилось. «ЛЕГКОМЫСЛЕННАЯ ЦЫГАНКА» крупными буквами и подзаголовок помельче: «Новая порода жен консерваторов». Потом Зилла стала читать текст, и сердце ее упало, а лицо и шея покрылись капельками пота.

Цыганка, ветреница и баламутка, настоящая Кармен, Зилла Мэлком-Смит принадлежит к новой породе статусных жен политиков, которых становится все больше. В свои 28 она выглядит как модель, разговаривает как подросток и, похоже, страдает от многочисленных неврозов. Смуглая красота и жгучие глаза свидетельствуют в пользу ее заявления о цыганской крови — как, впрочем, и ее нелепые высказывания. После десяти минут пребывания в ее квартире в Вестминстере (рядом с Палатой общин, очень удобно) она уже угрожала подать на нас в суд за клевету. Почему же? Потому что мы осмелились поставить под сомнение ее провокационные левые взгляды, если не сказать, двойные стандарты. Зилла решительно возражает против отношения консерваторов к гомосексуальности, которые не приравнивают ее к гетеросексуальности и считают вопросом выбора, но в то же время считает слово «гей» оскорблением и, похоже, готова защищать оскорбленную честь на дуэли.

Довольно странно, если вспомнить, продолжала Натали Рекмен, что муж Зиллы «Джимс» Мэлком-Смит недавно стал объектом слухов, связанных с его сексуальной ориентацией. Разумеется, все подозрения были рассеяны женитьбой на великолепной Зилле. Но если его прошлое уже перестало быть тайной, то ее все же остается загадкой. Новоиспеченная миссис Мэлком-Смит первые 27 лет жизни якобы провела в полном одиночестве и изоляции в небольшой деревушке в Дорсете; судя по ее словам, это было похоже на пребывание в монастыре. Ни работы? Ни учебы? Ни приятелей? По всей видимости, нет. Странно, но Зилла забыла упомянуть о трех небольших обстоятельствах, нарушивших ее затворничество: бывшем муже Джерри и двух детях, семилетней Евгении и трехлетнем Джордане. Разумеется, когда в тот весенний солнечный день мы пришли к ней, никаких детей в доме не было. Где миссис Мэлком-Смит их прячет? Или они находятся на попечении отца? В таком случае это крайне необычное решение суда по бракоразводным делам. Опекунство отдают отцу только в том случае, если мать не в состоянии заботиться о детях, что явно не относится к отважной и красивой Зилле.

Дочитав до конца, Зилла почувствовала тошноту. Натали Рекмен посвятила два длинных абзаца ее одежде и украшениям, предположив, что Джимс в состоянии позволить себе настоящие камни — если супруге требуется украшать себя средь бела дня, — а не эту дешевку, которую можно купить на базаре в центре Акабы. Сегодня все носят туфли на высоком каблуке с брюками, но не шпильки с леггинсами. Для того чтобы унизить свой персонаж, Рекмен с успехом использовала следующий прием: за обидным замечанием сразу же следовал слащавый комплимент. Так, например, сказав, что одежда Зиллы больше подходит для фланирования в районе станции «Кинг-Кросс», она прибавляла, что даже вызывающий наряд не может испортить ее красивого лица, на зависть стройной фигуры и гривы иссиня-черных волос.

Зилла заплакала. Она швырнула журнал на пол и принялась всхлипывать, совсем как ее сын Джордан. Подошла стюардесса и спросила, нужна ли помощь. Стакан воды? Аспирин? Зилла ответила, что хочет бренди.

Пока она ждала бренди, вернулся Джимс; лицо его было мрачным.

— Посмотри, что ты наделала.

— Я не специально. Я старалась.

— Если это лучшее, на что ты способна, — сказал Джимс, — избави меня бог от худшего.

Бренди немного помогло. Джимс сидел рядом, аскетически потягивая минеральную воду.

— Ты выглядишь полной дурой, — продолжал он, — а поскольку ты моя жена, то это распространяется и на меня. Что, черт возьми, ты имела в виду, когда угрожала подать в суд за клевету? Кем ты себя вообразила? Мохаммедом аль-Файедом? Джеффри Арчером? Откуда она узнала о твоем… Джерри?

— Не знаю, Джимс. Я ей не говорила.

— Больше некому. А откуда ей известны имена детей?

— Я правда ей ничего не говорила. Клянусь.

— Что, черт возьми, я теперь скажу главному организатору парламентской фракции?

Джефф Лей, или Джок Льюис, бывший Джеффри Лич, прочел «Телеграф» совершенно случайно. Кто-то оставил журнал в автобусе, на котором он возвращался с рекогносцировки в Вестминстере. Его внимание привлекла надпись белыми буквами на обложке, сообщавшая, что в номере публикуется статья одной из его бывших невест: «Натали Рекмен встречается с современной Кармен». Джефф все еще питал слабость к Натали. Она почти год содержала его, не жалуясь и не возмущаясь, обручилась, не рассчитывая на кольцо, и рассталась без обиды.

Натали не пощадила Зиллу — и поделом. Почему та скрывала существование детей? На прошлой неделе Джефф дважды возвращался в «Сады аббатства», но никого не заставал. Во второй раз швейцар сказал, что мистер и миссис Мэлком-Смит уехали, а насчет детей он понятия не имеет. Джефф попытался надавить на него, но тот, по-видимому, что-то заподозрил и даже не сказал, есть ли вообще дети в квартире номер семь. Может, Натали была права, предполагая, что Зилла прячет их? Однако в истеричном письме — Джефф подобрал его с коврика перед дверью буквально за минуту до прихода Фионы — она писала, что он может видеться с детьми, когда хочет. Разумеется, самый простой способ разрешить ситуацию — написать Джимсу и прямо заявить, что муж Зиллы жив, здоров и по-прежнему с ней не разведен. Или даже написать этой старой карге, Норе Уолтинг. Но Джеффу этого не хотелось. Он знал, что Джимс его очень не любит, причем антипатия была взаимной, и чувства Джимса разделяет мать Зиллы. Они запросто могут проигнорировать его письма. А если не проигнорируют, то все откроется и в конечном счете станет известно Фионе.

Несмотря на приготовления к свадьбе, организацию церемонии и торжественного ужина и радостные разговоры по поводу предстоящего события, Джефф надеялся, что ему не придется жениться на Фионе, не разведясь с Зиллой. Он рассчитывал как-нибудь отложить свадьбу, искал причину перенести ее на следующий год. Ему хотелось знать, что его дети благополучны и, если уж на то пошло, счастливы, однако Джефф не допускал и мысли, что они могут жить с ним. Это будет слишком. Если он разоблачит двоебрачие Зиллы и Джимс ее бросит, то власти — полиция, социальные службы, суд? — могут отобрать у нее детей. И самым подходящим местом для них будет дом отца. Особенно при наличии любвеобильной приемной матери, жаждущей присматривать за ними.

Джефф вспомнил о нелепом обещании, которое дал Фионе, слегка захмелев от «Шардонне»: он станет домохозяином, будет сидеть дома и воспитывать их ребенка. А это значит, что, возможно, придется также взять на себя заботы о Евгении и Джордане. Закрыв глаза, Джефф на секунду представил свою жизнь: как он обходит магазины на Вест-Энд-лейн с младенцем в коляске и Джорданом, держащимся за его руку, торопясь вовремя забрать Евгению из школы. Постоянный плач Джордана. Нравоучительные речи Евгении и ее привычка всегда и всем противоречить. Приносить им чай. Сидеть дома по вечерам. Менять пеленки. Нет, взять детей — нереально. Он должен придумать причину, чтобы и дальше жить с Фионой, не женясь на ней. Не слишком ли поздно признаться, что он католик и поэтому не может развестись? Правда, Фиона считает, что он уже разведен…

Джефф вышел из автобуса и медленно побрел по Холмдейл-роуд. За все шесть лет попыток найти женщину, молодую и в то же время богатую, имеющую собственный дом, весь день проводящую на работе, сексуальную, любящую его и без колебаний готовую его содержать, он ни разу не встречал такую, кто отвечал бы этим критериям лучше Фионы. Иногда, особенно после стаканчика спиртного, Джефф даже испытывал к ней романтические чувства. Сможет ли он жонглировать тремя скользкими шарами, не роняя их: сохранить любовь Фионы, не жениться на ней и получить доступ к детям?

Войдя в дом, Джефф обнаружил, что Фиона смотрит по телевизору шоу с участием Мэтью Джарви. Он страстно поцеловал ее и спросил о родителях, которых она навещала в его отсутствие. На экране телевизора Мэтью, выглядевший как жертва голода, деликатно расспрашивал женщину, сторонницу программы снижения веса, которая за полгода сбросила двадцать фунтов.

— Этот парень, наверное, спятил, — сказал Джефф. — Почему он просто не соберется и не заставит себя есть?

— Дорогой, не хотелось бы тебя расстраивать, но ты знаешь, что в журнале «Телеграф» опубликована большая статья о твоей бывшей жене?

— Правда? — Вот и разрешилась дилемма, говорить ей или нет.

— Мама оставила ее для меня. Она считает статью ужасно неприличной — я имею в виду людей, которые пишут подобные вещи! Просто не верится, что бывают такие стервы.

По непонятной причине эта невинная атака на Натали Рекмен разозлила Джеффа, но он не подал виду.

— У тебя есть статья, дорогая?

— Ты не будешь расстраиваться, правда?

Фиона протянула ему журнал и стала смотреть, как Мэтью расспрашивает мужчину, который никак не мог набрать вес, сколько бы он ни ел. Джефф перечитал статью. Абзац, посвященный одежде Зиллы и ее драгоценностям с восточного базара, вернул ему хорошее настроение, вызвав желание рассмеяться. Но Джефф напустил на себя озабоченный вид.

— Должен признаться, что я волнуюсь за детей, — сказал он, почти не солгав, когда программа закончилась и Фиона выключила телевизор.

— Может, следует проконсультироваться с юристом? У меня очень хороший адвокат. Женщина, разумеется, причем молодая. Очень энергичная, успешная в финансовом плане. Позвонить ей?

Джефф ненадолго задумался. Нет, он не имел ни малейшего намерения обращаться к помощи закона — что может быть опаснее? — но ему понравилось описание этой женщины. Молодая, энергичная, богатая. Красивая? Богаче Фионы? Жаль, что нельзя спросить.

— Думаю, на этом этапе не стоит, — с сожалением сказал он. — Сначала договорюсь о встрече с Зиллой. Что мы делаем сегодня вечером?

— Я подумала, что можно никуда не ходить и провести тихий вечер дома. — Фиона подвинулась ближе.

У Зиллы тоже был тихий домашний вечер. Джимс бросил чемоданы в ее спальне и отправился ночевать к Леонардо. В записке, лежавшей около телефона, сообщалось, что мать забрала детей в Борнмут, потому что не могла оставаться в Лондоне — у отца Зиллы случился сердечный приступ, и его положили в больницу. Зилла схватила телефон и, как только на том конце взяли трубку, получила нагоняй от Норы Уолтинг. Как она посмела уехать, не оставив номер телефона отеля, в котором они с Джимсом остановились? И ни разу не позвонила с Мальдив! Неужели она ни капельки не волнуется за детей?

— Как папа? — тихим, сдавленным голосом спросила Зилла.

— Лучше. Он дома. А мог бы и умереть — но тебе все равно. Знаешь, хочу тебе сказать, что я в жизни не читала ничего более отвратительного, чем та статья в «Телеграф». Я не оставила ее для тебя. Сожгла. Намекать, что ты проститутка! Цыганка! Ты прекрасно знаешь, что мы с отцом происходим из достойных семей, чьи предки не одно столетие жили в Западных графствах. А фотография! Практически с голой грудью. И назвать Джеймса извращенцем!

Зилла держала трубку на некотором расстоянии от уха, пока поток слов не иссяк.

— Как я поняла, ты не собираешься привозить детей назад?

— Постыдилась бы спрашивать. Я выбилась из сил, ухаживая за твоим отцом. И ума не приложу, что делать с Джорданом. Это неестественно, когда трехлетний ребенок плачет по любому поводу. Ты должна забрать их сама. Завтра. Для чего тебе тогда машина? Знаешь, что я тебе скажу, Сара: я не понимала своего счастья, когда мы почти не общались. С тех пор, как ты переехала в Лондон, у меня не было ни минуты покоя.

В Глиб-террас в крошечном, но изящном готическом доме Леонардо с Джимсом лежали на огромной хозяйской кровати, занимавшей всю спальню, за исключением нескольких дюймов до стен, и слушали по радио «парламентский час». Они поужинали (нарезка из соленого лосося, перепела с перепелиными яйцами, итальянское печенье, бутылка «Пино Гри») в той же кровати, потом предавались изощренным любовным утехам. Теперь они отдыхали, наслаждаясь любимым занятием; Леонардо успокаивал Джимса, убеждая, что не стоит беспокоиться из-за статьи в «Телеграф». В ней нет ничего оскорбительного для него, даже наоборот. Все шишки достались Зилле.

Примерно так же провела вечер другая пара, Фиона и Джефф. Их любовные утехи тоже были изобретательны и принесли удовлетворение обоим, но ужин состоял из папайи, холодной курицы и мороженого с бутылкой чилийского «Шардонне». Фиона заснула, а Джефф сел в кровати и стал перечитывать статью Натали Рекмен. Потом он встал и, стараясь не шуметь, спустился вниз за записной книжкой, которую хранил во внутреннем кармане черной куртки. Фиона сразу же призналась ему, что считает ниже своего достоинства заглядывать в его карманы.

Вот она: Рекмен Натали, 128 Линнет-роуд, Ислингтон, N1. Она могла переехать, но попытка не пытка. Почему бы не позвонить ей, просто по старой памяти?

Глава 13

Прошел почти месяц, прежде чем Минти собралась посмотреть свадебные фотографии Джозефин; за свой комплект пришлось бы заплатить. У нее не было денег на такие глупости, однако она внимательно изучила снимки, пытаясь найти хотя бы намек на присутствие Джока, прежде чем вернуть их. У Тетушки была книга с удивительными фотографиями ду́хов, сделанными во время спиритических сеансов. Иногда духи выглядели плотными, как Джок, а иногда прозрачными, так что сквозь них просвечивала мебель. Но на фотографиях Джозефин не обнаружилось ничего похожего на духов — только куча пьяных людей, которые улыбались, кричали и обнимали друг друга.

Всю неделю, пока Кен и Джозефин отдыхали на Ибице в отложенном свадебном путешествии, Минти одна управлялась в «Чистюле». Ей это не нравилось, но выбора не было. Однажды, когда она гладила рубашки в задней комнате, послышался мужской голос, вернее, покашливание, и Минти решила, что Джок вернулся. Но это был всего лишь Лаф; его доброе лицо выглядело грустным и виноватым. Он явился в мундире — внушительная фигура ростом шесть футов и два дюйма и, как показалось Минти, что, несомненно, было преувеличением, почти столько же в ширину.

— Привет, Минти, милая. Как ты?

Поблагодарив, Минти ответила, что нормально. Джозефин вернется завтра.

— Мне нужна не Джозефин, а ты. Честно говоря, мне бы не поздоровилось, зайди я к тебе домой, — учитывая настроение Соновии. Ты же знаешь, что она может быть злой на язык, если захочет. Но я подумал… понимаешь, сегодня вечером мы с Сонни собираемся посмотреть «Правила виноделов», и я подумал… ну, ты тоже можешь пойти. Нет, подожди минутку, ничего не говори. Я подумал, может, мы там встретимся, ты подойдешь к нам поздороваться, и все такое, и Сонн… ну, она не будет устраивать скандал в общественном месте, правда?

Минти покачала головой:

— Она меня проигнорирует.

— Нет, милая. Можешь мне верить — я ее знаю. Хорошо бы вам помириться. Я хочу сказать, это не дело, когда нельзя заглянуть к соседям, а мне не позволяют оставить газеты, и все такое. Я думаю, если ты подойдешь, она извинится, а потом, может, и ты — и все снова будет отлично.

— Мне не за что извиняться. Она должна быть довольна, что я почистила ее одежду. Платье до сих пор у меня, знаете? И мне пришлось снова его почистить, потому что я его носила. Если хочет, пусть забирает.

Лаф еще раз попытался убедить Минти пойти в кино, но она отвечала: нет, спасибо. Она посмотрит кино позже, когда меньше народу и никто не будет на нее шикать. С Лафом Минти не ссорилась и поэтому не упомянула о попкорне. Лаф ушел, качая головой и приговаривая, что еще не сказал последнего слова и что он их обязательно помирит, чего бы это ему ни стоило.

В любом случае она не хотела смотреть этот фильм. Однажды Джок купил ей полпинты сидра, и ей пришлось выпить — такая кислятина. Джок… После свадьбы она видела его несколько раз и теперь знала, что с помощью тупого ножа от него не избавиться. Снова явился на кладбище, когда она принесла тюльпаны на могилу Тетушки, называл ее Поло и говорил, что предпочитает нарциссы, потому что у них приятный запах. Потом Джок весь день шептал ей: «Поло, Поло», — хотя она его больше не видела. В следующий раз он появился у нее дома. Опять сидел в кресле. Встал, когда Минти вошла, задрал рубашку и показал синяк на боку, оставленный столовым ножом, — лиловое пятно. Минти вышла из комнаты и захлопнула за собой дверь, хотя знала, что закрытые двери для него не препятствие — ведь они не помешали ему войти в дом. Но когда она вернулась, Джок исчез. Не в силах унять дрожь, Минти принялась ходить по комнатам, прикасаясь к дереву разного цвета, но оттенков было слишком мало и ничего не помогло.

Синяки его не пугают. Нож, который она носит с собой, тоже слишком маленький и слишком тупой. Ей нужен один из длинных и острых разделочных ножей Тетушки. Сержант полиции Лафкадио Уилсон был наблюдательным человеком, и когда он пришел в «Чистюлю» уговаривать Минти, то заметил нечто вроде горизонтальной планки или деревянной палочки на ее талии. Однако предмет по большей части был скрыт под свободной одеждой, которую она носила, и лишь когда Минти отступила назад и отвернулась, Лаф увидел его край, выпирающий из-под толстовки. Больше он об этом не думал. Странности Минти общеизвестны. Ему и в голову не могло прийти, что замеченный им предмет — это четырнадцатидюймовый разделочный нож с острым концом и костяной ручкой.

Минти заточила его на старинном оселке, оставшемся от Тетушки, и была сама удивлена результатом. Она провела лезвием по коже предплечья. Легкое прикосновение, и по руке потекли струйки крови. Минти завернула нож в одну из тетушкиных льняных салфеток, стянув резинками, а затем с помощью других резинок прикрепила к поясному кошельку. Под свободной одеждой его не будет видно.

В последнее время она часто слышала голос Джока, повторявший: «Поло, Поло». В отличие от Тетушки, которая присоединилась к нему. Когда Минти молилась на ее могиле, то никогда не получала ответа — и теперь тоже. Ей казалось, что Тетушка начинала говорить, когда проходило несколько дней после посещения кладбища, словно возмущалась, что о ней забыли. Услышав ее голос в первый раз, Минти очень испугалась: он был таким отчетливым, явно Тетушкиным. При жизни она никогда не боялась Тетушку и теперь постепенно привыкла к новому невидимому гостю из потустороннего мира и даже была бы не против увидеть ее. Тетушка не появлялась. Только разговаривала. Точно так же, как при жизни: о сестрах Эдне и Кэтлин, о своей подруге Агнес, которая оставила свою маленькую дочь Минти на час и не вернулась, о пюре из слив и герцоге Виндзорском, а также о том, что Соновия — единственный человек на свете, у которого сын врач, а дочь адвокат.

Однажды, когда Минти принимала ванну и мыла голову, голос Тетушки прозвучал очень отчетливо и сообщил нечто новое. «Этот Джок — грешник, Минти, милочка, настоящий грешник. Он умер, но никогда не окажется там, где я, потому что он исчадие ада. Если бы я могла вернуться на землю, то уничтожила бы его, но из этого святого места мне до него не дотянуться. Заклинаю тебя: ты должна его уничтожить. Твое предназначение — избавить мир от него, и тогда он вернется в ад, из которого вышел».

Минти ничего не ответила, потому что была уверена: Тетушка может говорить, но не слышит. Года за два до смерти она оглохла.

Голос не умолкал почти весь вечер. Из окна гостиной Минти видела, как Соновия и Лаф пошли в кино. Вечера стали светлыми, и солнце еще не зашло. Но в доме царила полутьма, потому что Тетушка, а теперь Минти всегда отдергивали занавески только наполовину. Для городской черты Лондона и не самого богатого района здесь было очень тихо. Один ее сосед, мистер Кроут, жил в мрачном молчании, а Уилсоны не увлекались телевизором и не имели привычки громко смеяться. В отсутствие каких-либо звуков голос Тетушки вернулся, убеждая Минти уничтожить Джока и избавить мир от его злого духа.

На следующий день толстовка, которую надела Минти, оказалась теснее и короче, и нож проступал сквозь нее, выпирая, словно какая-то рама. Она попробовала другие способы брать его с собой и обнаружила, что лучше всего носить его на правом бедре под брюками, подвесив к ремню.

Лекция ждала Зиллу на следующее утро. За последние десять дней Джимс ни разу так не одевался. Возможно, она вообще не видела его таким подтянутым и элегантным. На нем был темно-серый костюм, превосходно сшитый, за который он заплатил 2000 фунтов на Сэвил-роу[31], накрахмаленная белая рубашка и шелковый галстук синевато-серого цвета в вертикальную желто-оранжевую полоску. Зилла всегда знала: ничто так не украшает мужчину, как строгий темный костюм, — и теперь при виде Джимса совсем загрустила. Она плохо спала, и ей было необходимо вымыть голову.

— Мне нужно с тобой кое-что обсудить. Пожалуйста, садись и слушай. Я понимаю, что любые обвинения бесполезны. Сделанного не вернешь. Меня беспокоит будущее. — В его тоне чувствовались Итон и Бейллиол[32]. — Я не желаю, чтобы ты разговаривала с журналистами, Зилла. Ты меня понимаешь? Вообще. Никаких исключений. Откровенно говоря, когда ты начала свою кампанию в прессе, я и представить не мог, что ты будешь такой неосторожной и неуправляемой. Я ждал от тебя хотя бы минимальной осмотрительности. Но, как я уже сказал, обвинений не будет, так что закончим с этим. Главное, что ты должна запомнить, — никаких контактов с прессой. Поняла?

Зилла кивнула. Она вспоминала очаровательного мальчишку из своей юности, который был милым и забавным товарищем, а также обходительного мужчину, который скрашивал ее одиночество в Лонг-Фредингтоне и который, как ей казалось, был с ней заодно в веселом тайном заговоре — Зилла и Джимс против всего мира. «Это мой муж», — подумала она, и ее сердце камнем рухнуло куда-то вниз.

— Мне хотелось бы услышать это от тебя, Зилла.

— Я не буду общаться со средствами массовой информации, Джимс. Пожалуйста, не сердись на меня так.

— Попрошу Мелину Даз, чтобы она проследила за тобой. Ты, кажется, сказала, что собираешься забрать детей? Желательно, чтобы ты осталась пару дней у родителей.

— В Борнмуте?

— А чем плох Борнмут? Милый морской курорт, и детям там нравится. Получишь возможность узнать о здоровье отца. Представь, как это будет выглядеть, если попадет в газеты: во-первых, ты не стала прерывать отдых на Мальдивах, когда у твоего отца случился сердечный приступ, и, во-вторых, не поспешила к нему сразу после возвращения.

— Но я узнала о его болезни только вчера вечером!

— Конечно, поскольку не дала себе труда позвонить матери, пока была в отъезде, хотя оставила на нее детей.

Крыть было нечем. Даже Зилла это понимала.

— Сколько я должна там пробыть?

— До пятницы.

Целая вечность.

На дорогах были пробки, и когда Зилла подъехала к дому родителей, часы показывали почти шесть. Отец лежал на диване, а на маленьком столике рядом с ним громоздились коробочки и флаконы из-под лекарств. Выглядел он превосходно: глаза сияют, на лице румянец.

— Бедный дедушка упал на пол, — важно сообщила Евгения. — Он был один. Нанне пришлось привезти меня и Джордана, чтобы спасти ему жизнь, и я сказала: «Если бедный дедушка умрет, мы должны найти кого-нибудь, чтобы зарыть его в землю». А он не умер.

— Как видишь, — с улыбкой сказал Чарльз Уолтинг.

— Мы поехали в больницу, и Нанна сказала дедушке: «Твоя дочь улетела на край света, а я не знаю номер ее телефона».

Нора Уолтинг собрала вещи детей и приготовила сандвичи, чтобы они могли перекусить в машине по дороге домой. Когда Зилла сказала, что остается до пятницы, она тяжело опустилась в кресло и ответила, что это невозможно. Еще один день слез Джордана и бесцеремонности Евгении она не выдержит, не говоря уже о присутствии самой Зиллы.

— Никому мы не нужны, — спокойным голосом констатировала Евгения. — Мы просто обуза. А теперь и наша бедная мамочка тоже.

Смягчившись, Нора обняла ее одной рукой.

— Нет, моя дорогая, ты не обуза. И твой братик тоже.

— Если мы не можем здесь остаться, куда же нам идти? — растерялась Зилла. Знай она Библию, то сказала бы, что лисицы имеют норы и птицы небесные — гнезда, а она не имеет, где преклонить голову[33]. — В отель?

— Мужу ты уже надоела, да? Хорошее начало, должна тебе сказать. Можешь, конечно, остаться, если хочешь. Но ты должна мне помогать. Ходить в магазины, например, и вечером водить детей на прогулку. Не говоря уже о занятиях с Евгенией. Об этом ты, конечно, не подумала. И запомни, что я тебе скажу: еще никому не удавалось избавиться от своих детей. Сколько ни думай, что рассталась с ними навсегда, они обязательно возвращаются. Достаточно посмотреть на нас с тобой.

— Вот видишь, мама, ты от нас никогда не избавишься, — радостно объявила Евгения.

Зилле пришлось спать в одной комнате с детьми. Джордан отправился в постель со слезами, а среди ночи проснулся и заплакал. Это начинало беспокоить ее, и в голове мелькнула мысль, что нужно сводить сына к детскому психиатру.

По утрам они втроем ходили в магазины за продуктами и в аптеку за лекарствами, а после обеда, поскольку погода стояла прекрасная, отправлялись на пляж. Ничем не лучше, чем жизнь в Лонг-Феддингтоне. В четверг утром Чарльзу Уотлингу снова стало плохо — одышка и боль в левом боку. Приехавший врач отправил его в больницу.

— Так не годится, Зилла. Ты должна уехать. Теперь, когда отец в таком состоянии, я не выдержу всего этого шума и суеты. Не удивлюсь, если причиной второго приступа стал постоянный плач Джордана. Сегодня ты можешь переночевать в отеле. Бог свидетель, денег у тебя должно хватать.

В пять вечера Зилла вместе с детьми поселилась в отеле на окраине Рединга. Евгения и Джордан очень устали и поэтому, поев пиццы и чипсов, сразу же отправились спать. В кои-то веки Джордан не плакал, но Зилла все равно спала плохо. Утром она беспрерывно зевала и терла глаза, но все же вспомнила, что нужно позвонить матери; та сообщила, что отец чувствует себя «комфортно» и в конце следующей недели ему, наверное, сделают шунтирование. В начале девятого Зилла выехала домой; в такие пробки ей попадать еще не приходилось, и на стоянку в жилом комплексе «Сады аббатства» она поставила машину только после одиннадцати.

Войдя в квартиру, Зилла первым делом позвонила миссис Пикок. Не согласится ли она взять детей? Покормить их где-нибудь ленчем, а потом сводить в зоопарк, в Хэмптон-Корт или куда-то еще. Миссис Пикок, потратившая в Нидерландах гораздо больше, чем рассчитывала, с готовностью согласилась. Зилла позвонила швейцарам и сказала, чтобы ее ни в коем случае не беспокоили, и рухнула на кровать.

Джефф не стал бы торопиться с поисками детей, не подгоняй его Фиона. Должно быть, газета, которая произвела на нее такое впечатление, слишком сгустила краски, потому что в понедельник Фиона весь вечер уговаривала его организовать встречу с Зиллой и потребовать свидания с детьми, а если ничего не выйдет, обратиться к адвокату. Джефф понимал, что все не так просто, как ей кажется. Слишком много откроется о нем самом и о его семейном положении. Он даже не мог пообещать, что окончательно порвет с Зиллой, — как можно развестись с женщиной, которая уже вышла замуж за другого? И объявить себя католиком тоже не получится, поскольку он ни разу об этом не упоминал.

Во вторник Джефф на метро доехал от Вест-Хэмпстеда до Вестминстера, потом прошел пешком до жилого комплекса «Сады аббатства». В квартире номер семь никого не было, и на этот раз главный швейцар сказал, что понятия не имеет, где миссис Мэлком-Смит. Наверное, кто-то попросил его не болтать лишнего, поскольку он упорно повторял, что у него нет сведений, живут ли в седьмой квартире дети. Откуда ему знать, объяснил он своему сменщику, может, этот парень похититель или педофил.

День был чудесный. Джефф присел на скамейку в садике у башни Виктории и позвонил по мобильному Натали Рекмен. Сначала он услышал сообщение голосовой почты, но когда перезвонил через десять минут, трубку взяла Натали. Тон ее был сердечным.

— Джефф! Полагаю, ты прочел мою статью в журнале?

— Я не нуждаюсь в напоминаниях, — ответил он. — Часто о тебе думаю. Скучаю.

— Как мило. Все еще один?

— Можно сказать и так, — осторожно ответил Джефф. — Давай пообедаем. Завтра? В среду?

— До пятницы не могу.

У него еще оставались пять сотен, выигранных лошадью по кличке Вебсайт.

— Я плачу, — отважно заявил он. — Куда пойдем? Выбирай.

Она выбрала «Кристоферс». Отлично, тогда он может воспользоваться кредиткой Зиллы, надеясь, что не исчерпал лимит, когда купил Фионе сумку в подарок на день рождения и подарил розы на шестимесячный юбилей их знакомства. У этих карт должен быть лимит — для защиты от таких, как он. Джефф снова перешел улицу и попытался попасть в квартиру Мэлком-Смитов, но Зиллы по-прежнему не было.

В четверг, немного рискнув, он поставил на лошадь по кличке Доктор Спин, и она пришла первой. Ставки были высокими, и выигрыш получился приличным. На следующий день Джефф снова приехал в Вестминстер как раз в тот момент, когда машина с Зиллой и детьми сворачивала с автострады М4 в Чизвике. Он позвонил, не получил ответа, снова стал расспрашивать швейцара, но тот ответил, что не знает, что не в состоянии уследить за всеми жильцами и что о нем не предупреждали. Так получилось, что накануне вечером Джимс уехал в свой избирательный округ, и они с Зиллой разминулись у Шестона, не заметив друг друга.

Джефф размышлял, как проконсультироваться у адвоката, не сообщая, что он все еще женат на Зилле. Хватит ли у него духу признаться Натали? Пожалуй, нет. Она очень милая женщина, умная и красивая, но прежде всего журналист. Ей нельзя доверять — ни на йоту. Фиона — единственный человек, которому можно признаться. Прогуливаясь на солнышке по набережной Виктории, Джефф прикидывал, стоит ли это делать. Опасность заключалась в том, что она его не простит. Не скажет нечто вроде: «Дорогой, почему ты молчал?» или «Мне все равно, но теперь тебе лучше этим заняться», — а просто вышвырнет из дома. Фиона была до крайности законопослушна — честно говоря, он еще не встречал таких мужчин и женщин. Несмотря на все свои советы и предупреждения, она хотела, чтобы эти Мэлком-Смиты сказали правду, хотела знать его намерения. Джеффа не очень заботила Зилла, однако он не желал разбивать ее семейную жизнь и, несмотря на сильную неприязнь к Джимсу, не собирался разрушать его карьеру. Нет, никому нельзя говорить правду. А адвокату? Говорят, таким людям можно довериться. Наверное, должен существовать способ отправить Зилле документы о разводе так, чтобы об этом не узнал Джимс или кто-то еще. А дети? Можно ли получить развод, не упоминая о существовании детей? В конце концов, их не нужно содержать — у них есть Джимс. Бывают же разводы по почте…

Размышляя обо всем этом, Джефф купил себе чашку кофе на Стрэнде, потом полпинты горького пива в пабе на Ковент-Гарден, а без пяти час прибыл в ресторан «Кристоферс». Натали пришла в пять минут второго. Одета она была, как всегда, строго, на этот раз в серый брючный костюм в тонкую полоску, но зачесанные наверх светлые волосы — цвет ее волос, с золотистыми, льняными и светло-каштановыми прядями, не могла сымитировать никакая краска, и Джефф всегда восхищался ими — и скромные серебряные украшения делали ее очень соблазнительной.

Они поболтали о пустяках; Джеффом, нагородившим гору лжи о своем недавнем прошлом, овладело сентиментальное настроение, и он стал рассуждать о том, что могло бы у них получиться.

— Мне ничего об этом не известно, — резко ответила Натали. — Ты же меня бросил.

— Это называется конструктивным расставанием.

— Неужели? А предполагает ли оно кое-какие вопросы с моей стороны — например о том, почему я всегда платила за квартиру и покупала еду?

— Я же объяснял, что искал тогда работу.

— Нет, Джефф. Ты искал женщин. Кстати, насчет поисков: кто был после меня?

Минти. Вспомнив о ней, Джефф подумал, что никогда еще так не опускался. Но это от бедности и отчаяния, от необходимости жить в той лачуге на Харвис-роуд. Бренда, барменша из «Головы королевы», рассказала ему, что у Минти свой дом и бог знает сколько денег, которые оставила ей тетка. Джефф нисколько не сомневался, что слухи раза в четыре преувеличены, но решил, что в шторм сгодится любая гавань. Тут он мог быть более или менее откровенным с Натали.

— Забавная малышка, которая жила рядом с кладбищем Кенсал-Грин. Я называл ее «Поло» — из-за имени. — Джефф колебался. — Думаю, тебе не нужно его знать. Я должен ей денег, всего около тысячи. Не смотри на меня так. Обязательно верну, когда смогу.

— Мне ты никогда ничего не возвращал.

— Ты — другое дело. Я знал, что ты можешь себе это позволить.

— Ты неподражаем, честное слово. Значит, она была после меня. А до?

Директор благотворительного фонда и владелица ресторана, но их можно пропустить. Слишком много правды для одного дня.

— Моя бывшая жена.

— А, эта вульгарная миссис Мэлком-Смит. Тебе следовало отучить ее обвешиваться украшениями, будто рождественская елка. Хотя, как мне кажется, пока она была с тобой, у нее не было такой возможности. Кстати, я запомнила имена твоих детей — правда, забавно? Должно быть, сильно к тебе привязалась.

— Я надеялся, в этом смысле все осталось по-прежнему.

Натали улыбнулась и допила эспрессо.

— В определенной степени, Джефф. Но, понимаешь, у меня кое-кто есть, и я с ним очень счастлива. Я тебя расспрашивала, а ты меня — нет. Тебе не кажется, этот факт кое-что говорит о наших отношениях?

— Вероятно, что я эгоистичный негодяй, — весело сказал Джефф, хотя предпочел бы, чтобы Натали призналась еще до приглашения на ленч, тем самым сэкономив ему восемьдесят фунтов. Что у Джеффа напрочь отсутствовало, как впоследствии признавали все женщины, так это ложная гордость. Он не сделал попытки поквитаться с Натали, рассказав о Фионе.

— Куда ты теперь? — спросила Натали, когда они вышли на Веллингтон-стрит.

— В кино, — ответил Джефф. — Полагаю, ты вряд ли захочешь пойти со мной?

— Правильно полагаешь. — Натали поцеловала его в щеку, один раз. — У меня работа.

Джефф сказал Натали, что идет в кино, просто потому, что это первое пришло ему в голову. Такого намерения у него не было. На самом деле он собирался еще раз заскочить в «Сады аббатства». Но с улицы Кингсуэй не так-то просто вернуться в Вестминстер. Джефф уже достаточно нагулялся, а на автобусе или метро пришлось бы ехать с пересадкой. Мимо проезжало свободное такси, и он уже сошел с тротуара и поднял руку. Водитель притормозил. Но затем Джефф подумал о деньгах, потраченных на ленч с Натали, и о кредитной карте, вероятно превысившей лимит, и покачал головой. И тем самым решил свою судьбу.

Вернее, почти решил. Печать судьбы уже была занесена, и с нее капал горячий воск, когда ему представился еще один шанс. На улице Холборн Джефф сел в поезд метро Центральной ветки, а когда доехал до «Бонд-стрит», подумал, что можно выйти, пересесть на Юбилейную линию и отправиться домой. Только он никогда не любил сидеть дома один. Ему требовались женщина, еда, напитки, развлечения. Поезд прибыл на станцию «Бонд-стрит» и остановился, двери открылись, из вагона вышел десяток пассажиров и столько же вошло. Двери закрылись. Однако поезд никуда не поехал. Как обычно, никаких объявлений по громкой связи не последовало. Двери открылись, Джефф вышел, потоптался в нерешительности, вернулся в вагон. Двери закрылись, и поезд тронулся. На следующей станции, «Мраморная арка», Джефф вышел.

Он поднялся по лестнице, повернул направо и направился к «Одеону». Одна из афиш рекламировала «Дом ночных призраков». Джефф выбрал этот фильм потому, что сеанс начинался без пятнадцати четыре, а часы показывали четверть четвертого. Покупая билет, он почему-то вспомнил слова матери, которая говорила, что стыдно ходить в кино, когда на улице светит солнце…

Глава 14

Было бы гораздо интереснее, иногда думала Минти, если бы расцветка и покрой рубашек отличались большим разнообразием. Например, меньше белых сорочек или больше с воротником, который застегивается на пуговицы, и с карманами. Но количество белых все увеличивалось, и Минти решила, что теперь установилась мода на простые белые рубашки. В эту пятницу такая тенденция привела к тому, что ей пришлось погладить три белые, прежде чем дошла очередь до рубашки в розовую полоску, потом еще две, и только затем голубую в темно-синюю полоску и с воротником на пуговицах. Перед началом работы Минти распределила их равномерно. Оставлять все на волю случая никак нельзя. В прошлый раз, когда она так поступила, пришлось заканчивать шестью белыми, а это очень утомительно — гладить шесть белых рубашек, которые выглядят абсолютно одинаково. Не говоря уже о том, что это — Минти была твердо убеждена — плохая примета. В тот день, когда утром у нее остались одни белые, она в последний раз видела Джока, что явно было связано с рубашками, поглаженными не по порядку.

Когда Минти вечером вернулась домой, призрак Джока стоял в холле и ждал звука вставляемого в замок ключа. Она задрала толстовку, расстегнула брюки и выдернула нож из ремешка, который удерживал его на бедре. Но Джок проскользнул мимо и бегом поднялся на второй этаж. Дрожа от страха, она тем не менее бросилась за ним и догнала в спальне Тетушки. Но не успела Минти подумать, что поймала его, как Джок прошел сквозь стену — она слышала, что призраки так умеют, но ни разу не видела. Тетушкин голос сказал: «Ты почти добралась до него, девочка», — а потом еще много чего, пока она принимала ванну. О том, что Джок злодей и угрожает миру, что он — причина наводнений и голода, предвестник антихриста, но Минти слышала это уже не в первый раз и все знала. Ее начинала раздражать Тетушкина болтовня, как раздражали появления Джока.

Высушив волосы, вновь пристегнув нож, надев чистую футболку и брюки, она крикнула, обращаясь к не желавшему умолкать голосу:

— Уходи! Ты мне надоела. Я знаю, что делать.

Повторяя эти слова, Минти начала спускаться по лестнице, когда зазвенел дверной звонок. Это была младшая дочь Соновии Джулианна — та, которая училась в университете.

— Вы разговаривали со мной, Минти?

— Я ни с кем не разговаривала, — ответила Минти. Она не видела Джулианну около года и узнала только по золотому гвоздику в ноздре и прическе, состоящей из десяти тысяч косичек. Увидев их, Минти вздрогнула. Как часто Джулианне удается мыть голову и каким образом она вытаскивает и снова вставляет этот гвоздик? — Что ты хотела?

— Извините, Минти. Я знаю, что вы с мамой не разговариваете, но мама хочет забрать свое синее платье. В последнее время она сильно похудела и уже может в него влезть. Собирается надеть его в воскресенье на крестины.

— Входи.

Присутствие Джулианны будет кстати, если Джок вернется и снова заговорит, подумала Минти, поднимаясь наверх. Может, девушка из тех людей, которые способны его видеть? Она с удовольствием вернет синее платье и жакет. Два раза почистив его, Минти все равно не могла избавиться от ощущения, что одежда по-прежнему загрязняет ей дом. «Поло, Поло», — прошептал Джок, когда она вошла в комнату Тетушки. Он все еще был здесь, хотя Минти его больше не видела.

Она вложила платье в чехол на «молнии», который взяла в химчистке, спустилась вниз и отдала Джулианне.

— Тут немного темновато, — сказала Джулианна. — Почему вы не раздвигаете занавески?

— Мне так нравится.

— Минти…

— Что?

— Может, вы пойдете со мной, поздороваетесь с мамой и вроде как помиритесь? Папа очень бы обрадовался. Он говорит, что негоже ссориться с соседями; это его расстраивает.

— Скажи маме, — ответила Минти, — что она сама виновата — первая начала. Пусть извинится, и тогда я начну с ней разговаривать.

Из окна Минти смотрела вслед девушке. Обо всем этом она задумалась еще раз, когда гладила рубашки, и Джозефин спросила ее:

— А ты помирилась с этой… соседкой, как там ее зовут? Той, что устроила скандал из-за платья?

— Ее зовут Соновия. — Минти вложила белую рубашку (оставалось еще три) в полиэтиленовый пакет, прикрепила картонный воротник и взяла полосатую, последнюю в куче. — Ее муж приходил сюда, умолял меня извиниться, но я сказала: мне не за что извиняться, потому что виновата она. Правда? Ты же была здесь.

— Конечно. Я готова подтвердить это в любом суде. — Джозефин посмотрела на свои золотые часики с искусственными бриллиантами, свадебный подарок Кена. — Знаешь что, Минти, закончишь с рубашками — и после обеда можешь не приходить. И завтра утром. Ты заслужила отдых, управляясь тут одна, пока мы с Кеном были в свадебном путешествии.

Минти поблагодарила и выдавила из себя подобие улыбки. Она предпочла бы прибавку к жалованью, но подумала, что просить бесполезно. Последние три рубашки дались ей с трудом, но без пяти час она с ними все же разделалась.

Вернувшись домой, Минти приняла вторую за день ванну, и когда она вспомнила, что могла бы потратить деньги на душ, обида на Джока вспыхнула с новой силой. Иногда, сидя в ванне, Минти размышляла о грязи, которая смывается водой, а потом возвращается к ней. Грязь с тела — на волосы, грязь с волос — на тело. Возможно, именно по этой причине она никогда не ощущает себя достаточно чистой. Появится ли у нее когда-нибудь душ?

Минти съела один из своих чистых, гигиенических ленчей: тщательно вымытые листья цикория, очищенное от шкурки куриное крылышко, шесть маленьких вареных картофелин, два ломтика белого хлеба с полезным, несоленым маслом.

Стоял чудесный, солнечный и жаркий день. Даже от Кенсал-Грин пахло свежестью и цветами — Минти обратила на это внимание, когда возвращалась домой из «Чистюли». Деревья выглядели так, словно за высокой стеной находилось не кладбище, а утопающий в зелени парк. Тетушка всегда говорила, что стыд и позор ходить в кино в ясный день — нужно гулять на улице, наслаждаясь погодой. Но теперь она промолчала, хотя Минти прислушивалась, ожидая услышать ее голос. Что выбрать: «Уайтлиз» или «Одеон» у Мраморной арки? Торговый комплекс «Уайтлиз» ближе, но чтобы попасть к нему, нужно пройти по подземному переходу под Уэствей. Подземные переходы входили в число мест, где ее мог поджидать Джок, а сегодня она не желала его видеть, не хотела, чтобы он портил ей настроение в свободный день. Значит, к Мраморной арке на 36-м автобусе. Там показывали «Дом ночных призраков», и ее привлекло это название. На экране призраки не страшны, когда у тебя есть собственное, настоящее привидение.

Автобуса она ждала целую вечность, или ей просто так показалось, потому что прошло всего десять минут. Словно пытаясь наверстать упущенное время, автобус помчался по Харроу-роуд, потом по Эджвер-роуд и ровно в три часа высадил ее на конечной остановке. Минти уже научилась сама покупать билет в кино, предъявлять его контролеру и в одиночестве идти к своему месту. В зале сидели десять человек, Минти сосчитала. Она заняла место в конце ряда, чтобы никто не мог сесть справа от нее, а если зал не заполнится, чего случиться не должно, то и место слева тоже останется свободным. Посетители кинотеатра выглядели старше ее и сидели по одному, если не считать пары пенсионеров, мужчины и женщины, устроившихся в первом ряду. Минти обрадовалась, обнаружив, что сидит почти одна в целом секторе справа от прохода. Гораздо приятнее ходить в кино днем, чем вечером с Соновией и Лафом.

Свет в зале погас, и на экране появились рекламные ролики. Минти всегда с удивлением смотрела на подобную рекламу, поскольку не понимала в ней ни единого слова, ни единого кадра. Ужасный шум, хриплые и невнятные голоса, грохот музыки и яркие разноцветные вспышки на экране. За рекламой последовало что-то романтичное и мечтательное, в сопровождении негромкой сонаты — кадры из выходящих в прокат фильмов.

К неудовольствию Минти, в зал вошел мужчина и стал передвигаться по ряду впереди нее. Вероятно, он не понимал, где находится, потому что в кинотеатре было абсолютно темно, если не считать приглушенного света экрана. Взгляд его невидящих глаз остановился на Минти, и она поняла, что это призрак Джока. Похоже, от него нигде не скрыться; он найдет ее везде. Сегодня на нем была не черная кожаная куртка — на улице слишком тепло, — а рубашка в полоску, вроде тех, что она гладила утром, и льняная куртка, выглядевшая новой. Откуда привидения берут новую одежду? Раньше Минти никогда об этом не задумывалась.

Джок сел, но не прямо перед ней, а на одно кресло правее, и достал из кармана пакетик леденцов «Поло». Сколько он тут пробудет? Опять встанет и растворится в стене, как вчера вечером в спальне Тетушки? Минти рассердилась еще больше — наверное, никогда в жизни она не была такой злой. Страх почти прошел, и осталась одна злость. Призрак Джока слегка повернул голову, потом снова стал смотреть на экран. Анонс романтического фильма закончился, и его сменила реклама какого-то триллера, вроде тех, в котором мощные машины с яркой раскраской и ослепляющими фарами сталкиваются с другими машинами и слетают с обрыва, а безумные мужчины выпрыгивают из их окон и стреляют из пистолетов. Призрак достал леденец из пакета и положил в рот. Осторожно, стараясь не шуметь, Минти приподняла футболку, расстегнула «молнию» брюк и незаметно вытащила нож из импровизированных пластиковых ножен, прикрепленных ремнем к бедру. Потом положила нож на соседнее кресло, застегнула брюки, опустила футболку. Ей казалось, что все ее движения были абсолютно беззвучными, но она ошибалась.

Призрак Джока снова повернул голову. Расширенными глазами он посмотрел в ее лицо, проступавшее в наполненной грохотом полутьме, а потом встал, словно это он боялся ее, а не она его. С неожиданным даже для самой себя проворством Минти схватила нож и, привстав, вонзила в то место, где у призрака должно было находиться сердце. Если у призрака есть сердце, если он может умереть.

Джок не закричал — или Минти просто не услышала крика, заглушенного ревом разбивающихся автомобилей, стрельбой и громкой музыкой. В таком шуме никто бы ничего не услышал. Но, возможно, он не издал ни звука, потому что призраки не кричат. Чтобы выдернуть нож, потребовалось схватить его обеими руками. На нем осталось что-то красно-коричневое, но это не могла быть кровь, поскольку у привидений нет крови. Наверное, в их жилах течет нечто другое, что позволяет им ходить и говорить. Может, эктоплазма. В последние годы жизни Тетушка часто рассуждала об эктоплазме. Минти вытерла испачканный нож об обивку соседнего сиденья. Естественно, он не стал чистым — для этого нож нужно положить в кастрюльку с водой и прокипятить. Но здесь нет ни воды, ни плиты, ни газа. Дрожа от отвращения, Минти расстегнула брюки и снова пристроила нож на бедре; хорошо, что пластиковая обертка не дает ему прикоснуться к коже.

Призрак Джока упал на пол и исчез. Во всяком случае, Минти не могла видеть, осталось ли от него что-нибудь. И не хотела. Она не собиралась оставаться здесь, рядом с грязной обивкой соседнего кресла, но ей хотелось посмотреть фильм. Брезгливо сторонясь этого кресла, Минти пробралась по своему ряду к проходу, поднялась на несколько шагов и выбрала другое место, в центральном секторе; ни впереди, ни сзади нее никого не было.

Фильм ее не напугал — как раньше не напугала «Сонная лощина». Если бы люди, снимавшие кино, сталкивались с настоящими призраками, как она, то сумели бы нагнать больше страху. Минти жалела, что не пошла на «Зеленую милю», но теперь ничего уже не изменишь. В любом случае, выбери она другой фильм, призрака Джока там могло не оказаться, и тогда ей не выпал бы шанс избавиться от него раз и навсегда. Высидев примерно три четверти фильма, Минти встала и вышла. Мужчина с заднего ряда тоже ушел — так что не ей одной не понравился фильм.

Снаружи по-прежнему было солнечно и жарко. Минти посмотрела на свои ладони, проверяя, не осталось ли на них чего-нибудь, хоть она и вытерла руки о сиденье вместе с ножом. Потом Минти поднесла пальцы к носу и вздрогнула. Запах напоминал запах крови, но более сильный, подумала она, резкий и нечестивый. Пятна и брызги покрывали всю одежду, но никто этого не замечал, потому что Минти была в темно-красных брюках и футболке с красно-сине-желтым узором. Ее не беспокоило, что грязь могут увидеть другие, — она волновалась за себя. Мнение окружающих ее никогда не интересовало. Пусть лучше задумаются о том, что она думает о них.

Ей не хотелось ехать в автобусе. Сидеть там, испачканной в жидкости, которая вытекла из призрака, — это хуже, чем идти пешком по свежему воздуху. Во-первых, эта грязь будет окружать ее, льнуть и прижиматься к ней, а во-вторых, она острее будет чувствовать запах. Зловоние вызывало у нее дурноту; ей хотелось сорвать с себя одежду и погрузиться в воду, любую воду. Но это невозможно. Выхода не было — оставалось только идти. Вдоль Эджвер-роуд среди жары и запахов арабских ресторанов, продающих еду на вынос, потом по Харроу-роуд и через подземный переход на Уорвик-авеню. Минти больше не боялась встретить здесь Джока.

Теперь это была знакомая территория, родной район. Люди, мимо которых ты проходишь, тебя просто не замечают, не говоря уже о том, чтобы принюхиваться. Все потеют, и с этим ничего не поделаешь, но Минти ненавидела, когда это происходило с ней самой: капельки влаги на верхней губе и лбу, струйки, стекающие по груди, словно слезы. Запаха не будет — не зря же она пользуется дезодорантом. Но разве можно быть уверенной, что она не пропустила ни одного дюйма кожи? Минти представила, как пот сочится из этого пятачка под мышкой, распространяя ужасное зловоние, похожее на запах мяса с луком. Чуть не плача от покрывавшей ее грязи, собственного пота и крови призрака, она вошла в дом, стремглав бросилась наверх и погрузилась в ванну. Полчаса спустя прокипятила нож. Одежду уже не спасти никакой стиркой. Минти завернула ее в газету, затем в полиэтилен и сунула в черный мешок для мусора. Осознание, что еще четыре дня вещи будут лежать поблизости, хотя и не в самом доме, снова погнало ее на улицу. На нее пахнуло жарким воздухом — словно из открытой духовки. Она шла медленно, съежившись, чтобы не потеть. Вскоре мешок оказался в муниципальном контейнере для мусора на дороге в нескольких ярдах от дома.

Глава 15

Мишель поставила на кофейный столик бокалы для вина, вазочку в форме сердца, заполненную овощными чипсами, от которых нельзя ни похудеть, ни поправиться, и еще одну, побольше, овальной формы, с обжаренным без масла арахисом. Фиона говорила, что любит арахис, и Мишель надеялась, что Мэтью тоже съест несколько штук. Сама она, разумеется, ничего не будет есть, даже розовых и оранжевых ломтиков корнеплодов, и выпьет совсем немного вина. После утреннего душа Мишель встала на весы и долго не решалась взглянуть на шкалу, но потом обнаружила, что сбросила три фунта. А за прошлую неделю — четыре. Что может поднять настроение женщины с излишним весом, как не новость, что за две недели она похудела на полстоуна? Одеваясь, Мишель тихонько напевала, и Мэтью ласково улыбался ей.

После обеда они вдвоем отправились в магазин и купили вина. В отличие от Мэтью, Мишель не разбиралась в винах — ей казалось, что муж знает абсолютно все, — и он выбрал «Мерсо». Вечером должна была прийти Фиона, и Мишель знала, что всем остальным алкогольным напиткам соседка предпочитает белое вино. Продуктов они купили немного, несколько наименований, которые одобрил Мэтью. Сегодня он согласился попробовать кусочек курицы, очередное предложение Фионы: блюдо, которое продается в отделах кулинарии и выглядит как плотный белый хлеб, от которого продавец отрезает тонкие, почти прозрачные ломтики. Мишель курица тоже подойдет, с какими-нибудь зелеными листьями. Пакеты с продуктами оказались фунтов на двадцать легче, чем обычно.

День был таким чудесным, что Мишель предложила поехать на Луг[34], где можно погреться на солнышке и полюбоваться красивым видом. Мэтью согласился, и они долго сидели в парке, обсуждая его телевизионный успех. Он был приглашен на ленч с продюсером, который намеревался снять небольшую серию передач по стопам пилотной программы.

— Когда он произнес «ленч», — рассказывал Мэтью, — я засмеялся, просто не мог удержаться. Представь: я с кем-то обедаю. В ресторане. Он подумал, что я смеюсь оттого, что мне понравилась идея о сериале.

— А ты сможешь? — В голосе Мишель сквозило беспокойство. — Я имею в виду, обедать с кем-то в ресторане? Насчет сериала у меня нет сомнений.

— Собираюсь попробовать. Сначала напомню ему, кто я такой и почему получил эту работу. Потом съем салат и хлебцы. Под словом «есть» я подразумеваю поковыряться, оставив три четверти нетронутым.

Мишель посмотрела на часы: пятый час, и пора возвращаться. Она не назвала Фионе точное время, просто пригласила заглянуть на бокал вина, когда вернется с работы. Имя Джеффа не прозвучало, но Мишель понимала, что когда речь идет о паре, то, если хочешь пообщаться с приятным человеком, приходится терпеть и того, кто тебе не нравится.

— Тем не менее я надеюсь, что Джефф где-то ходит и не явится домой до семи, — призналась она Мэтью, ставя две бутылки вина в холодильник.

Мэтью оторвался от компьютера.

— Не думаю, дорогая, что он позволит себе грубость в моем присутствии. В противном случае придется напомнить ему о вежливости.

— О, Мэтью, мы не должны расстраивать Фиону.

— Это он не должен расстраивать тебя, — возразил Мэтью.

Хотя, если бы не Джефф, подумала Мишель, она бы теперь не худела. Когда ее рука тянулась к круассану или ломтику киша[35], она каждый раз вспоминала его обидные слова и отворачивалась от вредных продуктов. Странное чувство: испытывать неприязнь к человеку и одновременно чувствовать себя обязанной ему.

В половине шестого в дверь позвонила Фиона.

— Нужно было прийти через черный ход, — сказала Мишель. — Формальности нам ни к чему.

— Ладно, в следующий раз так и сделаю. Джеффа нет дома, поехал на собеседование. Вернее, на два собеседования: одно после ленча, а другое в четыре.

Мишель промолчала. Сомнительно, что он ищет работу, но, как ей казалось, Джефф Лей вполне способен объявить, что нашел прибыльное занятие. Это даст ему возможность каждый день надолго уходить из дома, обделывая свои гнусные делишки, которые приносили ему доход.

— Я оставила ему записку с просьбой прийти сюда, когда он вернется. Надеюсь, вы не против?

— Конечно, нет.

Фиона отметила ледяные нотки в тоне Мишель, но не подала виду, неопределенно улыбнулась, сказала, что Мишель замечательно выглядит, и спросила, не похудела ли она.

— Сбросила несколько фунтов, — с удовольствием подтвердила та.

Мэтью выключил компьютер и налил вино. Потом передал Фионе вазочку с арахисом и сам съел два орешка. Мишель ограничилась минеральной водой. Она с удивлением наблюдала, как Мэтью налил себе полбокала вина, принялся смаковать его, как человек, у которого нет проблем с едой, и произнес тост в честь Фионы: «За ваше будущее счастье».

Разговор вертелся вокруг свадьбы соседки: кого она пригласит, что наденет и куда молодожены поедут в свадебное путешествие. Мишель заметила, что на пальце Фионы все еще нет обручального кольца, но затем выругала себя, мысленно обозвав придирчивой сукой. Может, обручальные кольца уже вышли из моды, или Фиона просто их не любит. Гостья начала рассказывать о знакомой вегетарианке, которая своих детей тоже воспитывает вегетарианцами, что, наверное, неправильно. Откуда она знает, получают ли дети достаточно белка? Затем спросила Мэтью, подходит ли вегетарианка для его программы.

Мэтью рассмеялся и ответил, что еще рано об этом говорить.

— У меня нет никакой программы, пока я не поговорил с продюсером, да и потом тоже неизвестно, будет ли.

— Никто не сомневается, что будет. Первая передача была очень хороша… Интересно, куда подевался Джефф? Вы слышали, как минуту назад у меня звонил телефон? Должно быть, это он.

Через стену Мишель иногда слышала звонки соседского телефона, но теперь там было тихо. Она проводила Фиону до двери и поцеловала на прощание.

— Вот и все, дорогая, — сказал Мэтью. — Наше общество его привлекает не больше, чем его общество — нас.

Когда Фиона вернулась домой, был уже восьмой час, и она решила проверить сообщения на автоответчике и входящие на мобильном. Ничего. Разумеется, Джефф звонил, но не оставил сообщения. Значит, он скоро вернется. Еды дома было мало, а идти в магазин не хотелось, и поэтому Фиона позвонила в их любимый ресторан в Суисс-Коттедж и заказала столик на восемь тридцать.

— Вставай, — сказала Евгения. — Если будешь спать днем, то не заснешь ночью.

Зилла с трудом открыла глаза и, застонав, села. Уже половина шестого, а заснула она в одиннадцать. В первую секунду она не поняла, где находится и почему. Потом услышала плач Джордана.

— Где миссис Пикок?

— Ты дала ей ключ, и она нас впустила. Если бы ты этого не сделала, мы, наверное, провели бы всю ночь на коврике перед дверью. На холоде. Почему ты не даешь мне ключ, мама?

— Потому что семилетним детям не положен ключ. И на улице совсем не холодно — похоже, сегодня самый жаркий день в году. Где миссис Пикок?

— Там. — Евгения показала на дверь. — Я не разрешила ей входить к тебе в спальню, потому что ты могла быть совсем раздетая.

Зилла встала и, заметив, что на ней только бюстгальтер и трусики, накинула халат. У порога спальни сидел заплаканный Джордан. Зилла взяла его на руки, и он уткнул мокрое лицо ей в шею.

Миссис Пикок расположилась в гостиной на сиденье у окна, из которого открывался великолепный вид на залитый солнцем Вестминстерский дворец, и пила из высокого стакана какой-то напиток, очень похожий на херес.

— Я сама налила, — сказала она, нисколько не смутившись. — Мне нужно было выпить.

— Миссис Пикок повела нас в «Макдоналдс», а потом в кино, — сообщила Евгения. — Мы смотрели «Историю игрушек-2». И пожалуйста, не говори, что нельзя ходить в кино, когда на улице солнце, потому что мы пошли, и нам понравилось, правда, Джордан?

— Джордан плакал. — Мальчик впился пальцами в шею матери так, что она поморщилась.

— Наверное, я должна вам кучу денег.

— Да, немало. Я только налью себе еще «Бристольского крема»[36], а потом мы рассчитаемся.

Зилла заплатила миссис Пикок вдвое больше обычного и отдала деньги за кино и ленч. Няня, уже нетвердо державшаяся на ногах, с трудом вошла в лифт. Зилла захлопнула дверь. Где Джимс? Вне всяких сомнений, с Леонардо. Или уехал в свой избирательный округ. Нет, скорее всего, он в Фредингтон-Крус, а Леонардо с ним. Интересно, чем ей заняться в выходные? Тут не лучше, чем в Лонг-Фредингтоне. Даже хуже — нет ни Энни с Линн, ни Тита с Розальбой.

Тело Джеффри Джона Лича почти два часа пролежало на полу кинотеатра в правом секторе между рядами M и N, прежде чем его обнаружили. Никто из зрителей, покидавших зал, не удосужился взглянуть на пустой ряд, даже когда включили свет. Следующий сеанс «Дома ночных призраков» должен был начаться в шесть десять, а последний, самый популярный, — в восемь сорок пять. Но и в шесть десять зрителей было много — вернее, было бы, не выбери две восемнадцатилетние девушки ряд M за пятнадцать минут до начала. Они никому не сообщили об увиденном. Просто закричали.

Кинотеатр немедленно очистили от зрителей, вернув деньги за билеты. Приехала «Скорая помощь», но было уже поздно. Прибыла полиция. Как потом выяснило следствие, Джеффри Лич умер не сразу, а от потери крови, пропитавшей ковровое покрытие. Полиция обнаружила кровь на одном из кресел, как будто преступник вытер орудие убийства об обивку. После этого для публики закрыли весь кинотеатр, а не только один зал.

Через час полиция знала, что Джеффри умер между тремя часами и половиной пятого. Работники кинотеатра не помнили, кто сидел на этом ряду и кто ушел из зала раньше. Кто-то сказал, что, кажется, около пяти вышел мужчина, а другой смутно вспомнил, что минут через десять за ним последовала женщина. Оба не могли описать этих людей и даже предположить их возраст. Кинотеатр обыскали, пытаясь найти орудие убийства — длинный и острый разделочный нож. Поиски ничего не дали, и зона была расширена до Эджвер-роуд, от Мраморной арки до Сассекс-Гарденс, что стало причиной самой большой за десять лет пробки в центре Лондона.

Тело увезли. Испачканное кровью кресло — и соседнее — увезли на ДНК-тестирование в надежде, что преступник оставил на месте преступления волосок, чешуйку кожи или капельку собственной крови. Полиция могла бы не тратить время понапрасну. Все волоски, которые когда-либо падали с головы Минти, оставались в ванне во время мытья головы, процедуры, которую та проделывала один или два раза в день, и исчезали в сливном отверстии. А все чешуйки кожи соскребались в горячей мыльной воде мочалкой и щеточкой для ногтей. После себя она оставила не больше ДНК, чем пластмассовая кукла, только что сошедшая с конвейера. Минти опровергла правило, что убийца обязательно оставляет частичку себя на месте преступления, а на нем самом остается след.

Когда часы пробили девять, а Джефф еще не вернулся, Фиона так разволновалась, что пошла к соседям. Не потому, что Мишель или Мэтью знают больше ее, и не потому, что могут дать совет, который она не может дать себе сама, а просто чтобы не оставаться одной, в поисках комфорта и утешения, которые они могли предложить. Чтобы кто-то разделил ее тревогу. Задолго до этого она отменила заказ столика в ресторане, заварила себе чай и попыталась — безуспешно — съесть сандвич.

Потом, уже лежа в постели, Мэтью и Мишель признались друг другу, что их посетила одна и та же мысль: Джефф бросил Фиону. Разумеется, они промолчали. Когда женщина сходит с ума от волнения, нельзя говорить ей, что, возможно, мужчина, с которым она познакомилась всего восемь месяцев назад и о прошлом которого ничего не знает, бросил ее. Нельзя говорить, что он — негодяй и мошенник, испугавшийся перспективы брака. Нужно просто налить ей бренди и попросить немного подождать, а потом обзвонить все больницы.

Фиона дважды бегала домой, чтобы проверить, не вернулся ли Джефф. И дважды возвращалась к Джарви, дрожа от страха. Шел уже одиннадцатый час. «Если этот человек где-то у другой женщины, — подумала Мишель, — я найду способ его наказать. И плевать, что он помог мне похудеть — в конечном счете, это моя заслуга, а не его. Я не обязана обращать внимание на его слова, но я позабочусь о том, чтобы ему пришлось несладко, если он предал Фиону. Найду его и скажу все, что о нем думаю. Отправлю частного детектива по его следу — я не остановлюсь ни перед чем». Необычная для нее мстительность встревожила Мишель, и она заставила себя улыбнуться Фионе. Может, приготовить чай? Или еще стаканчик бренди? Фиона встала и упала в объятия соседки. Мишель обняла ее, похлопала по плечу, прижала к своей большой, мягкой груди, а Мэтью позвонил в Роял-Фри, Уиттингтон и десяток других больниц. Потом набрал номер полиции.

Там ничего не знали о Джеффе Лее. Мэтью продиктовал фамилию по буквам.

— Вы сказали, Лей или Лич?

— Нет, Лей.

— Человека с таким именем в наших сводках нет.

К этому времени полиция уже знала, кому принадлежит найденное тело. В нагрудном кармане льняной куртки нашли залитые кровью водительские права на имя Джеффри Джона Лича, проживающего по адресу 45 Грета-роуд, Куинз-Парк, Лондон NW10. Они были выданы девять лет назад, задолго до введения в Британии новых прав с фотографией владельца. В кармане также обнаружилась упакованная в полиэтиленовую пленку фотография длинноволосого молодого человека с маленьким ребенком на руках, испачканное кровью письмо женщины по имени Зилла, обычный дверной ключ без номера, триста двадцать фунтов двадцати— и десятифунтовыми купюрами, карта «Виза» на имя З. Х. Лич и наполовину пустой пакет леденцов «Поло».

Потребовалось лишь несколько часов, чтобы установить: Джеффри Джон Лич был женат на Саре Хелен Лич, в девичестве Уолтинг, которая также имела водительские права и жила в Лонг-Фредингтоне, графство Дорсет.

Глава 16

Прибыв в избирательный округ в пятницу вечером, Джимс первым делом встретился со своим доверенным лицом, полковником Найджелом Треверс-Дженкинсом, и вместе с ним присутствовал в качестве почетного гостя и главного оратора на ежегодном обеде ассоциации молодых консерваторов Южного Уэссекса в отеле «Лорд Куанток Армз» в Марктоне. Вопреки предположению Зиллы, Леонардо с ним не было. Пока Джимс рассуждал о том, что надежды консервативной партии связаны с молодежью, с ее идеализмом и пылом, в коих он уже убедился сегодня вечером, Зилла сидела в своей квартире в жилом комплексе «Сады аббатства» и вместе с детьми смотрела «Карапузов» на видео; Джордан хныкал у нее на коленях.

Для Джимса, который на протяжении многих лет время от времени приезжал к ней, она всегда была не другом, а ширмой для сокрытия его естественных наклонностей. Зилла принадлежала к тому типу женщин, чья внешность позволяла консерваторам из Южного Уэссекса причислить ее к распущенным особам. Любой житель Фреддингтона при виде Джимса, входящего в Уиллоу Коттедж, нисколько не сомневался — по их же выражению — в худшем. Однако эти люди придерживались двойных стандартов, осуждая женщину, оказавшуюся в такой ситуации, и ни в чем не виня мужчину. Скорее наоборот, и Джимс был прекрасно осведомлен об этом — ему передали слова полковника Треверс-Дженкинса, который говорил, что он «парень не промах». Поэтому он, используя Зиллу, всегда испытывал к ней благодарность и даже убедил себя, что это привязанность.

Теперь, когда он был женат на ней и его чувства изменились, Зилла стала досадной помехой и, оставленная без надзора, могла повредить карьере. Джимс размышлял об этом, возвращаясь в свой дом в Фредингтон-Крус. Как жаль, что после совершения брачной церемонии приходится жить под одной крышей с женой. Обидно, что нельзя дать ей немного денег, маленький домик где-нибудь в глуши и больше никогда ее не видеть! Джимс понимал, что это невозможно. Он обязан состоять в браке, демонстрировать приверженность семейным ценностям. И его жена должна быть подобна жене Цезаря. Другого не дано. Вернувшись домой в понедельник, он начнет знакомить Зиллу с обязанностями спутника жизни члена парламента от Южного Уэссекса. Расскажет о советах и комитетах, где она должна председательствовать, о приемах гостей в саду, на которых она обязана присутствовать, о конкурсах малюток, об ассоциации женщин-консерваторов, об агитации, которой она должна заниматься, и о скромной одежде, которую должна носить. Никаких юбок выше колена, глубоких декольте, сексуальных туфелек, обтягивающих брюк — возможно, вообще никаких брюк, а только длинные платья и большие шляпы. Жена члена парламента, в отличие от невесты, не должна выглядеть легкомысленно.

Джимс позвонил Леонардо и лег спать. Утром ровно в девять он начал прием избирателей в Кастербридж-Шайр-Холл, искренне обещая им улучшить систему образования и здравоохранения, транспорт и окружающую среду, а также приложить все силы для сохранения псовой охоты. Джимс избегал слова «собаки», поскольку именно этот термин использовался в проекте обсуждаемого закона. Чтобы угодить людям, собравшимся в Шайр-Холл, он всегда говорил «гончие». Тема охоты, которая была постоянным предметом разговоров и дискуссий в Южном Уэссексе, напомнила ему, что в субботу нужно присутствовать на заседании местного отделения «Сельского альянса» в деревенском клубе Фредингтон-Эпископи. Собрание обещало быть таким многолюдным, что для него сняли самый большой зал в округе.

Текст речи он привез с собой. Документ лежал в портфеле, который Джимс даже не открыл, пока был в своем доме в Фредингтон-Крус. Называя выступление речью, он несколько недооценивал себя, поскольку ни в коем случае не собирался читать текст перед аудиторией. Однако поля пестрели всевозможными цитатами из предыдущего законопроекта, который он внес в качестве рядового члена парламента; кроме того, там была приведена статистика, результаты исследований случаев жестокости по отношению к оленям и уровня стресса лисиц и, что самое главное, оценка трудностей, с которыми столкнется местное население в стране, которую Джимс осторожно называл «Англией», а иногда «этим благословенным местом», но ни разу «Великобританией». Вместе с заметками лежал «доклад Бернса» в синем переплете — исследование лорда Бернса, посвященное охоте. Закончив прием избирателей и сев в машину, Джимс открыл портфель, проверяя, не забыл ли он свои записи.

Он намеревался пообедать в Кастербридже, в «Золотом олене», с близким другом, предшественником Леонардо. Решение расстаться было взаимным, и никакой обиды не осталось. Более того, Айво Кэрью являлся председателем благотворительного общества под названием «Консерваторы против рака», и поэтому встреча с ним будет воспринята с одобрением. Но Джимс никак не мог найти свои заметки к собранию «Сельского альянса». Он вывалил на пассажирское сиденье все содержимое портфеля, заранее зная, что ничего не найдет. Материалы были сложены в прозрачную пластиковую папку синего цвета, такую же, как обложка «доклада Бернса», и не заметить ее было невозможно. Джимс точно знал, что папки здесь нет, и понял где ее искать: в доме Леонардо.

Но где именно? Этого он вспомнить не мог. Однако в памяти всплыло: накануне вечером Леонардо говорил ему по телефону, что в пятницу берет отгул и едет в Челтенхем навестить мать. Частые визиты сына доставляли радость Джульетте Нортон, родившейся в Риме сразу после Второй мировой войны; эта очаровательная женщина, в шестидесятые годы принадлежавшая к движению хиппи и бывшая поклонница рок-музыки, не имела ничего общего с расхожими представлениями о матери. Разумеется, у Джимса был ключ от квартиры — проблема не в этом. Даже если бы он точно вспомнил, где лежит синяя папка, и смог убедить кого-то из соседей Леонардо впустить его посыльного, кому можно доверить такое деликатное дело? Есть ли на свете человек, на которого можно положиться, кто поедет на Глиб-террас, найдет заметки и передаст ему факсом, не посчитав странным и подозрительным, что член парламента Джеймс Мэлком-Смит оставляет важные документы в доме молодого и очень красивого биржевого брокера? И скорее всего, в спальне молодого человека? Наверное, Зилла. Джимс позвонил домой по мобильному. Трубку не снимали. На самом деле Зилла, которая в это время спала и видела сон о том, что Джимс сменил сексуальную ориентацию и влюбился в нее, слышала телефонный звонок, но подумала, что звонит ее мать, и не стала брать трубку.

Никакого от нее толку! Обуза, а не помощник. Джимс позвонил Айво Кэрью и отменил встречу.

— Премного благодарен, — сказал Айво. — Обязательно было ждать до без пяти час?

— Ничего не могу поделать. Неужели ты думаешь, что я по доброй воле отказываюсь от встречи с тобой и возвращаюсь в этот проклятый Лондон?

По дороге он заехал в «Мерри Кукхаус» и попытался запихнуть в себя цыпленка с жареной картошкой. Времени было достаточно, и Джимс вполне мог пообедать с Айво и выехать часа на два позже, но начинал волноваться из-за папки. Ему нужно как можно скорее привести мысли в порядок. Но не раньше, чем он пожалуется на недожаренного цыпленка и полусырую картошку, которые, по его убеждению, были просто отвратительны. Менеджер оказался вспыльчивым мужчиной, и в течение минуты или двух они осыпали друг друга бранью.

По мере приближения к Лондону пробки на дорогах усиливались. Затор рядом с автострадой и перекрестком привел к образованию непрерывной вереницы машин длиной в несколько миль, а дорожные работы в районе аэропорта Хитроу сузили движение до одной полосы. Было уже почти восемь, когда Джимс припарковал машину на Глиб-террас. Похоже, у него проблемы с памятью, подумал он. Сначала потерял заметки, теперь не может найти ключи от дома Леонардо. Джимс проверил кольцо с ключами от квартиры в жилом комплексе «Сады аббатства» и ключи от машины, порылся в карманах. Ничего. Запасной ключ имелся у соседки, Эмбер… фамилии он не помнил. Джимс молил бога, чтобы она оказалась дома, и его молитва была услышана. Соседка окинула его странным взглядом, в котором сквозило притворное удивление, но дала ключ, предупредив, что утром его нужно вернуть. Джимс вошел в дом Леонардо.

Поднимаясь по узкой лестнице в спальню, он подумал, что было бы крайне неприятно открыть дверь и обнаружить Леонардо в постели с кем-то другим, возможно, с тем парнем из Министерства образования и занятости, которого он назвал привлекательным. Многие мужчины пропустили бы эти слова мимо ушей, но только не Джимс. Как бы то ни было, спальня оказалась пустой.

Джимс приступил к поискам папки. Ее нигде не было. Встревожившись не на шутку, он снова спустился на первый этаж и после десятиминутной охоты — охоты! — нашел ее вместе с «докладом Бернса» в глубине довольно элегантного картотечного шкафа из розового дерева. Вне всякого сомнения, ее поставил туда одержимый страстью к порядку и чистоте Леонардо.

Джимс решил где-нибудь поужинать, а потом вернуться и переночевать у Леонардо. Не исключено, что у Джульетты есть приятель, и в этом случае Леонардо может вернуться. Как бы то ни было, Джимс не мог заставить себя вернуться домой, к Зилле и детям.

В то время, когда Джимс искал свои записи, а Зилла смотрела телевизор в квартире в жилом комплексе «Сады аббатства», держа на коленях Джордана, к Уиллоу Коттедж в Лонг-Фредингтоне подошли два полицейских, сержант и констебль.

После отъезда Зиллы землевладелец, опасавшийся, что она никогда не уедет, поселится тут навечно и в конечном итоге ее девочка и мальчик приобретут право на жилье, решил продать дом. Но сначала его нужно было отремонтировать, а также заново оборудовать ванную и кухню. Строители приступили к делу до Рождества, но работы оставалось еще много. Фасад дома закрывали леса, окна были заколочены досками, а в саду имелась табличка с названием строительной фирмы. Полицейские убедились, что в доме никто не живет. Обратившись к соседям, они выяснили, что миссис Лич уехала отсюда в декабре и снова вышла замуж. Одна из соседок даже знала, за кого, — за мистера Мэлком-Смита, члена парламента от местного избирательного округа.

Разумеется, о насильственной смерти Джеффри Лича следовало как можно скорее сообщить его жене. Но теперь выяснилось, что она больше не его жена. Женщина повторно вышла замуж, причем за человека из высших слоев общества, к которым вряд ли мог принадлежать Джеффри Лич.

В субботу утром Зилла едва успела встать с постели, как в дверь позвонили полицейские. Часы показывали только половину девятого, что слишком рано для нее, но лежать она уже не могла. Сбылось предсказание Евгении: проспав полдня, ночью она мучилась бессонницей. Дети уже встали и смотрели мультфильмы по телевизору. Зилла накинула халат и принялась поджаривать тосты и насыпала кукурузные хлопья в вазочки. Взглянув на свое отражение в зеркале, она вздрогнула. Вид довольно неприглядный: слипшиеся пряди волос и синяки под глазами. В самом центре подбородка надувался прыщ, какого у нее не было уже лет пятнадцать.

— Кто бы это мог быть, черт возьми, — удивилась она, услышав звонок.

— Открой и узнаешь, — сказала Евгения. — Что за глупый вопрос.

— Не груби!

Джордан, которого расстроил резкий тон матери, захныкал. Звонок прозвенел снова, и Зилла пошла открывать.

— Миссис Мэлком-Смит?

— Совершенно верно.

— Я могу войти? У меня для вас печальные новости.

Во всем мире, исключая эту квартиру, не нашлось бы ни одного человека, известие о ранении или смерти которого расстроило бы Зиллу, однако когда ей сообщили о смерти Джеффри Лича, она не смогла скрыть своего потрясения.

— Неправда!

— Боюсь, это правда.

— От чего он умер? Несчастный случай?

Вероятно, вопрос Зиллы помог полицейскому сказать правду.

— Он был убит вчера днем. Мне очень жаль.

— Убит?! Кто его убил?

Полицейский не ответил. Ему необходимо знать, где она была в период с трех часов до половины пятого, и Зилла, которая никак не могла прийти в себя, ответила, что здесь.

— Одна?

— Да, одна. Дети гуляли с… няней.

— А мистер Мэлком-Смит?

Зилла не могла признаться, что понятия не имеет. Это было бы странно для новобрачной, прожившей с мужем меньше двух месяцев.

— В своем избирательном округе. В Южном Уэссексе. Он поехал туда после обеда… Не могу поверить, что Джерри убили. Вы уверены, что это Джерри?

— Мистер Джеффри Лич, абсолютно точно. Это он?

Зилла впервые за почти семь лет смотрела на снимок, который сама сделала в те счастливые дни — хотя в то время она не считала их счастливыми. Джерри с трехнедельной Евгенией на руках.

— Господи, это он… Где вы его взяли?

— Неважно. Вы опознаете этого человека, как Джерри Лича?

Зилла кивнула.

— Я удивлена, что он хранил снимок.

Затем последовал самый главный вопрос, от которого кровь отхлынула от ее щек, а потом так же быстро вернулась.

— Когда вы с ним развелись, миссис Мэлком-Смит?

— Э… кажется, прошлой весной. Около года назад.

— Понятно. А когда вы последний раз видели мистера Лича?

Два дня назад, в этой квартире. Она вспомнила, как Джерри называл ее двоемужницей. А перед этим полгода назад, в октябре, когда он приезжал в Лонг-Фредингтон на выходные. И укатил на своем драндулете за десять минут до того, как экспресс врезался в электричку.

— В октябре, — сказала она. — Я жила тогда в Дорсете, вместе с детьми. — Для придания ответу достоверности следовало добавить детали: — Он приехал вечером в пятницу и остался на выходные. Первые выходные октября. А уехал во вторник утром.

Полицейский протянул ей какой-то предмет. Это была карта «Виза».

— Ваша?

— Да. Нет. Не знаю.

— На ней имя З. Х. Лич — не очень распространенное.

— Да, наверное, моя.

Эту карту Джимс завел для нее в минувшем декабре, когда она приняла его предложение. На карте была указана дата выдачи и срок, до которого она действительна, — ноябрь 2003. После свадьбы Джимс выдал ей две новые карты на имя миссис З. Х. Мэлком-Смит, и Зилла забыла о существовании этой. Как она попала к Джерри? В тот день он рыскал по квартире, когда якобы пошел в туалет, — Зилла слышала его осторожные шаги и подумала, что он вошел к ней в спальню, но не придала этому значения. Она уже привыкла, что посетители роются в ее вещах: Мелина Даз, миссис Пикок…

— Вы давали карту мистеру Личу?

— Нет. Да. Не знаю. Должно быть, он ее сам взял. Украл.

— Интересное умозаключение, особенно с учетом того, что карта выпущена в декабре, а в последний раз вы видели мистера Лича в октябре. Вы уверены, что с тех пор с ним не встречались?

В ответ Зилла пробормотала освященную веками фразу, часто звучащую из уст рецидивистов на заседаниях суда:

— Вполне возможно.

Полицейский кивнул. Заявив, что больше вопросов у него нет, он сказал, что с ней еще свяжутся. Когда должен вернуться мистер Мэлком-Смит? Зилла понятия не имела, но ответила, что в воскресенье вечером. В комнату вошла Евгения, держа за руку брата; дети были полностью одеты и выглядели чисто и опрятно.

— Привет. Как дела? — спросил полицейский ласковым, грубовато-добродушным, заискивающим и смущенным тоном, каким бездетные мужчины обычно разговаривают с незнакомыми детьми.

— Очень хорошо, спасибо. А что вы говорили моей маме?

— Ничего особенного, обычное расследование. — До полицейского вдруг дошло, что умерший Джеффри Лич, наверное, их отец. — Мне пора идти, — сказал он Зилле.

Известный итальянский писатель и профессор опубликовал новую книгу, пользовавшуюся огромным успехом, и Натали Рекмен отправилась в Рим, чтобы взять у него интервью. Самолет вылетал из Хитроу поздним утром. В книжном киоске в аэропорту она купила первую книгу писателя в мягкой обложке и три газеты, но в них сообщалось лишь об убийстве мужчины в кинотеатре, и эта новость ее не заинтересовала.

В самолете Натали читала книгу. На предложение стюардессы взять «Ивнинг стандард» она отрицательно покачала головой — на один день ей хватит газет. Натали подумала, что можно остаться в Риме до понедельника, взглянуть на строящийся театр и попытаться выяснить, что это за шум вокруг разорения могил на английском кладбище. Если повезет, она соберет материал для трех статей, а не одной.

В субботу, когда время приближалось к полудню, а Джефф все еще не вернулся, Фиона испугалась, что жених ее бросил. Она обшарила дом в поисках записки, заглянув даже под столы и за шкафы — на тот случай, если листок свалился на пол с того места, где Джефф его оставил. Ничего. Уйти, не сказав ни слова, — это оскорбительно, но Джефф именно так и поступил.

Мишель помогала искать записку. Она заметила, что если Джефф действительно ушел, то не взял с собой ничего. Вся одежда, за исключением той, что была на нем, висела шкафу. В том числе черная кожаная куртка, которую он очень любил. Четыре пары туфель, не считая тех, что на нем, стояли под вешалкой Фионы. Носки и белье лежали в ящике комода. Неужели он ушел без электробритвы? Без своей зубной щетки?

— Боюсь, Джефф стал жертвой какого-то несчастного случая, — сказала Мишель, обнимая соседку. — Фиона, дорогая, он носил с собой что-нибудь, что может удостоверить его личность?

Фиона пыталась вспомнить.

— Не знаю. Вы ведь не роетесь в карманах Мэтью, правда?

— Никогда.

— Я тоже. Я доверяю Джеффу. Думаете, теперь нужно? То есть посмотреть в карманах его кожаной куртки?

— Думаю, да.

Ничего существенного в куртке не обнаружилось: монетка достоинством в один фунт, чек из продуктового супермаркета и шариковая ручка. Фиона проверила карманы плаща. Билет на метро, пуговица, двадцать пенсов.

— А где его водительское удостоверение?

— Наверное, должно быть в машине.

Женщины вышли к темно-синему «БМВ» Фионы, который она была вынуждена оставлять на улице. Мишель, обнаружившая, что теперь влезать в машину ей гораздо легче, чем раньше, втиснулась назад и проверила кармашки на дверцах, а Фиона, севшая на сиденье водителя, заглянула в отделение для перчаток. Карта, солнцезащитные очки, гребешок — все принадлежало ей. Разумеется, никаких перчаток; там их никогда и не было. Мишель нашла еще одну карту, полупустой пакет с салфетками, обертку от шоколада и один леденец «Поло». Конфета могла бы стать важной зацепкой для полиции, если бы они знали о ней и смогли сделать правильные выводы. Фиона бросила леденец в водосток.

Мишель осталась с ней, приготовила ленч — салат, сыр и хрустящий хлебец. Есть им обеим не хотелось. Ближе к вечеру к ним присоединился Мэтью. Мишель оставила ему ленч на подносе, и, чтобы порадовать ее и отвлечь Фиону, он сообщил, что съел все: три дольки киви, дюжину соленых миндальных орешков, половину булочки и листик водяного кресса. К этому времени настроение Фионы изменилось. Поскольку водительские права найти не удалось, значит, документы у него с собой, и если действительно произошел несчастный случай, Джеффа должны опознать. Злость, притихшая после того, как Фиона обнаружила, что вся одежда на месте, и сменившаяся тревогой, похожей на вчерашнюю, вспыхнула с новой силой. Джефф ее бросил. Нет никаких сомнений, что когда-нибудь он вернется за своими вещами или даже наберется наглости и попросит прислать их.

«Ивнинг стандард» принесли поздно вечером. Мэтью услышал, как газета упала на коврик перед дверью, и вышел в холл, чтобы забрать ее. Фиона сидела на диване, поджав под себя ноги, Мишель на кухне заваривала чай. На первой странице газеты красовался заголовок: «УБИЙСТВО В КИНОТЕАТРЕ» — а чуть ниже: «Мужчину зарезали во время сеанса». На большой фотографии был изображен зал, где нашли мужчину, но не само тело; снимка убитого тоже не было. Его имя скрывалось. Мэтью принес газету в гостиную, но Фиона уже заснула. Он показал статью Мишель.

— Нет никаких причин, дорогой, считать, что это Джефф.

— Не уверен, — сказал Мэтью. — Он любит кино, а Фиона — нет. Должно быть, он не раз ходил в кино днем один.

— Что же нам делать?

— Думаю, мне нужно позвонить в полицию и попробовать узнать у них что-то.

— О, Мэтью, что мы будем делать, если это действительно Джефф? Бедняжка Фиона… И зачем кому-то понадобилось его убивать?

— Ты без труда найдешь несколько причин — и я тоже.

Леонардо вернулся от матери, когда Джимс собирался на ужин. Они вдвоем отправились в новомодный тунисский ресторан, вернулись домой в половине одиннадцатого, и Джимс провел ночь на Глиб-террас. Они были достаточно осторожны, и поэтому Леонардо не стал сопровождать друга в Дорсет; в десять утра Джимс уехал.

Когда-то по дороге в Западные графства можно было остановиться в маленьком городке, старинном и очень красивом, и насладиться обедом в «Белом олене», «Черном льве» или какой-нибудь другой древней гостинице. Но с появлением автострад, обходивших все населенные пункты, этот приятный обычай исчез — разве что вы согласитесь на двадцатимильный крюк, — и для отдыха путешественнику остались лишь придорожные кафе и гигантские комплексы, состоящие из ресторана, магазина и туалетов. Джимсу пришлось остановиться в одном из таких комплексов, припарковав машину рядом с сотней других, съесть увядший салат, две самосы[37] и банан. Одно радовало: он миновал «Мерри Кукхаус». К трем часам Джимс вернулся в Фредингтон-Крус, где принял ванну и облачился в наряд, предназначенный специально для мероприятий в сельской местности: хорошо сшитый твидовый костюм с жилетом, желто-коричневая рубашка и трикотажный галстук.

Толпа противников охоты уже собралась у деревенского клуба Фредингтон-Эпископи; люди держали плакаты с такими словами, как «варвары» и «мучители животных». Вдоль короткой подъездной аллеи были выставлены фотографии несчастных лис, корчившихся в смертельных муках, и оленей, которые, спасаясь от охотников, прыгали в Бристольский залив. Пока Джимс шел к двери, из толпы протестующих доносился устрашающий лай, похожий на лай гончих, преследующих дичь, но внутри его встретили аплодисментами. Зал был полон: люди сидели на приставных стульях в проходе и толпились у задней стены.

Председатель местного отделения представил Джимса и поздравил с недавней женитьбой. Публика разразилась приветственными криками. Джимс обратился к ним: «Леди и джентльмены, друзья, англичане и англичанки, кто сохраняет традиции Дорсета, соль этой земли, нашей родной земли, нашего мира, нашей Англии».

Снова раздались аплодисменты и одобрительные возгласы. Джимс долго рассказывал им о том, что они и так знали: какой замечательный спорт псовая охота, и что это неотъемлемая часть сельской жизни Англии с незапамятных времен, древняя традиция, способствующая сохранению природы и создающая тысячи рабочих мест. Несмотря на нелюбовь к верховой езде, он сказал, что для него огромное удовольствие после недели, проведенной в мрачном и суетливом Лондоне, ясным субботним утром выехать на охоту в Южном Уэссексе. Свежий воздух, великолепные пейзажи и лучшая из всех сельских картин: взявшие след гончие. Лисы, сказал он, почти не страдают во время преследования. Выслеживание животных по ночам при помощи фонарей и стрельба из ружей гораздо более жестоки. Хотя, поправил себя Джимс, охота вообще не может считаться жестоким занятием, потому что погибают только шесть процентов животных, на которых охотятся. Настоящие страдания испытают те, чья работа тем или иным образом связана с охотой — он привел тревожную статистику из заметок, за которыми возвращался в Лондон, — и кто может лишиться средств к существованию, если этот пагубный закон будет принят.

Джимс продолжал рассуждать в том же духе, хотя ломился в открытую дверь — никого из слушателей убеждать не требовалось. В самом конце речи он вспомнил, что не ответил на поздравления председателя по случаю бракосочетания, и поэтому закончил благодарностью, прибавив, что ему не терпится посадить своих очаровательных приемных детей в седло, чтобы они познали радость псовой охоты.

Оглушительные аплодисменты растянулись почти на две минуты, сопровождаясь топотом и одобрительными выкриками. Люди выстроились в очередь, чтобы пожать ему руку. Какая-то женщина сказала, что едва не проголосовала против него на всеобщих выборах, а теперь ежедневно благодарит Бога, что вовремя одумалась. Местное отделение пригласило его на обед в ужасный маленький ресторанчик под названием «Грелка», однако в десять ему удалось сбежать, и он поехал домой, в Фредингтон-Крус, опасаясь, что из-за довольно скверного армянского вина, которое ему пришлось пить, уровень алкоголя в его крови превышает норму.

Зилла провела остаток дня совсем не так, как ей хотелось бы: сначала отвела детей на детскую площадку к югу от Вестминстерского моста, а потом вместе с ними прогулялась по Саут-Банк[38], мимо колеса обозрения, Национального театра и книжных киосков до галереи Тейт и шекспировского «Глобуса». Было тепло и солнечно, и ей казалось, что на пешеходной набережной собрался весь Лондон. Как ни странно, эта прогулка напомнила ей о жизни в Лонг-Фредингтоне. Одиночество, отсутствие собеседников, если не считать двух малолетних детей, отсутствие мужчины в ее жизни — даже Джерри. Она не захватила с собой коляску, и поэтому довольно скоро ей пришлось взять Джордана на руки. Зилла купила детям мороженое, и Джордан испачкал ее жакет от Анн Демельмейстер.

— Иногда мне кажется, что и в восемнадцать лет я буду носить тебя на руках.

Услышав ее строгий голос, Джордан захныкал. Никто из детей не вспоминал о приходе полицейского, и Зилла решила, что должна быть им за это благодарна. Она очень надеялась, что больше не услышит ни о нем, ни о Джерри. Возможно, во время следующего визита, на который намекал полицейский, он всего лишь хотел поговорить с Джимсом. Двоебрачие — это слово не выходило у нее из головы. Вернувшись домой, она принялась готовить для детей чай. Почему полицейский спросил, когда они с Джерри развелись? Но даже если Джерри и был жив, когда она выходила за Джимса, напомнила себе Зилла, теперь он мертв. Джерри умер через два месяца после свадьбы. Держись за это, повторяла она себе, потому что у тебя не два мужа — так продолжалось всего несколько недель. Нельзя быть двоемужницей, когда у тебя только один муж.

Вечером, в половине десятого, позвонили из полиции. Они хотели, чтобы Зилла опознала убитого, и могут прислать машину. Завтра утром, в девять. Слишком напуганная, чтобы протестовать, Зилла позвонила миссис Пикок. Может ли она прийти завтра утром и присмотреть за детьми в ее отсутствие?

— В воскресенье? — ледяным тоном переспросила миссис Пикок.

— У меня дело. Очень важное дело. — Зилла не хотела говорить, что едет в морг опознавать труп. — Я заплачу вам двойную ставку.

— Да, боюсь, вам придется это сделать.

Евгения, которая пришла из свой спальни в ночной рубашке и слышала разговор, таким же ледяным тоном спросила:

— Тебе никогда не хочется остаться дома и посидеть с нами?

Полицейский оказался женщиной в гражданской одежде. Она была приблизительно одного возраста с Зиллой и напоминала женщин-детективов из телевизионных сериалов: высокая, худощавая, с длинными белокурыми волосами и классическим профилем, но неприятным голосом, высоким, резким, с простонародным выговором. Она села на заднее сиденье машины вместе с Зиллой, которая по такому печальному случаю оделась скромнее, в черный костюм и белую блузку. По дороге в морг они не разговаривали.

Зилле еще не приходилось видеть мертвецов. Испытывая легкую тошноту, она посмотрела на Джерри и увидела, что он больше похож на восковое изображение самого себя, чем на мертвого человека.

— Это ваш бывший муж, Джеффри Лич?

— Да, это Джерри.

Когда они покинули морг и шли через двор к полицейскому участку, женщина, которая оказалась инспектором уголовной полиции, тем же скрипучим, безжалостным голосом спросила, почему она так назвала убитого.

— Все знали его как Джерри. Некоторые называли Джеффом, а мать Джоком. Его второе имя Джон — вы же знаете.

Судя по лицу инспектора, это стало для нее новостью. Женщина проводила Зиллу в скромно обставленный кабинет и усадила за стол напротив себя. Она не скрывала свою неприязнь, расходившуюся от нее, словно круги по воде.

— Это вы писали, миссис Мэлком-Смит?

Она протянула Зилле лист бумаги с рукописным текстом. Хорошо, что Зилла сидела — ей стало дурно. Это было письмо, которое она отправила Джерри, умоляя его больше не приходить и, что самое главное, не называть ее двоемужницей. Голова у нее так закружилась, что читать она не могла. Неужели там есть слово «двоемужница»? Не может быть. Зилла не могла вспомнить. Она закрыла глаза, снова открыла и сделала над собой усилие, что случалось нечасто. Глубокий вдох помог ей прочесть письмо.

Дорогой Джерри!

Я пишу тебе с просьбой, чтобы ты больше не возвращался, чтобы ты ушел насовсем и исчез из моей жизни. Ты прислал то письмо, где было сказано, что ты умер, и хотя я в это не поверила, мне казалось, ты хочешь, чтобы я вела себя так, как будто тебя нет в живых. Я думала, ты не любишь детей, поскольку ты месяцами не приезжал навещать их. Если ты хочешь их иногда видеть, мы можем договориться. Я буду привозить их к тебе. Джерри, я сделаю все, что захочешь, только не пытайся меня увидеть, не приходи сюда и, пожалуйста, пожалуйста, не называй меня этим словом. Оно меня пугает, правда, пугает. Ты должен поверить, что я не желаю тебе зла — скорее, наоборот. Я просто хочу жить своей жизнью, так что, пожалуйста, если у тебя есть хоть капля жалости ко мне, оставь меня в покое.

Твоя З.

— Это вы писали? — повторила инспектор уголовной полиции.

— Возможно.

— Знаете, миссис Мэлком-Смит, у нас найдется не так много женщин с именем, начинающимся на букву З. Пожалуй, несколько Зой. Признаюсь, что никогда не встречала Зулейку, но могу предположить, что найдутся и такие.

Слова «двоемужница» и «двоебрачие» в тексте не упоминались. Ничего страшного. Очень осторожное письмо.

— Да, его отправила я, — призналась Зилла.

— На какой адрес? У нас нет конверта.

— Не помню. Да, кажется… индекс NW6. — Наверное, можно рассказать и остальное. — Джефф жил с женщиной по имени Фиона. Она работает в банке.

— Вы очень хотели больше никогда не видеть мистера Лича. Что вы имели в виду под словами «вести себя так, как будто тебя нет в живых»?

— Не знаю, — тихо ответила Зилла. — Не помню.

— Вы писали, что боитесь. Он вас оскорблял?

Зилла покачала головой. Она подумала, что вид у нее теперь, наверное, испуганный.

— Если вы спрашиваете, не бил ли меня Джефф, — нет, никогда.

— Какое слово вам не нравилось? Что-то обидное? Оскорбительное? «Сука», «корова» или что-то в этом роде?

— Да-да, именно оно.

— Какое?

— Он называл меня коровой.

— Ага. Страшное слово. Корова. Пока все, миссис Мэлком-Смит. Мы зайдем утром, чтобы поговорить с вашим мужем.

За время нескольких кратких встреч с Джерри Личем Джимс успел проникнуться неприязнью к бывшему мужу Зиллы, хотя в то же время испытывал к нему влечение и полагал, что заметил ответный огонек в его глазах; дело в том, что Джимс принадлежал к той разновидности геев, которые считают, что все мужчины в глубине души геи. Неожиданный поворот, прямо как в романе, сказал он, услышав рассказ Зиллы. Только непонятно, какое это имеет отношение к нему и к Зилле, поскольку Джерри остался в прошлом — как для него, так и для нее. В тот момент ему и в голову не пришло, что убитый мужчина — отец Евгении и Джордана. Семейные узы для него почти ничего не значили. Но когда в начале второго Джимс вошел в квартиру в жилом комплексе «Сады аббатства», то был потрясен осунувшимся лицом и дрожащими руками Зиллы.

— Полицейский вернется завтра утром. Он хочет с тобой поговорить.

— Со мной? Почему со мной?

— Он спрашивал, где я была в пятницу днем, когда убили Джерри. И хочет знать, где в это время был ты.

На фотографии, помещенной в воскресной газете, Мишель узнала Джеффа Лея. Ненависть — примерно так можно было обозначить чувства, которые она к нему испытывала, — обостряет наблюдательность ничуть не хуже любви. Увидев это лицо, более молодое, со смазанными, нечеткими чертами, Мишель тем не менее сразу поняла, кому оно принадлежит, и в голове у нее снова прозвучал знакомый голос: «Тонкий и Толстый, Мишель, Тонкий и Толстый. Пополняете запасы, Мишель?» Джефф держал на руках ребенка, и это обстоятельство почему-то вызвало у нее дрожь.

Сказать Фионе? Сначала Мэтью позвонил в полицию. Он сообщил, что ему кажется, что Джеффри Джон Лич, как его называют, на самом деле Джеффри Лей, человек, который был сожителем их соседки. Жена узнала его по фотографии в газете. В полиции спросили, где он живет. Когда Мэтью назвал Вест-Хэмпстед, они заинтересовались и сказали, что приедут. В четыре часа дня его устроит?

Потом Мишель пошла к соседке и сказала, что произошло то, чего они боялись, самое худшее, и что полиция скоро приедет.

Глава 17

Джок больше не появлялся. Прошло пару дней, прежде чем Минти смогла в это поверить. Возвращаясь домой, она каждый раз боялась, что призрак сидит на стуле или поджидает ее в тени под лестницей. Джок ей снился. Но это совсем не то, что привидение, — просто человек, которого ты видишь во сне. Например, ей снились Соновия и Лаф, изредка Джозефин и сестра мистера Кроута и очень часто Тетушка. Во сне Джок — не призрак — входил в комнату, где она сидела, протягивал леденец «Поло» или одобрительно хмыкал, а один раз даже произнес ту фразу, наполовину шутку, наполовину дразнилку о щипке, шлепке и первом числе. Во сне на нем всегда была черная кожаная куртка.

Голос Тетушки Минти слышала гораздо чаще, чем раньше, но никогда ее не видела. Вчера она — или ее голос — пришла, когда Минти принимала ванну, чего Джок никогда себе не позволял. «Прошло уже две недели, как ты не приносила цветов на мою могилу, Минти, — сказала Тетушка. Она держалась у двери и не поднимала глаз на племянницу, чем обидела Минти. Просто бестелесный голос без глаз. — Не очень-то приятно быть мертвой, но еще хуже, когда о тебе забывают. Как ты думаешь, что я должна чувствовать, видя, что на месте моего последнего приюта ничего нет, кроме букета засохших тюльпанов?»

Отвечать не было смысла, потому что привидения тебя не слышат. Призрак Джока никогда не обращал внимания на ее слова. Однако после обеда Минти пошла на кладбище, где вечнозеленые растения казались свежее, новые листья сверкали яркой зеленью, а на сочной траве блестели капельки воды после поливки, и убрала увядшие цветы, поставив на их место розовые гвоздики и гипсофилу. Гвоздики совсем не пахли, но, как сказала Джозефин, не стоит ждать этого от оранжерейных цветов. Обычно на могиле Тетушки Минти становилась на колени, подстелив лист чистой бумаги или полиэтиленовый пакет, и произносила короткую молитву, но вчера она не стала этого делать. Тетушка не заслужила такой чести и пусть довольствуется цветами.

Воскресенье у Минти было днем стирки. То есть большой стирки. Часть одежды стиралась ежедневно. Но по воскресеньям стирались накопившиеся за неделю полотенца и простыни, и с учетом того, что каждое полотенце использовалось один раз, а простыня — не более трех, к выходным собиралась целая груда белья. Пока первая партия крутилась в машине, радуя сердце мыльными пузырями и запахом чистоты — только наблюдая за стиркой, Минти чувствовала полное удовлетворение жизнью, — она вышла в сад, чтобы натянуть бельевую веревку.

Некоторые соседи вообще не снимали бельевых веревок, оставляя их висеть в любую погоду. Минти вздрагивала, думая о черной копоти выхлопных газов, которая должна оседать на них. Ее бельевая веревка в пластиковой оболочке чистилась, полоскалась и высушивалась после каждого использования. Проверив, что столбики держатся крепко, Минти привязала веревку к болту в верхней части того, что стоял в дальнем конце сада, и двинулась по дорожке к дому, аккуратно разматывая моток.

В соседнем саду сестра мистера Кроута полола сорняки. Его сад месяцами зарастал сорняками, поскольку сам мистер Кроут ничего не делал, и только когда приезжала сестра, кто-то удосуживался избавиться от одуванчиков, колючей крапивы и чертополоха. Она не надела перчатки, и ее руки стали грязными, под ногтями образовалась черная кайма. Минти вздрогнула. Вернувшись в дом, она вымыла руки, словно на них перешла грязь с ладоней сестры мистера Кроута. Как же ее зовут? Тетушка знала. Она называла ее по имени до того дня, когда они перестали разговаривать, поссорившись по поводу забора. Минти забыла имя, но вспомнила ссору, причем во всех подробностях, хотя с тех пор прошло добрых пятнадцать лет.

Это случилось после того, как Тетушка поставила новый забор между их садом и соседским. Мистер Кроут не обмолвился ни словом, но его сестра, которую тогда, наверное, звали мисс Кроут, обвинила Тетушку, что та отрезала от их участка шесть дюймов земли. Если Тетушка не передвинет забор, сказала сестра, она сама перережет проволоку кусачками; а Тетушка ответила, что нечего ей угрожать, и если соседка попробует только дотронуться до проволоки, она вызовет полицию. Никто ничего не стал резать, полицию не вызывали, но с тех пор Тетушка и сестра мистера Кроута не разговаривали, и Минти было сказано, чтобы она тоже с ней не разговаривала. Потом к ним присоединилась Соновия — из солидарности.

Минти захотелось вспомнить, как зовут сестру мистера Кроута. Может, в следующий раз Тетушка скажет. С другой стороны, желание было не настолько сильным, чтобы призывать голоса призраков. Минти извлекла из машинки первую порцию белья, загрузила следующую и вынесла во двор мокрые полотенца, сложив их в корзину, которую застелила белоснежной простыней. Сестра мистера Кроута теперь выпрямилась и смотрела на нее. Это была плотная, жилистая старуха с крашеными рыжими волосами, в очках с фиолетовой оправой. Когда она поднесла к лицу испачканный землей палец с грязью под ногтями и почесала щеку, Минти вздрогнула и отвернулась.

Утро было ярким и солнечным, но дул довольно сильный, прохладный ветер. Хороший день для сушки белья. Минти развесила полотенца, закрепив пластмассовыми прищепками, которые мыла и сушила вместе с бельевой веревкой. Сестра мистера Кроута вошла в дом, оставив сорняки валяться по всей дорожке. Минти покачала головой, осуждая подобную неаккуратность. Она тоже вернулась в дом и принялась размышлять, что бы такого приготовить на ленч. В «Сейнзбериз»[39] она купила чудесный кусок окорока и собиралась приготовить его сама. По ее мнению, покупка уже приготовленного мяса была делом рискованным. Неизвестно, где оно хранилось и в каком состоянии пребывала кастрюля, где его варили. Поставив мясо, она, наверное, выйдет на улицу, чтобы купить воскресную газету, которую перестал приносить ей Лаф.

Но сначала Минти вошла в комнату и выглянула в окно, чтобы проверить, нет ли там кого-нибудь. И вовремя — сдвинув наполовину задернутую штору, она увидела выходящих из дома Соновию и Лафа; лица у них были серьезными, как всегда, когда они направлялись в церковь. Соновия надела синее платье с жакетом и белую шляпу, а Лаф — костюм в полоску. Минти подождала немного, пока соседи не скроются из виду, а потом пошла в противоположном направлении к газетному киоску.

Какое совпадение, подумала она, взглянув на первую страницу «Ньюс оф де уорлд»: мужчину убили в том же кинотеатре, где ей удалось избавиться от призрака Джока. Газета не сообщала, когда это произошло, а лишь называла имя жертвы — Джеффри Лич.

— В нынешние времена происходит все больше убийств, — вдруг произнес голос Тетушки. — И куда только катится мир! Они все собираются в банды, а потом их убивают другие бандиты. Когда идешь по Харлсден-Хай-стрит, там сплошные банды или гангстеры с Ямайки.

Минти попыталась не обращать на нее внимания, села в гостиной и стала читать газету. Услышав, что машинка закончила стирать, она пошла на кухню и вытащила простыни и наволочки. Остались еще одна простыня и один пододеяльник. Загрузив их в машину, Минти отправилась развешивать влажное белье. Мистер Кроут вытряхивал в мусорный бак картофельные очистки из дуршлага. Ни во что не завернутые, они выглядели свежими. Минти почувствовала дурноту, представив, как приедут мусорщики из муниципальной службы и потащат этот бак через весь двор. Свой бак для мусора она держала перед домом, прикрепив висячим замком к стене — район тут такой неспокойный, что могут украсть даже мусор, — и регулярно очищала его, посыпая внутри изумрудно-зеленым дезинфицирующим порошком.

— Убили сына герцога Виндзорского, — сказала Тетушка. — Того, кто должен был стать Эдуардом IX. Только в отношении знаменитостей говорят «пал жертвой», а не «убит». Во Франции. Займи он свое законное место, этого бы не случилось.

— Не все ли равно? — сказала Минти, понимая, что спорить бесполезно. — Уходи, а?

К мясу в кастрюле требовалось добавить еще кипятку. Минти сварила картофель и замороженную фасоль. Однажды Джок попросил ее купить свежую брокколи, и когда она мыла капусту, оттуда выпала бледно-зеленая гусеница, такого же цвета, как соцветия. Больше никаких свежих продуктов. Минти выдвинула ящик с ножами; сверху лежал тот, с помощью которого она избавилась от призрака Джока. Минти прокипятила его, обесцветив при этом рукоятку, и он должен быть таким же чистым, как любой другой нож, но резать им мясо ей почему-то не хотелось. Минти уже не сможет его полюбить, сколько бы он ни пролежал. Придется выбросить. Стыдно, конечно, потому что нож входил в набор, подаренный Тетушке на свадьбу в 1961 году.

— В тысяча девятьсот шестьдесят втором, — поправила Тетушка.

Джон Льюис — так звали Джока. Как магазин на Оксфорд-стрит. Странно, что она не замечала этого раньше. Если бы Джок не умер, ее звали бы миссис Льюис и на конвертах писали: миссис Дж. Льюис. Но думать об этом нет смысла, потому что Джока нет. Минти натянула резиновые перчатки, снова вымыла нож, высушила, завернула в страницы спортивного раздела газеты, которые не собиралась читать, а затем положила в пластиковый пакет. Лучше не бросать его в мусорный контейнер на колесах, который стоял возле дома. Если нельзя украсть сам контейнер, то можно вытащить его содержимое, а этим бандам как раз нужны ножи.

— Именно ножами они и пользуются, — сказал Тетушкин голос. — Пистолеты не так легко достать, и за них нужно заплатить много денег. Другое дело — ножи. Они все ходят с ножами. Вот откуда все эти убийства. Банды воюют с бандами. Ну и пусть перебьют друг друга, спокойнее будет, вот что я тебе скажу. Эдуарда IX убила бомба, но это совсем другое дело.

— Уходи, — сказала Минти, но бормотание Тетушки не смолкло.

Наверное, нужно вынести нож в один из больших контейнеров для мусора на улице. Например, в тот, куда она бросила свою испачканную одежду. Вытаскивая из стиральной машины третью партию белья, Минти услышала звонок в дверь. Кто бы это мог быть? Лаф теперь не приносит газеты, а больше к ней никто не приходил, если не считать Свидетелей Иеговы. Тетушке нравились Свидетели Иеговы, и она покупала у них «Уочтауэр»[40], но всегда отказывалась ходить вместе с ними и стучать в двери незнакомых людей. Минти вымыла руки и принялась вытирать их, когда звонок прозвенел снова.

— Иду, иду, — сказала она, хотя тот, кто стоял на крыльце, никак не мог ее услышать.

— Не захлопывай перед нами дверь, милая, — сказал Лаф. — Мы пришли с добрыми намерениями, готовые возлюбить соседа своего, как самого себя, правда, Сонни?

— Можно нам войти?

Минти распахнула дверь. Соновия споткнулась о коврик — каблуки ее были слишком высокими. Синее платье, свободно висевшее на Минти, туго обтягивало ее бедра. Вместе с Лафом она прошла вслед за Минти в гостиную, где даже в солнечный день всегда царил полумрак.

— В общем, так, — произнес Лаф тоном, каким обычно обращался к малолетним преступникам, повторно нарушившим закон. В нем было больше печали, чем гнева. — Соседи не должны ссориться и не разговаривать. Это неправильно и не по-христиански. Мы с Сонн только что слушали ту проповедь, в которой говорится о любви к врагам, и особенно к соседям, и решили, что на обратном пути зайдем к тебе и проявим смирение, правда, Сонн?

— Я уверена, что у меня нет врагов, — сказала Минти.

— Мы тебе не враги. Сонни хочет тебе кое-что сказать, и это ей непросто, потому что ее переполняет гордыня — как выразился пастор о некоторых людях, — но она смирит гордыню и произнесет эти слова, правда, Сонн?

Тихим, охрипшим голосом Соновия сказала, что надеется, что теперь все будет в порядке.

— Что было, то быльем поросло. Скажи это, Сонн.

Она страдальчески сморщилась, собираясь с духом, чтобы принести извинения. Слова слетали с ее губ медленно, по одному.

— Извини. Я имею в виду платье. Я не хотела никого обижать. — Соновия посмотрела на мужа. — Я… прости… меня.

Минти не знала, что сказать. В такую ситуацию она еще ни разу не попадала. Тетушка ссорилась со многими людьми, но никогда потом не мирилась. Если уж перестаешь с кем-то разговаривать, то навсегда. Минти кивнула Соновии.

— И вы меня простите. Я тоже так думаю. Насчет быльем поросло, — с трудом произнесла, как будто слова для нее были новыми, на иностранном языке, выученном в детстве, но никогда не используемом.

Женщины смотрели друг на друга. Подталкиваемая Лафом, Соновия шагнула вперед. Потом неловко обняла Минти и поцеловала в щеку. Минти стояла неподвижно, позволяя обнимать и целовать себя.

Лаф крикнул «ура» и поднял вверх большие пальцы.

— Снова дружба? Молодцы.

— Дорогая моя, — сказала Соновия, несколько оживившись. — По правде говоря, я была очень рада, что ты почистила костюм — мне давно уже следовало сделать это самой. Я отдала его тебе, а потом вспомнила о некрасивом пятне от кетчупа на поле жакета.

— Ничего страшного, — ответила Минти. — Оно быстро сошло.

Лаф широко улыбнулся.

— Мы приглашаем тебя сегодня вечером в кино. Только не к Мраморной арке, где убили того беднягу. Пойдем в «Уайтлиз» — там показывают «Спасите Грейс». Как ты?

— Я не против. А когда?

— Мы выбрали сеанс на пять пятнадцать, а потом можно зайти в пиццерию. А как насчет того, чтобы поцеловать меня?

Завернутый в газету нож Минти положила в обычный полиэтиленовый пакет, синий, без надписи, какие дают в небольших магазинах, и прошла сотню ярдов к мусорному контейнеру на Харроу-роуд, в который выбросила испачканную одежду. Однако контейнер оказался переполненным, что часто случается по воскресеньям, и мусор вываливался из пакетов на тротуар. Минти не хотела вносить свою лепту в этот беспорядок, вызывавший у нее отвращение. Она вернулась домой и пообедала, вымыв руки до и после еды.

Вспомнив, что видела несколько мусорных контейнеров на Килбурн-лейн, Минти отправилась на поиски, преодолев приличное расстояние. Пришлось пройти довольно далеко по Лэдброк-Гроув, мимо станции метро, прежде чем она нашла то, что искала: чистые баки, из которых не вываливался мусор. Минти приподняла крышку. Пахло отвратительно — и все из-за таких людей, как мистер Кроут, которые должным образом не заворачивают мусор. Сверху лежал ярко-зеленый пакет «Маркс энд Спенсер», не содержавший ничего особенно грязного: что-то завернутое в туалетную бумагу, пара пакетиков из-под кукурузных хлопьев и неиспользованный хлеб в целлофановой упаковке. Минти не беспокоилась, что ее каким-то образом свяжут со всеми этими предметами, и сунула нож в зеленый пакет между хлебом и кукурузными хлопьями, а потом захлопнула крышку.

На обратном пути она остановилась на мосту и посмотрела на пути, по которым ходили поезда. Метро на этом участке было совсем не похоже на метро, а выходило на поверхность; кроме того, тут пролегали главные железнодорожные пути на запад Англии. Минти знала, что именно в этом месте, прямо под ней, экспресс из Глостера столкнулся с электричкой. В катастрофе погибло много людей, в том числе ее Джок. Один из поездов загорелся — наверное, тот, где был он.

Джок навещал мать. Минти представляла ее очень старой, сгорбленной, с седыми космами, опирающейся на палку, или такой, как сестра мистера Кроута. Она должна была связаться с невестой Джока, просто обязана была приехать к ней. Минти воображала вежливое письмо от миссис Льюис, содержащее слова утешения и приглашение приехать. Разумеется, она бы никуда не поехала. Дом у старухи, скорее всего, грязный, без горячей воды. Но ее могли хотя бы пригласить. И причина, по которой приглашения не последовало, совершенно очевидна. Если бы она попала в тот дом или просто ответила на письмо, миссис Льюис пришлось бы вернуть ей деньги.

Начался дождь. Минти укоризненно покачала головой, хотя знала, что дождю все равно. Вернувшись домой, сразу же помчалась в ванную. Когда она терла щеточкой ногти на руках и ногах, вдруг послышался голос Тетушки, которая сказала, что дождь — очень грязная штука, потому что проходит через несколько миль грязного воздуха.

— В ванной я хочу быть одна. Оставь меня в покое, — сказала Минти, но Тетушка не обратила внимания на ее слова.

— Ты поступила разумно, избавившись от ножа, — продолжала она. — На нем скапливались миллионы микробов. — Интересно, к ней ли обращается Тетушка? Наверное. — Я только что видела мать Джока. Ты же не знала, что миссис Льюис здесь, со мной, правда?

— Уходи. — Минти подумала, что умрет от страха, если перед ней появится миссис Льюис.

Когда она сошла вниз, дождь лил как из ведра. Похолодало, а воздух стал серым, словно наступили сумерки. Лаф пришел под большим зонтом с рисунком в виде пальмовых листьев и сказал, что возьмет машину — дождь слишком сильный. Одному богу известно, где удастся ее припарковать, но ничего не поделаешь, Лаф будет стараться. Тетушкины слова расстроили Минти. Тетушка и миссис Льюис могут явиться в кинотеатр. Она начала нервничать. В кино нет дерева, до которого можно дотронуться, — только пластик, ткань и металл.

Добрая и великодушная, довольная вновь обретенным смирением, Соновия первой ступила в проход между рядами и с улыбкой оглянулась.

— Ну вот, моя дорогая, садись между нами. Ты купил попкорн, Лаф?

Он купил, и попкорн был сухим и чистым, подходящим для Минти. Кинотеатр постепенно заполнялся, и весь ряд перед ними оказался занят. Там уже не осталось места для Тетушки и матери Джока. Свет погас, и экран внезапно наполнился яркими красками и оглушительными звуками, ассоциировавшимися у Минти с избавлением от Джока. Расслабившись, она принялась деликатно выбирать самые маленькие шарики попкорна.

Когда она увидит миссис Льюис, то спросит, что случилось с ее деньгами, и заставит старуху ответить. Или напишет вопрос. Призраки никогда не отвечают, когда к ним обращаешься, но, возможно, ответят, если записать все на бумаге. Когда начался фильм, Минти сочиняла текст записки, представляя, как она сунет ее под нос миссис Льюис, и поэтому прошло довольно много времени, прежде чем она подняла взгляд на экран.

Глава 18

Джимс пропустил мимо ушей слова Зиллы о том, что в понедельник утром полиция собирается нанести визит. Он будет дома и, разумеется, поговорит с ними; это его долг как гражданина. Ответит на их вопросы и пойдет в Палату общин. Джимсу, не привыкшему проводить много времени дома, воскресный вечер показался невыносимо скучным. Леонардо пригласил его в гей-клуб «Кемпинг граунд» на Эрлс-Корт-сквер, и Джимс с удовольствием составил бы ему компанию, однако он тонко чувствовал грань, за которую не стоит переходить. Поэтому Джимс сидел рядом с Евгенией, отпускавшей критические замечания, смотрел костюмный фильм по произведениям Джейн Остин, сколько смог выдержать, и рано лег спать.

В четыре утра Джимс проснулся, словно от толчка. Он сидел на своей одинокой и довольно скромной постели, вспоминая, что не все выходные провел в Кастербридже и Фредингтон-Крус, — вчера он посчитал это само собой разумеющимся и благополучно забыл. Теперь этот факт всплыл, причем совсем в другом свете. В пятницу после полудня он вернулся в Лондон, чтобы найти потерянные заметки для речи об охоте. И полиции никак нельзя говорить, что бумаги были не у него в квартире в «Садах аббатства», а в доме Леонардо в Челси. Лицо Джимса покрылось тонкой пленкой пота, капельки которого стекали по шее и гладкой золотистой груди.

Полицейские захотят знать, почему эти документы были в Глиб-террас, и даже если получится сочинить что-либо правдоподобное, его обязательно спросят, почему, найдя их, он не поехал домой и не провел ночь с молодой женой в Вестминстере. Сослаться на ее отсутствие невозможно, потому что полиция ей звонила — Зилла упоминала об этом вечером. Они захотят узнать, почему вместо того, чтобы поехать домой, Джимс провел ночь с Леонардо Нортоном, работавшим в брокерской конторе, хорошо известной в Лондоне и на Уолл-стрит. Есть несколько вариантов. Можно вообще не говорить, что он возвращался в Лондон. Или сказать, что вернулся днем, увидел, что Зилла спит, и, не желая беспокоить ее, забрал бумаги и поехал прямо в Дорсет. Или что он приехал домой поздно вечером, нашел бумаги, провел ночь с Зиллой и уехал рано утром, до прихода полиции. Но тогда Зилла должна солгать ради него. Джимс подумал, что она, наверное, согласится, а детей можно не брать в расчет, потому что они уже спали.

Самого Джимса моральный аспект не беспокоил; он всегда отличался беспринципностью и неразборчивостью в средствах и поэтому был вполне способен на «ложь во спасение», даже полиции. Но когда он подумал о том, что нужно попросить жену солгать ради него, сказать инспектору уголовной полиции из опергруппы убийств (или как они там теперь называются), что он был дома, когда на самом деле его тут не было, то почувствовал, как кровь стынет жилах. Он же член парламента. На прошлой неделе лидер оппозиции улыбнулся ему, похлопал по плечу и сказал: «Молодец!» Другие парламентарии обращались к нему со словами «достопочтенный депутат от Южного Уэссекса». Достопочтенный. Обычно Джимс не задумывался над таким понятием, как честь, но теперь пришлось. Для него честь являлась таким же неотъемлемым атрибутом, как для средневекового рыцаря или монаршего слуги. Сидя на кровати и вытирая пот уголком простыни, Джимс повторял себе, что не может просить кого-либо солгать ради него.

Нужно всего лишь забыть, что он возвращался домой за документами. До девяти часов, когда прибудет полиция, это должно выветриться из его памяти. В конце концов, ему не так уж были нужны эти заметки, и он вполне мог бы произнести успешную речь и без них. Все дело в том, что он не любил являться неподготовленным на любое мероприятие, где должен был выступать. Джимс попробовал заснуть, но с таким же успехом мог пытаться передвинуть время на два дня назад, что он с удовольствием бы сделал. В шесть Джимс встал, обнаружив, что Евгения и Джордан уже нарушили покой гостиной и смотрели по телевизору какой-то шумный черно-белый вестерн. Ко времени прихода полиции он стал раздражительным и мрачным, но все же заставил себя сидеть на диване рядом с Зиллой и держать ее за руку.

Пришла та же инспектор уголовной полиции, которая сопровождала Зиллу в морг. С ней был еще один полицейский в штатском, сержант. Зилла спросила инспектора, не возражает ли та против присутствия жены, и получила разрешение остаться. Зилла держала Джимса за руку и нежно смотрела ему в лицо, и Джимс был вынужден признать, что иногда и она может быть полезной.

Его расспрашивали о выходных, проведенных в Дорсете.

— Я уехал в свой избирательный округ в четверг после обеда и утром в пятницу провел встречу с избирателями в Кастербридже. В Шайр-Холл. После этого вернулся в свой дом во Фредингтон-Крус и работал над речью, которую должен был произнести утром в субботу на собрании «Сельского альянса». Там я провел ночь и следующий день, выступил с речью и поужинал с членами альянса. В воскресенье утром поехал домой.

Сержант записывал.

— Кто-нибудь может подтвердить ваше присутствие в принадлежащем вам доме в Дорсете в пятницу, мистер Мэлком-Смит?

Джимс придал лицу недоверчивое выражение. Он часто так поступал в Палате общин, когда кто-то из членов правительства отпускал замечание, которое, как он считал, выставляло его на посмешище.

— Куда вы клоните?

Ответ Джимс знал заранее.

— Просто таков порядок, сэр. Кто-нибудь может подтвердить ваше присутствие? Может быть, прислуга?

— Времена теперь не те, — надменно протянул Джимс, — и я не держу прислуги. Из деревни приходит женщина, чтобы убрать и присмотреть за домом. Миссис Уинси. Оставляет в холодильнике еду на те выходные, когда я собираюсь приехать. В тот день ее не было.

— Никто к вам не заходил?

— Боюсь, что нет. Моя мать проводит часть лета в этом доме, но в основном живет в Монте-Карло. Разумеется, она приезжала к нам на свадьбу, — Джимс сжал руку Зиллы, — но месяц назад вернулась к себе.

Полицейские, казалось, были удивлены этой не относящейся к делу информации. Что и требовалось.

— Мистер Мэлком-Смит, я не ставлю под сомнение ваши слова, но не кажется ли вам странным, что такой молодой и активный человек, как вы, очень занятой и недавно женившийся, проводит около тридцати часов в своем доме, в одиночестве, не занимаясь ничем, кроме подготовки к выступлению, хотя выступать для него — дело привычное? Погода в тот день была чудесная, и я не сомневаюсь, что местность вокруг Фредингтон-Крус очень красива, но вы тем не менее даже не вышли прогуляться?

— Определенно, вы ставите под сомнение мои слова. Разумеется, я вышел на прогулку.

— Тогда, возможно, вас кто-нибудь видел?

— Сомневаюсь, что я могу ответить на этот вопрос.

Позже, пересекая двор Нового дворца и направляясь к входу для членов парламента, Джимс подумал, что может быть доволен беседой и уверен, что полиция его больше не побеспокоит. В конце концов, не могут же они подозревать его в убийстве Джеффри Лича — только не его. У него нет мотива, и он не видел этого человека по меньшей мере три года. В худшем случае, если полиция узнает о его возвращении в Лондон — чего быть не может, — он выкрутится, заявив, что забыл. Или прибегнет к варианту номер четыре, который не пришел ему в голову рано утром: он вернулся поздно, когда Зилла уже спала, переночевал в свободной комнате, чтобы ее не беспокоить, и уехал до того, как жена проснулась. Это все объяснит.

Когда Мишель сказала, что убитым в кинотеатре мужчиной был Джефф, Фиона мгновенно лишилась чувств — в прежние времена такое часто случалось с женщинами, но теперь происходит редко. Она упала в обморок. Мишель, для которой еще несколько недель назад это было невыполнимой задачей, теперь без труда села на пол рядом с ней и принялась гладить ее по голове, шепотом приговаривая:

— Бедняжка, бедняжка…

Очнувшись, Фиона сказала, что не верит. Это не может быть правдой. Она видела газету, в которой называлось другое имя, Джеффри Лич. Мишель сообщила, что скоро приедет полиция. Сможет ли она с ними поговорить? Фиона кивнула. Потрясение было таким сильным, что все остальное она почти не воспринимала. Мишель проводила ее до дивана, помогла забраться на него с ногами и приготовила очень сладкий кофе с молоком. Лучше помогает при шоке, чем бренди, сказала она.

— Его настоящая фамилия Лич? — через какое-то время спросила Фиона.

— Похоже.

— Почему Джефф тогда говорил мне, что он Лей? Зачем он назвался фальшивым именем? Мы жили вместе шесть месяцев.

— Не знаю, дорогая. Понятия не имею.

Во время беседы с полицией — той же самой женщиной, которая сопровождала Зиллу в морг и придет к Джимсу следующим утром, — Фиона начала избавляться от иллюзий, что только усилило боль утраты. Подтвердилось, что его действительно звали Джеффри Джон Лич, что он не прерывал связи с бывшей женой и, по всей видимости, уже много лет не работал, со студенческих времен. Полицию интересовало, где Фиона была в пятницу днем, но ответить на этот вопрос не составляло труда. Она могла назвать несколько человек, которые между тремя и пятью часами видели ее в коммерческом банке и разговаривали с ней.

— Я никогда бы не причинила ему вреда. — По щеке Фионы скатилась слеза. — Я его любила.

Полиция обследовала одежду Джеффа и, как они выразились, личные вещи. Фиона, насмотревшаяся телевизионных программ, осторожно спросила, нужно ли опознавать Джеффа. Ей ответили, что в этом нет необходимости, поскольку бывшая жена мистера Лича уже его опознала. Фиону это известие почему-то расстроило больше, чем все остальное, и она начала всхлипывать. Заливаясь слезами, она сказала, что хотела бы увидеть Джеффа, и получила ответ, что это можно организовать.

Когда полицейские ушли, Фиона упала в объятия Мишель.

— Я никого и никогда так не любила. Он был мужчиной, которого я ждала всю жизнь. Как я буду без него жить?

Большинство ответили бы, что восьми месяцев знакомства недостаточно, чтобы считать жизнь законченной, и горе Фионы скоро пройдет. Но Мишель — которая сама была знакома с Мэтью только два месяца, когда вышла за него замуж, — представила свои чувства, случись несчастье с ним.

— Знаю, дорогая. Знаю.

Фиона вспомнила, как сурово обошлась с Джеффом в тот вечер в «Розмарино», сказав, чтобы он приберег свои шуточки для будущего ребенка, а она уже взрослая. Вспомнила, как упрекала его в жестокости по отношению к Мишель. Почему она не любила его так, как он того заслуживал?

Урны и контейнеры для мусора в окрестностях станции метро «Лэдброк-Гроув» находились в ведении муниципальных властей районов Кенсингтон и Челси, а не Вестминстер или Брент. Рабочие, которые приехали забирать мусор в понедельник, считали содержимое контейнеров законной добычей, и поэтому выброшенные вещи, как правило, перебирались в поисках ценных мелочей.

Зеленый пакет «Маркс энд Спенсер» по-прежнему лежал почти на самом верху одного из контейнеров, и младший из мусорщиков заметил внутри что-то завернутое в бумагу. Похоже, человек, который использовал пакет как мешок для мусора — должно быть, женщина, презрительно бросил он своему напарнику, — забыл внутри только что купленный предмет. Так оно и было. В пакете обнаружился бледно-голубой кашемировый свитер, который будет прекрасным подарком на день рождения для подруги мусорщика.

В пакете лежало что-то еще. Мусорщики посмотрели. К тому времени каждый житель страны, читавший газеты или смотревший телевизор, знал, что полиция разыскивает орудие преступления, которое использовал «убийца из кинотеатра». Вполне возможно, это оно и есть.

История с осквернением кладбища оказалась гораздо интереснее, чем предполагала Натали Рекмен. Похоже, тут было замешано колдовство, а из интервью с англичанином, жившим в Риме, выяснилось, что неподалеку от того места, где захоронено сердце Шелли, могли проводиться сатанинские ритуалы. Из строительства нового театра тоже можно сделать статью, описав, что происходит на Палатинском холме, и предложив подобный проект для Лондона как продолжение празднования нового тысячелетия. Его можно назвать театром тысячелетия или даже, подумала Натали, дав волю воображению, театром Натали Рекмен.

В понедельник утром перед посадкой в самолет она купила английскую газету. Разумеется, номер был вчерашним, «Санди телеграф», и в нем Натали прочла о том, что погибшим мужчиной, жертвой так называемого «убийцы из кинотеатра», был Джеффри Лич.

Большинство людей, даже самых закаленных и опытных, испытывают некую внутреннюю дрожь, трепет или приступ ностальгии, узнав о смерти бывшего любовника. Натали никогда не любила Джеффа, но он ей нравился, и она получала удовольствие от его общества, его красоты, хотя прекрасно понимала, что ее просто используют. И вот в расцвете лет он встретил ужасную смерть от руки какого-то безумца. Бедный Джефф, мысленно повторяла Натали, и надо же было такому случиться. Бедный Джефф.

Ужасная смерть ждала его примерно через час после их расставания на Веллингтон-стрит. Сидя в самолете с газетой на коленях, Натали вспоминала, как они вышли из ресторана и Джефф предложил ей пойти в кино. Согласись она, может, все сложилось бы иначе? Она могла выбрать другой кинотеатр. С другой стороны, ее тоже могли убить.

Мужчина, с которым — как Натали призналась Джеффу — она была очень счастлива, встречал ее в аэропорту Хитроу. За обедом Натали ему все рассказала. Он тоже был журналистом, хотя и другого плана, и поэтому прекрасно понял, что она имеет в виду, говоря, что тут не все чисто.

— Бедный Джефф выглядел каким-то странным, когда речь зашла об этой его Зилле. Мне показалось, виноватым. Нет, скорее не виноватым, а старающимся что-то скрыть. Есть тут что-то сомнительное. Подозреваю, что они не разводились. Очень похоже на Джеффа.

— Это легко проверить.

— Конечно, я проверю. Не сомневайся. Уже поручила помощнице. Позвонила ей из самолета.

— Ты своего не упустишь, любовь моя.

— Но мне кажется, сначала нужно позвонить в полицию и сообщить, что в пятницу я обедала с Джеффом.

Натали была не одинока в своем убеждении, что в истории с Джеффом не все чисто. Полицейских, проводивших расследование, не удовлетворили объяснения Зиллы относительно письма, отправленного Джеффри Личу. Они не поверили, что слово, которым он называл бывшую жену во время неожиданного визита в жилой комплекс «Сады аббатства», когда украл у нее карту «Виза», было «корова». Зилла Мэлком-Смит не стала бы тревожиться из-за него. А она встревожилась и выглядела очень напуганной. Вне всякого сомнения, такая женщина не станет отправлять письмо с утверждением, что она не «корова». Однако Зилла написала Джеффри Личу под воздействием… чего? Вины? Сильного страха? Ужаса перед разоблачением? Вполне возможно.

Расспросив Натали, полицейские остались довольны, что постепенно выясняется, как Джеффри Лич провел день перед визитом в кино. Кроме того, Натали могла рассказать о его прошлом, которое они тоже начали раскапывать. Так, например, в Куинз-Парк он жил сразу после женитьбы, а, кроме жены, до Натали у него было много женщин, причем все с собственными квартирами и возможностью содержать его. Натали сообщила уже известные им факты о Фионе Харрингтон и Зилле Мэлком-Смит, а также кое-что новое: когда больше года назад она рассталась с Личем, тот снова переехал в район Куинз-Парк, на этот раз на Харвист-роуд, и, вне всякого сомнения, нашел там себе другую женщину.

Миссис Мэлком-Смит повторно вышла замуж в марте. Развод состоялся предыдущей весной. По крайней мере, по ее словам. И поскольку речь шла о детях, их опеке и содержании, то развод не мог быть простым и быстрым. Слово, которым ее называл Лич и которое вызывало такой ужас, вполне могло быть связано с разводом — с каким-то фактом, который открылся в результате бракоразводного процесса или стал его следствием. Проверить все это будет легко: нужно начать с января минувшего года и закончить сегодняшним днем.

У жены сержанта сохранился номер журнала «Телеграф» со статьей Натали Рекмен; она принадлежала к породе людей, которые почти ничего не выбрасывают. Сержант не читал статью, но теперь пришлось. Особый интерес у него вызвал абзац, в котором сообщалось, что миссис Мэлком-Смит как будто провела первые двадцать семь лет жизни в Лонг-Фредингтоне в полном одиночестве и изоляции, без работы и без мужчин. Никаких упоминаний о бывшем муже или детях.

Супруги Мэлком-Смит вели себя, мягко выражаясь, странно. Не нашлось ни одного человека, видевшего члена парламента в Фредингтон-Крус в пятницу или субботу, однако двое свидетелей заявили местному констеблю, что весьма приметной машины, которую хозяин обычно оставлял у парадного входа своего дома, в пятницу в девять утра там не было. Почтальону, доставившему посылку в субботу, в 8.45 утра, пришлось вернуть ее на почту, поскольку никто не открыл ему дверь. Айрин Уинси, пришедшая убирать дом полчаса спустя, обнаружила, что в доме никого нет, а постель Джимса осталась неразобранной, и в ней явно не спали.

Швейцары в жилом комплексе «Сады аббатства» не видели мистера Мэлком-Смита с полудня четверга до вечера воскресенья. Но самым неприятным для Джимса был звонок в полицию метрдотеля ресторана «Золотой олень» в Кастербридже, сообщившего, что располагает информацией, которая, как ему сказали, может быть интересна полиции: мистер Мэлком-Смит отменил заказ на столик для ленча. Председатель благотворительного общества по имени Айво Кэрью неохотно подтвердил это, употребив несколько весьма красноречивых эпитетов в отношении метрдотеля «Золотого оленя».

Не представляя, какой сюрприз его ждет, Джимс произнес речь в Палате общин, называя консерваторов партией традиционных ценностей и в то же время оплотом терпимости, ответственности и истинной свободы. Квентин Леттс[41] процитировал эти слова в «Дейли мейл» (остроумно, с несколькими лицемерными комментариями), и по Вестминстерскому дворцу поползли слухи, что член парламента от Южного Уэссекса получит должность заместителя министра. Разумеется, в теневом кабинете, что, конечно, составляло существенную разницу.

Тем не менее Джимс считал, что полицейские глупы и, возможно, не решатся еще раз беспокоить такую важную персону, поместного дворянина. Он был так молод, так красив и так богат. Ночью ему приснился еще один вариант сна, который время от времени посещал его: он спускается по ступенькам дома номер десять по Даунинг-стрит[42] к ожидающим его корреспондентам, под руку с Зиллой, самой молодой и красивой из первых леди на памяти нынешнего поколения. Бог на небе, подумал Джимс, и все более или менее в порядке на земле[43].

Глава 19

Зилла чрезвычайно удивилась, обнаружив, что не очень-то опечалена смертью Джерри. Неужели она его любила? Похоже, года, проведенные вместе с ним — или рядом с ним, — были просто потерянным временем. Конечно, у нее остались дети, и от этого никуда не денешься. Вернувшись к привычному порядку вещей, когда нужно сначала отвезти детей в школу, а потом забрать их, она чувствовала полное безразличие к кому бы то ни было, кроме себя и их. Первую половину дня Зилла была свободна и могла делать все, что захочет. Она выбросила из головы полицию и даже забыла о Джимсе и трудностях, которые муж, казалось, специально создавал для нее, и просто наслаждалась трехчасовым одиночеством. Свою свободу она отпраздновала покупкой платья от Кэролин Чарльз и шляпки от Филиппа Трейси — для предстоящего приема в королевском саду.

Покупая одежду, Зилла всегда представляла себя в обновках в какой-нибудь особенной, обычно шикарной, обстановке. Иногда ее сопровождал мужчина — до брака с Джимсом это нередко бывал он, — а иногда дети в таких же восхитительных нарядах. Невинная фантазия, доставлявшая ей огромное удовольствие. Выходя из такси на Грейт-Колледж-стрит — в одной руке сумочка, в которой лежало платье с узором в виде веточек роз, а в другой коробка с розовой соломенной шляпкой, — Зилла представляла себя на солнечной лужайке с бокалом шампанского. Она только что грациозно поклонилась королеве и теперь слушала слова восхищения от юного красавца пэра, которого явно влекло к ней. События нескольких последних дней почти полностью выветрились у нее из головы.

На часах было двадцать минут двенадцатого. Времени оставалось ровно столько, чтобы подняться в квартиру номер семь, повесить платье, убрать шляпку и быстро выпить чашку кофе; потом пора ехать за Джорданом. Она бегом поднялась по ступенькам, ведущим к двойным дверям в стиле модерн, толчком распахнула их и вошла в фойе. Там, на золоченом стуле с красной обивкой, сидела журналистка, которая была так груба с ней и написала ту ужасную статью в журнале «Телеграф».

У Зиллы в голове не укладывалось, как женщина может надевать тот же самый черный костюм, встречаясь с человеком два раза подряд. И даже не сменив туфли или украшения. С тем же странным золотым перстнем на правой руке.

— Вы меня ждете? — Не останавливаясь, Зилла прошла к лифту. — Я туда и сразу же обратно — мне нужно забрать сына.

— Ничего страшного, миссис Мэлком-Смит. Я подожду.

Зилла поднялась к себе на лифте. Вешая платье, она подумала, что, наверное, должна была пригласить женщину — ее звали Натали Рекмен, как она могла забыть? — в квартиру и подождать. Хотя журналисты относятся к тому сорту людей, которых не стоит оставлять одних в чужой квартире. Они способны на все — заглянуть в ящики стола, прочесть письма… Они хуже Мелины Даз и, если уж на то пошло, бедного Джерри. Кофе ей больше не хотелось. Лучше бы бренди, хотя не стоит ступать на эту скользкую стезю. Зилла не стала возвращаться в фойе, а спустилась на лифте прямо на подземную стоянку, а через пятнадцать минут уже забрала Джордана и привезла его домой.

Прошло полчаса после встречи с Натали Рекмен, и ее подмывало сделать вид, что они вообще не виделись. Зилла подогрела в микроволновке пару кусочков курицы Джордану на обед, налила ему стакан апельсинового сока и усадила за стол. Когда она готовила себе сандвич, зазвонил домофон.

— Мне пропускать мисс Рекмен, мадам?

— Нет… пожалуй, да.

В отличие от внешнего вида, манеры журналистки претерпели изменения. Холодная расчетливость сменилась сочувствием и дружелюбием.

— Зилла, если можно, я бы хотела еще раз поговорить с вами. Спасибо, что меня впустили.

Зилла подумала, что у нее не оставалось выбора.

— Я собиралась обедать.

— Обо мне можете не беспокоиться, спасибо, — сказала Натали, как будто ей что-нибудь предлагали. — Но я не отказалась бы от стакана этого аппетитного апельсинового сока. Это ваш малыш?

— Да, Джордан.

— Он очень похож на отца, прямо копия.

Зилла пыталась вспомнить, нет ли среди документов Джерри какой-нибудь фотографии, не считая того снимка с маленькой Евгенией на руках, который она сделала сама. Нет — можно не сомневаться. Он не никому не позволял себя фотографировать.

— Вы знали моего… Джерри… то есть Джеффа?

— Какое-то время довольно близко.

Натали села, держа в руках апельсиновый сок. Ее тон снова немного изменился, стал резче. Она окинула Зиллу взглядом, который часто использовала во время предыдущего визита.

— Как вы думаете, откуда я могла знать, что вы были замужем за ним и что у вас двое детей? Вы читали мою статью, Зилла?

— Да, конечно, читала. — Зилла собралась с духом. — Если хотите знать, мне она показалась очень жестокой.

Натали рассмеялась. Она выпила сок и поставила стакан на стол. Слишком близко от Джордана, который нетерпеливым движением оттолкнул его от себя. Стакан упал на пол и разбился. Джордан испуганно заплакал, мать подхватила его на руки, и он, ударив кулачками ей в грудь, выкрикнул слова, которые от него не слышали несколько недель:

— Джордан хочет к папе!

Натали печально покачала головой, словно была не журналистом, а социальным работником — детским. Потом она опустилась на колени и принялась собирать осколки стекла.

— Оставьте!

Натали пожала плечами.

— Как хотите. Я только вчера узнала о смерти вашего мужа. Была в Риме, по работе.

Какая ей разница? Зилла посадила Джордана на пол, дала коробку с кубиками и две маленькие машинки, но мальчик тут же вскочил, подбежал к ней и обнял колени своими липкими руками. Только теперь до Зиллы дошел смысл сказанного Натали.

— Он не был моим мужем.

— Вы уверены?

Зилла забыла о липких коленях, о луже апельсинового сока на полу, о времени, о Джимсе, о новом платье и шляпке — обо всем. Леденящий холод, подобно кубику льда, распространился от затылка к шее, спустился по спине.

— Не понимаю, о чем вы.

— Знаете, Зилла, это покажется странным, но вчера я — вместе с помощницей — потратила много времени, просматривая архивные записи. Мы пытались выяснить, когда вы развелись с Джеффом, и, что удивительно, ничего не нашли.

— А вам-то какое дело, позвольте спросить?

— Боже, у вас стучат зубы — вы не замерзли? Тут очень тепло.

— Нет, не замерзла. Ради бога, Джордан, поиграй с чем-нибудь. Оставь маму в покое. — Зилла подняла к гостье побледневшее лицо, на котором блестели испуганные глаза. — Я хочу знать, какое вам дело до моей частной жизни?

— Вы действительно считаете свою жизнь — как вы оригинально выразились — частной? О вас писали все газеты. Вам не кажется, что читатели имеют право знать, что вы затеваете?

— Вы, журналисты, все одинаковы. А теперь, пожалуйста, уходите.

— Я больше не стану вас задерживать, Зилла. Просто я надеялась, что вы поможете мне, назовете более точную дату вашего развода. Мне — и, кстати, полиции тоже — почему-то казалось, что это было прошлой весной, но подтверждения мы не находим. — Натали понятия не имела, занимается ли полиция таким же расследованием, и оказалась права лишь по чистой случайности. — Однако я уверена, что вам под силу развеять наши сомнения. Может, это было годом раньше?

Джордан сел на пол, высунул язык и принялся подвывать, словно щенок.

— Я не помню дату. — Зилла была на грани истерики. Она хотела закричать и потом удивлялась, как ей удалось сдержать себя. — Придется проверить. Вам-то какая разница?

— Вопрос общественного интереса. Вам не приходило это в голову? Вы… жена члена парламента, как-никак?

— Что значит «как-никак»? Я замужем. Мой первый муж мертв.

— Да. — Натали пришлось повысить голос, чтобы перекричать плач Джордана. — Знаю. А теперь я избавлю вас от своего присутствия. Похоже, с вашим малышом что-то не так. Он здоров? Я ухожу.

Спускаясь в лифте, Натали вспомнила, как несколько лет назад брала интервью у начальника полиции одного американского города, где-то на Среднем Западе. Она обсуждала с ним криминальную статистику, разные виды преступлений, а потом спросила о женщине, которая, как ей сказали, вышла замуж во второй раз, не разведясь с первым мужем.

— Леди, у нас в городе девять убийств в неделю, — ответил он, — а вы спрашиваете меня о двоебрачии.

Интересно, здешняя полиция придерживается того же мнения? Вряд ли. Джеффа убили, а его жена — или бывшая жена — замужем за членом парламента. Натали решила пока ничего не писать, поскольку прекрасно понимала, чем рискует, заявив в прессе о незаконности брака Зиллы, если выяснится, что все в порядке. Когда-нибудь она напишет журнальную статью обо всех женщинах Джеффа, и это будет настоящая сенсация. Но сначала ей нужно поговорить с полицейскими из отдела по расследованию насильственных преступлений и одновременно убедиться, что ее никто не опередит с публикацией этой эксклюзивной истории. Погруженная в размышления, она остановила такси и поехала домой.

Зилла всегда удивлялась и жалела тех, кого привлекали к суду за жестокое обращение с детьми. По ее глубокому убеждению, они относились к другой породе людей, не такой, как она сама. Но теперь, расхаживая по комнате с тяжелым, вспотевшим, плачущим ребенком на руках, словно ему три месяца, а не три года, Зилла начала их понимать. Ей хотелось вышвырнуть Джордана из окна. Все, что угодно, лишь бы избавиться от этого крика и вечных слез.

Она уговаривала себя, что все будет в порядке, что все уже в порядке, потому что Джерри мертв. Невозможно быть двоемужницей, если твой муж мертв, а ты вступила в брак еще раз. Она лишь назвалась незамужней, когда на самом деле была вдовой — или скоро должна была ею стать. До сегодняшнего дня она не утверждала, что разведена, а просто вообще не упоминала о Джерри, правда? Ей нет нужды разводиться, если ее муж мертв. В любом случае она ни в чем не виновата. Это журналисты, которые всюду суют свой нос. Главное, теперь она вдова или была бы ею, если бы не вышла за Джимса.

К своему удивлению, Зилла обнаружила, что Джордан заснул. Он был очень красив во сне: нежный румянец на щеках, необыкновенно длинные ресницы, влажные завитки волос на лбу. Она положила сына на диван и сняла с него ботинки. Мальчик откатился в сторону и сунул большой палец в рот. Покой. Тишина. Почему она согласилась венчаться в той странной подземной часовне? Зачем ей это было нужно? Она не могла вспомнить. Наверное, им с Джимсом было бы лучше расписаться в каком-нибудь отеле или в муниципалитете. Там ей не пришлось бы выслушивать эти ужасные — или, если точнее, внушающие трепет — слова. Конечно, в тот момент они не вызывали страх; Зилла просто не воспринимала их, думая о своем платье и о том, какими получатся фотографии в газетах… Под страхом Страшного суда, на котором все тайное станет явным, каждый из вас должен сообщить о причинах, делающих заключение брака невозможным, если таковые имеются. А потом говорилось о том, что в противном случае брак их не считается законным. Джимс убьет ее, если узнает, что их брак незаконен. Нет, он должен быть законным, все время повторяла себе Зилла, потому что ее муж мертв, а если в середине марта он и был жив, то вскоре умер, всего через несколько недель.

Ей пришлось разбудить Джордана — нужно взять его с собой, чтобы встретить Евгению из школы. Он хныкал и канючил. И кроме того, описался. Зилла сняла с него джинсы и трусики. На кремовой шелковой обивке дивана Джимса осталось большое, скверно пахнущее пятно. Какой ужас заворачивать трехлетнего мальчика в пеленку, но выхода не было. На обратном пути нужно заехать в аптеку и сделать то, что она поклялась никогда не делать, — купить соску-пустышку. А потом она обязана позвонить матери.

В этот раз Зилла приехала рано. Школа занимала большое здание в георгианском стиле на узкой улочке, отходящей от Виктория-стрит. Припарковав машину на желтой разметке — во-первых, линия была одинарной, а во-вторых, Зилла не собиралась тут долго задерживаться, — вышла и вытащила Джордана. Она стояла рядом с машиной, греясь на солнце и размышляя о свадебной церемонии и тех страшных словах, когда из «БМВ», остановившегося прямо за ней, вышел мужчина и приблизился к ней.

— Зилла Уотлинг, — сказал он.

Мужчина был очень привлекательным. Высокий, стройный, белокурый, с орлиным носом и широким красивым ртом, одетый в лучший наряд — по мнению Зиллы, — который только может быть на мужчине, — синие джинсы и простую белую рубашку. Верхние пуговицы расстегнуты до середины груди, рукава закатаны. Она его уже где-то видела, очень давно, но никак не могла вспомнить.

— Не сомневаюсь, что мы знакомы, но…

Мужчина напомнил ей.

— Марк Фрайер. — Он сказал, что они встречались в студенческие годы. Потом расстались, и появился Джерри… — Это ваш мальчик? Я приехал за дочерью.

— Я тоже.

Они обменялись новостями. Похоже, Марк Фрайер не читал газет и журналов, потому что не знал о ее браке с Джимсом. Он также не упоминал о жене, подруге, любовнице или о ком-то другом, кто мог быть матерью девочки, которая, по счастливому совпадению, спускалась по ступенькам школы в обнимку с Евгенией.

— Послушай, нам, кажется, есть что рассказать друг другу. Может, встретимся? Как насчет завтра? Пообедаем вместе.

Зилла покачала головой и кивком указала на Джордана.

— Тогда, скажем, в пятницу утром. Можно где-нибудь выпить кофе.

С удовольствием, ответила Зилла. Марк махнул рукой, указывая на бар на противоположной стороне улицы. Зилла подумала, что это слишком близко от школы, и назвала другой, на Хорсферри-роуд. Когда она отъезжала, Марк на прощание помахал ей рукой.

— Я так рад, что мы столкнулись.

Евгения, устроившаяся на пассажирском сиденье впереди, строго посмотрела на мать.

— Что значит «столкнулись»? Он врезался в нашу машину?

— Просто такое выражение. Означает «случайно встретились».

— Это отец моей подруги Матильды. Ты не знала? Она говорит, что он бабник, и когда я спросила, что это значит, сказала, что он гоняется за женщинами. Он за тобой гонялся?

— Нет, конечно. Не смей со мной так разговаривать, слышишь, Евгения?

Но Зилле уже стало легче. Даже малая толика мужского восхищения способна творить чудеса. А что касается проблемы, которая не давала ей покоя, тут Зилла тоже успокоилась. «Никто мне ничего не сделает, — сказала себе она, — потому что я вдова».

Полицейские вернулись, чтобы еще раз расспросить Фиону. Они не говорили этого прямо, но Фиона не сомневалась: им непонятно, почему она так сильно переживает из-за смерти Джеффа, ведь знакомы они были совсем недолго. Однако это не помешало им расспрашивать о его прошлом, о родителях, друзьях, о том, где он жил после того, как бросил учебу на факультете искусств девять лет назад.

Фиона рассказала все, что могла, но в ее знаниях имелись гигантские пробелы. Брак Джеффа, сказала она, был для нее закрытой книгой. Она не знает, где Джефф жил вместе с семьей, бывала ли его жена на Харвист-роуд и сколько лет детям. Лучше бы ее оставили в покое, думала Фиона, чтобы она могла спокойно оплакивать утрату в одиночестве — или вместе с Мишель.

— А что касается его бывшей жены, я не знаю ее адреса.

— Ничего страшного, мисс Харрингтон, нам известен ее адрес. Мы об этом позаботимся.

При фразе «бывшая жена» на лице полицейского словно мелькнула тень. Или ей просто показалось? Возможно. Фиона не была уверена. Она никак не могла выбросить из головы слова полицейского о том, что Джефф не заказывал отель для свадьбы — ни на тот день, который они назначили, ни на другой. Зачем было ей лгать? Может, он не собирался на ней жениться? Фиона попыталась поговорить об этом с Мишель, но соседка, обычно такая ласковая и участливая, становилась недоступной и непроницаемой, когда считала, что ее пытаются убедить в отсутствии недостатков у Джеффа. Фиона хотела услышать оправдания, а не советы, хотя и очень осторожные, что ей следует смотреть в будущее, а не думать все время о человеке, который… Мишель не позволила себе даже намека, но Фиона понимала, что она имеет в виду: «охотился за ее деньгами».

— Вы рассказали нам о семье и друзьях, насколько могли. А как насчет врагов? У Джеффа были враги?

Фионе не нравилось, что к ней обращаются «мисс Харрингтон», а его называют Джеффом, словно он какой-то злодей, не достойный иметь фамилию. Интересно, что эти полицейские скажут друг другу обо мне, когда выйдут отсюда, подумала она.

— Не знаю, — устало ответила Фиона. — А у обычных людей бывают враги?

— Например, те, кто испытывает к ним неприязнь.

— Но это совсем другое. Я хочу сказать, что мои соседи, Джарви, не любили Джеффа. Миссис Джарви сама признавалась. Они оба не любили.

— Почему, мисс Харрингтон?

— Джефф был… Вы должны понять, что он обладал огромным жизнелюбием. Его переполняла жизненная сила и энергия… — Фиона не удержалась и всхлипнула.

— Не нужно расстраиваться, мисс Харрингтон.

Как можно не расстраиваться, когда тебя вынуждают рассказывать о том, что тебе хотелось бы считать сугубо личным. Фиона осторожно вытерла глаза.

— Я имела в виду, что Джефф иногда говорил вещи… ну, которые выглядели немного жестоко, хотя он не хотел никого обидеть, просто не мог сдержаться.

— Какие вещи?

— Он подшучивал над Мишель — миссис Джарви. Насчет ее веса. Сравнивал ее и мужа с Тонким и Толстым — что-то вроде того. Ей это не нравилось, а Мэтью его просто ненавидел. Будь ее воля, Мишель бы не имела никаких дел с Джеффом. — Фиона вдруг осознала смысл своих слов и попыталась исправить произведенное впечатление. — Не поймите так, что они что-то делали — они даже ничего не говорили. Мишель была сущим ангелом по отношению ко мне. Просто Джарви не понимали Джеффа. — Она заставила себя стать на точку зрения Мишель, впервые за все время. Снова вспомнилась ложь насчет заказа отеля. — Думаю, дело в том, что Мишель не хотела, чтобы я выходила замуж за Джеффа, считала его недостойным меня. И… понимаете, Мишель относится ко мне как к дочери — она сама мне признавалась. Ей очень хочется, чтобы я была счастлива.

— Большое спасибо, мисс Харрингтон, — поблагодарил инспектор. — Думаю, мы уже не будем вас беспокоить. Следствию вы больше не понадобитесь. Обязательно позвоните нам, если вспомните что-нибудь важное.

— Бедняжка переживает жестокое разочарование, — сказал он сержанту, садясь в машину.

— Хочешь, чтобы я продолжил поиски этого свидетельства о разводе?

— Знаешь, Малькольм, некоторые вещи ты можешь искать сколько угодно, но никогда не найдешь. Потому что их просто не существует, понятно?

— Значит, предъявим ей обвинение в двоебрачии?

— Пусть этим занимается прокуратура. У нас и без того дел хватает.

— Сегодня я собираюсь в свой избирательный округ, — сказал Джимс. — Поедем после четырех, чтобы ты сначала могла забрать Евгению из школы.

Зилла бросила на него раздраженный взгляд.

— Не утруждай себя. Я не еду. — Это невозможно. В пятницу в одиннадцать утра она встречается с Марком Фрайером в кафе «Старбакс». — С чего ты взял, что я собралась с тобой?

Джимс забыл о своем сне, где он видел себя в роли премьер-министра, а Зиллу — первой леди.

— Я расскажу, что заставило меня так думать, дорогая. Мы заключили сделку, помнишь? До сих пор ты получала от этого брака все, а я — ни хера. Ты моя жена, или, по крайней мере, украшение, которое я выбрал, чтобы произвести впечатление на избирателей, и если я решил, что ты сопровождаешь меня в Дорсет, ты должна подчиниться. Если ты не читаешь газет и не смотришь по телевизору ничего, кроме мыльных опер, объясняю: на следующей неделе в Северном Уэссексе довыборы, и я намерен быть там в субботу, чтобы поддержать нашего кандидата. С тобой. Одетой в лучшее платье, милой, элегантной и преданной мужу. С детьми, причем предпочтительно, чтобы этот маленький бесенок не орал во все горло.

— Ты ублюдок.

— Конечно, дети твои, а не мои, но лучше не употреблять в их присутствии такие выражения.

— А кто тогда сказал «ни хера»?

Джордан вынул изо рта новую пустышку и бросил на пол.

— Ни хера, — задумчиво произнес он. Похоже, это успокаивало его лучше любой пустышки. — Ты ублюдок.

— В любом случае я не поеду. Нечего мне делать в Дорсете. Я посмотрела все, что хотела, когда жила там. Возьми Леонардо. Готова поспорить, ты собирался.

— Надеюсь, мне известно, что такое благоразумие. В отличие от тебя, Зилла. Кстати, ты не забыла поинтересоваться здоровьем отца?

Следующим утром никто из них не видел статьи Натали Рекмен — Джимс проснулся поздно и торопился, чтобы успеть на встречу с избирателями в Тонборо, а Зилла отвезла детей и отправилась прямиком в «Арми энд нейви сторз»[44], чтобы сделать массаж лица и макияж. В начале двенадцатого — воплощение красоты, как выразился Марк Фрайер, что совсем не выглядело насмешкой, — она уже пила с ним капучино на Хорсферри-роуд. Марк рассказал ей о неудачной женитьбе, недавнем разводе — это слово очень много значило для Зиллы — и не поверил, что ей нужно забирать Джордана.

— Позволь мне пойти с тобой.

Потом Зилла никак не могла понять, почему она, выйдя из машины с Джорданом и Марком, не поднялась в квартиру на лифте, а обогнула дом и пошла к парадному подъезду. Может, потому, что у здания был красивый фасад и грязный, кошмарный подвал? Наверное. Но так уж получилось. Они прошли вдоль набережной и свернули за угол, на Грейт-Колледж-стрит.

Толпа, собравшаяся у жилого комплекса «Сады аббатства», состояла в основном из фотографов и молодых женщин с блокнотами. Заметив Зиллу, они все, как один, повернулись и окружили ее — резкие голоса бомбардировали ее вопросами, камеры ослепляли вспышками. Она попыталась закрыть лицо ладонями, а затем хотела воспользоваться курткой Марка, которую тот перекинул через плечо.

Он выхватил куртку, пробормотал скороговоркой:

— Тут мне нечего делать. Пока.

И исчез. Джордан заплакал.

Глава 20

У Лафа был выходной. В одиннадцать утра Уилсоны сидели перед домом у стеклянных дверей во двор, пили кофе, читали «Мейл» и «Экспресс». Соновия поддерживала в своем саду, как она сама выражалась, «буйство цвета», в отличие от соседского, аккуратного и стерильного, без единого цветка. В кадках расцветали ядовито-розовые азалии, алая и пастельно-розовая герань, а ползучие растения цвета костюмов Оксфорда и Кембриджа на лодочной регате[45] тянулись с подвесных корзинок и краев каменных водостоков. Ярко-желтый вьюнок, названия которого никто не знал, пламенел на дальнем конце забора.

Лаф отложил газету и одобрительно заметил, что на сад приятно смотреть.

— Эти синие штуковины здорово смотрятся. Кажется, раньше их не было.

— Лобелия, — пояснила Соновия. — Отлично контрастирует с красным. Я заказала их по почте, но, должна тебе признаться, не думала, что они так распустятся. Ты читал, что женщина, которая была замужем за убитым в «Одеоне», вышла за другого, не разведясь? Как там написано, она считала, что разведена. Не понимаю, как такое могло быть, а ты?

— Трудно сказать. Люди способны на многое, уж я-то знаю. Может, он показал ей фальшивые бумаги.

Лаф не собирался рассказывать Соновии, что эта информация об «убийце из кинотеатра» еще не достигла полицейского участка в Ноттинг-Хилл. Другое дело — нож. Лаф знал о нем все: его нашли в мусорном баке, и кто-то из коллег сказал, что нож выглядит так, словно его прокипятили, и лаборатория не может определить, был ли он орудием убийства. Кому придет в голову кипятить нож? Услышав эти слова, Лаф подумал о Минти. Но мысль о том, что малышка Минти могла причинить кому-то вред, вызвала у него смех.

— Думаешь, эта Зилла Мэлком-Смит поступила неправильно? — спросил он жену. — Когда выходила замуж второй раз, не разведясь с первым мужем? Я хочу сказать, если она считала себя разведенной и вышла за этого члена парламента, ничего не подозревая.

— Не знаю, Лаф. Может, ей следовало все проверить перед тем, как идти к алтарю?

— То есть ты считаешь, что человек виноват, даже если не знает, что поступает дурно? — Лафа, как ответственного полицейского, иногда волновали подобные вопросы. — Например, если ты напал на кого-то и убил, искренне веря, что этот человек злой демон, Гитлер или еще какой-нибудь злодей? Если думал, что избавляешь мир от зла — от воплощения дьявола? Ты совершил грех?

— Для этого нужно быть психом.

— Пускай, только этих, как ты выразилась, психов на свете больше, чем ты думаешь.

— Это для меня слишком сложно, Лаф. Лучше спроси пастора. Хочешь еще кофе?

Лаф не хотел. Он сидел на солнышке и размышлял о том, что ситуация, которую он описал Соновии, так же ужасна для убитого, всех его друзей и родственников, как если бы убийца действовал сознательно. Но о человеке, который убил, нельзя сказать, что он совершил убийство в том смысле, в котором говорится в Десяти заповедях; он невинен, как агнец, поскольку не задумывал зла и, возможно, даже гордится тем, что убил Гитлера или дьявола.

Будучи глубоко религиозным человеком и прихожанином евангелистской церкви, Лаф задавался вопросом: попадет ли такой человек на небеса? Нужно обязательно спросить у пастора. Сам Лаф был в этом абсолютно уверен, потому что именно Бог лишает таких людей разума. И Он должен раскрыть перед ними ворота рая. Лаф оглянулся на сад. Бледно-розовая герань просто чудо. Хорошо быть счастливым человеком, сидеть под своей лозой и своим фиговым деревом, как сказано в Библии, — а на самом деле под боярышником и сиренью — с доброй женой и многочисленными детьми.

Соновия вернулась в дом, чтобы позвонить Коринне. После обеда они собирались посмотреть «Купол тысячелетия», взяв с собой внучку. Лаф решил подождать до четверти второго — к этому времени они пообедают, — а потом отнести газеты Минти. Может, она захочет пойти с ними. Примирение Соновии и Минти — самое важное, что ему удалось сделать за последнее время, подумал Лаф. Его жена хорошая женщина, но только немного вспыльчивая. Он запрокинул голову и прикрыл глаза.

Минти не удивилась, что ее преследует старая миссис Льюис, поскольку ждала этого. Она не видела старуху и надеялась, что никогда не увидит, но ее голос звучал так же часто, как и другие голоса. В любом случае это доказывало, что миссис Льюис мертва, и слова Джока, которые он шептал Минти ночью, были правдой. Живые не возвращаются и не говорят с тобой, потому что они и так здесь.

О том, что новый голос принадлежит миссис Льюис, сказала Тетушка. Она не удосужилась их познакомить, что Минти посчитала невежливым. Просто назвала ее миссис Льюис. Это стало для Минти потрясением. Тетушка заговорила с ней, когда она гладила белье, но не в «Чистюле», как теперь, а дома, на кухне. Тетушка ни словом не упомянула о цветах, которые Минти положила на ее могилу, хотя они стоили кучу денег, больше десяти фунтов, а принялась критиковать ее работу, утверждая, что белье пересушено и складки никогда не разгладятся. А потом спросила мнение матери Джока: «А вы как думаете, миссис Льюис?»

Новый голос был более грубым и низким, чем Тетушкин, с забавным акцентом. Должно быть, так говорят в Западных графствах.

— Ей нужен один из этих спреев, — произнес голос. — Ими пользуются в химчистках, где она работает. Могла бы взять себе одну штуку.

Они все знают, эти мертвые. Все видят, и тот факт, что они не могут вас слышать, выглядит еще более странным. При жизни миссис Льюис обитала в Глостере, за несколько сотен миль отсюда, и ничего не знала о Минти или о «Чистюле», а теперь знает, потому что умерла и ей открылись все тайны. Пока Минти гладила, два голоса обсуждали друг с другом стиральные порошки и пятновыводители. Минти пыталась не обращать на них внимания. Она не могла понять, зачем миссис Льюис вернулась и преследует ее. Может, старуха умерла, когда узнала о смерти Джока, не выдержав потрясения. Но ей не стоило надеяться, что Минти будет ухаживать за ее могилой, где бы та ни находилось. Хватает забот и с Тетушкиной, не говоря уже о расходах.

Закончив гладить, Минти сложила белье и поместила в корзину, предварительно подстелив чистую салфетку.

— Не обязательно брать корзину, — заметила Тетушка. — Стопка не очень большая. Могла бы нести ее в руках — так легче.

— Уходи, — сказала Минти. — Это тебя не касается, и я больше не буду приносить цветы на твою могилу, они слишком дорогие.

— Вы должны понять ее чувства, — сказала старая миссис Льюис. — Мой сын забрал у нее все деньги. Конечно, он отдал бы их, если бы не погиб в той железнодорожной катастрофе. Вернул бы все, до последнего пенни.

— Если вы хотите что-то сказать, — крикнула Минти, — говорите прямо мне, а не ей! Это вы должны мне вернуть деньги.

Но миссис Льюис никогда к ней не обращалась. Она беседовала с Тетушкой. Каким-то чудом к Тетушке вернулся слух, и миссис Льюис разговаривала с ней все утро, пока Минти гладила одежду для клиентов «Чистюли». Они способны пробраться куда угодно, эти призраки. Тетушка заявила, что Минти выглядит бледной — вероятно, плохо ест, но миссис Льюис вмешалась в разговор и возразила, что ее Джок заставлял Минти есть, потому что сам был добрым едоком и любил девушек с хорошим аппетитом.

— Уходите, уходите, — прошептала Минти, но недостаточно тихо, потому что в комнату вошла Джозефин и спросила, не звала ли ее Минти.

— Нет, я ничего не говорила.

— Значит, мне показалось. Видела утренние газеты? Там про женщину, которая была женой того убитого парня и которая вышла замуж за другого.

— Я читаю газеты только после работы. А почему бы ей не выйти замуж, если он мертв?

— Тогда он был еще жив, — сказала Джозефин. — И знаешь что? Они с этим членом парламента поженились в тот же день, что и мы с Кеном. Смотри, я принесла «Миррор». Тебе нравится, как она одета? Что бы ни говорили, у нее слишком обтягивающие джинсы. И волосы в беспорядке. С ней какой-то парень, они не пишут кто, но не муж, и ее маленький мальчик — горько плачет, бедняжка.

— Грешно убивать людей, — сказала Минти. — Посмотри, сколько от этого неприятностей.

Закончив гладить последнюю рубашку, она отправилась домой.

Не прошло и пяти минут, как появился Лаф с газетами. Он пригласил ее в «Купол тысячелетия» вместе с ним, Соновией и маленькой дочкой Дэниела, но Минти, поблагодарив, отказалась — у нее много домашних дел. Ей нужно принять ванну — не может же она выйти из дому грязная, — а соседи выходят через десять минут. Кроме того, следует прочесть газеты, вытереть пыль и пропылесосить полы.

— Только не днем, — сказала Тетушка, как только Лаф ушел. — Хорошая хозяйка делает всю работу по дому с утра. После обеда нужно сидеть и заниматься шитьем.

Миссис Льюис не осталась в стороне.

— Она ответит, что работает. Ты же не предлагаешь ей убирать дом в воскресенье. Воскресенье — это день отдыха, или, по крайней мере, так должно быть. В мои времена люди вставали на заре, вытирали пыль, мыли пол, а потом шли на работу, но теперь таких нет.

— Уходите, — сказала Минти. — Я вас ненавижу.

Ей почему-то казалось, что голоса не будут преследовать ее на улице, и она была права. Наверное, для них тут слишком светло, слишком жарко — или еще что-нибудь слишком. Минти где-то слышала, что на солнце призраки исчезают. Она вытащила из дома газонокосилку и постригла маленькую лужайку, а затем ножницами с длинными ручками подровняла края. В соседний сад вышла сестра мистера Кроута и стала разбрасывать птицам куски хлеба с пятнами зеленой плесени. Минти хотела сказать, что вместо птиц сбегутся крысы, но не стала этого делать, потому что вместе с Тетушкой поклялась никогда не разговаривать с мистером Кроутом, его сестрой или другими родственниками.

Наконец Тетушка заговорила — как только Минти вошла в кухню.

— Я бы с тобой поссорилась, скажи ты хоть слово Гертруде Пирс.

Вот, значит, как ее зовут. Мертвым известно все. Минти теперь вспомнила, хотя не слышала имени женщины добрых десять лет. Она не ответила Тетушке. Два голоса продолжали приглушенно бормотать. Нужно просто терпеть, пока призраки не устанут и не вернутся туда, откуда пришли. Им, наверное, не понравится пылесос, гудение которого заглушит их голоса. Пусть брюзжат сколько угодно. По крайней мере, она их не видит.

Минти сначала вытирала пыль. Когда Тетушка была жива, она всегда спорила, утверждая, что первым делом нужно пылесосить. Но Минти настаивала, что когда пыль вытираешь потом, она попадает на чистый ковер, и если хочешь, чтобы было чисто, придется пылесосить еще раз.

Как только Минти достала из кухонного шкафчика чистую желтую тряпку для пыли, Тетушка завела старую песню — кто бы сомневался.

— Надеюсь, ты не собираешься вытирать пыль, пока не пропылесосила пол. Уж не знаю, сколько раз я ей это говорила, миссис Льюис. У нее в одно ухо влетает, в другое вылетает.

— Как об стенку горох, — сказала миссис Льюис, поскольку Минти уже убрала безделушки с маленького столика и распылила на его поверхности жидкий воск. — Эта штука, которой она пользуется, только впитывает пыль и оставляет некрасивые следы.

— Золотые слова. Хотела бы я получать пять фунтов каждый раз, когда их произношу.

— Неправда! — крикнула Минти, переходя к буфету. — Нужно просто поддерживать чистоту, как я. А пятифунтовые банкноты ты должна давать мне.

— У нее дурной нрав, Уинифред. Слова не скажи — сразу норовит откусить тебе голову.

— Я бы с удовольствием откусила вам голову! Жаль, что у меня нет большой полицейской собаки, которая это сделает.

— Не смей так разговаривать с миссис Льюис, — сказала Тетушка.

Значит, они могут ее слышать. Может быть, только тогда, когда она сердится. Нужно это запомнить. Минти убрала весь дом. Наверху, в ванной, она заткнула уши, чтобы не слышать, но голоса проникали и сквозь вату. Однако пока она принимала ванну и мыла голову, они молчали. Лежа в воде, Минти пыталась представить, как выглядела миссис Льюис. Она была очень старой. Минти почему-то решила, что миссис Льюис уже стукнуло пятьдесят, когда родился Джок. Волосы у нее, наверное, седые и висят космами, такие редкие, что сквозь них просвечивает розовая кожа черепа, нос крючком, подбородок выдается вперед и загибается вверх, к носу, а рот между ними напоминает кусок шершавого коричневого дерева. Похожа на ведьму, сгорбленная и очень маленькая, потому что вся усохла, а передвигается она мелкими неуверенными шажками.

— Не хочу ее видеть, — вслух произнесла Минти. — Не хочу видеть ни ее, ни Тетушку. Я им не нужна, им хватает и друг друга.

Ей никто не ответил.

Вымытая, в чистой одежде — легких серых слаксах «Докерс» из благотворительного магазина, белой футболке и с серебряным крестом Тетушки на шее, — Минти сидела у окна и читала газеты, время от времени поглядывая на улицу. Шестой час, а Уилсоны еще не вернулись. Из дома мистера Кроута вышла Гертруда Пирс с письмом в руке. Корни ее рыжих волос остались белыми. На ней было темно-красное пальто с воротником из искусственного меха — зимнее пальто теплым летним днем. Минти смотрела, как она переходит на противоположную сторону улицы и идет к почтовому ящику на углу Лабурнум-стрит. Возвращаясь, женщина повернулась к Минти, и та увидела, что лицо у нее покрыто несколькими слоями косметики, губы накрашены ярко-алой помадой, брови подведены черным. Минти содрогнулась от мысли, что на коже может быть такое количество грязи. Гертруде Пирс лет семьдесят пять, никак не меньше.

Голоса призраков ничего не сказали. Они молчали уже пару часов. Минти заварила себе чай в красивой, белой, чистой кружке и съела плюшку — она лично наблюдала, как продавец в перчатках брал плюшку длинными щипцами из нержавеющей стали из закрытой витрины и клал на белую тарелку с белой салфеточкой. Вымыв кружку и тарелку, она вытерла их полотенцем, надела чистый белый кардиган и перешла через Харроу-роуд, направляясь к кладбищу. По пути Минти встретила Лафа, Соновию, маленькую девочку и жену Дэвида Лорен, которые возвращались домой в машине Лафа. Они помахали ей из открытых окон. Волосы Лорен заплела в параллельные косички, а на ногти приклеила изображения цветов — неподобающий вид для жены врача.

Кладбище было очень зеленым, покрытым буйной растительностью; из травы выглядывали маргаритки, а по старым камням карабкался свежий зеленый мох. На другом берегу канала виднелся наполненный газгольдер. Иногда он бывал почти пустым и напоминал скелет самого себя, вроде тех, что лежат под землей в гниющих гробах. Минти пошла по дорожке среди падуба и хвойных деревьев; плющ карабкался по заросшим мхом поваленным ангелам и покрытым лишайником мавзолеям. На некоторых могильных плитах был вырезан каменный плющ, а поверх него вился настоящий. И ни одного посетителя. Именно здесь, на пересечении двух дорожек, она встретила Джока, который шел к ней в своей черной кожаной куртке. Минти была уверена, что больше его не увидит. Она уже не молилась Тетушке — после такого-то обращения — и не приносила цветов на могилу.

Это оказалось непросто, потому что до появления Джока у Минти, кроме Тетушки, никого не было. Соновия как-то заметила, что Тетушка у нее вроде Бога, и присутствовавший при этом Лаф возразил, что так нельзя говорить, поскольку Минти не поклоняется Тетушке, не молится ей. На самом деле она молилась, но не могла в этом признаться; вернувшись домой, она опустилась на колени и принялась молиться. Минти пребывала в растерянности и не знала, как поступить: благодарить Тетушку за то, что она умерла и оставила ей дом, или жалеть, что ее нет в живых. В каком-то смысле ее второе желание сбылось.

Гвоздики и гипсофила, которые Минти оставила на могиле две недели назад, теперь завяли и стали бурыми. Вода в вазе тоже была бурой, и ее осталось не больше дюйма. Минти вытащила засохшие цветы, вылила воду на землю и вернула вазу туда, где ее нашла, на могильную плиту перед памятником какому-то старику. Солнце пригревало, и она повернула лицо к его мягким послеполуденным лучам. Минти ждала, что Тетушка или миссис Льюис что-нибудь скажут. Теперь Тетушка почувствует, что значит никаких цветов. Убирая вазу, Минти дала это ясно понять. Мертвые все знают, все видят. Но голоса не приходили; должно быть, они удалились туда, откуда пришли.

Разобравшись с цветами, Минти пошла в кино. Одна. Пешком — до «Уайтлиз» не так уж далеко. Если она и увидит призраков, то в подземном переходе у станции «Роял Оук», хотя у нее не было конкретной причины связывать привидения с подземными переходами. Внизу никого не оказалось — ни призраков, ни их голосов. Минти предстояло сделать выбор между «Своим человеком» и «Пляжем». Она выбрала последний и была вынуждена смотреть историю подростков в каком-то незнакомом месте.

В зал вошел мужчина, сел рядом с ней и предложил леденцы «Поло». Она отказалась, покачав головой, хотя, конечно, подумала о Джоке, а когда мужчина положил руку ей на колено, вспомнила, как обещала Джоку, что будет принадлежать только ему. Минти взяла руку мужчины и изо всей силы впилась ногтями в тыльную сторону ладони, так что он вскрикнул. Затем пересела на три кресла дальше в том же ряду; через минуту или две мужчина ушел.

Когда Минти вышла из кинотеатра, на улице было уже темно и прохладно. Дойдя пешком до Эджвар-роуд, она стала ждать 36-й автобус. Стоя в одиночестве в этом уединенном и унылом месте неподалеку от Пэддингтон-Бейзин, она увидела Тетушку на скамейке автобусной остановки. Фигура Тетушки выглядела не такой плотной, как Джок, но ошибиться было невозможно — пучок седых волос на затылке, очки без оправы и скромные черные ботинки на шнурках.

Минти не собиралась разговаривать с призраком — такого удовольствия она ей не доставит, — но подумала, что Тетушка, наверное, стала видимой из-за того, что она выбросила засохшие цветы и убрала вазу. Миссис Льюис не появлялась. Минти смотрела на Тетушку, а та отвернулась и разглядывала мост через канал. Через несколько минут подошел автобус. Не стану садиться, если она войдет, сказала себе Минти. Но когда автобус остановился, Тетушка встала и направилась к подземному переходу.

— Скатертью дорога, — сказала Минти, передавая деньги водителю.

— Что?

Люди в автобусе смотрели на нее.

— Я не с вами разговаривала, — сказала она водителю, затем повернулась к пассажирам. — И не с вами.

Минти поднялась наверх, чтобы не чувствовать на себе их взгляды.

Глава 21

Джимс не помнил, чтобы когда-либо так злился, и его гнев состоял наполовину из ярости, а наполовину из страха. Обладая довольно богатым воображением, он живо представлял осколки своей карьеры и нависающую над ним грозную фигуру организатора оппозиционной парламентской фракции.

Джимс лежал на кровати в своем доме в Фредингтон-Крус, с трудом слушая часовую передачу «Тудей» по радиоприемнику, стоявшему у изголовья. В половине девятого миссис Уинси принесла ему чашку чая, чего никогда не делала раньше, и две газеты, относившиеся к разряду таблоидов. Наверное, свои, потому что Джимс никогда не покупал газеты в деревне, а если бы и покупал, то выбрал бы другие. Он часто думал, что миссис Уинси его ненавидит, — а теперь уже не сомневался.

Сегодня Джимс должен был поехать в Шестон, чтобы поддержать кандидата от консервативной партии. Представив поджидавших его журналистов с телекамерами, он подумал, что лучше отказаться от поездки, которая принесет его партии больше вреда, чем пользы, когда зазвонил телефон. Это был Айво Кэрью.

— Послушай, дорогуша, мне нужно кое в чем признаться. Я сказал копам, что ты отменил наш ленч. Пришлось. Они меня спрашивали.

Джимс понятия не имел, откуда полицейские узнали об этом, поскольку в разговоре с ними не упоминал о существовании Айво.

— Газеты видел?

— Интересно, а кто не видел?

— Что мне делать?

— Знаешь, мой милый, на твоем месте я бы сделал вид, что не знал. То есть о том, что муж вовсе не бывший.

— Я действительно не знал.

Айво явно ему не поверил.

— Я бы просто настаивал на своей невинности. Твердо настаивал. Жених, — он с отвращением фыркнул, произнеся это слово, — не обязан тщательно изучать свидетельство о разводе невесты. Она сказала, что разведена, и ты поверил.

Джимс промолчал.

— Ради всего святого, зачем ты на ней женился?

— Не знаю, — сказал Джимс. — Тогда это казалось мне хорошей идеей.

— Мне приехать, дорогуша?

Вне всякого сомнения, чтобы переспать с ним и еще больше все запутать, не говоря уже о старухе Уинси внизу, сгорающей от любопытства.

— Лучше не надо. Я собираюсь домой.

Приняв душ и одевшись, Джимс почувствовал некоторое облегчение, хотя и недостаточное, чтобы съесть яичницу с плавающими в жире кусочками хлеба, бекона и картофеля, которую зачем-то для него приготовили. Он выпил чашку «Нескафе» с восстановленным молоком. Так ли все плохо, как ему казалось вначале? Будучи политиком, Джимс верил, что в общественной жизни не так уж много вещей, которые нельзя исправить правильной стратегией, или ошибок, которые нельзя загладить искренними (якобы), чистосердечными извинениями и утверждениями о своей невиновности. А он действительно невиновен. Разве не логично предположить, что двое таких людей, как Зилла и Джерри Лич, безответственные и небрежные, стали жить вместе и завели двух детей, не вступив в брак? Разумеется, он ей поверил. Можно также сказать, что воспоминания о первом браке были для нее столь болезненны, что Зилла не хотела подтверждать их никаким документом. Отлично. Нет, конечно, не отлично, но сгодится.

Вероятно, лучше всего придерживаться версии, что он не знал. Зилла считала себя разведенной, а теперь, когда Джеффри Лич мертв, Джимс все исправит, заново женившись на вдове. Но хочет ли он этого? Безусловно, нет. Он предпочел бы больше никогда не видеть Зиллу. Но разве у него есть выбор? Чего не сделаешь, когда нужда заставит, а теперь прижало так, что только держись. Потом, когда шум утихнет, можно развестись. Наверное, ему нужно сделать заявление. Нужно позвонить Мелине Даз — пусть поможет составить текст. Хотя для «Ивнинг стандард» все равно поздно. Лучше сначала вернуться домой, по дороге все обдумать и поговорить с этой маленькой сучкой Зиллой, которую он предпочел бы больше никогда не видеть. Из машины он позвонит Мелине, а потом Леонардо.

Нет, похоже, выбор у него все-таки есть. Найдутся и другие варианты. Он взял телефонную трубку и набрал номер мобильного Айво. Когда все было сказано и оговорено, участь Зиллы представлялась ему незавидной.

Мишель не очень беспокоилась, что их с Мэтью заподозрят в убийстве Джеффри Лича — пора привыкать к его настоящему имени. Это преувеличение. Будь подозрения серьезными, а допрос не просто стандартной процедурой, она, конечно, заволновалась бы. Но полиция обязана задавать вопросы, это их работа. Они с Мэтью еще воспринимали все как шутку и даже придумали шутливые клички полицейским, назвав женщину «мисс Строгость», а мужчину «мистер Уголовный Розыск». Но даже если следователи действительно включили в список подозреваемых мистера и миссис Джарви, проживающих в Вест-Хэмптоне на Холмдейл-роуд, и имели серьезные основания для подозрений, это была сущая ерунда по сравнению с предательством Фионы.

Когда полицейские позвонили и спросили, где они с Мэтью были неделю назад, в день убийства Джеффа, и сообщили, что знают о неприязни супругов Джарви к Джеффри Личу, которую те не скрывали, Мишель спросила, откуда им это известно. Разумеется, те не сказали, заявив, что не вправе разглашать конфиденциальную информацию. Но Мишель догадалась, и это больно ранило ее. Рассказать могла только Фиона — больше никто не знал об их неприязни. Они с Мэтью практически ни с кем не общались, только с ее сестрой и его братом, да и то почти не виделись с ними, а если бы и виделись, то не стали бы откровенничать. Фиона знала, что Джарви не любят ее жениха — она обсуждала это с Мишель, — и когда полиция спросила, не было ли у Джеффа врагов, назвала соседей. Своих друзей. Женщину, которая любила ее, как мать, и считала, что ее тоже любят дочерней любовью. Чудовищно. Разве это не чудовищно, спрашивала Мишель мужа, обливаясь слезами.

— Ты не можешь знать наверняка, дорогая. Полиция лишь предположила, что мы его не любили, поскольку так к нему относились все, за исключением тех бедных женщин, к которым он присасывался.

— Нет. Им сказала Фиона. Иначе откуда им догадаться, что его никто не любил? Они не знали никого из его окружения. Фиона говорила, что его прошлая жизнь — сплошная тайна. Она меня предала, и хоть мне больно об этом говорить, я уже никогда не смогу относиться к ней так, как раньше.

— Не плачь, дорогая. Я не выношу твоих слез.

Мисс Строгость и ее близнец — на этот раз приехали две женщины — предъявили требование, которое, как всегда считала Мишель, встречается только в детективных романах или телевизионных сериалах, а не в реальной жизни. Они попросили их с Мэтью предъявить алиби. В первый момент это ее шокировало. Мишель жила в безопасном мире, где честность считалась само собой разумеющейся, и полагала, что старшая из женщин поверит ей на слово.

— Мы с мужем вместе пошли в магазин. Сначала в «Уэйтроуз» в Суисс-Коттедж, а потом — день был чудесный — поехали на Луг.

— Луг Хэмпстед? — спросила мисс Строгость, как будто в Лондоне были десятки парков, которые называли просто «Луг». — Вы остановились и остались сидеть в машине? Можете указать точное место?

Трудности с парковкой в этом районе общеизвестны. Тут больше нельзя ехать, куда хочется — как в те времена, когда они с Мэтью только поселились на Холмдейл-роуд, — а приходится останавливаться там, где найдешь место.

— Около пруда.

— В котором часу это было, миссис Джарви?

Она не могла вспомнить. Единственное, что Мишель знала точно: они вернулись домой после половины пятого, потому что в половине шестого к ним в гости пришла мисс Харрингтон.

— Мы поехали в магазин в два тридцать, — сказал Мэтью, — а в парке были без пятнадцати четыре. Оставались там три четверти часа.

На них должен был произвести впечатление его чудесный голос. Разве так может говорить преступник, который режет людей ножом? Мишель не ожидала следующего вопроса.

— Вас кто-нибудь видел? Кто-нибудь запомнил, что вы были в «Уэйтроуз»?

— Не думаю. — Мэтью явно удивился; губы его скривились. — Там были сотни людей. — (И мы не выглядели так же нелепо, как обычно, подумала Мишель. Конечно, она все еще толстая, а он по-прежнему худой, но контраст между ними уже не такой разительный. Таких пар сколько угодно.) — Я не помню, чтобы мы с кем-то встречались в парке. Люди больше не выходят на прогулки, правда?

Ему никто не ответил. Именно тогда Мишель спросила, откуда полиции известно, что они с Мэтью недолюбливали Джеффа, и женщины ответили, что не вправе разглашать эту информацию. Мэтью сказал, что не понимает, почему полицейские настаивают на алиби. Они с Мишель все время были вместе, и могут представить алиби друг для друга. Коллега мисс Строгость снисходительно улыбнулась и заметила, что они женаты. Намекала, что каждый с готовностью солжет, чтобы спасти супруга. Абсурдное предположение, если вспомнить, сколько мужей и жен не в ладах друг с другом.

Следующим утром Мишель вернулась к этому разговору. Вечером она долго не могла заснуть, а когда наконец заснула, ей снились ее нерожденные дети — те, которым уже не суждено родиться. Их было трое, все девочки, все как две капли воды похожие на Фиону. Каждая поворачивалась к ней спиной и уходила, говоря, что никогда не любила Мишель, потому что ее сердце переполнено ненавистью.

Решив еще раз обсудить с Мэтью возникшую проблему, Мишель начала издалека:

— Не могу поверить, что они всерьез считают нас способными на убийство.

— Если ты так действительно думаешь, дорогая, тебе не о чем беспокоиться. Выше нос. Иди, поцелуй меня. — Мишель поцеловала его. — Знаешь, ты сегодня прекрасно выглядишь, словно помолодела на несколько лет.

Но даже это ее не успокоило. Она будто слышала, как Фиона произносит эти слова. «Соседи, — говорила Фиона. — Я с ними очень дружу, но они не скрывали, что не любят Джеффа. Я стала испытывать неловкость в их присутствии. А иногда у миссис Джарви было такое ужасное, мстительное выражение лица. А Джефф всего лишь намекнул, что она толстая. Бог свидетель, она действительно толстая, и ей это хорошо известно».

— Ты не знаешь, что она сказала, Мишель. Нет смысла придумывать такого рода сценарии. Эти фантазии очень опасны. Через какое-то время перестаешь отличать вымысел от реальных событий; реальность начинает от тебя ускользать.

Мишель не сомневалась, что реальность может быть только одна: Фиона заставила полицию поверить, что они с Мэтью, самым благородным и цивилизованным мужчиной на свете, до такой степени ненавидели ее приятеля, что были способны убить его.

— Я лучше подумаю о том, что приготовить на ленч, — бесстрастным голосом сказала Мишель.

Только она не собиралась ничего есть. После смерти Джеффа Мишель потеряла аппетит и нередко чувствовала, что еда застревает в горле. После смерти, как и при жизни, он оказывал ей неоценимую помощь. Что подумает полиция, если им рассказать об этом? Что она сошла с ума или что убила Джеффа, чтобы окончательно потерять аппетит? Мэтью, напротив, открыл для себя новый продукт, чиабатту, — лучшее, что ему приходилось пробовать на протяжении многих лет. А если точнее, то это сделала для него Фиона. На прошлой неделе, до того, как погиб Джефф, до того, как она предала, подумала Мишель, отрезая два ломтика итальянского хлеба и укладывая их на тарелку рядом с творогом и двенадцатью солеными орешками миндаля.

У Зиллы был ужасный день, ужасная ночь и еще более ужасное утро. В первую очередь, конечно, это журналисты с ослепительными вспышками фотоаппаратов и шквалом громких вопросов.

— Что вы чувствовали, будучи замужем одновременно за двумя мужчинами, Зилла? — Никто уже не называл ее миссис Мэлком-Смит. — Почему вы не развелись, Зилла? Вы оба раза венчались в церкви? Вы с Джимсом еще раз вступите в брак? Теперь законный, Зилла? Это ваш малыш, Зилла? Как тебя зовут, дорогой?

Именно в этот момент Марк Фрайер — крыса — бросил ее и сбежал. Несколько молодых женщин с блокнотами кинулись за ним. Зилла закрыла лицо руками, оставив отверстие для рта, через которое крикнула:

— Уходите, уходите, оставьте меня в покое!

Она подхватила плачущего Джордана, который теперь не просто хныкал, а громко и пронзительно кричал от страха. Один из швейцаров спустился по ступенькам — выражение его лица было не сочувственным, а грозным и осуждающим, словно он хотел сказать, что подобные вещи неуместны в жилом комплексе «Сады аббатства», под сенью парламента. Тем не менее он подал ей пальто и проводил в здание, пока второй швейцар пытался сдержать толпу. Зиллу практически втолкнули в лифт. Двери закрылись.

Не успела она войти в квартиру, как зазвонил телефон. Через десять минут она поняла, что лучше не отвечать на звонки, но в первый раз подняла трубку.

— Привет, Зилла, — произнес мужской голос. — Это «Сан». Выглянете на солнышко? Можно пару слов? Когда вы впервые…

Она с размаху опустила трубку на рычаг. Телефон зазвонил снова. Зилла с опаской сняла трубку. Может быть, это мать или — боже упаси — Джимс. Но с ним она обязана поговорить. Джордан сидел на полу посреди комнаты, раскачиваясь из стороны в сторону и громко плача. На этот раз звонили из «Дэйли стар». Наверное, по мобильному — был слышен шум транспорта на Парламентской площади, бой Биг-Бена.

— Привет, Зилла. Вам нравится быть в центре внимания? Наконец пришла слава, да?

Она выдернула шнур телефона из розетки, а также отключила аппараты в спальнях, Джимса и своей, потом легла в кровать вместе с Джорданом, крепко прижав его к себе и натянув на себя одеяло. Потом подключила прикроватный телефон и позвонила миссис Пикок. Не заберет ли она Евгению из школы?

— Заберу, миссис Мэлком-Смит. Но, похоже, в последний раз. Если вы не возражаете, я хотела бы прийти завтра утром, часов в десять, и откровенно все обсудить.

Зилле не хотелось ничего обсуждать, но она была слишком подавлена, чтобы спорить.

Через полчаса пришла Евгения и сказала, что миссис Пикок привела ее к двери квартиры, позвонила и спустилась вниз на лифте, не дожидаясь, пока откроют дверь.

— Почему все телефоны выключены? В шесть мне собиралась позвонить моя подруга Матильда, и она не дозвонится.

— В твоем возрасте, Евгения, тебе еще не могут звонить.

— Почему? Мне семь лет, а семь — это сознательный возраст. Нам мисс Макмерти говорила.

«А вот я еще не достигла сознательного возраста, — с непривычным смирением подумала Зилла. — Хотя через месяц мне исполнится двадцать восемь». Тем не менее она отказалась включать телефоны, и Евгения весь вечер дулась.

Ночью Зиллу разбудил отчаянный плач Джордана — казалось, он сошел с ума. Мочой пропиталась вся одежда мальчика и кроватка. Она сменила ему подгузник, пижаму и положила с собой. Что с ним происходит? Нужно что-то делать — сводить его к детскому психиатру. В три года его сестра уже вышла из младенческого возраста, не писалась, сама одевалась, болтала вовсю и плакала, только когда упадет.

Верная своему слову, миссис Пикок пришла ровно в десять.

— Ты больше не оставишь нас ей, правда?

— Нет, Евгения, — ответила миссис Пикок. — Никогда больше, если мне будет позволено так выразиться. Вы сегодня утром выглядывали из окна, миссис Мэлком-Смит? Прямо крысиная стая. Думаю, это подходящее выражение.

Зилла подошла к окну. Корреспондентов было не меньше, чем вчера. Они терпеливо ждали, большая часть с сигаретами, а пару человек с фляжками. Настроение было веселым, и, похоже, они хорошо знали друг друга.

— Я принесла вам несколько газет — на случай, если вы не видели. Там о вас, и все на первых страницах.

— Спасибо, но я предпочитаю не смотреть.

— Откровенно говоря, я не удивлена. Можно присесть? Еще довольно рано, но для меня это такой шок, и если вы не возражаете, я бы выпила стаканчик «Бристольского крема».

Зилла налила — большой бокал для хереса. Ей казалось, что она слышит смех и болтовню на улице, двумя этажами ниже. Зазвонил телефон. Зилла выдернула шнур из розетки и пристально посмотрела на миссис Пикок.

— Знаете, миссис Мэлком-Смит — хотя, честно говоря, я сомневаюсь, что вы имеете право на эту фамилию, — вчера во время телефонного разговора я пребывала, если можно так выразиться, в состоянии невинности. Теперь все изменилось. Я прочла газеты. Нетрудно представить, что я не могла поверить своим глазам. Тебе не место в «Садах аббатства», Морин Пикок, сказала я себе.

— В этом деле есть две стороны, — заметила Зилла. — Я могу все объяснить.

Невиновный никогда не произнес бы этих слов, и миссис Пикок, наверное, это понимала.

— Нам нет необходимости никуда углубляться. От грязи лучше держаться подальше. Я вынуждена разорвать наше соглашение. Вы должны мне пятьдесят семь фунтов и двадцать пять пенсов, и я предпочитаю наличные. С некоторыми людьми нельзя быть уверенными, что чек не вернут назад.

К Зилле вернулась часть былого мужества.

— Как вы смеете со мной так разговаривать!

Миссис Пикок не отреагировала на эти слова. Она медленно встала, допила херес и вытерла губы маленьким кружевным платком.

— И последнее, прежде чем я уйду. — Она указала на Джордана, который теперь лежал на спине, извивался и плакал. — У малыша серьезная проблема. И он нуждается в безотлагательной помощи. Я знала похожего ребенка лет двадцать пять назад — он все время кричал и плакал. И что вы думаете? С ним ничего не делали, и мальчик вырос психопатом. Теперь он в смирительной рубашке, в тюрьме, в одном из тех мест, куда помещают буйных людей, опасных для общества.

Но Зилла уже ушла в спальню за деньгами. Такой суммы у нее дома не было, и пришлось взять пятифунтовую банкноту из копилки дочери.

Евгения, очень странный — возможно, гениальный — ребенок, начала смеяться сразу же после ухода миссис Пикок. Зилла не могла поверить, что девочка поняла их разговор, но что-то рассмешило ее, и через секунду Зилла тоже засмеялась. Она раскинула руки, чтобы обнять дочь, чего не делала очень давно, однако Евгения съежилась и отстранилась.

Наверное, Джимс пытался ей дозвониться, но это не имело особого значения. Зилла знала, что к обеду он должен вернуться. Джимс отменил встречу в Кастербридже и поехал прямо домой. Еды в квартире почти не было, а выйти в магазин Зилла тоже не могла. Будь миссис Пикок не такой противной, грубой и дерзкой, она бы попросила ее что-нибудь принести. Детям можно приготовить яичницу, хотя в последнее время они ели ее довольно часто, и Евгения уже спрашивала, известно ли ей, что яйца битком набиты холестерином.

Джимс пришел в самом начале первого. В отличие от Зиллы он не сделал глупости и не стал проходить сквозь строй журналистов на Грейт-Колледж-стрит, потому что видел толпу из окна машины, однако остаться незамеченным ему все равно не удалось. Газетчики караулили и у черного хода. Зилла, дрожа от нервного напряжения, услышала звук поднимающегося лифта, затем поворот ключа в замке. С Джимсом была Мелина Даз — в сальвар-камизе[46] цвета морской волны и с прической как у японской гейши.

Джимс открыл дверь в гостиную, переступил порог и окинул свою маленькую семью взглядом, каким обычно жестокие люди смотрят на бездомных. Детям он не сказал ни слова. Потом повернулся к Зилле и ледяным тоном произнес:

— Мы с Мелиной подготовим заявление для прессы. Я тебе покажу, когда все будет готово.

Заявление ей принесла Мелина. Оно было коротким и распечатано на компьютере.

Моя жена Зилла и я всецело отдаем себе отчет, какую сенсацию вызвали недавние события — трагическая смерть мистера Джеффри Лича и наше бракосочетание — в средствах массовой информации. Целиком и полностью соглашаясь с точкой зрения редакторов национальных газет, что данный случай представляет общественный интерес и скрывать его недопустимо, мы тем не менее хотели бы заверить тех, кому небезразлична наша судьба, что мы абсолютно невиновны и не совершали неблаговидных поступков.

Моя супруга искренне верила, что ее брак с мистером Личем распался двенадцать месяцев назад. Она полностью доверяла мистеру Личу, и я тоже. Мы ни на минуту не допускали мысли, что в чем-то виноваты или поступили неправильно. В противном случае мы, несмотря на нашу любовь друг к другу, непременно отложили бы бракосочетание до того момента, пока развод не был бы официально оформлен и мы могли бы начать все сначала, будучи в равных условиях.

Нет нужды говорить, что мы повторно заключим брак, как только это будет возможно. Мы оба хотим передать наилучшие пожелания тем, кто переживает за нас, и попросить их о понимании, терпимости — и, конечно, прощении.

— Возможно, слишком официально, — сказала Мелина, — но мы подумали, что это соответствует серьезности проблемы. Джимс решил, что лучше не упоминать о смерти вашего мужа, сделавшей вас свободной. Это выглядит неприлично. И мы не стали употреблять слово «двоебрачие». В двадцатом веке оно звучит ужасно, правда?

Не решаясь спросить Джимса, Зилла задала мучивший ее вопрос Мелине:

— Что они со мной сделают?

— За то, что вы были замужем за двумя мужчинами одновременно? Думаю, ничего особенного. В любом случае ваш муж умер, не так ли? Другое дело, будь он жив. Полиция сосредоточится на убийстве.

Мелина ушла, чтобы распространить заявление, — Зилла не знала, как это делается. Джордан устал плакать и заснул. Евгения сказала, что, если кто-нибудь ее отвезет, она хотела бы после обеда поехать к своей подруге Матильде, а теперь умирает от голода.

— В доме нет еды, — сказал Джимс.

— Знаю. Но как я могу выйти в магазин? Внизу настоящее столпотворение. — Зилле очень хотелось успокоить его. — Может, получится выскользнуть через подвал? Позади дома их нет.

— Есть. Когда мы с Мелиной подъехали, они чуть не раздавили мою машину.

— Мисс Макмерти говорит, что, если плохо питаться, заработаешь недостаток витаминов. Глаза ослепнут, а зубы выпадут, — сообщила Евгения.

— Попрошу сходить в магазин кого-нибудь из швейцаров, — сказал Джимс.

Зилла все ждала, когда муж начнет выяснять отношения и спросит, почему она обманула его насчет несуществующего развода. А пока занялась ленчем. Швейцар купил дешевые продукты в магазине на углу, причем то, что не любят дети. Салат был увядшим, помидоры мягкими. Джордан заплакал, когда ему предложили отварную солонину.

— Можно мне позвонить Матильде и пригласить в гости? — спросила Евгения.

— Я удивлена, что ты решила спросить.

— Значит, можно?

— Думаю, да. Только играйте в твоей спальне. У меня голова раскалывается.

Зилла вспомнила, что Матильду, наверное, привезет отец, но было уже поздно. Однако ребенка сопровождала молодая и красивая гувернантка. Зилла подумала, что должна быть благодарна за то, что подруге Евгении вообще разрешили прийти, позволили общаться с Мэлком-Смитами — после всего, что появилось в газетах.

— Я вернусь за тобой в шесть, Матильда.

Ее оставляют на три часа? Это значит, что Зилле придется их чем-то кормить. Она смотрела, как девочки удаляются в комнату Евгении, весело болтая; дочь хихикала, как нормальный ребенок.

Зазвонил телефон. Зилла со страхом сняла трубку. Это была мать: на этот раз она ничего не сказала насчет газет, но обвинила Зиллу в том, что ей безразлична судьба отца и она забыла, что сегодня утром ему делали шунтирование. Выслушав обещания дочери, которые та все равно не в состоянии выполнить, Нора Уолтинг бросила трубку, и Зилла осталась с Джимсом наедине.

Он достал из книжного шкафа еще не прочитанную биографию Клемансо, вернулся с книгой в кресло и в полном молчании открыл предисловие. Зилла взяла глянцевый журнал и попыталась читать статью о коллагеновых губных имплантатах. Неужели Джимс больше не будет с ней разговаривать? Что ей делать? Зилла вспомнила, как в декабре представляла их брак в виде целомудренного и милого союза двух лучших друзей, двух людей, которым весело вместе, которые наслаждаются жизнью и которые любят друг друга, хотя и не плотской любовью.

— Ты ничего не хочешь мне сказать? — спросила она, когда молчание стало невыносимым.

Джимс поднял голову, и на его лице промелькнуло раздражение.

— Прошу прощения… Что?

— Я спросила, ты ничего не хочешь мне сказать?

— Ничего, — ответил он. — А что тут говорить. Газеты уже все сказали.

— Мы вместе все преодолеем, правда, Джимс? Шум скоро утихнет. Ты не сделал ничего дурного. Заявление все исправит, да? О, Джимс, мне так жаль… Если бы я знала, то скорее умерла бы, чем позволила такому случиться. Прости меня.

— Перестань — это смешно. Смирение тебе не идет.

Зилла хотела стать перед ним на колени, но тут зазвонил телефон.

— Не отвечай, пусть звонит.

Джимс встал, подошел к телефону, снял трубку и стал слушать. Выражение его лица слегка изменилось.

— Да, — сказал он, потом повторил: — Да. Могу я спросить, почему? — Зилла никогда не видела его таким встревоженным. — Сначала мне хотелось бы связаться со своим адвокатом. Хорошо, через полчаса.

— В чем дело, Джимс?

— Меня приглашают в полицейский участок. Мой дом им не подходит. Они за мной заедут.

— Господи, Джимс, но почему?

Вместо ответа он снял трубку и набрал домашний номер адвоката.

Вошла Евгения, таща за собой Матильду.

— Ты должна мне пять фунтов, мама. Лучше запиши, а то забудешь.

Глава 22

С тех пор как до нее дошло известие о смерти Джеффа, Фиона не выходила ни в сад, ни в оранжерею. На работу она тоже не ходила. Почти не покидала дом. В отсутствие мисс Строгость и мистера Уголовный Розыск — а их визиты становились все короче и короче, пока не прекратились совсем — она сидела в гостиной, но не читала, не смотрела телевизор и не слушала радио, а просто сидела. Руки у нее обычно были сложены на коленях, колени сдвинуты. Плакать Фиона уже давно перестала. Она никому не звонила, а когда звонили ей, не брала трубку.

Мишель, которая вплоть до четверга ежедневно навещала ее, больше не приходила. Фиона была бы ей рада, потому что ей никого не хотелось видеть, кроме соседей. Наверное, Мишель, предположила она, устала успокаивать убитую горем женщину и, вне всякого сомнения, уже не знала, что сказать.

Фиона упивалась собственным горем. Она страдала так же сильно, как вдова, прожившая в браке двадцать лет. Ее сердце было разбито. Раньше она смеялась над нелепостью этого выражения: разбитое сердце. «Ты разобьешь мне сердце», — как-то сказала ей мать, узнав о каком-то мелком проступке; в то время Фиона еще училась в университете. Что за глупость, подумала она тогда. Теперь Фиона понимала. Ее сердце разбито, расколото на части, и после смерти Джеффа она уже не чувствовала, как оно бьется. Прижимая ладонь к груди, Фиона не ощущала никакого трепета или движения — только тупую боль. Иногда, сидя в полном одиночестве, она начинала беспокоиться по этому поводу и нащупывала у себя пульс, не зная, радоваться или печалиться слабым, равномерным толчкам.

Каждый день газеты рассказывали что-нибудь новое о Джеффе. О его браке, о праздной жизни. Фиона поклялась не заглядывать в эти статьи, но ничего не могла с собой поделать. Газеты уже сообщили все, что знали, об убийстве — и теперь занялись женщинами Джеффа, его неспособностью трудом зарабатывать себе на жизнь, а также тем, как он использовал женщин, которые его содержали, а потом бросал. Все это причиняло Фионе острую, почти физическую боль, и она начинала всхлипывать и стонать. Одна женщина, с которой он жил пять лет назад, рассталась со своими сбережениями, составлявшими две тысячи фунтов, потом потеряла работу и жила на пособие. Фиона, все еще считавшая себя самой большой любовью в жизни Джеффа — той, которая его изменила, — решила, что должна компенсировать пострадавшей женщине ущерб.

Все это лишь усиливало горе. На следующей неделе придется выходить на работу. У нее нет оснований для отпуска. Человек, которого она потеряла, не был ни близким родственником, ни мужем или партнером, с которым прожиты долгие годы, ни даже настоящим женихом. Фиона возненавидела это слово и уже не могла слышать его или читать на страницах газет, чтобы не вспомнить, как Джефф не удосужился подарить ей обручальное кольцо и лгал о назначенной свадьбе. Осознание этого факта нисколько не уменьшило ее любовь, а лишь прибавила к любви, печали и страданиям нотку горечи.

На работе все, естественно, будут выражать сочувствие по поводу судьбы ее приятеля, говорить, как они потрясены, а потом забудут. Когда полиция найдет убийцу, сочувствие вспыхнет снова, и начальник предложит ей взять выходной. Она станет объектом любопытства, и на нее будут показывать пальцем, как на женщину, у которой убили приятеля. Наверное, до конца жизни. Фиона представила себя в пятьдесят лет, разумеется, по-прежнему незамужнюю — одинокую женщину средних лет, которую люди, где бы она ни жила, будут знать как подругу убитого в кинотеатре.

Она забывала есть. Почти каждый вечер они с Джеффом выпивали бутылку вина, но теперь Фиона не могла выносить боль, которую причинял ей вкус этого напитка. Она легко и быстро теряла вес — тазовые кости выпирали, локти стали острыми. В таком состоянии — у нее еще оставались силы шутить над собой — ее можно приглашать на программу Мэтью. Хоть бы Мэтью пришел к ней! Или Мишель… Телефон больше не звонил. Что-то мешало ей снять трубку и позвонить самой; у нее просто не осталось сил ни на какие действия. Раздумывая, не пойти ли к соседям, Фиона представляла, как выходит из своей парадной двери, звонит к соседям, дверь открывается, и два человека смотрят на нее так, словно видят в первый раз, как будто она случайно забрела к ним, чтобы продать какой-то товар или вручить брошюру.

На ночь она принимала снотворное, темазепам. Таблетки усыпляли ее, но это был тяжелый сон, насыщенный сновидениями. В них обязательно присутствовал Джефф. Например, возвращался из какой-то заграничной поездки. Фиона, уже решившая, что его нет в живых, испытывала безграничную радость от встречи, а он обещал, что больше никогда не покинет ее. Хуже всего было пробуждение, возвращение к реальности.

Газеты продолжали приходить — и отправлялись в мусорное ведро. Хорошо бы вынести ведро, пока оно не стало слишком тяжелым, но в понедельник все равно придется заставить себя принять ванну, спуститься в метро и поехать в Сити, к Лондонской стене[47]. Подняв газеты с коврика перед дверью — несмотря на то, что она их ненавидела и была исполнена решимости даже не смотреть на них, — Фиона заметила на первой странице фотографию женщины, лицо которой показалось ей знакомым. Вне всякого сомнения, это бывшая жена Джеффа.

Нет, не бывшая. Они не развелись. Фиона почувствовала, как все тело пронзила резкая боль, словно ее проткнули длинным, острым ножом. Ей все равно, сознательно ли Зилла Мэлком-Смит совершила такое преступление, как двоебрачие. Еще одна ложь Джеффа, причем гораздо хуже той, когда он лгал о назначенной церемонии свадьбы. Он не мог назначить свадьбу, потому что уже был женат.

Фиона выронила газету. Потом легла на пол в холле, лицом вниз, переполненная болью, горем и почему-то стыдом.

— Я подам в суд на эти грязные листки за клевету, — сказал Джимс, когда мистер Уголовный Розыск на пять минут оставил его наедине с адвокатом. Он совсем забыл, что высмеивал Зиллу за такое же заявление.

— У вас есть лишний миллион долларов? — Дэмиан Причард был немного старше своего клиента, но очень похож на него: высокий, темноволосый, с классическими чертами лица, тоже гей. — Миллион, который вам не жалко выбросить на помойку или отдать нищему?

— Разумеется, нет. Но мне он и не понадобится. Я выиграю суд.

— Бога ради, окажите мне любезность, позвольте вам кое-что сказать. Когда я был ребенком, по соседству с моими родителями поселился адвокат. Я всю жизнь буду помнить, как отец сказал матери: «Он адвокат, не дразни его». Думаю, что это сыграло существенную роль в моем желании стать адвокатом. То же самое относится к редакторам газет. Не дразни их. — Дэмиан раздраженно покачал головой. — Вы не могли бы придумать алиби получше того, что пытаетесь скормить полиции? Боже, они возвращаются.

Конечно, Джимс мог усилить свое алиби. Сказать правду. Но это худшее, что он может сделать, а результат будет настоящей катастрофой, какой ему еще не приходилось переживать. Он снова сел за пустой стол; рядом Дэмиан, напротив мисс Строгость и мистер Уголовный Розыск. Все сидели на стульях, которые Джимс не поставил бы даже в сарае. По крайней мере, при обращении к нему полицейские называли фамилию и титул, хотя он задавал себе вопрос: долго ли так будет продолжаться?

— Трудность в том, что никто не подтверждает вашего присутствия в Фредингтон-Крус в пятницу после полудня, а также вечером, мистер Мэлком-Смит. Двое посетителей дома заметили, что вашей машины не было.

— Кто?

— Я не вправе вам это сообщать. Вы по-прежнему настаиваете, что провели там вечер пятницы? И остались на ночь?

— Мой клиент, — вмешался Дэмиан, — уже вам это говорил. Несколько раз.

Джимс начал сердиться.

— Зачем мне убивать того парня? Какая у меня причина протыкать его ножом?

— Понимаете, мистер Мэлком-Смит, — сказала мисс Строгость, инспектор уголовной полиции, — тот парень был женат на даме, с которой вы вроде как вступили в брак. — Она улыбнулась, увидев, как поморщился Джимс. — Вы были очень заинтересованы, чтобы избавиться от него, особенно если он угрожал раскрыть правду, скажем, прессе.

— И что? Раскрыл бы кто-то другой. В любом случае он меня не шантажировал. Я думал, они с Зиллой не регистрировали брак. Мы с ним не виделись несколько лет. — Как и любой другой человек на его месте, Джимс с готовностью правдиво отвечал на любые вопросы, кроме одного. — Думаю, года два.

На лице женщины было явно написано: «По вашему утверждению».

— Вы вернулись в Лондон в пятницу после обеда, не правда ли, мистер Мэлком-Смит?

Джимс молчал. Колебался. Он каким-то образом почувствовал, что Дэмиан теряет веру в своего друга и клиента. Мистер Уголовный Розыск пристально смотрел на него. За спиной полицейских рыжую стену пересекала трещина, от пола до плинтуса. Джимс подумал, что получившийся силуэт напоминает мужчину с эрекцией. Он отвел глаза.

Дэмиан, который был настоящим другом и на которого всегда можно было рассчитывать, мягко сказал, стараясь не обращать внимания на тающую веру в клиента:

— Если вы не собираетесь предъявлять мистеру Мэлком-Смиту обвинения, в чем я не сомневаюсь, то обязаны отпустить его домой.

Мистер Уголовный Розыск и бровью не повел.

— Вы вернулись в Лондон, чтобы что-то взять. То, что вы забыли. Полагаю, речь может идти о заметках к выступлению на собрании «Сельского альянса». Конечно, это совпадение, но там присутствовал начальник полиции Уэссекса.

Джимс пытался вспомнить, говорил ли он на собрании о потерянных заметках и о том, что за ними пришлось возвращаться. Но не мог. Какая разница, упоминал он о них или нет? Хватит того, что этот полицейский достаточно умен и, если хотите, опытен, чтобы сделать такое предположение. Значения не имеет даже то, действительно ли присутствовал на собрании начальник полиции. Джимс в отчаянии посмотрел на Дэмиана. Адвокат молчал.

— Мистер Мэлком-Смит?

Судя по тону, они решили выставить его в смешном виде. Джимс подумал, не попросить ли их, чтобы полиция не разглашала его признание? Согласятся ли они? Или остается рассчитывать только на удачу? Кажется, процедуры, о которых он читал в газетах и которые предшествовали судебным разбирательствам об убийствах и других преступлениях, предусматривали сохранение тайны. Полиция никогда не сообщает средствам массовой информации, почему арестовывает подозреваемых или предъявляет обвинение, признаются ли подозреваемые или предоставляют алиби. Должно быть, закон запрещает им это делать. Уже не в первый раз Джимс пожалел, что не изучал право вместо истории и не проходил практику в уголовном суде.

— Мистер Мэлком-Смит?

— Хорошо, я приезжал в Лондон. — Он не осмелился посмотреть на Дэмиана. — Как вы догадались, я забыл документы. Выехал в начале второго и был вынужден остановиться, чтобы перекусить в… кафе на автостраде А30. — Дэмиан издал какой-то звук, нечто среднее между сопением и рычанием. Или Джимсу только показалось. — Точно не знаю где. Возможно, они меня запомнили. Поток транспорта был очень плотный. Я попал… домой только к семи.

Ему показалось странным — и несколько сбивало с толку, — как полицейские восприняли его признание. Не комментировали. Не сказали: «Вы лжете» или «Почему вы не сказали нам правду раньше?» Такое впечатление, словно они привыкли к эпидемии лицемерия и не ждали от него иного. Джимсу стало не по себе.

— Значит, вы поехали домой, мистер Мэлком-Смит?

Теперь ему ничего не оставалось, как говорить правду.

— Я оставил свои заметки у приятеля.

— Ага, — сказала инспектор Строгость. — И где бы это могло быть?

Джимс назвал адрес Леонардо. Ему показалось, что сидевший рядом с ним Дэмиан вздохнул и вздрогнул, хотя, когда он повернулся к адвокату, тот сидел абсолютно неподвижно и выглядел спокойным. Джимсу хотелось упасть перед полицейскими на колени — точно так же, как Зилле перед ним, — и умолять их ничего никому не говорить, поверить ему на слово. Однако он остался сидеть, и выражение его лица не изменилось.

— А мистер Нортон подтвердит ваши слова?

Начав говорить правду, остановиться уже невозможно.

— Мы увиделись только в половине девятого. Я выходил, чтобы поужинать, и столкнулся с ним.

— Значит, вы покинули Кастербридж в… когда именно? В половине второго?

— Примерно, — сказал Джимс.

— И добрались до Глиб-террас в семь? Пять с половиной часов, чтобы проехать сто пятьдесят миль, Джеймс?

Какие-то его слова, а может, сам факт признания лжи уронили его в глазах полицейских. Он сам себя обесчестил и поэтому лишил привилегии вежливого обращения.

— Да, дорога отняла много времени, — сказал Джимс. — Раньше никогда я так долго не ехал. Там было несколько миль ремонтных работ. На тот участок мне потребовался почти час. И еще пробка у Хитроу.

Разумеется, полиция все проверит и убедится, что он не солгал. Но это ему вряд ли поможет.

— «Мерри Кукхаус», — Джимс заставил себя произнести название кафе, — там я обедал, как раз перед участком с дорожными работами, если это вам интересно.

— Возможно. Нас интересует время между 3.30 и 4.30 пополудни. Кто-нибудь видел, как вы входили в дом на Глиб-террас?

Как он мог забыть, даже на секунду? Джимс испытал огромное облегчение. Словно пьешь что-то теплое и сладкое после шока.

— Соседка — кажется, номер пятьдесят шесть «а» — дала мне ключ.

— А теперь, — сказал Дэмиан, — вы должны отпустить мистера Мэлком-Смита.

Каждый раз, когда звонил телефон или кто-то подходил к входной двери, Мишель думала, что это полиция. Шутки насчет подозрений в убийстве давно закончились. Она убедилась в невозможности найти свидетелей, которые видели их с Мэтью в пятницу после обеда, и хотя обычно не была склонна к панике, теперь понимала, что оба они находятся в верхней части списка подозреваемых. Правосудие тоже ошибается — людей судят по ложному обвинению, невиновных помещают в тюрьму. До сих пор Мишель имела дело с полицией всего один раз, когда у Джарви вскрыли машину и украли радиоприемник.

Мэтью старался изо всех сил, чтобы разубедить ее:

— Дорогая, мне кажется, ты должна им верить: если они говорят, что допрос — обычная процедура, значит, это и есть обычная процедура.

— Мне не нравится, когда меня допрашивают. Так отвратительно я еще никогда себя не чувствовала.

Это заявление заставило его рассмеяться — сочувственно.

— Неправда. Хуже всего тебе было тогда, когда ты решила, что я умру из-за своих глупых причуд с едой.

— Не глупых, — с жаром возразила Мишель. — Ты же не специально. Это болезнь.

— Ладно, но пугает тебя не перспектива ареста, правда? Дело не в подозрениях полиции и не в допросе, а в возмущении поступком Фионы.

— Не только, Мэтью. — Она подошла к спинке стула, на котором сидел Мэтью с газетой «Гардиан» в руках, и обняла его за шею. Он посмотрел ей в лицо. — Ее поступок причинил мне настоящую боль. Теперь каждый раз, думая о Фионе — не говоря уже об общении, — я буду вспоминать, что она сделала.

— Ты должна это преодолеть. — Мэтью был очень серьезен.

— Да, но как? Мне очень хочется изменить себя и не запоминать обидные слова и поступки других людей. Но я такая, какая есть. Все помню. Мне это не нравится, и я понимаю, что должна простить и забыть. Но не могу. Не могу забыть обиды, нанесенные еще в те времена, когда я училась в школе. То есть тридцать лет назад, дорогой. Те слова свежи в моей памяти точно так же, как в тот момент, когда их произнесли.

Мэтью знал, потому что не в первый раз слышал признания Мишель, но все равно попытался обратить все в шутку.

— Значит, в разговоре с тобой мне следует соблюдать осторожность.

Она с жаром запротестовала.

— Ты никогда, никогда не говорил подобных вещей. Никогда. Это одна из причин, почему я полюбила тебя и продолжаю любить — ты всегда щадил мои чувства.

Мэтью поднял к ней морщинистое, похожее на череп лицо.

— А не потому, что я так сексуален и красив?

— И поэтому тоже. Разумеется. — Мишель говорила абсолютно искренне, без улыбки. — А что касается Фионы, она сказала полиции правду: я действительно не любила Джеффа, даже ненавидела его. Ненавидела, потому что он говорил жестокие вещи. Джефф мертв, и смерть его была ужасна, но мне все равно. Я рада. И как бы я ни старалась, мне не забыть его слов.

Мэтью накрыл ее ладони своими.

— Даже если ты похудеешь, а я поправлюсь? — Он знал, как она старается сбросить вес, и поддерживал ее, не осуждая прошлое и не поздравляя с достижениями. — Даже если я стану Толстым, а ты Тонким?

Пока она собиралась с мыслями, чтобы ответить, зазвонил дверной звонок. Мишель закрыла лицо руками, и ее глаза внезапно вспыхнули.

— Полиция вернулась. В воскресенье. Им безразлично, когда приходить, и они даже не предупредили нас заранее.

— Я открою, — сказал Мэтью.

Последнее время он ходил довольно быстро и держался почти прямо. Однако пока Мэтью добрался до двери, в дверь позвонили еще раз. На пороге стояла Фиона — другая, непривлекательная Фиона, с грязными космами волос, распухшим от слез лицом и красными глазами. Брюки на ней были на несколько размеров больше и напоминали мужские. Рубашка, бывшая когда-то белой, заправлена за пояс, и по ней видно, как похудела Фиона за последнюю неделю.

— Входи.

Она расцеловала Мэтью в обе щеки. Такой поцелуй не требует ответа.

— Я должна была вас увидеть. Больше не могу одна. Завтра мне нужно на работу. Думаю, это меня убьет.

Когда они вошли в гостиную, щеки Мишель залились ярким румянцем. Потом она встала, сделала два, потом три неуверенных шага навстречу гостье. Мэтью гадал, что она скажет, если вообще решит выразить свое недовольство.

Фиона устремилась к ней, они встретились посередине комнаты, и охваченная горем женщина, заливаясь слезами, обняла Мишель.

— Почему вы ко мне не приходили? Почему вы меня бросили? Что я сделала?

Наступило глубокое молчание. Потом Мишель заговорила — голосом, который Мэтью слышал впервые в жизни.

— Ты сама знаешь.

— Нет, не знаю. Мне вас так не хватало, а вы бросили меня одну. Мне никто не нужен, кроме вас. Что я сделала? Скажите, вы должны мне сказать. Клянусь, я не знаю.

— Ты не знаешь, что сказала тем людям из полиции, что мы с Мэтью не любили Джеффа? Что из-за твоих слов теперь они подозревают нас? Ты этого не знаешь?

— Нет, дорогая, они нас не подозревают, — твердо сказал Мэтью. Фиона вновь расплакалась. Она в отчаянии всплеснула руками, по ее лицу текли слезы. — Садись, Фиона. Ты должна успокоиться. Я заварю чай.

— Только если Мишель скажет, что прощает меня. Я сама не понимала, что делаю, когда это сказала. Говорила первое, что пришло мне в голову. Я бы все отдала, чтобы только взять свои слова назад.

Мишель с грустью посмотрела на нее.

— Беда в том, что уже ничего не вернешь.

— Тогда скажите, что прощаете меня. Скажите, и все станет так, словно ничего не было.

— Я тебя уже простила, — сухо сказала Мишель и пошла на кухню, чтобы включить чайник. «Но не забыла, — подумала она. — Почему простить гораздо легче, чем забыть?»

Мистер Уголовный Розыск допрашивал Леонардо Нортона в воскресенье вечером. Тот был крайне удивлен, что Джимс, имевший репутацию очень осторожного и рассудительного человека, назвал полиции его имя. В его голосе проступали нотки скорби.

— Было уже не меньше половины девятого, когда я его увидел; возможно, около девяти. Весь день я провел у матери в Челтенхеме. — Ему самому казалось, что это самое невинное и чистое времяпрепровождение. — И, естественно, никак не могу знать, что мистер Мэлком-Смит делал после обеда.

Они не спросили, где Джимс провел ночь. По всей видимости, полицию не интересовало, что происходило после 4.30.

Следующий вопрос был опаснее:

— У него есть ключ от дома?

— От моего дома? Разумеется, нет. — Джимс все равно никогда в этом не признается.

— А у соседки?

— Эмбер Конвей? Да, есть. А у меня есть ключ от ее дома. Это разумно. Как я понимаю, мистер Мэлком-Смит взял ключ у нее.

По словам сестры Эмбер Конвей, которую они разыскали, та уехала в Ирландию, но не раньше субботы. Вечером в пятницу она была дома, но сестра ничего не знала о ключе. Мистер Уголовный Розыск сказал Леонардо, что они еще вернутся. Леонардо позвонил Джимсу домой. Когда там подняли трубку, он услышал плач одного ребенка, смех другого и жалобные, блеющие звуки, свидетельствующие о том, что по телевизору идет диснеевский мультфильм

— Ты, — сказал Леонардо, услышав угрюмый голос Джимса, — можешь быть настоящим дьяволом, когда захочешь. Скажи, ты и вправду воткнул нож в кишки мужа своей жены?

— Разумеется, нет, черт возьми.

— Следующим будут взятки в коричневых конвертах.

— Я не от кого не потерплю подобных намеков, даже от тебя.

Леонардо рассмеялся.

— Хочешь приехать?

Джимс холодно ответил, что вряд ли. Он почти весь день провел на допросе и очень устал. Кроме того, утром предстоит новая встреча с полицией.

— Тебе не о чем беспокоиться, — сказал Леонардо. — В газетах напишут, что человек из Вестминстера помогает полиции в расследовании. Или, возможно, «известный член парламента от консервативной партии».

— Может, перестанешь? — сказал Джимс.

Глава 23

На Глиб-террас, как раз напротив Эмбер Конвей и Леонардо Нортона, жила знакомая Натали Рекмен. Она была сестрой соседа по квартире приятеля Натали — весьма дальнее знакомство, но все приглашенные на обед, организованный и приготовленный соседом, быстро нашли общий язык. Сводная сестра хозяина рассказала собравшимся о том, что тишину и покой их улицы нарушали полицейские, приезжавшие туда весь день, причем — она в этом не сомневалась — некоторые из них были в штатском. Похоже, их интересовала женщина, жившая напротив, или ее сосед, молодой банкир или биржевой маклер, который никогда не внушал ей доверия. Говорят, в его доме часто бывает — она сама видела, как он приезжал, — тот член парламента, чья жена оказалась двоемужницей. Она узнала его по фотографии в газете.

Натали была так взволнована, что с трудом заставляла себя есть. К сожалению, пришлось не только поужинать, но и остаться на ночь, чтобы не подвергать опасности свои отношения с приятелем. Он уже жаловался, что ее вечно не бывает дома, и сенсационная информация интересует ее больше, чем он. В любом случае придется подождать до утра. Однако на следующий день ровно в девять Натали была уже на Глиб-террас — машину пришлось оставить на подземной стоянке, чтобы ее не отбуксировали или не заблокировали колеса, — и звонила в дверь симпатичного маленького домика, который представлял собой правую половину примыкающей пары домов. Полиции не было видно. Натали позвонила трижды и уже подумала, что Эмбер Конвей еще не приехала, когда дверь открыла заспанная женщина с всклокоченными волосами и сонными глазами в короткой ночной рубашке поверх похожей на детскую пижамы.

— Эмбер Конвей?

— Да. Кто вы? Я вернулась домой только в три ночи. Вы из полиции?

— Конечно, нет, — ответила Натали. — А что заставляет вас так думать?

— Они мне звонили. Я сказала, чтобы не приезжали раньше десяти.

— Именно поэтому я пришла в девять. — Натали переступила порог. — Можно войти?

Весь вечер Джимс читал нотации Зилле по поводу, как он выразился, «отвратительного и преступного поведения». Если он решит продолжить их совместную жизнь, то лишь при условии, что она будет строго следить за тем, что делает и что говорит, начиная с церемонии бракосочетания, которая на этот раз будет скромной и пройдет в отеле или каком-либо другом месте, имеющем лицензию на устройство подобных мероприятий. Зилле лучше постоянно жить в Фредингтон-Крус, приезжая в Лондон только в тех случаях, когда ее присутствия будут требовать интересы консервативной партии — например, на прием, устраиваемый лидером оппозиции. Евгению нужно отдать в пансион, а через три года и Джордана. А пока мальчик будет ходить в детский сад, который для него выберет Джимс.

— Не поеду, — сказала Зилла. — Я только-только вырвалась из этого проклятого места и не хочу туда возвращаться.

— Боюсь, тебе придется, дорогая. В противном случае у меня не останется выбора, кроме как расстаться с тобой, бросить тебя. Поскольку мы не женаты и прожили вместе меньше двух месяцев, по закону я не обязан тебя содержать. Джерри тоже не может тебя обеспечивать — и никогда не мог. Он умер. Поэтому ты либо подчиняешься правилам, либо живешь на пособие по бедности. Не знаю, где ты будешь жить, но сомневаюсь, что государство предоставит тебе номер с завтраком.

— Ты подонок.

— Оскорбления не помогут. Благодаря кое-каким связям я договорился, что нас зарегистрируют в среду. Ты не возражаешь?

Это было в понедельник. В ту ночь оба спали плохо. Джимс не признался Зилле, но его серьезно беспокоило полицейское расследование. Никто не знает, когда они снова в него вцепятся — именно вцепятся, это самое подходящее слово. Главный организатор парламентской фракции пока ничего ему не говорил, и лидер оппозиции тоже, однако каждый из них, как ему казалось, бросил на него ледяной взгляд. Мысль о том, что они просто ждут подходящего случая, была невыносимой.

Зилла тоже не спала, но, как ни странно, настроение ее было не таким мрачным, и она строила планы на будущее. Днем, до возвращения Джимса, ей позвонили с телевизионного канала «Луна и звезды», пригласили прийти к ним на ток-шоу «К завтраку» и рассказать о своих чувствах. Зилла ответила, что подумает и перезвонит им во вторник. Если правильно разыграть карты, можно сделать карьеру на телевидении. Возможно, будет разумнее сначала заключить брак — для подстраховки. Утром она позвонит в «Луну и звезды» и попросит подождать еще один день, после чего может дать свое согласие.

Джимса также беспокоили газеты. Он не мог забыть замечание Леонардо об известном члене парламента от консервативной партии, который «помогает полиции в расследовании». Джимс был абсолютно уверен, что пресса этого не сделает, не посмеет, потому что дело еще «в производстве», если он правильно использовал этот термин; он еще раз пожалел, что не получил юридического образования. Вероятно, полицейские не найдут ничего, что можно было бы связать с ним. Но когда они вернутся? Хватит ли у него мужества встретиться с главным организатором парламентской фракции раньше, чем этот суровый человек сам его позовет? Джимс всегда хвастался, что у него стальные нервы, но теперь начал в этом сомневаться. Он не мог понять, почему не получает приглашений из программы «Сегодня» или из передачи Джереми Паксмена «Начало недели». Когда ему нечего сказать, они тут как тут.

Газеты упали на коврик перед дверью в шесть тридцать утра. Джимс спал не больше часа. К тому времени он уже встал и пил кофе. И если его движения отличались неподобающей поспешностью, этого никто не увидел. Развернув газеты, он с облегчением вздохнул — там ничего не было, если не считать дежурных фраз о «помощи полиции». Пока все хорошо. Жаль только, что уже нет смысла снова ложиться в постель. А то он наконец смог бы заснуть.

Менеджер «Мерри Кукхаус» на автостраде А30 — он называл себя главным управляющим — помнил Джимса и без труда опознал его по фотографии. Да, он сразу же понял, что за посетитель пришел в ресторан — член парламента, муж той женщины, которая вышла за него замуж, не разведясь с другим. Это было во всех газетах. Когда он зашел в «Мерри Кукхаус», все сомнения в его личности, если таковые и были, сразу же испарились. Самый грубый и невоспитанный из посетителей, которых ему только приходилось видеть. Обругав обстановку и обслуживание, он заявил, что такая еда не годится даже для свиней, что их заведение — гнойный нарыв на лице Англии, а обслуживающий персонал — болваны, которые не способны отличить куриную грудку от свиной требухи.

Это было в пятницу, в три часа пополудни. При таких пробках, вынужденно признал мистер Уголовный Розыск, Джимс должен был добираться из этого района Хэмпшира до Мраморной арки не меньше двух часов, а то и все три. Но сообщать ему об этом они не будут. Пусть немного помучится. Он явно в чем-то виновен, хотя и не в убийстве. Получив показания менеджера «Мерри Кукхаус», полицейские не стали утруждать себя визитом к Эмбер Конвей, хотя могли бы и передумать, знай они, что Натали Рекмен их опередила.

— Этот парень, член парламента, был приятелем Леонардо Нортона, да? — Натали Рекмен задавала свой вопрос как раз в то время, когда должен был приехать мистер Уголовный Розыск. — Вы имеете в виду, близким другом?

— Больше, чем другом, — сказала Эмбер. — Вы же не будете упоминать моего имени, да?

— Ни в коем случае.

— Наверное, я наивный человек, но долгое время думала, что тут дело в политике. Здесь, в Вестминстере, мы все помешаны на политике.

Натали выключила диктофон, который оставался незамеченным Эмбер.

— Он часто брал у вас ключ?

— Я никогда с ним не сталкивалась. У него был свой ключ.

Вернувшись домой, Натали обнаружила, что на автоответчике для нее записано сообщение. Звонила Зилла Мэлком-Смит. Начала она за здравие: «Утром я выхожу замуж». Потом, после небольшой паузы, прибавила: «Извините, если в прошлый раз я была резка с вами. Сорвалась. После того, как я вступлю в законный брак с этим гомиком, я хочу вам кое-что рассказать. Вы могли бы прийти в среду после обеда, скажем, в три?»

Натали держала руку на пульсе событий. Расследование шло своим чередом, а сегодня днем в Голдерс-Грин кремировали тело Джеффа. Натали собиралась присутствовать. Как бы то ни было, она прожила с ним дольше, чем большинство других женщин, и несмотря на то, что в конце концов выгнала вон, их расставание было дружеским, насколько это возможно при таких обстоятельствах, а теплые чувства к нему Натали сохранила до самой его гибели. Вероятно, потому, что никогда не испытывала иллюзий на его счет.

В два часа она надела черную юбку и жакет. Представления о приличиях, сохранившиеся с тех времен, когда Натали жила с матерью, подсказали ей, что брючный костюм на похоронах будет смотреться неуместно. Натали не любила шляпы, и в ее гардеробе имелась всего одна — широкополая, из некрашеной соломы, купленная на отдыхе в Египте. Для похорон она явно не подходит, и Натали пошла с непокрытой головой. Как и Зилла Мэлком-Смит, которую она совсем не ожидала там увидеть. Заметив ее в часовне, Натали улыбнулась и махнула рукой, сдержанно и печально, соответственно случаю. Зилла взяла с собой маленького мальчика, который все время хныкал, сына Джеффа Лича. Вне всякого сомнения, ей не с кем оставить ребенка. Органная музыка расстроила его, и к тому времени, как внесли гроб, мальчик плакал во весь голос.

Рыдающая женщина, закутанная в черное, наверное, была его нынешней подругой, а если точнее, последней подругой. Фиона Имярек. Блондинка, как и все остальные, — единственным исключением была та, на которой Джефф женился. Женщина проплакала всю службу, формальную и безликую. Сопровождавшая Фиону толстуха обняла ее за плечи, затем прижала к своему громадному бюсту — у Натали язык не повернулся назвать это грудью. С ними был мужчина, который вел очень популярную телевизионную программу об анорексии; он пел церковные гимны довольно приятным баритоном. Натали не принесла цветов. Она и так чувствовала себя виноватой, а теперь, увидев, как мало тут венков, совсем расстроилась. Те, что лежали на мощеном дворике у крематория, были сплетены в основном из гербер, лилий и лютиков, и Натали подумала, как за последние десять лет изменились цветы, которые продают в Британии. Раньше это были бы гвоздики и розы. Карточка на самом большом венке гласила: «В память о моем дорогом и любимом Джеффе. Твоя Фиона». Рядом лежал букет белых гвоздик, так плотно упакованный, что напоминал большой пакет леденцов «Поло». Карточка от отца и Берил — «Светлая память». Ничего от вдовы. И больше никого из бывших подруг.

Натали, расставшаяся с Джеффом больше года назад, после предыдущего Рождества, подумала, что между ней и этой Фионой должны были быть еще женщины. Или Джефф жил у бывшей жены? Натали не могла представить, что он удовлетворился бы сексом, комфортом и крышей над головой, не говоря уже о деньгах, которые могла предложить ему женщина, жившая в дорсетской глуши. Чтобы написать глубокую статью обо всех них, она должна выяснить имя этой недостающей женщины, а также своей предшественницы и той, кто был еще раньше.

Присутствовавшие на похоронах люди уже покинули часовню и стояли снаружи, восхищаясь венками; некоторые плакали. Никто из них даже отдаленно не напоминал женщину, пришедшую на смену Натали, предшественницу Фионы. Толстая дама с красивым лицом никак не подходила — слишком стара и не в форме. Блондинка, чем-то похожая на Фиону, была инспектором уголовной полиции. Натали представилась высокой женщине лет шестидесяти, которая оказалась квартирной хозяйкой Джеффа из дома на Харвист-роуд в Куинз-Парк.

— Он был милым человеком, дорогая. Не доставлял ни малейшего беспокойства.

— Готова поспорить, Джефф задерживал квартплату.

— Совершенно верно. Можете себе представить, жена ушла от него и вышла замуж за другого, даже не разведясь с ним. Это она? Кажется, я ее где-то видела.

— Джефф часто отсутствовал по ночам, когда жил у вас?

— По нескольку дней подряд, а также в выходные, моя дорогая. Но ничего не скрывал. Ездил в Глостер навестить мать. Я даже волновалась, что он мог быть в том поезде, который разбился.

Маловероятно, подумала Натали, учитывая, что в это время он ехал в своем драндулете из Лонг-Фредингтона. Она точно знала, что мать Джеффа умерла в 1985-м, а отец жил в Кардиффе с женщиной, которую Джефф не любил, — Берил, судя по карточке на венке, похожем на пакет леденцов «Поло». Они не разговаривали несколько лет.

— Это в выходные. А среди недели Джефф часто отсутствовал?

— Летом и, кажется, в сентябре. «Думаю, вы нашли себе подружку», — сказала ему я, и он не стал отрицать.

Натали подошла к Зилле.

— Поздравляю с предстоящим бракосочетанием.

— Что? Ах да. Спасибо.

— До завтра.

Кем могла быть эта неизвестная женщина? Естественно, состоятельная — с деньгами или высокооплачиваемой работой. С собственным домом, причем в Лондоне. На севере Лондона, подумала Натали. Джефф принадлежал к той категории людей, которые считают южные районы города чужой территорией, куда для проезда, по всей видимости, нужен паспорт. Однажды он даже хвастался, что никогда не переходил на тот берег реки по мосту. Интересно, что стало с его машиной, стареньким «Фордом Англия», который он ни разу не мыл, пока жил с ней? Натали представила, как автомобиль стоит где-нибудь на стоянке, с заблокированными колесами, эвакуированный с того места, где Джефф его бросил. Скорее всего, из лабиринта улиц между Северной окружной дорогой и Большой Западной железной дорогой.

Вернувшись домой, она сделала несколько телефонных звонков, чтобы проверить, что завтра утром в Вестминстере действительно должны пожениться Зилла (или Сара) Лич и Джеймс Мэлком-Смит, но не нашла подтверждения. Должно быть, Джимс решил провернуть это дело в Южном Уэссексе. Натали размышляла, есть ли у нее шанс взять интервью у Леонардо Нортона, но решила подождать до разговора с Зиллой, которая может открыть ей такое, о чем она и не мечтала.

По сравнению с предыдущей свадьбой, и даже с первой, бракосочетание оказалось чрезвычайно скучным. Когда был принят новый закон, Зилла подумала, что это блестящая идея: теперь не обязательно жениться в церкви или в загсе, а можно зарегистрироваться прямо в отеле, который имеет лицензию. Увидев место, которое выбрал Джимс, она изменила свое мнение. Это была придорожная гостиница постройки 1930-х годов на автостраде А10 неподалеку от Энфилда. Одетая в белый костюм и новую шляпу «колокол» с кудрявыми перьями черного и белого цвета, Зилла подумала, что могла бы не утруждать себя и приехать в джинсах и свитере.

На потолке были полукруглые бревна фальшивых балок черного цвета, а на стенах тоже фальшивые «льняные складки»[48]. Грубые стулья соседствовали с грубыми столами, а диваны были обиты английским ситцем с рисунком из наполовину распустившихся розовых и красных роз. Такого количества упряжи — седел, уздечек, шпор и сбруи — Зилла не видела даже в дорсетской глуши. Ее представили хозяину заведения, неестественно красивому парню с простонародным выговором, который когда-то был любовником Айво Кэрью. Приветствуя Зиллу, он неприлично подмигнул Джимсу, стоявшему у нее за спиной.

Регистрировала их женщина, молодая и красивая. Зилла, когда-то поддерживавшая антифеминисток, засомневалась, будет ли ее брак настоящим, если церемонию проведет не мужчина, хотя знала, что теперь должности регистраторов занимают преимущественно женщины. Айво и красивый парень были свидетелями, и все прошло очень быстро. Зилла надеялась на то, что даже в этой дыре полагается ленч, нечто вроде торжества, но Джимс, который во время церемонии не произнес ни слова, за исключением необходимого «да», поспешно попрощался со всеми и поехал назад, в Вестминстер.

И только после этого он обратился к Зилле:

— А теперь мы должны заняться переездом во Фредингтон-Крус — твоим с детьми.

Глава 24

На этой неделе — хотя Джозефин этого не помнила — исполнялось двадцать лет с того дня, как Минти пришла в «Чистюлю». Тогда был конец мая, ей исполнилось восемнадцать. Принимаясь за рубашки, она попыталась сосчитать, сколько их погладила за эти годы. Скажем, три сотни в неделю, пятьдесят недель в году (за вычетом двух на выходные) в течение двадцати лет — получается сто тысяч. Хватит, чтобы одеть целую армию, как сказала Тетушка десять лет назад. Белые, а также синие, розовые и желтые в белую полоску, серые в синюю полоску, и так без конца. Минти взяла первую рубашку из груды. Светло-зеленая в темно-зеленую полоску, редкое сочетание.

Как это часто случалась, когда Минти позволяла себе думать о Тетушке, послышался голос призрака:

— Вовсе не сто тысяч, ты ошиблась. Ты не гладила рубашки по субботам, когда пришла сюда. По крайней мере, первые два года. И бывали дни, когда не набиралось и пятидесяти штук. Поэтому получается скорее девяносто тысяч, чем сто.

Минти промолчала. Отвечать Тетушке было опасно, хотя это приносило облегчение. Вчера, когда она не сдержалась и прикрикнула на призрака, прибежала Джозефин и спросила, не обожглась ли Минти. Как будто человек, погладивший сто тысяч рубашек, может обжечься.

— В любом случае ей следует тебя поздравить. Она эгоистка до мозга костей, никогда не думает ни о ком, кроме себя и этого своего мужа. Будь у нее ребенок, тебе пришлось бы за ним присматривать. Она приносила бы его сюда и оставляла тебе, пока ходит по магазинам или бегает к своему китайцу. Этот Кен, он, может, и замечательный, но с ребенком сидеть не будет. Мужчины такого не любят.

— Уходи, — сказала Минти, но очень тихо.

— Миссис Льюис знает о таких вещах гораздо больше меня. У нее есть опыт. Я имею в виду роды. Мне пришлось вынести все тяготы твоего воспитания, но я не испытала родовых схваток. Если бы Джок не погиб в той железнодорожной катастрофе, у тебя тоже мог быть ребенок. Вы бы хотели стать бабушкой, миссис Льюис?

На этот раз Минти не сдержалась.

— Может, заткнешься? Лучше бы ты осталась глухой. Она не собирается заводить ребенка, и я тоже. Забери отсюда эту старуху. Я не желаю ее слышать.

Как и следовало ожидать, появилась Джозефин.

— С кем ты разговариваешь, дорогая?

— С тобой, — храбро ответила Минти. — Мне показалось, ты меня звала.

— Когда это я отвлекала тебя от рубашек? Послушай, я тут отлучусь ненадолго, оставлю все на твое попечение, ладно? Хочу пообедать с Кеном. Тебе что-нибудь принести?

Минти с трудом сдержала дрожь. Есть пищу, к которой кто-то прикасался? Неизвестно где купленные продукты? Джозефин неисправима.

— Нет, спасибо. Я взяла из дома сандвичи.

Она приступила к еде только после того, как закончила с рубашками. Это были сандвичи с курицей, белым хлебом, который Минти нарезала сама — неизвестно, кто и как делает хлебную нарезку, — и свежим ирландским маслом; курицу она варила и разделывала тоже сама. Минти пользовалась оставшимся длинным ножом, точно таким же, как тот, который пришлось выбросить, потому что неизвестно, насколько хорошо очищает вещи кипячение. Появись тут миссис Льюис, большой нож, возможно, пригодился бы так же, как и предыдущий, с помощью которого удалось избавиться от призрака Джока.

Только Минти ни разу не видела миссис Льюис. Тетушка являлась ей довольно часто, хотя ее фигура никогда не была такой резкой и плотной, как у Джока. Сквозь Тетушку всегда просвечивала мебель и двери. Иногда появлялись всего лишь контур, размытые очертания, которые дрожали и колыхались, словно мираж на дороге, который Минти видела из окна автобуса на прошлой неделе. Минти подумала, что Тетушка может совсем исчезнуть, если снова класть цветы на ее могилу. Но зачем? Она никогда не противоречила Тетушке, пока та была жива, но теперь пришло время защитить свои права. Почему она всю оставшуюся жизнь должна тратить деньги на эти цветы, ублажая призрак?

Минти даже не испытывала особенного страха перед Тетушкой. Наверное, потому, что очень хорошо ее знала и ни секунды не сомневалась, что Тетушка не причинит ей вреда. В отличие от Джока, который уже причинил — тем, что забрал деньги. А когда вернулся в виде призрака, то время от времени зло смотрел на нее, широко раскрыв глаза и оскалив зубы. По-настоящему она боялась только миссис Льюис, хотя сама не знала, почему. Наверное, если бы старуха хоть раз обратилась к ней, а не разговаривала все время с Тетушкой, эта мысль так не пугала бы Минти. Но миссис Льюис никогда к ней не обращалась, а следовала за Тетушкой, как тень, и, подобно тени, появлялась в определенные часы и дни. Так, например, сегодня утром, когда Тетушка обратилась к ней с вопросом, миссис Льюис не произнесла ни слова. Может, ее тут не было, и Тетушка по каким-то своим соображениям говорила сама с собой. С другой стороны — и это необъяснимым образом пугало Минти — мать Джока могла сопровождать Тетушку из того места, где они жили — рая, ада или какой-то неизвестной, безымянной обители теней, — но хранить молчание. Это очень не нравилось Минти, которая представляла, как миссис Льюис маячит за спиной Тетушки, настраивает Тетушку против нее, следит за всеми действиями Минти, критикует ее внешность и дом. Выжидает подходящего момента, только непонятно, для чего.

После появления Джозефин в комнате для глажки рубашек Тетушка исчезла и больше не возвращалась. Минти доела сандвич и отправилась мыть руки. Заодно она вымыла и лицо, поскольку подозревала, что на подбородке остался невидимый след от масла. Пока она была в туалете, звякнул прикрепленный к двери колокольчик. Минти не поверила своим глазам. Посреди приемной стояла сестра мистера Кроута, зажав под мышкой кипу грязной одежды, извлеченную из очень старой и потрепанной хозяйственной сумки. Гертруда Пирс — кажется, так ее звали? — удивилась встрече не меньше самой Минти.

— Я не знала, что вы здесь работаете. — Весьма прозрачный намек: «Иначе ни за что бы сюда не пришла». Голос у нее был низкий и хриплый, с каким-то незнакомым Минти акцентом. Совсем недавно — возможно, даже по дороге сюда — Гертруда Пирс покрасила волосы, и теперь они были такими же яркими и блестящими, как алый шелковый жакет, который она бросила на прилавок вместе с зеленым шерстяным свитером и парой темно-красных брюк. Минти чувствовала исходящий от одежды запах с расстояния шести футов. Она сморщила нос, что не ускользнуло от взгляда Гертруды Пирс. — Если не хотите их принять, я пойду в другое место.

Джозефин не понравится, что она не берет работу.

— Мы их почистим, — вынужденно сказала Минти, но мысль о том, что Тетушка узнает о разговоре с сестрой мистера Кроута, вызвала у нее дрожь. Дрожащей рукой она подсчитала стоимость сухой чистки, внесла сумму в квитанцию, написала на ней «миссис Пирс» и протянула клиентке. — Будет готово в субботу.

Гертруда Пирс смотрела на квитанцию с подозрением и чем-то похожим на удивление. Словно размышляла, какими божественными или сверхъестественными способностями должна обладать Минти, чтобы знать ее имя.

— Сумку я заберу, спасибо.

Она лежала на прилавке, черная сумка, вся в пятнах и царапинах; вероятно, ею пользовались не одну сотню раз с тех пор, как помощник продавца в «Дикинз энд Джоунз»[49] впервые сложил в нее новые вещи. Минти чуть-чуть подвинула ее к Гертруде Пирс. Должно быть, сестра мистера Кроута ждала, чтобы ей подали сумку с поклоном, подумала Минти. Она удалилась в комнату для глажки и захлопнула за собой дверь. Потом услышала тяжелые шаги и звон колокольчика, сопровождавший выходящего клиента.

— Я же предупреждала, чтобы ты не разговаривала с ней, — сказала Тетушка. — Ушам своим не верю. Ты должна была сделать вид, что ее тут нет, а не прислуживать ей.

— Я лучше сделаю вид, что тут нет тебя. — В отсутствие Джозефин Минти могла отвечать, сколько пожелает. — Я хочу, чтобы ты ушла навсегда и забрала с собой эту старуху, мать Джока.

— Если ты положишь красивые цветы мне на могилу, как делала раньше, я подумаю об этом. Тюльпаны не подходят, что бы тебе ни говорил цветочник. Хотя розы, наверное, слишком дороги.

— Я не пожалею денег, лишь бы избавиться от тебя, — грубо ответила Минти.

В половине шестого она ушла домой и по дороге купила дюжину белых роз, довольно дорогих, но дешевле, чем у ворот кладбища. День был хмурым, и здание за воротами, украшенное колоннами и портиками из выветренного серого камня, на которое раньше она не обращала внимания, выглядело старым, словно стояло тут сотни или даже тысячи лет. Минти, на прошлой неделе смотревшая телепередачу о Древнем Риме, подумала, что постройка могла сохраниться с тех времен. Это была уменьшенная копия большого мрачного крематория, и двери здесь тоже были закрыты. Наверное, внутри темно, неприятно пахнет и всегда холодно. Минти закрыла глаза и повернулась спиной к зданию. Непонятно, зачем она вообще пошла сюда — дорожка к Тетушкиной могиле была в другой стороне.

Наверное, потому, что выбрала восточные ворота кладбища, а не западные. Впервые за все время. И впервые купила цветы в магазине, а не у ворот. Внезапно ей показалось очень важным «вручить» цветы Тетушке. Она просила цветы, причем именно розы. Интересно, на какой из аллей находится могила: на этой или на следующей? Кладбище было большое, с многочисленными дорожками, длинными и извилистыми, а многие могилы выглядели очень похожими. Среди деревьев встречались вечнозеленые, хотя правильнее было бы назвать их «вечночерными», поскольку хвоя на них всегда оставалась темной и тусклой. С веток других деревьев свисали вялые зеленые листья. Только трава с мелкими цветами, желтыми и белыми, была яркой и менялась со сменой времен года.

Вечер еще не наступил, и до захода солнца оставалось еще несколько часов, но небо было затянуто облаками, приглушавшими свет. Минти понимала, что ей нужно попасть к крематорию и западным воротам, только не знала, как. Она прошла немного по одной аллее, потом по другой, повернула направо, потом снова налево. Конечно, она узнает могилу, когда увидит ее, и не только по выбитому на ней имени, но в первую очередь по ангелу, который одной рукой прикрывает глаза, а в другой держит скрипку. Беда в том, что кладбище было буквально наводнено каменными ангелами. Похоже, ангел украшал каждую вторую могилу: одни держали в руках свитки или струнные инструменты, преимущественно арфы, другие плакали, опустив голову. Минти самой хотелось заплакать. Она понимала, что нужно вернуться к воротам, через которые вошла, выйти и снова войти через другие, но тогда пришлось бы проходить мимо продавца цветов. Он мог подумать, что Минти украла розы, когда он отвернулся, или даже взяла их с чьей-то могилы, что, как ей говорили, случается довольно часто.

Мэйзи Джулия Чепстоу, любимая жена Джона Чепстоу, ушедшая из жизни 15 декабря 1897 г. в возрасте пятидесяти трех лет. Покойся в объятиях Иисуса. Минти знала надпись наизусть и теперь вспомнила, как рассказывала Джоку, что кости или прах, лежащие в земле, принадлежат Тетушкиной бабке. Все это не имеет значения. Важно лишь то, что в той могиле она похоронила пепел Тетушки. Оказавшись прямо перед маленьким римским строением, Минти свернула еще раз. Здесь было много могил, а ухаживать за ними, по-видимому, не успевали — и трава, мох и плющ разрослись, заслоняя надгробные камни и стирая надписи. Минти ни разу не встречала здесь кошек, хотя часто представляла, как они приходят сюда по ночам. Теперь она столкнулась с одной из них: серая кошка, длинная и худая, аккуратно прошла между безымянными могилами и нырнула в увитый плющом провал между корней дерева. В этот момент Минти увидела могилу.

Ангел, что-то державший в руках, возник прямо перед ней, в том месте, где дорожка между могил под прямым углом пересекалась с аллеей. Наверное, именно там она видела приближающийся призрак Джока, когда стояла на коленях. Еще издалека Минти узнала ангела, который точно так же одной рукой прикрывал глаза, а в другой держал сломанную скрипку. Однако когда она раздвинула побеги плюща и прочла вырезанную на камне надпись, то увидела, что ошиблась. Это была не Мэйзи Джулия Чепстоу, любимая жена Джона Чепстоу, а Ева Маргарет Пинчбек, единственная дочь Сэмюела Пинчбека, ушедшая к Создателю 23 октября 1899 года. Адам, Ева и Ущипни Меня, подумала Минти. Поло, возьми «Поло». Неужели могилы двух разных людей могут быть так похожи? Должно быть, человек, который очень давно — возможно, во времена Рима — делал статуи, изготовил много одинаковых.

А может, подойдет и эта могила. Даже если праха Тетушки здесь нет, это не так уж важно. Зато тут имелась каменная ваза, как часть украшений постамента, на котором стоял ангел. Сухой зеленый мох подобрался к самым краям вазы. Минти поступила так, как поступала всегда: нашла увядшие цветы на одной из соседних могил, выбросила их в кусты, а воду, в которой они стояли, перелила в покрытую мхом вазу. Потом поставила розы, обломав стебли до нужной длины и уколовшись при этом шипами. Выступившая на руках кровь почему-то принесла Минти облегчение, которого она не испытывала прежде. С другой стороны, ей не давала покоя грязь, которая могла быть на стеблях роз. На кладбище есть водопроводный кран, только она не знала, где.

Минти встала, повернулась и пошла в сторону, противоположную газгольдеру. Наверное, эта дорога должна привести ее к западным воротам. Но не привела. Минти стало страшно. Она представила, что не сможет найти выход и будет бродить тут много часов или даже лет в поисках выхода, навсегда останется среди заросших могил и вместе с кошками будет ходить по ним, вызывая дрожь у живых людей. Это место, где под землей лежит бесчисленное количество мертвецов, наверное, самое подходящее для привидений, но ее призраков тут нет. Только полумрак, тоска и далекий шум машин на Харроу-роуд. Ни людей, живых или мертвых, ни пения птиц. Внезапно Минти оказалась на открытом месте, прямо перед огромным храмом с колоннами — крематорием. Вид у него всегда был устрашающий, а с этой стороны особенно: голая стена, серые облака над ней, а вокруг заброшенная растительность, подбирающаяся к самому фундаменту. Минти представила, как распахиваются огромные ворота, витражное окно разбивается, и изнутри вырываются призраки с поднятыми руками и развевающимися саванами. Она бросилась бежать.

На аллеях были расставлены таблички, указывавшие на что угодно, только не на то, что нужно ей, — могилу Тетушки. Минти, боявшаяся оглянуться и обнаружить преследователей, прочла, сама не зная зачем, возникшую перед ней табличку. Надпись на ней гласила: «Выход». Минти почувствовала огромное облегчение. Теперь она знала, где находится: неподалеку от западных ворот, которые выходили на ее улицу и рядом с которыми стоял цветочный киоск. К воротам она уже подошла медленно, заставив себя улыбнуться и кивнуть продавцу цветов. Ее не преследовали — никто и ничто.

Минти редко чувствовала себя счастливой. Страх отпугивает счастье точно так же, как печаль, а Минти почти все время боялась. Она жила в атмосфере не имевших названия страхов, сдержать которые могло только строгое соблюдение правил. Облегчение принесла лишь одна вещь, не ведомая Минти первые тридцать семь лет жизни — чувство, которое она испытывала к Джоку. Когда после занятий любовью она сказала Джоку, что никогда не будет принадлежать другому мужчине, что вечно останется ему верна, то, наверное, впервые в жизни выражала свои настоящие, искренние чувства, не искаженные предубеждениями по поводу чистоты, порядка или еды. А то, что Джок давал ей взамен — или она думала, что давал, — вызывало у нее странное чувство, которое Минти не знала, как назвать. Счастье. Подобное ощущение, хотя и не такое сильное, охватило ее теперь, когда она покинула кладбище и пошла домой, на Сиринга-роуд.

С Джоком это состояние сохранялось довольно долго. Если бы он не умер, иногда рассеянно думала Минти, точно не зная, чего хочет или что имеет в виду, если бы он был жив и остался с ней, чувства, которые он в ней будил, могли бы превратить ее в совсем другую женщину. Минти понимала, что теперешняя крупинка счастья, последовавшая за пережитым ужасом, обречена быть короткой, и когда она приближалась к двери своего дома, страх начал возвращаться. Минти боялась того, что ждет ее внутри, и даже подумала, не постучать ли к Уилсонам, не посидеть ли у них полчасика, выпить чашку чая, поболтать и, может, рассказать о поисках Тетушкиной могилы, которые теперь, когда все закончилось, могут даже показаться забавными. Чтобы женщина, жившая через дорогу от кладбища, не могла найти могилу собственной тетки! Но даже если она пойдет к Соновии, потом все равно придется снова выходить и переступать порог своего дома. Нельзя же сидеть у соседей всю ночь.

Минти вставила ключ в замок и повернула. Стемнеть должно было еще через несколько часов, однако она включила свет в холле. Ничего. Пусто. Минти поднялась наверх, опасаясь по пути столкнуться с Тетушкой, но там тоже никого и ничего не было. Через стену, разделяющую два дома, доносились тихие звуки музыки — такой, которая нравится современной молодежи. Вряд ли это радио мистера Кроута; скорее всего, оно принадлежит Гертруде Пирс. Странная женщина — слушает музыку для подростков. Минти приняла ванну, воспользовавшись гелем, который создает пену, вымыла волосы, щеточкой для ногтей соскребла кровь с ладоней. Шипы роз оставили несколько крохотных ранок. Потом Минти вытерлась и, как обычно, надела чистую футболку, чистые брюки и носки. Она никогда не носила сандалий, даже в жару, боясь грязи на улицах. Микробы могут проникнуть через ноги и вызвать какую-то болезнь с непроизносимым названием — Минти читала об этом в газете Лафа. Там речь шла об Африке, но она не видела причин, почему такое не могло случиться и здесь.

Есть ей не хотелось. Те сандвичи были очень сытными. Может, потом она сделает себе яичницу с тостом. Неизвестно, конечно, откуда привозят яйца, но в любом случае они берутся из курицы, и она готовит их очень тщательно, на чистой сковородке. Из окна кухни Минти могла видеть белье на провисшей веревке в саду мистера Кроута. Белье давно высохло — Гертруда Пирс, наверное, повесила его еще до визита в «Чистюлю». Минти вышла во двор. Весь день было не очень жарко — слишком уж много облаков на небе, — но тепло и комфортно, и воздух еще не успел остыть. Бельевая веревка соседей провисла из-за того, что один из столбиков, к которым она была привязана, наклонился почти под углом сорок пять градусов, и края сушившихся полотенец и простыней спускались до самой земли, почти касаясь сухой, пыльной травы. Минти была в шоке, но не собиралась ничего предпринимать.

Из-за изгороди до нее донесся голос Соновии:

— Минти! Давно не виделись.

На самом деле не так уж давно. Дня два или три, не больше. Желая порадовать соседку, Минти рассказала ей, как Гертруда Пирс пришла в химчистку, не подозревая, что она там работает. Соновия смеялась, особенно над удивлением сестры мистера Кроута от того, что Минти знает ее имя. Ходили слухи, что лет двадцать назад мистер Кроут позволил себе расистское высказывание, и хотя никто не знал, где оно прозвучало и кому предназначалось, Лафу этого было достаточно, чтобы с тех пор не разговаривать с соседом. Соновия часто повторяла, что жалеет, что это случилось давным-давно, а не теперь, и она не может подать на него в суд.

— Мне кто-то сказал, что в субботу она собирается домой. Мы все будем рады избавиться от нее.

Затем Соновия с улыбкой выслушала рассказ Минти о происшествии на кладбище. Улыбка ее ни разу не дрогнула, но, вернувшись в дом, Соновия сказала Лафу:

— Первый раз слышу, что Винни Нокс похоронена на кладбище Кенсал-Грин.

— Нигде она не похоронена. Ее кремировали. Ты должна помнить — мы же присутствовали на церемонии.

— Конечно, присутствовали. Именно поэтому я сказала, что впервые об этом слышу. Урна с прахом несколько месяцев стояла у Минти на полке, а потом исчезла — я заметила. Минти мне просто сказала, что заблудилась на кладбище, когда искала могилу Уинни. Она купила белые розы, поскольку Тетушке надоели тюльпаны. Что ты об этом думаешь?

— Мы всегда считали Минти немного странной, Сонн. Помнишь ту историю с привидениями?

Сама Минти на какое-то время забыла о призраках. Она вернулась в кухню, потом прошла в гостиную, размышляя о Гертруде Пирс, о выстиранном белье и противно пахнувших вещах, которые соседка принесла в чистку. На пороге она остановилась. Между камином и диваном стояли две женщины: Тетушка и скрюченная старуха с горбом на спине и лицом ведьмы. Минти лишилась дара речи. Она замерла на пороге гостиной, словно одна из кладбищенских статуй, и закрыла глаза. Потом снова открыла, но женщины не исчезли.

— Ты прекрасно знала, что это не моя могила, правда, миссис Льюис? Положила те розы на чужую могилу. Что, по-твоему, я должна чувствовать? Миссис Льюис возмущена.

При жизни Тетушка никогда с ней так не разговаривала, хотя Минти часто думала, что ей очень хотелось, но какая-то причина заставляла ее сдерживаться. Ее глаза сверкали гневом, который теперь изливался в обидных словах. Миссис Льюис стояла неподвижно, не глядя ни на Тетушку, ни на Минти; она смотрела в пол, сцепив узловатые пальцы.

— Даже не может выдавить из себя извинений. Знаете, миссис Льюис, она ни разу не попросила прощения, даже когда была маленькой. Ни одного слова раскаяния не слетело с ее губ.

Минти обрела дар речи.

— Прости. Этого больше не повторится. Ну, довольна? — Ее голос окреп, хотя страх еще не прошел, и слетавшие с губ слова напоминали хриплое карканье. — А теперь уходите. Обе. Я больше не хочу вас видеть. Вы мертвые, а я живая. Возвращайтесь туда, откуда пришли.

Тетушка исчезла, но миссис Льюис осталась. Минти узнавала в ее чертах Джока — то же лицо, только сморщившееся и состарившееся на тысячу лет. Глаза такие же печальные и усталые, как на собачьих бегах, когда пес, на которого он поставил, пришел последним. Когда-нибудь Джок стал бы похожим на мать, если бы не погиб в железнодорожной катастрофе. Старуха подняла голову. Она казалась прозрачнее, чем вначале, и появился тот же эффект, как у миража, дрожь и колыхание, от которых свободный кардиган и широкая юбка трепетали, словно от ветра. Минти и мать Джока смотрели друг на друга, и Минти увидела, что глаза у миссис Льюис не синие, как ей казалось, а зеленые, тусклые и холодные; они окружены морщинами и похожи на птичьи яйца в гнезде.

Если она повернется и уйдет, старуха последует за ней. В первый раз за все время Минти захотелось, чтобы призрак заговорил. Охваченная страхом, она жаждала услышать, какой у миссис Льюис голос.

— Скажите что-нибудь.

Пока Минти произносила эти слова, призрак исчез. Не мгновенно, а как дым, втягивающийся в горлышко бутылки. Старуха пропала — в комнате было пусто.

Глава 25

Когда Джимс приехал на Глиб-террас, Натали ждала его в спальне квартиры на противоположной стороне улицы. Квартира принадлежала Орле Коллинз, с которой Натали познакомилась на ужине. Поначалу Орла встревожилась, но быстро успокоилась, когда Натали сказала, что шпионит за членом парламента, который женился на неразведенной женщине, одновременно поддерживая любовную связь с мужчиной, живущим на той стороне Глиб-террас. Натали проводила тут третий вечер, хотя совсем не удивилась, что вчера Джимс здесь не появился. Даже он не осмелится приехать к любовнику в день собственной свадьбы.

Зилла — по ее собственному выражению — выложила все. Когда Натали приехала к ней в среду после обеда, она все еще была в белом костюме, надетом по случаю свадьбы.

— Я подумала, что вы, наверное, не сможете меня сфотографировать, — сказала Зилла. — Может, профсоюз запрещает или еще что. Поэтому я сделала снимок сама — «Полароидом». — Пока Натали рассматривала фотографию, она прибавила: — А теперь я выложу вам все.

И выложила. Такой потрясающей истории Натали не слышала за все пятнадцать лет в журналистике. Тем не менее она не отважилась принять на веру информацию Зиллы о Леонардо Нортоне. Это нуждается в подтверждении.

Натали сидела в плетеном кресле у окна спальни Орлы Коллинз и рассматривала не в первый раз фотографии, которые Зилла и Джимс сделали во время свадебного путешествия. Его снимки не представляли интереса — это были виды острова, за исключением одной фотографии жены, плавающей в Индийском океане. Снимки, сделанные рукой Зиллы, были настоящим откровением. Она призналась, что сделала их потому, что даже тогда этот фиктивный брак казался ей оскорбительным. Джимс и молодой мужчина, который все время отворачивал лицо, лежат на соседних шезлонгах, сидят рядышком на полотенцах на пляже и — лучший снимок, самый разоблачительный — за столиком на свежем воздухе, а рука Джимса покоится на бедре молодого человека. Любопытно, что Джимс всегда улыбался ему, а один раз даже в камеру, тогда как Леонардо старался не показывать свое лицо. По этим фотографиям Натали без труда узнала члена парламента, идущего по Глиб-террас или вылезающего из машины. Интересно, на чем он будет сюда добираться?

Время шло: часы показали половину восьмого, потом восемь, потом восемь пятнадцать. Натали прикидывала варианты. Станция «Слоун-сквер» находится всего в трех остановках от Вестминстера, на кольцевой линии. Он может поехать на метро, а потом взять такси. Или сразу на такси. Говорят, у него большие личные доходы. А может приехать на своей машине и, поскольку время перевалило за половину седьмого, припарковаться где угодно за одиночной желтой полосой. Вариант с автобусом Натали отбросила как чересчур плебейский для Джимса. Что касается велосипеда…

В двадцать минут девятого он появился, причем воспользовался единственным способом передвижения, о котором Натали не подумала. Пешком. Во плоти он был даже красивее, чем на фотографиях с Мальдив. Натали, подобно большинству женщин придерживавшаяся мнения, которое не разделяют гомосексуалисты, сказала сама себе: такое добро пропадает! К ее удовольствию, Джимс достал из кармана ключ и отпер дверь дома Леонардо Нортона. Окно комнаты, которое Натали посчитала гостиной, было закрыто жалюзи, однако окно на втором этаже оставалось открытым, если не считать краев занавесок с каждой стороны, шириной не больше одного-двух дюймов. Любой снимок, который могла бы сделать Натали, вызывал серьезные сомнения, однако она держала фотоаппарат наготове. Но через несколько минут уже пожалела, что взяла его с собой: такое фото не решится напечатать ни один редактор. В двухфутовом просвете между занавесками в страстном объятии застыли Джимс и Леонардо.

Почти сразу же Леонардо, одетый лишь в полосатые красно-белые трусы, задернул занавески. Натали не двинулась с места. Она была исполнена решимости сидеть, если потребуется, в этом кресле всю ночь, питаясь принесенными с собой сандвичами и запивая их вином «Вальполичелла».

Но в половине двенадцатого Орла захотела спать.

— Тебе нет смысла тут торчать, — сказала она. — Он всегда остается на ночь.

Если бы полиция больше не появилась на Холмдейл-роуд, Мишель могла бы не только простить Фиону, но и забыть об инциденте. Могла бы последовать совету Мэтью и принять во внимание горе соседки, ее шок и почти невыносимое давление, которому та подверглась. Они с Мэтью даже продемонстрировали свое сочувствие соседке и сопровождали Фиону на похороны человека, которого не любили и которому не верили. Но полицейские вернулись в пятницу утром, сообщив, что не смогли найти подтверждения присутствию четы Джарви на Лугу в тот роковой день. С другой стороны, в интересующее полицию время машина той же марки и того же цвета была замечена на парковке W1 на Сеймур-плейс, а Сеймур-плейс, как им известно, расположена неподалеку от кинотеатра «Одеон» у Мраморной арки.

— Это была не наша машина, — сухо и почти безразлично сказал Мэтью.

— Свидетель не смог вспомнить номер.

— В любом случае это был не наш номер.

Мишель посмотрела сначала на Мэтью, потом на свои полные руки, лежавшие на могучих коленях, и подумала, что достаточно одного взгляда на них с мужем, чтобы отбросить любые подозрения. Толстая (хотя уже не чрезмерно) сорокапятилетняя женщина, которая не может без одышки преодолеть десяток ступеней, и — нельзя не признать, несмотря на всю ее любовь к Мэтью, — ходячий скелет, изувеченный собственной странной фобией. Это была последняя разумная и взвешенная мысль из тех, что посетят ее в ближайшие несколько дней.

От следующего вопроса женщины-полицейского у нее перехватило дыхание.

— Вы не могли бы представить нам более основательное подтверждение, что в это время вы сидели в своей машине на Лугу?

— Что именно? — спросила Мишель тонким, срывающимся голосом.

— Или хотя бы в «Уэйтроуз»? Персонал не помнит, что вы там были. Нет, конечно, они вас видели. — Мишель показалось, что она уловила нотки подозрения в голосе женщины. — Но не могут точно вспомнить день. Вероятно, вы часто туда ходите.

Намек был абсолютно прозрачен: они с Мэтью специально спланировали частые посещения супермаркета, чтобы сбить с толку свидетелей насчет единственного дня, когда они там не были.

— Как насчет Луга, миссис Джарви?

— Я же говорила вам, что там стояли другие машины с людьми, но я не знаю никого из них, а они не знают нас.

Когда полицейские ушли, Мишель схватила руку Мэтью и жалобно посмотрела на него.

— Я так напугана и не знаю, что делать. Я подумала… подумала, что Фиона втянула нас в эти неприятности и она же должна вытащить.

— Что ты имеешь в виду, дорогая?

— Мне кажется, мы можем попросить ее, чтобы она сообщила полиции, что видела нас на Лугу. Приехала туда сразу после возвращения домой… то есть Фиона может сказать, что вернулась на час раньше, чем на самом деле… и разговаривала с нами. Или — так будет еще лучше — приведет свою подругу, которая вспомнит, что нас видела. Например, кого-то с нашей улицы; Фиона знакома с женщиной из сто второго дома, я видела их вместе, и она может…

— Нет, Мишель. — Голос Мэтью был тихим, то в то же время твердым, как много лет назад. — Ты склоняешь ее к лжесвидетельству. Так нельзя. И даже если не учитывать нравственную сторону, ложь все равно раскроется.

— Если она не в состоянии сделать для нас такой пустяк, я, наверное, никогда не смогу с ней разговаривать.

— Ты не знаешь наверняка. Может, она и согласится. Ведь ты не просила — и не станешь просить, Мишель.

— Тогда что будет с нами?

— Ничего, — ответил Мэтью. — Невиновные люди не оказываются на скамье подсудимых по обвинению в убийстве. — Хотя он был в этом совсем не уверен. — Ты говоришь глупости. У тебя просто истерика.

— Нет! — Она всхлипывала и смеялась одновременно. — Нет! Нет!

— Мишель, прекрати. Хватит.

Она повернула к нему залитое слезами лицо.

— А теперь Фиона довела нас до ссоры. Мы никогда не ссорились.

Фиона вернулась на работу в прошлый понедельник. Сотрудники выражали сочувствие по поводу смерти Джеффа, но те, кто не помнил имени, называли его «ваш друг», и Фиона подумала, что такое обращение низводит его до приятелей по колледжу. Любопытных взглядов и многозначительного молчания было бы меньше, умри Джефф от рака или сердечного приступа. Убийца оставляет пожизненное клеймо на близких своей жертвы. Фиона знала: теперь знакомые при упоминании о ней всегда будут описывать ее как женщину, «что жила с парнем, которого убили в кинотеатре». Чувство горечи усиливало раскаяние от того, что она указала мистеру Уголовный Розыск на Джарви. Теперь Фиона не понимала зачем и пришла к выводу, что ей — как часто бывает в подобных обстоятельствах — просто нечего было сказать, что она ничего не знала и не могла предложить полиции реальной помощи.

Слова Мишель о прощении не сопровождались потеплением отношений. Эта молчаливая, печальная женщина была совсем не похожа на любящего и открыто демонстрирующего материнские чувства человека, которого знала Фиона; она притихла и замкнулась. После воскресного разговора Фиона три раза приходила к Джарви, каждый раз надеясь — как она теперь понимала, — что Мишель снова стала прежней; однако, несмотря на неизменную вежливость и гостеприимство соседки, этого так и не случилось. В пятницу Фиона снова пришла, через черный ход, чтобы продемонстрировать близость, которую она отчаянно хотела восстановить. На мгновение ей показалось, что она близка к цели, потому что Мишель вышла навстречу и поцеловала ее в щеку.

Мэтью казался более любезным, чем обычно. Как правило, вино ей предлагала Мишель. Теперь же он сам взял бутылку со льда и наполнил бокалы для нее и жены. Увидев слезы в глазах Мишель, Фиона растерялась.

— Что случилось? В чем дело? Если вы заплачете, я тоже.

Мишель сделала над собой усилие и сдержала слезы.

— Утром приезжала полиция. Они не верят, что мы были там в тот… в тот день. Кто-то видел машину, похожую на нашу, на стоянке возле кинотеатра. Они хотят доказательств, что мы были на Лугу, а мы… у нас их нет. И никогда не будет.

— Будут. Я вам помогу. Это самое меньшее, что я могу для вас сделать. Мне нельзя сказать, что я вас видела, поскольку мои сослуживцы уже сообщили полиции, что я была на работе до пяти. Но у меня есть знакомая — то есть близкая знакомая, — которая живет в районе Луга, и она скажет, что видела вас там; я уверена, она не откажется. Пойдет в полицию и заявит, что у нее есть доказательства, подтверждающие вашу историю. Позвольте мне это сделать, пожалуйста. Я знаю, все получится.

Мишель покачала головой, а Мэтью рассмеялся, словно ему было на все наплевать.

Встреча с избирателями в Тонборо была назначена на утро субботы, а не на пятницу, и поэтому Джимс отложил свою поездку в округ на двадцать четыре часа. Несмотря на то, что в четверг в газетах появилось объявление о регистрации брака, а полиция явно утратила к нему интерес как к подозреваемому в убийстве, большинство коллег консерваторов в Палате общин оказывали ему холодный прием. Тем не менее главный организатор парламентской фракции хранил молчание. Утром лидер фракции кивнул Джимсу и даже выдавил из себя улыбку. Джимс проникся уверенностью, что люди, от которых зависит его судьба, убеждены, что он не знал о семейном положении жены, когда первый раз заключал с ней брак.

По дороге в Дорсет никаких происшествий не случилось. Дорожные работы закончились, ограждения и знаки ограничения скорости убрали. Джимс приехал в Кастербридж вовремя и пообедал с Айво Кэрью, тем самым скрепив примирение. К ним присоединилась Кейт, сестра Айво, и они выпили и всласть посмеялись над небольшой услугой, которую эти двое вместе с Кевином Джеббом вчера оказали Джимсу. Во второй половине дня Джимс посетил дом престарелых, который занимал неоготический особняк, где пожилые дамы и джентльмены, разделявшие его политические взгляды, коротали остаток дней в роскошных номерах. Там он побеседовал с каждым из обитателей дома, осмотрел библиотеку и кинотеатр, произнес короткую речь. Джимс не призывал их голосовать за консерваторов, поскольку в этом не было необходимости, а просто просил принять участие в выборах, обещая удобный транспорт, который доставит их на избирательный участок. Еще до того как старики уселись за свой ужин, состоявший из четырех блюд, Джимс отправился на станцию Кастербридж Большой Западной железной дороги, где забрал Леонардо, приехавшего лондонским поездом.

Это было неосторожно. Джимс никогда так не делал, но теперь убедил себя, что никто ничего не узнает. Разумеется, они не пойдут ужинать в ресторан. Джимс купил холодную курицу, пирог с дичью, немного спаржи и сыр «Ливаро». Спиртного в Фредингтон-Крус всегда хватало. К тому времени, когда они добрались домой, вся машина провоняла сыром, поскольку день был теплым, но Джимса и Леонардо это лишь забавляло. Они решили, что на следующий день после окончания встречи Джимса с избирателями можно поехать в Лимс — Леонардо, поклонник творчества Джейн Остин, хотел еще раз взглянуть на место, где Луиза Масгроув упала на гранитные камни набережной.

В Тонборо не было смысла приезжать раньше половины одиннадцатого, поэтому утром они оставались в постели до девяти и могли бы проспать еще дольше, если бы Джимса не разбудили громкие звуки. Леонардо не проснулся. Он привык к шуму улицы в своей спальне: громкие голоса, гудки такси и визг тормозов грузовых машин. Джимс тоже привык к шуму, но не здесь, не в Фредингтон-Крус, где его могло разбудить только пение птиц. Он сел на постели и прислушался. Радиоприемник миссис Уинси? Нет. Он специально позвонил домработнице и предупредил, чтобы она сегодня не приходила. Кроме того, шум доносился снаружи. Голоса и шорох гравия на подъездной дорожке. Хлопнула дверца автомобиля. Джимс встал, надел халат и подошел к окну. Длинные, до пола, занавески были задернуты, но между ними оставалась узкая щель, не больше половины дюйма. Джимс выглянул и тут же отпрянул.

— О боже!

Леонардо пошевелился, перевернулся на другой бок и сонным голосом спросил:

— Что случилось?

Не ответив ему, Джимс сорвал с себя халат, натянул джинсы, в которые переоделся накануне вечером, и темную толстовку. Потом поднялся наверх, к одному из маленьких окошек с задернутыми шторами. Он знал, что если специально не наблюдать за окнами, то снизу практически невозможно увидеть стоящего за ними человека, когда свет в комнате не горит. Джимс встал на четвереньки и выглянул в окно, подняв голову над подоконником до уровня носа.

У дома собралось человек пятьдесят: мужчины и женщины с камерами, блокнотами и диктофонами. Все приехали на машинах и теперь либо стояли рядом, облокотившись на них, либо сидели внутри, распахнув дверцы. Женщина, которой помогали еще две других и молодой человек, разливала что-то из фляжки в пластиковые стаканчики. Все оживленно болтали и смеялись. Даже с такого расстояния Джимс видел, что вся его дорожка усыпана окурками.

Утро выдалось хмурым, но не темным. Маленькие комнатки наверху когда-то служили спальнями для слуг и всегда были погружены в полумрак. Тем не менее это не оправдывало поступок Леонардо. Он вошел в комнату вслед за Джимсом в одних широких трусах и, воскликнув: «Какого черта ты ползаешь тут на четвереньках, словно собака?» — включил верхний свет.

Толпа внизу взревела, замерцали вспышки фотоаппаратов и все, как один, ринулись к ступенькам парадной двери.

Газету, которая купила статью Натали, обычно не приносили в квартиру номер семь жилого комплекса «Сады аббатства». Зилла заказала ее специально. В субботу утром она проснулась очень рано, часа на два раньше обычного, в радостном ожидании почты. Накануне вечером, проверив, что щедрое ежемесячное содержание от Джимса поступило на ее банковский счет, она позвонила на телеканал «Луна и звезды». Утром в понедельник они пришлют за ней машину, чтобы отвезти на съемки передачи «К завтраку». Поскольку миссис Пикок уволилась, Зилла договорилась с молодой иранкой, убиравшей в квартире номер девять, что та придет в воскресенье вечером, чтобы в понедельник побыть с Евгенией и Джорданом. Потом она убрала в доме и записалась на прием к детскому психиатру.

Мысли о катастрофе, которая ждет Джимса, доставляли ей огромное удовольствие. Зилла точно знала, что в его дом в Фредингтон-Крус утренние газеты не приносят, и он в любом случае не увидит эту, которую всегда причислял к категории «бульварных листков». Скорее всего, все раскроется на встрече с избирателями. Какой-нибудь обиженный житель Тонборо, недовольный муниципальным налогом, воспитанием своей собаки или пособием по нетрудоспособности, обязательно принесет с собой экземпляр газеты. Такой счастливой Зилла не чувствовала себя с тех пор, как во время свадьбы шла по проходу часовни Святой Девы Марии.

В семь утра, как только газеты упали на коврик перед дверью, Джордан проснулся и заплакал. Зилла взяла его, посадила в высокий стульчик — наверное, ему пора уже отвыкать от него — и дала апельсиновый сок, а также то, что давать было нельзя, потому что от этого портятся зубы и развивается ожирение, — шоколадку. Потом легла на диван и развернула газету.

Первая страница почти испугала ее. Огромный заголовок: ГЕЙ В ПАРЛАМЕНТЕ: ДВЕ СВАДЬБЫ И ОДНИ ПОХОРОНЫ. И ее фотография, которую раньше она не видела. Наверное, снимок сделали в те беззаботные дни, когда Зилла много фотографировалась, но потом отвергли, потому что выглядела она на нем не лучшим образом. В кои-то веки Зилле было все равно. На снимке Зилла казалась растерянной, словно не знала, в какую сторону смотреть. Лицо наполовину скрыто ладонью и прядями волос, которые выглядели жирными и торчали между растопыренными пальцами. Теперь она вспомнила: снимок сделан в тот день, когда фотограф явился без предупреждения. Слева располагался другой снимок, видимо, для контраста: «до» и «после». Они с Джимсом перед первым бракосочетанием — улыбающиеся, спокойные, счастливые.

Текста практически не было. Сама статья помещалась на третьей странице. Еще фотографии: один из ее мальдивских снимков, а также Джимс — тут сомнений быть не могло. Его ладонь лежит на обнаженном бедре неизвестного молодого человека, лицо которого отвернуто и скрыто в тени. Страх вернулся. Что он сделает, когда прочтет это? Что он сделает с ней? Интересно, читает ли Джимс сейчас газету или все еще мирно спит в своем доме в Фредингтон-Крус, не ведая, что его ждет? Зилла прочла собственные слова. «Я искренне верила, что свободна и могу снова выйти замуж. Бедный Джефф, — она никогда его так не называла, пока они жили вместе, — сказал мне, что мы официально разведены. Потом, когда его убили и моя ошибка обнаружилась, я поняла, что — как это ни трагично звучит — его смерть освободила меня. Наш брак не был счастливым из-за его частых измен. Но его убийство все равно стало для меня тяжелым ударом — как и открытие неожиданной стороны личности Джимса. Это случилось, когда он взял с собой любовника в наше свадебное путешествие…»

Миссис Мэлком-Смит теперь много плачет. Она снова залилась слезами, когда я спросила, какое будущее, по ее мнению, уготовано для нее и члена парламента от Южного Уэссекса. «Все это ужасно, но я его не брошу. Мне безразлично, что он сделал. Я люблю его и искренне верю, что в глубине души он тоже меня любит».

В статье было много чего еще, но на эти слова, произнесенные в разговоре с Натали Рекмен — о том, что она не бросит Джимса, — Зилла теперь посмотрела другими глазами. Произнося их, она не очень задумывалась об их смысле. Просто нечто подобное произносят все жены, оказавшиеся в таком же положении. Это выражение повторялось в газетах из года в год. Но теперь Зилла подумала о реальности. Ей понравилась идея предстать в роли преданной и верной жены, с которой очень дурно обращались, но которая все прощает и посылает мужу вновь вспыхнувшую любовь. Тем не менее эта новая роль, о которой она задумалась, не помешает ей появиться на передаче «К завтраку». С прощением можно немного подождать…

За несколько коротких месяцев, прошедших после первой свадьбы с Джимсом, она получила представление о том, как работают средства массовой информации, но по-прежнему не знала, что газету, которую увидит только в семь утра, корреспонденты конкурирующих изданий прочтут накануне вечером. Поэтому Зилла была уверена, что у нее есть несколько часов, чтобы приготовиться к толпе репортеров, которая соберется у входа в «Сады аббатства». Джордан снова заплакал. Зилла дала ему хлопья и кружку молока. Он сунул руки в кружку, словно это чаша для ополаскивания пальцев, и тихо заскулил, издавая странные звуки, нечто среднее между стоном и песней.

Из своей спальни пришла Евгения и потребовала объяснить, почему все так рано встали и что делают на улице эти люди. Зилла подошла к окну. Все уже здесь, ждут ее. На этот раз она не станет их сторониться, не будет прятаться или спасаться бегством через гараж. Добро пожаловать. Зилла вспомнила о женщинах, имена которых были на слуху: они сделали стремительную карьеру на телевидении или в модельном бизнесе или стали знаменитостями, не обладая никаким конкретным талантом, а просто раздевались на публике, выступали против чего-нибудь или изображали из себя жертв. Неужели у прекрасной двоемужницы, вдовы убитого в кинотеатре и жены публично разоблаченного гея из числа парламентариев нет надежды на успех?

Но журналисты пока не должны ее видеть. На преображение ей нужен час. Зилла набрала ванну и взяла с собой Джордана, чтобы он хоть ненадолго умолк.

Глава 26

Все субботнее утро Соновия поглядывала на улицу и особенно на дом мистера Кроута, но Гертруда Пирс никуда не уехала. Соновия все время заходила в гостиную и смотрела в окно, боясь пропустить ее.

Пришел Лаф с кружкой кофе в руках.

— Зачем ты сидишь тут и смотришь в окно?

— На Сиринга-роуд никогда ничего не происходит.

— Вот и радуйся. А что бы ты хотела?

Соновия проигнорировала его замечание. Парадная дверь мистера Кроута приоткрылась. Из нее вышел старый черный кот, и дверь захлопнулась.

— Пойдем сегодня куда-нибудь?

— Как хочешь, только не трогай меня теперь — ты меня отвлекаешь. — Соновия часто укоряла себя за недостаточную бдительность в те времена, когда здесь появлялся Джок. Теперь она жалела, что ни разу не видела его лица!

Лаф посмотрел в газете, какие сегодня идут фильмы. Ничего, что могло бы понравиться им с Соновией. Кроме того, после убийства Джеффри Лича он уже не получал такого удовольствия от кино, хотя они несколько раз туда ходили. Если подумать, это очень странно для сотрудника городской полиции, который должен быть закаленным и невозмутимым, но когда сидевший впереди человек вставал, Лаф каждый раз ожидал увидеть блеск ножа или опасался споткнуться в темноте о лежащее на полу тело. А что, если вместо кино сходить в театр? Там он был дважды в жизни: один раз, еще в детстве, смотрел «Мышеловку» по Агате Кристи, а потом, на свой сорокалетний юбилей, — мюзикл «Мисс Сайгон». Может, «Визит инспектора»? Похоже, там речь идет о полиции, и тогда Лаф будет раздражаться, если они напутают с процедурой. С другой стороны, потом он сможет указать Соновии на все неточности. Каждый театр предлагал краткие описания своих пьес. Лаф прочитал, что это «известный психологический триллер». Звучало неплохо. Он взял телефон и заказал три места на восемь пятнадцать. Соновия будет поражена, а что касается Минти… Лафу очень хотелось посмотреть на лицо Минти, когда она услышит об этом.

Если Соновия стерегла Гертруду Пирс, то Минти ждала следующего появления миссис Льюис. Она гладила. Рубашка в темно-зеленую и светло-зеленую полоску лежала на самом верху. С тех пор, как Минти гладила ее, не прошло и десяти дней. Наверное, владелец очень к ней привязан; может, это его любимая рубашка. Минти расправила ее на гладильной доске, пощупала ткань. Достаточно влажная, но не слишком, и от прикосновения утюга от нее не поднялся пар.

Минти гладила рубашки для Джока, не очень много и нечасто, но если он оставался на ночь, не позволяла ему утром надеть ту же рубашку. В следующий его приход она вручала ему чистую, и Джок говорил, что не встречал никого, кто гладил бы лучше Минти. В тот день он повел ее в боулинг. Это был самый удивительный день в ее жизни. Минти приладила картонный воротничок, а когда вкладывала рубашку в целлофановый пакет, по ее щеке скатилась слеза и упала на тонкую прозрачную пленку. Минти вытерла слезу и вымыла руки. Потом подумала и вымыла лицо. В тесной маленькой комнате пахло моющим средством и зноем — не паленой тканью, а по-настоящему жарким летним днем. Она была одна: никто на нее не смотрел, никто с ней не спорил. Призраки не появлялись все утро. Минти начала гладить одну из последних рубашек — оставались еще две — белую, в очень светлую розовую клетку.

Соновия устала ждать. На улице не происходило ничего заслуживающего внимания, если не считать двух молодых паршивцев, которые слишком долго заводили свои мотоциклы, и иранки, вышедшей из дома в черной складчатой парандже, скрывавшей ее всю, с головы до ног, так что видны были только усталые глаза. Трое детей ничем не отличались от других ребятишек — джинсы, футболки и сандалии. Соновия не могла этого понять.

— В чужой монастырь со своим уставом не ходят, — сказала она вошедшему в гостиную Лафу.

— Прошу прощения?

— Наши матери, приехав сюда, перестали так одеваться. Они адаптировались.

— Твоя мать в любом случае не одевалась, как монашка, — насмешливо ответил Лаф. — Насколько я помню. Если тебе это интересно, то миссис Пирс сидит в шезлонге на заднем дворе старика. Можешь выйти и посмотреть. Хочешь пива? Я выпью.

Соновия взяла пиво, но не отходила от окна еще минут десять, желая продемонстрировать, что просто отдыхает, а не караулит Гертруду Пирс. Потом решила, что пора уже готовить ленч, но тут появилась Минти. Соновии совсем не хотелось, чтобы та сама обнаружила Гертруду Пирс, что непременно случится, когда Минти выглянет из окна кухни, и поэтому помахала рукой и сообщила:

— Она не уехала. Сидит на заднем дворе.

Минти кивнула и состроила гримасу, выражавшую одновременно отвращение и сочувствие. Вставив ключ в замок, она ощутила необычное волнение и внутренне собралась. Никого и ничего. Как ни странно, войдя в холл, она сразу же поняла, что в доме нет призраков. Хотя в любом случае с ними можно разобраться потом. По непонятной причине Джозефин, прощаясь, поцеловала ее, и Минти до сих пор ощущала запах ее кожи, помаду на щеке, а также следы собственных слез.

Тем не менее первым делом она выглянула в окно и увидела соседей, Гертруду Пирс и мистера Кроута, которые сидели в облезлых старомодных шезлонгах. Между ними располагался шаткий столик с зеленым суконным верхом, на котором они играли в карты. Черный кот с поседевшей от старости мордой лежал на траве — неподвижно, как мертвый. Только, похоже, он никогда не умрет. Минти с трудом вспоминала времена, когда у соседа не было кота с мордой, похожей на лицо усатого старика, и походкой, которая становилась все более неуклюжей. У его головы закружился шмель, и уши животного дернулись, а хвост вздрогнул. Гертруда Пирс сложила карты в колоду и перетасовала.

Может, кот мистера Кроута опять был на кладбище и ходил по тому месту, где будет ее могила? Или подагрически ковылял по двум могилам Тетушки? Поднявшись наверх, Минти набрала ванну. В последнее время, принимая ванну, она каждый раз думала о деньгах и том, что могла бы потратить их на установку душа. Минти бросила одежду на пол. Разумеется, утром вещи были чистыми, но ей казалось, что на них остался запах Джозефин, замусоренной улицы, выхлопных газов от грузовиков и такси, дыма сигарет, которые люди выкурили между «Чистюлей» и ее домом, и брошенных на тротуар окурков. Минти терла себя щеточкой для ногтей — не только ладони, но полностью руки и ноги. Кожа под слоем воды была ярко-розовой. Затем пришел черед щеточки для спины. Обмакнув голову в воду, Минти намылила волосы шампунем, энергично растирая кожу головы кончиками пальцев. Потом стала на колени и прополоскала голову под краном. Жаль, что у нее нет душа!

Когда она вытиралась, обмотав голову вторым полотенцем наподобие тюрбана, что-то подсказало ей, что призраки вернулись. Но не сюда. Следует отдать должное Тетушке: она никогда не впустит незнакомого человека в ванную. У нее были свои понятия о скромности, и Минти с девятилетнего возраста не появлялась перед ней без одежды. Призраки были за дверью. Пусть подождут. Минти побрызгала дезодорантом не только под мышками, но также подошвы ног и ладони — наступило лето. Потом надела белые хлопковые брюки и белую футболку в бледно-голубую полоску. Обе вещи были «остатками» из химчистки, то есть взяты из числа вещей, которые по каким-то причинам владельцы не забирают, и через шесть месяцев Джозефин продает их по два фунта за штуку. Минти имела скидку и заплатила два фунта за две вещи. Она и не подумала бы их брать, если бы они подлежали только сухой чистке, но оказалось, что футболку и брюки можно стирать, что Минти и проделала несколько раз, а брюки даже прокипятила, отчего они уменьшились в размере и стали лучше сидеть. Она причесалась, завернула грязную одежду в полотенца и, набрав полную грудь воздуха, распахнула дверь.

Призраки ждали снаружи, в нескольких ярдах от ванной, на пороге Тетушкиной спальни. Минти коснулась всех деревянных предметов, до которых только смогла дотянуться — розовых, белых, коричневых, — но призраки не исчезли. Сегодня миссис Льюис выглядела четче и плотнее Тетушки. Она походила на живого человека, обычную старуху, которую можно увидеть на улице, возвращающуюся домой из магазина. Несмотря на теплый день, на ней было зимнее пальто из темно-красной шерсти — цвет, который Минти особенно не любила, — и темно-красная фетровая шляпа, нахлобученная на самые уши. Значит, там, откуда они пришли, можно менять одежду, с удивлением подумала Минти.

Тетушка, державшаяся позади матери Джока и казавшаяся гораздо выше, чем при жизни, была похожа на тень, нечто расплывчатое, на что хочется взглянуть еще раз, чтобы проверить, не мираж ли это. Но под взглядом Минти ее фигура стала четче и плотнее. Минти вспомнила, что, когда она была ребенком, кто-то из родственников или знакомых, возможно, муж Кэтлин или Эдны, увлекался фотографией и сам проявлял снимки. Муж Эдны, вдруг вспомнила она, сама себе удивляясь. Минти видела, как он печатает фотографии и как на белом листе, погруженном в жидкость, появляется изображение. Примерно то же самое происходило с Тетушкой: из полупрозрачной, размытой тени она превращалась в саму себя.

Не выпуская из рук одежду и мокрые полотенца, Минти смотрела на них, а они на нее. На этот раз Минти заговорила первой. Обращалась она к Тетушке.

— Ты не имела бы с ней никаких дел, если бы знала, что она передо мной в долгу. Ее сын взял все мои деньги и твои тоже — те, что ты мне оставила, — и она могла бы их вернуть. У нее было время, только она этого не сделала.

Тетушка молчала. Миссис Льюис продолжала смотреть. Пожав плечами, Минти отвернулась и сошла вниз. Она сложила полотенца и одежду в стиральную машину, включила ее и вымыла руки, подумав, что несла бы грязные вещи на вытянутых руках, если бы не встретила этих двоих на лестничной площадке. Миссис Льюис спустилась вслед за ней — одна. Тетушка исчезла. Может, прислушалась к словам племянницы?

Минти не собиралась обедать под пристальным взглядом этой старухи. Лучше она будет голодать. Миссис Льюис ходила по кухне, заглядывала в буфет и на полки. Если она считала Минти плохой хозяйкой и не подходящей женой для сына, то теперь должна убедиться в своей ошибке. Кухня сияла безупречной чистотой.

Миссис Льюис приподняла крышку заварочного чайника и заглянула внутрь хлебницы.

— Должна сказать, у нее тут чисто.

— Говорите, что хотите, — ответила Минти. — Мне все равно. Почему вы не отдаете мои деньги?

Разумеется, ответа она не получила. Старуха теперь подошла к ней вплотную. У Минти появилась блестящая идея. Она выдвинула ящик буфета и схватила нож, точно такой же, как тот, что использовала в кинотеатре. Крепко сжимая рукоятку, замахнулась и ударила, но миссис Льюис исчезла, пройдя через стену или провалившись сквозь пол.

Похоже, достаточно одной угрозы, чтобы избавиться от них. Но Минти не стала сразу же возвращать нож на место. Она вымыла лезвие, поскольку ей показалось, что оно грязное, хотя ни к чему не прикасалось. Потом отрезала несколько тонких ломтиков ветчины от большого куска, накрошила салат и помидоры. Нож снова пришлось мыть, и на этот раз Минти опустила его в мойку, заполненную горячей водой с моющим средством. Вытирая нож, она подумала, что, наверное, нужно опять носить его с собой, только придумать более удобный способ, хотя, завернутый в ткань и прикрепленный к бедру под брюками, он тоже не очень мешал. Потом Минти налила холодное молоко в чистый, сверкающий стакан.

Едва она успела перекусить и залить посуду горячей водой, как раздался звонок в дверь. Наверное, Лаф принес газеты.

— Хотите чашечку чая? — спросила Минти, впуская его.

— Спасибо, милая, но я тороплюсь. Знаешь, куда мы сегодня идем — ты, я и Сонни? На спектакль. В Уэст-Энд.

— Вы имеете в виду в кино? — Она не собиралась возвращаться в тот кинотеатр у Мраморной арки, как бы Лаф ее ни уговаривал. Тетушка и миссис Льюис, скорее всего, будут именно там, в том месте, где последний раз появлялся Джок.

— В театр, — ответил он. — Это триллер о полиции.

— И я не могу отказаться, да?

— Конечно, не можешь. Тебе понравится.

Совершенно очевидно, что нельзя пойти на спектакль в той же одежде — после того, как она несла грязные полотенца, футболку и брюки. Жаль, потому что эти белые брюки очень милы. В любом случае нужно раздеться и прикрепить к ноге нож, поскольку она собирается идти так далеко, а это еще одна причина, чтобы принять ванну. Минти вымыла посуду, взяла газеты и устроилась во дворе в плетеном кресле, которое дочиста отскребла щеткой, а подушку выстирала и погладила. Она чувствовала свое превосходство над мистером Кроутом и Гертрудой Пирс, которые закончили играть в карты и разложили еду на зеленом суконном столе: сандвичи и напиток, по виду напоминавший фанту. Грязные тарелки они сложили на поднос и оставили на траве прямо под носом у кота — настоящий магнит для мух. Минти хватило одного взгляда — больше в их сторону она не смотрела.

Удобнее было поехать на машине, но Лаф сомневался, что сможет где-нибудь припарковаться. Найти там место для стоянки — практически неразрешимая проблема. Поездка на метро до «Чаринг-Кросс» не вызывала беспокойства, но на линии Бейкерлу вагоны обычно переполнены, а на улицах в том районе тоже всегда толпы народу.

Как и многие обитатели пригородов, Соновия и Лаф — хотя и жили не очень далеко — почти не знали центра Лондона. Лаф иногда ездил на машине через парк в Кенсингтон или даже проезжал мимо Букингемского дворца. Он приблизительно представлял, куда ведут главные улицы, а Соновия иногда ездила за покупками в Уэст-Энд, и оба они, будучи заядлыми киноманами, посещали «Одеон» и «Меззанин». Но Соновия не имела понятия о взаимном расположении этих мест и не смогла бы объяснить, как добраться от Мраморной арки до Найтсбридж или от Оксфорд-стрит до Лейстер-сквер. Что касается Минти, то она не приезжала сюда много лет — не было причин, — и большие здания на Трафальгарской площади пугали ее рядами высоких колонн и широкими лестницами. У нее возникло ощущение, что она видит все это впервые или ее внезапно перенесли в чужой город. В то же время здания напоминали ей римские храмы на кладбище.

— Зачем его туда поставили? — спросила она Лафа, указывая на адмирала Нельсона на вершине колонны. — Он так высоко, что его невозможно рассмотреть.

— Не знаю, милая. Может, просто смотреть не на что и лучше не подходить близко. Мне нравятся львы.

Минти львы не понравились. Припавшие к земле звери напоминали ей кота мистера Кроута. Может быть, посреди ночи они встают и начинают бродить по окрестностям, забираясь на высокие здания и царапая деревья? Она испытала облегчение, когда вместе с Уилсонами наконец пробралась сквозь толпы людей и устроилась в кресле театра «Гаррик». Лаф купил две программки, для нее и Соновии, и плитку шоколада «Дэри милк». Минти не хотела шоколад, поскольку он не мог принять такую форму, не побывав в чьих-то руках, но из вежливости взяла пластинку, и в следующие полчаса ее не покидало ощущение, что в желудке ползают микробы.

«Визит инспектора» оказался совсем не таким, как они представляли, хотя в пьесе был полицейский или, возможно, не настоящий полицейский, а призрак или ангел. Минти не желала смотреть на призраки, их ей хватает и в реальной жизни, и поэтому иногда была вынуждена закрывать глаза. Больше всего им понравились декорации — не просто фон для действия, а как будто настоящий дом с настоящей улицы, перенесенный на сцену. Когда спектакль закончился и Минти встала, острие ножа едва не проткнуло ткань брюк на коленке, но Минти быстро одернула брюки, и Соновия с Лафом ничего не заметили.

Было уже довольно поздно, но все кафе и рестораны работали; Минти никогда не видела такого количества питейных заведений в одном месте и удивлялась, как им всем удается зарабатывать достаточно денег. Они зашли в небольшой ресторанчик на боковой улице и заказали пиццу. Минти никогда не согласилась бы на салат, мясо или другое блюдо, за приготовлением которого нельзя наблюдать, но с пиццей все было в порядке — повар на глазах у всех вытаскивает ее из печи щипцами и кладет на чистую тарелку. А главное, руки у него в перчатках. Все выпили по паре стаканчиков вина, и Минти вспомнила о Джоке.

— Адам, Ева и Ущипни меня, — произнесла она.

— Что сделать?

— Адам, Ева и Ущипни Меня пошли купаться на реку. Адам и Ева утопли. Кто остался?

— Конечно, Ущипни Меня, — сказала Соновия, и Минти ее ущипнула.

Лаф громко рассмеялся.

— Ты ее поймала, Минти. Признаться, не ожидал от тебя.

— Ладно, я попалась, — согласилась Соновия и покровительственным тоном прибавила: — Только не «утопли», моя дорогая. Так неправильно. Нужно говорить «утонули».

— Джок говорил «утопли». — Минти доела пиццу. — Это он меня научил.

Она задрожала. Мысли о Джоке часто так на нее действовали.

— Ты не замерзла? Здесь очень тепло. Я даже пожалела, что не надела жакет потоньше.

Что бы ни говорила Соновия, но на улице становилось прохладнее. Они прошли мимо паба, потом еще одного, и Лаф спросил, не желают ли они выпить один стаканчик, на дорожку, но Соновия отказалась, заявив, что хорошего понемножку и что они и так доберутся до своих постелей не раньше часа ночи. Поезд метро оказался переполненным, и Лаф предложил дождаться следующего, который должен был прийти через минуту. Они подождали, поезд пришел и оказался почти пустым. Большое количество пассажиров вошли на «Пикадилли»; многие вышли на «Бейкер-стрит», а вошла всего одна старуха. Это была миссис Льюис.

Незанятое сиденье почти напротив Минти предназначалось для стариков и инвалидов. Практически никто не обращал на это внимания, но место оказалось свободным, и миссис Льюис села на него. Она по-прежнему была одета в темно-красные пальто и шляпу. Тетушка не появлялась. Очевидно, приняла близко к сердцу упрек Минти, что она общается с миссис Льюис, которая, будучи матерью Джока, не отдает его долги. Минти в упор смотрела на миссис Льюис, но та не поднимала глаз. Минти аккуратно устроилась на сиденье, чтобы не сесть на нож, и хотя он был завернут сначала в пластиковый пакет, а затем в ткань, она чувствовала его присутствие.

— На что ты так пристально смотришь, моя дорогая? Ты меня пугаешь.

— Она не настоящая, — ответила Минти. — Не волнуйтесь, это всего лишь призрак, но у нее достало наглости преследовать меня даже тут.

Соновия посмотрела на мужа и покачала головой.

Лаф вскинул брови.

— Должно быть, вино, — сказал он. — Минти не привыкла. В той пиццерии довольно большие стаканы.

Миссис Льюис встала и вышла из вагона на станции «Пэддингтон». Минти впервые заметила, что у старухи с собой портплед. Наверное, собирается сесть на поезд до Глостера и вернуться в старый дом, где она жила.

— А в это время есть поезда до Глостера? — спросила Минти Лафа.

— Не думаю. Уже больше половины первого. А почему ты спрашиваешь?

Минти не ответила. Она смотрела, как миссис Льюис выходит из поезда и идет вдоль платформы. Едва волочит ноги — больше шаркает, чем идет. Потом вспомнила, что часть денег, которые занял у нее Джок, предназначались для операции матери — ей должны были заменить тазобедренный сустав.

— Ей так и не сделали операцию, — вслух сказала Минти. — Думаю, она до нее не дожила.

Уилсоны опять переглянулись. Как потом сказал Лаф жене, все пассажиры с беспокойством смотрели на Минти. В метро люди привыкли ничему не удивляться — однажды он сам видел, как парень гонял окурки по полу, — но у вид Минти был явно безумный: лицо белое, как мел, волосы дыбом. Кроме того, все видели, что она разговаривает сама с собой. Они вышли на «Кенсал-Грин» и пошли домой пешком; оттуда недалеко. На улицах никого не было, кроме компаний молодых людей, белых, черных и азиатов, лет около двадцати, и все они внушали опасение.

Соновия взяла Лафа под руку.

— Без тебя мне было бы неуютно, милый.

— Не бойтесь. — Лаф был польщен. — Они не станут со мной связываться.

На углу их улицы располагалась скамейка, а позади нее — что-то вроде клумбы. Цветам здесь приходилось соперничать с пивными банками, бумажными обертками от жареной рыбы с картофелем и окурками, причем мусор явно побеждал. Миссис Льюис не уехала домой в Глостер. Она сидела на скамейке, а рядом с ней стоял открытый портплед. Лаф и Соновия, вероятно, подумали, что это просто бездомная старуха, которая иногда проводит здесь ночь, Минти не обманешь. За десять минут, прошедших после того, как миссис Льюис вышла из метро на станции «Пэддингтон», она переоделась в черное пальто и платок и каким-то образом попала сюда. Но призраки умеют все: проходить сквозь стены и полы, перемещаться на большие расстояния со скоростью света. Теперь она здесь, но прежде чем Минти успеет дойти до дома, миссис Льюис опередит ее и будет ждать там.

На улице больше никого не было. Банды парней жались к Харроу-роуд. Соновия и Лаф попрощались, пожелав спокойной ночи. Минти была до такой степени поглощена мыслями о миссис Льюис, что забыла о вежливости и обо всем, чему ее учила Тетушка, — не поблагодарила за приглашение на спектакль, и все такое. И даже не попрощалась.

Войдя в дом, Соновия сказала мужу:

— Никогда не видела ее такой странной. Разговаривает сама с собой и видит то, чего нет. Как ты думаешь, мы должны что-нибудь делать?

— А что мы можем? Вызвать санитаров?

— Не говори глупостей, Лаф. Это не смешно.

— Просто она выпила слишком много вина, Сонн. Алкоголь может вызывать галлюцинации. Не веришь мне, спроси у Дэна.

Миссис Льюис ее не ждала. Минти обыскала весь дом. Матери Джока нигде не было — и Тетушки тоже. Должно быть, старуха все еще сидит на скамейке, роется в своем портпледе, что-то замышляет и радуется тому, что умерла раньше, чем отдала деньги.

Минти знала, как поступить. Она проверила, на месте ли нож, открыла парадную дверь, потом беззвучно закрыла за собой. Улица была пустой и тихой. Фонари не горели. Только в квартире напротив в одном из окон что-то мерцало, как пламя свечи. Похоже, Уилсоны сразу легли спать, потому что окно их спальни на втором этаже было темным. Минти дошла до угла, вдруг исполнившись уверенности, что миссис Льюис исчезла и скамейка пуста.

Но старуха оказалась на месте. Она решила здесь переночевать, и Минти никак не могла понять, почему. Вместо подушки миссис Льюис положила под голову потрепанный портплед. Зачем призраку портплед? Цветы за скамейкой закрылись на ночь; их листья слегка поблескивали среди смятых картонок, полиэтиленовых пакетов и сигаретных пачек. Миссис Льюис уже никогда не отдаст деньги — их не вернуть. Минти вытащила нож из импровизированных ножен, и ею вдруг овладел праведный гнев. Она докажет Тетушке, что не шутит, и научит ее в следующий раз быть осторожной.

На улице было тихо. Миссис Льюис не издала ни звука. Не будь она призраком, Минти подумала бы, что сердце старухи остановилось в ту секунду, когда к ней прикоснулось острие ножа.

Глава 27

Джимс сбежал из Фредингтон-Крус на машине, преследуемый репортерами и фотографами, которые не отставали от него несколько сот ярдов, пока он ехал по подъездной дорожке. Леонардо пусть сам о себе позаботится. Они поссорились.

Прошло полчаса, прежде чем Джимс понял, почему у дома собрались репортеры и фотографы. За это время он успел выругать Леонардо, додумавшегося до такой глупости, как включить свет, принял душ, побрился, оделся и собрался с духом, готовясь выйти из дома и предстать перед прессой. Хотя с этим можно подождать — сначала лучше выглянуть в окно. Глаза и объективы фотоаппаратов были направлены на входную дверь, и Джимс мог какое-то время незаметно наблюдать за журналистами. «Хищники, — подумал он. — Стервятники. — Потом добавил старомодный эпитет, результат классического образования: — Гарпии».

Затем все журналисты разом повернулись к воротам — миссис Уинси закрыла их за собой и пошла по дорожке к дому. Репортеры мгновенно окружили ее, но Джимс успел заметить газету в ее руке; с такого расстояния ему удалось прочесть одно единственное слово большого заголовка: «ПАРЛАМЕНТ». И поскольку он просил ее не приходить этим утром, то предположение, что причиной ее прихода стали газета и любопытство, выглядело вполне логичным. Джимс видел, что миссис Уинси не прочь поговорить с журналистами, и если они не бросились фотографировать ее, то вовсе не потому, что она не изъявляла желания позировать. Что она говорит? И вообще, в чем дело? Ждать ему оставалось недолго.

Миссис Уинси вошла в дом — одна — через парадную дверь. Джимс встретил ее в холле и оказался примерно в такой же ситуации, как Зилла с Морин Пикок. Миссис Уинси показала ему первую страницу газеты, держа ее обеими руками, и заявила, что никогда в жизни не испытывала подобного отвращения. В первый раз за все время она не назвала его «сэр» или «мистер Мэлком-Смит». Впору было повторить слова Клеопатры, лишившейся власти: «Без дальних слов?»[50] Но Джимс молчал, снова и снова перечитывая заголовок: ГЕЙ В ПАРЛАМЕНТЕ: ДВЕ СВАДЬБЫ И ОДНИ ПОХОРОНЫ.

— Как вам не стыдно? Член парламента! Что о вас подумает королева?

— Не суйте нос не в свое дело, черт бы вас побрал, — сказал Джимс. — Убирайтесь. И больше не приходите.

Он поднялся наверх. Прочесть статью прямо сейчас у него не хватило решимости. Как бы то ни было, Джимс видел фотографии на третьей странице, в том числе вместе с Леонардо на Мальдивах, и обвинил во всем любовника. Вероятно, Леонардо кому-то проболтался, и снимки попали в этот бульварный листок. Джимс нашел Леонардо в спальне; тот сидел на кровати, полностью одетый, но вид у него был угрюмый и, как показалось Джимсу, виноватый. Джимс набросился на него, размахивая газетой, обвинял в предательстве, вероломстве и кляузничестве — успех его карьеры отчасти объяснялся интригами — и не желал слушать возмущенных оправданий.

Леонардо стоял на своем.

— Я никому ничего не говорил. Ты сошел с ума. Не забудь, что под угрозой не только твоя карьера, но и моя. Дай-ка посмотреть.

Они ухватились за газету, и каждый тянул ее к себе, пока первая страница не разорвалась надвое. В конце концов газетой завладел Леонардо.

— Если бы ты не орал как сумасшедший, а прочел статью, то увидел бы, что язык развязался у твоей драгоценной жены, а вовсе не у меня. Бог мой, и еще как развязался!

Джимс не хотел ему верить, а взглянуть в его присутствии не решался.

— Можешь возвращаться в Лондон сам. Дойдешь до этого проклятого Кастербриджа пешком — всего-то шесть миль, — выпалил он, схватил газету и бегом спустился вниз.

Миссис Уинси ушла. Толпа журналистов по-прежнему ждала у дома. Джимс положил газету в портфель, сунул кошелек и ключи от машины в карман и, подобно генералу Гордону, в одиночку противостоявшему армии Махди в Хартуме, открыл дверь и вышел из дому. Толпа радостно взвыла, засверкали вспышки камер.

— Посмотрите сюда, Джимс!

— Улыбнитесь нам, Джимс!

— Два слова, мистер Мэлком-Смит.

— Это правда, Джимс?

— Не хотите ли сделать заявление?

— Разумеется, неправда. Все это ложь, — высокомерным тоном сказал Джимс и, вспомнив слова Леонардо, прибавил: — У моей супруги нервный срыв.

— Вы знали о том, что вы двоеженец, Джимс? Жена вас не бросит? Где Леонардо? Вы боитесь потерять свое место?

Последняя фраза, которую все восприняли как грубую, неприличную шутку, вызвала взрыв смеха. Джимс, почувствовав прилив крови к лицу и осознав, что краснеет, инстинктивно закрылся портфелем. Вновь сверкнули вспышки. Одна совсем близко. Он попытался схватить фотоаппарат, но промахнулся и бросился к машине. Репортеры облепили автомобиль. Словно обезьяны в джунглях, подумал он. Джимс оттолкнул какую-то девушку, и она упала, крича, что подаст на него в суд за нападение. Ему удалось открыть дверцу, протиснуться внутрь и захлопнуть дверцу; он очень надеялся, что прижмет чьи-то пальцы, но рука мгновенно отдернулась. Подъехав к воротам, Джимс увидел, что они закрыты. Эта стерва Уинси специально захлопнула их за собой, подумал он, потому что в девяти случаях из десяти оставляла их открытыми, несмотря на все его предостережения.

— Откройте эти проклятые ворота! — крикнул Джимс в окно, но репортеры не среагировали. Вернее, кто-то попытался просунуть внутрь фотоаппарат.

Джимс вышел, и толпа сомкнулась вокруг него, тыча камерами в лицо. Один даже вскарабкался на левую створку ворот.

— Вы едете в Лондон, Джимс?

— Что вы скажете Зилле, когда вернетесь домой?

— Джеффа Лича убил наемный убийца?

— Зилла вас не бросит?

Джимс распахнул ворота. Репортер, сидевший на одной из створок, свалился и остался лежать на земле, крича, что сломал ногу. Он потрясал кулаком, обещая расквитаться с Джимсом, чего бы ему это ни стоило. Журналисты пытались преградить ему путь, и Джимс, решив при необходимости пожертвовать дорогими дубовыми воротами, направил машину прямо в толпу, заставив ее поспешно расступиться. Большая часть репортеров преследовала его до самой деревни, и отстали они только после того, как увидели, что паб «Крус Армс» уже открыт. Джимс проехал через Лонг-Фредингтон, с горечью посмотрев на Уиллоу Коттедж, где — если можно так выразиться — началось его ухаживание, но затем он увидел, что дом выставлен на продажу, и в его глазах мелькнула искорка интереса. Джимс вспомнил, что Леонардо говорил о его «драгоценной жене». Пора набраться храбрости и заглянуть в эту проклятую газету. Он остановился на обочине Милл-лейн, где Зилла по дороге к дому Энни некогда мечтала об их блестящем и обеспеченном будущем, и прочел статью.

Дела обстояли даже хуже, чем предполагал Джимс, но теперь, вырвавшись из толпы журналистов, он оказался более подготовленным к вмешательству в личную жизнь, к обсуждению его склонностей и к угрозе репутации. Совершенно очевидно, что во всем виновата Зилла. Он недооценил ее, считал, что она стерпит подобное обращение, но Зилла возмутилась. Это была ее месть. В статье имелись некоторые неточности, но Зиллу не стоило в этом винить. Снова взглянув на первую страницу, Джимс прочел имя автора: Натали Рекмен. Та самая, которая сочинила лживую статью о Зилле в первые дни после их свадьбы! Джимс без труда представил, как она шпионит за домом Леонардо и дожидается его появления, вероятно подкупив соседей. Да, этот мир безнравственен, и те, кто возносится наверх и попадает под яркий свет, постоянно подвергаются опасности.

Как бы то ни было, между ним и Леонардо все кончено. Любовь, которой Джимс тешил себя несколько коротких недель, исчезла в мгновение ока. Он больше не хочет видеть Леонардо. Будучи настоящим снобом, Джимс убеждал себя, что только глупец способен расхаживать по дому джентльмена в вульгарных трусах от Сесила Джи. И не понимать, что зажженный свет в комнате без занавесок делает находящихся в ней хорошо видимыми снаружи. Он не удивится, если выяснится, что мать Леонардо живет в микрорайоне, застроенном муниципальными домами. И тот факт, что дом находится в Челтенхеме (хотя, скорее всего, в окрестностях Челтенхема), не имеет никакого значения.

Поздравив себя с успешным бегством из Фредингтон-Крус и от Леонардо, Джимс поехал на восток, а затем свернул влево и стал подниматься на крутой уступ, который возвышался над Блэкмурской долиной и на котором располагался Шестон. Вид с Касл-Грин на «зеленеющие луга трех графств»[51] практически не изменился со времен Гарди и все еще приятно удивлял случайного путешественника, но Джимс не стал задерживаться, чтобы полюбоваться пейзажем. Он оставил машину на платной стоянке в Шестоне и пошел пешком по Палладор-стрит к агентству по продаже недвижимости. Женщина за стойкой, вероятно, была единственным человеком во всем Соединенном Королевстве, который не читал статью в газете и не узнал его имя, подумал Джимс, называя себя. Вот и хорошо. Заключив сделку, он вернулся к машине и снова выехал на шоссе, ведущее в Лондон.

По дороге домой, прокручивая в голове все факты, Джимс пришел к выводу, что его карьера закончилась. Ничто не может спасти его от катастрофы. На нем клеймо двоеженца, что можно было бы без особого успеха отрицать, а также неразборчивого в связях гомосексуалиста, и это отрицать он уже не мог, да и не хотел. Кроме того, его допрашивали в качестве подозреваемого в убийстве. Годы избирательных кампаний, вынужденная попытка выдвигаться кандидатом от промышленных Центральных графств, прежде чем получить надежный округ, бесчисленные выходные, проведенные с избирателями, тряска по деревенским дорогам в «Уиннебейго», бесконечные речи, торжественные приемы, объятия с детьми — как он ненавидит детей! — и горы лжи, произнесенной перед пенсионерами, охотниками, защитниками вивисекции, пациентами больниц и школьными учителями, — все это была пустая трата времени. Вероятно, партия открестится от него и пошлет куда подальше. И вернуться он уже не сможет. В политике для него места нет. Остается лишь благодарить Бога, что у него есть железное алиби на то время, когда был убит этот негодяй Джерри Лич. И что бы там ни думала Зилла, он обвел ее вокруг пальца.

У ответвления, ведущего к трем деревням, Джимс съехал с главной дороги. На часах было без четверти час. Он остановился у хорошо знакомой гостиницы — они с Айво Кэрью однажды провели здесь приятные выходные — и заказал ленч. Но аппетит покинул его, и Джимс не смог проглотить ни кусочка.

Прежде чем спуститься к репортерам, Зилла тщательно оделась сама и одела детей. Ночью она долго обдумывала эту проблему. На Евгении и Джордане была летняя униформа модных детишек верхушки среднего класса на рубеже двадцать первого века: белые кроссовки, белые шорты и белые футболки — полосатая у Джордана и с модными узорами у Евгении. Сама Зилла надела белые брюки и синюю блузку с глубоким вырезом. Помня о том, как эти ужасные журналисты отзывались о ее туфлях, она выбрала сандалии без каблуков.

Евгения не хотела надевать шорты и поначалу категорически отказывалась.

— Я не такая девочка. Ты уже должна знать. Я ношу или длинные брюки, или платье. Ты должна знать.

— Заключим сделку, — опрометчиво пообещала Зилла. — Пять фунтов.

— Десять.

— Ты плохо кончишь. — То же самое говорила мать Зиллы двадцать лет назад.

Джордан захныкал. Зилла подумала, что нужно успокоить его каким-нибудь позитивным и действенным способом — например, глотком виски, — но не решилась и прибегла к детскому аспирину. Лекарство не подействовало.

Она мило улыбалась репортерам и позировала, держа детей за руки. Джордан на пять минут перестал плакать, очарованный громадной собакой, которую привел с собой один из журналистов, — такого большого пса Зилла в жизни не видела. Заявив, что у нее есть кое-что для прессы, она протянула несколько копий заявления, которое напечатала на компьютере Джимса накануне вечером. Там подтверждалось, что все сказанное в утренней газете — правда, а она лишь хочет добавить, что поддерживает мужа и останется с ним и в горе, и в радости. Утром они несколько раз говорили по телефону, и Зилла заверила Джимса в своей преданности и в том, что станет для него надежной опорой. Ответив всего на один вопрос, она с достоинством вернулась в дом.

Молодая женщина с йоркширским акцентом спросила, действительно ли Джимс бисексуал?

— Я уверена, он не обидится на меня, если я скажу, что это правда. Теперь уже нечего скрывать, — ответила Зилла и, воспользовавшись одним из любимых выражений Мелины, прибавила, что доверие и любовь станут «краеугольным камнем наших новых отношений».

Джордан снова расплакался. Довольная встречей с журналистами, Зилла вместе с ним поднялась на лифте. После интервью и общения с фотографами она несколько приуныла. Делать ей теперь абсолютно нечего. Когда вернется Джимс? Она лгала репортерам, утверждая, что утром они несколько раз говорили по телефону. Зилла знала, что он не позвонит, а у нее самой не было никакого желания звонить ему. В любом случае Джимс должен приехать домой, и ей не хотелось бы присутствовать при его возвращении. Отбросив мысль о кино, бассейне и всевозможных развлечениях, предлагаемых в «Трокадеро», она повела детей на ленч в «Макдоналдс», а затем они прокатились на прогулочном катере к плотине через Темзу. Волн не было, катер плыл медленно, но Джордана все равно тошнило, и он проплакал всю обратную дорогу.

Они вернулись домой в шесть, но Джимса все еще не было. Разве что он появился и снова уехал. Зилла сомневалась в этом, и через десять минут ее сомнения подтвердились. К тому времени она уже переоделась в пляжную пижаму, купленную в бутике на Чаринг-Кросс, вспомнила, что отец болен, но не стала звонить матери, и отправила обоих детей в ванную. Входная дверь открылась и снова закрылась. Повернувшись, Зилла увидела Джимса, который остановился в дверном проеме. Лицо его было бледным и взволнованным.

— Я собиралась звонить матери, — нервно сказала Зилла.

— Подожди, — ответил он. — Тебе что-нибудь налить? — Вкрадчивым тоном он разговаривал в двух случаях: когда был очень доволен собой или очень зол.

Зилла колебалась. Она сполоснула руки, потом насухо вытерла.

— Джин с тоником, пожалуйста. — Голос ее звучал нерешительно. Она пошла за Джимсом в гостиную.

Он принес ей напиток, на секунду-другую задержался рядом с ней. В его позе не было ничего угрожающего, однако опасность представлял он сам, и Зилла поморщилась. Джимс рассмеялся — сухим, горьким смехом.

— Я видел газету, — сказал он, садясь. — Наверное, газету — не знаю, как еще это можно назвать. И общался с прессой. Немного чересчур, тебе не кажется?

— Что именно?

— То, что ты рассказала этой Рекмен. И фотографии, которые ты ей дала. Неужели я это заслужил?

— Конечно, заслужил — тем, как со мной обращался.

Из ванной комнаты донесся плач, и в гостиную вошла Евгения, в пижаме и халате. Она посмотрела на Джимса взглядом, каким домовладелец смотрит на собачье дерьмо на пороге, но ничего не сказала.

— Я не буду его вытаскивать из ванны. — Евгения обращалась к матери. — Это твоя обязанность, я все время тебе повторяю. Он говорит, что у него болит живот.

Зилла вышла. За ней вышла и Евгения, но через несколько секунд вернулась с книгой в руках. Мир рухнул, однако Джимс был полон решимости храбро встретить смерть и насладиться мщением. Он достал из кармана пачку сигарет и закурил. От первой за шесть месяцев сигареты закружилась голова, и мелькнула мысль, не начать ли курить снова. Никто не будет его увещевать, в Палате общин не станут задавать вопросы насчет вредных привычек, не скажут, что он должен подавать достойный пример. Джимс затянулся, и перед глазами у него все поплыло. Хорошо, что он сидит — иначе мог бы упасть. Послышался плач Джордана, потом в гостиной появился сам мальчик.

Вслед за ним вошла Зилла.

— Почему ты куришь?

— Потому что хочу, — сказал Джимс. — Уложи ребенка спать.

— Зачем ты так? Он тебе ничего не сделал.

— В отличие от его матери. — Джимс встал и включил телевизор. Там как раз шел мультфильм, и на пять минут Джордан умолк.

— Дай мне, пожалуйста, сигарету.

— Купи себе сама. Я даю тебе достаточно денег. — Джимс демонстративно выпустил дым в лицо Зиллы. — Надеюсь, до пятницы ты съедешь отсюда, — сказал он. — Заметь, я даю тебе неделю.

— Нет, постой. Ты не можешь меня выгнать. Если кто-то из нас уедет отсюда, то уж точно не я. Ты не забыл, что мы женаты? Я твоя законная супруга. У меня есть дети, а значит, и права на твой дом.

— Неужели ты купилась на эту свадебную церемонию, моя дорогая? Никогда бы не подумал, что тебе так легко пустить пыль в глаза. Ты поверила, что Кейт Кэрью регистратор? И приняла Кевина Джебба за настоящего свидетеля? Мы с тобой даже не состояли в супружеских отношениях. Оба наших так называемых брака — фикция. Ты просто приятельница, которую я приютил, когда у тебя не было крыши над головой. По доброте душевной.

Зилла смотрела на него во все глаза. Язык отказывался ей повиноваться.

— Но я признаю, что ты вправе ждать от меня помощи. И поэтому потратил сегодняшнее утро на то, чтобы заключить сделку с агентом по продаже недвижимости. А также имел приятную беседу с владельцем. Вот в чем причина моей задержки. И я рад сообщить, что сделка заключена. Я купил для тебя Уиллоу Коттедж. Довольна?

Зилла закричала, и Евгения, сидевшая на полу, подняла голову.

— Мама, перестань. Мне не слышно телевизора.

Глава 28

Разносчик газет нашел тело Эйлин Дринг в воскресенье, в шесть сорок пять утра. Парню было всего шестнадцать, и это стало для него настоящим потрясением. Тело по-прежнему находилось на скамейке, где Эйлин Дринг устроилась на ночь. Если бы не кровь, пропитавшая одежду и одеяло, которым она укрылась, можно было бы подумать, что женщина спит. Наверное, ее ударили ножом во сне, и она ничего не успела понять.

Полиция знала ее. С идентификацией трупа трудностей не возникло. Уже несколько лет Эйлин Дринг официально жила в Вест-Хэпстеде, в комнате на Джакарта-роуд рядом с Милл-лейн, которую оплачивал муниципалитет Кэмдена, но появлялась там редко, предпочитая бродить по улицам и спать на свежем воздухе — по крайней мере, летом. Излюбленными местами у нее были Килбурн, Мейда-Вейл и рекреационная зона Пэддингтон. Так далеко на запад она вроде бы не заходила. Правда, все знали, что Эйлин любила цветы, и однажды ее видели спящей в дверном проеме пустого здания, бывшего банка, на углу Мейда-Вейл и Клифтон-роуд. Это было рядом с местом, где утром расставляет свою палатку продавец цветов и декоративных растений, и, возможно, Эйлин выбрала место для ночлега в надежде, что утром проснется, вдыхая аромат гвоздик и роз. Скамейка, на которой она лежала в момент смерти, находилась прямо перед клумбой, имевшей форму полумесяца и засаженной геранью, красной, белой и розовой; среди цветов был разбросан мусор — упаковки от еды и напитков, что продают на улице.

Потребовалось совсем немного времени, чтобы выяснить: нож, которым ее ударили, очень похож на орудие убийства Джеффри Лича. Похож, но не тот же самый. Возможно, один из пары, купленной одновременно. В наши дни судебно-медицинская экспертиза достигла таких высот, что специалист способен точно определить размер и форму орудия, использованного в подобных обстоятельствах, наличие и форму зазубрин на лезвии, малейшую неровность на поверхности ножа, потому что каждый нож уникален. Таким образом, полиция знала, что нож не тот же самый, а его близнец.

Мотив убийства Джеффри Лича оставался неясным, однако мотив второго преступления на первый взгляд не вызывал сомнений. Это портплед, который Эйлин носила с собой и клала под голову; обычно там помещались одеяло, кардиган, шарф, банка газированного напитка — она была абсолютной трезвенницей, — один или два сандвича и пенсионная книжка. Портплед оказался пуст. Там должны были быть и деньги, потому что днем раньше Эйлин получила пенсию за две недели и потратила лишь небольшую ее часть на еду и напитки. Убивают ли за сто сорок фунтов? Мистер Уголовный Розыск знал, что убивают и за половину этой суммы, и за четверть; лишиться жизни можно и за сумму, равную стоимости десяти граммов марихуаны.

С другой стороны, полиция не сомневалась, что Эйлин стала жертвой убийцы Джеффри Лича, и предположение о материальной выгоде никак не вязалось с этим фактом. Существует ли связь между двумя жертвами, если не считать схожести орудий убийства? Может быть, Вест-Хэмпстед?

Лич жил здесь в течение шести месяцев до смерти. Джакарта-роуд расположена через две улицы от Холмдейл-роуд и проходит параллельно ей; они соединяются поперечной улицей — Атена-роуд. Полиция Вест-Хэмпстеда — участок находится на Форчун-Грин-роуд — еще не выяснила, часто ли Эйлин бывала на Холмдейл, но знала, что Атена-роуд была ее любимым местом. Ее дважды забирали оттуда, когда находили спящей на чьей-то лужайке среди цветов. Может, она пыталась проделать такой же эксперимент с ночлегом и на Холмдейл-роуд?

В воскресенье Джимс не сказал ей ни слова. Он не выходил из дома, но молчал. Как будто разучился разговаривать. Зилла никогда бы не поверила, что человек может себя так вести — не просто молчать, а делать вид, будто в квартире больше никого нет. Будто она сама и дети превратились в неодушевленные предметы или мебель, стали невидимыми и неслышимыми. Зилла нисколько не удивилась бы, если, садясь в кресло, Джимс уселся бы на нее или на детей.

Тактика игнорирования вызвала у Зиллы странную реакцию — помимо своей воли и желания, она старалась помириться с Джимсом. Приготовила вкусный ленч из омлета, копченой семги и салата, принесла ему тарелку, налила бокал вина. Джимс ни к чему не притронулся, а пошел на кухню, сделал себе сандвич и запил пивом прямо из банки. Зилла обнаружила, что с грустью смотрит на него, качая головой, и заставила себя отвернуться. Послеобеденное время Джимс провел за рабочим столом — вероятно, писал письма. Зилла не могла отделаться от мысли, что будь он другой сексуальной ориентации, она могла бы очаровать и соблазнить его, хотя прекрасно понимала, что тогда шансы выйти за Джимса были бы равны нулю.

Около пяти позвонили из телеканала «Луна и звезды». Трубку взяла Евгения и ответила так, как отвечала всегда, если Зилла не успевала к телефону первой.

— Она недоступна.

Зилла выхватила у нее трубку. Женщина на том конце провода хотела сообщить, что утром они не смогут прислать за ней машину. Разумеется, она может приехать сама, если хочет. Зилла, чувствуя, что интерес к ней угас, решила, что хочет, хотя уже не была так уверена. Как бы то ни было, она согласилась. Придется вставать в половине шестого, но, возможно, стоит попробовать. Ей удастся очаровать их, заворожить зрителей. Зилла положила трубку, и телефон зазвонил снова. Уборщица из девятой квартиры сообщала, что утром не сможет присмотреть за детьми.

Зилла посмотрела на Джимса. Похоже, он подписывал письма. Она боялась его просить. Нужно просто оставить детей в квартире. Как бы то ни было, Джимс будет здесь, а если повезет, сама она вернется до того, как дети проснутся. Евгения не бросит плачущего брата, так ведь?

Джимс включил телевизор, программу новостей в пять сорок пять; с непроницаемым лицом он посмотрел сюжеты о наводнениях в Гуджарате, о продолжающемся противостоянии в Зимбабве и об убийстве пожилой женщины в Кенсал-Грин, а затем увидел самого себя: он выходит из дома в Фредингтон-Крус, закрывая портфелем багровое лицо. Дети и Зилла тоже смотрели; она изредка бросала испуганные взгляды на Джимса. Теперь он не покраснел, а наоборот, стал еще бледнее. Фотографии не были новыми — вероятно, их показывали еще накануне вечером, — но теперь сопровождались комментариями высокопоставленных партийных деятелей, в том числе председателя ассоциации консерваторов Южного Уэссекса, который решительно заявлял, что полностью доверяет мистеру Мэлком-Смиту и убежден, что в скором времени тот ответит на все, еще оставшиеся вопросы.

— Почему моего отчима показывают по телевизору? — спросила Евгения.

Никто ей не ответил. Зазвонил телефон. Джимс снял трубку, потом, не произнеся ни слова, опустил ее на рычаг и выдернул шнур из розетки. Совсем расстроившись, Зилла ушла к себе в спальню и забрала с собой детей. Джордан захныкал.

Она одевалась с особой тщательностью. Если это интервью поможет найти работу, сделает ее знаменитой и даст собственную программу на телевидении, то ей не придется уезжать из Лондона и возвращаться в Уиллоу Коттедж. Джимс издевательским тоном заметил — в субботу вечером, когда еще удостаивал ее разговором, — что дом после ремонта стал совсем другим и очень ей понравится.

— Особенно мила кухня с современным оборудованием, — прибавил он, словно подобные разговоры между ними были обычным делом. Нет, ей не понравится, и вернется она туда только по принуждению.

Зилла надела свой любимый белый костюм и блузку кораллового цвета — ей кто-то говорил, что на съемках лучше всего смотрятся яркие наряды. Они сделают ей макияж или нужно накраситься самой? Зилла и мысли не допускала, что может выйти на улицу в Лондоне без макияжа. Другое дело Лонг-Фредингтон, при мысли о котором ее пробирала дрожь. Она вернется из телестудии четвертого канала, отведет Джордана к детскому психиатру, а потом найдет себе адвоката, чтобы выяснить, можно ли выдворить Джимса из квартиры. Наверное, существуют какие-то способы.

Пошел дождь. Зилла вышла из квартиры на цыпочках и вставила ключ в замок, чтобы беззвучно закрыть дверь. Она не могла вернуться за плащом или зонтиком. Опасаясь испортить прическу или хлипкие туфли, Зилла попыталась поймать такси, укрывшись под нависающим портиком, но в результате ее все время кто-нибудь опережал. Пришлось выходить на дождь и мокнуть. Водитель такси ухмыльнулся, глядя на ее повисшие сосульками волосы.

Однако довольно скоро Зилла убедилась, что беспокойство было напрасным. Другая участница программы — в спортивном костюме, без макияжа — выглядела так, словно только что встала с постели. Гримеры все исправили: высушили волосы Зиллы, вытерли туфли, нанесли на лицо румяна. Еще одна женщина по секрету призналась ей, что уже много лет ходит на подобные шоу. Если прийти в колготках со спущенными петлями, тебе выдадут новые. Зилла была шокирована, но в то же время с интересом вникала в маленькие секреты ремесла. Она чувствовала себя уже гораздо лучше.

Но когда передача началась и Зилла вместе с остальными участниками сидела в маленькой комнатке, ожидая своей очереди, она вдруг осознала то, что ей, наверное, уже говорили и что она пропустила мимо ушей. Это живой эфир. Не будет ни репетиций, ни подготовки, не будет возможности объяснить, что она имела в виду совсем другое, попросить что-либо вырезать или вернуться назад. Вопросы были очень острыми и — это было видно даже неопытному человеку — безжалостными. В приоткрывшейся двери показалась голова юноши, который выглядел совсем мальчишкой, и кивнула женщине в колготках. Она будет следующей… Зилла поймала себя на том, что употребляет слово «жертва».

Когда на экране появилась женщина, идущая на сцену, у Зиллы возникло странное ощущение. Она вдруг почувствовала себя наивной и беспомощной. Женщина, которую она не узнала, оказалась поп-певицей семидесятых, пытающейся вернуться на подмостки. Ведущий, уродливый мужчина с бородой и скрежещущим голосом, который сделал его знаменитым, спрашивал, не думает ли она, что «несколько старовата» для задуманного. Не очень-то она похожа на Пош Спайс, правда? Не хочет ли она спеть? У них есть аккомпаниатор. Певица храбро отвечала на вопросы и спела, хотя и не очень хорошо. Пока она пела, юноша вернулся и кивнул подростку, которого пригласили на передачу потому, что тот поступил в Оксфорд в возрасте пятнадцати лет. Зилла будет последней.

— Лучшее всегда оставляют напоследок, — сказала девушка, которая пришла предложить Зилле кофе или апельсиновый сок.

После певицы женщина-диктор читала новости, потом был прогноз погоды и программа передач. Зилла думала, что певица вернется, но ее место занял подросток. Его расспрашивала милая женщина, обращавшаяся с парнем так, словно ему присудили Нобелевскую премию. Зилле сказали, что с ней будет беседовать мужчина со скрипучим голосом, однако она надеялась, что планы изменились и к ней выйдет эта женщина, которая говорила подростку, что родные должны им очень гордиться. Мальчик был не очень хорош — смущался и запинался.

Позвали Зиллу. Девушка, спрашивавшая насчет кофе и сока, повела ее по одному коридору, затем по другому и вывела к краю конструкции, похожей на круглый театр площадки, частично загороженной экранами и занавесями, заполненной операторами, звукорежиссерами и электриками. В центре находилась ярко освещенная зона, которую Зилла видела на экране.

— Когда я подам сигнал — подниму палец, вот так, — прошептала девушка, — вы пойдете и сядете на стул напротив Себастьяна. Понятно?

— Да, все отлично, — громко ответила Зилла.

Все, кто стоял рядом, повернулись к ней, зашикали и прижали пальцы к губам. Уверенность, все это время не покидавшая ее, начала испаряться. Каблуки слишком высокие — теперь Зилла это поняла. Что будет, если она споткнется?

Гениальный мальчик ушел, а с ним и женщина-интервьюер. Ведущий по имени Себастьян сообщил зрителям, что теперь они увидят главную гостью дня, Зиллу Мэлком-Смит, двоемужницу, жену — не так ли? — опозоренного парламентария Джеймса Мэлком-Смита и вдову — не так ли? — жертвы «киношного убийцы». Зилла вдруг почувствовала, что ей холодно. Совсем не такого вступления она ожидала. Но девушка, которая привела ее сюда, уже подняла палец, и у Зиллы не оставалось выбора, кроме как пойти к стулу напротив Себастьяна, — это был самый длинный и самый медленный путь в ее жизни.

Ведущий уставился на нее, словно на какое-то экзотическое животное в зоопарке, окапи или ехидну.

— Добро пожаловать на программу «К завтраку», Зилла, — сказал он. — Поведайте нам, как это: быть вдовой, женой и двоемужницей одновременно. Такое случается с немногими женщинами, правда?

— Нет, — ответила Зилла. — С немногими. — Ничего другого она не смогла придумать.

— Что ж, давайте начнем с двоебрачия, а? Возможно, вы принадлежите к той категории людей, которые не одобряют разводы. Вы не католичка?

— Нет. — Ее голос был тонким и срывался. А вдруг ее смотрит мать?! Эта мысль только что пришла ей в голову. — Мой муж… мой первый муж… говорил, что мы разведены. А мой муж… я имею в виду своего нынешнего мужа… тоже говорил, что я разведена. — Что бы ни случилось, нужно держаться этой версии. — Я думала, что разведена.

— Но во время венчания с Джимсом в часовне Палаты общин, — в его устах это звучало как собор Святого Петра в Риме, — вы сказали викарию, что не замужем. Что вы одиноки и ваше сердце свободно, так?

Почему раньше никто не обратил на это внимания? Голос Зиллы дрожал.

— Джеймс… Джеймс считал, что так будет лучше. Джеймс сказал… Я не знала, что поступаю дурно. Я думала… я…

— Ладно, неважно. В скором времени все разрешилось — после трагической гибели вашего первого мужа в кинотеатре. Конечно, это ужасно, однако все случилось как нельзя кстати. Как вы отреагировали на его смерть?

Отреагировать — здесь и сейчас — ей хотелось слезами. Зилла ничего не могла с собой поделать. Она ощущала себя загнанной в угол, откуда единственный выход — тюрьма. Наклонившись вперед, чтобы больше не видеть этого ужасного бородатого лица, она уткнулась лицом в колени и всхлипнула. Зилла не видела и не слышала, что он говорил или делал, что делали операторы или звукорежиссеры. Почувствовав, как кто-то коснулся ее плеча, она резко выпрямилась, откинула голову назад и зарыдала. Добрая женщина-ведущий взяла ее под руку, помогла встать. Кажется — из-за бороды трудно было точно определить, — Себастьян улыбался. Зилла слышала, как он что-то говорит телезрителям насчет того, что бедняжка убита горем. Под взглядом телекамер она сделала то, чего больше всего боялась, — споткнулась и чуть не упала. Покидая сцену — плача и прихрамывая, — она услышала шепот оператора: «Отличные кадры. Мечта ведущего».

Телевизионная программа стала последней каплей — Зилла поняла, что битва проиграна. В «Сады аббатства» она вернулась на такси. Было только девять часов. Дети смотрели телевизор, и она узнала канал, на котором недавно появлялась сама.

— Ты специально? — спросила Евгения. — Плакала и упала?

— Конечно, нет. Я была расстроена.

— Что он имел в виду, когда говорил о трагической смерти твоего первого мужа?

Зилле не приходило в голову, что дети будут смотреть эту программу и из нее таким ужасным образом узнают о смерти отца. Глядя в красивое, встревоженное, укоризненное лицо дочери, она поняла, что ребенок знает, но все равно не могла признаться ей. Не теперь, когда она сама переживает такое.

— Вот почему мы его не видим, — заключила Евгения.

— Я расскажу тебе потом, обещаю.

— У тебя все лицо в туши.

Зилла сказала, что сейчас умоется, и спросила, где Джимс.

— В постели. Он не ушел и не бросил нас одних, если ты об этом думаешь.

Она хотела сказать дочери, чтобы та не смела разговаривать с ней таким тоном, но не решилась. Зилла с ужасом подумала, что боится своего семилетнего ребенка. Тем не менее это правда. А что будет, когда Евгения подрастет? Будет вертеть матерью, как захочет, станет главной в доме. Уиллоу Коттедж, Лонг-Фредингтон, Дорсет. Зилла поняла, что придется туда возвращаться. Консультироваться с адвокатами не имеет смысла. Джордан снова заплакал. Наверное, сын хныкал давно, все время, пока она разговаривала с Евгенией, но Зилла настолько привыкла к его плачу, что уже не замечала. Через час они должны быть на приеме у детского психолога.

— Мы никогда ее даже не видели, — возмущенно сказала Мишель. — И понятия не имеем, кого вы имеете в виду. Бездомная женщина никогда не спала на клумбе перед нашим домом.

— Не бездомная, Мишель, — поправил ее мистер Уголовный Розыск. — У нее был дом. В этом-то все и дело. На Джакарта-роуд. А вы, Мэтью? Вы ее помните?

Когда пришли полицейские, Мэтью писал свою колонку для газеты. Они не предупредили о своем визите. В голову невольно приходила мысль, что полиция рассчитывала застать супругов Джарви врасплох. Возможно, планирующих следующее убийство или избавляющихся от орудия преступления.

— Я старомодный человек, — сказал он, — и предпочитаю, чтобы вы не называли нас с женой по имени. Вы этого не делали во время нашей первой беседы, и мне ничего не остается, как прийти к выводу, что с тех пор по какой-то причине мы лишились вашего уважения.

Мистер Уголовный Розыск пристально посмотрел на него.

— Не буду, если это вам неприятно. Большинство клиентов говорят, что это создает дружескую атмосферу.

— Но мы не клиенты, правда? Мы подозреваемые. А что касается вашего вопроса, то я не помню миссис Дринг. Насколько мне известно, я ее никогда не видел. Вы удовлетворены?

— Мы хотели бы осмотреть дом.

— Нет! — не задумываясь, вскрикнула Мишель.

— Мы можем получить ордер, миссис Джарви. Ваш отказ просто приведет к задержке.

— Если моя жена согласна, — устало сказал Мэтью, — я не буду возражать.

Мишель пожала плечами, потом кивнула. Неделю назад она не могла представить, чтобы их с мужем подозревали в насильственном преступлении, но теперь без особого труда поняла, какими глазами должен смотреть на них мистер Уголовный Розыск. И даже воображала их с Мэтью портреты в галерее казненных злодеев, которую кто-либо соберет в будущем. Преступная парочка: он худой, словно скелет, с лицом, похожим на череп, как у Эйхмана или Кристи, человек, который намеренно морит себя голодом и зарабатывает на жизнь статьями об анорексии, — и она, колыхающаяся груда сала с обманчиво красивым лицом, утопающим в складках жира. На эти образы самой себя и обожаемого мужа, нарисованные воображением Мишель, никак не влиял тот факт, что после начала телевизионного проекта Мэтью с каждым днем ел чуть больше, а она сама после первого появления полиции не могла проглотить больше дольки фруктов и кусочка цыпленка. Мишель по-прежнему представляла себя и мужа гротескными фигурами.

Начался обыск. Четверо полицейских распределились по дому. Они не говорили, что ищут, а никто из супругов Джарви не снизошел до расспросов. Утром прошел дождь, но день был теплым и солнечным. Мишель и Мэтью вышли в сад, который — перед домом и позади него — представлял собой просто лужайку, окруженную кустами без цветов, и, взявшись за руки, сели на подвесную скамейку. Оба молчали, но думали о Фионе.

Соседка ушла на работу в восемь тридцать, как обычно. Теперь Мишель считала ее легкомысленной. Несмотря на то, что они с Мэтью влюбились друг в друга с первого взгляда, она отказывалась верить в искренность чувств Фионы к человеку, знакомство с которым было таким недолгим. И какому человеку! А теперь Фиона отправилась в свой банк зарабатывать деньги для себя и клиентов, даже не подумав о людях, которых объявляла своими друзьями и на которых навлекла подозрения. Наверное, ей некуда девать деньги, потому что при последней встрече Фиона сказала, что возместит убытки двум женщинам, которые пострадали от Джеффри Лича. Мишель больше не верила, что соседка раскаивается в своем поступке, и нисколько не удивилась бы, если бы та, увидев по телевизору репортаж об убийстве Эйлин Дринг, позвонила в полицию и сообщила, что Джарви знают погибшую женщину. Они знакомы с обеими жертвами — не слишком ли много совпадений?

Когда обыск закончился, Мишель и Мэтью вернулись в дом. Разумеется, ничего подозрительного полиция не нашла.

— Мы с вами свяжемся, — сказал мистер Уголовный Розыск. — У нас еще остались кое-какие вопросы.

Мишель чувствовала себя так, как после ограбления. Дело не в проникновении в дом, а во вторжении в личную жизнь, в осквернении того, что ей представлялось святым. Она представила, как полицейские роются в ее белье, хихикая над размером бюстгальтеров и трусиков. Рассматривают рентгеновские снимки позвоночника и тазобедренных суставов Мэтью, сделанные по настоянию врача, предположившего, что кости становятся хрупкими. Удивляются фотографиям из свадебного альбома. Дом уже никогда не будет прежним. Они с Мэтью начинали здесь семейную жизнь, исполненные счастья и надежд.

Мишель пошла на кухню и стала готовить ленч для мужа. Ей самой есть совсем не хотелось. Мэтью подошел к ней.

— Я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю, дорогой, — ответила она. — А все остальное неважно.

— Спасибо, — сказал Джимс. — Очень мило с твоей стороны.

Он очень удивился, когда Евгения принесла ему кофе в постель. Напиток был так себе: кипяток, растворимый кофе и сухое молоко. Тем не менее Джимс был тронут, и у него мелькнула мысль, что, сложись все иначе, он мог бы со временем подружиться с падчерицей. По крайней мере, у нее есть мозги — в отличие от матери.

— Мама ушла на какое-то интервью, — сообщила Евгения.

— Ну, это не новость.

Евгения рассмеялась, и Джимс, к собственному удивлению, последовал ее примеру. А он уже думал, что никогда не улыбнется. Значит, Зилла ушла — вне всякого сомнения, чтобы вылить на него очередную порцию грязи, — и оставила на него детей, даже не предупредив. Придется за ними присмотреть. Выбора все равно нет. Но в последний раз.

Джимс слышал, как она вернулась. Он знал Зиллу очень давно и по звуку закрываемой двери и шагам в коридоре мог определить ее настроение. Судя по звукам, это было отчаяние. Джимс повалялся в постели еще полчаса, потом встал и принял ванну, долго нежась в горячей воде. Куда на этот раз отправилась Зилла с детьми, он не знал, да и не хотел знать, но подождал звука захлопывающейся двери и гудения лифта, прежде чем войти в гостиную. Тщательно оделся — впрочем, как всегда. Ну и угораздило же его влипнуть — эта женщина выгоняет его из собственного дома!

Он решил немного прогуляться. Стоял чудесный день; ветер разогнал дождевые облака, и выглянуло солнце. Ноги сами привели его в Саут-Кенсингтон к ресторану «Лонсестон», где Джимс с удовольствием пообедал, хотя и не заказывал столик заранее. Его мысли плавно перетекли от Зиллы к сэру Рональду Грасмеру и условиям сделки по покупке Уиллоу Коттедж, а потом к Леонардо. Джимс надеялся, что бывший любовник не смог поймать такси и ему пришлось идти пешком до Кастербриджа, что поезд отменили или из-за ремонта железнодорожных путей, которые обычно выполняли по выходным, часть пути пришлось проехать на автобусе.

Назад Джимс вернулся на такси. Когда он входил в Палату общин через Вестминстер-холл, часы на Биг-Бене показывали двадцать минут третьего.

Его ждали две записки. Одна от лидера оппозиции, повелительная и холодная. Не тратит время на сантименты, подумал Джимс. Они увидятся ровно в три. Это приказ. Записка от главного организатора парламентской фракции была выдержана в более мягких тонах. Не хочет ли Джимс «встретиться с ним» — почему даже члены его партии выражаются этим ужасным языком? — в его кабинете перед ужином, чтобы пропустить по стаканчику и обсудить «ситуацию»? Джимс бросил обе записки в корзину для мусора, вздохнул, вспомнив, как в субботу утром выходил к прессе, и направился в Палату общин.

Все взгляды мгновенно обратились на него. Он был готов к этому и не смотрел никому в глаза. Два парламентария сидели возле его обычного места, во втором ряду сзади. Сохраняя внешнее безразличие, хотя сердце у него учащенно билось, Джимс сел между ними. Один и бровью не повел. Второй — разумеется, Джимс его знал, но их отношения никогда не были дружескими — наклонился к нему и по-отечески похлопал по колену. Жест был таким неожиданным и таким сочувственным, что Джимс улыбнулся и поблагодарил коллегу. И тут случилось то, чего не случалось уже лет двадцать: на глаза у него навернулись слезы.

Нет, слезы, конечно, не пролились. Джимс не позволил. Он пробыл в Палате общин минут двадцать, делая вид, что слушает, хотя на самом деле не слышал ни слова, потом встал, обвел взглядом всех присутствующих членов палаты, посмотрел на спикера («Идущие на смерть приветствуют тебя»[52]) и направился к двери. Там Джимс остановился и оглянулся. Больше он не увидит этой картины, которая уже уходит в прошлое, — так бледнеют воспоминания о сне.

Центральный зал был почти пуст. Вчера Джимс отправил председателю парламентской фракции консерваторов заявление о выходе из партии, а главному организатору фракции уведомление о сложении полномочий. Больше делать здесь было нечего, если не считать небольшой консультации. Член парламента, заседавший тут уже сорок лет и знавший все тонкости процедуры, ждал его в своем кабинете с ценными советами, как сложить парламентские полномочия. Это гораздо сложнее, чем выйти из партии.

— Ухожу в отставку, — сказал Джимс.

— Жаль, старина, но ничего не поделаешь. Вы понимаете… ну, существуют небольшие затруднения, если член парламента…

— О да, — перебил его Джимс. — Мужеложство, да?

— Возможно. Я пытаюсь держаться на расстоянии от подобных вещей.

— В Британской империи еще остались оплачиваемые должности? Как насчет губернатора Пяти портов?[53]

— Боюсь, она занята его королевским высочеством принцем Уэльским.

— Разумеется.

Пришлось заглянуть в толстый том.

— Есть должность распорядителя Толпаддльских топей. Предполагает номинальное ежегодное содержание в размере пятидесяти двух пенсов и, естественно, отказ от членства в Палате общин.

— Звучит превосходно, — сказал Джимс. — Я всегда хотел принять участие в судьбе Толпаддльских топей. Кстати, где они находятся? В Уэльсе?

— Нет, в Дорсете.

Впоследствии престарелый парламентарий признался близкому другу, что этот Мэлком-Смит так громко и долго смеялся, что у него возникли опасения за разум бедняги, на которого в последнее время свалилось столько бед.

Джимс больше не собирался здесь задерживаться, чтобы выслушивать выговоры, упреки или язвительные вопросы. Он вышел во двор Нового дворца, когда Биг-Бен пробил половину четвертого; устрашающий звук, на который Джимс обратил внимание впервые за много лет. День был чудесным — солнечным и теплым. Чем же ему теперь заняться?

Детский психиатр сообщил Зилле, что имеет также степень доктора медицины. Непонятно, зачем — она ведь притащила Джордана на Уимпол-стрит не из-за больного горла. Мальчик плакал с тех пор, как они сели в такси. Перед уходом из дома его вырвало. Обычное дело, подумала она, и сказала психиатру, что ребенок все время плачет и его часто тошнит. Евгения, которую пришлось взять с собой, потому что ее не с кем было оставить дома, сидела на стуле в кабинете с циничной усмешкой лишенной иллюзий женщины раз в шесть старше ее.

Поговорив с Джорданом — вернее, попытавшись, — психиатр сказал, что хотел бы осмотреть его. Истинное дитя своего времени, Зилла, и так нервничавшая, тут же заподозрила сексуальное домогательство, но потом покорно кивнула. Джордана раздели и осмотрели.

Через две минуты психиатр усадил мальчика, похлопал по плечу, накрыл одеялом и повернулся к Зилле.

— У ребенка грыжа. Конечно, вы можете обратиться за подтверждением к другому врачу, но я буду очень удивлен, если проблема не в этом. И, с другой стороны, формируется вторая. — Психиатр бросил на нее взгляд, который Зилла восприняла как неприязненный. — Если он плакал и его рвало, значит, грыжа у него давно. Боль возникает только на критической стадии. Я не исключаю ущемления.

За шумной кампанией в прессе обычно следует спад интереса. Напряжение невозможно поддерживать долго. Мир узнает сенсационные новости, чреватые катастрофическими последствиями, но иногда эти последствия невозможно использовать — главные действующие лица умерли, оказались за решеткой или пропали. Однако промежуток между шоком, триумфом и следующим журналистским подвигом требуется чем-то заполнить. Натали «публично разоблачила» Джимса и разрушила его репутацию, но опасалась писать о нем что-либо еще, пока его подозревают в убийстве Джеффа Лича. Пришло время заняться историей жизни Джеффа, составить список его женщин. До сих пор прозвучали лишь имена жены и той, с которой он жил в последнее время. Потребуется определенное мужество, чтобы признать, что и она принадлежит к числу его любовниц. У Натали не было комплексов на этот счет, а ее приятель не менее практичен, чем она. Интересно, кто еще может появиться в ее истории?

Натали часто думала о «забавной малышке», о которой Джефф упоминал за ленчем во время их последней встречи, женщине со странным именем. Он называл ее «Поло», и она жила рядом с кладбищем Кенсал-Грин. Наверное, неплохо бы найти эту женщину. Обязательно взять интервью у Фионы Харрингтон и, возможно, у предшественницы самой Натали. Она прекрасно знала, что это не бывшая жена Джеффа, а женщина по имени… Забыла, как ее зовут. Ничего, потом вспомнит. Когда они были вместе, Джефф часто упоминал о ней, по большей части с чувством горечи. Владелица ресторана? Врач? Руководитель какого-то агентства или благотворительного фонда? Натали решила пока не трогать рассказы Джеффа об этой женщине и несколько его слов, сказанных о Поло. Нет нужды торопиться. Когда-нибудь она покопается в своей памяти и, возможно, выудит оттуда что-нибудь интересное.

Глава 29

В окрестностях того места, где была убита Эйлин Дринг, полиция провела сплошной опрос жителей. Полицейские приходили и к Уилсонам, но тут же ретировались, выяснив, кто такой Лаф. Он уже рассказал о своей поездке в театр с женой и соседкой — отправил доклад в воскресенье вечером, как только услышал по радио о смерти Эйлин Дринг. Лаф указал, что он, Соновия и Минти видели пожилую женщину целой и невредимой в ночь на воскресенье, без пяти час. Все подробности он сообщил старшему следователю, который занимался этим делом, но умолчал о странном поведении Минти в метро и по дороге домой: о ее галлюцинациях и о том, что она сама с собой разговаривала. Как бы то ни было, объяснил он Соновии, Минти их друг, а о друзьях не принято говорить такое за их спиной. Ты же, к примеру, не сказала, что она слишком много выпила.

Когда полицейские в первый раз пришли к Минти, она была на работе. Несмотря на многочисленные предупреждения Соновии, что соседки не будет дома, они все равно позвонили в дверь. Никто не отозвался, и полицейские отправились к следующему дому. Дверь открыла Гертруда Пирс. Когда они представились и сообщили, что им нужно, она позвала брата.

— Дики, у нас на улице убили женщину.

Появился мистер Кроут, опиравшийся на две трости. Его и без того бледное лицо стало совсем бескровным. Ему пришлось присесть. Гертруда Пирс дала ему сначала ингалятор, потом какое-то лекарство от стенокардии, и полицейские стали опасаться, что он замертво упадет к их ногам. Однако через минуту-другую старик пришел в себя.

— Вы должны подвергнуть мою соседку допросу третьей степени, — сказал он дрожащим старческим голосом. — Она странная. И ее тетка — не разговаривали со мной двадцать лет.

— Совершенно верно, Дики, — подтвердила его сестра. — Я бы не удивилась, если бы она убила меня.

Джимс взял такси до Парк-лейн. Там он разыскал известного в Уэст-Энде агента по продаже недвижимости, вручил ему ключи от квартиры в жилом комплексе «Сады аббатства» и от дома в Фредингтон-Крус и попросил продать и то, и другое. Все дела следует вести с его адвокатом. Сам он уезжает за границу на неопределенное время.

Эта идея пришла ему в голову неожиданно, под влиянием минуты. На самом деле у него не было никаких планов, и он не представлял себе будущего. Джимс пешком дошел до Гайд-Парк-Корнер и решил вернуться в Вестминстер «по траве» — он где-то читал, что раньше так поступали члены парламента, жившие на севере Лондона. Тогда можно было пройти от самого Бэйсуотера через Гайд-парк, Грин-парк и Сент-Джеймский парк, практически не ступая на камень или асфальт. Теперь так не получится, однако Джимс ухитрился пройти по земле и под деревьями до Вестминстерского дворца, пересекая две оживленные улицы среди зеленой листвы и прохлады. Никто его не узнавал, никто на него не глазел. Он думал о том, что больше никогда не увидит Зиллу. Размышлял о приличной сумме, которую принесет ему продажа домов, — что-то около трех миллионов. Джимс не нуждался в деньгах, их у него хватало, но все равно ему было приятно сознавать, что они есть, а скоро будет еще больше.

Через какое-то время Джимс вышел на мост, остановился посередине и окинул взглядом пейзаж: справа Букингемский дворец, слева Уайтхолл, Хорсгардс и Форин-оффис. За последние сто пятьдесят лет вид почти не изменился, если не считать «Лондонского глаза», гигантского колеса обозрения, которое вращалось в небе позади Даунинг-стрит, с блестящими серебристыми спицами и кабинками, похожими на большие стеклянные бусины. Вода блестела на солнце, плакучие ивы отбрасывали густую тень, под мостом скользили лебеди, а на острове собрались пеликаны. Идея отъезда постепенно завладевала Джимсом. Он должен уехать за границу. И вернется, возможно, лишь через много лет. Интересно, когда ему доведется снова увидеть этот пейзаж?

Продолжив путь, он вдруг вспомнил историю о казначее какого-то восточного правителя, который пустил ветры в присутствии своего господина — и до такой степени устыдился, что тут же бежал за границу и скитался семь лет. Джимс, однако, не испытывал стыда, а просто хотел избежать споров, обвинений, вопросов, спекуляций и необходимости защищаться. Королева Елизавета I говорила, что слово «должен» не подходит для государей. Ну а для него не подходят слова «почему», «объяснить», «оправдать». Он уедет сегодня же вечером. Машину, конечно, нужно поручить агенту; пусть поставит ее где-нибудь или продаст. Для него она будет обузой. То же самое относится к одежде. Джимс вдруг подумал, что если когда-нибудь и наденет костюм, то исключительно ради удовольствия полюбоваться своим отражением в зеркале. Правда, он предпочитал, чтобы его внешностью любовался кто-то другой.

Марокко, подумал Джимс; он всегда хотел там побывать, но почему-то так и не выбрался. Новый Орлеан, Сантьяго, Осло, Апиа — все это места, где он еще не был. Политика поработила его, заставляла работать без отдыха, отнимала все свободное время.

Когда Джимс добрался до северного конца Грейт-Колледж-стрит, часы на башне Биг-Бена пробили пять. Он никогда раньше не замечал, каким низким и глубоким был звук их колоколов, каким грозным. За конторкой стоял швейцар, который ходил для них в магазин.

— Миссис Мэлком-Смит еще не вернулась? — Джимс подумал, что очень ловко сформулировал вопрос.

Швейцар ответил, что возвращалась, но снова ушла. Как ему кажется, чтобы отвезти «мастера Джордана» на прием к врачу на Харли-стрит. Обрадовавшись, Джимс поблагодарил его. Наверное, на свете больше нет мест, за исключением этого крошечного клочка земли — Англия, Лондон, Вестминстер, окрестности парламента, — где о трехлетнем ребенке будут говорить в подобных выражениях. Очень жаль. Джимсу нравились феодальные порядки, но скоро придется бросить даже то, что от них осталось.

Испытывая определенные сомнения, Джимс осторожно вошел в квартиру, которая, как он и надеялся, оказалась пуста, бросил в сумку с ночными принадлежностями паспорт и все, что может пригодиться в дороге. Агент по продаже недвижимости обещал оценить квартиру завтра после полудня. Примерно в это же время приедут из гаража, где он оставил ключи, и заберут машину. Его присутствие не обязательно. Джимс тихо спустился по лестнице и вышел на улицу рядом со стоянкой машин. Там он поймал такси и попросил водителя — к явному удовольствию последнего — отвезти его в Хитроу. Джимс решил: сядет на первый же попавшийся рейс туда, где он никогда не был.

Пока Джимс ехал на заднем сиденье такси, все его тревоги, все страдания из-за разбитых надежд и уязвленного честолюбия растаяли, как дым на ветру. Поначалу он не мог определить источник своего внезапного счастья, а потом вдруг все понял. Это называется свобода.

Полицейские вернулись в шесть пятнадцать, когда Минти только успела выйти из ванны. Чистота, порядок и аккуратность, вероятно, произвели на них такое же благоприятное впечатление, как на любого другого. Почти все люди ассоциируют преступление с грязью и убогостью, привычкой поздно вставать и поздно ложиться, отсутствием распорядка, вшами, разного рода наркотиками, засоренной канализацией, а также прическами как у панков, пирсингом, избытком кожи в одежде, тяжелыми ботинками и ногтями любого цвета, кроме розового и красного.

От Минти исходил запах мыла и шампуня с лавандой. Ее тонкие, мягкие волосы, цвета пуха от одуванчиков, были только что вымыты и выглядели так, словно их растрепал ветер. Ванна не смыла макияж с ее лица, поскольку его там никогда не было. На Минти были светло-голубые хлопковые брюки и футболка в бело-голубую полоску. Дом выглядел таким же чистым, как хозяйка, а стеклянные двери выходили в аккуратный — если не сказать, стерильный — сад.

Двое полицейских — те же, что опрашивали соседей, — оставили без внимания ворчание старого параноика. Они видели, что Минти бесхитростна, а задаваемые вопросы не вызывают у нее затруднений. Женщина казалась абсолютно невинной, что соответствовало действительности, поскольку единственными старухами, которые ее интересовали, были Тетушка и миссис Льюис. Одна из них, по всей видимости, исчезла, а от другой Минти избавилась сама. Имя Эйлин Дринг ей ничего не говорило, но когда полицейские спросили, видела ли она в ночь на воскресенье старуху на скамейке перед клумбой, Минти утвердительно кивнула, потому что Лаф вчера сообщил ей, что они с Соновией скажут, что видели нищенку, а Минти шла вместе с ними. Так получилось, что сама она ничего не помнила, поскольку была очень обозлена и в то же время полна решимости разделаться с миссис Льюис, которая наконец оказалась в ее руках. Но если Лаф говорит, что эта Эйлин там была, значит, точно была.

— А потом вы пожелали друзьям спокойной ночи, вошли в дом и сразу же легли спать?

— Совершенно верно. Я заперла дверь и легла спать. — Минти не стала рассказывать, как снова вышла из дома, отыскала миссис Льюис и избавилась от нее раз и навсегда.

— Вы выглядывали из окна спальни?

— Думаю, да. Обычно я смотрю на улицу.

— Вы кого-нибудь там видели?

— Не на улице. Женщина из Ирана, что живет напротив, из тех, которые закутываются в черное с головы до ног, — в ее доме горел весь свет. Эти люди никогда не ложатся спать.

— Спасибо, мисс Нокс. Думаю, это все. Если только вы не вспомнили что-то такое, что мы должны знать.

Она не вспомнила, но прибавила пару слов о том, какой грешник этот убийца, и что людей, которые совершают подобные преступления, следует предавать смерти. Она выступает за возврат казни через повешение, сказала Минти. И все. Нет смысла говорить им о миссис Льюис — полицейские ей все равно не поверят, они такие же, как Лаф и Соновия. Очевидно, они остались довольны, потому что вскоре ушли.

В ту ночь, вернувшись домой, Минти первым делом вымыла нож и руки. Разумеется, потом она приняла ванну, но это была обычная процедура после возвращения домой. Нож все еще беспокоил ее. Он вернулся на свое место, в ящик стола, но мысли о ноже не выходили из головы; Минти думала о нем весь день, пока гладила рубашки, представляя, как он загрязнил все остальные ножи в ящике. Тот факт, что она дочиста отскребла его — моющим средством и дезинфицирующим раствором, так что весь дом пропах трикальциум-фосфатом, которого Минти не пожалела, — не имел никакого значения. Нужно убрать его из дома. Мусорные контейнеры на Харроу-роуд снова были переполнены — она заметила это по дороге с работы домой, — а мысль о том, что нужно пронести нож по Уэстерн-авеню до самой Лэдброк-Гроув, вызывала у нее тошноту. Минти вспомнила, как это было в прошлый раз — чувствовать рядом с кожей грязный нож. Теперь она не желала видеть нож не только рядом с собой, но и рядом со своим чистым домом, не говоря уже о чистом ящике кухонного стола; их должно разделять много миль. Но сможет ли она унести нож так далеко?

Должна. Как часто повторяла Тетушка, жить в этом мире нелегко, но больше негде. Минти даже немного жалела, что Тетушка исчезла. Пусть бы оставалась, но без миссис Льюис. Какая-никакая, а компания. Может, когда-нибудь она вернется. Минти выдвинула ящик с ножами и вытащила тот самый. Она так много думала о нем и он занял такое важное место в ее сознании, что теперь ей, как Макбету, чудились «капли крови» на клинке и засохшая кровь в углублениях, там, где лезвие соединяется с рукояткой. Только не настоящая кровь, а то, что течет в жилах призраков. Этого быть не могло, потому что Минти тщательно очистила нож, но ее глаза, казалось, не знали о том, что делали руки. Вскрикнув от отвращения, она уронила нож на пол. Это лишь усложнило дело, поскольку теперь нужно было поднять нож и вымыть пол в том месте, где он лежал несколько секунд. Естественно, требовалось еще раз вымыть все содержимое ящика, а также сам ящик. Похоже, конца этому не предвидится, а Минти уже почувствовала, что устала.

Она завернула нож в газету, положила в полиэтиленовый пакет и привязала к бедру. Не имея определенной цели, вышла из дома и зашагала по улице в сторону Харроу-роуд. Стоял погожий, солнечный вечер, и на улице было много людей. Скамейку перед клумбой обнесли сине-белой лентой, которой обычно огораживают место преступления. Минти, раньше не видевшая ничего подобного, подумала, что муниципалитет решил привести в порядок клумбу — убрать промасленную бумагу с остатками жареной рыбы и обертки от шоколадных батончиков. Давно пора. Люди живут, как свиньи.

Пришел 18-й автобус, и Минти села в него. На пересечении с Эджвер-роуд она вышла и пересела в автобус 6-го маршрута, который довез ее до Мраморной арки, где снова пересела, теперь на номер 12-й. В Вестминстере, не представляя, где находится, она увидела блеск воды в лучах солнца и пошла к реке. Транспорт двигался непрерывным потоком, толпы людей заполняли улицы. Большинство прохожих были молодыми, гораздо моложе ее. Они медленно брели по тротуару, фотографировали высокие здания, останавливались, чтобы посмотреть на реку через парапет моста. Увидев воду, Минти подумала, что можно бросить нож в реку, но, подойдя ближе, убедилась, как трудно это сделать. Наверное, это будет нарушением закона. Преступление в ее сознании всегда ассоциировалось с двумя катастрофами: первой была потеря работы, а второй — финансовые потери. Впоследствии Минти стала бояться, что люди посчитают ее ненормальной. Именно так смотрели на нее Соновия с Лафом, когда в метро она заговорила с миссис Льюис. Конечно, они не могли видеть миссис Льюис — Минти точно знала. И Джока они не могли видеть. Всем известно, что некоторые люди не способны видеть призраков. Но это не причина обращаться с ней как с сумасшедшей. Если она пойдет на мост и бросит в воду длинный пакет необычной формы, то зеваки посчитают ее странной, сумасшедшей, безумной.

Минти двинулась на запад, где толпа постепенно редела, уменьшившись до двух человек, входящих в «Атриум», и еще двух, ожидающих на ступеньках Миллбэнк-Тауэр. Она боялась заблудиться. Нужно не отходить от автобусных маршрутов. У Ламбетского моста Минти свернула на Хорсферри-роуд. Машины двигались плотным потоком, но тротуары были пусты. Подойдя к контейнеру для мусора и убедившись, что рядом никого нет и ее никто не видит, Минти опустила нож в контейнер и быстро пошла к автобусной остановке.

В тот вечер, когда Минти бродила по Вестминстеру, в районе Кенсал-Грин полиция поймала двух мальчишек, которые через окно забрались в пустующий магазин. Когда-то в нем продавали магические кристаллы, лекарственные препараты из цветов и вещества, используемые при аюрведическом массаже, но покупателей было мало, и больше года назад магазин закрылся. Окна, выходящие на улицу, заколотили досками; точно так же поступили с черным ходом. Эта дверь вела в маленький дворик, образованный высокой стеной, тыльной стороной дома на соседней улице, временным сооружением из древесно-стружечных плит, а также листами ржавого железа и двумя дверьми, оставшимися от разрушенного здания. Несмотря на то, что во двор можно было попасть только из узкого переулка, проход в который загораживали запертые ворота, он был полон мусора — банок, разбитых бутылок, газет и пакетиков из-под чипсов. Черный ход заколотили двумя досками, прибитыми крест-накрест по диагонали, однако о маленьком окне забыли; стекла в нем давно не было. Единственный законопослушный жилец из двенадцати человек, обитавших в доме, задняя стена которого выходила во двор, увидел, как мальчики влезли в окно, и позвонил в полицию.

Они оказались совсем детьми — обоим не исполнилось и десяти лет. Двое полицейских обнаружили их наверху, в маленькой темной комнатке, больше похожей на закуток, где мальчики зажгли свечу и расстелили на полу яркую трикотажную шаль. Она служила подстилкой, защищая от грубого и шершавого деревянного пола, и одновременно скатертью. На ней, как для пикника, были разложены припасы: банка фанты, две банки кока-колы, два чизбургера, две пачки сигарет, два яблока и плитка бельгийского шоколада. Несмотря на теплую погоду, здесь было холодно, и младший из мальчишек обмотал шею шерстяным шарфом. Полицейские не узнали шарф, но один из них вспомнил, что из портпледа, найденного рядом с мертвой женщиной, пропал длинный красный шарф. Он был неотъемлемой частью зимней одежды Эйлин Дринг, и многие люди узнавали ее именно по шарфу. Полицейские забрали детей из пустующего магазина и развезли по домам.

Сначала ни один из мальчишек не признался, где он живет. Трудность заключалась в том, что полиция имеет право допрашивать детей младше шестнадцати лет только в присутствии родителей или опекуна. В конце концов, после многочисленных тычков локтем и пинков ногой со стороны приятеля, один из мальчиков назвал свое имя и адрес, а затем, с большой неохотой, имя и адрес второго. Семья Кирана Гуделла занимала половину дома в Колледж-парк, а Диллон Беннет жил в муниципальной квартире на Гранд-Юнион-канал. Когда они добрались до пересечения Скраббс-лейн и Харроу-роуд, в доме никого не оказалось, но у Кирана, которому почти исполнилось девять, был ключ. В доме царили грязь и беспорядок; обстановка состояла из коробок из-под бакалейных товаров, двух древних кожаных кресел и карточного столика. Пахло марихуаной, а на блюдечке лежали два сантиметровых окурка от самокруток с травкой, скрепленных булавками. Две сотрудницы полиции остались с Кираном, а мужчина вызвал по телефону подкрепление и поехал домой к Диллону.

Когда он добрался до Кенсал-роуд, там его уже ждали двое полицейских из отдела расследования насильственных преступлений. Мать Диллона была дома, причем не одна, а в компании своего юного любовника, четырнадцатилетней дочери, двух мужчин постарше, уже за двадцать, и маленького ребенка примерно полутора лет от роду. Все, кроме малыша, пили джин, запивая его пивом, а мужчины играли в карты. Миссис Беннет была явно навеселе, но согласилась вместе с Диллоном и двумя полицейскими пройти в спальню, которую делила — когда ночевала дома — с сестрой мальчика, младенцем и еще одним его братом, тринадцати лет, в данный момент отсутствовавшим.

Диллон, который в машине не произнес ни слова, предоставляя говорить Кирану, ответил на первые вопросы: «Не знаю» и «Не помню». Но когда его спросили, как они с Кираном поступили с ножом, мальчик громко — так, что все вздрогнули, — крикнул, что они бросили нож в канаву.

На Колледж-парк прибыло полицейское подкрепление. Вместе с Кираном и женщиной-полицейским они стали ждать. Допрашивать мальчика они не имели права, а сам Киран им ничего не говорил. Все молчали, теряясь в догадках. Неужели двое детей могли убить Эйлин Дринг ради шали, шарфа, банки с напитком и 140 фунтов?

В день рождения Лафа на Сиринга-роуд собралась вся семья. Пришла Джулианна, у которой только что закончился семестр в университете, а также Коринна со своим новым приятелем. Дэниел и Лорен привели с собой дочь Соррел и принесли радостную новость о том, что Лорен беременна. Младший ребенок Уилсонов, музыкант Флориан, обещал заглянуть после ужина.

Соновия и Лаф обсуждали важный вопрос: приглашать Минти или нет? Чтобы никто не отпрашивался с работы, празднество назначили на вечер. Минти в это время обычно уже дома.

— Я предполагала, что будут только родственники, — сказала Соновия.

— Минти нам почти родственница.

— Если бы я не знала тебя, как облупленного, Лафкадио Уилсон, то могла бы подумать, что ты запал на Минти.

Лаф был шокирован. Как человек с твердыми моральными устоями, он испытывал ужас даже перед намеком на супружескую измену. Больше всего на свете (если не считать преждевременной смерти) он боялся, что кто-то из его детей разведется. Немного преждевременно, обычно говорила Соновия, потому что пока в браке состоял только один из них.

— Не будь такой противной, — строго сказал Лаф. — Ты же знаешь, как я ненавижу такие разговоры.

Соновия всегда чувствовала, если зашла слишком далеко.

— Это твой день рождения, — немного раздраженно ответила она. — Делай, как знаешь. Можешь пригласить и Гертруду Пирс.

Не снизойдя до ответа, Лаф пошел к соседке, захватив с собой газету, и пригласил Минти на вечеринку. Она отреагировала, как обычно, без энтузиазма. Не поблагодарив, сказала:

— Хорошо.

— Там будут только родственники, но ты, Минти, для нас как родная.

Она кивнула. Такое впечатление, подумал Лаф, что она считает все это естественным. Как бы то ни было, Минти предложила ему чашку чая и какое-то печенье, которое он мысленно назвал «чистым» — бесцветное, тонкое и сухое. Очень похожее на саму Минти. Лафа беспокоило, что она видит того, чего нет, и разговаривает с невидимыми людьми. Теперь же он не замечал ничего необычного.

Придя на вечеринку, Минти вела себя как нормальный человек: поздоровалась бодрым голосом и накладывала — правда, выборочно — себе в тарелку разнообразные закуски Соновии. А когда пришел Флориан, на час раньше, чем его ожидали, приветствовала его словами:

— Ты изменился. Давно тебя не видела.

Разговор свернул на убийство Эйлин Дринг. Лаф знал, что этого не избежать, но надеялся до последнего. Он не принимал участия в дискуссии и считал, что детям не пристало обсуждать слухи о том, что подозреваемыми считаются супружеская пара из Вест-Хэмпстеда и двое мальчишек. Лаф решил переключить внимание Дэниела, вернувшись к проблеме, которую они с Соновией обсуждали несколько недель назад. Он много думал о ней, но так и не пришел ни к какому выводу.

— Предположим, человек кого-то убил, не понимая, что поступает дурно. То есть если он пребывал в заблуждении, считая жертву не тем, кто она есть, а… например, Гитлером, Пол Потом или кем-то в этом роде, и убил ее. Считать ли его поступок преступлением или нет?

— Откуда у тебя такие мысли, папа?

Почему дети, более образованные, чем их родители, всегда задают этот вопрос, стоит высказать что-нибудь неординарное? Почему они считают своих родителей безмозглыми идиотами?

— Не знаю, — ответил он. — Последнее время я много размышлял над этим.

— Осознавал ли он, что делает, — спросила Коринна, — и если осознавал, понимал ли, что это преступление?

— Что? — удивился Лаф.

— Нечто вроде теста в отношении обвиняемого.

— Он поступил дурно?

— В наши дни к нему пригласят психиатра. И если человек не сознавал, что делает, его поместят в лечебницу для душевнобольных преступников. Я думала, тебе это известно, папа. Ты же полицейский.

— Конечно, известно, — раздраженно ответил Лаф. — Я не спрашиваю, совершил ли он преступление. Тут я знаю больше вашего. Я спрашиваю, считать ли его поступок дурным. То, что называют грехом. Дурным с точки зрения морали.

Младшая дочь, не проявившая интереса к разговору матери и Минти, обсуждавших крахмал в бутылочках с распылителем, внимательно слушала. Лаф повернулся к ней:

— Вы изучаете философию в университете, Джулианна. Ты должна знать ответ. Как относиться к его поступку?

— Это не философия, папа. Этика.

— Ладно, но преступление ли это? Грех?

Похоже, это слово смущало Джулианну.

— Насчет греха — не знаю. Если ты осознаешь, что нарушаешь нравственные нормы, значит, поступаешь неправильно. Я хочу сказать, что ацтек, приносивший в жертву ребенка, чтобы задобрить Бога, думал, что поступает правильно, поскольку это соответствовало его нравственным нормам, а конкистадор считал его поступок неправильным, противоречащим христианской морали.

— Значит, абсолютных понятий не существует? Все зависит от того, где и когда ты живешь?

— Да, а еще от того, шизофреник ты или нет. Я так думаю, — сказал Дэниел.

К всеобщему удивлению, в разговор вступила Минти.

— Убийство — это неправильно, — громко сказала она. — Всегда. Оно отнимает чью-то жизнь. Такое нельзя простить.

— Я бы могла назвать много неподходящих тем для разговора на дне рождения, — заметила Соновия, — но эта переплюнула все. Ради всего святого, Лаф, открой еще одну бутылку вина. — Она стояла у окна, куда переместилась, пока внимание всех остальных было сосредоточено на Лафе и этических проблемах. — Минти! — воскликнула она. — Ты только посмотри! К соседям приехала «Скорая помощь». Должно быть, к мистеру Кроуту.

Был разгар лета, но на улице уже стемнело, и шел дождь. Все сгрудились у окна, наблюдая, как из соседнего дома выходят санитары, но не с носилками, а с инвалидной коляской, на которой сидел старик; одно одеяло лежало у него на коленях, другое было накинуто на голову.

— Сердечный приступ или инсульт, — объявила Соновия. — Выбирайте. Одно из двух.

Подошла Джулианна с наполненными бокалами, и в это время раздался звонок в дверь. Санитар протянул Соновии ключи и сказал:

— Он спрашивает, не согласитесь ли вы кормить кота? Консервы в буфете.

— Что с ним?

— Точно не знаю. Требуется обследование.

Лиэн, мать Кирана Гуделла, вернулась домой в полночь. Никто не упрекнул ее за отсутствие, однако она все равно решила, что лучшая защита — это нападение. Лиэн заявила полицейским, что она не родная мать Кирана, а приемная, и поэтому не может отвечать за его поведение. Его родная мать исчезла много лет назад, а отец женился на Лиэн, после чего тоже пропал. Последние пять лет они живут вдвоем. Возможно, она является опекуном мальчика, но никто ей этого не поручал. Спросив, что натворил Киран, она не стала дожидаться ответа и разразилась обвинительной тирадой в адрес работников социального обеспечения, которые с радостью «свалили» парня на нее, даже не попытавшись найти его родителей. Когда ей рассказали о деньгах, пропавших из портпледа Эйлин Дринг, и деньгах, найденных у Кирана и Диллона, Лиэн ответила, что сумасшедшим старикам нужно запретить таскать с собой большие суммы денег. Это искушение для молодежи. Кирана спросили о ноже. Он ответил, что бросил его в мусорный бак, и истерически захохотал.

— Если ты взял один из моих ножей, Киран, — сказала его мачеха, — я из тебя душу выну.

В полумиле отсюда, на Кенсал-роуд, Диллон Беннет отказался от утверждения, что бросил нож в канаву. Он вообще не видел ножа. Теперь, сидя в одном из потрепанных кожаных кресел вместе с сестрой, которая одной рукой обнимала его, Диллон рассказал, что, когда они с Кираном наткнулись на Эйлин Дринг, старуха была уже мертва.

— Как ты это узнал, Диллон?

— Она вся была в крови. Целая лужа крови. Точно, мертвая.

Голова мальчика опустилась, и он заснул.

Глава 30

Мишель казалось, что она тщетно убеждала мистера Уголовный Розыск, что они с Мэтью даже не знают, где находится место преступления. Как и все жители Лондона, они слышали о кладбище, но не более того.

— «Пред тем как через Кенсал-Грин пойдем тихонько в рай»[54], — процитировал Мэтью.

Полицейские натянуто улыбнулись, но Мишель подумала, что они ей не поверили. Алиби? Не более убедительное, чем для убийства в кинотеатре. Естественно, они могут предоставить алиби друг для друга, но какой от этого прок? Они спали в своей постели.

В этот раз полицейские явились сразу после возвращения Мэтью с киностудии, где он снимал первую из следующих серий своих программ. Мишель на кухне крошила мяту для соуса. Состояние Мэтью улучшалось так стремительно, что он пристрастился поливать картофель мятным соусом — хотя, конечно, откажется от ягненка, к которому его обычно подают, — а на прошлой неделе даже съел миниатюрный йоркширский пудинг. Мистер Уголовный Розыск пристально посмотрел на нож в ее руках, массивный, похожий на нож мясника — убить им можно, только отрубив человеку голову. Однако Мишель положила нож на стол и прикрыла его вместе с листиками мяты бумажным полотенцем, как будто была виновна в преступлении, в совершении которого ее, по всей видимости, подозревала полиция.

Как обычно в последние дни, она едва притронулась к еде, которую приготовила. Но Мэтью съел — по его меркам — довольно много: картошку с мятным соусом, несколько кусочков курицы и заварной крем с карамельной глазурью. Несколько месяцев назад его стошнило бы от одного вида заварного крема. Он рассказывал о своей программе на телевидении. Первая передача была посвящена тому, как интерес к жизни, работа и встречи с новыми людьми могут оказать благоприятный эффект на страдающего анорексией, и в качестве примера Мэтью приводил самого себя. В глазах Мишель он всегда оставался тем же стройным молодым человеком, в которого она влюбилась; но даже Мишель, когда ей удавалось взглянуть на него со стороны, могла заметить, как изменилась его внешность за последний год. В последнее время она часто задавалась вопросом, какими мы видим других и самих себя. Мишель поняла, что всегда считала себя толстой — в детстве, в подростковом возрасте, все те годы, когда была нормального размера, а также теперь, когда так сильно похудела. Интересно, а Мэтью всегда видел себя истощенным?

Мишель поднялась на второй этаж и встала на весы. Потеря веса была такой стремительной, что испугала бы любого, кто не знал причины. Сойдя на пол, она повернулась к зеркалу и попыталась взглянуть на себя со стороны. На несколько секунд ей это удалось — на нее смотрела женщина лет на двадцать моложе, всего с одним подбородком и животом, который нельзя было назвать плоским, но который уже не выглядел как на седьмом месяце беременности. Но лишь только Мишель отвернулась, толстая дама вновь заняла свое место. Какая разница? Все это пустяки по сравнению с тем, что их с мужем подозревают в двух убийствах.

Мэтью мыл посуду — вернее, уже вытирал. Женщина в зеркале, в которую после ее исчезновения не очень-то верилось, все же оставила у Мишель чувство самоуважения, какого она давно не испытывала. Осознав, что это такое, она вздрогнула: уверенность в своей сексуальности. Мишель подошла к Мэтью сзади, обняла и прижалась щекой к его спине. Он с улыбкой повернулся к ней. Такого лица она не видела у него уже много лет. Муж обнял ее и поцеловал, как целовал во время второго свидания, и Мишель, затрепетав от счастья и боли, поняла, что после стольких лет ужаса Мэтью снова завладевает ее сердцем.

Джимс все организовал — от письма адвоката с требованием покинуть квартиру до конца недели и до грузовика, прибывшего в пятницу ровно в восемь утра. Другое письмо, на этот раз от самого Джимса, написанное в ледяном тоне, информировало Зиллу, что она может оставить себе машину. Джимс оплатит операцию Джордана в частной лечебнице Шестона. Сэр Рональд Грасмер по старой дружбе разрешит ей переехать в Уиллоу Коттедж до завершения сделки. Контракт он уже подписал.

Мужчина, назвавшийся агентом Джимса (похоже, их у него много), пришел в квартиру и пометил каждый предмет мебели: «на продажу» или «для Лонг-Фредингтона». Даже Зилла была вынуждена признать, что Джимс оказался довольно щедрым. Теперь ей пришлось распрощаться с мечтами о звездной карьере на телевидении, о роскошной жизни, о пикниках в саду Букингемского дворца, о королевской трибуне в Аскоте и круизах на яхте. Все кончилось, и наступил решающий момент. Но на этот раз все будет по-другому. Природный оптимизм не давал ей унывать. У нее есть машина. Обширный гардероб из новых вещей. Уиллоу Коттедж уже не арендуется у зловредного землевладельца, а принадлежит ей.

Войдя в дом вместе с детьми, Зилла обнаружила, что он даже лучше, чем рисовало ее воображение. Везде ковры и занавески, на кухне и в ванной сверкают новые золоченые краны и мраморные столешницы, во всех комнатах встроенные шкафы, а в гостиной огромный телевизор и видео. Испытывая нечто похожее на вдохновение, она расставила мебель и постелила постели. Потом взяла трубку новенького телефонного аппарата и позвонила матери.

Евгения тщательно осмотрела дом.

— Старый мне нравился больше.

— А мне — нет, — ответила Зилла.

— Хочу к Титу. — Болеутоляющие вызывали у Джордана сонливость, но плакать он перестал. — Хочу к Титу, Розальбе и папе.

Зилла переглянулась с Евгенией, словно они были ровесницами.

— Может, попозже Энни привезет Тита и Розальбу.

Энни не пришла, зато пришел кое-кто другой. Он постучал в заднюю дверь ровно в восемь, едва Зилла уложила Джордана спать. Она понятия не имела, кто такой этот очень высокий, довольно красивый мужчина лет пятидесяти, и смотрела на него, растерянно улыбаясь.

— Рональд Грасмер. Живу в большом доме, приятель Джимса.

Зилла представилась только по имени. Она сама не знала, какая у нее теперь фамилия.

— Проходите, пожалуйста, сэр Рональд.

— Просто Ронни. Так все меня называют. Я принес вам немного клубники из сада и последнюю спаржу. Уже не такая, как месяц назад, но есть, думаю, можно.

Значит, вот он какой, ее злой дух, хозяин трущоб, сосущий кровь бедняков, фашистский ублюдок, как называл таких людей Джерри, когда они были студентами. Клубника, которую принес сэр Рональд, оказалась ярко-красной, блестящей, сочной и упругой, совсем не похожей на ту, что продают в магазинах Вестминстера. Появилась Евгения в халате.

— У меня нечего выпить, — сказала Зилла. — Могу предложить чай.

Сэр Рональд рассмеялся.

— Думаю, тут вы ошибаетесь, моя дорогая. Просто загляните в буфет.

Джин, виски, водка, херес, несколько бутылок вина. Зилла удивленно охнула.

— Не смотрите на меня так. Я тут ни при чем. Старина Джимс обо всем позаботился, когда мы приезжали сюда пару дней назад. Как вам нравится это гнездышко? На мой взгляд, очень даже неплохо.

Письмо с просьбой о вспомоществовании, которое лежало в почтовом ящике вместе с рекламой ресторана на Вест-Энд-лейн и ежемесячной распечаткой счета карты «Американ экспресс», было от женщины по имени Линда Дэвис, о которой Фиона никогда не слышала. Прочтя письмо, она отшатнулась, смяла его и едва не выбросила. Потом вспомнила, какое обещание дала себе, когда впервые узнала из газет о прошлом Джеффа. Снова взяла письмо, медленно расправила и дочитала до конца.

Линда была одной из женщин, с которыми жил Джефф и которых использовал. Или «охотился», как она выражалась. Линда писала, что взяла закладную под свою квартиру на Масуэлл-Хилл, чтобы вместе с Джеффом открыть собственное дело. Он исчез вскоре после того, как получил деньги. Затем несчастья посыпались одно за другим: Линда Дэвис потеряла работу, с трудом выплачивала огромный залог и заработала синдром хронической усталости. О Фионе она прочла в газетах: о том, что Джефф жил с ней перед своей гибелью, что она богата и успешна. Линда просила всего тысячу фунтов, что позволит ей отдать долги и начать все сначала.

Прочтя письмо, Фиона совсем расстроилась. Вероломству Джеффа, казалось, не было предела. Скольких еще женщин он обманул? Знает ли об этом полиция? Возможно, одна из них виновна в убийстве. Пока шло расследование, Фиона серьезно не задумывалась о том, кто мог убить Джеффа. Назвала полиции имена нескольких возможных врагов, но без особой уверенности. Ей было все равно. Если она и представляла себе убийцу, то очень смутно, в виде какого-то гангстера. Теперь Фиона подумала, что это могла быть одна из обманутых женщин.

Но затем случилась вторая смерть — пожилую женщину убили точно таким же способом, — и Фиона изменила свое мнение. Преступник должен знать обеих жертв. А кто лучше подходит под данное определение, как не женщина из прошлого Джеффа? Подумав об этом, она сразу же позвонила мистеру Уголовный Розыск, чтобы он не заподозрил ее. Но не упомянула о Линде Дэвис.

К этому времени полиция перестала подозревать Кирана Гуделла и Диллона Беннета в убийстве Эйлин Дринг. Тем не менее дети оставались ценными свидетелями. Рассказы двух мальчиков о том, как они избавились от ножа, не соответствовали друг другу и менялись с каждым часом, но показания относительно времени, когда они пришли на место преступления, и того, что они там увидели, совпадали до мельчайших деталей. Мальчики появились у скамейки в ночь на воскресенье, в половине второго — это они знали точно, потому что на руке Диллона были новые часы. Часы тоже вызывали вопросы, которые пока отложили как второстепенные. Они были украдены, и сомневаться в этом не приходилось, хотя мачеха Диллона клялась, что месяц назад подарила их ему на день рождения. Впрочем, откуда бы ни взялись часы, стрелки на них показывали ровно половину второго. Оба мальчика заметили время. Насмотревшись видеофильмов, они знали, как важно зафиксировать время преступления — в том, что это преступление, они не сомневались, хотя и не были напуганы. Выяснился еще один интересный — и возмутительный — факт. Никто не видел ничего странного в том, что дети находились на улице посреди ночи. Они привыкли бродить по ночам. Потом полдня спали и, как правило, пропускали школу.

Киран и Диллон приподняли голову Эйлин Дринг, отметив, что тело теплое на ощупь и еще не успело окоченеть, вытащили сумку, высыпали содержимое на тротуар и забрали все себе. Деньги стали для них неожиданностью. Мальчики взяли все вещи Эйлин, за исключением кардигана, который был им без надобности, и отнесли добычу в заброшенный магазин, где еще раньше устроили себе убежище, назвав его «лагерем». Если они и видели кого-то на улице в этот поздний час, то либо не обратили внимания, либо не говорили. Получив всю возможную информацию, полиция утратила к ним интерес и передала их социальной службе.

Двое полицейских сидели в гостиной Фионы и слушали историю ее встреч с Эйлин Дринг, насчитывавшую уже не один год. Фиона слишком поздно поняла, что добровольно сообщила сведения, которые лучше бы держать при себе. Похоже, полицейские постепенно начали понимать, что перед ними главный подозреваемый — женщина, которая жила с одной жертвой, была знакома с другой и даже покровительствовала ей.

— Вы хотите сказать, что Эйлин иногда спала в вашем саду?

— Нет, но я предложила воспользоваться моим сараем. Однако потом мне стало стыдно. Я подумала, что должна была пригласить ее в дом, и сказала об этом. Эйлин ответила, что у нее есть собственная комната, если ей вдруг захочется спать в помещении. Но она любит свежий воздух и поэтому на сарай тоже не согласилась.

— Почему вы ей это предложили, мисс Харрингтон?

— Наверное, пожалела.

— Вы давали ей деньги?

— Она не просила милостыню.

— Возможно. А она никогда не пыталась вытянуть у вас деньги?

Неужели полицейские намекают, что Эйлин ее шантажировала? Фиона почувствовала, что сама вырыла себе яму. Она вспомнила многочисленные случаи собственного донкихотства — то мелочь, то пятифунтовая банкнота — и негодование Джеффа.

— Джефф говорил, что не нужно ничего ей давать, но иногда я не могла удержаться. Старалась делать это не здесь. Совала ей деньги, когда сталкивалась с ней где-то в другом месте — обычно у цветочного магазина. Она много мне рассказывала о себе. У нее дети погибли во время пожара. Ее успели спасти, а детей нет. Думаю, после этого она тронулась умом. Странная была.

По лицам полицейских Фиона поняла, что им все это уже известно. Ее спросили, что она делала в субботу ночью, но Фиона могла сообщить лишь, что спала в своей постели. После смерти Джеффа она никуда не ходит по вечерам и рано ложится. Полицейские попросили ее позвонить в банк, предупредить, что она не придет, а затем поехать в полицейский участок. Фиона была слишком напугана, чтобы спорить, и слишком растерянна, чтобы требовать объяснений. Там она несколько часов просидела на жестком стуле в комнате для допросов, вела бесконечную беседу с инспектором и одновременно размышляла, как можно доказать свое присутствие в доме в ночь с субботы на воскресенье.

Наконец ответ был найден. Она плохо спала. После смерти Джеффа ее мучила бессонница, и со временем Фиону стала беспокоить зависимость от снотворного. Ночь за ночью она пыталась заснуть без таблеток и почти всегда сдавалась. Так было и в ночь с субботы на воскресенье. Вскоре после полуночи, примерно через час, она встала и подошла к окну, потому что услышала, как в соседнем доме закрылась дверь. Хлопок двери, включение или выключение света — вот и все, что обычно известно о жизни соседей. Отодвинув занавеску, Фиона увидела, как погасло окно в окне спальни Мишель и Мэтью. Яркий прямоугольник на лужайке перед их домом внезапно исчез, сказала она мистеру Уголовный Розыск.

И сразу же поняла, что полицейские ей не верят.

— Мы попробуем найти подтверждение вашим словам у других соседей.

Должно быть, они думали, что заявление Фионы позволит снять с крючка ее саму и этих Джарви. Она стиснула руки почти в молитвенном жесте. Если бы ей удалось компенсировать вред, причиненный Мишель и Мэтью, она была бы так же счастлива, как если бы доказала свою невиновность.

Вернувшись домой, Фиона первым делом позвонила в дверь соседям, но тут же вновь почувствовала себя виноватой. Возможно, полиция следит за ней. Кто этот юноша на противоположной стороне улицы? На вид ему не больше восемнадцати, но, может быть, и все двадцать пять. Он сидел на ограде сада и, похоже, читал «Стандард». Фиона подумала, что это, наверное, полицейский, которому поручили проследить за ней. Она украдкой смотрела на него через плечо, когда дверь открыла Мишель. Парень решит, что они с Джарви сообщники.

Услышав рассказ Фионы о сегодняшних событиях, Мишель помимо своей воли обрадовалась, что соседка, из-за которой на них с Мэтью свалилось столько неприятностей, сама оказалась в точно таком же положении. Но тут же выругала себя за неуместное злорадство. Всего месяц назад она испытывала к Фионе совсем другие чувства. Мишель пожала соседке руку и поцеловала в щеку, пытаясь хоть как-то приглушить чувство вины, но тщетно. Мэтью открыл бутылку вина, и Фиона жадно выпила.

— Я уверена, что это полицейский, приставленный для наблюдения.

Мишель подошла к окну, отметив, что теперь без труда встает с мягкого дивана, а походка стала легкой и стремительной.

— Это не полицейский, — возразила она, — а племянник женщины, которая тут живет. У него нет ключа, и он ждет ее возвращения.

— Вы же не считаете, что я желала зла Джеффу или Эйлин, правда?

Мишель не ответила. Мэтью же, как всегда, не боялся говорить то, о чем думает.

— Ты считала, что мы желали ему зла.

Фиона промолчала. Она подошла к окну, встала рядом с Мишель и выглянула на улицу. Потом вдруг повернулась и сказала:

— Я получила письмо с просьбой о помощи. От женщины, у которой Джефф… взял деньги. — Мишель ласково подгладила ее по плечу. — Да, я знаю, кем был Джефф. После его смерти мне многое открылось. Она просит тысячу фунтов.

— Надеюсь, ты не станешь посылать ей деньги, — сказал Мэтью. — Ты тут ни при чем.

— Нет, пошлю. Я решила, только что. Не обеднею. Я могу себе это позволить. Даже не замечу.

Глава 31

В июле Милл-лейн совсем не такая, как в декабре. Или изменилась сама Зилла, потому что для этого времени года было довольно свежо — антициклон может принести не только тепло и солнце, но также туман и холод. Зилла возвращалась из Олд-Милл-Хаус, где оставила Евгению и Джордана играть на новенькой детской площадке Тита; она решила съездить в супермаркет. Через четыре дня Джордана должны были положить в больницу на операцию, но последнее время он плакал, только когда падал. На Зилле был новый брючный костюм из некрашеного льна, купленный в бутике в Тонборо, слишком легкий для такой прохладной погоды, но Зилла понимала, что красота требует жертв.

Осторожно ступая по плоским камням брода и следя за тем, чтобы не замочить сандалии из узких ремешков, она увидела Ронни Грасмера, который шел к ней по дороге в сопровождении огромной черной собаки, похожей на оживший каминный коврик. На мгновение Зилла испугалась, что собака прыгнет на нее, — не столько за себя, сколько за костюм. Ронни, на плече которого висело ружье, тихим, но повелительным голосом сказал: «Сидеть», — и животное без промедления подчинилось, выпрямив передние лапы и высоко подняв голову. Зилла оценила дрессировку и не преминула сказать об этом хозяину.

— Нет смысла иметь собаку, которая командует тобой.

Зилла кивнула. Ей еще не приходилось слышать такого аристократического выговора со старомодным итонским акцентом.

— Куда вы направляетесь, прелестная дева?

Зилла едва удержалась, чтобы не сказать: «Доить коров».

— То есть вам приходится самой ходить за покупками? Прискорбно.

— Этим почти все занимаются, разве не так?

Ответом ей стал искренний смех.

— Вы умеете стрелять?

Зилла внимательно посмотрела на ружье на плече Ронни. Кажется, эту штуку называют дробовиком.

— Никогда не приходилось, — сказала она и, почувствовав, какого ответа он ждет от женщины, прибавила: — Мне было бы страшно.

— Ну что вы. Я вас научу.

— Правда?

— Послушайте, я должен выгулять этого зверя, так что мне, увы, пора идти. Но почему бы нам как-нибудь не поужинать? Например, сегодня.

— Сегодня я не могу. — Она могла, но считала, что нельзя выглядеть слишком доступной.

— Значит, завтра?

— Замечательно. — Это будет ее двадцать восьмой день рождения.

Ронни сказал, что заедет за ней в семь. Они отправятся в милое и скромное местечко под названием «Певерел Гранж» в окрестностях Саутертона. Зилла знала, что это лучший ресторан в Южном Уэссексе. В Уиллоу Коттедж она возвращалась в приподнятом настроении, чего с ней не случалось последние несколько месяцев. Энни, наверное, согласится посидеть с детьми, а если нет, найдется кто-нибудь другой.

Никто из соседей по Холмдейл-роуд не смог подтвердить рассказ Фионы. Настоящие лондонцы, они не обращали внимания на то, что делают соседи. Требования к проживавшим рядом или напротив были просты: не включать музыку по ночам, следить за детьми и не выпускать на улицу собак. Только одна супружеская пара знала фамилию Джарви. О Фионе было известно больше — благодаря тому, что она оказалась подругой убитого мужчины. Однако никто не мог сказать, была ли она дома в ночь с субботы на воскресенье. Мистер Уголовный Розыск и мисс Строгость не имели никакого отношения к транспорту, если не считать машины, на которой приехали, и не интересовались поведением пассажиров двух вокзалов, которые оставляли на улицах Вест-Хэмпстеда свои автомобили. Четверо из пяти домохозяев спрашивали, когда муниципалитет Камдена наконец озаботится парковками для жителей. Полицейские не знали; впрочем, им было все равно. Они ни на шаг не продвинулись к ответу на вопрос о местонахождении супругов Джарви и Фионы в ночь убийства.

Газеты начали строить предположения, когда «убийца из кинотеатра» нанесет следующий удар. Им было бы проще, не будь жертвы такими разными — например, если бы убили двух молодых женщин. Тогда статьи пестрели бы утверждениями, что ни одна девушка не может чувствовать себя в безопасности на улицах Лондона. Но что общего у молодого, красивого, удобно устроившегося в жизни мужчины и пожилой бродяжки, за исключением того, что у обоих не имелось ни денег, ни собственности? Единственное, в чем можно не сомневаться: убийца действовал иррационально, без всякого плана, не выбирая жертв из определенной категории. Они не политики, не защитники вивисекции, не проститутки, не богатые старухи, не капиталисты или анархисты. Что хотел убийца? Он не получил ни материальной выгоды, ни сексуального удовлетворения, ни избавления от угроз. В газетах эти преступления начали называть «бессмысленными» или «бесцельными».

Соседи по Холмдейл-роуд ограничивали свое знакомство с Мишель и Мэтью обычными проявлениями вежливости: «Доброе утро» или «Привет» (в зависимости от возраста), а Фиону знали только как женщину, у которой при трагических обстоятельствах погиб жених. Однако после расспросов о том, что эти люди делали в ночь убийства Эйлин Дринг, отношение к ним изменилось: это уже не были безвредная супружеская пара и невинная молодая женщина.

Нельзя сказать, что началась организованная кампания остракизма или соседи открыто проявляли нежелание общаться. Но женщина, племянника которой Фиона заподозрила в слежке, при встрече стала отводить взгляд, а мужчина, живший по соседству и всегда отрывавшийся от прополки сорняков, чтобы поговорить о погоде, теперь не поднимал головы от грядок. Красные буквы, появившиеся на стойках ворот Фионы, возможно, не имели отношения к убийству, и это было просто совпадение, однако от нее не укрылась уместность надписи на штукатурке: «Убей! Убей!»

В субботу утром, около десяти, раздался звонок в дверь, и Фиона подумала, что это опять полиция. Ей хотелось сказать им: арестуйте меня, и дело с концом. Она дошла до такого состояния, что начала понимать, как люди делают ложные признания в убийстве, лишь бы их оставили в покое и дали хоть немного отдохнуть. На пороге стояла женщина приблизительно ее возраста. Не мисс Строгость, но похожая — фигурой, возрастом, одеждой. Еще одна сотрудница полиции?

— Доброе утро, — поздоровалась женщина. — Меня зовут Натали Рекмен. Я журналист.

— Что вам нужно? — грубо спросила Фиона, сама себе удивляясь.

— Здорово они испоганили стойки ваших ворот, правда?

— Безмозглые идиоты. Не думаю, что это личное.

— Неужели? Можно мне войти? Я не собираюсь говорить об убийстве Джеффа или о том, кто, что и кому сделал. Я тоже была одной из его подруг.

— Когда? — Фиона почувствовала, как у нее пересохло во рту. Охваченная ужасом, она вздрогнула.

— О, задолго до вас. Не волнуйтесь. Между нами была еще женщина из района Кенсал-Грин.

Фиону разбирало любопытство, сопротивляться которому у нее не было сил.

— Входите.

Отложив до лучших времен статью о женщинах в жизни Джеффа Лича, Натали не смогла забыть об этой теме, хотя очень надеялась. Однажды утром, когда она очнулась от сна, в котором искала в Гватемале пропавшего Джимса Мэлком-Смита, в ее памяти вдруг всплыло имя предшественницы. Причем так ясно и отчетливо, словно Натали его и не забывала: Нелл Джонсон-Флит, которая работала в международном благотворительном фонде помощи жертвам преступлений. Людей по фамилии Джонсон-Флит не так уж много, и адрес и телефон женщины довольно быстро нашелся в телефонной книге.

Возможно, что-то подсказывало Натали, что пришла пора сосредоточиться на этой истории. Она заставила себя вспомнить последний разговор с Джеффом. В ресторане «Кристоферс» на Ковент-Гарден. Когда она спросила, кто пришел ей на смену, Джефф ответил: «Забавная малышка, которая жила рядом с кладбищем Кенсал-Грин. Думаю, тебе не нужно знать ее имя. Я называл ее Поло…» Каков шанс найти эту женщину, обладая лишь знанием характера Джеффа и этой крайне ограниченной информацией? Во-первых, он, похоже, имел в виду, что женщина жила не напротив кладбища, а по другую сторону от Харроу-роуд, на одной из улиц позади нее. Натали взяла атлас Лондона и раскрыла на 56-й странице. Этот пригород представлял собой настоящую паутину из маленьких улочек. Она не стала составлять список, а просто сфотографировала страницу. За 200 фунтов можно купить компакт-диск и при помощи Интернета узнать имя, адрес и личные данные каждого гражданина Соединенного Королевства. По крайней мере, так говорилось в рекламе какого-то магазина, специализирующегося на цифровой технике. Но есть ли в этом смысл? Натали подумала, что, пожалуй, предпочтет старомодные списки избирателей.

Почему Джефф называл эту женщину Поло? У него была забавная страсть к мятным леденцам «Поло», и пакетик он уничтожал за два дня; таким образом, эта женщина должна иметь какое-то отношение к конфетам. Натали почему-то вспомнила похороны Джеффри и венок из белых роз, присланных его отцом и женщиной по имени Берил. Венок выглядел гигантской копией мятного леденца с дыркой посередине. Просматривая список избирателей административного района Брент, она все время напоминала себе о мяте.

Возможно, она ищет женщину по фамилии Минт. Интересно, существует ли такая фамилия, как Пепперминт?[55] В списках избирателей граждане, имеющие право голоса, были указаны не в алфавитном порядке, а по улицам, на которых они проживали. Там не было подростков, а также сумасшедших или титулованных дворян, но ведь эта женщина явно старше восемнадцати, правда? Джефф никогда не увлекался молоденькими девушками. Если она не гражданка Великобритании, в списках ее тоже нет. Проводя пальцем по строчкам, Натали подумала, что такой вариант вполне возможен. В этом районе в большом количестве селились иммигранты, и многие ждали натурализации. Когда Джефф вскользь упомянул о «Поло», сказал, где живет его бывшая подруга, и признался, что должен ей денег, то явно имел в виду, что она выходец из Азии, Африки или Восточной Европы.

Натали начала поиск издалека, от Северной окружной дороги, границы избирательного округа, и теперь приближалась к Харроу-роуд и кладбищу. После Сиринга-роуд оставалась одна Лилак-роуд, а затем придется признать, что эта ниточка ни к чему не привела. Вдруг палец, двигавшийся по левому полю страницы, замер. Вот, в доме номер 39 есть кое-что любопытное. Нокс, Араминта К. И похоже, в этом доме больше никто не живет. Одинокая женщина.

Наверное, она называет себя «Минта». Настоящий подарок для Джеффа, который тут же подумал о своих мятных леденцах. Натали явственно представила, как он говорит: «Буду называть тебя Поло». Поло, Поло, рики-тики-столо, крошка-картошка, милашка Поло. Она живет одна, и, скорее всего, дом принадлежит ей. Натали вспомнила, как Джефф пытался убедить ее взять вторую закладную под ее квартиру, чтобы он мог начать какое-то выгодное дело. К тому времени она уже достаточно хорошо его знала и не сомневалась, что он ничего не станет предпринимать, а потратит деньги на лошадей и других женщин. Интересно, как образовался его долг в тысячу фунтов этой Поло? Убедил ее взять закладную под дом?

— Не хочу этого слышать, — сказала Фиона, жалея, что пригласила эту Рекмен войти; она решила не рассказывать о Линде Дэвис.

— Думаете, мне приятно? Я тоже любила Джеффа. Но понимала, какой он.

Фиона закрыла ладонями уши, словно ребенок, не желающий слушать то, что его пугает. Она редко смущалась или терялась, но эта женщина приводила ее в замешательство. Беда в том, что закрытые уши не помогали; она все слышала.

— Тысяча фунтов. Джефф сам мне сказал. Вы, должно быть, знаете, что я обедала с ним в день убийства. Можно не сомневаться, этой Араминте Нокс не по карману терять такую сумму. Учитывая, что она живет на глухой окраине, почти в Харлсдене. Вы давали ему деньги?

— Мы собирались пожениться!

— А вот это вряд ли, моя дорогая. Джефф был женат на Зилле Мэлком-Смит, она же Уолтинг, она же Лич. Могу вам признаться, что пока Джефф жил со мной, я оплачивала все счета и позволяла пользоваться своей машиной. И давала деньги на карманные расходы. Он говорил, что берет в долг, но у меня никогда не было иллюзий на этот счет. Полагаю, точно так же дела обстояли с вами. Можно спросить, когда должна была состояться свадьба?

— В августе, — автоматически ответила Фиона. — Нет, нельзя. Я бы попросила вас уйти. Пожалуйста.

Натали не сопротивлялась. Она увидела все, что хотела: обстановку в доме, ковры, картины, одежду и внешность Фионы, — а также получила подтверждение чувств женщины к Джеффу.

— На самом деле вы должны быть довольны, — сказала она на прощание. — Похоже, Джефф бросил эту Араминту ради вас.

— Ради моих денег, — с горечью поправила ее Фиона, о чем тут же пожалела.

После ухода Натали она расплакалась. Со дня смерти Джеффа иллюзии, как назвала их эта женщина, исчезали одна за другой. Скоро не останется ничего, кроме голой любви, всей в синяках и шишках. Потом Фиона вытерла слезы и попробовала найти в телефонной книге Араминту Нокс. Она, или кто-то другой по фамилии Нокс, жил в доме 39 по Сиринга-роуд. Все-таки человек неугомонное существо — даже в отчаянии и горе любопытство заставляет его искать ответы и бередить старые раны.

Фиона направилась к соседям, естественно, пройдя мимо разрисованных стоек ворот. Отношения с четой Джарви, позволявшие пользовался черным ходом, явно испортились — она не сомневалась, что навсегда, — и приходилось снова звонить в парадную дверь. Тем не менее они с Мишель расцеловались, почти не касаясь губами щек.

— На самом деле я пришла пригласить вас обоих к себе на бокал вина. Мне нужно вам кое-что сказать. Приходите.

Соседи уже давно не навещали ее. С тех пор, как она — полная дура — рассказала полиции об их неприязни к Джеффу. Мишель колебалась. Наверное, в лице Фионы, в ее умоляющем взгляде, в не до конца просохших слезах было что-то такое, что заставило ее ответить:

— Хорошо. Через полчаса.

Первое, на что обратила внимание Мишель, войдя в гостиную Фионы, — это изменившаяся каминная полка. К часам и подсвечникам на ней присоединилась роскошная урна, похоже, из алебастра и серебра. Мишель ничего не сказала. Фиона поставила шампанское на лед.

— Что празднуем? — спросила Мишель.

— Ничего. Когда нам особенно плохо, мы не жалеем флагов, правда?

Мэтью ловко открыл пробку, не пролив ни капли. Взяв бокал, Фиона сказала:

— Я хочу попросить у вас совета.

Потом рассказала все, что знала о Араминте Нокс.

— Ты сообщила о ней полиции? А о той женщине, которая прислала письмо с просьбой помочь?

Фиона удивленно посмотрела на Мэтью:

— Зачем?

— Еще один подозреваемый, не так ли? Пусть теперь полиция донимает его, а не нас.

— Я сделала то, что собиралась, по поводу Линды Дэвис. Послала ей деньги. И мне стало легче. Чуть-чуть.

Мишель не отрывала взгляда от бокала в своей руке, внимательно наблюдая за всплывающими пузырьками.

— Послала ей тысячу фунтов? — Она старалась, чтобы голос звучал ровно. — Чек?

— Я подумала, что у нее может не быть счета в банке, и отправила банкноты, пятидесятифунтовые, в пакете с мягкой прокладкой. Мне показалось, что я… исправляю зло, причиненное Джеффом. По крайней мере, начала́. Понимаете, теперь я знаю, каким он был. Охотился на женщин. — Воспользовавшись выражением Линды Джонсон, она повысила голос: — Без зазрения совести. Богатых, бедных — безразлично, пока они его содержали и давали крышу над головой. Мне повезло; его смерть стала для меня избавлением.

— О, Фиона, мне так жаль…

— Возможно, это был мой мотив для его убийства. Как вы думаете? Средство избавиться от него — по-другому у меня не хватало духа. Беда в том, что я все еще люблю Джеффа, причем ничуть не меньше, чем когда считала его честным и достойным человеком.

Когда соседи ушли, Фиона долго сидела, рассматривая урну на каминной полке. Она хотела развеять прах Джеффа где-нибудь поблизости, возможно, в Форчун-Грин, но последние открытия, касавшиеся его жизни, заставили ее переменить мнение. Урна обошлась ей в кругленькую сумму, что довольно забавно — если есть настроение веселиться. Фиона сняла ее с камина и, встав на четвереньки, задвинула в дальний угол буфета под лестницей.

Глава 32

После того как Джок и его мать исчезли, Минти почувствовала себя увереннее. Возвращение домой постепенно переставало быть испытанием. Поднимаясь наверх, чтобы лечь спать или принять ванну, она больше не боялась увидеть в дверях спальни Тетушку или миссис Льюис. Тетушка не появлялась уже давно. Минти не видела ее с июня — или с мая?

Подобно язычнику, который хочет умилостивить Бога, Минти регулярно приносила цветы к праху Тетушки, хотя после того случая, когда она перепутала могилы, подношения распределялись случайным образом. Годилось любое надгробие с ангелом, играющим на музыкальном инструменте. Мертвые везде; они могут ходить куда угодно, и Минти не сомневалась, что Тетушка, покинув дом, бродит по кладбищу от могилы к могиле. Тем не менее Минти всегда выбирала место, где покоилась женщина. Тетушка, так ненавидевшая брак, никогда бы не легла рядом с костями мужчины.

Минти твердо знала, что пока она еженедельно приносит цветы — лютики, циннии, гвоздики, а теперь уже и хризантемы, — Тетушка будет умиротворена. Иногда она с содроганием вспоминала, как негодовала Тетушка, обижаясь на небрежение. Такого больше не повторится. Жизнь, в которой нет призраков, будет мирной и спокойной.

На улице стало жарко и душно. Иногда над Харроу-роуд висел густой смог из дыма и выхлопных газов. Все выглядело еще грязнее и пахло неприятнее, чем зимой, и две ванны в день стали для Минти правилом. Прошло четырнадцать месяцев со дня ее встречи с Джоком и девять после его смерти. Она долгое время не думала о нем, а теперь он вернулся в ее мысли, и Минти представляла, как бы все сложилось, если бы он не умер. Была бы она счастлива? Может, забеременела бы, как Джозефин? Осознание того, что она тоже могла бы стать миссис Льюис, потрясло ее до глубины души. Принимая ванну, Минти каждый раз вспоминала, что Джок взял у нее деньги, которые после смерти унаследовала его мать. Что теперь стало с этими деньгами? Об установке душа теперь пришлось забыть, и она уже начала жалеть, что не потратила на это деньги раньше — тогда нечего было бы давать Джоку.

Затем, в одно теплое утро, обещавшее жаркий день, Минти приняла ванну и начала одеваться, когда вдруг услышала голос Джока, доносящийся через стену спальни. Он пел, но не «Ты проходишь мимо», а «Чай для двоих».

— Чай для двоих, и двое для чая…

Минти так испугалась, что даже вскрикнула. Затем, когда фраза повторилась и за ней последовала другая, прервавшаяся смехом, она смогла прошептать:

— Уходи, уходи.

Похоже, Джок ее слышал, потому что больше не обращался к ней, а стал разговаривать с другими, тоже невидимыми людьми: компанией безымянных друзей, голосов которых она раньше не слышала. Эти голоса перемешивались, неотличимые друг от друга, бормотали что-то бессмысленное. Затем в разговор вступал Джок: предлагал им мятный леденец или произносил одну из своих странных шуток, которые Минти больше ни от кого не слышала. Она подумала, что если бы увидела его, то умерла бы от страха, но Джок не появлялся. Минти никого не видела, а потом еще больше испугалась, когда вдруг услышала легко различимый голос, отвечавший ему. Голос его матери.

От миссис Льюис, как и от ее сына, удалось избавиться лишь на время. Вздрогнув, Минти прикоснулась к дереву — не просто прикоснулась, а изо всех сил стиснула край стола, потом дверной косяк. Следовало бы знать, что от призраков так легко не избавишься: их невозможно проткнуть ножом и убить, как бандиты убивают настоящих людей. Этот способ не годится. Неужели они останутся с ней на всю жизнь, эти незнакомые мужчины и женщины? Семья Джока? Бывшая жена, родственники?

Принесли почту. Шорох у почтового ящика, глухой стук падения на коврик перед дверью, щелчок захлопнувшейся крышки отвлекли Минти. Она обрадовалась паузе и бросилась вниз, на ходу причесывая еще влажные волосы. Почты ей приходило немного — по большей части счета и реклама от агентов по продаже недвижимости с предложением домов в Сент-Джонс-Вуд[56]. Минти долго изучала незнакомый конверт — в точности, как Тетушка, — разглядывая марку, разбирая рукописный адрес или недовольно морщась на печатные буквы, и только потом просовывала палец под клапан, чтобы вскрыть письмо. Сегодня принесли обычный почтовый «мусор» и загадочный пакет. Это был толстый коричневый конверт, каких она никогда еще не получала, с ее именем на белой наклейке. Отправить его дороже, чем почту первого класса. Минти осторожно поддела клапан и открыла пакет.

Внутри лежали деньги. Двадцать пятидесятифунтовых банкнот, перетянутых резинкой. Ни письма, ни визитной карточки — ничего. Но Минти знала, от кого они: от миссис Льюис. Она мертва, но, наверное, смогла найти и уговорить кого-то из живых, чтобы он выполнил ее просьбу. Может, у Джока есть брат или сестра; он никогда не говорил, что нет. Минти решила, что это брат, унаследовавший деньги миссис Льюис. Мать Джока запомнила слова Минти насчет возврата долга и, явившись к сыну, попросила отдать деньги вместо нее.

Наверное, именно об этом они говорили, та толпа незнакомых голосов, бормотавших и шептавшихся в ее спальне. Отдай ей деньги, мама, убеждали они, а миссис Льюис возражала, и, должно быть, Джок тоже, но брат и его жена говорили, что поступят правильно, вернув долг. Другого объяснения быть не могло. Хотя это не весь долг Джока, а только тысяча фунтов. Минти полагала — чувствовала, а не услышала от призраков, — что старая противная миссис Льюис настаивала на меньшей сумме и смогла убедить сына.

Старый кот мистера Кроута спал в одном из кресел Соновии. И как обычно — он не сидел в позе сфинкса, подобно другим котам, а лежал вытянувшись и обмякнув — выглядел мертвым. Только внимательно присмотревшись, можно было заметить, как вздымается и опадает его худой бок.

— Он переселился к нам, моя дорогая. — Соновия бесстрастно разглядывала кота. — Появился на пороге, и делу конец. Хотя, должна признаться, лучше кормить его здесь, чем ходить в тот заросший грязью дом. Ну и запах у них на кухне — ты не поверишь. Не знаю, чем занималась эта Гертруда Пирс, пока была здесь. Знаешь, Лаф ездил навещать старика. То есть в больницу. Я была против — после всего, что они нам сделали. Но Лаф все равно поехал.

— Кто старое помянет, тому глаз вон, — примирительно сказал Лаф. — Понимаешь, я ведь точно не знаю, говорил ли он это, насчет вернуться назад, в джунгли. Мне передали через третьих лиц. Может, исказили его слова, когда пересказывали. Он очень плох, Минти. Я захватил для него полбутылки виски. Там спиртное запрещено, но ты бы видела его лицо. Он прямо весь засветился. Это ужасно — быть старым и одиноким.

— Я одинока. — Пока Лаф говорил, голоса вернулись, сначала как шум далекой толпы, но затем стали громче, смешивались, перебивали друг друга, так что она не могла разобрать ни слова. — Хотя со мной всегда люди. Но лучше бы их не было. Иногда это слишком. — Минти словно не замечала Соновии и Лафа, или ей было все равно.

Уилсоны переглянулись, и Лаф отправился смешивать напитки. Соновия с Минти вышли в сад и сели в кресла; Минти похвалила подвесные корзинки с цветами. Теперь в саду вовсю цвели георгины и штокрозы, а трава на лужайке пожелтела от жары. Ветви вишни словно застыли в неподвижном воздухе. Небо было бесцветным, затянутым сплошной белесой пеленой, сквозь которую желтым пятном проступало солнце. Появился Лаф с подносом; на нем стояли высокие стаканы с янтарной жидкостью, в которой плавали мараскиновые вишни, дольки яблока и огурца. Летом его пунктиком были напитки с джином. Он с гордым видом раздал стаканы и предложил тарелку с австралийским орехом.

— Ты не замерзла, моя дорогая? — спросила Соновия, увидев, что Минти дрожит. Она только что услышала голос Джока: «Должен тебе сказать, ты старомодная девочка, Поло. Таких, как ты, почти не осталось».

— Кто-то ходил по моей могиле. — Минти боялась произнести эти слова. Но сделала над собой усилие, другим способом избавиться от голоса призрака невозможно. — Или по Тетушкиной, там, на кладбище. — Она видела, что Соновия и Лаф снова переглянулись, но сделала вид, что ничего не заметила. Это не мог быть голос Джока; она его прогнала, и он ушел. Ей просто показалось — или напиток так подействовал. Минти снова вздрогнула, а потом вспомнила, зачем пришла. — Прошлой весной у вас были строители, делали что-то на кухне.

— Совершенно верно, Минти. — Лаф всегда испытывал облегчение, когда она начинала обсуждать обычные, повседневные вещи, когда изъяснялась понятным языком. Он ободряюще улыбнулся. — Мы устанавливали новое оборудование.

— Можно вас попросить об одолжении?

— Зависит от того, что это за одолжение… — начала Соновия, но Лаф перебил ее:

— Конечно, конечно. Само собой разумеется.

— Тогда попросите их заглянуть ко мне и посчитать, во что обойдется установка душа.

— Нет ничего легче. А когда они придут, Сонни будет за ними присматривать.

Когда Минти увидела Джока — то есть призрак — в первый раз, он не разговаривал. Был молчаливым, и от него почему-то исходила угроза — при жизни она его так не боялась. Минти отчетливо помнила, как вернулась домой с работы и увидела Джока сидящим на стуле спиной к ней: темно-каштановые волосы, загорелая шея, черная кожаная куртка. Его ноги чуть сместились назад, словно он собирался встать, и в эту секунду она зажмурилась, потому что боялась увидеть его лицо. Когда она снова открыла глаза, призрак исчез, но Минти знала, что он был тут, поскольку сиденье стула еще оставалось теплым. Она подумала, что призрак пойдет за ней наверх, но ошиблась — по крайней мере, в тот раз. Потом Минти снова видела его в гостиной, а также в холле и в своей спальне. И в химчистке. Он всегда молчал.

Считается, что увидеть призрака страшнее, чем услышать. Минти сомневалась. Тетушка и миссис Льюис болтали без умолку и были отчетливо видны. Голос Джока слышался на фоне других голосов, что-то бормотавших и шептавших, но понять можно было только его. Остальное напоминало звуки чужого языка — так разговаривали иранцы, когда толпой выходили из дома напротив. Минти избавилась от призрака Джока и призрака его матери, проткнув их длинными ножами. Но от звуков таким способом не избавиться. Нужно как-то защитить уши.

Подобно призракам, которых видела Минти, голоса присутствовали не все время. По ночам они оставляли ее в покое. Наступала тишина, в которой можно было думать. Проткнув призраки, она избавилась лишь от их видимой оболочки, но теперь понимала, что и это не навсегда. Помогает лишь на короткое время, а когда призраки возвращаются, то сначала дают услышать свои голоса, предупреждая, что она скоро их увидит. Цветы на могилу Тетушки оказались более действенным средством, чем нож, поскольку она больше не видела и не слышала Тетушку. У Джока тоже где-то есть могила. И у его матери. Если бы знать, где эти могилы, то можно приносить цветы и на них.

Когда прошла неделя после возвращения голосов и Джок сказал ей все, что говорил обычно — Адам, Ева и Ущипни меня; ты старомодная девочка, Поло; «день дурака» продолжается только до двенадцати дня, а потом наступает «день хвоста»; на кону наше будущее, — она пошла на кладбище через те же ворота, что и всегда, купив по дороге цветы в палатке. Была суббота, но кладбище оставалось почти безлюдным. На этот раз Минти принесла с собой бутылку свежей воды, набранной из крана на кухне, чтобы перелить в вазу. Она купила бледно-желтые хризантемы, того сорта, у которого в центре лепестки короткие, а по краям длинные и тонкие, а также белую гипсофилу, напоминавшую хлопья снега, и похожие на лилии цветы с непроизносимым названием.

Мэйзи Джулия Чепстоу, любимая жена Джона Чепстоу, ушедшая из жизни 15 декабря 1897 г. в возрасте пятидесяти трех лет. Покойся в объятиях Иисуса. Тетушкина бабка. Минти так часто это повторяла, что уже сама поверила. Она вытащила засохшие цветы, вылила неприятно пахнувшую воду, в которой плавали лепестки и дохлая улитка. У нее было достаточно свежей воды, чтобы сначала прополоскать вазу, а потом наполнить ее. Поставив букет из желтых, белых и персиковых цветов, Минти опустилась на колени на могилу Мэйзи Чепстоу и сделала то, чего не делала очень давно: обратилась с молитвой к Тетушке, прося избавить от голоса Джока и голосов толпы, которая сопровождала его, где бы он ни находился.

По возвращении домой — обязательная ванна. Ближе к вечеру Лаф принес газеты. Минти не слышала голоса с тех пор, как произнесла молитву, но все равно спросила Лафа:

— Как найти чью-то могилу?

— Нужно знать, где человек умер. Может, удастся найти свидетельство о смерти. Теперь людей редко хоронят, Минти. Чаще кремируют, так что остается только пепел. А почему ты спрашиваешь?

Упоминание свидетельства о смерти смутило ее. Она понимала, что никогда на это не осмелится: найти нужное место, поговорить с нужными людьми. Может, попросить Лафа?

— Я хочу найти могилу Джока. — Минти не собиралась говорить о его матери. По крайней мере, пока.

— Ага, понятно. — Лаф явно смутился.

— Как вы думаете, у вас получится?

— Посмотрим, — сказал он. — Не могу обещать. — Его охватила жалость. — Минти, а может лучше… оставить прошлое в покое? Попробуй забыть Джока. Ты молода, и впереди у тебя вся жизнь. Или не можешь забыть?

— Не могу. — Минти покачала головой и в порыве откровенности призналась: — Я слышу его голос. Он со мной разговаривает.

Пообещав, что постарается, Лаф поспешил домой. Там был Дэниел. Он навещал лежачего больного на Первой авеню и заскочил на чашку чая.

— Думаю, кто-то должен сказать ей правду, — предположила Соновия.

— Мне так не кажется, мама. Только не я.

— Она может слететь с катушек. — Лаф отрезал себе ломоть очень жирного бананового пирога. — Подумайте, что лучше? Верить, что парень тебя любил и погиб в железнодорожной катастрофе? Или знать, что он бессовестно тебя обманывал, что он жив, здоров и нашел себе другую женщину?

— Ты проверял, папа?

— Я никогда и не сомневался. То письмо, что она получила, было явной фальшивкой. Потом я посмотрел результаты расследования катастрофы. Погиб тридцать один человек. Сначала речь шла о сотнях, но оказалось, всего тридцать один. Я сказал «всего», но, бог мой, и это ужасно.

— И среди них не было Джока Льюиса.

— Подумай о своем сердце, прежде чем есть это, Лафкадио Уилсон.

— Хотелось бы мне знать, кто поставил пирог на стол?

— Это для меня, папа. Значит, никакого Джока Льюиса?

— Ни Джока, ни Джона Льюиса. Более того, ни одного подходящего мужчины. Имя, адрес, родственники, возраст — все это не подходило под описание Джока. А теперь Минти хочет, чтобы я нашел его могилу.

— Просто скажи, что не можешь, Лаф. Пережди. Она скоро забудет.

— А зачем ей могила?

— А ты как думаешь, Дэн? Приносить цветы, как на могилу Тетушки, — она ходит на кладбище каждую неделю.

Миссис Льюис прислала только половину долга. Или брат Джока. Знай она адрес, Минти написала бы ему и потребовала остальное. Как бы то ни было, у нее хватит денег на то, что ей хочется, — если подумать, это единственное, чего ей по-настоящему хочется. Строитель еще не приходил, но Лаф сказал, что тысячи фунтов хватит с лихвой, и принес несколько брошюр из магазина стройматериалов на Лэдброк-Гроув. Разглядывая картинки, Минти поняла, что не сможет позволить себе отдельную душевую кабину, в которую входишь через дверцу. Тут Лаф ошибается. Но душ над ванной и стеклянный экран с петлями, который не дает воде проливаться на пол, ничуть не хуже. Даже лучше, потому что кабину нужно каждый день мыть. При условии, что не будет противной занавески для душа, на которой остаются засохшие брызги от мыла.

Пока Минти изучала подходящий вариант, вернулись голоса. Джок, миссис Льюис и еще один, должно быть, отец Джока. Только не брат. Его брат еще жив. Ведь это он прислал деньги. Наверное, мертвы бывшая жена Джока и жена брата. Они все набросились на нее потому, что она ни разу не приходила на могилу Джока.

Хоть призраки и не отвечали, Минти повторяла одни и те же вопросы:

— Где он похоронен? Куда они положили Джока?

Молчание. И вдруг ответ сам возник у нее в голове. Его никто не произнес, потому что голоса снова исчезли. Просто возник, и Минти ни на секунду не сомневалась, что это правда. Джок на кладбище возле футбольного стадиона в Челси. И словно она не поняла с первого раза, ответ прозвучал снова. Возле футбольного стадиона в Челси.

Там был дом Эдны. Давным-давно, когда Эдна была еще жива, Тетушка ездила к ней на чай и брала с собой Минти. Это был маленький серый дом в длинном ряду одинаковых строений с плоским фасадом и входной дверью, открывавшейся прямо на улицу. Минти поехала туда вечером после работы, захватив с собой нож. Один из маленьких ножей, что лежали в ящике стола. Она воспользовалась автобусом, вернее, несколькими автобусами, последний из которых был 11-го маршрута и довез ее до Фулем-Бродвей.

Она не была здесь много лет — двадцать пять. Но даже тогда футбольные хулиганы громили все вокруг, если их команда проигрывала. Тетушка показывала ей разбитые витрины, объясняя, как безнравственно портить чужую собственность. Теперь Минти не видела ни разбитых витрин, ни старых магазинов. Район похорошел. Она отправилась взглянуть на дом Эдны. Он стал таким же ярким и свежим, как дом Уилсонов, с красной входной дверью и фонарями от старинного экипажа, с занавесками в оборках на окнах и цветочными ящиками снаружи. Все дома стали такими же аккуратными — отличались только цветы и окраска дверей, синяя или желтая. Эдна всегда носила комбинезон с перекрещивающимися лямками, шлепанцы и тюрбан, из тех, что были модными во время войны. Дядя Уилфред почти все время проводил в лаборатории, печатая фотографии. Он звал Минти с собой, но Тетушка не разрешила. Только с открытой дверью, что невозможно в фотолаборатории. Минти не понимала — ни тогда, ни теперь — причину запрета, хотя до сих пор помнила многозначительные взгляды, которыми обменивались Тетушка и Эдна, когда дядя Уилфред пожимал плечами и отворачивался.

Минти вошла на кладбище через вход на Олд-Бромптон-роуд. Она часто смотрела на него из окон Эдны — делать ей было все равно больше нечего, — но никогда сюда не приходила. Кладбище было совсем не таким, как Кенсал-Грин, и испугало Минти. Наверное, все дело в восьмигранной часовне и резных колоннах, рядом или между которыми нужно было пройти, а может, в сумраке вечера, обычного летнего вечера в Лондоне с густым, неподвижным воздухом и отсутствием солнца, хотя до темноты было еще далеко. Минти увидела надгробный памятник со львами, похожими на львов с Трафальгарской площади, а потом еще один, с пирамидой из пушечных ядер. Она была уверена, что встретит призраков, или хотя бы часть из них, или одного. Джок страшил ее больше, чем все остальные. Со старухами — даже с их тенями — она справится. Однако в Джоке Минти чувствовала какую-то грубость, которой никогда не замечала при жизни. Словно после смерти в полной мере раскрывалась его склонность к жестокости и злобе.

Бросая взгляды направо и налево в поисках его могилы — свежей могилы, возможно, просто холмика, — Минти пыталась успокоить себя мыслью о душе, который у нее скоро установят и за который заплатили брат или невестка Джока, проявившие понимание и сочувствие. Но отвлечься не получалось. Теперь она увидела, что на этом мрачном, заброшенном кладбище нет свежих могил; создавалось впечатление, что оно давно покинуто и забыто. Вдруг Минти заметила, что тут совсем безлюдно — ни одного посетителя, кроме ее самой. Казалось, это место принадлежит другому миру, абсолютно пустому, без мужчин, женщин, животных и даже призраков. И по какой-то причине это пугало ее больше, чем сами призраки; Минти боялась, что навсегда останется здесь, в этом пустынном, затерянном во времени и пространстве месте. Она посмотрела на землю, на траву, потом на серое, застывшее небо и не увидела ни одной птицы, ни одного насекомого. Затем она побежала — от колоннады, от этих неподвижных и вечных каменных столбов, дальше, дальше, к воротам, улице, домам и людям…

Глава 33

Занимаясь журналистикой, Натали часто задумывалась, как бы она сама реагировала, обратись к ней кто-то из прессы. Совет, который давала себе Натали, ничем не отличался от рекомендации адвоката клиенту, имеющему дело с полицией: ничего не говорить, а если это невозможно, ограничиться односложными ответами. Подобно большинству репортеров и полицейских, она редко встречала людей, которые следуют этому совету. Нелл Джонсон-Флит оказалась исключением.

Открыв дверь своей квартиры в Кентиш-таун, она смотрела прямо в лицо гостьи, но ничего не говорила. Натали, которая тоже смотрела прямо ей в лицо, назвала себя и предложила поговорить.

— Нет, — ответила Нелл Джонсон-Флит.

Как и все женщины Джеффа — за исключением Зиллы, — она была высокой, худощавой блондинкой, одетой так, как он любил, в брюки и свитер. Натали хорошо помнила его вкусы.

— Я тоже была одной из его подруг. Жертв, если хотите. Возможно, было бы полезно это обсудить, вам не кажется?

— Нет.

— Наверное, вы предпочитаете оставить все в прошлом? Пытаетесь совершить невозможное и забыть, как будто ничего и не было?

Нелл Джонсон-Флит аккуратно закрыла дверь. Натали не привыкла отступать и нажала кнопку звонка еще раз. Не дождавшись ответа, она свернула за угол и набрала номер телефона женщины на своем мобильнике. На звонок ответили кратким:

— Да?

По крайней мере, хоть какой-то прогресс.

— Это Натали Рекмен, Нелл. Я все же надеюсь, вы меня впустите, буквально на пять минут.

— Нет, — ответила женщина и повесила трубку.

Остается только восхищаться, подумала Натали, возвращаясь к машине — как раз вовремя, поскольку к ней уже приближался инспектор дорожного движения. Превосходная тактика. Ее счастье, что не вся публика такая. С другой стороны, у людей меняется настроение, бывают удачные и неудачные дни. Возможно, просто сегодня неудачный. Нелл Джонсон-Флит поссорилась со своим приятелем или увидела его с другой женщиной, и все, что случилось этим вечером, никак не отражает ее нормального поведения. Нужно дать Нелл шанс пожалеть об упущенной возможности, а завтра еще раз попробовать с ней поговорить. А теперь — к Кенсал-Грин.

Полицейские не беспокоили их почти две недели. Обещали вернуться, но пропали. Мишель снова начала есть, не очень много и здоровую пищу, но уже избавилась от ощущения, что каждый кусок застревает у нее в горле. Она похудела и стала такой, как десять лет назад. Но если ее удовлетворял ленч, состоящий из салата и одного кусочка хлеба, то Мэтью регулярно съедал омлет из двух яиц. Он снова стал водить машину, сначала робко, словно только что сдал на права, но постепенно все увереннее и увереннее. Долго не получая никаких известий от полиции, они почувствовали себя в безопасности и сделали то, чего не делали со дня свадьбы: уехали отдыхать на выходные.

Впервые за все время знакомства Мишель показалось, что во взгляде Фионы мелькнула зависть. Она не обрадовалась, поскольку меньше всего на свете ей хотелось кого-то расстраивать, но заметила это необычное выражение в глазах соседки.

Фиона завидовала, потому что у Мишель есть муж, который ее любит и хочет уединиться с ней в деревенской гостинице.

— Надеюсь, вы прекрасно проведете время, — сказала она. — Вы это заслужили.

Супруги прекрасно провели время. Но совсем не так, как представляла Фиона (и все, кто их видел и дал себе труд задуматься): медленные прогулки, стаканчик в тихом маленьком пабе, любование красотами природы и, возможно, ужин при свечах. Их путешествие больше напоминало медовый месяц. Поздним утром, лежа в объятиях Мэтью, Мишель чувствовала себя так, словно совершила путешествие во времени и перенеслась на семнадцать лет назад, в первые дни семейного счастья.

По мнению Натали, многоквартирные дома в Кениш-тауне выглядели довольно мрачно, но только не в сравнении с Сиринга-роуд, что возле кладбища Кенсал-Грин. А вот это, подумала она, паркуя машину — стоянка здесь была разрешена, и место искать не пришлось, — скамейка, на которой убили Эйлин Дринг. Или, скорее, та, которой ее заменили. Скамейка выглядела новой. Клумбу позади нее перекопали, и теперь из земли торчала молодая поросль сорняков. Странное совпадение: одна из жертв убийцы погибла рядом с домом, где живет подруга второй жертвы — или одна из подруг.

Улица представляла собой два ряда приземистых викторианских домиков с очень маленькими и по большей части неухоженными палисадниками; кое-где в кучу свалены велосипеды, детские складные стульчики на колесиках, иногда мотоцикл, рулоны проволочной сетки и сломанная мебель. На первых этажах выдавались непропорционально большие эркеры, а на пыльных табличках под их карнизами были выгравированы названия домов: «Вилла Теобальда» или «Терраса Солсбери». Только один дом жильцы привели в порядок, причем до такой степени, что это оскорбляло вкус Натали. Номер 37, фасад которого был заново облицован гранитом (вероятно, искусственным), окна выкрашены белой краской, а парадная дверь — ярко-розовой. Сад изобиловал разноцветными георгинами и темно-синими астрами. Соседний дом, куда направлялась Натали, выглядел аккуратным, но убогим; палисадник замощен, краска старая, хотя и чистая. Должно быть, Джефф совсем поиздержался, если забрел сюда в поисках источника существования, подумала она. А потом вспомнила, как подскочили цены на лондонскую недвижимость, — это место расположено недалеко от модного Ноттинг-Хилла, а остановка линии метро «Бейкерлу» находится в двух шагах от Харроу-роуд. Если бы Джефф смог наложить лапу на дом в этом районе…

Натали нажала кнопку звонка. Открывшая дверь женщина пристально смотрела на нее. Ее взгляд был не таким, как у Нелл Джонсон-Флит, да и сама она не относилась к тому типу женщин, которых предпочитал Джефф, разве что светловолосая и худая. Маленькая, хрупкая, с очень белой кожей, бледными, практически бесцветными глазами, тонкими губами и пушистыми, как у маленького ребенка, волосами. Насторожило и даже испугало Натали совсем другое: женщина выглядела безумной. Конечно, этот неполиткорректный эпитет она употребляла только мысленно. Однако именно он наиболее точно описывал широко распахнутые глаза Араминты Нокс, ее расширенные зрачки и мимолетную улыбку, которая то появлялась, то исчезала.

— Мисс Нокс?

Кивок головы и улыбка.

— Меня зовут Натали Рекмен, и я журналист. Можно с вами поговорить о Джеффе Личе?

— О ком?

Она явно не знала, кого имеет в виду Натали. В этих стеклянных глазах не промелькнуло и намека на тревогу, воспоминание, боль или гнев. Что говорило о многом, поскольку эта женщина была абсолютно не способна скрывать свои эмоции; она сама не подозревала, что все оттенки чувств отражаются на ее лице. Натали подумала, что либо ошиблась домом и женщиной, либо Джефф использовал одно из своих вымышленных имен, похожих на настоящее.

— Может, Джерри? Джед? Джейк?

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— У вас не было приятеля, которого убили в кинотеатре? — Натали никогда не щадила собеседников. Такая у нее работа. — Джефф Лич или Лей?

— Мой жених погиб в железнодорожной катастрофе в Пэддингтоне, — сказала Минти и закрыла дверь, гораздо резче, чем Нелл Джонсон-Флит.

Возможно, это ложный след. Натали вспомнила, что остановила свой выбор на Араминте Нокс только потому, что Джефф сказал, что бывшая подруга живет около кладбища Кенсал-Грин и что он называл ее Поло. «Поло» — это мятные леденцы, и женщина оказалась единственной, чье имя ассоциировалось с ними. Но Джефф мог называть свою подругу Поло по тысяче других причин. Например, потому, что она тоже любила мятные леденцы или играла в поло. Тем не менее Натали позвонила в розовую дверь безвкусно раскрашенного дома.

Хозяйкой оказалась крупная красивая женщина в обтягивающей черной юбке и малиновой блузке, чернокожая — на самом деле кожа у нее была шоколадного цвета — с римским носом и полными губами. Натали представилась и сказала, зачем пришла.

— Вы не назовете свое имя?

— Соновия Уилсон. Можете называть меня миссис Уилсон.

— Вы когда-нибудь слышали о человеке по имени Джеффри, Джефф или Джерри Лич, или Лей?

— Нет. А кто он?

— Понимаете, мне кажется, что это бывший приятель вашей соседки.

— У нее был всего лишь один ухажер, и его звали Джок Льюис. По крайней мере, так он себя называл. Он сам или кто-то другой сообщил о его гибели в той железнодорожной катастрофе, но я точно знаю, что это неправда. Зачем он вам?

— Мне он не нужен, миссис Уилсон. Не знаю, стоит ли говорить, но мне кажется, что он, скорее всего, тот самый Джеффри Лич, которого убили в «Одеоне» у Мраморной арки. Дж. и Л. — понимаете, он всегда использовал эти инициалы. Можно войти?

— Вам лучше поговорить с моим мужем. Он работает в органах.

Лаф пребывал в растерянности и не знал, что делать дальше. А если точнее, то вообще не знал, что делать. Они с Соновией смотрели, как Натали Рекмен переходит через дорогу и садится в машину.

— Это лишь ее догадки, — сказал Лаф. — Мы с самого начала знали, что Джок Льюис не погиб в той железнодорожной катастрофе. Единственный ее аргумент в пользу того, что другом Минти был этот Джеффри Лич, — совпадение инициалов.

— Не только, Лаф. Похоже, она знает, что у Лича где-то здесь жила подруга, и он называл ее Поло.

— Джок никогда не называл Минти Поло, насколько я знаю.

— Можно ее спросить, — предложила Соновия. — То есть я могу спросить. Например, скажу мимоходом: «Ты, кажется, рассказывала, что Джок любил мятные леденцы?» — или заведу разговор о ласковых прозвищах и спрошу, как он ее называл. И если все совпадает, я ей скажу. Мне кажется, она должна знать. Согласись, Лаф.

Лаф отвернулся от окна, сел в одно из кресел и повелительным жестом указал Соновии на другое. Лицо у него было хмурым, что случалось очень редко — лишь в том случае, если он считал, что жена слишком раскомандовалась.

— Нет, не соглашусь, Соновия. — Лаф называл ее полным именем только в те моменты, когда сердился. — Ты ни слова не скажешь Минти. Понятно? Это один из тех случаев, когда мы должны слушаться Дэниела. Помнишь, что он сказал, когда ты в последний раз спрашивала, нужно ли ей говорить про Джока? «Я бы не стал». Так прямо и сказал. Ты сама передала мне его слова. Теперь, когда наш сын стал доктором медицины, я решил, что в этих вопросах его слово для меня как Священное Писание. И ты должна поступать точно так же, хорошо?

— Хорошо, Лаф, — смиренно согласилась Соновия.

Одеваясь для своего пятого свидания с Ронни Грасмером, Зилла услышала звонок в дверь и подумала, что это няня. Она застегнула «молнию» на новом черном платье — облегающем, но не слишком, с глубоким вырезом, которое очень ей шло, — сунула ноги в туфли от Джимми Чу[57] и сбежала вниз. На пороге стояли двое мужчин. Даже не будь один из них в мундире, она все равно поняла бы, что это полицейские — теперь Зилла узнавала их издалека. Почувствовав пустоту в стянутом лайкрой животе, она решила, что ее пришли арестовать за двоебрачие.

— Миссис Мэлком-Смит?

Еще одно преимущество ее фиктивного брака: все считали, что у нее действительно эта фамилия.

— В чем дело?

— Полиция Южного Уэссекса. Можно войти?

Они нашли машину Джеффа. Драндулет. «Форд Англия», которому двадцать один год. Речь пойдет об этой старой развалюхе. В Харолд-Хилл.

— Где?

— Местечко в Эссексе недалеко от Ромфорда. Машина стояла на обочине дороги в жилом районе, где нет ограничений на парковку. Кто-то из жильцов позвонил и пожаловался, что она мозолит глаза.

Зилла рассмеялась.

— И что я должна с этим делать?

— Понимаете, миссис Мэлком-Смит, мы подумали, что вы можете знать, как она там оказалась.

— Понятия не имею, но если хотите знать мое мнение, Джерри — я имею в виду, Джеффри — бросил ее там потому, что наконец нашел женщину с шикарной машиной и эта женщина разрешила ему пользоваться автомобилем, когда он захочет. Вероятно, в первый раз в его жизни.

Полицейские переглянулись.

— У него не было знакомых в Харолд-Хилл?

В комнату вошла Евгения.

— Кто такой Харолд Хилл, мама?

— Это место, а не человек, — ответила Зилла и снова повернулась к полицейскому: — Он никогда не упоминал при мне это название. Думаю, просто использовал это место в качестве свалки. Вполне в его стиле.

— О ком вы говорили? — спросила Евгения, когда полицейские удалились и пришла няня. — Кто использовал это место в качестве свалки?

— Так, один человек, — ответила Зилла.

После того, как Евгения первый раз спросила об отце и не получила ответа, дети больше не вспоминали о нем. Привыкшая откладывать неприятные вещи на завтра или на следующую неделю, Зилла иногда задавала себе вопрос: нужно ли им еще что-то говорить? Или Евгения уже все поняла из газет, слухов и случайно оброненных фраз? А если поняла, то сказала ли Джордану? В любом случае Зилла не собиралась ничего говорить в присутствии няни, женщины, которая еще так не задирала нос, как миссис Пикок.

Снова раздался звонок в дверь — теперь это был Ронни Грасмер.

— Мне он не очень нравится, — сказала Евгения, когда Зилла встала и пошла открывать дверь. — Ты и за него собираешься замуж, да?

Когда женщина ушла, Минти почти сразу же забыла о ней. Может, она из полиции и знает, что Минти часто ходит в кино. Она не заметила, что женщина навестила соседей, и сама отправилась к Лафу и Соновии, чтобы узнать о мастере, который придет устанавливать душ. Соседи сидели в саду за бокалом вина и легкой закуской, но все же услышали звонок. Лаф налил Минти чилийского «Шардонне», вручил имбирное печенье «Герцогское оригинальное» и усадил на один из белых садовых стульев — четвертый был занят старым котом мистера Кроута, — но Минти показалось, что Уилсоны как-то странно на нее смотрят. Она спросила Соновию, как обстоят дела с душем, и соседка ответила, что мастер обещал прийти в начале следующей недели.

— Когда речь идет о строителях, — сказал Лаф, — то начало недели — это утро четверга, а конец недели — следующий понедельник.

Соновия рассмеялась, но Минти это не понравилось. Джок был строителем, и Лафу следовало это помнить. Тем не менее она рассказала о том, как искала могилу. Может, они ей что-нибудь посоветуют.

— Почему ты решила, что он в Бромптоне? — спросила Соновия голосом, которым разговаривала с четырехлетней внучкой.

— Почувствовала. Это не голоса мне сказали, вовсе нет. Я просто поняла.

— Но ты же не знаешь точно, моя дорогая. Только предполагаешь. Я не доверяю таким ощущениям. Похоже на предчувствия. В девяти случаях из десяти они тебя обманывают. — Лаф предостерегающе кашлянул, но это не остановило Соновию. — Ты должна все выяснить. Свидетельство о смерти и… все такое.

Минти беспомощно посмотрела на Лафа:

— Вы мне поможете?

Он вздохнул:

— Ну конечно, предоставь все мне. — Голос его звучал сочувственно.

— Что это значит: «не голоса мне сказали»? — спросила Соновия, когда Минти ушла. — Она и вправду сходит с ума — с каждым днем все хуже.

Расстроенный, Лаф покачал головой, потом кивнул.

— Найти, где похоронен Джеффри Лич, совсем не трудно, у меня это займет пять минут, но нужно ли это делать, Сонн? То есть должен ли я говорить ей? «Да, он в Хайгейт или где-то еще, только на самом деле он не Джок, а тот, кого убили в кинотеатре, и звали его Лич». Повторяю — я бы не стал этого делать.

— Тогда подожди.

— Ты всегда так говоришь, а отдуваться мне. Она ведь спросит, правда?

А потом Лаф подумал, что нужно, наверное, проинформировать инспектора уголовной полиции, но не стал произносить этого вслух. Парня зарезали, убили, а она была его подружкой и — по крайней мере, так считала она сама — невестой. Но Минти его соседка, друг, и он не может с ней так поступить. Конечно, с головой у нее не все в порядке, но если речь идет об убийстве, то Минти похожа на убийцу не больше, чем он сам. Лаф вздрогнул.

— Ты не замерз?

— Начинаю. И комары появились.

Соновия взяла на руки спящего кота.

— Боже, я забыла тебе сказать. Мистер Кроут умер. Сегодня утром. Совсем вылетело у меня из головы. Вот взяла кота и вспомнила.

— Бедный старик. — Добряк Лаф погрустнел. — Рискну предположить, что ему лучше там, где он сейчас. Возьмем себе Черныша?

— Я не оставлю его на милость Гертруды Пирс.

Когда Минти вернулась, собственный дом показался ей обителью призраков. Возможно, такое впечатление производит любой дом, когда наступают сумерки, а свет еще не включен, занавески не задернуты и комнаты не наполнены смехом. Никакого смеха не предвиделось — только тишина, неподвижность и тревожное ожидание. Дом словно затаил дыхание, готовясь к тому, что должно произойти.

Минти не стала включать свет в холле — вообще не стала включать свет, — а медленно обошла дом, как будто дразнила его, приглашала показать притаившихся призраков. Ей было страшновато возвращаться, однако она вернулась к двери тем же путем, затем снова описала круг. У подножия лестницы она посмотрела наверх, словно в темное ночное небо, потому что на втором этаже свет не горел. Джок вышел из глубокой тени и спустился по ступенькам. Призрак был точно таким же, каким Минти увидела его в первый раз. Словно она и не избавлялась от него. Получается, это только временно. На три или четыре месяца, подумала она, глядя в его светлые безжалостные глаза.

Минти зажмурилась и медленно повернулась спиной к призраку. Наступила полная тишина. Если Джок дотронется до нее, если она почувствует его ладонь на шее или холодное дыхание на щеке, то точно умрет, подумала Минти. Ничего не произошло, и она снова повернулась и с трудом открыла глаза, как будто для того, чтобы поднять веки, требовались огромные усилия. Никого. Призрак исчез. С улицы донесся шум от проезжавшего мимо автомобиля; окна его были открыты, и из салона лилась громкая рок-музыка. «Он возвращается, потому что я не могу найти его могилу, потому что я не могу положить на нее цветы, как на Тетушкину», — подумала Минти.

— Послушай, Минти, — сказал Лаф, когда принес ей почту. — Я тут провел небольшое расследование, как ты просила. Твоего Джока не похоронили. Его кремировали, а пепел развеяли. — В каком-то смысле это была правда. Лаф всю жизнь старался не лгать, отклоняясь от этой прямой и очень узкой дорожки только в тех случаях, когда правда оказывалась слишком жестокой. Так, например, Джеффри Лича действительно кремировали, но его прах из похоронного бюро забрала Фиона Харрингтон, рассказавшая полицейскому, с которым Лаф был знаком, что собирается с ним делать. — Где-то в Вест-Хэмпстеде, — прибавил он и расстроился, увидев, как побледнело лицо Минти.

— Куда же мне приносить цветы?

Лаф представил завернутый в целлофан жалкий, одинокий букет хризантем, лежащий на тротуаре Вест-Энд-лейн, как будто там кто-то умер. С несвойственным ему цинизмом он подумал, что пройдет совсем немного времени и к цветам присоединится еще дюжина похожих букетов, принесенных людьми, которые понятия не имеют, кому отдают дань памяти.

— Они сказали, Форчун-Грин.

Что-то вроде зеленого треугольника с деревьями, подумал Лаф. Он ждал от Минти уточняющих вопросов и даже просьб, однако вопрос, который она задала, оказался совсем другим:

— Вы попросите Соновию еще раз позвонить строителям?

— Не торопи их, Минти, — несколько растерявшись, ответил Лаф.

Похоже, она к чему-то прислушивалась, пристально глядя в угол. Потом встрепенулась, словно человек, стряхивающий с себя сон.

— Вы говорили, что начало недели — это четверг, а конец недели — следующий понедельник, но понедельник прошел, а они не пришли. Такими темпами у меня никогда не будет душа.

Глава 34

В последний раз Джимса видели в ресторане «Ле Тобсил» в Марракеше. Член парламента от либерально-демократической партии, посетивший город во время путешествия по Марокко, заметил его в окне. Ему самому ужин в этом заведении был не по карману. Парламентарий нисколько не удивился бы, увидев Джимса в компании красивого мужчины, однако тот был один. Это любопытное обстоятельство он упомянул в электронном письме другу, а друг рассказал прессе. Так началось захватывающее и еще не закончившееся журналистское расследование «Исчезновение парламентария-гея».

В конце августа кто-то из журналистов утверждал, что столкнулся с ним в Сеуле, где Джимс дал ему интервью. Однако все, кто знал Джимса, отнеслись к статье скептически, с трудом представляя, что он может появиться в Корее, а признание вины, сожаление и раскаяние, присутствовавшие в тексте, никак не могли принадлежать ему. Естественно, ни агент Джимса, ни банк не раскрывали сведений о его местонахождении, хотя, по всей вероятности, должны были что-то знать. Предпринимались попытки выяснить правду у Зиллы, однако найти ее удалось не сразу, поскольку она сдала Уиллоу Коттедж на год американскому писателю, а сама переселилась в поместье Лонг-Фредингтон к сэру Рональду Грасмеру.

— Я всегда хотела сюда вернуться, — сказала Евгения, — а теперь мы опять уезжаем.

Как обычно, никто не обратил на нее внимания.

Зилла понятия не имела, где Джимс, и ее это совсем не волновало. Теперь все ее усилия были направлены на то, чтобы сделать Ронни счастливым и убедить его, что он ошибался, когда после развода с очередной женой заявил, что покончил с браком раз и навсегда.

Время от времени мистер Уголовный Розыск и мисс Строгость появлялись в телевизоре — не больше двух минут в самом конце «Новостей Юго-Востока» — и сообщали равнодушным зрителям, что никогда не прекратят охотиться за «убийцей из кинотеатра» и человеком, повинным в смерти Эйлин Дринг. Его арестуют в ближайшем будущем. У них масса новых идей, и их группа работает не покладая рук. Фиона, Мэтью и Мишель иногда смотрели эти передачи, но уже не испытывали тревоги и не чувствовали себя участниками событий. Их испытания закончились. Уже много недель полиция не проявляла к ним никакого интереса. Соседи снова стали с ними здороваться, и при их приближении никто не переходил на противоположную сторону улицы; Фиона удалила надписи на стойках ворот, которые теперь сияли свежей краской.

Постепенно жизнь налаживалась. Когда раздавался звонок в дверь, Фиона уже не думала, что это Джефф, а когда возвращалась домой, не надеялась, что он ждет ее. Просыпаясь — она по-прежнему принимала снотворное, — Фиона уже не удивлялась, почему Джефф не лежит рядом. Теперь она соглашалась с друзьями, которых раньше подозревала в злословии: они с Джеффом действительно были знакомы всего восемь месяцев, а это слишком маленький срок для проверки чувств. Зная о нем то, что знает теперь, Фиона никогда бы ему не поверила; он так часто предавал ее и нагородил столько лжи. Время от времени Фиона спрашивала, простила ли ее Мишель за то, что она отнесла их с Мэтью к числу врагов Джеффа. Ответ всегда был одинаковым: да, конечно, и пора обо всем этом забыть, — однако ее не оставляли сомнения в искренности соседки.

В последнее время Мишель стала тихой и задумчивой, и Мэтью часто спрашивал ее, все ли в порядке. «Нет, конечно, — с улыбкой отвечала она. — Все просто замечательно». Предполагалось, что такой ответ должен его удовлетворить. Он хотел опять куда-нибудь поехать на выходные, на этот раз за границу, но Мишель сказала, что ей очень хочется, но лучше отложить путешествие на несколько недель. Во время съемок своей программы Мэтью познакомился со многими людьми, и чета Джарви отважилась на неслыханную вещь — ужин на восемь персон, в число которых входили Фиона и привлекательный тридцатилетний мужчина, которого Мишель рассматривала как возможную замену Джеффу. Мэтью посоветовал ей не заниматься сватовством, поскольку это все равно бесполезно, и Мишель пообещала, что больше не будет.

Однажды вечером, когда соседи встретились за бокалом вина, Мишель произнесла нечто вроде благодарственной речи, обращенной к Фионе.

— Именно твои идеи насчет питания помогли Мэтью начать есть. Мы должны благодарить за это твой изобретательный ум. А бедный Джефф, — теперь она могла его так называть, — помог мне похудеть. Сам того не зная. Его насмешки заставили меня сделать совсем не то, о чем думали эти глупые полицейские; они превратили меня из необъятной, заплывшей жиром толстухи в… вполне приемлемую женщину шестнадцатого размера.

— Для меня ты всегда была красавицей, — сказал Мэтью.

Мишель улыбнулась и сжала его руку.

— Я действительно ненавидела его. Теперь можно признаться — никому уже нет до этого дела.

Однако Мишель ничего не забыла; она ласково целовала Фиону и все время старалась подбодрить ее, но помнила свои слова, сказанные Мэтью после предательства соседки: «Я уже никогда не смогу относиться к ней так, как прежде». Ее чувства не изменились, хотя она скрывала и всегда будет скрывать это, даже от Мэтью.

Такой здоровой — по крайней мере, внешне — она не была уже лет десять, и Мэтью забеспокоился, когда в восемь утра Мишель сказала, что идет на прием к терапевту. Она записалась заранее и поэтому долго не задержится.

Мэтью почувствовал, как его захлестывает волна ужаса.

— Что с тобой, дорогая?

— Откуда мне знать, если я еще не была у врача?

В этот момент ему показалось, что на ее лице промелькнуло смущение и предчувствие неприятностей. Мишель решила не рассказывать ему о симптомах, а сказала лишь, что скоро вернется и что ему не о чем волноваться.

Натали Рекмен пришлось признать, что статья, материалом для которой послужили две безуспешные попытки поговорить с Нелл Джонсон-Флит, тяжелый разговор с Линдой Дэвис, грустное интервью с Фионой Харрингтон и непонятная встреча с Араминтой Нокс, — оказалась неудачной. Ни один из газетных редакторов, которым она предлагала статью, не заинтересовался ею. В сознании публики «убийцу из кинотеатра» и старую бродяжку вытеснили другие события. Вот если бы все ниточки расследования, о которых вчера рассказывали по телевизору, привели бы к аресту преступника…

Натали сделала все, что могла. Она еще раз просмотрела список избирателей, расширив зону поиска в надежде наткнуться на женщину с именем и фамилией, которые могут ассоциироваться с «мятой». Она даже вернулась к Соновии и Лафу и попыталась что-нибудь выудить из их памяти, однако они лишь повторяли, что не могут описать человека, которого никогда не видели. Затем Натали проделала современную процедуру, известную как «спайкинг», и сохранила статью на дискете на случай события, которое считала маловероятным, — поимки убийцы.

Уилсонов ее второй визит очень расстроил. Лаф расценил его как попытку втянуть Минти в то, к чему она не имеет никакого отношения. Ему и в голову не приходило, что она может быть убийцей, — кто угодно, только не хрупкая, тихая Минти с ее строгими нравственными принципами и страхом перед насилием. Сколько раз, к примеру, они с Соновией слышали, как она высказывалась за возврат смертной казни? Но с этим Джоком Льюисом странная история. Лаф не смог найти никаких свидетельств его связи с Джеффри Личем, пока полиция не обнаружила «драндулет» убитого в Харолд-Хилл. Газеты не сообщали этой новости, считая ее неинтересной, но Лаф, разумеется, знал. Ни слова не говоря Соновии и детям, не ставя в известность сослуживцев, он устроил так, чтобы самому взглянуть на машину. Но беда в том, что Лаф просто не помнил. Ему несколько раз приходилось видеть «драндулет» у дома Минти, только он не обращал на машину особого внимания, разве что сказал Соновии, что после введения обязательного техосмотра на дорогах стало меньше развалюх. Лаф даже не помнил цвет машины: темно-синяя, темно-зеленая или черная. Автомобиль из Харолд-Хилл был темно-синим, но таким грязным — весь в сухих листьях, копоти и расплющенных насекомых, — что Лаф не мог сказать, та ли это машина, даже если бы помнил больше подробностей.

— Жаль, что я не видела Джока через окно, — сокрушалась Соновия. — Не понимаю, почему я тогда не настояла. Так на меня не похоже.

То, что Джеффри Лич и Джок Льюис имели двадцатилетние машины, одинаковые инициалы и когда-то жили в Куинз-Парк, было просто совпадением, не более. Джок исчез из жизни Минти год назад, а Джеффри Лича убили только в апреле. Лаф не собирался все это говорить инспектору уголовной полиции, который подумает, что он задирает нос. Кроме того, Минти их друг.

Как бы то ни было, ее поведение становилось все более странным. На днях Соновия рассказала ему, что, если не знать, что Минти живет одна, может показаться, что в доме у нее толпа людей. Невидимых. Стены заглушают звуки — старые дома построены на совесть, что бы ни говорили об этом районе, — но Соновия слышала, как Минти кричала, требуя от кого-то уйти и оставить ее в покое. А буквально на следующий день, когда она сидела в саду, Минти вышла развешивать белье, болтая без умолку с какой-то старухой, с мужчиной по имени Уилфред, а также с Винни Нокс, которая три года как умерла. Слушая ее, Соновия чувствовала, как кровь стынет в жилах.

Полиция не могла понять, сам ли Джеффри Лич бросил машину, когда Фиона разрешила ему пользоваться своей, или это сделал убийца. Внутри были только две разновидности отпечатков пальцев: его и неизвестной женщины.

Прошло шесть недель с тех пор, как Соновия попросила мастера оценить, во что обойдется Минти установка душа. Не дождавшись визита, она позвонила еще раз, и он ответил, что болел «летним гриппом». Соновия сомневалась, стоит ли ему вообще приходить. Нужно ли пускать чужих людей в дом номер 39, где Минти ведет себя так странно, разговаривая с умершими людьми, все время оглядываясь и вздрагивая?

— Она безобидна, — сказал Лаф, взяв воскресную газету, чтобы отнести соседке.

— Знаю, мой дорогой. Только я думаю не о нем, а о ней. Понимаешь, у людей может сложиться неправильное впечатление. И этого достаточно, чтобы обо всей улице пошла дурная слава.

— Помоги ей установить душ. Это ее взбодрит. Выведет из депрессии.

Лаф отправился к соседке. Минти в резиновых перчатках мыла пол на кухне. Повинуясь внезапному порыву, Лаф предложил ей завтра вместе с ним и Соновией пойти в кино. Она в своей обычной манере ответила, что не возражает, и предложила чай. Пока он был в доме, Минти, похоже, не слышала голосов, не разговаривала с невидимыми людьми и не оглядывалась.

Призраки исчезли. И все потому, что она это сделала. Этим утром она поехала на Форчун-Грин с букетом цветов, большой чистой чашей, которой Тетушка пользовалась для приготовления рождественского пудинга, и водой в пластиковой бутылке из-под фруктового сока, с завинчивающейся крышкой. Выпив сок, Минти вымыла бутылку и поместила в горячую воду с антисептиком «Деттол», чтобы она стала по-настоящему чистой. В Вест-Хэмпстед проще всего было добраться на метро со станции «Кенсал-Райз». Минти купила цветы на Форчун-Грин-роуд, недалеко от кладбища.

Почему брат Джока похоронил его прах именно здесь? И если уж на то пошло, почему вообще в Вест-Хэмпстеде? Насколько ей известно, Джок никогда тут не жил и даже не бывал. Видимо, все дело в брате. Минти купила астры и золотарник — выбор цветов в это время года невелик. Скоро с деревьев начнут опадать листья. В воздухе уже чувствовалась прохлада. Минти стояла на траве под деревьями и оглядывалась, размышляя, куда мог упасть пепел. Потом присела на корточки и принялась внимательно рассматривать землю, естественно, не касаясь ее руками, чтобы не загрязнить их. Проходившая мимо женщина с собакой остановилась и спросила, не потеряла ли она что-нибудь. Минти энергично затрясла головой, хотя это была правда — она действительно кое-что потеряла, вернее, кое-кого, и теперь искала то, что от него осталось.

В конечном итоге ее внимательность была вознаграждена. Минти увидела что-то серое, рассыпанное на клочке земли, где почему-то не росла трава. Рядом валялся окурок сигареты. Его она отбросила в сторону носком туфли. Потом поставила чашу в то место, где слой серого порошка был толще всего, налила в нее воду и поставила цветы. Получилось очень красиво. Минти представила голос Джока: «Спасибо, Поло. Ты хорошая девочка». Это был не настоящий голос, а лишь продукт ее воображения, представление о том, что может сказать Джок. Опустив в мусорный бак бутылку из-под воды и целлофан, в который были завернуты цветы, Минти стала спускаться с холма к станции метро «Вест-Хэмпстед».

Мэтью просматривал письма. Его почта стремительно разрасталась. Сегодня утром пришло пятнадцать штук; часть из них переслала Би-би-си, остальные были от агента, которого пришлось нанять. Много писем приходило от искренних поклонников, ждавших от него ответов на вопросы о здоровье и правильном питании. Некоторые — не так уж много — были откровенно оскорбительными. Ему писали, что никому нет дела до человека, который настолько глуп, что не может есть полноценную пищу, когда половина мира голодает, или спрашивали, где он находит «грязных фриков», появляющихся в его программе. Пришло также приглашение от ассоциации людей, страдающих расстройствами пищевого поведения, — они хотели, чтобы Мэтью вошел в число ее спонсоров. Он отвечал на все письма, за исключением бранных, которые тут же выбрасывал, пока они не успели испортить ему настроение.

Сегодня злобных писем не было. Мэтью почти жалел об этом, поскольку несколько оскорблений могли бы на какое-то время отвлечь его от мыслей о здоровье Мишель и его возможном ухудшении. Он дважды указал ее имя вместо имени адресата, а один раз вместо «нет» — на вопрос о том, продолжить ли его подписку на журнал для желающих похудеть — напечатал «смерть». Прежде чем нажать клавишу удаления, он еще раз посмотрел на экран и вздрогнул. Прибегнув к эвфемизму, который всегда вызывал у него отвращение, Мэтью спросил себя, что он будет делать, если с Мишель «что-то случится». Выговорить это страшное, запретное слово он не мог — даже мысленно. Удаляя его, Мэтью произнес имя жены, сначала шепотом, потом громче.

— Мишель, — сказал он. — Мишель.

И она ответила. Именно в эту секунду Мишель открыла входную дверь.

— Я здесь, дорогой.

Ее лицо раскраснелось и выглядело взволнованным.

— Я должна тебе кое-что сообщить. Это хорошая новость — ты со мной согласишься. Я думаю, ты обрадуешься. Я сделала тест дома, еще месяц назад, но до сих пор не верила. Думала, у меня гормональный сдвиг или для моего возраста тест не годится, но врач все подтвердил и сказал, что все в порядке. Все будет хорошо, потому что нет никаких причин…

Мэтью побледнел, как в худшие дни своей болезни.

— О чем ты?

Он медленно встал. Потом протянул руки к стоявшей перед ним Мишель, и она обняла его.

— Мэтью, ребенок родится в марте. Ты доволен, правда? Ты рад?

Он крепко обнял ее и поцеловал.

— Когда я по-настоящему в это поверю, это будет самый счастливый день в моей жизни.

Глава 35

Толпа была невидимой, но ощутимой. Они теснились у нее в голове, а голоса становились слышимыми, как только Минти оставалась одна, а иногда даже в присутствии других людей. Джока среди них не было. Минти не слышала его с тех пор, как положила цветы на его пепел. Последний раз он спустился к ней по лестнице, и его голос был явственно различим на фоне других. Кого-то из этих людей она знала, кого-то — нет, а о ком-то даже не слышала. Тетушка и миссис Льюис больше не приходили, зато появились Берт, бывший муж Тетушки, жена брата Джока, Тетушкины сестры Эдна и Кэтлин со своими мужьями, а также многие другие, чьих имен Минти не знала.

Она не знала, как зовут невестку Джока, пока Берт не познакомил ее с Кэтлин: «Это невестка Джока, Мэри», — сказал он, и сестра Тетушки ответила, что очень рада встрече.

Затем пришла очередь Эдны познакомиться с Мэри. По крайней мере, среди всех этих голосов не было Тетушки, и Минти понимала, что это благодаря молитвам и цветам на могиле. Джок отсутствовал по той же причине. Но этот способ не годился для остальных — нельзя же тратить жизнь на поиск могил умерших людей, которые могут быть где угодно, даже в других странах. Невидимость призраков оказалась временной. Через какое-то время они начали приобретать очертания и форму: сначала Берт, худой и бестелесный, не более чем тень, возникающая там, где ее не должно быть. Откуда Минти знала, что это именно Берт? Она его никогда не видела, не слышала его голоса и даже еще не родилась, когда он ненадолго появился в жизни Тетушки. Просто знала.

Кэтлин и Эдна были хрупкими и прозрачными, иногда являясь Минти лишь в виде теней. Впрочем, как и Мэри — еще один персонаж ее мира, которого она не видела и о котором даже не слышала. Миссис Льюис нравилось, когда Мэри присоединяется к ней. Когда яркие солнечные лучи проникали через щель между неплотно задернутыми занавесками, на полу появлялись три тени — без тел, которые их отбрасывают.

Вечером Минти пошла в кино с Соновией и Лафом — впервые после долгого перерыва, — а голоса остались дома или скрылись там, где обитали, когда не тревожили ее. Очертания призраков терялись среди ночной темноты и ярких огней. Возможно, ее оставили в покое потому, что она была с настоящими, живыми людьми. С другой стороны, Кэтлин несколько раз являлась ей в присутствии Уилсонов, а Джок даже увязался за ней в спальню Соновии, когда Минти примеряла синее платье. Трудно сказать. Большую часть времени она чувствовала себя растерянной и сбитой с толку.

Этим ее тревоги не ограничивались. Джозефин начала поговаривать о том, чтобы продать химчистку и полностью сосредоточиться на обязанностях жены и матери, хотя никаких признаков материнства еще не наблюдалось. Кену предложили стать совладельцем «Дракона и лотоса», и он согласился. Работать Джозефин уже не было необходимости. Но беспокоиться не о чем. К кому бы ни перешла химчистка, Минти он оставит.

— Никто не умеет гладить рубашки так, как ты, — сказала Джозефин. — Нужно быть сумасшедшим, чтобы позволить тебе уйти.

Слово «сумасшедший» всегда заставляло Минти нервничать. Кто-то назвал ее так в автобусе, когда она прогоняла голос, шипевший и бормотавший у нее в голове.

— Не знаю, — ответила она, пытаясь не обращать внимания на Мэри Льюис, которая приблизила свои призрачные губы к ее уху и стала говорить, что нужно знать компьютер и иметь образование, чтобы сохранить работу. Хорошо гладить рубашки в нынешние времена уже недостаточно. — Не знаю. Может, они откажутся от стирки рубашек? Оставят одну сухую чистку.

— Они же не сумасшедшие. — Джозефин явно нравилось это слово. — Не волнуйся. Может, я еще продержусь несколько лет. В любом случае пока не появится ребенок.

Минти провела рукой по новому ножу, который теперь всегда носила на правом бедре. Без него она чувствовала себя полуодетой, хотя иногда недоумевала, против чего он должен ее защитить. Самым подходящим кандидатом была Мэри, но Минти видела только ее тень — худой женщины с длинными волосами и длинными ногами. Мэри больше не появлялась в форме живого человека, впрочем, как и тетушки с дядюшками. Они просто болтали друг с другом, словно лучшие друзья, или обращались к Минти. За исключением Мэри, которая всегда ссорилась с Кэтлин.

Минти не знала, что лучше: видеть и слышать их или просто слышать. Она пыталась определить, какие занятия не нравятся призракам, — гуляла по улицам, ездила в переполненном вагоне метро на Оксфорд-стрит, где тротуары всегда заполняла толпа и можно было затеряться среди людей. Голоса на какое-то время пропадали, но всегда возвращались и снова начинали преследовать ее. В тот вечер, когда она пошла в кино с Соновией и Лафом, зал был наполнен до отказа; Лаф очень удачно купил билеты, и Минти не заметила ни одного свободного места. Голоса, разговаривавшие с ней на дневных сеансах, куда она ходила одна, исчезли. Каждый раз, когда это случалось, Минти — она ничего не могла с собой поделать — надеялась, что они исчезли навсегда. Она сидела, прислушиваясь, не появятся ли призраки, и наслаждалась тишиной, не обращая внимания на то, что происходит на экране, пока Соновия свистящим шепотом не спросила, все ли с ней в порядке.

В присутствии Джозефин или Кена, который иногда заглядывал в химчистку, а также клиентов голоса в ее голове обычно умолкали. Именно поэтому Минти перестала ходить домой на обед. Она знала, что голоса там и что ей придется как будто пробираться сквозь толпу болтающих без умолку людей, взволнованных и чего-то ждущих, словно театральные зрители перед поднятием занавеса в «Визите инспектора». Ей не хотелось становиться для них спектаклем или зрелищем, но тут ничего нельзя было поделать.

Причиной того, что в тот четверг она пришла домой в обеденный перерыв, стала еда. Минти забыла сандвичи, хотя перед уходом приготовила их — курица, салат и помидоры с белым хлебом. Завернула сначала в жиронепроницаемую бумагу, потом в полиэтилен и положила в холодильник. Оставила в холодильнике. Обычно она этого не делала, но в то утро спешила выйти из дома, чтобы избавиться от голосов Мэри и дяди Уилфреда. Минти пошла пешком, хотя привыкла добираться до «Чистюли» на 18-м автобусе. Был чудесный солнечный день, уже осенний, когда в воздухе чувствуется прохлада. Год назад она с нетерпением ждала вечера, чтобы пойти куда-нибудь с Джоком, и представить себе не могла, что глостерский поезд разобьется и убьет его. Он говорил ей всякие смешные вещи. «Я пошел в сад за капустным листком, чтобы испечь яблочный пирог, и встретил там огромную медведицу, которая сказала: «Как это, без мыла?» И тут же женился на парикмахере». Теперь Минти все вспомнила — слово в слово.

Дорога была длинной, но знакомой, что, впрочем, не делало ее короче. Мимо паба «Флора» и церкви Искупителя, мимо восточного входа на кладбище, станции метро «Кенсал-Грин», гаража, заколоченных досками магазинов, мимо скамейки и клумбы, где она избавилась от миссис Льюис. Не доходя до западных ворот кладбища, Минти свернула с Харроу-роуд и вышла на Сиринга-роуд. Вставляя ключ в замок, она уже знала, что ждет ее внутри, — голоса и звуки, как в толпе людей.

В холле было тихо, и в первую секунду Минти подумала, что в безмолвие погрузился весь дом. Она закрыла глаза, наслаждаясь покоем. Затем голоса вернулись, сначала в виде шепота: Мэри с Эдной спорили, как обычно, а Кэтлин бормотала, что прах Джока покоится на Бромптонском кладбище. Рассказ Лафа о Форчун-Грин вовсе не означает, что его нет в Бромптоне. Джок лежит в северо-восточном углу кладбища, говорила Кэтлин, и Минти может найти там его могилу с именем и датами рождения и смерти. В разговор вмешалась Эдна, заявив, что жить возле кладбища вредно — она по себе знает, как оно действует на человека. Если бы она могла прожить жизнь еще раз, то переехала бы в другое место.

Минти пошла на кухню. Сделав несколько шагов, она остановилась, прислушиваясь. Случилось нечто ужасное — то, чего просто не могло быть.

Сверху доносился голос Джока. Он пел:

Просто пройди мимо,

Подожди на углу…

Его голос стал немного слабее и тоньше. Вероятно, так всегда бывает, когда призраки начинают петь. Их голоса истончаются и размываются, подобно телам. Минти не сомневалась, что в этот раз увидит его. Может, он спустится по лестнице, как тогда. Цветы не помогли — либо они ему не понравились, либо она принесла их не туда. Минти ошиблась; нужно было разбросать море цветов по траве, по земле и дорожкам, потому что это не настоящая могила. Она принялась хвататься за дерево: перила, двери, косяки, белое дерево, розовое дерево, коричневое дерево. Руки ее тряслись, из горла вырвался всхлип.

Пение смолкло.

— Тут есть кто-нибудь? — крикнул он.

Голос изменился. Стал тоньше и уже не напоминал шоколадный мусс, но это по-прежнему был его голос. Наконец он обратился к ней. Когда Джок был жив, ей казалось, что она готова слушать его вечно и что ей никогда не надоест его голос. Но теперь все изменилось. Ни за что на свете, даже ради избавления от других голосов, она не могла заставить себя ответить ему. Неужели можно так сильно любить, а потом так же сильно ненавидеть одного и того же человека? Минти чувствовала, что умрет на месте, если ответит ему — или рухнет дом, или наступит конец света. Возможно, так Джок начал возвращаться к ней: говорит и принимает человеческий облик, когда захочет, а при свете солнца остается тенью на стене.

Обеими руками она ухватилась за покрытое коричневой краской дерево. Цветы не помогли; действенным оказался лишь один способ, да и то на время. Она медленно разжала пальцы и приподняла футболку, коснувшись кожи на животе холодными, как лед, руками. Потом расстегнула пояс брюк, извлекла нож из импровизированных ножен и взяла его обратным хватом, как кинжал. Теперь все ее тело сотрясала дрожь.

Он снова крикнул — наверное, потому, что не дождался от нее ответа. Те же самые слова:

— Тут есть кто-нибудь?

Повернувшись, Минти отступила назад, к лестнице, и спрятала за спиной руку с ножом. Теперь она сделает все, как надо, даже если придется повторять это каждые несколько месяцев… Его появление на верхних ступеньках лестницы, хоть и ожидаемое, потрясло Минти. Перед глазами у нее все поплыло, и она стала вглядываться в темную пелену, из которой он спускался по лестнице. А затем дрожащей рукой стала наносить беспорядочные удары по его телу, снова и снова, размашистые и неуклюжие. Он закричал, и в ту же секунду послышался дверной звонок, долгий, настойчивый, громкий.

Жалобно вскрикнув, Минти выронила нож. И почти сразу же осознала весь ужас того, что произошло. Мужчина был настоящим. В джинсах и черной куртке, но не Джок. Из него текла настоящая кровь, ярко-красными пятнами выступавшая на синей рубашке. Он лежал наполовину на полу, наполовину на двух нижних ступеньках, сжимая рассеченной рукой рану чуть ниже талии; еще одна рана была видна на плече. Минти пыталась убить человека.

Звонок все не умолкал, а потом кто-то стал стучать в дверь ногой. Может, Минти и помедлила секунду, прежде чем отпереть, но лишь потому, что не могла сдвинуться с места — ноги не слушались. Однако она заставила себя подойти, потом споткнулась и, навалившись на дверь всем телом, долго возилась с ручкой замка.

— Что тут случилось? Что происходит?

Соновия увидела раненого мужчину и упавший ему на колени нож. Вскинув руки, словно пыталась защититься от удара, она несколько раз пронзительно вскрикнула. Из соседнего дома выскочил Лаф. Минти была так напугана, что не могла думать ни о чем, кроме бегства. Силы вернулись к ней, словно после какого-то энергетического напитка; она перемахнула через низкую ограду, отделявшую ее двор от сада Уилсонов, и побежала по дороге, разминувшись с Лафом, который свернул к ее дому.

Лаф вызвал подмогу. Позвонил в службу спасения, потом инспектору уголовной полиции. Раненому повезло, что в тот день Лаф оказался дома — у него был выходной, — поскольку с Соновией, обычно такой рассудительной и спокойной, случилась настоящая, старомодная истерика. Пострадавшему в первую очередь требовалась скорая помощь, а не полиция. Бригада приехала через четыре минуты, и мастера, который пришел к Минти по поводу установки душа, унесли на носилках. Скорее ради соблюдения процедуры, а не по необходимости. Опасность представлял шок, а не поверхностные раны.

Лаф понимал, что теперь полиция знает, на чьей совести убийство в кинотеатре и смерть Эйлин Дринг.

— Это нельзя называть убийствами, — сказал Лаф Соновии, когда по прошествии нескольких часов она успокоилась и они налили себе по стаканчику, чтобы снять стресс. — Ни в коем случае. Минти не хотела причинить вред реальным людям. Она не понимала.

— Надеюсь, врачи разберутся. Слава богу, с беднягой Питом все будет хорошо.

— Что заставило тебя позвонить в дверь, Сонни? Шестое чувство?

— Вовсе нет, мой дорогой. Не стану утверждать, что у меня оно есть. Просто я стояла у окна и увидела, как Минти возвращается домой, чего никто не ожидал, и подумала, что нужно предупредить ее о Пите, чтобы она не испугалась.

— Зачем она приходила?

— Просто в голове не укладывается. После того как уехала «Скорая», мне до смерти захотелось холодной воды, а водопроводная… неизвестно, через что там она проходит, правда? Я заглянула в холодильник Минти и увидела сандвичи, аккуратно завернутые и ждущие, пока их заберут. У меня слезы навернулись на глаза, Лаф. — Соновия расплакалась, уткнувшись в плечо мужа.

— С ней все будет в порядке, — сказал он. — Так для нее даже лучше. — Лаф не был в этом уверен, как и три часа назад, когда они нашли Минти.

Именно Соновия подсказала, где ее искать.

— Там могила ее Тетушки. — Этого не могло быть, но какой смысл теперь выставлять бедняжку лгуньей?

К тому времени приехал Дэвид с женой и ребенком, чтобы побыть с Соновией и попытаться успокоить ее. Лаф отправился на поиски Минти вместе с инспектором, сержантом и двумя сотрудницами уголовной полиции. После полудня стало очень жарко и душно, воздух сгустился и казался янтарным, словно в нем рассыпали золотую пыль, — так часто бывает в сентябре. Они вошли на кладбище через западные ворота за полчаса до закрытия. Продавец цветов сообщил, что видел Минти несколько часов назад; она прибежала, задыхаясь и дрожа, но купила больше цветов, чем обычно. Постоянный клиент. Хризантемы, розовые и пурпурные астры, а также самые дорогие из его цветов, белые и розовые лилии. Он даже не предполагал, что она может себе это позволить…

Поиски заняли не больше десяти минут. Когда Минти нашли, она крепко спала. Свернулась калачиком, словно ребенок, среди множества букетов быстро вянущих цветов на могиле некой Мэйзи Джулии Чепстоу, умершей сто лет назад. Никто не понимал, почему Минти выбрала эту могилу. Единственный человек, который знал об этом и мог им рассказать, был мертв, а его прах хранился в алебастровой урне, забытой в дальнем углу буфета.

Примечания

1

Улица на северо-западе Лондона.

2

Триумфальная арка возле Ораторского уголка в Гайд-парке, на западном конце Оксфорд-стрит в Лондоне.

3

Морской курорт на юго-востоке Англии.

4

Частное лондонское музыкальное училище с преподаванием музыки, сценической речи и драматического искусства.

5

Фирменное название мятных и фруктовых конфет.

6

Район на северо-западе Лондона.

7

Фильм новозеландского режиссёра Питера Джексона, острая психологическая драма на стыке с жанром фильма ужасов.

8

Поло — фирменное название мятных конфет. Имя Минти (Minty) в переводе с английского означает «мятный».

9

«Джон Льюис» — крупная торговая компания, владеющая несколькими большими универсальными магазинами в разных городах Великобритании.

10

Известная австрийская фирма.

11

Большой универмаг в лондонском Уэст-Энде.

12

Известный британский стилист.

13

Роскошный лондонский магазин.

14

Американские исполнители музыки кантри.

15

Район Лондона.

16

Известный британский дизайнер.

17

Известный британский дизайнер.

18

Известный британский дизайнер.

19

Книга англиканской церкви, по которой совершаются основные богослужения и таинства.

20

Пригород Лондона.

21

Магазин, в котором продаются лучшие вещи из коллекций авангардных брендов.

22

Пригород Лондона.

23

Прибрежный район на западе Ирландии.

24

Комедийный британский дуэт «Little and Large».

25

Улица в Лондоне, где расположены кабинеты преуспевающих врачей.

26

Один из самых модных лондонских клубов.

27

Колесо обозрения.

28

Французский дом моды, специализирующийся на производстве чемоданов и сумок, модной одежды и аксессуаров класса люкс.

29

Мера веса; при измерении веса человека и крупных животных = 6,35 кг.

30

В отличие от Вест-Хэмпстеда, Хэмпстед считается фешенебельным районом.

31

Улица в Лондоне, где расположены ателье дорогих мужских портных.

32

Итон — одна из девяти старейших престижных мужских привилегированных средних школ, Бейллиол — один из наиболее известных колледжей Оксфордского университета.

33

Евангелие от Матфея, 8:20: «Лисицы имеют норы и птицы небесные — гнезда, а Сын Человеческий не имеет, где преклонить голову».

34

Луг Хэмпстед — самый крупный старый луг Лондона. Заросший травой общественный парк рядом с песчаным хребтом, одной из самых высоких точек города.

35

Киш (фр. quiche) — открытый пирог с начинкой из взбитых яиц, сыра и иных ингредиентов.

36

Фирменное название сладкого хереса высшего сорта.

37

Индийское блюдо, нечто вроде жареных пирожков с разнообразной начинкой.

38

Район Лондона на южном берегу Темзы.

39

Название фирменных гастрономов и продовольственных магазинов самообслуживания.

40

Журнал, основной печатный орган секты «Свидетели Иеговы».

41

Один из самых известных в Британии журналистов.

42

Лондонская резиденция премьер-министра.

43

Искаженная цитата из пьесы английского поэта Роберта Браунинга.

44

Лондонский универсальный магазин; первоначально обслуживал офицеров сухопутных войск и военно-морского флота.

45

Команда Кембриджа выходит на старт в голубых костюмах, Оксфорда — в темно-синих.

46

Традиционный индийский костюм, состоящий из туники, брюк и шарфа.

47

Остатки крепостной стены в лондонском районе Сити.

48

Декоративные филенки, представляющие собой небольшие деревянные рамки с укрепленными в них кусками льняной ткани.

49

Большой лондонский магазин женской одежды и принадлежностей женского туалета.

50

У. Шекспир. Антоний и Клеопатра.

51

Цитата из романа Томаса Гарди «Джуд Незаметный».

52

По сообщению римского историка Светония, так приветствовали императора Клавдия гладиаторы, отправляющиеся на битву в цирке.

53

Почетный титул номинального главы пяти портовых городов на берегу Ла-Манша.

54

Из стихотворения Г. Честертона «Кривая английская дорога», пер. М. Н. Гутнера.

55

Mint — мята, peppermint — мята перечная.

56

Исторический район Лондона, часть административного округа Вестминстер.

57

Малазийский дизайнер обуви и основатель одноименной компании в Лондоне.

Content

Рут Ренделл
Призрак для Евы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Примечания