Стэн Харт

Зачарованный остров

ГЕЙЛ ШУЙЛЕР. Она имела все, о чем мечтает каждая женщина. Деньги. Красоту. Талант. Гейл притягивала мужчин и была ненасытна в сексе. Но одна дурная привычка перечеркивала все ее достоинства…

СПРИНДЖЕР. Сильный. Надменно-молчаливый. Готовый заниматься сексом в любое время и где угодно. Позади остаются разбитые женские сердца и трупы…

ГАРРИ ПАРКЕР. Из него не получился писатель, он победил пристрастие к выпивке, но не смог забыть единственную любимую женщину…

САМНЕР БОУТС. Миллионер-отшельник. Деньги не принесли ему счастья. Однажды проявленная слабость круто меняет всю судьбу.

БОББИ ТЬЕРНИ. Волк-одиночка. Частный детектив. Любовные приключения и тайны сопровождают поиски убийцы.

МАРША ФРИМЕН, ЭУДЖЕНИЯ ДИББС. Привлекательные женщины с деньгами, задушены убийцей-маньяком…

УТЕС ВЕСЕЛАЯ ГОЛОВА

На западном склоне Виноградников Марты прямо из моря вырос утес Веселая Голова. Эрозия почвы изменила пейзаж, сочные цвета сменились пастельными оттенками. И все же тех, кто не бывал здесь раньше, вид зачаровывает, хотя нет уже тех головокружительных склонов, с нависающими глиняными глыбами, грозящими обрушиться вниз. Есть какая-то своя щемящая красота у земли с ободранной кожей.

Название утеса прилипло к маленькому поселку, находящемуся в самом конце острова, отдаленному от светской жизни Эдгартауна и публичных девок в салунах Оакблафса. Здесь сохранилась простая и размеренная, тихая человеческая жизнь, без эксцессов, облагороженная прекрасной природой.

Тут живут сами и не мешают жить другим — чудесное местечко для измотанного городской жизнью пришельца, если он купил на острове домик и мечтает хотя бы на два месяца в году вернуться к естественному бытию.

В прежние времена в этих местах жили индейцы, дети природы, теперь же вы едва найдете кого-то, кто знает, как управлять каноэ или стрелять из лука. В дубовых зарослях все еще бродят олени, а на берегу зачарованного острова, совершенно нагие, люди жарятся на солнце, купаются, занимаются серфингом и любовью, фотографируются на фоне утеса — символа этих мест.

1

Гейл Шуйлер разглядывала лежавшего на спине Спринджера. Тот был худ настолько, что ребра выпирали, и грудь вздымалась, как раздуваемые мехи. Он только что вышел из океана, вода еще не обсохла, и ее капельки сверкали на солнце. Под палящими лучами его кожа еще больше потемнела и задубела, усилив естественный оттенок цвета красного дерева.

«У него талия не больше шестидесяти шести сантиметров», — подумала она.

Ей еще не приходилось видеть взрослого мужчину с такой тонкой талией, его скорее можно было назвать худым, чем изящным; тонкие руки и ноги, выпирающие скулы усиливали ощущение худобы, а гениталии неприлично выпирали.

Он повернулся к ней лицом, и Гейл наполнила для него еще один стаканчик рома, положила туда лед и добавила немного тоника. Она перехватила его взгляд, и ей на секунду показалось, что в его темных глазах был испуг, но потом она поняла, что это скорее был вызов. Она думала, как ей вести себя с Спринджером, он ведь был моложе ее по крайней мере лет на десять, он казался ей таинственным человеком, возможно, попавшим в беду.

Они целый день загорали на берегу, кожа Гейл покраснела, но загар был не таким темным, как у Спринджера, однако и этого было достаточно, чтобы получить ожог. Как и ее приятель, Гейл предпочитала, чтобы морская вода высыхала на теле, оставляя блестящие следы соли. Такой способ очищал кожу, открывая поры, делал ее мягкой и бархатистой, и она чувствовала, как молодеет.

Гейл было тридцать шесть лет — расцвет жизни, — она хорошо выглядела: развевающиеся пышные волосы, упругие маленькие груди (как она считала, под размер мужской руки), она ходила без лифчика задолго до того, как это стало модным. Гейл ощущала свое явное преимущество даже перед какой-нибудь голливудской звездой, вроде Джейн Менсфилд, считая свой бюст более привлекательным и прекрасно слепленным. Один любовник сказал ей как-то, что получает особое наслаждение от прикосновения к ее груди, и она навсегда это запомнила.

Когда была подростком, она обнаружила у себя еще одно физическое достоинство: от пупка спускалась еле заметная линия к лобку, покрытому светлыми волосками, великолепная эротическая стрелка, указывающая на то, что находится ниже. В середине шестидесятых она носила короткие маечки и спущенные до бедер джинсы или мини-юбки, оголив заветное местечко, и ловила возбужденные взгляды подростков, зачарованных выставленным напоказ пупком.

Мальчишки и девчонки ее возраста, по сути уже молодые мужчины и женщины, увлеклись сексом и даже не заметили, как расстались с детством. Парни втемяшили себе в голову, что главное в их жизни — секс в любых его проявлениях.

Гейл рано узнала, какую энергию им дает прикосновение к ее телу, даже легкое касание ее груди, а какой звериный аппетит возбуждала линия от пупка к пленительному местечку ниже.

Гейл и сама возбуждалась, ощущая прилив их желаний. И сейчас она отлично понимала, какие чувства возбуждает у Спринджера, разве не поведет он себя так же, как остальные, когда дотронется до ее живота и его пальцы побегут вниз?

В общем, меняются обстоятельства, но все идет своим чередом. Она производит впечатление на мужчин, хотя на животе стали появляться едва заметные складки, когда она садилась в шезлонг, и Гейл стала немного сутулиться при ходьбе.

И завтра к полудню у нее будет потухший взгляд от выпитого рома, она будет повторять перед каждой фразой прилипчивое: «Но вы знаете, что…» Она станет неловко жестикулировать, не сумев подобрать нужные слова, в надежде, что ее собеседник и так понимает. А потом, после часа или дольше такого идиотского поведения, она скажет, что хочет спать, пойдет к себе — и будет трахаться с дремотными перерывами. Само по себе это неплохо, и ее мало интересуют те, кто этим не довольствуется.

Если же она и оставалась одна так долго, так это только из-за старого друга, Гарри Паркера, он-то хорошо ее знал и понимал, как никто другой. Разве может с ним сравниться этот тощий молодой парень, Спринджер, который у нее был единственным сексуальным партнером после Паркера. Она всегда использовала мужчин по их прямому назначению, увлеченная процессом траханья.

День был в разгаре, на пляже было много людей, но Гейл никого не замечала. Ее волновало только присутствие Спринджера, алкоголь и сильное солнце кружили ей голову. Она лежала на горячем песке, лениво пересыпая его через пальцы.

Ей хотелось сейчас же переспать со Спринджером, но алкоголь и солнце расслабили ее. Двигаться не было желания, тем более куда-то идти.

Спринджер ничего не говорил и вообще едва ли ее слушал. Не похоже было, что он понимает ее слова, черт возьми. Он только поглядывал на Гейл своими темно-карими глазами. Гейл болтала обо всякой чепухе, которая его совершенно не интересовала. Она рассказывала о Нью-Йорке, где он не бывал, о рыбалке, чем он не увлекался. Гейл заговорила о сексе, тогда Спринджер заметил, что еще слишком молод, и ему надо многому учиться.

— Многому учиться! — передразнила его Гейл.

Она чувствовала, что он играет с ней. И она даже не знала, откуда он появился. Ей удалось только вытянуть из него, что какое-то время он жил в Чейзапик-бэй.

Спринджер по-прежнему нарочито и безразлично посматривал на нее и выпивал. Так она болтала, а он изредка прохаживался по берегу, затем они снова пили и загорали.

В четыре часа оба пошли искупаться. Она видела, как он смело заплывает все дальше в океан, борясь с волнами. Кто бы он ни был, он отлично плавал. Тощий, но очень сильный. Гейл, восхищаясь, наблюдала за ним. Когда Спринджер вышел на берег, она подала ему свое полотенце, и они решили возвращаться в ее домик. Спринджер ни о чем не спрашивал, он знал заранее, что она скажет и как поведет себя. В конце концов, и ее это устраивало.

Ее домик стоял в дюнах. Гравийная дорожка вела к овальной площадке, куда выходили окна жилой комнаты и кухни, так что Гейл могла прямо из своей комнаты любоваться океаном. Дом, сбитый из сосновых досок, возвышался на цементных тумбах, железные сваи уходили глубоко в песок. В стороне от дома находилась деревянная беседка, где Гейл могла отдыхать в тени, обдуваемая морским ветром.

В первые годы Гейл часто использовала эту беседку, устраивая ужины на свежем воздухе при свете керосиновой лампы, привлекавшей москитов с побережья. Так было сразу после ограбления, когда она пыталась начать новую жизнь. В то время она угощала друзей изысканными винами, а сама довольствовалась тоником или соками. Но отказ от алкоголя давался ей с большим трудом, даже когда Гарри Паркер был здесь и пил с ней только тоник.

У нее был восхитительный дом на очаровательном побережье, на расстоянии пешей прогулки жили ее друзья из Нью-Йорка, с которыми можно было повеселиться.

Теперь их не было, и все для нее изменилось. Как она сказала Паркеру, «отовсюду смердило». Ей нужно было напиться, и она стала пить снова, кричала, скандалила и в конце концов потеряла своих новых друзей, оставшись с одним Гарри, но и он вскоре перестал сюда приезжать.

Долгими зимними месяцами — с конца октября до начала весны — она боролась сама с собой и наконец смогла завязать. Гейл прекратила пить и, обратившись в общество анонимных алкоголиков, стала посещать их собрания. Она сильно похудела и на какое-то время смогла взять себя в руки.

За последнюю зиму и весну она написала пьесу об ограблении, и Гарри помогал в ее издании. Гейл ничего не понимала в сценарии, но была самоуверенна, каждый вечер смотрела телепостановки, изучая построение сцен и диалогов. Она знала литературного консультанта Блайдена Раскина, старого приятеля, с которым познакомилась в первое лето на острове. Гейл послала ему сценарий в надежде, что он по крайней мере не сразу выбросит его в корзину.

Раскин ответил, что пьеса ему понравилась, но «есть проблемы», обещал все же разослать ее своим театральным знакомым. Но желающих поставить ее пьесу не находилось.

Она назвала свое сочинение «Последняя вечеринка». Рукопись переходила из рук в руки, и в ожидании результата Гейл снова стала пить.

Был уже июнь, и Гейл знала, что так будет продолжаться все лето. «Ну и пусть, это не имеет никакого значения», — думала она.

Она слонялась по спальне в белом махровом халате с сигаретой в руке. Сейчас она подойдет к кровати, погасит сигарету и победно взглянет на Спринджера, лежащего в постели, тощего, с выпирающими ребрами, как жертва голода в передаче вечерних теленовостей. Гейл готова была грубо пошутить по поводу его худобы, но сдержалась. Просто ходила и курила.

Она всегда мерила шагами спальню, дулась и чувствовала раздражение после глубокого оргазма. Сексуальное удовлетворение рождало в ней агрессию: чем интенсивнее был секс, тем больше она раздражалась. Она стала испытывать такое с тех пор, как чуть не вышла замуж за одного рекламного агента из Гонолулу, который после оргазма всегда становился очень агрессивным, и в конце концов они разошлись.

Гейл была моложе его и очень ему доверяла. Она не смогла переносить его грубости, хотя, когда не было секса, они прекрасно проводили время. Но как только начинали заниматься любовью, отношения становились непереносимыми.

Но это было в Гонолулу в конце шестидесятых, теперь же, десять лет спустя, она сама стала такой, как ее прежний любовник. Как и многие другие, Гейл понимала, кто стремится сразу же убраться подальше от партнера по постели, что этим она только подстегивает свое половое влечение, огонь желания очень скоро вспыхнет снова.

Сейчас она смотрела на Спринджера и старалась сдержать себя, а он слегка улыбался, расставив ноги, между которыми покоилась все еще возбужденная плоть. Он приподнялся, осмотрел свой мощный «детородный инструмент» и остался доволен им. Через несколько секунд он снова сможет овладеть ею, несмотря на ее раздражение.

Но Гейл не хотела торопиться. Спринджер был рядом и некуда ему деться. Она трахнет его в любое время, когда захочет. Она смотрела на него, чувствуя, как влажнеет у нее между ног и учащается пульс.

Гейл погасила сигарету, подошла к Спринджеру, и он усадил ее на себя сверху. Ощущая в себе его эрекцию, она начала двигаться взад-вперед, а он поддержал ее ритм. Теперь они снова были одним целым.

Уже после того Спринджер сказал, что такое единение возникает, возможно, раз в жизни. Гейл было тридцать шесть, а ему — двадцать четыре. Как он сказал, все, что его интересовало, — это выпивка и секс.

— И тебя только это волнует, Гейл, — добавил он.

Гейл не стала спорить и согласилась. Было бы нелепо отрицать, ничто другое их не связывало.

Она сидела рядом с ним на ковре, обдуваемая через открытые двери морским ветерком. Светло-коричневые глаза Гейл приобрели зеленоватый оттенок, а пряди ее волос, выглядевшие всю зиму как серые крысиные хвосты, от солнца и соленой воды стали совсем светлыми. Она была одета только в лифчик от бикини и голубые шорты.

Гейл медленно, но много, пила, и все же ее речь пока была внятной, а глаза не покраснели. Она зажгла лампу, и свет бликами заиграл на ее голых ногах. Спринджер водил пальцами по ее спине вниз и вверх, трепал по волосам, пока они разговаривали.

Они ели запеченных морских моллюсков и салат. Спринджер отрывал куски французской булки и макал их в соус. Гейл хохотала, когда он рассказывал о своем детстве в захудалом городишке на реке Огайо. Он сказал, что жил, как водяная крыса, она согласилась. Ему пришлось научиться плавать, чтобы выжить. Старшие мальчишки могли спихнуть тебя прямо в эту чертову реку, особенно во время прилива. Он видел, как гибли люди. К ночи там все напивались и часто тонули. Но Гейл было так хорошо от выпивки, что она не хотела говорить о смерти, предпочитая слушать его веселые анекдоты о нищенской и жестокой жизни в Огайо.

«Все-таки он придурок», — подумала она, уже с трудом концентрируя внимание на его рассказе.

2

Гарри Паркер верил в провидение, но понимал, что и сам должен решительно действовать. Он собрался съездить на Виноградники Марты, чтобы заехать к Гейл, прекратить пьянство и вернуть ее в нормальное состояние.

Его беспокоило присутствие рядом с ней Спринджера. Гарри уже несколько раз видел его, и каждый раз Спринджер молча сидел за столом или в углу комнаты, такой тощий, что хотелось подать ему из жалости милостыню. Он смотрел исподлобья своими темно-карими глазами и выглядел старше своих лет благодаря пробивающейся лысине, хотя ему было всего двадцать четыре года.

Спринджер носил изодранную, всю в заплатах потертую куртку «Левайс» с засученными рукавами, так что можно было заметить небольшую татуировку на его руке. Он был похож на гадкого утенка. В нем чувствовалась какая-то задержка в развитии, словно он засох, не успев расцвести.

Паркер считал, что Спринджеру хорошо было бы показаться психотерапевту. Во всяком случае неприятно было иметь дело с этим парнем. Гейл, казалось, разделяла его мнение о Спринджере, что, однако, не мешало ей с ним трахаться.

Итак, Гарри Паркер поехал в поселок Веселая Голова, прихватив с собой Самнера Боутса, дядюшку Гейл и его сына Беннета. Он понимал, что, если Гейл не завяжет с пьянством до начала августа, ей один путь — в лечебницу. Гарри решил побыть с ней, чтобы оказывать поддержку и вернуть ее в общество анонимных алкоголиков.

Самнер сомневался, что Гарри удастся вывести Гейл из запоя. У нее уже были из-за этого неприятности: Гейл уже участвовала в вооруженном ограблении, и виной тому была выпивка. Спасти ее от тюрьмы удалось только благодаря усилиям опытного адвоката. Суд решил оставить ее на свободе условно с испытательным сроком под присмотром полиции. Но Гейл уже нарушила все обещания, данные ею надзирающему инспектору.

Удивительно, что до сих пор она снова не попала за решетку. Она опять сорвалась, еще один неверный шаг, одна пьяная выходка, и Гейл опять предстанет перед правосудием.

— Она абсолютно лишена чувства самосохранения, — сказал Самнер, и оба, Беннет и Гарри, с ним согласились.

Но что хуже всего, она превратила свою жизнь в дерьмо. А этого Самнер Боутс уже не мог терпеть.

— После всего, что мы все для нее сделали, мое терпение лопнуло, — возмущался Самнер, — уж лучше ей протрезветь сидя за решеткой. К черту гуманизм! Если она хочет и дальше напиваться каждый день со всякими аферистами, пусть ее лучше запрут в камере. Я не могу стоять в стороне и смотреть, как она губит свою жизнь.

Во время долгой дороги из Хартфорда Гарри много думал о Самнере Боутсе. Дядюшка Самнер заменил Гейл умерших родителей. Старик по-прежнему чувствовал себя ответственным за судьбу племянницы. Кроме того, Самнер отличался благородством, для него много значили кровные узы, он часто повторял, что не может просто отступить и бросить свою единственную племянницу на произвол судьбы.

Самнер воспринимал сложившуюся ситуацию очень серьезно, что вполне понятно, ведь ему было уже семьдесят четыре года. Своего сына Беннета он считал шалопаем и бесполезным малым, хотя напрямик не признавался в этом Гарри. Самнер явно рассчитывал больше на Гейл. Паркер знал, что старик собирался ей кое-что оставить в наследство, не только деньги, и, естественно, рассчитывал, что она унаследует его представления о достоинстве, чувство меры, стремление к нормальной жизни. Ему хотелось, чтобы Гейл дорожила всем, что для него было свято, во что он верил. Самнер верил, что, защищая духовные ценности, он получает прощение Бога за собственные грехи.

— Девочка должна взяться за ум, — говорил Самнер, — ведь она унаследует несколько миллионов долларов.

Гейл воспринимала причитания старика, как хрипение заезженной пластинки, тем более что дядя не отличался в молодости особой добродетелью, были в его жизни и очень темные страницы.

Так, в сорок четвертом году, когда в Хартфорде случился знаменитый пожар, спаливший городской цирк, Самнер вызвался повести на представление группу детей, весь второй класс небольшой частной школы в западной части Хартфорда. В то время он приударял за одной учительницей, мисс Беверли Хейвершэм, и она согласилась на его предложение, продиктованное скорее эгоистическим интересом. В результате пожара восемнадцать учеников школы вместе с мисс Хэйвершем погибли. Это была ужасная трагедия. В тот день погибли сто шестьдесят восемь детей и подростков, а у Самнера Боутса даже не было ни одного ожога. Конечно, его обвинили в трусости и в смерти детей.

От него все отвернулись, в городе прошел слух, что только деньги спасли Боутса от мести родителей, скорее всего ему удалось откупиться. Самнер стал прятаться за восьмифутовым забором, возведенным вокруг его дома. Долгие годы он жил в изоляции, не покидая своего убежища. Его прокляли даже самые закадычные друзья, ему пришлось бросить работу и расстаться со всеми планами и надеждами.

Он жил, как отшельник, будучи убежден, что соседи должны раскаяться, ведь они так жестоко поступили с добропорядочным и честным человеком. Своим уединением он надеялся вызвать чувства вины и сожаления у тех, кто так несправедливо и безапелляционно обвинял его.

Да, он остался в живых, но суд, долгое время изучавший обстоятельства дела, не нашел в его действиях состава преступления.

Вот, вкратце, вся история, которая была известна Гарри. Гейл часто вспоминала ее, чувствуя какую-то общую ответственность за случившееся, так что старик в какой-то момент сам поверил в справедливость наказания.

«Трудно поверить, — думал Гарри, — но мы все виноваты в том, что сделали с Самнером Боутсом, именно мы сломали жизнь этому человеку».

Гарри пересек пролив Виньярд на пароме «Айлендер», прибыв в Виньярд-Хейвен к восьми тридцати утра. По пути он вдоль и поперек, от первой до последней страницы, прочитал номер «Нью-Йорк таймс».

Средних лет, несколько располневший, Гарри сохранил мальчишескую удаль, хотя испытывал уже приступы артрита от длительной ходьбы и после партии в теннис. Здоровье было подорвано за те несколько лет, когда он сильно пил.

Это был высокий мужчина, с непослушным чубом, постоянно сбивавшимся на глаза. В своем воображении он считал, что был похож на ковбоя в прериях Монтаны, вечно жующем табак и умело управляющем норовистым мустангом.

У него был дом в Нэнтакет-Саунд на краю частной пристани прямо у моря, построенный еще его прадедом. Его родители любили сидеть по вечерам со стаканчиками вина на веранде, любуясь морским пейзажем в лучах заходящего солнца, а летом отец Гарри ходил на пирс встречать вернувшихся с лова рыбаков, они проходили мимо их дома по дороге в контору своей общины.

В те годы каждый уик-энд Гарри летал к родителям на самолете компании «Нортист эйрланс». Он вставал в семь тридцать утра, одевал плавки и бежал искупаться в гавани.

Так он, по его собственному выражению, «отмывался от Нью-Йорка». Мать светилась радостью, наблюдая за сыном, а отец очень гордился тем, что его сын получил работу в таком большом городе, как Нью-Йорк. Гарри присоединялся к родителям, выпивал с ними немного вина, а потом отправлялся на поиски друзей и здорово напивался уже в их компании.

Теперь Гарри остался в доме один, и уже никто не наблюдал за его утренними заплывами. Возвращаясь с купания, он звонил Гейл, ощущая потребность непременно поговорить с ней, хотя все чаще его приезды вызывали у нее только раздражение, а теперь там был еще и Спринджер. Гарри все труднее становилось вести с ней обычно долгие, всегда нежные разговоры. Он набрал номер телефона и долго ждал ответа. Наконец на том конце провода сняли трубку, и Гарри услышал:

— Гавайское королевство, обиталище Бога! — Сначала он даже не понял, кто говорит, таким чужим показался ему этот женский голос.

Он узнал ее только потому, что Гейл, напившись, имела привычку разыграть одну из своих дурацких ролей, изменяла голос, отвечая на телефонные звонки.

Возможно, она опасалась, что ее естественная речь прозвучит невнятно. Размышляя об этом, Гарри выдержал паузу. Он решил повесить трубку.

«О, Господи, когда же она наконец будет трезвой?!» — подумал он.

3

Беннет Боутс распластался на кровати хартфордского отеля «Хилтон». В горле пересохло после бурной ночи. Он явно физически перетрудился, пожалуй, он так же устал тогда, когда впервые участвовал в футбольном матче, теперь же это была любовная игра. Более двадцати лет назад, когда его мышцы перенапряглись после тяжелых тренировок, он быстро восстанавливал силы. В те годы в Люмисе и Йеле футбол был его единственным увлечением.

Роль полузащитника — вот все, что его волновало тогда, и сейчас он бы только этим и занимался, но…

— Я похож на бывшего жокея с вывешенным в красном углу седлом, — говорил он девицам, подцепленным на улице.

Однако Беннет сохранил привычки прежних лет, предпочитая определенную категорию деловых женщин, которые трудятся в многочисленных фирмах штата Коннектикут и снимают недорогие апартаменты на окраинах столицы штата.

Он услышал, как открылась дверь ванной комнаты, и поднял голову, чтобы по крайней мере рассмотреть ту, с которой он только что трахался.

Она прошла в комнату, высокая стройная женщина лет тридцати, в серой юбке из «шотландки», белой блузке с оборками и коротком жилете. В одной руке она несла чулки, в другой была зажженная сигарета. Ее голые ноги выглядели очень светлыми и тонкими в темно-коричневых туфлях на низком каблуке. Длинные каштановые волосы ниспадали на плечи. «Симпатичная мордашка», — подумал он.

Карие миндалевидные глаза делали ее похожей на итальянку, хотя стиль одежды и консервативная модель обуви не были типичными для американцев итальянского происхождения, проживающих в Хартфорде.

Было в ее облике что-то такое, что вызывало безразличие Беннета. Теперь он сидел на помятой постели, старался завязать с ней разговор, однако несколько пустых фраз не прояснили, как это они оказались в объятиях друг друга. О прошлой ночи у него остались лишь смутные воспоминания. Ее взгляд давал ясно понять, что ей на него, как говорится, начхать.

Не обращая на Беннета никакого внимания, она, даже не послушав его тирады, направилась к двери. Это она его использовала, а не он себя ублажал. Если он даже захочет увидеть ее снова, легко сможет найти после работы «У Сэнди». Когда она вышла из ванной, он спросил, как ее зовут.

— О, Боже, просто не могу поверить, он даже не помнит мое имя, — удивилась она.

За ней захлопнулась дверь.

Было уже чуть больше одиннадцати часов, когда она ушла, и Беннет выпил первую порцию виски в небольшом баре на первом этаже отеля. Во время завтрака он стал восстанавливать в памяти события прошедшей ночи.

Женщину звали Мэри Рестелли. Ее брат, Сэм Рестелли, был местным мафиози. Как поговаривали люди, связанный с крупными дельцами в Нью-Йорке и Майями, он владел небольшим рестораном «У Сэнди», в котором распоряжался Сэнди Корман. В этом ресторанчике, похожем на десятки других в Хартфорде, был длинный бар и коктейль-холл, отделенные от обеденного зала, где всегда было шумно и многолюдно.

Беннет бывал там регулярно, подолгу сиживал в баре, играл в покер в задней комнате за кухней. Его туда тянуло. Он часто говорил, что единственное, чему он научился в Йельском университете, это играть в покер. Теперь он играл по-крупному с серьезными людьми. И больше не вспоминал об Йеле — в этой компании его элитное образование упоминать не стоило, особенно когда он стал обыгрывать партнеров, и сам Сэм Рестелли выступал в роли маркера.

Он снова вспомнил его сестру Мэри, выглядела она очень аппетитно, особенно крупный бюст или, как говорили в баре «У Сэнди», «большие шары». Отец Беннета сказал бы «сиски», но «шары» здесь больше подходили.

Мэри было чуть за тридцать, поговаривали, что она уже дважды побывала замужем. Беннет стал припоминать, как они занимались любовью, но эти картинки были очень нечеткими. Кажется, они трахались довольно долго, Беннет все еще ощущал какую-то опустошенность и напряжение в мышцах.

Он еще с полчаса посидел в баре, выпил в одиночестве. В мозгу прояснилось. Он встречался накануне с отцом и Гарри Паркером.

С Гарри они в свое время играли в футбол, правда, в разных командах: Беннет в «Лумисе», а Гарри в «Хотчкисе». Как-то после игры он подошел к Буйволу-Боутсу (прозвище Самнера Боутса перешло к сыну) и дружески поздравил его с победой. Тогда они оба учились на младших курсах университета.

В следующем сезоне они сблизились. И вот много лет спустя они снова встретились, когда Гарри стал приятелем Гейл. Тот самый Гарри, который прошел лечение в обществе анонимных алкоголиков, на кого сейчас так рассчитывает его отец.

Гейл! Старик беспокоится о ней, она его единственная родственница, он заменил ей умерших родителей. На его деньги Гейл училась в трех или четырех частных школах и колледжах, потом Боутс послал ее в Сорбонну и Роллинз-колледж во Флориде. Она делала успехи в катании на водных лыжах. Как говорил Самнер Боутс, фигурка у нее для этого вполне подходящая. Он всячески ее поддерживал.

Но все ее начинания кончились провалом, она умудрялась все испортить. Теперь ей тридцать шесть или вроде того, и придурковатая хиппи с дипломом живет в большом доме, который для себя построила. Конечно, она все еще симпатяга, но с придурью, женщина без тормозов, по выражению Беннета. Она слишком себе на уме и сексуально озабочена.

Беннет оглядел других посетителей бара. Рядом сидела компания из трех мужчин, они были моложе Беннета и явно давно не брали бритву в руки. Если бы он захотел, хватило бы нескольких секунд, чтобы очистить от них бар. Он все еще оставался здоровяком с крепкими кулаками. На одной его руке остался большой шрам от пореза. Он часто участвовал в драках, когда служил в армии. Беннет напряг мышцы и почувствовал, как вздулись бицепсы.

Он допил свой стакан виски.

«Пока хватит для опохмела!» — подумал Беннет и, расплатившись, вышел из бара, направляясь к дому своего отца.

Он собирался сменить одежду, сыграть партию в теннис, а потом подумать о планах на вечер.

В половине шестого Беннет направился в машине по Фармингтон-авеню к центру Хартфорда. Он чувствовал себя превосходно в своем новом серебряном «ягуаре-ХКЕ», развалившись на чуть откинутом сиденье и слушая радио.

Беннету повезло: когда он вернулся домой утром, отец дремал и ничего не заметил. Беннет отлично поиграл с Сигни часа полтора. Она — отличная женщина и очень предана его отцу. Сигни имела привычку играть в теннис, раздевшись полностью до пояса, чтобы одновременно загорать под ласковым хартфордским солнышком.

Беннет уже привык к этому, ему нравилась ее полненькая фигурка, хотя он не находил Сигни слишком эротичной. Она была, ну… слишком скандинавкой, что ли, такая индифферентная, короче, его она не возбуждала. Совсем другое дело — Мэри Рестелли с презрительным взглядом и чулками в руках.

Отец снова прокручивал свою заезженную пластинку — про то, как начался пожар в цирке, огонь отсек его от детей, как он чудом уцелел и весь остаток своей жизни мучается, брошенный всеми, вынужденный жить в уединении. Старый хрыч напомнил ему, что Беннет его приемный сын, а вот в Гейл течет его родная кровь, и, хотя она только его племянница, он обязан о ней заботиться.

Самнер обвинил Беннета — это была его навязчивая мысль, — что тот хочет заграбастать все наследство. Этого не будет, заверил старик, все на законных основаниях (эти чертовы законы!) перейдет к Гейл, ибо Беннет никогда не проявлял уважения к семье, которая его усыновила.

Самнер завелся, он заявил, что Беннет не совершил в своей жизни ни одного благородного поступка и что пока он сам не умер, то обязан помогать ближним и вытаскивать их из дерьма, и что он просто обязан спасти Гейл. Так и будет, говорил старик.

Беннет кружил на машине по городу, морщась при воспоминании о тирадах Самнера Боутса.

«Какого черта я должен помогать Гейл? И вообще, кто может ей помочь? Нужно с кем-то посоветоваться. Поговорю-ка я с Сэмом Рестелли, надо засадить Гейл в тюрьму, ведь можно сфабриковать липовое обвинение против нее», — думал Беннет.

Если она вляпается во что-нибудь, старик утихомирится, и Беннет получит то, что ему причитается. Надо все хорошенько обмозговать, а разговор с Сэмом не будет лишним.

В любом случае ему предстояла партия в покер этой ночью, возможно, там будет и Мэри Рестелли, можно будет с ней выпить. Он снова хотел ее, только надо трахнуться не в таком пьяном состоянии, как накануне. Беннет представил ее соблазнительное тело, как она снимает свою юбку-шотландку. Но он не смог припомнить, как она вела себя в постели…

Он поставил свой «ягуар» на небольшой площадке перед рестораном «У Сэнди» и прошел в клуб с черного хода. Он знал, что Сэм Рестелли и его друзья уважали его именно такого — с тяжелым взглядом и крепкими кулаками, настоящего Буйвола-Боутса.

Их уважение означало, что он «свой парень», — никаких моральных принципов, всякой этической ерунды, никакой так называемой «общественной жизни» и прочей суеты. Беннет был необыкновенно самоуверен еще в детстве, потом он стал еще наглее. Он знал, что в драке побьет любого. Годы занятия регби еще больше закалили его тело, его можно было назвать Железным Буйволом.

Действительно, когда кто-то накидывался на него, как это бывало в баре «У Сэнди», они словно натыкались на цементную стену, и уж никому бы не поздоровилось, наскочи они на его тяжелый кулак, многократно усиленный весом мощного тела.

Беннет никогда не знал страха. Нельзя сказать, что он ненавидел людей, но его отношения с окружающими всегда были поверхностными, он просто удовлетворял свои физиологические потребности теми способами, какие могли предложить ему его приятели. Он не пытался понять кого бы то ни было настолько, чтобы злиться на него или бояться, но он нуждался в том же, в чем нуждались его друзья, хотя сами по себе они его не интересовали.

Он стал таким со второго курса колледжа в Лумисе, когда приехал из Коннектикута, где отец снимал для него летний домик, где он жил со служанкой Уллой. Тогда он был пятнадцатилетним парнишкой, только начинавшим свою спортивную карьеру. В Хартфорде поговаривали, что со временем он станет выдающимся игроком, ему непременно следует поступить в университет, где культивируют американский футбол, например, в Йеле. Его ждала слава, и Беннет решился на все, хотя ничем всерьез не увлекался.

Все, что он знал, это то, что не было никого сильнее его в защите и никто не мог блокировать его на поле. Он хорошо играл, получал награды и хотел попасть в команду «Джайнтс», но его забрали в армию, и когда он демобилизовался, то стал шляться по кабакам Хартфорда.

Телевидение вконец отвадило его от футбола. Игроки типа Кайла Роута или Фрэнка Джиффорда вызывали у Беннета только раздражение. С их белозубыми сверкающими улыбками, они были похожи на тех парней, с которыми он вырос в Хартфорде. Беннет же предпочел соленые орешки, бутылочное пиво и карты. Телевизионщики превратили футбол в театрализованное шоу. В его времена игроки валялись в грязи, а эти нынешние наводили перед матчем марафет в раздевалке. Все это было Беннету явно не по нутру.

Он увидел Сэма Рестелли на привычном месте за столом. С ним был Толстяк-Гордон, надутый местный картежник, еще один его постоянный партнер — Уиппи, друг детства Рестелли, получивший свое прозвище потому, что постоянно шмыгал носом. Всем было известно, что Уиппи постоянно носит с собой оружие.

Толстяк-Гордон был хартфордской знаменитостью: он управлял казино в Неваде, был телеактером, даже появлялся в нескольких эпизодах «Полицейской истории». Сам он рассказывал, что разочаровался в Голливуде, но ходили слухи, что его выгнали, потому что он быстро растолстел. Теперь он был похож на разожравшуюся свинью, посыпанную сигарным пеплом. Концы воротничка рубашки у него постоянно топорщились вверх, темный галстук сбивался набок, а пуговицы рубашки с трудом застегивались. Толстяк-Гордон любил играть и многие годы знал Сэма Рестелли. Вместе с Уиппи они облапошивали новичков, подсевших к ним за игорным столом.

Беннет присоединился к компании. Вскоре к ним подошел высокий тощий мужчина. Его звали Бордмэн, работал он страховым агентом и постоянно мучался от безделья.

— Давайте раскинем пару конов, — предложил Рестелли, — а потом можно будет отправиться в «Хилтон» и там поразвлечься. Завтра приглашаю всех прогуляться на моей яхте.

Он сказал, что его сестра Мэри собирается устроить грандиозную вечеринку, ведь на яхте всем места хватит. Они могли бы прокатиться до Блок-Айленда, если погода будет сносной. Отличная идея — ненадолго вырваться из душного города и вдохнуть свежего морского ветра. Сэм поднял свой стакан с виски и содовой, предлагая выпить за его идею. Ясно было, что и Беннета приняли в их круг.

Игра закончилась к четырем утра. У Беннета в кармане лежал выигрыш — чуть больше тридцати пяти сотен долларов. Бордмэн проиграл больше всех, он отдал Беннету что-то около двух тысяч долларов и почти в два раза больше — Уиппи. Толстяк и Сэм тоже проиграли, но меньше. Беннет и Уиппи были в выигрыше — отличный способ заработать деньги, если такие люди, как Бордмэн, готовы раскошелиться.

За последние несколько лет Беннет получил от игры больше, чем проценты по банковским вкладам. Когда-нибудь он вложит свои деньги со всерастущего счета в выгодное дельце и, возможно, покинет Хартфорд. Ему не хотелось особенно беспокоиться о проверке источника своих доходов, так как Сэм достал ему фальшивые карточки социального обеспечения, и Беннет мог открыть несколько счетов на разные фамилии.

Фининспекции он декларировал только то, что лежало в банке на его собственное имя, а это была всего одна треть налогооблагаемого дохода. Он мог бы отправлять деньги куда-нибудь на Багамы, как предлагал Сэм, или в Швейцарию, но Беннет считал это глупостью.

Беннет мог бы каждую неделю откладывать по пять тысяч долларов, ведь в городе только у Сэма Рестелли игра шла действительно по-крупному, да пока находились простофили вроде этого Бордмэна…

Мэри ждала Беннета в его комнате. Она задремала на одной из двух сдвинутых кроватей, ее оголенное правое плечо высунулось из-под одеяла, волосы рассыпались по подушке, а рядом на тумбочке стояло ведерко со льдом и стакан, наполненный темным «бурбоном». В другом ведерке охлаждалась бутылка «Джим-Бим».

Ее вещи были аккуратно развешаны во встроенном шкафчике, туфли она задвинула под кровать. Вокруг был такой порядок, что Беннет почувствовал, будто бы он был женат. Мэри всегда все делала без особых усилий и внутреннего напряжения.

Она открыла глаза и повернулась к нему. Беннет быстро скинул свою одежду и осушил стакан с виски прежде, чем скользнуть в постель. Мэри попросила его выключить свет.

Беннет просто не верил, что все так удачно складывается.

В белоснежной тридцатишестифутовой яхте Сэма Рестелли было шесть кают, отделанных красным деревом. Ею управляли капитан Генри Лаферти и молодой матрос по имени Род.

В кают-компании стереосистема передавала нескончаемый поток песен Фрэнка Синатры, словно специально для Сэма Рестелли. Эта музыка настолько соответствовала стилю жизни Рестелли, что одно уже невозможно было представить без другого.

Сэм был крепким мужчиной средних лет с копной густых темных волос. Он был всегда изысканно одет и блистал неизменной золотой заколкой на галстуке. Обычно Сэм носил голубые или серые отстроченные костюмы от «Брук бразерс», но на яхте «Капитал Айдиа» переодевался в желтовато-коричневые поплиновые брюки и желтую с белым спортивную рубаху, легкие кожаные туфли, а на его кресле всегда висел непромокаемый желтый плащ.

Ублажала его и готовила напитки высокая гибкая девушка Элли с длинными распущенными волосами. Сэм был типичным городским жителем — стройный, приятной наружности, с ярко выраженным итальянским происхождением, — но лишь только его близкие знали, насколько он может быть опасен.

У Рестелли был типично американский дух и привычки. Он был вежлив и любезен, щедр в отношении к близким ему людям. Для друзей он мог даже достать луну с неба. Ему нравилось, чтобы его любили до обожания, с такими людьми он был весьма обходителен.

Трудно было представить, что Сэм легко теряет над собой контроль и может, как говорится, соскочить с тормозов. Такой человек мог вырасти только в Америке. Грубый материалист, Сэм стремился к распутной жизни, не обременяя себя высокими идеалами. Он умел добиваться успеха, удивляя этим даже своих конкурентов. Те же считали, что это особо опасный враг.

Беннет никогда не встречал девушку Сэма, Элли, в баре у Сэнди. Возможно, Рестелли зарабатывал еще и на проститутках. Беннет понимал, что доходы Сэма не ограничиваются только выручкой от бара и ресторана, о нем поговаривали разное в городе.

Но Беннет, которого вообще мало что волновало, совершенно не нервничал, оказавшись в компании мафиозного дельца. Он предвкушал удовольствие от предстоящего морского круиза к Блок-Айленду.

Беннет с Мэри прогуливались по причалу, любуясь видом на Олд-Сейбрук и маячившими вдали парусниками. Род додраивал палубу, а капитан яхты уже был готов вывести ее из гавани.

Солнце уже высоко зашло над Лонг-Айлендом. Тихое мерное гудение дизельного мотора яхты возбудило Беннета. Но еще сильнее возбуждало его соприкосновение с бедром Мэри. Она стояла совсем рядом, взяв его за руку и прижавшись к нему всем своим аппетитным телом.

4

Спринджер, видимо, решил остаться. Во всяком случае, так казалось. Он уже третью ночь провел у Гейл, тут она обнаружила, что он чистит зубы ее щеткой. Она предположила, что своей у него просто никогда не было или ему наплевать на все условности. Выяснить с ним отношения у нее не было никакого желания.

Денег у него, понятно, тоже не было. Не имел он ни машины, ни жилья, вот и остался жить у нее. В конце концов, лучше такой компаньон и любовник, чем никакого.

И потом, он был ей симпатичен. У Спринджера был свой стиль, конечно, своеобразный, как у всех кочевников-хиппи, слоняющихся по миру. Кроме того, он был еще очень молод, поэтому она была гораздо искушенней его в каких-то вещах.

Не было похоже, что он получил хоть какое-то образование, и, поскольку постоянные препирательства с любым мужчиной было самой дурной привычкой Гейл, в данном случае серьезный спор с ним был просто невозможен.

Единственное, что ее раздражало, — его скрытность. Он был настолько чужим, что она так и не смогла до конца его понять. Гейл считала, что способна контролировать Спринджера, но его непостижимая сущность вообще не поддавалась никакому контролю, поэтому Гейл постоянно напряженно обдумывала, не следует ли ей все-таки расстаться со Спринджером.

На побережье солнце напоминало гигантскую раскаленную сковородку, заброшенную на небеса. Спринджер после долгих прогулок в одиночестве, когда плечи, спина и руки начинало ломить от жары, бросался в спасительные воды океана. Потом он одним махом выпивал сразу две-три банки пива и растягивался на песке рядом с Гейл, словно гадкий утенок, не умеющий выражать ни удовольствия, ни привязанность.

Только одним своим присутствием он возбуждал Гейл. Ей хотелось придвинуться к нему и коснуться его тела, ведь никого другого с ней рядом не было. Он ни разу не укорил ее за пристрастие к выпивке. Она тоже не пыталась его переделать. Сейчас они подходили друг к другу.

А вот Гарри постоянно ее ругал за связь со Спринджером и за выпивки. Она живет в нереальном мире, утверждал Гарри, который в любой момент может взорваться перед ее носом. Гейл, конечно, объясняла ревностью все эти упреки. Правда, было это раз или два, когда его слова действительно задевали ее за живое: например, когда Гарри сказал ей, что она своими проделками доведет дядю Самнера до могилы.

Такое обвинение заставило ее задуматься, ведь она никогда всерьез не воспринимала переживаний дяди. Душой она ощущала, что он в самом деле волнуется за нее, понимает ее внутренний протест. Он неоднократно говорил о ней: «прекрасный пример бунтующей незрелости молодости, чьи эгоизм и дурная слава портят жизнь другим».

Она вспомнила, как году в шестьдесят четвертом или шестьдесят пятом Самнер Боутс стоял возле обеденного стола и произносил тост в ее честь. Его слова были переполнены любовью и заботой. Он говорил тогда, что сделает для нее все, что она захочет. Сегодня те же слова прозвучали бы довольно глупо.

Все у нее идет своим чередом. Блайден Раскин стал с нею обходительным и внимательным, теперь он уверял ее в очевидном присутствии таланта и возможности продать ее произведения на литературном рынке. Судя по его признанию, чем больше он думал о пьесе Гейл, тем интереснее ее находил.

— Я не могу выбросить вашу чертову пьесу из своей головы, — сказал как-то Раскин.

А Гарри был уверен, что она просто идеалистка.

Гейл лежала на песке и придумывала сюжет киносценария, разыгрывала мысленно сцены, конструировала диалоги, увлекаясь воображаемыми коллизиями. Будущий сценарий складывался у нее в голове, когда она бродила по берегу. Иногда Спринджер плелся за ней сзади, бросал камешки в океан, а Гейл считала, сколько раз они ударялись о поверхность воды. Перед возвращением домой она еще раз искупалась и вышла на берег свежая, загорелая, со сверкающими капельками воды.

Гейл не хотела окончательно порвать с Гарри. Почти двадцать лет он был ее лучшим другом. Он стал таким же неотъемлемым атрибутом ее тела, как ее собственный нос, и был дорог ей. Гейл было необходимо общаться с Гарри, это было гораздо важнее, чем даже опека дядюшки Самнера. Гарри был ее единственным связующим звеном с другой жизнью, и ей было наплевать на его неприязнь к Спринджеру. Господи, он всегда досаждал ей своими нравоучениями, часто вел себя как ревнивый недалекий человек. Это и понятно. «Все как-нибудь разрешится само собой, — думала Гейл, — просто нужно немного подождать».

Теперь она занималась интересным и важным делом. Блайден Раскин хвалил ее. Теперь она расскажет ему о задумке нового сценария.

«Последнюю вечеринку» пока никто не брался поставить.

— Мне скорее удастся ее продать, — говорил Раскин, — если вы сделаете более эффектной концовку.

Гейл согласилась с его замечанием и обдумывала, как изменить финал своей пьесы. Ее это очень волновало.

Во-первых, считал Блайден, персонажи были малосимпатичны, в основном это были неудачники и аутсайдеры. Потерянные люди, наплевавшие на свою жизнь. Под влиянием обстоятельств они решились на ограбление банка, но, видимо, это было закономерным последствием их беспутной жизни.

Когда интеллигентные злоумышленники решаются на подобное, их неизбежно ожидает провал. В конечном итоге их арестовывают. Блайден считал, что публика будет испытывать симпатию к этим горе-мошенникам, и плохо, если их хватают в тот момент, когда зрители внутренне желают им успеха.

— Вы описали несколько бесполезных людей, — объяснил Раскин, — смогли вызвать к ним сочувствие, а затем разрушаете возникшие у зрителя симпатии. Вы должны придумать финал, в котором ваши персонажи добиваются успеха, и даже, если им не удастся совершить преступление, они не должны попасть в тюрьму. Вам удалось написать чертовски интересную историю, но над концовкой «Последней вечеринки» нужно еще поработать, найдите неожиданный финал.

Гейл отвечала, что в жизни редко случаются успешные финалы, чаще несчастного человека ждет очередное поражение. Но Раскину нужно было продать пьесу, а не ее рационализм.

— Вы не можете отделить персонажей пьесы от вашей собственной жизни и ваших представлений, в этом все дело. Если вы хотите написать хорошую мелодраму, больше используйте свое воображение. Подумайте об этом, у вас должно получиться, и мне будет легче продать пьесу.

Блайден спустился с веранды на песчаную дорожку. Он попыхивал трубкой и наблюдал за Гейл. Она много всего испытала за свои тридцать шесть лет, но фигурка у нее еще была что надо, хотя в ней не было ничего особенного. Она напоминала ему многих разведенных женщин, которых он знал по Сент-Томасу. Их утраченная грация молодости сменилась зрелой элегантностью. Правда, некоторые из них пополнели и потеряли осанку, а под глазами появились темные круги. Они стали очень нервозными и вечно чем-то недовольными.

У Гейл не было их испуганного взгляда, и она ничуть не потеряла формы. Ее волнистые светлые волосы искрились от морской соли. На Гейл был белый махровый халат, и при движении полы обнажали стройные, красивые ноги. Блайден с интересом поглядывал на ее крепкие бедра и стоящие торчком загорелые груди. Он подумал, что приехал сюда не для того, чтобы отметить ее физические достоинства, а удостовериться, как работают ее мозги.

Если бы она смогла доработать свою пьесу, то по ней можно было бы снять фильм, какого еще не видел экран. Это анализ бессмысленной американской жизни, наполненной перестрелками, преступлениями, совершаемыми ради самих преступлений, когда наворованные деньги сами по себе ничего не значат.

Они сидели вдвоем на веранде: он — с бокалом «кровавой Мэри», а Гейл со стаканом водки с тоником. Через какое-то время Блайден увидел молодого человека, который шел по дороге к дому. Он был в джинсах, босиком, в выцветшей ковбойке с рюкзаком за плечами.

Парень поднялся на веранду, уселся в кресло и назвал свое имя: «Спринджер». Он выглядел мальчишкой-переростком. Гейл приготовила ему выпивку. Его глаза были такими темными и без всякого выражения, что Блайден подумал, не накачался ли тот наркотиками. Он был похож на птицу: его очень тонкие пальцы напоминали коготки, а тощее тело, казалось, не имело веса.

Хотя Спринджер почти ничего не говорил, создавалось впечатление, что это самый наглый тип, какого когда-либо встречал Блайден Раскин. Парень смотрел на мир с хмурым пренебрежением, но что самое неприятное, он вел себя так, будто был здесь хозяином.

Блайден еще немного поговорил с Гейл о пьесе, допил свой стакан и поднялся, готовясь уйти. На прощанье он поцеловал Гейл в щеку и тут понял, что те несколько лет, за которые, как он прикидывал, внешность ее не будет изменяться, уже миновали.

Скоро она будет похожа на сент-томасовских кумушек. Это неизбежно, никто не застрахован от старения, тем более пьющая женщина. Блайден покинул дом Гейл вместе со своими невеселыми размышлениями.

Оставшись одни, Гейл и Спринджер долго молчали. Глаза Гейл смотрели в никуда, она думала о своей пьесе. Спринджер устроился в шезлонге, вытянув длинные ноги и раскачивая ими свое седалище.

— Сядь нормально, — резко сказала Гейл, — ты упадешь и что-нибудь себе сломаешь.

Он посмотрел на нее непроницаемыми темными глазами. Он подумал, что так матери укоряют своих непоседливых детей. Все же Спринджер перестал раскачиваться, сел нормально, выпрямился, но оставался в таком положении недолго. Он поднялся и пошел в комнату, чтобы снова наполнить свой стакан. Вернувшись, он снова уселся в шезлонг и медленно смаковал алкоголь, ожидая, что она еще скажет.

Гейл прикурила сигарету.

— Я расскажу тебе о моей пьесе… Можно сказать, что она основана на реальной жизни… Действительно, очень подлинная история. Я написала о Гарри, о себе и еще об одном человеке, — его звали Лэрри Оуэнс. Позднее к нам присоединился Луи Феррейра. Несколько лет назад мы вместе провели здесь зиму. Это было после того, как я перебралась сюда из Нью-Йорка, когда Гарри выгнали из издательской фирмы, где он оттрубил несколько лет… Кажется, она называлась «Даблдэй». Мы оба, Гарри и я, были повязаны одной веревкой и постоянно шлялись в бар «Ритц» в Оакблафсе.

Тогда мой дом еще только строился, и я большую часть времени проводила у Гарри. К нам присоединились Лэрри и Луи, поскольку у нас всегда водилась выпивка и хорошая еда, а они вечно были без денег. Все нас так и называли: «банда Ритца» Луи придумал такое название, и оно к нам прилипло.

Через несколько месяцев мы уже себя так и ощущали — бандой проказников, которым море по колено. Как-то весной, был, наверное, конец апреля, мне пришла в голову блестящая идея ограбить местное отделение Национального банка. Так можно было решить все проблемы: можно было избавить Луи и Лорри от долгов, нам же с Гарри просто нечем было заняться, а тут такое приключение при нашей скучной жизни.

Сейчас это звучит нелепо, но тогда мы были такими безрассудными. Алкоголь и пустое времяпрепровождение усиливали нашу жажду острых ощущений. Мое предложение показалось всем забавным, и оно охватило нас. Нам очень хотелось попробовать, сможем ли мы сделать нечто подобное.

Гейл прикурила от окурка новую сигарету и продолжила свой рассказ:

— Ну, мы и решились на ограбление. Это было в уик-энд, в День поминовения, как только банк открылся. Как все происходило, я и описала в пьесе, которую мы обсуждали с Блайденом.

Мы облапошились, конечно. Луи всю весну играл в гольф и здорово загорел, весь, кроме руки, на которой он носил перчатку для гольфа. Свидетель заметил эту деталь, полицейские прочесали все гольф-клубы, и в итоге нас сцапали.

Сначала схватили Лун. Этого было достаточно — нас всех повязали. Что потом? Гарри, Луи и Лэрри приговорили к тюремному заключению, меня — к условному наказанию. Дяде Самнеру удалось добиться отсрочки исполнения приговора с испытательным сроком…

Вот и вся предыстория написания «Последней вечеринки». Мне хотелось передать то ощущение изменений, которое происходит в мозге человека, подверженного алкоголизму. Гарри стал активистом общества «Анонимные алкоголики», Луи и Лэрри вернулись из тюрьмы, нашли работу и теперь, насколько я знаю, не пьют. Только я не смогла завязать. У них последняя вечеринка уже состоялась, моя — еще впереди.

Такая вот история, в общих чертах. Сначала она показалась Блайдену странноватой, потом до него дошло, что куча безрассудных поступков совершается в результате опьянения или воздействия наркотиков. Люди, осознав себя неудачниками, решаются на совершенно идиотские поступки, особенно когда ненавидят самих себя, как, например, мы с Гарри. Наверное, нам хотелось получить «компенсацию» за нашу никчемность. Теперь мне остается только жаловаться в ожидании конца. Я чертовски хотела бы «возродиться», как это называет Блайден, и снова ощутить ту жажду деятельности, которую мы все испытывали, когда воображали себе свои лихие действия, планируя ограбление.

Я чувствую себя так, как будто действия «Последней вечеринки» еще не завершились. Мы продолжаем вращаться в той же обойме и после приговора суда. А разочарование — может, ты этого не знаешь? — изматывающее ощущение. Есть вещи, которые невозможно выкинуть из памяти — Вьетнам, например. (Я рассказала об этом Блайдену.) Воспоминания давят и давят на тебя. Но ему на это наплевать. Он говорит: «Выкинь все из головы, вот и все, Вьетнам тут ни при чем». А я не могу успокоиться, я знаю, что это сидит во мне. Вечеринка продолжается. И нет сил прекратить все это.

Сигарета догорела до конца, пока она говорила, уставившись в никуда. Пепел упал на колени Гейл, но она этого не заметила. Она встала и подошла к Спринджеру.

— Теперь ты знаешь, о чем мы говорили с Блайденом и что я за человек…

Он взглянул на нее и задал неожиданный вопрос:

— Ты сможешь разбогатеть таким образом? Что ты от этого получишь?

— Может, немного денег, но главное — это удовлетворить свое тщеславие, — ответила Гейл. Я много писала, когда жила в Нью-Йорке. Говорили даже, что у меня есть талант. Я хочу, чтобы мое сочинительство спасло меня от этого дерьма. Я хочу писать, чтобы вернуться назад в реальный мир.

— Ты живешь так, будто от всех прячешься. Ты только без устали трахаешься и день за днем пьешь.

— Не только, — возразила Гейл, — бывают моменты, когда я самовыражаюсь другим способом.

Спринджер не ответил, пропустив мимо ушей ее попытку оправдаться, а может, не понял, что она хотела сказать.

Он был слишком молод и далек от того, что она пыталась ему объяснить. Гейл было жаль Спринджера. Она отпила большой глоток водки из своего стакана и положила ему руки на плечи.

— Пошли наверх, — Гейл развязала пояс халата и распахнула его.

Спринджер все еще сидел в шезлонге. Гейл приблизилась к нему настолько близко, что уткнулась животом ему в лицо. Потом присела на него и расстегнула ему молнию на джинсах. Нечто у Спринджера было твердым и набухало на глазах, как распускающийся бутон цветка.

С ним было все не так, как с другими. Гейл взяла его голову обеими руками и прижала к груди. Она почувствовала, как его орудие резко вошло в нее, и вскрикнула от возбуждения. Закинув ноги ему на бедра, она ритмично стала раскачиваться.

5

Было около половины десятого. Бобби Тьерни стоял в конце длинного причала компании «Спэнсеэр Боат» на озере Уорт напротив моста Интеркоастал в Уэст-Палм-Бич.

Он приходил сюда почти каждый вечер, если у него не было дел по службе, слушал шум прибоя и любовался покачивающимися на воде прекрасными яхтами. На некоторых из них жили судоремонтники. Когда работы у них не было, они нанимались охранять лодки.

Бобби рассматривал большую яхту с высокой мачтой и автоматическим управлением. Ее белый корпус кое-где облупился, деревянная палуба поблескивала солью, передние поручни отсутствовали. Должно быть, она прошла долгий морской путь.

В свете доковских прожекторов он разглядел на борту фигуру мужчины со светлыми волосами. Из кубрика послышался женский смех. Бобби почувствовал неловкость от того, что подглядывает за чужой жизнью, и перешел на другую сторону причала.

На воде играли блики света, проникавшего через иллюминаторы лодок и из окон прибрежных домов, подходившие к причалам лодки тоже светились сигнальными огнями. Бобби любил наблюдать игру воды и света, ему нравилось быть рядом с людьми, преодолевшими многие мили морского пути. Сам он был из Массачусетса, любил суда и восхищался моряками, смело плывущими навстречу опасным приключениям.

Жизнь самого Тьерни была скучна и однообразна. Месяц назад он приехал в Уэст-Палм-Бич, разыскивая сбежавшего из дома подростка. Когда он наконец нашел девочку и отправил ее в Бостон к родителям, то впал в какое-то безрассудное состояние.

Впервые в жизни его охватило такое жуткое отчаяние, что он был близок к самоубийству. Мысль о смерти испугала его. Он решил на время отбросить все дела. Сама работа по розыску детей всегда вызывала у него депрессию. Она напоминала ему о его собственных детях, трех дочерях, которые жили с матерью в Калифорнии. Бобби часто спрашивал себя, не сбегут ли и его девочки из дома, не станут ли они наркоманками, поскольку они были лишены заботы отца. Такие мысли тревожили его так, что его ладони сразу начинали потеть. Последний раз он видел дочерей тогда, когда они в августе гостили у него целый месяц.

Бобби Тьерни стоял на причале, глядя на воду, когда мужчина лет пятидесяти с женщиной примерно такого же возраста появились на пирсе и окликнули его по имени.

— Как вы нашли меня? — спросил Бобби, и они сказали ему, что заходили в ресторан Скорвина, где он обычно перекусывал, а хозяин объяснил им, что мистер Тьерни имеет привычку после ужина прогуливаться по причалу.

И вот они здесь. Днем они позвонили в контору «Серч инкорпорейтед», и ее директор, Брайян, предложил им встретиться с их лучшим сыщиком, который в настоящее время как раз находится в Уэст-Палм-Бич. Он остановился в отеле «Бермуды» или его можно найти в ресторанчике Скорвина. Детектива не оказалось в отеле, а из ресторана он уже ушел. Они сказали Бобби, что им очень приятно с ним познакомиться.

На женщине было розовое хлопчатобумажное платье, на плечи накинут белый вязаный свитер. Под глазами были темные круги, длинные темно-рыжие волосы были немного растрепаны. Она напомнила Тьерни женщин сороковых годов, которые старались подражать Рите Хэйворт или Эстер Вильямс. На ее пухлом загорелом лице совсем не было морщин. Видно было, что она следит за собой, подумал Тьерни и отметил, что ее грудь сохранила свежесть и форму.

Мужчина представился как Джек Френч, адвокат этой женщины, назвав ее миссис Лоуренс Снайдер. Они просили Тьерни помочь им и хотели обсудить с ним некоторые детали своего дела. Френч сказал, что у них есть машина, и предложил Тьерни поехать с ними в его контору, где они смогут поговорить. Адвокат, как и его клиентка, отличался здоровьем, был изысканно и опрятно одет: расстегнутая голубая спортивная куртка и кремовые в полоску брюки. Можно сказать, у него были правильные черты лица, густые темные волосы аккуратно подстрижены, на левой руке — небольшая татуировка. Если миссис Снайдер походила на кинозвезду сороковых, то ее адвокат словно сошел с рекламного проспекта магазина готового платья «Меррил Линч», у него был вид чемпиона по сквошу из Бостона.

Сразу можно было определить, что Джек Френч состоял членом престижного мужского клуба и был человеком действия. При налете самолета камикадзе на военный корабль он не сбежал бы с палубы, подытожил Тьерни свои наблюдения.

Они припарковали свой «мерседес» у конторы яхтклуба. Проблема заключалась в поисках пропавшего человека. Особенность дела состояла в том, что пропавший совершил убийство.

— Конечно, полиция действует, — сказал Джек Френч. — Они поместили в газетах объявление, и, возможно, его схватят, но это займет слишком много времени. Очевидно, этот человек смылся за границы штата, и, если он не выдаст себя новым преступлением, у него есть шанс остаться на свободе долгое время. Кроме того, жертву убийства нельзя отнести к респектабельной части жителей Уэст-Палм-Бич. Известно, что она была алкоголичкой и создавала обществу многие проблемы. Полицейским нет смысла проявить в расследовании особое рвение.

— Убитая, — продолжил адвокат изложение сути дела, — была сестрой миссис Снайдер, ее звали Марша Фримен. Дожив до пятьдесят одного года, а она проживала у озера на Стар-Райз-роуд, она много пила и посещала собрания анонимных алкоголиков почти два года. Разведена, детей не было, шлялась по барам и дешевым кафе на Ривьера-Бич. Бывали моменты, когда она не пила месяц-другой, но потом опять начинала прикладываться к бутылке; цепляясь к мужчинам, попадала в разные передряги.

Когда силы оставляли ее, начиналась «белая горячка», она могла не пить и снова возвращалась в общество анонимных алкоголиков. В последнее время она держалась, посещала собрания общества три-четыре раза в неделю и прекратила свои похождения.

И все равно, будучи трезвой или находясь в запое, Марша Фримен была потерянным существом, — сказал Френч. — Она вела распутную жизнь, жила в своем сумасшедшем мирке и почти никогда не работала. Ее более чем скромный доход состоял из того, что она выпрашивала деньги у сестры и бывшего мужа Макса. Он живет в Чикаго. По ее собственным словам, она могла, когда хотела, «раскошелить» Макса демонстрацией своего отчаянного положения. Марша вела жалкую жизнь и умела вызвать сочувствие у окружающих.

Не известно как, но ей удалось не пропить всю свою «заначку» — несколько тысяч долларов. Возможно, это те деньги, которые она несколько лет подряд вытягивала из Макса Фримена, в ожидании, что ее жизнь повернется к лучшему. Она была настолько хитроватой, насколько хитрость присуща всем, кто пытается выжить в жестокой враждебной среде.

Марша была наблюдательна и умела распознать слабинку в людях, вызвать в них к себе симпатию, даже у полицейских, которые подбирали ее пьяную. Прокаженная в мире трезвых, она была одинока, никто о ней не заботился. Ее сестра и полицейские старались, чтобы она уехала из города, но Марша не хотела преподнести им такой подарок.

— Несколько лет назад, — продолжил свой рассказ адвокат, — в семьдесят первом году, мы впервые серьезно забеспокоились. Это было зимой, когда миссис Снайдер и Марша поехали за покупками в Нассау. Такого не бывало уже много лет, чтобы сестры снова общались друг с другом, и без присутствия посторонних. Хотя мистер Снайдер сомневался, он разрешил жене отправиться с Маршей, которую считал шлюхой-алкоголичкой. Все же они были сестрами, и мистер Снайдер подумал, что такое общение даст положительный результат: Лоуренс серьезно поговорит с Маршей, чтобы она прекратила медленно убивать себя и перестала вести себя, как идиотка.

Как бы там ни было, они поехали в Нассау, и, когда Марша напилась, Лоуренс от отчаяния сошлась с первым встречным и занялась с ним любовью. Это было крайне неосторожно с ее стороны, ведь Марша крутилась где-то поблизости. Но так случилось.

Когда они вернулись из поездки, их пути снова разошлись. Все было спокойно до семьдесят пятого года, когда Марша объявила, что хочет опубликовать свой дневник в виде книги «Жизнь и любовные похождения разведенной женщины», и в нем есть глава о ее сестре. Она описала путешествие в Нассау, как один из эпизодов своей жизни. Марша была трезвой, рассказывая о будущей книге. Она дала почитать свой дневник кому-то в обществе анонимных алкоголиков, и ей сказали, что может получиться интересная повесть.

Перечитав дневник, она решила потешить свое тщеславие и немного потрепать нервы сестре. В своих записях Марша даже называла имя того мужчины и приводила его внешние данные.

Конечно, миссис Снайдер была в шоке, но сделала вид, что ей все равно, не желая вступать в схватку, которая могла только усугубить ситуацию. Она считала, что муж не останется равнодушен к происшедшему. Он, будучи очень правильным и ревнивым человеком, придерживался старомодных взглядов. Миссис Снайдер не хотела, чтобы ее вынудили с ним развестись, ведь ее муж относится к тому типу мужчин, кто при таких обстоятельствах пойдет на развод ни на минуту не сомневаясь.

Дело в том, что уже несколько раз за время их совместной жизни Лоуренс давала ему поводы для сомнений. До сих пор ей удавалось выпутаться из сложных ситуаций, но теперь, она была уверена, никакие объяснения не помогут, если дневник сестры будет напечатан.

Она ничего не предпринимала, надеясь, что со временем все как-нибудь само собой уляжется. Конечно, она подумывала, не выкрасть ли ей дневник сестры. Но сделай она это, Марша, которая рассчитывала стать известной после публикации своих «записок», как она называла свой дневник, могла бы быстро вычислить, кто похититель, и позвонила бы мистеру Снайдеру, чтобы все ему рассказать.

Правда, в таком случае она могла бы сказать мужу, что сестра ее грязно оклеветала, но Лоуренс все же решила ничего не предпринимать и жить, надеясь на лучшее.

Но вот в этой истории появляется молодой человек, почти мальчишка, которого Марша встретила на собраниях анонимных алкоголиков. Нам немного известно об этом человеке. Появился он в городе, возможно, месяц назад. После смерти Марши его больше никто не видел. Мы знаем, что он поселился в доме Марши на Стар-Райз-роуд. Накануне убийства она сняла со своего банковского счета четыре тысячи долларов, и этих денег не нашли в ее доме после убийства. Пропал и дневник.

Это явно было убийство. Ее задушил тот мужчина. На кухне нашли труп полураздетой Марши, следов борьбы не обнаружили.

Члены общества анонимных алкоголиков, кого опросили, показали, что юноша назвался Льюисом, и, конечно, никто не выяснял его фамилию. Возможно, что Льюис — это его фамилия, никто точно этого не знает. Таковы правила общества — фамилии членов остаются их секретом. На собраниях он вел себя очень тихо и никогда ни с кем не спорил.

Он рассказал, что был алкоголиком, но теперь завязал. Казалось, он ждал чего-то, и, когда Марша Фримен предложила ему свою дружбу, он с готовностью согласился. Один из членов общества, которому Марша очень импонировала, считает, что этот парень вовсе не был алкоголиком. «Он рыщет в поисках одиноких разбитых сердец», — сказал этот человек. Конечно, ему удалось окрутить Маршу, она ведь всегда была готова к подобным происшествиям. Можно предположить, он добился того, чего хотел. Он искал не трезвости, а место, где можно жить, и женщину, чтобы трахаться.

Бобби Тьерни сидел в кожаном кресле, поглядывая на Джека Френча, устроившегося за большим столом, заваленным бумагами. Миссис Снайдер уселась в кресле напротив Тьерни и курила длинную тонкую сигарету. Через открытое окно в кабинет проникал отдаленный шум транспортного потока.

Тьерни вдыхал аромат цветов, высаженных в небольшом дворике перед домом, и вспоминал сладковатые запахи, окружавшие его в субтропической Флориде.

Бобби думал, как можно найти парня, о котором почти ничего не известно, даже его имя вызывает сомнение. Он мог скрыться куда угодно, затаиться в какой-нибудь компании наркоманов, спрятав в кармане джинсов приличную сумму денег. Если он смог хладнокровно убить женщину, задушив ее и не оставив никаких следов, он сумеет, не впадая в нервозность и суетливость, избежать особых подозрений. Как полицейские рассчитывают схватить некоего Льюиса, особенно если он уже покинул границы штата? Это не то, что ловить сбежавших из дома подростков или пропавших мужей, о которых имеется исчерпывающая информация. О Льюисе ничего не известно, значит, он практически неуловим.

— Итак, — прервал его размышления Френч, — нам нужен этот дневник. Мы хотим, чтобы вы нашли этого человека и забрали дневник Марши, а уж потом звоните в полицию. Мы хорошо заплатим за ваши хлопоты.

Адвокат кивнул в сторону миссис Снайдер и назвал сумму в пятнадцать тысяч, долларов.

— Половину — вперед, вторую — после окончания дела. — Он добавил, что все расходы по делу на усмотрение Тьерни.

Бобби прикинул, во что обойдутся ему поиски: он потратит не менее шести недель на расследование, и, если израсходует двадцать пять сотен долларов за это время, у него еще останется пять тысяч. Ему придется отсутствовать на работе и все делать в одиночку, потому что его фирма отказалась от этого расследования. Его шеф Брайян избегает темных дел, поэтому они никогда не связывались с убийствами.

Но лучше их фирмы не найти, когда речь идет о поисках пропавших, и он сам все-таки выдающийся сыщик. Раз так дело складывается… Бобби еще раз мысленно прокрутил в голове ситуацию, чтобы наконец решиться на положительный ответ.

Он займется расследованием, но если оно продлится более шести недель, ему придется отказаться. Пусть так и будет.

Тьерни объявил о своем решении адвокату. Джек Френч согласился на поставленные условия, и они пожали друг другу руки.

Бобби вышел из кабинета адвоката и закурил наконец сигару, предложенную Френчем. Ароматный дым приятно щекотал небо. Вытер платком испарину со лба. Он вспотел, и белая сорочка неприятно липла к телу.

«Они к вечеру выключают кондиционер», — подумал Тьерни и побрел по бульвару в поисках прохладного бара, где можно выпить холодного пива и обдумать план действий.

Нужно было немедленно браться за работу, ведь Тьерни ненавидел безделье. Ему было только тридцать восемь лет, и он еще не так устал от жизни, чтобы пялиться на хорошеньких женщин и пустословить.

Бобби Тьерни раздражало побережье, где большинство его обитателей жарятся днем на солнце, как будто нет ничего для них важнее определенного оттенка загара, а вечерами маятся в ожидании следующего, такого же бессмысленного дня. Он предпочитал такому времяпрепровождению катание на лыжах и часто ездил отдыхать на север в Стоув или на Запад в Эспин. Его тянули туда воспоминания о временах, когда он был молод, полон жизненной энергии и очарованием любви. После катания, усталый и одинокий, он, бывало, усаживался на веранде, где группа туристов разгадывала шарады или пела, и всегда там оказывалась какая-нибудь женщина, всегда старше его, с пробивающимися морщинами и страхом перед старостью, которая старалась заарканить его уловками бывалой покорительницы сердец. Интеллект представлялся им пресным, а чувственные люди — тупицами.

Следующим утром горное солнце делало всех молодыми безумцами — виртуозами скольжения, подтянутыми спортсменами, готовыми ко всему, что готовит им судьба.

Итак, дни проходят, и ему нужно браться за дело. Единственное, что ему сейчас бы хотелось, так это увидеть своих дочерей, но это было невозможно. Ему придется ждать нового августа, и нет смысла рисковать, предприняв поспешную поездку в Калифорнию. В конце концов, его должен отвлечь от глупых мыслей поиск убийцы. Расследование излечит от глубокой депрессии и даст возможность заработать немного денег. Возможно, оно будет опасным, а сейчас именно это ему и нужно. Опасность обостряла ум и подстегивала инстинкты — как раз вовремя.

Желание посидеть в полутемном баре, где крутят скрипучие пластинки Линды Ронстадт, безвкусные как вся жизнь на побережье, прошло, и Бобби проскочил несколько таких заведений, отшатнувшись от них, как черт от ладана.

Бобби помнил старое правило: ты должен выстрелить первым, если не хочешь записать себя в мертвецы. Он знал, что так оно и есть, жизнь много раз подтверждала это правило еще когда он был молод и работал на правительство.

Ему предложили поехать во Вьетнам где-то в годах шестидесятых, и он воспользовался своим шансом. Вопреки тому, что там случилось, он считал этот период своей жизни самым лучшим.

Там он стал понимать своих старших коллег, ветеранов второй мировой войны, которые жили воспоминаниями прошлого. Когда им приходилось убивать людей, когда они были полностью лишены привычных человеческих условий, когда они были охвачены ужасом, — только тогда они и жили по-настоящему.

Во Вьетнаме ему пришлось пережить подобное. Там человеческая жизнь ничего не стоила, и у пива был другой вкус.

Тьерни осмотрел помещение полицейского участка. Казалось, на всем здесь осела оружейная копоть, а в окружающей обстановке доминировал грязно-серый цвет. Полы использовали в качестве плевательниц, пепельницы были переполнены окурками. Холодные цементные стены выкрашены в мрачные цвета, дерматиновая обивка дешевой мебели потрескалась и потерлась.

Это трехэтажное здание было построено не более десяти лет назад, но облупившаяся штукатурка и отсутствие фантазии у архитектора производили впечатление древности сооружения. Первым делом Тьерни увидел стойку, за которой приветливого вида сержант принимал заявления от граждан. На прикидку ему было лет тридцать, и он хохотал, слушая рассказ одного из служащих. Позади сержанта сидела индифферентная ко всему окружающему секретарь-машинистка.

На Бобби никто не обратил внимания. Собственно, он и не ожидал, что тут перед ним будут расточаться в любезностях. Полицейские не скрывают своего раздражения, когда им приходится иметь дело с частными детективами. Интересы-то у них общие, но положение разное. «Насколько много можно рассказать платному сыщику? Нужно ли вообще терять на них время? Почему мы должны им доверять? И, наконец, как далеко распространяются их права, определенные лицензией?» — думает каждый полицейский.

Тьерни ожидал встретить такое отношение и быстро понял по выражению лица сержанта, что тот уже задал себе все эти вопросы. Подозрительность в отношении к людям его профессии со стороны полиции — обычное дело. Несколько минут разговора не дали никаких результатов. Сержант был сдержан и настроен недружелюбно, когда Тьерни расспрашивал его об обстоятельствах убийства Марши Фримен.

В итоге сержант посоветовал ему найти следователя, который вел это дело. Сержанту были даны указания не распространяться и не комментировать события, особенно перед представителями прессы. Бобби Терни лишний раз убедился, что лицензия частного детектива, выданная ему в Массачусетсе, здесь, во Флориде, ничего не значила.

— Хорошо, я поговорю со следователем, — еще раз повторил Тьерни и записал в блокнот имя: «Роуни».

Сержант предложил ему оставить свою визитную карточку с номером телефона, где его можно найти, или подождать, неизвестно сколько. Детектив назвал номер телефона в отеле «Бермуды» и оставил записку с просьбой встретиться со следователем Роуни по поводу расследования убийства Марши Фримен. Он обещал зайти еще раз в участок в три часа, надеясь застать на этот раз следователя или получить от него записку, где и когда они смогут поговорить. С тем он и покинул полицейский участок.

К полудню Тьерни зашел в контору Джека Френча. Он объяснил адвокату, что есть сложности в том, чтобы получить информацию от следователя Роуни, и Френч обещал ему помочь. Адвокат заверил, что не о чем беспокоиться: Роуни примет его и окажет всяческое содействие. Муж его клиентки Лоуренс Снайдер пользуется большим влиянием в городе.

— И эти ребята могут оказать услугу его жене, можете быть в этом уверены, — добавил Френч.

В конце разговора адвокат предложил Тьерни пройти с ним в банк, чтобы получить деньги на расходы. Все, что требовалось от Бобби, это подписать условия договора. У него не должно быть никаких сомнений в окончательной оплате: он получит семь с половиной тысяч долларов, когда вернет дневник убитой Марши ее сестре.

Они шли по уже прокаленной солнцем улице, Френч, с его широким шагом, чуть обогнал более молодого Бобби, которому приходилось чуть ли не бежать вприпрыжку, чтобы не отставать от адвоката по крайней мере на полшага. Ему неприятно было видеть, что он настолько потерял форму, так необходимую ему в работе. Очевидно, что адвокат ожидал от него большей прыти.

Бобби представил себе миссис Снайдер, которая с нетерпением ждет, когда наконец исчезнет угроза шантажа. Дни, недели, месяцы она не спит по ночам, мучается в ожидании неприятной развязки. Конечно, она понимала, что ее сестра, выпивая со своим приятелем, все ему рассказала, в том числе, какую цену готова заплатить Лоуренс, чтобы сохранить свою семью. Она будто слышала голос торжествующей Марши, что ей удастся унизить сестру, разбить ее жизнь, и представляла лицо ухмыляющегося в ответ парня.

Он, очевидно, сразу уловил, какую выгоду можно поиметь с помощью этого дневника, и прихватил его на всякий случай. Он обязательно его использует, когда у него кончатся деньги. Боль утраты сестры, которую она по-своему любила, затмила страх. Этот подонок способен на все, и не только извалять Лоуренс в грязи. Скорее всего именно так думала миссис Снайдер…

Тьерни встретился со следователем Джо Роуни за обедом в «Халф-Шелл», небольшом рыбном ресторанчике на Дикси-авеню. Роуни был сама любезность и готов был помочь.

Расследование представлялось ему бесперспективным. Убийца, этот парень Льюис, с уверенностью можно сказать, смылся из города и скорее всего из штата еще до того, как они нашли труп Марши Фримен.

— Она лежала там, в доме, по крайней мере три дня, прежде чем труп обнаружила соседка, — сказал Роуни. — У миссис Фримен был кокер-спаниель, который бегал по улице и выл. Все знали, что она выпивоха. В конце концов соседка взяла собаку и пошла посмотреть, что там происходит. Люди предпочитают не связываться с алкашами, вы ведь знаете… Хлопот не оберешься!

Мы выяснили, что она была задушена, и больше ничего, далее мы и на шаг не продвинулись. По описанию миссис Снайдер и нескольких членов общества анонимных алкоголиков сделали его фоторобот. У парня была татуировка с якорем. Мы предположили, что он, возможно, работал в доках или плавал на торговых судах, короче, был как-то связан с морем.

Нам удалось найти одного парня, который видел убийцу в Уэст-Палм-Бич. Льюис ремонтировал мотор на небольшой лодке. Естественно, никто не проверял его документы и не видел карточки социального страхования. Он, судя по всему, нанимался на временные сезонные работы. Но в Уэст-Палм-Бич Льюис пробыл несколько месяцев. Парень по фамилии Вильямс был с ним шапочно знаком. Он говорил, что Льюис разбирался в лодках и моторах, был отличным слесарем. Говорил мало, много пил пива, почти ничего не ел и все время возился с моторами. Его охотно приглашали, если нужно было что-то отремонтировать или помочь подлатать лодку.

По воскресеньям Льюису разрешали брать одну из алюминиевых посудин с громоздким старым мотором «Меркурий», и он уплывал, чтобы где-нибудь порыбачить. Вильямс не смог припомнить, чтобы Льюис хоть однажды рассказывал о своем прошлом, но он уверен: этот парень откуда-то из провинции и он умело держится на воде. Вильямс также отметил, что Льюис говорил как истинный янки и лексика у него не городская.

Тьерни наблюдал, как сержант Роуни уписывал запеченные креветки, запивая их уже второй бутылкой «Баш-Премиум». Хотя следователю было лет тридцать пять, вид у него был обрюзгший. Скорее всего он занимался спортом в колледже, потом пошел в армию, а после увольнения попал в полицию. Люди такого рода, подумал Тьерни, не утруждают свой мозг продумыванием различных вариантов.

Рано или поздно этот Льюис проявится, и, возможно, какой-нибудь полицейский вспомнит фоторобот с его портретом. Не исключено, что он может появиться снова в Уэст-Палм-Бич. Пока же Роуни может обжираться креветками.

Кроме того, следователь не знает о существовании дневника Марши Фримен. И не было смысла ему об этом сообщать. Пусть Льюис так и останется убийцей-душителем, укравшим четыре тысячи долларов. Полиция и так старается его найти, поскольку родственник убитой — не последний человек в городе.

Ясно одно: Льюис вырос у воды, где-нибудь в маленьком заштатном городишке у реки, покрытой бензиновой пленкой и плавающими пустыми банками из-под пива «Шлитц». Там живут люди с красными загорелыми шеями, мелкие мошенники, рыбаки, которые постоянно жуют табак и никогда не были на приеме у дантиста, они гадят в развалившихся, забитых доверху вонючих туалетах и врут в компаниях таких же болтунов о своих приключениях в далеких краях.

Льюис сформировался в том мире и вдруг очутился на зажиточном побережье, где деньги куры не клюют. Бобби представил себе этого смышленого и ловкого парня, который вырос среди старых, часто ломающихся лодочных моторов. Поэтому он легко смог устроиться здесь. Ему, с, его талантом, без особого труда можно было найти заработок в любом месте побережья, где богатые люди держат для развлечений лодки и яхты. Уэст-Палм-Бич — вполне подходящее для него местечко.

И еще — в обществе местных анонимных алкоголиков легко можно найти одинокую женщину. Он сказал обо всем этом Роуни.

— Вы точно уловили, — согласился уже осоловелый полицейский. — Он ловкий проходимец с парой талантливых рук, это точно. И он — большая задница, такие умеют устраиваться при любых обстоятельствах.

Бобби Тьерни вспомнил одного лейтенанта из морской пехоты с холодными глазами и дубленым лицом, которого встретил во Вьетнаме. Они как-то оказались вместе в джунглях в ожидании самолета, и лейтенант рассказывал этому чистоплюю из восточного Сент-Луиса о речной жизни. Ей свойственны сырость и быстротечность. Лейтенант во время рассказа резко втыкал нож в землю. Он был озлоблен и жесток, вырос в суровых условиях и был, казалось, создан для войны и преступлений.

Позднее Тьерни читал в журнале «Нэшнл джиогрэфик» статью о реке Огайо, сопровождаемую фоторепортажем, напомнившим ему рассказ лейтенанта во Вьетнаме. Конечно, фото ничего не говорило о поножовщине, пьянстве, дешевых шлюхах, карточных играх с мордобоем и полуразложившихся трупах, всплывавших на поверхность весной, все, о чем поведал ему когда-то морской пехотинец.

Получив информацию от следователя Роуни, Бобби Тьерни вспомнил обо всем этом. Детектив не сомневался, что правильно оценил повадки парня с татуировкой в виде якоря. Он жесток и опасен. Такой глазом не моргнет, оттрахает глупую бабу и задушит.

«Да, кстати, того лейтенанта, — вспомнил Тьерни, — звали Ламар Ллойд, по прозвищу Рыбак. Зловещий тип! Не зря он пришел мне на ум. Марша Фримен пригласила к себе в дом такого же ублюдка», — подумал Тьерни.

6

На перекрестке Ройял-Палм-Вэй и Оушен-роуд в Уэст-Палм-Бич возвышался епископальный собор Сент-Эндрю. Тьерни подъехал сюда к вечеру, узнав, что в одной из прицерковных построек проводились собрания общества анонимных алкоголиков.

Он успел к этому времени получить фотокопии портрета Льюиса и раздобыть кое-какую информацию в ремонтной конторе в порту, где нанимался на работу Льюис. Теперь ему хотелось самому поприсутствовать на еженедельном собрании общества. Возможно, поговорить с теми, кто знал этого парня.

Собрания проводились в большой чистой комнате, увешанной детскими рисунками, изображавшими сценки из Библии, здесь по воскресеньям проходили занятия церковной школы. Вдоль стены стоял длинный стол, уставленный кофейниками, стаканчиками и тарелками с булочками.

Марше Фримен приходилось ездить сюда, хотя это было довольно далеко от ее дома. Она говорила сестре, что здесь собрания гораздо интереснее, но Роуни считал, что она лгала.

«Она проделывала весь этот путь из дома, потому что здесь самый богатый курорт в стране и легко подцепить денежного мужика. Вот в чем причина», — размышлял Роуни.

Прохаживаясь по комнате, Тьерни думал, что Роуни, наверное, прав, но сейчас не зима, стоит июнь, и он не увидел здесь никого, кто выглядел бы достаточно зажиточным. Эти мужчины и женщины не были похожи даже на миссис Снайдер и ее адвоката Джека Френча. Здесь не было плейбоев на роскошных лимузинах и героев светской хроники, то есть тех людей, которые скорее всего привлекали Маршу Фримен. Это было совсем не то место. Посетители собраний общества были скорее похожи на жителей среднего достатка какого-нибудь Мансфилда в Массачусетсе, только более загорелые, и у большинства женщин были выгоревшие светлые волосы.

Тьерни налил себе стаканчик кофе. К нему подошел мужчина, представившийся Бобом. Тьерни отметил про себя, что в списке постоянных членов общества было два Боба. Там также было два Джона и две Барбары. Теперь к ним присоединился и Бобби Тьерни, двум другим будет не так одиноко.

— Добро пожаловать к нам, — приветствовал его новый знакомый.

«Так говорят и в Мансфилде», — подумал детектив.

Боб представил его женщине лет сорока по имени Джин с короткой стрижкой и длинными ресницами, на ее блузе был прицеплен значок с символом «АА». Она оказалась настолько улыбчивой и приветливой, что Тьерни сразу признался: он не был членом общества. И пришел на их собрание, чтобы побольше узнать о сбежавшем парне, который входил в их группу в начале апреля, его звали Льюис.

— О, нет, хватит с меня, — приветливая улыбка исчезла с лица Джин.

На ее восклицание обернулись несколько человек, находившихся рядом.

У Тьерни была записка от Джо Роуни из полицейского управления, которую он предъявил Бобу. Тот снова подошел к ним с Джин вместе с неким Раймондом. Они изучили послание следователя и призадумались. Боб сказал, что им надо начинать собрание, и они смогут поговорить с Тьерни чуть позже.

Тьерни был уже третьим, кто приходил сюда разузнать о Льюисе, перед ним были сестра Марши и следователь. При упоминании о Лоуренс Снайдер Боб сделал рукой жест, изображая изгиб ее фигуры, а Раймонд и Джин рассмеялись.

— Нам очень хотелось заполучить сестру Марши в наше общество, — объяснил Раймонд, — но она, черт возьми, совсем не пьет.

Началась дискуссия. Один из членов группы честно рассказывал о своей жизни, потом все обменивались комментариями. На это ушло примерно час пятнадцать. Если бы кто спросил Тьерни, о чем они говорили, он смог бы сформулировать все сказанное одной фразой: «Если ты не будешь честен сам с собой, тебе никогда не стать трезвенником».

В конце концов все согласились, что пристрастие к алкоголю губит их.

— Вся беда в силе привычки, — добавила Джин.

Остальные закивали, и дискуссия развалилась на разговоры с ближайшим соседом по столу. Как отметил Тьерни, Джин была самой говорливой. Судя по всему, она была лидером группы. Она не пила уже несколько лет и часто добавляла в разговоре: «Вот, когда я пила…» Например: «Вот, когда я пила, конечно, тогда я не принимала наркотики». Рассказы о своем прошлом вызывали у нее явное самоудовлетворение.

В конце собрания все хором, стоя, прочитали молитву и снова стали пить кофе, который принес Боб. После молитвы Джин объявила, что просит задержаться тех, кто хорошо знал Маршу Фримен или Льюиса, чтобы побеседовать с мистером Тьерни, который, как вы уже знаете, расследует обстоятельства убийства и исчезновения Льюиса.

Оставшиеся были едины во мнении, что Марша искренне тянулась к членам общества, хотя никак не могла надолго бросить пить, поэтому ее помощь другим была минимальна. Одна женщина, Рут, рассказала, что однажды она пригласила Маршу на ужин, но все было испорчено тем, что она сильно напилась.

Марша посещала собрания почти два года; сидела тихо, попивая кофе, а если что-то и говорила, то просто повторяла слова других, тысячу раз сказанные, вроде «никогда больше не буду». Потом у нее начался очередной запой.

— Она была симпатягой, — сказал Боб, — и достаточно молода, чтобы найти хорошего парня, выйти замуж и родить ребенка. — Остальные засмеялись, и Боб, смутившись, замолчал.

— Смелее, Боб, продолжай, — подбодрила его Джин.

— Ну… она была в хорошей форме, хотя и сильно пила. Когда она познакомилась с этим парнем Льюисом, то вся просто сияла, а потом запила с новой силой.

— Да, — вспомнила Джин, — когда он впервые появился на нашем собрании, то кинулся на нее, как муха на мед. Не могу точно сказать, был ли Льюис алкоголиком или нет. Не знаю, действительно ли у него были с этим проблемы или он просто прикидывался. Но у меня осталось такое ощущение, что он пришел к нам с намерением подцепить кого-нибудь вроде Марши.

— Впервые появился он как-то вечером, — продолжала Джин, — незадолго до начала дискуссии, налил себе кофе и уселся рядом с Маршей. Думаю, в тот же день он отправился проводить ее домой. Так они познакомились и сошлись.

— Я тоже помню, как это было, — сказала Рут. — Как будто судьба свела их. Думаю, сразу после собрания они отправились вместе выпить, я это предчувствовала и предлагала им взять меня, но они отказались.

— Между ними сразу возникла какая-то связь, — добавил Боб. — Мне он показался худосочным недорослем с большими запросами. Одевался небрежно и странно, однажды явился в белой рубашке и голубой нейлоновой куртке, но чаще носил потрепанные джинсы и почти истлевшую рубаху. На левой руке у него была татуировка с изображением якоря, курил «Кэмел», это я точно помню. Он курил одну за одной, я еще подумал, что если он не загнется от алкоголизма, то рак легких ему точно обеспечен. Мне этот Льюис сразу не понравился. Он все время молчал, но мне показалось, что это скорее было проявлением не скромности, а какого-то высокомерия. Вы должны найти этого парня и хорошенько вздрючить.

Тьерни попросил их вспомнить, что происходило зимой. Собрания были тогда более многолюдными, приезжало много новичков с севера.

— Так, обычные члены общества, здесь зимой много туристов, — ответил Боб.

— Конторские служащие, коммерсанты, художники, был даже один киноактер, — уточнила Джин. — Но никто из них не был таким высокомерным ублюдком. Думаю, своей наглостью он и привлек внимание Марши. Он сразу же, как только появился, положил на нее глаз. Это было в конце февраля — начале марта.

Тьерни расспрашивал их около часа, но мало что существенно новое смог выяснить. Льюис пришел на собрание в конце зимнего сезона и сразу же подцепил алкоголичку, которая не смогла бросить пить. Еще около месяца он посещал собрания вместе с Маршей Фримен и, судя по всему, был «в завязке», как выразилась Джин, то есть не пил. И вот настал день, когда она не пришла на очередное собрание, а четыре дня спустя они прочитали в газетах, что ее убили.

— Я это предчувствовала, должна вам сказать, — заявила Джин.

— Слава Богу, что я с ними не связалась, это всевышний спас меня, — запричитала Рут, которой Марша и Льюис как-то дали от ворот поворот.

— Смерть Марши сильно подействовала на всех нас, — добавила Джин. — Мы решили, что отныне наши собрания не будут открыты для всех. Это значит, что только алкоголики смогут их посещать. Вы нам сразу сказали о цели своего визита перед собранием, поэтому мы разрешили вам остаться. Мы опасаемся, что среди нас появится еще какой-нибудь новый Льюис. У нас достаточно своих проблем, чтобы еще нервничать из-за всяких подонков. Надеюсь, вы меня понимаете, — сказал Боб.

Бобби Тьерни вышел на улицу вместе с Раймондом и Бобом. Он обернулся на собор, судя по архитектуре, он много раз перестраивался, но был заложен очень давно, еще во времена испанской колонизации. Боб рассказал, что здесь когда-то была католическая миссия и это одно из самых старых зданий во Флориде.

Сам Тьерни был католиком, хотя не посещал месс уже несколько лет. Последний раз он был в церкви, когда венчался с Полли, а во Вьетнаме его пути с Богом окончательно разошлись. Полли была неверующей и подсмеивалась над его привычкой ходить в церковь. Вряд ли его жену это слишком раздражало, скорее всего ей было все равно, но его унижали ее насмешки над его религиозностью. Например, она могла спросить: «А ты заручился поддержкой церкви?» А в воскресенье, когда он утром собирался к мессе, она давала комментарий вроде такого: «Глупым и невежественным людям необходимо собираться вместе у алтаря». И просила его ехать осторожно, чтобы авария не помешала ему попасть в церковь.

Такое поведение порой сильно действовало на него, но он понимал, что если не обращать внимания на эти издевки и согласиться, что Полли в сущности права, их взаимоотношения значительно бы улучшились. Действительно, он делал многие вещи в силу устоявшейся привычки, а не по причине истинной и глубокой веры. Со временем посещения церкви потеряли для него всякий смысл. Ему не хотелось быть «глупым и невежественным», если воспользоваться ее терминологией. Сарказм жены окончательно отлучил его от церкви, но свобода еще не означала, что он стал подлинно свободным человеком. По правде говоря, все было совсем наоборот.

Полли умела воздействовать на него не только словами, но даже взглядом. Она поразительно сильная женщина и демонстрировала свое превосходство перед ним при каждом удобном случае. Ей бы с такой же энергией можно было бы заняться и политикой, она бы многого достигла.

В Колорадо-Спринг, где Полли выросла, она считалась лучшей женщиной-наездницей и могла наравне с мужчинами участвовать в родео. Один раз он видел, как она укротила норовистую лошадь, пытавшуюся ее лягнуть. Она оказалась достаточно сильна, чтобы взять верх над взбесившейся кобылой.

Вскоре после свадьбы Бобби перестал ходить в церковь. Но Полли оставалась надменной и презрительной, она не хотела меняться. Теперь, когда он вспоминал об этом, выйдя из собора, Тьерни понимал, что его религиозность не была искренней, скорее служила приложением к человеку по имени Роберт Кэррол Тьерни с его ирландским происхождением, дипломами об окончании Иезуитского колледжа и Бостонского университета. Для таких, как он, католицизм — непременный атрибут вроде ирландского флажка на лацкане пиджака. Он унаследовал веру от своего отца, как и лицо наподобие мешка с помидорами. Ему говорили: «Быть американцем, черт бы их всех побрал, значит, найти собственный путь в жизни, но это прежде всего означает веру в Бога и страну, тяжелый труд, остальное все — чепуха».

Так что собор в Палм-Бич смог вызвать у него чисто исторический интерес. Он не затронул самых глубинных чувств Роберта Тьерни. Слишком давно он покинул свой дом и восточное побережье; потом расстался с Полли, и вот теперь вынужден заниматься этим расследованием. Куда теперь ехать искать Льюиса? Куда угодно — выбор не ограничен.

Осмотрев постройки старой католической миссии, Тьерни вновь присоединился к Раймонду и Бобу, поджидавшим его. Эти законопослушные граждане хотели видеть Льюиса пойманным, как говорится, «живым или мертвым». Больше всего этих людей тронуло не убийство Марши, а то обстоятельство, что убийца воспользовался собраниями их общества в своих целях.

— Нет сомнений, — сказал Раймонд, — этот ублюдок явился на наше собрание лишь для того, чтобы залезть Марше в трусики, вот что я вам скажу.

— Его ничего не интересовало, — добавил Боб, — кроме баб, он подцепил Маршу на первой же встрече. Уверен, он уже ранее проделывал такие эксперименты. На собраниях общества легко найти одинокую слабую женщину, чья жизнь давно порушена, и прибрать ее к рукам. Я об этом уже говорил следователю Роуни, но мне показалось, он меня неправильно понял. Я хотел сказать, что это возможно: посещать собрания анонимных алкоголиков и быть Джеком-Потрошителем. Вы можете сохранять свою анонимность, и никто, черт побери, даже не спросит вашу фамилию, ведь мы с уважением относимся к частной жизни наших членов. Вы можете приходить и свободно общаться с разными людьми, в том числе и с одинокими женщинами. Это естественно. Вот ублюдок Льюис этим и воспользовался.

Тьерни снова показал им фоторобот портрета Льюиса, оба согласились, что очень похоже, только нос художник изобразил слишком коротким. У Льюиса был длинный нос, нависавший над верхней губой, как у актера Джорджа Скотта, так они сказали. Похоже, нос Льюису в свое время перебили. А в остальном рисунок очень похож на оригинал.

— Он относится к тому типу парней, которых мужчины недолюбливают, а женщины стремятся опекать.

Тьерни прошелся по Пойнсиана-вэй, нашел свою припаркованную «чеви-малибу», уселся в машину и задумался. Совершенно очевидно, что они правы: Льюис использовал собрания анонимных алкоголиков в своих целях. По тому, как он себя вел, можно сделать вывод, что он пользовался этим способом и раньше, и не только в Палм-Бич. Он в этих местах пробыл не один день прежде, чем нашел Маршу.

Льюис, похоже, сторонился людей, точнее — общества, тех, кто презрительно не замечал его существования. Безопаснее для него было найти подходящую кандидатуру на собраниях в Уэст-Палм-Бич или на Ривьере, возможно, он появлялся еще где-то, от Майями до Стюарта. Везде можно найти отделения общества анонимных алкоголиков, Тьерни это знал. В одной только прибрежной части Флориды, сказал Рут, не менее сотни отделений. Черт возьми, сколько же это займет времени — объехать все, чтобы больше узнать о Льюисе? Он согласен с Роуни: после убийства Льюис постарался убраться отсюда подальше, слишком для него опасно снова появляться где-то поблизости.

Конечно, у него может быть семья где-нибудь, но скорее всего он одинок, такие типы обычно не женятся. Бобби предполагал, что Льюис двинулся на север. У него есть деньги, хотя их немного, и он постарается затеряться в каком-нибудь другом штате. Там, где не смогут прочитать в газетах полицейское объявление о его розыске и где никто не заподозрит ничего более того, что это очередной бродяга, странствующий в поисках удачи. Удобнее всего ему устроиться где-то на побережье, там он всегда найдет работу и пристанище. Однако территория для поисков слишком велика от Сент-Симонса в Джорджии до Веселой Головы в Массачусетсе.

Тьерни с удовольствием бы сам поселился на острове у Виноградников Марты. Его мысли переключились на те места, где он мог бы спокойно и беззаботно жить. Когда-то он вместе с отцом был на острове в Массачусетсе, где их знакомый держал спортивную яхту, они плавали на ней порыбачить. Отец поймал тогда меч-рыбу, и они отпраздновали это событие за обедом в Менешме.

Тьерни очень понравилась там гавань и спокойная жизнь на острове. Вот здорово было бы купить в той деревне удобный небольшой домик. Бобби было четырнадцать, и это была чудесная поездка. С тех пор он всегда мечтал провести в тех местах остаток жизни. Он бы поселился там с какой-нибудь красивой ирландской девчонкой, которая будет страстно заниматься любовью, нашептывая ему на ухо слова любви. У нее будут розовые щеки и задорный смех, но прежде всего она должна быть сердечна и добра, они вместе будут коротать долгие зимние месяцы, а на уик-энды можно будет ездить повеселиться в Вудс-Хол или в Бостон. В любом случае, они будут просто жить и смеяться, занимаясь все время любовью.

Бобби представил себе собственную яхту, на которой можно будет плавать рыбачить к Менешме-Паунд, где он со своей девчонкой станет устраивать пикники с вкусной жратвой и хорошей выпивкой. Они даже могут жить на яхте, путешествуя по побережью.

Об этом он мечтал и раньше, еще во времена учебы в Бостонском университете, так ему хотелось устроиться после женитьбы на Полли. Но его супружеская жизнь сложилась иначе. Это был печальный опыт, прошлое не оставило радостных воспоминаний.

Бобби вспомнил, как его родители и четыре младших брата приехали в Колорадо-Спринг на его свадьбу. Они остановились в «Броадморе», и братья носились как угорелые по отелю, а его отец был горд за сына, что тот женился на такой красивой девчонке, которая скакала верхом, обгоняя ветер. Отцу нравился ее стиль жизни на ранчо. В его глазах это и было подлинным осуществлением американской мечты, хотя он вслух в этом никогда не признавался. Его сыну такая жена и нужна — самостоятельная, красивая, сексопильная и свежая, как воздух в Рокии-Маунтинз.

Бобби родился с серебряной ложкой во рту, считал отец, ему повезло. Если бы он знал, как сложится жизнь Бобби впоследствии, насколько она будет далека от его мечты о наполненной покоем и любовью жизни на побережье в Массачусетсе. Но это все будет позже, а тогда отец был абсолютно уверен, что у его старшего сына очень удачный брак.

Вернее всего, подумал Тьерни, Льюис не забрался в Виноградники Марты — это, пожалуй, слишком далеко. Скорее его можно найти в каком-нибудь городке типа Чарлстон в Южной Каролине. Все-таки это юг, там — вода и яхты, масса алкоголиков, которые на своих собраниях убеждают друг друга, что должны бросить пить. Льюис снова будет искать себе подружку, у которой сможет поселиться. Итак, три условия помогут его отыскать: вода, лодки и общество анонимные алкоголики. Льюис где-то рядом на побережье и с дневником Марши Фримен.

Возможно, убийство Марши было простой случайностью, но вернее предположить, что Льюис — чокнутый, а значит, будут еще жертвы, и не одна.

Нужно еще раз повидаться с Джо Роуни и получить у него данные обо всех убийствах женщин, совершенных в южной части Флориды за последнее время. Необходимо также, чтобы он разослал запросы для проверки всех отделений общества анонимных алкоголиков в этом штате.

Роуни уже это сделал, но в полученной им информации не было указаний на Льюиса. Не было сведений и о том, что убит еще кто-то из членов этого общества. Однако именно анонимность членства, принятая в обществе, мешала расследованию. Не опросишь же всех алкоголиков штата? Значит, рутинное полицейское расследование не даст быстрых результатов, нечего на это рассчитывать.

Тьерни включил зажигание своего «чеви» и поехал в направлении Оушен-Драйв и минуя мост — в Уэст-Палм-Бич. Надо закусить у Скорвина мидиями и запить их холодным пивом. От кофе, выпитого во время дискуссии, у него бурчало в животе.

Конечно, можно засесть в полицейском управлении вместе с Роуни и просмотреть информацию обо всех убийствах последнего времени, но ведь он не расследует убийство, ему нужно только найти Льюиса, а для этого он собрал уже все необходимые данные.

Утро вечера мудренее. Тьерни был уверен, что нужно ехать севернее Уэст-Палм-Бич. Черт возьми, пока во Флориде летний сезон, искать его можно в любом направлении.

7

Был уик-энд, четвертое июля. Несколько дней стояла страшная жара, по песку невозможно было ходить босиком. Отдыхающие старались укрыться от палящего солнца под зонтиками, устраиваясь на берегу у самой кромки воды, где ощущалось охлаждающее дыхание океана.

Вода была изумрудно-голубой и спокойной, как в Карибском море. Лучше всего было сидеть по горло в воде, а вылезать на раскаленный берег не было никакого желания.

К вечеру жара спадала, и те, кто остановился в прибрежных городках, как Эдгартаун, Оакблафс или Вайнярд-Хейвен, наслаждались береговым бризом, слушая, как волны успокаивающе бились о борта лодок, пришвартованных в бухте. Медленно тянулись скучные часы, когда отдыхающие сменяли купание, плавание на лодках и рыбалку на поглощение коктейлей, отдыхая от дневной духоты и палящего солнца.

Гарри Паркер пригласил Гейл накануне на пикник, но вынужден был, конечно, позвать и «этого парня Спринджера». На неделе снова звонил Самнер Боутс с просьбой еще раз попытаться вразумить его племянницу. Он должен продемонстрировать Гейл (и Спринджеру заодно), что можно вести счастливую спокойную жизнь, целыми днями проводя на яхте, но без выпивки. Он надеялся, что Гейл тоже сможет не пить.

В обществе анонимных алкоголиков такую психическую терапию называли «силой примера», и именно на это была последняя надежда. В начале недели он столкнулся с Гейл на собрании общества и предложил ей сплавать с ним до утеса Веселая Голова. Там они смогут развлечься и поболтать, как в старые добрые времена. Гейл тут же согласилась и, к удивлению Гарри, была настроена приветливо и сердечно. Ему показалось, что она даже обрадовалась.

Они ехали на машине, вдыхая прохладный вечерний воздух, а Гарри убеждал ее, что Гейл снова покатилась по старой дорожке. Ее ждет катастрофа, если она не перестанет пить. В ее глазах отражались огни встречных автомобилей, загорелая кожа казалась совсем темной.

Взгляд карих глаз был вполне осмысленным, выглядела она вполне здоровой и пленительно красивой, волнистые светлые волосы и золотой браслет на руке оттеняли загар. В этой женщине, изнурявшей себя алкоголем, солнцепеком и Спринджером, он не заметил никакой болезненности.

В этот вечер Гарри увещевал Гейл с особым усердием.

— Ведь такое с тобой уже не раз случалось, — говорил Гарри. — Ты принимаешь «подачу мяча», — как ты это называешь, — возбуждаешься, возрастает твое напряжение, ты счастлива, хорошеешь на глазах, а потом совершенно теряешь голову. Теперь опять это с тобой происходит. И мы все раньше выпивали, бузили, веселились, готовы были стоять на голове. Ведь именно так было, когда тебе пришла в голову идея ограбить банк. Лун и Лэрри словно только этого и ждали. Тогда они искали легкого заработка. И меня в это втянули. Я согласился участвовать в вашей дурацкой затее. Мы гоготали и веселились, как дети, словно речь шла об очередной вечеринке. А ведь мы могли кого-нибудь убить во время налета, — он замолчал, ожидая реакции Гейл.

— Такое было возможно, — сказала она.

Гейл включила радио. Не желая обидеть Гарри, она убавила звук, чтобы музыка сопровождала их, не мешая говорить. Но дальше они ехали молча.

Теперь Гейл стояла у окна в его доме, глядя на яхту, покачивающуюся у причала. Впереди их ожидала долгожданная совместная прогулка. Гарри решил сменить тактику, он понял, что прямая атака бесполезна. В компании этого мерзкого Спринджера Гейл слишком сильно пристрастилась к выпивке и сексу. Она совсем перестала прислушиваться к мнению окружающих. К тому же она была гипертрофированно самовлюбленной. Лето только усилило ее очарование. Выглядела она действительно отлично. Она теряла разум, но сексуальная жизнь была на подъеме, кроме того, у нее было много денег. Короче, было невозможно, вернее — бессмысленно, уговаривать ее завязать с выпивкой и отказаться от такой жизни, которая могла бы показаться голубой мечтой любой сексуально озабоченной женщине. Присоединиться к остальному миру с его нескончаемой скукой Гейл, конечно, не могла. А то, что она снова занималась своей пьесой и использовала собрания анонимных алкоголиков, чтобы держаться хоть в каких-то рамках, еще больше затрудняло миссию Гарри. Когда кусок пирога уже у вас в руках, не остается ничего другого, как съесть его.

Возможно, морская прогулка и даст свои результаты, за этим он Гейл и пригласил. Они втроем отправятся в Чаппаквиддик, преодолевая волны и ветер. Конечно, она прихватила с собой и выпивку.

Гарри в глубине души надеялся, что Спринджер отклонит его приглашение и отпустит Гейл одну, но этого не случилось. Спринджер заявил, что не плавал на яхте все лето и очень хочет поехать, ведь он обожает это дело.

Когда Гарри ей перезвонил, Гейл сказала, что Спринджер даже решил купить себе новую одежду и купальные принадлежности для этой поездки.

— На чьи деньги? — с иронией спросил Гарри.

— Естественно, на мои, — ответила Гейл. — Я же содержу его, ты ведь знаешь…

Гарри вышел на палубу «Палмер Скотт», уже отплывшей от берега, яхту сопровождали горланившие в небе чайки.

Было уже половина двенадцатого, они сильно задержались с отплытием, так как его гости слишком поздно проснулись. Он вынужден был им напомнить, что ждет их. Пунктуальность стала для него привычкой, и Гарри раздражало, что кто-то нарушает его правила. Он всегда был вовремя там, где обещал быть, и всегда выполнял обещанное. На собраниях общества анонимных алкоголиков они часто говорили об ответственности, и Гарри быстро понял, что иначе ему не вылезти из дерьма.

По сути, вся его жизнь в последнее время превратилась в борьбу с теми, кто игнорировал время, правду и работу. Все должны быть ответственными, повторял он, иначе нам не выпрыгнуть из детских штанов.

Гарри устроился на вращающемся стуле и стал через обзорное стекло наблюдать за медленно плывущим между Фармоутом и Гайнисом белым облаком и туманом, висевшим между Кейп-Погпондом и Чаппаквиддик. Ему казалось, словно два разных мира соседствовали рядом. Небо было почти чистым, но небольшое облако у Кейп-Погпонда могло означать и приближение непогоды, даже грозу.

Спринджер в своих новых купальных трусах выглядел как боксер в легком весе на городском чемпионате где-нибудь в Чаттаноге, штат Теннесси. Его тонкие ноги напоминали куриные лапки, грудь была лишена волосяного покрова, а сквозь тонкую кожу на руках проступали голубые вены. Мысль о боксере подкрепляли тонкие длинные руки с бицепсами и заметно перебитый нос. На его лице было запечатлено выражение явного недовольства, а высокий лоб выдавал пристрастие к козням и скептицизму.

Всевышний что-то напутал, когда лепил эту несуразную фигуру. Голова наводила на подозрение, что он обладает кое-каким интеллектом, остальная часть тела была какой-то недоразвитой, как у циркового уродца.

Гарри выглядел совершенно иначе: полное улыбчивое открытое лицо, на голове чуть вьющиеся волосы начинали лысеть, развитый торс, какой не увидишь у ученого-теоретика или полуиспеченного философа. Волосы у Гарри были коротко подстрижены в стиле военных моряков, а в его умных живых глазах читалось презрение, ведь он мог бы свалить Спринджера с катушек одним легким ударом.

Гарри направил яхту курсом на Кейп-Погпонд. Гейл и Спринджер пили на палубе ром с тоником. Гарри заранее приготовил большую корзину для пикников с шестью длинными рыбными сандвичами, пакетом груш, сыром и крекерами. Гейл запаслась льдом и пластиковыми стаканчиками.

Гейл разделась донага и стала называть Гарри «братом». Спринджер только искоса поглядывал на своих спутников и по своей всегдашней привычке помалкивал.

Гарри разделся до плавок и демонстрировал свой мощный торс. Для своих сорока восьми лет он выглядел совсем неплохо. Гейл даже сделала ему комплимент — назвала «дорогим Гарри».

Спринджер никак не реагировал на происходящее. Со смехом Гейл подвинула его, чтобы растянуться в полный рост, демонстрируя свои обнаженные прелести. В последнее время она сильно похудела, отметил про себя Гарри. Посторонний наблюдатель мог бы принять ее за девочку-подростка. Как у многих алкоголичек, у Гейл были тонкие стройные ноги. Совсем как у Джуди Гарланд, подумал Гарри, хотя внешне Гейл была мало похожа на эту киноактрису.

Гарри сидел на капитанском месте впереди кубрика, защищенный ветровым стеклом, и управлял яхтой. Спринджер пристроился в шезлонге, курил свой «Кэмел» и смотрел на воду. Гейл рассказывала Гарри, как думает переделать свою пьесу. Он знал, насколько это важно для нее, но считал, что она стреляет слишком на далекое расстояние, как говорится, один шанс — за миллион — против, если ее сочинение все-таки экранизируют. Гарри сильно сомневался в успехе дела, но все же спросил, какого мнения придерживается Блайден Раскин.

— Не беспокойся, Гарри, скоро ты прославишься, ведь ты — один из главных героев моей пьесы, — сказала Гейл. — Я назову тебя Рендольфом, Ренди. Рендольф Лэрд Клаут. Я изобразила тебя таким, как ты есть, только более потрепанным. И в пьесе ты более аристократичен, чем в реальной жизни.

Гарри повернулся к ней на своем вращающемся стуле, забыв о штурвале, теперь все его внимание было приковано к Гейл.

Она всегда любила подсмеиваться над ним. В былые времена ее шутки, вызывавшие много смеха у окружающих, его ничуть не задевали. Он привык, что она постоянно избирает его мишенью для своего юмора. Пока она добродушно подсмеивалась над ним, он знал, что она питает к нему самые теплые чувства. А когда Гейл была добра и чувственна, ее сердце просто пело.

Он вспоминал, как она подкрадывалась к нему, целовала в шею, потом ее язычок поднимался выше к уху, заставляя его без удержу хихикать. У него пробегал озноб по коже при одном воспоминании об этой ее причуде, но ему очень нравилось, как она это делает.

Теперь он упустил свой шанс, все изменилось. Она продолжала болтать о пьесе, а Гарри, глядя на нее, возвращался мысленно в прошлое, когда они были все вместе в Нэнтакет-Саунд.

Солнце стало прилично припекать. Гейл смолкла, чтобы прикурить сигарету. Она сделала большой глоток из своего стакана и поглядела на корзину с продуктами, стоявшую между ней и Гарри.

— Давайте перекусим, — предложила Гейл, разворачивая сандвич. — Думаю, завтрак не отвлечет капитана от его обязанностей. Эй, Спринджер, ты можешь умять целых три сандвича! А ты, Гарри, мог бы знать, что я ненавижу сандвичи с рыбой, — она вытащила кусок рыбного филе из бутерброда и положила его обратно в обертку. — Мне это напоминает консервы для кошек. С тех пор, когда у меня жила кошка, меня тошнит от рыбы. Пусть ею питается Нептун.

Гарри передал ей сыр и крекеры. Гейл съела сыр, прикончила еще один стаканчик рома, докурила последнюю сигарету в пачке, затем встала на край палубы и прыгнула с яхты в прохладную воду. Спринджер, увидев, что лежачее место освободилось, растянулся на палубе, заняв место Гейл.

— Теперь моя очередь, — сказал он чуть слышно и прикрыл глаза.

Гарри наблюдал за купающейся Гейл. Она отлично плавала.

После того как все искупались, яхту пришвартовали к берегу, а Гарри и Гейл пошли прогуляться. Они звали с собой и Спринджера, но, когда Гарри обернулся, Спринджер куда-то исчез. Наверно, он решил все же остаться. «Этот парень не очень-то заботился о своей подружке», — подумал Гарри. Поскольку Гейл оказывала старому приятелю особые знаки внимания, Спринджер должен был бы обеспокоиться или хотя бы приревновать. Но тогда он должен был бы пойти за ними, хотя бы даже поодаль, наблюдая за происходящим. Скорее всего ему вообще на все это было наплевать.

Они прошли достаточно далеко, так что потеряли яхту из вида. Гейл снова вошла в воду, и Гарри последовал за ней, как в те времена, когда купание становилось прелюдией к занятиям любовью. Гейл раздевалась донага, и Гарри плавал с ней наперегонки, а догнав, получал свой приз на берегу.

Немного поплавав кролем, они вылезли на берег и улеглись на песке, усеянном мелкими ракушками и камешками, выброшенными океаном на берег. Играя, Гарри переворачивал тело Гейл, обхватив ее рукой за талию. В какой-то момент его тело прижалось к ее обнаженной груди. Гейл поцеловала его. Ее дыхание сохранило привкус рома, глаза, покрасневшие и влажные от воды, показались ему сейчас пьяными, и Гарри отпрянул. Они поднялись, отошли к кромке прибрежной растительности и уселись отдохнуть и обсохнуть в тени деревьев.

Гарри снова посмотрел ей в глаза, сомнений не было — Гейл напилась. Желание, возникшее у него во время купания, тут же куда-то улетучилось. Интуитивно он перевернулся на живот, пряча внезапно охладевшие органы.

— Ты бы еще спиной ко мне повернулся, — произнесла Гейл, и Гарри, приподнявшись на локте, уставился на нее. После паузы Гейл снова заговорила, но уже на повышенных тонах: — Я знаю, зачем ты затащил нас на эту яхту, Гарри. Вся комедия из-за дядюшки Самнера и его придурка-сынка, моего кузена Беннета. Ты считаешь, что заботишься обо мне, но женщине больше может сказать мужской поцелуй, а не то, как ты отшатнулся от меня. Ты просто шпионишь за нами, как я понимаю. Надеюсь, ты понимаешь, что лезешь не в те ворота. Почему бы тебе просто не оставить меня и Спринджера в покое? Этот парень сказочно трахается, о таком можно только мечтать, и он мне нравится. Ты понял?!

Ее слова заставили Гарри вздрогнуть. Она часто говорила при нем слово «трахаться», и когда он бывал выпивши, ему ее лексикон казался забавным, молодежным, свободным и все такое. Теперь же эти словечки вызывали у него только отвращение.

— Причина того, что я «отшатнулся» от тебя, как ты выразилась, только в том, что от тебя несет перегаром, черт возьми. Ради всего святого… Когда же ты со всем этим покончишь? — взорвался Гарри. — Ты надираешься с самого утра и к вечеру бываешь совершенно пьяна. Как ты еще умудряешься судить, кто хороший любовник, а кто нет?! У тебя все время залиты глаза. Что же касается Спринджера, он просто мошенник, и ты это знаешь. Он обыкновенный приживальщик, черт его дери. Он просто использует тебя, как подстилку, и…

— Пошел ты на … Гарри! — закричала Гейл.

Она вскочила с земли, натянула бикини и, не оборачиваясь, пошла обратно к яхте. Он смотрел ей в спину. Походка у Гейл была неуверенной, и ее постоянно заносило. «Морская вода не избавила ее от алкогольного духа», — подумал Гарри.

Обратно они плыли в полном молчании. Гейл оделась, а Спринджер встретил Гарри взглядом, вопрошавшим: «Чем это ты ее достал? Почему она вне себя?» Но он ничего не сказал.

Гарри вел яхту по направлению к своему причалу. Рыболовные снасти так и остались в трюме. Утром он предлагал встать на якорь где-нибудь у Чаппаквиддика и половить рыбку, но развлечение не получилось. Они могли бы тогда приготовить рыбу у Гарри дома и пригласить кого-нибудь из друзей на ужин. Тогда Спринджеру можно было бы дать понять, что он тут пришелся не ко двору и лучше ему уматывать. Возможно, Гейл и поняла бы, что она все еще не потеряла связь с нормальными людьми, которые умеют веселиться и радоваться жизни не напиваясь до чертиков.

Гарри представлял себе ужин под звездами, запах свежевыловленной рыбы, приготовленной на костре… Но… но…

Он сам все испортил своей выходкой на берегу. И потом — чего это он полез целоваться к подвыпившей женщине? Чем должны были пахнуть ее губы кроме рома? И он еще собирался заняться с ней любовью… В таких-то условиях! Ведь алкоголь и Спринджер заслонили от нее весь другой мир.

Гарри сейчас смущало и то, что он не знал, чего в действительности хочет от Гейл в первую очередь. Чтобы она перестала пить? Или послала к черту Спринджера? Может, он просто ее ревнует и хочет вернуть себе, а когда они будут вместе, снова начнется весь этот бардак с выпивкой и снова возникнет очередная идиотская идея вроде ограбления банка.

Если это действительно так, то ему нужно полечиться и избавиться от опасных мыслей!

Спринджер сел за руль ее «доджа», а Гейл устроилась на заднем сиденье и включила радио. Бостонская станция передавала концерт музыки-кантри, которая сопровождала ее жизнь с тех пор, как в ней появился Спринджер. Теперь же она казалась Гейл банальной, хотя вроде ничто ее сейчас и не трогало. Она уставилась в окно, без интереса наблюдая за мелькающим пейзажем, но в голове у нее свербили всякие мыслишки.

Наступил один из тех довольно редких в последнее время моментов, когда она мыслила достаточно ясно. Это была короткая трезвая передышка между коктейлями.

Глупо, конечно, прожигать свою жизнь с таким кретином, как Спринджер, — сейчас она это понимала. Ее раздражало, что с ним даже не о чем было поговорить, или скорее всего он просто не хотел беседовать. Целый день он промолчал на этой чертовой яхте, любуясь собой в этом новом купальном тряпье.

На берегу Спринджер нашел какую-то железяку и игрался с нею, пока они не отплыли обратно. Вот и все. Гарри ее тоже раздражал своей жаждой чистенькой безоблачной жизни. А дядя Самнер, с его недоумком Беннетом, которые втемяшили себе в голову, что ее непременно нужно спасать, просто выводили Гейл из себя.

К черту все эти разговоры о «былых временах»! Гарри все время напоминает ей о тех днях, когда в ней кипела жизнь. Например, когда они вместе отправились в Лас-Вегас. Тогда она была совсем юной симпатягой, а Гарри только начинал работать в Нью-Йорке. Или тот дурацкий круиз в Нассау вместе с Гарри, его школьным приятелем и подружкой. Он еще ей напоминал о налете на банк и размышлял, как бы все вышло, если бы у Луи обе руки загорели и они бы не попались из-за этой проклятой перчатки для гольфа. Случайность, так он это назвал, и потом заявил, что, мол, правильно, что их вовремя сцапали.

Гарри все время говорит о себе, и каждый раз одно и то же. Его дурацкие попреки и наставления — к черту! Она будет жить так, как хочет, и только так. Не нуждается она ни в занудном Гарри, ни в придурковатом Спринджере. Всех — к черту!

А что важно? Закончить сценарий, и тогда Блайден сможет продать его. Эта пьеса — единственный выход из опостылевшего мирка.

Гейл считала свое сочинительство оправданием за беспутную жизнь. И все же она пыталась оценить происходящее. Слишком поздно, конечно, но и это уже прогресс. Много раз ей приходила в голову мысль, что нужно вырваться с этого проклятого острова, и всякий раз она напивалась до полусмерти. И потом — зачем одних мужиков менять на других? Что это изменит? Уже давно ничто — ни путешествия, ни новые люди, ни обычные радости бытия — не привлекало Гейл. Даже если она вырвется с острова, то останется лишь поломанным колесом от уехавшей телеги. Ведь все предыдущие попытки вырваться из этого заколдованного круга ни к чему не привели. Пьянка лишила ее решимости.

Только если она завершит свою работу и Блайден продаст пьесу, тогда к ней снова вернется уверенность в своих силах. Тогда она все бросит или во всяком случае хотя бы попытается.

«Чего хочет от нее Гарри? Из чего состоит его игра?» — гадала Гейл. Она раздумывала, не поговорить ли об этом со Спринджером. Но он ничего не понимает или делает вид. Единственное, что его волнует, это секс. А Гарри заботится исключительно о своем весе, и как он все же классно выглядит в плавках.

Гейл хихикнула, вспомнив, как усох его член на берегу, «словно птичка юркнула в свое гнездо между его ногами». Так всегда с ним: «как что против его воли, будто соль высыпали на яйца».

К тому же Гарри решил отращивать усы — кретинское приложение к его обывательским привычкам. А это он называет «стилем». Усы, заштопанные носки и общество анонимных алкоголиков — вот весь его джентльменский набор!

Гейл вспомнила, как Гарри затащил ее на воскресное собрание общества: полнеющие мужики с модными прическами, пышными усами в двубортных пиджаках и, чтобы казаться гигантами, в башмаках на «платформе». Там они толкуют о всякой чепухе, упиваясь своей чистосердечностью и готовностью бросить пить. Спринджер и то ведет себя честнее. Он по крайней мере не пытается никого обмануть своей болтовней. А эти заученно повторяют, что пить — очень плохо и что они заново родились, завязав с алкоголем.

Женщины на этих собраниях и того хуже. За некоторыми исключениями все они — домашние хозяйки или разведенные дуры, которые напивались в своих картонных домиках, вместо того чтобы драить полы, мыть посуду и высаживать на окнах цветочки. И у всех у них, конечно, есть дети — запущенные создания с психическими отклонениями. И вот благодаря обществу анонимных алкоголиков дети получают только хорошие оценки, дома вычищены, остается только найти нового мужа взамен сбежавшего ублюдка…

— Дерьмо! — вслух выругалась Гейл.

У нее никогда не будет детей. Она считает, что нужно давать ордена за аборты. К чему плодить кретинов? Гейл сделала два аборта и никогда не была замужем, считая, что если мужчина задерживается в ее доме дольше недели, от него начинает смердить, как от дохлой рыбы.

Ей никогда не приходилось заботиться об исправности пылесоса, поскольку у Гейл всегда были служанки. Так как она не может «идентифицировать» себя, как они выражаются, с другими дамами из общества, для нее остается единственный выход — найти себе мужика, готового жить по тем меркам, что и она. Ведь он не станет ничего от нее требовать лишнего.

Похожих на себя женщин она в обществе не встречала. Кто из этих дам позировал голой Ричарду Аведону или получал призы на конкурсах красоты на Багамах?

Когда-то Гейл написала рассказ, который напечатали в «Эсквайер». После той публикации ей предложили поехать во Вьетнам и написать серию очерков о медицинских сестрах, работающих там. Из этой затеи ничего не вышло, потому что она сбежала с одним индейцем, которого пригласил сниматься вместе с ним Марлон Брандо. Она добралась с ним до Сан-Франциско, где он бросил ее, заявив, что она его компрометирует. До этого Гейл и в голову не приходило, что индейцы могут быть настолько щепетильны.

Конечно, журнал расторг с ней контракт, они послали в командировку другую очеркистку. Но ей льстил сам факт такого предложения. Ее литературный агент еще удивлялся, как это они вообще могли с ней связаться.

Тот индеец хоть что-то говорил, Спринджер же все время молчит. Он слушает Роя Кларка и гонит машину к ее дому. Она посмотрела на его длинные пальцы, лежащие на руле, и снова удивилась, какие же тонкие у него запястья. А в драке он может быть опасен, подумала Гейл. «Сильный и молчаливый тип», — вспомнила она характеристику персонажа из одной когда-то прочитанной книги. Спринджер был таким, прямая противоположность Гарри. Беннет назвал его «воплощенной скукой». И это точная характеристика. Но у них так много общего.

И Гарри придется с этим считаться. Даже при его усах, которые она заставит его сбрить, если захочет. В конце концов, Спринджер — тоже личность. Все мужчины ее чем-то раздражают, а с этим можно хотя бы спокойно выпить. Для нее это было все равно что заниматься любовью. Спринджер часто вызывал у неё отвращение. Она чувствовала это и сейчас. Так будет и завтра, хотя сейчас они и не трахаются.

Гарри не понимал этого ее состояния.

«Он оправдывает свою импотенцию моим перегаром», — подумала Гейл и снова хихикнула над абсурдностью такого объяснения.

— Почему бы нам не остановиться и немного погулять? — предложила она Спринджеру.

Они сидели на веранде дома Гейл, наблюдая за полетом чаек. Гейл пыталась печатать, но у нее ничего не получалось, проскакивали опечатки, хотя голова была полна мыслей и образов. Ей непременно нужно было переделать концовку пьесы.

Она никак не могла изложить свои сумбурные мысли на бумаге. Гейл еще выпила, чтобы сконцентрироваться, но ее только потянуло в сон, и в конце концов она пошла спать.

Потом Спринджер разбудил ее, поскольку ей предстояло приготовить ужин, так как оба были уже сильно голодны. Он за целый день съел только три сандвича, а Гейл вообще довольствовалась только сыром.

Пробуждение было тяжелым, нервы напряжены, и Гейл приняла валиум. Обычно она глотала успокоительные средства перед сном, поскольку валиум в сочетании с алкоголем вызывал вялость и сонливость. И, конечно, она знала, что лекарство с выпивкой только усилит ее депрессию, поэтому решила много не пить в этот день.

Она кинула два лобстера в кипящую воду, в другую кастрюлю положила два пакетика с рисом. Спринджер взялся приготовить салат из свежих овощей, которые они купили в придорожном магазинчике по пути домой. Пока ужин готовился, они сидели на веранде, любуясь пейзажем. Успокаивающим пейзажем, сказала бы Гейл. Она бы описала его, если бы могла.

Когда в «Эсквайер» решили издать лучшие рассказы в антологии, туда включили и рассказ Гейл «Мать девочки». Хотя это было уже давно, она убеждала себя: «если у тебя есть талант, он никуда не денется». Время и состояние души могут притупить его, но он всегда останется с человеком. Несмотря ни на что, талант останется сущностью натуры и его можно совершенствовать.

После стаканчика коктейля и таблетки валиума это ей казалось таким простым делом. Трудно начать писать, а потом дело пойдет.

Гейл стала рассказывать Спринджеру о своей жизни в Нью-Йорке. Это было еще до того, как она его встретила. Она говорила, подробно объясняя детали, будто он был инопланетянином и не понимал, о чем идет речь. Гейл вспоминала своего отца и их дом в Севикли, «Пи-Ай», так они его называли. Как-то отец послал ее в Нью-Йорк и дал кучу денег. Он напутствовал дочь и непременно хотел, чтобы она смогла «выдвинуться, стать известной и выйти замуж за человека с приличным доходом».

— Он был смешной человек, — говорила Гейл, вспоминая, как отец иногда напивался под конец вечеринки, включал пластинки с музыкой на полную громкость и, используя свою трость, как жезл, заставлял всех танцевать. Вскоре вся комната наполнялась танцующей и марширующей под ревущую музыку толпой.

Гейл выходила из своей спальни, разбуженная этим грохотом, и наблюдала за ними, возбужденная музыкой и весельем гостей. Когда она стала старше, ей тогда исполнилось лет десять или около того, она пробиралась на кухню и допивала вино из бокалов, собранных их служанкой Кэппи. Потом у нее начиналось головокружение, ее шатало, и она засыпала в таком состоянии.

— Очень смешной, — повторила Гейл. — Странно, я не вспоминала, как он маршировал среди танцующих. Мне бы снова хотелось бы услышать ту музыку.

— Можно купить старые пластинки, — отозвался Спринджер и пошел проверять, готов ли ужин. — Все уже, наверное, переварилось.

Но она его не слышала, Гейл голой ногой возила по полу песок, занесенный на веранду, и наблюдала за мигающим с утеса Веселая Голова маяком, красный прожектор которого разрывал плотную темноту ночи, вспыхивая через каждые четыре секунды.

Так он мигает уже многие годы, подумала Гейл и закурила сигарету. Она подогнула под себя ноги и вытянула шею, вглядываясь в свет маяка, в этот момент она очень напоминала девочку-подростка. Со стороны могло показаться, что Гейл задумчива и спокойна, но сейчас она была готова разрыдаться, ведь ее жизнь так безвозвратно испорчена. Все было мерзко, и она чувствовала себя ужасно усталой.

«К сожалению, я не могу быть другой», — подумала Гейл.

Она встала и присоединилась к Спринджеру.

Они ужинали в гостиной за большим раздвинутым столом, вывезенным из отцовского дома. Тут же на столе лежала рукопись ее пьесы в картонной папке с завязками, несколько листков, в беспорядке, валялись рядом. Она кое-что исправила в рукописи, сделала вставки. Но если бы кто-то спросил, много ли она написала, Гейл не могла бы точно ответить. Когда она только начинала работать, в марте, что ли, она могла точно сказать, сколько страниц уже напечатала.

С тем же успехом можно было бы сосчитать дни, когда она была трезвой. Раньше она могла сказать:

— Сегодня я остановилась на пятьдесят четвертой странице.

Это означало, что уже около месяца она не пьет. Вот такой был безошибочный счетчик. После того, как в конце мая Блайден впервые приехал к ней на уик-энд, она стала переделывать пьесу, и теперь не могла точно сказать, сколько ей удалось переписать за последнее время и сколько еще осталось доработать. Может, она напечатала восемьдесят страниц, может, и девяносто или гораздо больше. Она поглядывала сейчас на папку с писаниной, и в голове проносились воспоминания о событиях, которые произошли с ней после отъезда из Нью-Йорка и того инцидента, который перевернул всю ее жизнь.

Она гуляла по берегу — это было еще до появления Спринджера, до того, как сюда понаехали отдыхающие, в конце весны. Побережье перед ее домом было совсем безлюдным, и она бродила по окрестностям, не обращая внимания на объявления «Проход закрыт. Частные владения», там совсем недавно приобрела участок Жаклин Онассис. Гейл была трезва, чувствовала себя совершенно свободной, очень сильной, и ей было наплевать на Жаклин Онассис и ее смотрителя, который мог в любой момент появиться и потребовать, чтобы она убиралась восвояси.

Она получила право делать то, что ей хочется. И она знала, чего хочет, может быть, впервые в жизни. Она встречала Жаклин несколько раз, у них были общие знакомые, и Гейл была уверена, что новой владелице этих дюн не доставляют особого беспокойства ее прогулки. Ощущение свободы давало ей моральное удовлетворение.

Сейчас она вспоминала то свое ощущение свободы и уверенности в себе. Гейл откинула назад волосы, встала из-за стола, закурила сигарету и отправилась на кухню, чтобы вскипятить чайник.

Всего несколько недель назад она не испытывала такого, как сейчас, чувства вины и потерянности. Ее не покидало ощущение подавленности, и она ни на минуту не выходила из состояния депрессивной обреченности. Связанная сексуальным влечением к Спринджеру и его непонятным влиянием на нее, Гейл теперь не была свободна.

Чайник стал тихо посвистывать на плите, но Гейл не обращала на него внимания. Она сидела за кухонным столом и разглядывала белые полоски от складок на своем животе, провела пальцем по бороздке волос, тянущейся к лобку. Нежная линия, так привлекавшая мужчин, теперь превратилась в густую поросль.

— Я вся в дерьме, — сказала себе Гейл и встала, чтобы выключить чайник.

В голову пришла мысль о смерти. Часто, гуляя по берегу вечером, она начинала бояться, что найдет мертвое вздувшееся тело, выброшенное океаном. Такое она видела в шестьдесят четвертом году, когда жила в Манхэттене. Гейл запомнила тот год, потому что крутила тогда роман с Ролли Клеем, своим дружком. Это случилось утром, когда она вышла из его квартиры, чтобы пойти прогуляться к реке. Тогда она окончательно решила порвать с Ролли.

Гейл спустилась к реке у Бикмен-плейс и увидела группу людей, может, человек десять, которые толпились, разглядывая что-то на берегу. Все они были одеты в теплые куртки, а две девушки были с велосипедами. Они показывали в сторону реки. Гейл подошла к ним и увидела тело мужчины в голубых джинсах и рубашке из грубой хлопчатобумажной ткани. Одежда на мертвеце была порвана, а на теле имелись многочисленные царапины. Видимо, течение волокло его по камням. Он лежал, раскинув руки, лицом вниз. Его длинные темные волосы омывала вода. Без сомнения, он давно уже был мертв.

Люди стояли молча и разглядывали труп. Возможно, что большинство из них видели такую смерть впервые. Во всяком случае Гейл никогда не была свидетелем подобного зрелища.

В тот же день она переехала из квартиры Ролли Клея в свою собственную. Вот поэтому тот день так ей запомнился. Это событие подтолкнуло ее сесть и написать рассказ, который впоследствии принес ей некоторую известность. Переживания того дня вдохновили Гейл выплеснуть теснившиеся в голове мысли на бумагу.

Рассказ назывался «Зерна для такого восхитительного кофе». Потом всего десять часов ушло на сочинение другого рассказа — «Мать девочки» — о ней самой и ее матери.

Гейл было двадцать два года, она все еще тосковала по родительскому дому в Севикли, и это чувство разлуки помогло ей рассмотреть собственную мать совсем в ином свете. Она описала события своего детства. Тогда ей было лет четырнадцать, и отец умотал на неделю куда-то на юг на «гольф-каникулы», как он это называл, чтобы повеселиться вдали от дома со своими тремя приятелями из того же городка, где жила их семья. Гейл осталась одна с матерью и служанкой Кэппи. Было удивительно не слышать сварливую болтовню отца в их большом доме, не ощущать запах его сигар в комнатах и длинном коридоре, не сталкиваться с ним по утрам, когда она собиралась в школу, а отец спускался из спальни к завтраку, утыкался в свежую газету, молча читал, насупившись, и его молчание казалось угрожающим.

Отец выпивал несколько чашек черного очень крепкого кофе, причмокивал и, все также уставившись в газету, проглатывал пышки или пирожные. Крошки сыпались ему на грудь, но он не обращал на это никакого внимания. Вот поэтому Гейл обрадовалась, когда он уехал. В его отсутствие за завтраком теперь никто не мешал ее задушевной болтовне с Кэппи, которую она просто обожала. Мать редко вставала до одиннадцати, и Гейл могла посекретничать с Кэппи, похихикать с этой полной и уже немолодой женщиной. Кэппи с раннего утра хлопотала по хозяйству и была всегда приветлива и отзывчива.

В один из этих дней все пошло кувырком. Гейл знала, что ее мать часто приводила в дом кого-нибудь из ночного клуба. Обычно это был некий вдовец Дик Мелени. Мать говорила, что с ним она чувствует себя «в полной безопасности». Гейл иногда утром находила его спящим на диване в гостиной, когда он оставался ночевать в их доме. Его помятая одежда валялась рядом, на подлокотнике дивана, ноги в темных носках торчали из-под пледа и виднелись завязки от кальсон.

Как она предполагала, Мелени было чуть больше сорока лет. И вот однажды утром она спустилась к завтраку и обнаружила Дика в своей привычной позе, свернувшегося, как эмбрион в учебнике по биологии. Плед сполз на пол, ширинка была расстегнута, и Гейл увидела то, что девчонки называли «петушком». Она видела отца обнаженным много раз. Он имел привычку голым проходить из своей комнаты в ванную по второму этажу. Он часто это делал, когда готовился к вечеринке или походу в свой клуб, но она никогда не видела такой штуковины, как в то утро.

Гейл помчалась разыскивать Кэппи. Нервно хихикая, она притащила служанку поглазеть на мистера Мелени. Но, наверное, он услышал их голоса и перевернулся на другой бок. Они увидели только его спину, затянутую до плеч пледом.

Не этот эпизод сам по себе взволновал Гейл, ей уже говорили о мужиках, которые имеют привычки демонстрировать всем свои прелести. Просто она стала подозревать, что Дик Мелени слышал, как она выходила из своей спальни, и нарочно дал ей возможность себя разглядеть в таком виде.

От парнишки по имени Майк Рирдон она уже знала, что у мужчин бывает эрекция. В этом она смогла сама убедиться, когда дважды побывала с ним на танцах в клубе. Однако Майк Рирдон был просто недоростком, а этот взрослый мужчина — совсем другое дело. Он явно был озабоченным и вовсе не «безопасным», как уверяла мать.

То, что Гейл потрогала, было крепким и угрожающим. Если Дик Мелени специально дал ей возможность дотронуться до его орудия, значит, он что-то задумал, и в этом была угроза.

Такая штуковина здорово отличалась от жалкого подобия в штанишках Майка Рирдона. Майк давал ей потрогать ради смеха, а Дик явно на что-то рассчитывал.

Именно тогда она взглянула на свою мать как на женщину. Остальное Гейл поняла значительно позже. Теперь она была уверена, что именно эрекция заставляла мать таскать Дика Мелени к себе домой. Это было так же верно, как то, что она на завтрак получит апельсиновый сок.

Внезапное открытие привело ее в ужас. Ей раньше и в голову не могло прийти, что мать может испытывать вожделение и с кем-то трахаться. Однако она уже была готова к тому, что случилось позже на той же неделе. Ее отношение к подобным вещам явно изменилось.

Гейл возвращалась на велосипеде от дома Кэрол Корвин. Она быстро ехала по покрытой опавшей листвой дороге, потом в парке повернула на покрытую гравием дорожку. Родители ей строго-настрого наказывали никогда не оставлять велосипед на ночь во дворе, и, увидев распахнутые двери гаража, она въехала туда. На месте, где обычно стоял старенький «крайслер» отца, на котором он ездил по городу и в аэропорт, не опасаясь угонщиков и хулиганов, Гейл увидела чей-то «бьюик» В гараже было темно, солнце уже садилось, поэтому ей пришлось впотьмах пристраивать свой велосипед так, чтобы он не бросался в глаза.

Что-то подсказывало ей, что в машине происходят непонятные вещи. Она осторожно обошла «форд» матери и «мерседес» отца, подкралась сзади к «бьюику» и… увидела затылок своей матери — тело ритмично поднималось и опускалось на заднем сиденье. Гейл разглядела ее голые плечи и ноги, неприкрытую грудь, стриженые каштановые волосы матери были растрепаны.

За спиной матери виднелась голова Дика Мелени с полуприкрытыми глазами, он откинулся на откинутое переднее сиденье. Его адамово яблоко выпирало вверх, и он тяжело дышал. Теперь Гейл не сомневалась, что они трахаются. В гараже заниматься этим было безопаснее, чем в доме. Там их могли засечь Кэппи или вернувшаяся от подружки Гейл.

Ее мать, которой было уже сорок восемь лет и которая ни разу в жизни не позволила себе произнести хотя бы одно неприличное слово, сейчас кувыркалась на Дике Мелени. Этим она занималась постоянно, особенно когда отец уезжал в гольф-клуб, на рыбалку, на охоту, в аэропорт или куда-нибудь еще.

В тот день Гейл сделала еще одно открытие: ее мать — шлюха.

И вот несколько лет спустя все это она смогла передать в своем рассказе, используя жаргонные словечки и детально описав сексуальную сцену. Тогда, в шестьдесят четвертом году, издатели непременно требовали от автора таких вот подробностей. Этим они хотели привлечь читателей. Она продала свой рассказ журналу «Эсквайер», и критики отметили своеобразие языка и точность психологических ощущений у этой начинающей писательницы. Да, действительно, писала она легко и рассказ получился отличным, искренним, отражающим вкусы времени. Так его охарактеризовали критики. Они писали, что редко в беллетристике жизненные факты подаются с таким тонким психологизмом. Читающая элитная публика изменила тогда свои вкусы. Все стали авангардистами, и исповедь сексуально взрослеющей девочки-подростка, которая входит во взрослый мир, противоположный ее детским представлениям, всем понравилась.

Раздались даже голоса, что пора менять таких мэтров, как Трумэн Капоте, на молодых эссеисток, и заинтригованный классик несколько раз приглашал Гейл пообедать с ним. Казалось, что все вокруг прочитали именно этот номер «Эсквайера» и были просто покорены рассказом никому ранее не известной Гейл Шуйлер.

Гейл отхлебнула из чашки горячий чай, а мысли ее унеслись сейчас далеко, в Нью-Йорк, в те далекие годы, когда она стала «открытием года». Так ее называли литературные обозреватели солидных газет. А Эуджения Шепард тогда написала, что теперь в литературе воцарят молоденькие блондинки с длинными волосами в выцветших штанах и свитерах грубой вязки.

Она была тогда очень хорошенькой и талантливой. Со всех сторон слышались комплименты. И только журнал «Женская ежедневная одежда» назвала ее «нечестной». Нечестной по отношению к взглядам старшего поколения, нечестной в отношении женской гордости, нечестной по отношению ко всем тем, кто лишен ее молодости и привлекательности.

Гейл и сейчас ужасно гордилась, что она смогла написать такой рассказ. И это было так же важно, как ощущение свободы, пережитое в прошлом апреле, когда ее голову наполняли сцены и образы из «Последней вечеринки». Сознание уже было тогда ясным, и она была полна надежд. Ей так хотелось, чтобы по пьесе был написан киносценарий, и она опять стала бы известной. «Бог ты мой, это же могло бы вернуть ощущение молодости и уверенности в себе, как когда-то в Нью-Йорке», — думала Гейл.

Она улыбнулась своим мыслям. Старый пройдоха Блайден Раскин так до конца и не оценил, что он поимел. И Спринджер этого не понимает.

Она плеснула еще чая себе в чашку и отнесла ее Спринджеру.

День закончился. Гейл чувствовала себя измотанной и благодаря спасительному валиуму ее тянуло в постель. Пусть Спринджер делает, что хочет.

Глаза сами закрылись, как только она улеглась на половинку широкой двуспальной кровати.

8

Было семь тридцать утра, когда старик открыл глаза, разбуженный своей экономкой. Окно было чуть приоткрыто, и свежий утренний воздух благоухал розами, высаженными во дворе возле дома. Об стекло билась залетевшая в комнату пчела. Он услышал, как в ванной льется вода.

«И все-таки Хэртфорд — третьеразрядный городок», — думал старик, поднявшись с постели и направляясь в ванную.

Впрочем, он знал это давно, ведь он здесь вырос. И все же повторял свое замечание каждый день вот уже тридцать пять лет подряд. Таким образом он мстил городу, отвергнувшему его. Это была своего рода дурная привычка.

Принимать утром ванну тоже стало традицией. У него были проблемы с мочевым пузырем. Старик стал «подтекать» по ночам, как он это называл. По необходимости пришлось мыться после пробуждения, потом это вошло в привычку независимо от того, как вел себя ночью его мочевой пузырь.

Превосходно начать день с купания, особенно когда рядом была Сигни, его экономка и сиделка, следившая, чтобы он не поскользнулся. Старику нравилось, что о нем пекутся, хотя, конечно, он мог и самостоятельно одеваться и принимать ванну.

Можно было бы назвать дом Самнера Боутси особняком, но он сам считал свой дом вполне обыкновенным. В таких домах жили все приличные люди в былые времена. В нем было всего четыре спальни, не считая апартаментов Сигни, правда, очень просторных, но обстановка была более чем скромная. В Хэртфорде были куда более роскошные дома, чем у Боутси, но ни один из них не окружала такая солидная каменная ограда, за которой он и прятался. Так жители Хэртфорда к этому и относились: Боутс в страхе отгородился от всего мира. Многие даже называли это место: «Это там, где живет миллионер Боутс, спасшийся во время великого пожара в цирке братьев Риглинг. Тогда он бросил женщин и детей погибать в огне, чтобы спасти свою шкуру, — вспоминали в городе, — и после этого всю жизнь прятался в своем доме».

Самнер Боутс знал, что кто именно и как о нем злословит, и чертыхался: «Столько лет прошло, а все помнят». Он каждый день проклинал своих соседей, и это тоже стало для него своеобразным ритуалом.

Самнер осторожно влез в ванну, держась за металлический поручень правой рукой, а левой цепляясь за край ванны. Предварительно старик проверил температуру воды и рукой, и ногой. Он не доверял Сигни, не доверял шкале термометра, и готов был ждать, пока вода не остынет до той температуры, какая его устраивала. Только потом он полностью погружался в воду.

Кивнув своей молодой помощнице, что, мол, все в порядке, Самнер задергивал занавеску и вставал под поток теплой воды, подставляя под струи душа спину и плечи. Он любил этот водный массаж, считая, что у него, как и в былые времена, все еще сильная мускулистая спина и широкие плечи. В принципе, он был прав. В свои семьдесят четыре года он еще сохранил достаточно подтянутую фигуру, не сгорбился, да и сила еще не покинула его рук. Поддерживать форму помогала каждодневная игра в теннис. Нагрузка была щадящей, но вполне достаточной.

Он решил соорудить корт на заднем дворике рядом с большой цветочной плантацией еще в пятьдесят восьмом году. Эту идею ему подкинул его адвокат, а ведь Самнер Боутс всегда прислушивался к его советам. Появился корт, наняли тренера, который несколько недель давал уроки Самнеру и его домоуправительнице (тогда это была шведка по имени Бетти, такая же светловолосая и жилистая, как Сигни, только более медлительная). Бетти не проявляла расторопности на корте, и Самнер легко ее обыгрывал.

Играя каждый день, Самнер так преуспел, что стал обыгрывать даже своего адвоката Мюрея Харриса, а тот был опытным игроком. Харрис стал привозить других партнеров, и они играли двое на двое, так что в конце пятидесятых — начале шестидесятых годов Самнер Боутс вел вполне активную жизнь, если иметь в виду теннис.

После двух часов напряженной игры гости выпивали по нескольку коктейлей, и Самнер узнавал из бесед с ними, что происходит в Хэртфорде, хотя каждый раз заявлял, что он совершенно этим не интересуется.

Он продолжал выходить на корт до тех пор, пока не начинали идти дожди и выпадал снег. Теперь он редко играл с Мюреем и его друзьями, поскольку адвокат считал, что в их возрасте такие нагрузки уже вредны, поэтому Самнеру и пришлось обучить Сигни. Как только наступали теплые весенние денечки, они оба выходили на корт. Сигни играла в чем мать родила, и это доставляло старику особое удовольствие.

Он отдернул занавеску и осторожно вылез из ванны. Встав перед зеркалом, он досуха вытерся полотенцем. Сигни тем временем поджидала его с белым шелковым халатом в руках. Самнер оделся и пошел к своему любимому креслу. Рядом, на столике, ему был приготовлен апельсиновый сок, чай и свежий выпуск «Хэртфорд курант».

Каждое утро после ванны Самнер Боутс пил горячий чай и читал городскую газету. Аромат роз наполнял комнату.

Гейл по-прежнему расстраивала старика. «Итак, Гарри ничего не удалось добиться», — подумал Боутс. Получив от него короткое письмо и поговорив с ним по телефону, Самнер все еще не мог окончательно разобраться в ситуации, не знал, что можно еще сделать.

В таком возрасте привыкаешь, что тебя игнорируют, но, поскольку это исходило именно от Гейл, старик был больно задет.

Он оказался в трудном положении, поскольку много лет назад поклялся никогда не рассказывать Гейл об обстоятельствах ее рождения. Девочка была уверена, что она — единственный ребенок Лидии и Уорена Шуйлера. Поскольку оба они давно умерли, Самнер не раскрывал Гейл правду.

Скоро она все узнает из его завещания. Она получит две трети наследства Самнера, а грубияну Беннету, приемному сыну, он завещает дом и оставшуюся часть наследства.

Самнера сейчас больше всего беспокоило, что Гейл не сможет правильно распорядиться полученным капиталом. Она становится все более дикой, во всяком случае так ему кажется, и она уже не так молода, чтобы жить, как хиппи. Его особенно беспокоило, что она ко всему безразлична. Ее пьянкам не было видно конца.

Старик очень надеялся, что получит от Гарри добрую весточку. Он даже собирался послать Беннета на остров, чтобы тот привез к нему Гейл.

Вообще мир за пределами Хэртфорда стал для него чем-то мало реальным. Казалось невероятным, что он когда-то учился в Йельском университете. Потом он послал туда Беннета, но из него не вышло толку, лучше бы он так и оставался в Хэртфорде.

Жаль, что ничего не получилось у Гарри, ведь он так надеялся…

Самнер отложил газету и поднялся с кресла, чтобы позвонить Сигни. Еще одна традиция: она должна была одеть старика. Он платил ей вполне достаточно и не смущался просить ее о том, что доставляло ему удовольствие. Чесание спины и часовая ласка относились к такого рода обязанностям. И, конечно, игра на корте в обнаженном виде была уж совсем невинным делом.

Иногда после ужина, когда Самнер отдыхал со стаканчиком вина, Сигни вынуждена была заниматься перед ним стриптизом. Самнер, лежа в постели, вспоминал тех девушек, которых знал до пожара, в Йеле у него тоже было полно подружек. Во многом его воспоминания о тех днях в Йеле и потом в Хэртфорде были надуманы и иллюзорны. Он даже не мог вспомнить, как выглядели его подружки. Скорее Сигни вызывала в памяти не воспоминания юности, а образы тех нескольких экономок, которые уже в более зрелом возрасте жили в его доме. Все они были шведками, но каждая по-своему обольстительна и сексуальна.

Самнеру они все казались похожими, только одна была брюнетка, и все говорила: «Йя-я, Йя-я». И все равно эти его грезы словно вырывали Самнера из изоляции в его маленьком ограниченном мирке. Они вызывали состояние сладкой отрешенности и покоя. Все эти женщины, которые имели к нему отношение, давно исчезли из его жизни, многие люди, которых он раньше знал, уже умерли, и вот только Сигни теперь заботилась о нем и развлекала старика.

Сигни, игриво улыбаясь, помогала ему вдеть ноги в брюки. Он говорил, что ему трудно нагибаться, и она завязывала ему шнурки. Сигни посмеивалась и шутливо бранила его, зная, что именно такое поведение он любит. А вообще Самнер мог и сам завязывать себе шнурки на ботинках, но такова была традиция.

Телевизор стоял у Самнера в кабинете. Это была большая комната, заставленная книжными полками, с камином, массивным диваном и изящным карточным столиком из марокканского тика, который выглядел, как красное дерево. Старик заканчивал здесь завтракать и смотрел сначала выпуск новостей, а затем — программу с интервью под названием «Говорит Хэртфорд».

Он выпивал еще чашку чая и съедал два тоста с корицей, запивал все это стаканом холодной воды (Самнер утверждал, что так пища лучше переваривается и стул от этого регулярный). Он никогда не употреблял витамины, но регулярно принимал три таблетки слабительного.

Желтая кожа на крышке любимого карточного стола Самнера была всегда покрыта пятнами от стаканов с вином, которое употреблял Беннет. Он часто присоединялся к старику за ужином, а затем, когда тот уходил спать, всю ночь напролет смотрел здесь передачи по телевизору. Эти пятна раздражали Самнера, но он сдерживал свое недовольство. Беннет так и останется неряхой, его уже не исправить. Лучше молчать, игнорируя его замашки, и не расстраивать свои нервы.

Перед Беннетом открывались все возможности, но он предпочитал жить, как хулиган, в то время, как Самнер, который мог бы иметь все, вынужден был жить затворником. Вернее сказать, не вынужден, он так сам решил, просто так все вышло. И теперь уже поздно о чем-то жалеть. И Самнер ни о чем не жалел.

В этот день Самнер был бодр и хорошо себя чувствовал, он пытался подавить в себе сомнения относительно Беннета и горестные мысли о Гейл, но до обеда оставался в дурном расположении духа.

На обед они съели рыбное филе и немного салата, допили початую бутылку французского белого вина.

— Надеюсь, Беннет заявится хотя бы к ужину, — сказал Самнер. — Мой дряхлый адвокат говорит, что мальчишка связался с какими-то проходимцами. Кажется, у него роман с сестрой Сэма Рестелли, того типа, о котором все время пишут в газете, преступника. Хочу сказать тебе, Сигни, у него, видимо, не в порядке с головой. Беннет думает, что он такой… э-э… такой… — Самнер не нашел нужного определения и уставился на Сигни, надеясь на поддержку.

— Йя-йя! — согласилась Сигни.

— Никогда не повторяй это дурацкое «йя-йя». Ты же говоришь по-английски, черт побери. Я толкую тебе о важных вещах. Беннет связался с мафией!

— Он еще очень молод. Скоро он вернется домой, вам не надо беспокоиться. А об этой девушке он скоро забудет.

Слова Сигни не успокоили Самнера.

— Он дождется, я лишу его наследства! Если он не явится домой в ближайшее время, Гейл получит все наследство. Напомни мне позвонить сегодня Мюрею Харрису. Я хочу, чтобы он принес текст моего завещания.

— Йя-я, — ответила Сигни и снова стала есть рыбное филе.

«Он позовет Харриса поиграть с ним завтра в теннис, они вместе пообедают, — размышляла про себя Сигни, — затем они займутся завещанием».

Но ее что-то тревожило. Старик выпил слишком много вина. И он весь день находился в плохом настроении. Наверное, это из-за Гейл, она в конце концов сопьется на своем острове, да еще Беннет связался с дурной компанией. Может, он и влюбился по-настоящему, если этот кретин вообще способен влюбляться.

«Беннет, которого Самнер усыновил, когда мальчику было пять лет, хотя бы ценит деньги, а Гейл пропивает полученное наследство Шуйлеров, и ей на все наплевать. Старик может оставить дом Хэртфордскому дому престарелых, акции — Гейл, и Беннет вынужден будет отсуживать то, что считает своим по праву. Мюрей Харрис должен все это предусмотреть», — думала Сигни.

Самнер тяжело поднялся из-за стола и направился в кабинет, чтобы посмотреть телепередачи, а Сигни в это время помоет посуду и приберется, потом они ненадолго выйдут погулять.

Мюрей Харрис был прямым, откровенным человеком. Он испытывал сочувствие к своему клиенту, и если говорил жестокие слова, значит, того требовали обстоятельства. Его старый приятель должен слышать правду.

— Дело в том, — говорил адвокат, — что ты за свою жизнь ни о ком по-настоящему не заботился, кроме себя. Так почему же ты думаешь, что Гейл и Беннет станут относиться к тебе с любовью, добротой и пониманием? Почему ты думаешь, что носители твоей фамилии должны вдруг изменить свое поведение? Они делают, что хотят, черт побери, а ты только что спохватился, когда жизнь прошла, и заявляешь, что не приемлешь их образ жизни. Разве не так? Это же просто смешно, Самнер. Ты хочешь, чтобы они жили по твоим покрытым плесенью законам. А между тем, ты сам их вырастил такими!

Самнер охотно вступал с ним в словесные перепалки. Мюрей чертовски хороший адвокат, но не смог его побить.

— Не совсем так, советчик, — парировал его выпады Самнер. — Во-первых, Гейл жила у моей сестры в Питтсбурге с шести месяцев до полного взросления. Конечно, я старался оказать на нее влияние лишь с восемнадцатилетнего возраста. Она больше не возвращалась в Питтсбург, но все же часто навещала меня. Ты же знаешь, моя сестра и ее муж Уорен не слишком-то заботились о Гейл. Уорен только своими лошадьми и занимался. Или целыми днями пропадал в своем клубе и на площадке для гольфа. И Лидия была ему под стать. Очень мило, что они взяли к себе Гейл. Так что, если заглянуть в прошлое, это не только моя вина, что Гейл стала такой. До восемнадцати лет я видел ее лишь изредка.

Что же касается Беннета, да, я усыновил его, надеясь, что Хильда останется жить со мной. Но как только мальчик появился в нашем доме, она уехала в Швецию, оставив меня одного. А что я мог сделать? Тут подвернулась мать Гейл, но и она после рождения девочки сбежала в Нью-Йорк, где выскочила замуж за какого-то бакалейщика. Я даже не был уверен, являюсь ли я отцом Гейл, хотя сейчас я в этом не сомневаюсь. Я старался воспитать Беннета достойным человеком.

Мне всегда хотелось иметь сына, и он появился. Моя обязанность заключалась в том, чтобы найти женщину, которая заменила бы мальчику мать. А это было совсем нелегко. Многие приходили наниматься на работу, но через несколько дней исчезали. Все они были на одно лицо, как я вспоминаю. Это только казалось, что мать Гейл, Улла, Хильда и молоденькая Сигни отличались друг от друга… — голос Самнера то повышался, то стихал, его голова слегка подрагивала.

Пытаясь сформулировать свои контраргументы, Самнер погрузился в воспоминания и замолчал.

Мюрей Харрис подошел к серванту и плеснул себе в бокал немного виски. Адвокату уже было около семидесяти, несколько лет как он оставил юридическую практику, но продолжал консультировать своего старого приятеля Самнера. Долгое время репортеры все пытались выяснить правду о знаменитом пожаре, и всегда им советовали побеседовать с Мюреем Харрисом. Но адвокат только отмалчивался.

После игры в теннис Харрис принял душ в ванной хозяина и переоделся, в комнате для гостей. Они славно поиграли в этот ясный летний денек. Харрис уже здорово загорел, он прекрасно себя чувствовал после тенниса. Как и Самнер Боутс, Харрис тоже обладал завидным здоровьем.

— Послушай, Самнер, я никогда раньше тебе этого не говорил, считая, что это не моего ума дело. Но мы быстро стареем, и я хочу сказать тебе об этом, чтобы у нас осталось время все обмозговать. Ты во время того пожара много лет назад сделал все, что смог, и я вел бы себя точно так же, и как любой другой на твоем месте. Зная, как было дело, не приходит в голову требовать от человека, чтобы он пошел на самоубийство только потому, что он мужчина и должен себя вести каким-то особым образом, в соответствии с чьими-то представлениями. Я имею в виду, если бы ты попытался вытащить из огня мисс Хейвершэм и ее подопечных, это бы означало верную смерть. Ты был отрезан от них сильным пламенем, тебе ничего другого не оставалось, как спасаться.

Но я никогда не мог понять, почему ты отгородился от всего Хартфорда, от всех твоих увлечений, почему не пытался бороться за свою правоту. Ты мог бы просто уехать из этого города и начать новую жизнь. Я достаточно стар, чтобы помнить, какими были во времена нашей молодости моральные нормы поведения, возможен ли был компромисс в вопросах чести… Черт, я бы просто уехал из города.

Самнер поглядел в свой пустой фужер, хотел налить себе еще вина, но передумал и вышел на террасу, адвокат последовал за ним.

— Мне не следует пить больше двух бокалов белого вина перед едой, — сказал Самнер, — иначе у меня начинается сердцебиение, — он с удовольствием вдыхал аромат гиацинтов. — Причина, по которой я этого не сделал, Мюрей, состоит в том, что никто не пытался всерьез разобраться в случившемся, никто не поверил моим объяснениям и не хотел понять меня. Конечно, я мог бы уехать, но это только бы укрепило уверенность в моей виновности в общественном мнении. Я решил просто послать всех к чертям и остаться здесь жить, надеясь, что когда-нибудь, когда улягутся страсти, меня все же поймут.

Я был у всех бельмом на глазу, ты знаешь. Даже у сына шлюхи есть своя гордость. Мне хотелось всем показать: «Вот что вы сделали со мной, но я буду жить здесь, пока вы, ублюдки, не поймете свою вину». Короче, я ждал, что мне поверят, что эти жалкие люди одумаются. Я считал, что мне не добиться правды, если я сбегу и скроюсь. У меня была иллюзия, что я смогу заткнуть им их обвинения в глотки, и все переменится. Я так и поступил, но ничего не изменилось. А потом уже было поздно убегать, я врос в этот дом, как камень в цемент. Женщины, покой и, конечно, ненависть, — вот все, что у меня было.

В том пожаре сгорела и моя жизнь, Мюрей. Я ушел от людей и создал свой собственный мир. Очень ограниченный, ты знаешь, но у меня было все, в чем я нуждался и что ценил. Эти ублюдки мне не поверили, и я ненавидел их. Мой отец также мне не верил до самой смерти. Продолжая так жить, я мстил им всем. Годы шли…

— Ну, хорошо, хорошо, — примирительно сказал Харрис, он опасался, что этот разговор слишком возбудит старика. Он действительно ненавидел весь мир. — Но почему тебя так мучила эта история?

— Потому, тебе я могу сейчас в этом признаться, что в тот ужасный день в сорок четвертом году я испугался. Я ушел со своего места во время представления, чтобы найти укромный уголок, где я мог бы выпить из своей фляжки. Не мог же я пить на глазах у детей. И тут начался пожар. Я вернулся и только потом побежал из зрительного зала уже с толпой. Я не мог заставить себя кинуться в огонь. Я не пытался никому помочь. Это было низко с моей стороны, но мой эгоизм взял верх. Уверен, что я и не смог бы ничего сделать. Судьба не дала мне погибнуть, но обстоятельства не оправдывают моего поведения. Моим первым побуждением было спасти свою жизнь. Вот поэтому после я зарылся в свою нору…

— И уединение от мира стало твоей привычкой, — сказал Харрис.

— Да. И я останусь тут, все будет по-прежнему, даже если я когда-либо буду оправдан.

— А твои родители, твоя сестра знали правду?

— Я никогда не говорил с ними об этом. Я просто остался один и ждал. Легче было все оставить на своих местах, чем пытаться что-то изменить. Когда мои отец с матерью умерли, я превратил этот дом в крепость, где у меня было все, что я хотел. Включая тебя.

Мюрей Харрис жестко посмотрел на своего хозяина.

— Ты не купил меня, — возразил адвокат.

— Нет. Но я нашел тебя и нанял, когда ты был еще зеленым юнцом и не имел никакой практики. Мне нужен был адвокат, который помогал бы мне во всех юридических и финансовых вопросах, включая импорт девочек из-за границы. Я знал, что это не совсем удобно для молодого домовладельца искать хорошеньких экономок, и мне нужен был кто-то посторонний, чтобы мог этим заняться. Я избегал старых приятелей как плахи, они не верили в мою невинность. Я ненавидел их еще и потому, что они могли догадаться, черт бы их побрал, что я все-таки струсил.

Вот я и нашел тебя, ты приводил своих друзей, и мы вместе играли в теннис. Конечно же, твоя адвокатская практика расширилась не за счет меня, понимаю. Ты человек со способностями, и даже когда ты оставил дела, мы по-прежнему друзья. Нет, я не покупал тебя. Ты меня неправильно понял. Я нанял тебя, тут есть разница.

Мюрея Харриса удовлетворили слова Самнера, и он постарался вежливо изменить тему разговора.

— Вернемся к цели моего нынешнего визита. Насколько я понял, ты хочешь подготовить два варианта завещания. По первому варианту Беннет не получит ничего кроме того, что положено ему по закону. Второй вариант предусматривает равный раздел имущества между Беннетом и Гейл.

В первом случае дом будет передан на благотворительные цели, во втором он останется обоим наследникам. Все правильно?

— Да, я хочу выбрать тот или другой вариант в зависимости от того, насколько серьезно Беннет связан с семейством Рестелли. Не хочу иметь ничего общего с мафией. Нужно, чтобы Беннет узнал о моем решении. И я напишу письмо Гейл, даже если ей все равно, она должна знать о моих чувствах к ней. Из завещания она узнает о моем отцовстве.

— Гейл очень похожа на тебя, не правда ли?

— Да. Я рассчитываю на ее здравый смысл и те качества, которые она унаследовала от меня. В любом случае Гейл оказывает на меня целебное действие, а Беннет приносит только заботы.

— Что касается Гейл, всегда есть надежда на исправление. Надеюсь, у Гарри Паркера что-то получится. Сам не пьет, старый друг, разумный мужик и умеет ладить с такими, как Гейл. — Мюрей спустился с террасы на лужайку и сел на мраморную скамью. — Когда я был молодым, сторонился людей типа Гарри. Мне понадобилось двадцать четыре года, чтобы стать членом Хэртфордского гольф-клуба из-за таких, как Гарри Паркер. Но, возможно, я неправильно воспринимал его.

— Он только кажется таким скучным, Мюрей. Ему много пришлось претерпеть, он прошел тюрьму. В любом случае, сейчас он — наша единственная надежда, он спасет Гейл.

Мюрей Харрис поднялся со скамьи и, поддерживая старика Боутси под руку, пошел с ним пройтись по «дорожке узника» мимо цветников, корта, вокруг дома. Много лет они вот так вместе прогуливались, обсуждая дела или просто отдыхая после тенниса.

— Были и приятные времена в этом доме. Разве нет? — спросил Самнер. — Ты помнишь Уллу Бергстром?

— Как я могу ее забыть? — так приятно было им обоим вспомнить утехи молодости.

Солнце светило прогуливающимся старикам в спину.

9

Ветер дул с юго-востока, нагоняя облака и предвещая сильный дождь. Гарри постучал ногтем по стеклу барометра, стрелка отклонилась вниз, показывая, что будет шторм.

Это надолго, дня на три, не меньше, и шторм будет сильный. Неопытные матросы, отдыхающие дети без присмотра могут попасть в беду, даже погибнуть. В прошлом году приходилось несколько раз выходить в океан на своей яхте спасать рыбаков, а один раз у мыса он спас мальчишку, изрядно потрепанного штормом.

Гарри не имел привычки беспокоиться по поводу непогоды. «Мы живем одним днем, — считал он, — что принесет следующий день, не известно, так и не следует переживать из-за возможной беды». В обществе анонимных алкоголиков ему внушили, что определенная доля эгоизма даже полезна, он должен беспокоиться только о себе. Потому показание барометра не тронуло его.

Гарри побрился, собираясь поехать в Оакблафс, чтобы взять книги в библиотеке. Зазвонил телефон. Это была Гейл. Она извинилась за то, как вела себя накануне, и сказала, что сожалеет об испорченной прогулке. Она должна была понять, почему Гарри так болезненно относится к алкоголю, и, конечно, не следовало ей так надираться у него на борту, ей стыдно за свое поведение.

Гарри слушал Гейл, восхищаясь, как эта чудесная женщина умела исправить то, что сама испортила. Его развеселило то, как она говорила о выпивке, считая это его «проблемой». Гарри прервал ее только один раз, чтобы сказать: барометр показывает, лучше не выходить из дома.

Гейл поблагодарила за заботу и продолжала:

— У меня есть хорошие новости, Гарри, хочу ими поделиться с тобой. И мне нужен твой совет. — Голос ее звучал чуть хрипло и был таким же, как много лет назад.

Гарри вспомнил те времена, когда они допоздна засиживались в маленьких нью-йоркских барах или — это было совсем здорово — отправлялись при луне на поиски выпивки, а потом долго сидели на деревянных скамейках в парке. Гарри сжимал Гейл в своих объятиях, и голос у нее был такой же хрипловатый, она говорила и говорила, слова выплескивались из нее свободным потоком; и то, что она говорила ему, казалось таким многозначительным. Иногда они могли так болтать, сидя рядом, весь день напролет, говорили и пили.

— Это киностудия «Двадцатый век-фокс», Гарри, — вернула его к действительности Гейл. — Им понравилась сама идея пьесы, и они хотят купить только идею, но не сценарий. Они сказали Блайдену, что готовы приобрести права на экранизацию «Последней вечеринки», но сценарий должен писать опытный литератор. Блайден сказал им, что мою рукопись уже видел Стерлинг Силифант, он получил «Оскара» за свою работу или что-то вроде того. Ты меня слушаешь, Гарри?

— Да, очень внимательно. Говори.

— На студии считают, что нужно поменять название, кто-то из читавших пьесу даже предложил такое название: «В деле замешан Голфер». Но это все ерунда, главное — они заинтересовались, хотят снимать картину на западном побережье Флориды, где-нибудь на Санибел-Айленд.

Блайден говорит, что могут возникнуть ассоциации с прототипами персонажей пьесы — это они так считают — и надо изменить имена и все прочее.

— Что же они еще предлагают? — спросил Гарри, он еще не решил, как воспринимать эту новость, и был несколько смущен, так как был уверен, что пьеса Гейл никогда не найдет своего покупателя. Он воспринимал ее «писанину» как тщеславное развлечение Гейл, не более того.

— Блайден считает, что они должны заплатить мне не меньше двадцати тысяч за права на экранизацию. Тогда права на издание книги или публикацию в журнале будут принадлежать Силифанту или еще кому-то. Я сказала: нет.

— Не понимаю, как ты можешь отказываться от такого выгодного предложения, — осторожно вставил Гарри. — Мне кажется, ты должна быть довольна. Твою работу оценили по достоинству. Это первое такое выгодное предложение. Блайден — молодец, он открыл для тебя золотоносную жилу…

— Как ты не возьмешь в толк, мне не нужны эти чертовы деньги. Мне нужен успех. Я хочу, чтобы все написанное оставалось моим. Это моя история, мои слова, мои герои…

— Я понимаю. Но я считаю, тебе повезло, ты теперь сможешь писать. В твоем положении не следует требовать слишком многого.

— То же самое говорит Блайден. Но, Гарри… Я сказала Блайдену: не нужно на меня давить. Его дело — защищать мои права и все, что я сделала. Или пусть катится ко всем чертям!

— Глупый выпад, Гейл. Правда, это не слишком разумно. Он старается делать для тебя все возможное, а ты посылаешь его к черту.

— Но я не хотела его обидеть. Я хочу, чтобы ты позвонил Блайдену и сказал, что я хочу его видеть в этот уик-энд. И мы вместе все обмозгуем.

— Я не хочу вмешиваться в ваши дела, Гейл, пойми и меня. — Его взбесило, что она не хочет просто извиниться перед своим литературным агентом, а ищет посредника. Он представил, что Гейл в эту минуту лежит на своей кровати, а рядом — Спринджер, с насмешливо-презрительным ко всему отношением, с безразличным видом он просто слушает ее разговор, а Гейл в своем возбужденном состоянии просто забыла о его присутствии.

— Гарри, мне нужно, чтобы ты это сделал ради меня. Я не могу позвонить ему сейчас сама. Все, что тебе нужно сказать: Гейл сожалеет и ей нужна ваша помощь. Я уверена, мы что-нибудь вместе придумаем, Гарри. Пусть их человек перепишет сценарий, я даже готова отдать ему свой гонорар, но пусть останется мое имя и право на издание книги. Так все авторы делают. Плевать мне на деньги.

— Но не Блайдену, он живет на комиссионные с гонорара. Почему он должен отказываться от своей доли? Она и так не слишком велика. Ради того, чтобы доставить тебе удовольствие?

— Поэтому ты не хочешь с ним поговорить?

— Вот что мне пришло в голову, Гейл. Я сегодня же позвоню Блайдену, если ты завтра приедешь на собрание анонимных алкоголиков. И я хочу, чтобы ты пришла туда трезвой. Если ты согласна на мое условие, я позвоню Блайдену и скажу, что ты погорячилась и согласна на его условия.

— К чему этот шантаж, Гарри?! — Гейл замолчала, размышляя над его предложением.

— Называй это, как хочешь. Если ты не бросишь пить, ты плохо кончишь. И никто не будет заниматься твоей пьесой. Ты можешь называть мое предложение шантажом, но я прежде всего хочу помочь тебе и не жду от тебя благодарности.

Гейл обещала приехать на собрание анонимных алкоголиков и быть «паинькой». А он должен уговорить Блайдена перезвонить ей и помочь ей оправдаться перед ним. Она продиктовала Гарри номер телефона Блайдена в Нью-Йорке.

В восемь вечера в поселке Веселая Голова тихо и безлюдно. В этот четверг движение наблюдалось только вокруг небольшого кинотеатра на Мейн-стрит, где шли два вечерних сеанса, последний начинался в четверть десятого.

Поскольку фильм не пользовался успехом, перед кассой не было желающих. Только на Вуд-стрит, за углом Мейн-стрит, у церкви было припарковано больше машин, чем обычно. Здесь должно было состояться собрание общества анонимных алкоголиков.

За полчаса до дискуссии начали собираться члены общества. Они проходили через калитку, почти скрытую от глаз порослью вьющегося хмеля и вполголоса здоровались друг с другом, расспрашивая о самочувствии и житейских делах. Некоторая сдержанность в общении, обычно непринужденных встреч, объяснялась тем, что собрание проходило в церкви, и они находились под присмотром Всевышнего.

В этот день перед собравшимися должен был выступить Гаррисон Паркер, который, заняв место лектора перед амвоном, приветствовал новичков. Гарри предстояло своей искренностью и ораторским искусством закрепить в них желание вновь приходить на собрания общества.

Собралось в конечном итоге человек тридцать или около того, большинство из которых не были местными жителями, а приехали на летний отдых, раньше они друг с другом не встречались. Гарри предстояло «растопить их сердца», как он это называл. Лишь пять-шесть человек были знакомы Гарри, одного, Хайзена Миллера, он знал хорошо. Тот пришел заранее, чтобы расставить стулья, приготовить кофе, а жена Миллера испекла, как обычно для этих собраний, печенье и булочки.

Небольшого роста, полненький, средних лет, Хайзен слишком увлекался сладостями, которые пекла его жена. Очень серьезно относился к своим обязанностям члена общества и с рвением выполнял всякие поручения, находя в этом особое удовольствие и удовлетворение. Обычно он устраивался в последнем ряду ближе к двери подсобной комнаты, где готовилась еда и напитки, вполуха слушал оратора, но не упускал из вида ни одного новичка, сразу подходил к нему и крепко жал руку.

Если его спрашивали, как он воспринимает прошедшее собрание, Миллер всегда отвечал:

— Я получил все, что хотел.

Тех же, кто в обществе анонимных алкоголиков не мог похвастаться трезвым существованием в течение последних пяти лет, Миллер начинал сторониться, что Гарри находил неприличным. По профессии Миллер был водопроводчиком, а среди членов общества он выдвинулся в самозваные лидеры.

Гарри увидел, как появилась Гейл и села рядом с Миллером, взяв у него стаканчик кофе. Гейл недолюбливала Хайзена и держалась с ним отчужденно. Удовлетворенный ее появлением, Гарри открыл собрание.

— Меня зовут Гарри и я — алкоголик. — Тут он увидел Спринджера, усевшегося рядом с Гейл. Его темно-коричневый загар резко контрастировал с непривычно белой рубахой, он был похож на сбежавшего из дома беспризорника откуда-нибудь из Сингапура. Его вид также напомнил Гарри фотографии военных моряков времен второй мировой войны, загорающих в белом исподнем где-то на берегу океана под тропическим солнцем, бритоголовых, с блестящими глазами.

Гарри говорил, наверное, полчаса, рассказывал историю своей жизни, вспомнил несколько эпизодов, связанных с зависимостью от спиртного. Он говорил о своей юности, родителях, учебе в школе и колледже, службе на флоте и работе в Нью-Йорке, поведал об автомобильных авариях, неприятных стычках с представителями закона, неспособности завязать серьезные отношения с женщинами более, чем на несколько дней. Потом он упомянул о «любви всей своей жизни», конечно, не называя имени Гейл и не адресуя свои слова непосредственно ей. Он описывал ее как женщину, которая «усилила мою тягу к спиртному».

При этом он взглянул на Гейл, встретился со взглядом ее зеленых опустошенных глаз. Она прекрасно поняла, о ком он говорит, но Гарри не был уверен, что до нее доходят все его слова и она чувствует его заботу о ней.

В конце он вкратце рассказал об истории ограбления банка, которая подвигла его бросить пить.

— Теперь я знаю, что я на самом деле хотел быть схваченным. Возможно, это и было причиной, по которой я участвовал в налете. Эта мысль была у меня в подсознании. Я понимал, что если меня не арестуют и я не попаду за решетку, меня ждет смерть от алкоголизма. Я был уверен, что не смогу сам завязать, никакие лекарства и увещевания мне не помогут, слишком я привык к выпивке. Тюрьма помогла мне лучше, чем лечебница для алкоголиков, я сошел с дорожки, ведущей к саморазрушению. Это было просто удачей, когда полицейские схватили меня в отеле «Ритц» и наша «последняя вечеринка», как мы это называли, кончилась. — На этих словах он закончил свое выступление.

После аплодисментов был объявлен перерыв на кофе, и Гарри направился к последним рядам, где сидела Гейл. На ней был теплый джемпер, одетый поверх белой блузы. Гейл была очаровательна в этом наряде, загорелая, с платиновым блеском волос и сверкающими зелеными глазами. Трудно было сейчас поверить, что она алкоголичка. По сравнению с другими вынужденными трезвенниками Гейл выглядела очень свежей и чувственной.

Он понимал, что не стоит испытывать ее терпение и заставлять слушать еще одного оратора, который не скажет ничего для нее нового. Он не возражал, если она уйдет, не дожидаясь следующего оратора и дискуссии.

Гейл поискала глазами Спринджера, который прогуливался по церкви. Гарри спросил ее, звонил ли Раскин.

— О, да, все в порядке, — ответила Гейл. — Блайден обещал достичь какое-то компромиссное решение об авторстве. Он считает, что нам нужно пообщаться. Здорово, что ты позвонил ему, Гарри. Думаю, теперь все будет в порядке.

Гейл окликнула Спринджера и поставила свой невыпитый кофе на поднос с использованными стаканчиками. Гарри проводил их взглядом. Уже представлялся следующий оратор.

С уходом Гейл у Гарри опять стало пусто на душе. Конечно, она шлюха и выпивоха, но ему необходимо было ее присутствие.

«Дай ей, Боже, сил бросить пить», — помолился про себя Гарри.

Хайзен Миллер торопливо запихивал в рот очередную сдобу. В этот момент Гарри почудилось, что помещение церкви превратилось в тюремную столовую.

И он торопливо покинул собрание анонимных алкоголиков, не дождавшись конца.

10

Бобби Тьерни решил отдохнуть от дел. Он сыграл с приятелем из Бостона партию в гольф, и теперь они сидели в баре «Текьеста кантри-клаб» в городке Юпитер, штат Флорида.

Бен Чейнинг помешивал трубочкой коктейль и слушал рассказ Бобби о ходе расследования. Бен и Бобби знали друг друга с пятьдесят девятого года, вместе учились в полицейской школе, вместе были в полицейском управлении в городке Хайнисе, а потом за последние двадцать лет лишь изредка встречались.

Бен уволился со службы и стал страховым агентом фирмы «Джон Хэнкок», жил теперь на Золотом берегу во Флориде.

— Я бросил к черту все дела, когда ты позвонил и предложил сыграть с тобой в гольф, — сказал Бен, и Бобби ему верил. — Чем я могу тебе помочь? — спросил Бен.

— Все, что я имею, это портрет, составленный по описанию свидетелей, и некое представление о личности парня. Я поговорил с сестрой убитой, ее адвокатом, несколькими членами общества анонимных алкоголиков, которые встречались с Льюисом. Полицейские даже не смогли определить, его ли отпечатки пальцев они нашли в доме убитой. Возможно, он постарался все предусмотреть, чтобы не оставлять следов. В конторе, которая его нанимала, даже не поинтересовались, есть ли у него карточка социального страхования. Обычно они не соблюдают формальностей, когда берут на работу временно, чтобы не платить лишних налогов. Во всяком случае кое-какая польза есть от моих расспросов. Я выяснил, что Льюис неплохо разбирается в лодках и моторах. Можно предположить, что он осядет где-нибудь на побережье. Не удивлюсь, если он в эту минуту находится на какой-нибудь лодке прямо здесь поблизости.

Мне ничего другого не остается, как проверять все населенные пункты на побережье, надеясь вычислить его. Я обратился в ФБР за информацией обо всех случаях убийства женщин на побережье в прошлом и этом году. Адвокат, который подписал со мной договор, обещал ускорить получение информации. Работая в фирме по поискам пропавших людей, я не имею права расследовать убийство. Но если я получу информацию, может быть, она наведет на его след. Если, конечно, убийство в Уэст-Палм-Бич не было разовым преступлением. Убил он хладнокровно и жестоко. Задушить человека из-за четырех тысяч долларов! Думаю, это одно говорит, что это за тип. Это не было преступлением из-за страсти, он специально искал женщину на месяц-другой.

За такой период времени вряд ли возникли между ними серьезные отношения. Нет, этот парень специально выбрал жертву, окрутил ее, а потом убил. И сделал все хладнокровно, с расчетом. Из информации, которой я уже располагаю обо всех случаях убийства, известно, что только две женщины были не латиноамериканки. Первое убийство было совершено в Фиеста-Кий, недалеко от Сарасоты, второе — в Кий-Уэст. В Сарасоте убитая была официанткой в баре, ее зарезали ножом. Она не была членом общества анонимных алкоголиков, деньги у нее не похищены. Обычное убийство по пьянке одним из завсегдатаев бара или проезжим ловеласом. Полиция никого не нашла. Я показывал портрет Льюиса посетителям бара и трем девицам, которые вместе с убитой снимали квартиру. Никто его не опознал. В местном отделении общества анонимных алкоголиков такого парня также не встречали.

— Тогда я поехал в Кий-Уэст, — продолжал рассказ Бобби. — Там совершенно другая картина убийства, чем в Сарасоте. И очень похожа на мой случай. Женщина была задушена. Эуджения Диббс, разведенная, жила в Исламорада-Кий, между Кий-Уэстом и Майями. Она любила выпить, несколько раз она появлялась на собраниях анонимных алкоголиков в Кий-Уэсте, но о себе почти ничего не рассказывала, никого из членов общества к себе домой не приглашала. Она стыдилась того, что была алкоголичкой. Дважды в неделю она ездила в Кий-Уэст на собрания, участвовала в дискуссиях. Готовить кофе, печь печенье — вменялось ей в обязанность.

Как рассказывают члены общества, это была женщина около сорока лет, выглядела достаточно привлекательной, вела себя скромно, хорошо одевалась. Им она нравилась. Бросить пить не могла. Незадолго до смерти с нее сняли обязанность — готовить кофе, так как она все время опаздывала и от нее пахло перегаром. В это же время на собраниях стал появляться парень, похожий на Льюиса. Как и в Уэст-Палм-Бич, он держался особняком, отмалчивался, не участвовал в дискуссиях, на расспросы отвечал, что он со среднего запада, служил в торговом флоте.

Он нанялся на работу в небольшой мастерской под названием «Ред бенк Марина», сблизился с двумя хипарями, которых подозревали в продаже наркотиков. Однажды ночью, когда Эуджения Диббс шла к своей машине, он оказался рядом. У нее спустило колесо, и Льюис — я уверен, это был он, — вызвался ей помочь. Легко догадаться о конце этой истории. Она пригласила его домой, хотя жила довольно далеко от Кий-Уэста, естественно, он остался у нее на ночь.

Члены общества также сказали, что он называл себя Спарроу. Когда я показал им портрет, они тут же узнали Льюиса.

Итак, Спарроу-Льюис сразу вцепился в Эуджению Диббс, она снова стала пить. Как и он. Однажды она снова появилась на собрании, очень много болтала, саркастически отзывалась о других членах общества, в ней с трудом узнали прежнюю Эуджению. Такое бывает, когда начинается новый запой. Она пришла вместе со Спарроу (Льюисом).

После этого ни Эуджения, ни Спарроу не появлялись на собраниях. Спустя несколько дней после ее исчезновения полицейские нашли Эуджению Диббс задушенной. Никто не знал, что ее настоящее имя Эуджения Диббс, она назвалась просто Дженни, поэтому не сразу удалось связать исчезновение одного из членов общества анонимных алкоголиков и убийство в Исламорада-Кий.

Вот как складывались дела, пока я не приехал туда, объехал всю округу, расспрашивал о ней, посетил несколько групп анонимных алкоголиков, и вот в Кий-Уэст ее опознали, и ее, и Льюиса. В это же время в городок приехал ее бывший муж, который воспитывает теперь их троих детей, которые унаследовали все, что после матери осталось. Он хотел продать дом, а также перевести деньги с ее счета на счет наследников. Но в банке ему сказали, что она сняла со счета все, что у нее было, — пятьдесят пять тысяч долларов.

Конечно, ее муж, Стив Диббс очень расстроился, он рассчитывал, что эти деньги пойдут на воспитание детей. Узнав о том, что я занимаюсь этим делом, он обрадовался, при этом зло пошутив: «…а полицейские просиживают задницы». Он обещал мне всяческую помощь и оплату моих услуг, просил связаться с его офисом в Форт-Ворсе.

Ты же знаешь, я не детектив в обычном понимании, я разыскиваю пропавших девочек-подростков и сбежавших юнцов. Я никогда не расследовал преступления, связанные с убийствами. — Тьерни откинулся на спинку кресла и одним глотком выпил очередной стаканчик водки с тоником. — Так что, если меня выгонят с работы, придется искать место в Форт-Ворсе.

Бобби пошел принять душ и переодеться, он все еще был в спортивном костюме после игры, а Бен Чейнинг остался в баре. Бобби собрал свои старые вещи и запихал их в старую сумку из крокодиловой кожи и посмотрел на себя в зеркало. У него было все еще молодое лицо, подкрашенные волосы коротко подстрижены. В детстве у него были длинные вьющиеся волосы, часто женщины в Мансфилде останавливали его мать на улице и восхищались, какой у нее замечательный малыш с обликом ангелочка. Бобби смущался, вырывался из рук матери и отбегал в сторону. Ему хотелось быть настоящим мальчишкой, а не мамочкиным сынком с вьющимися, как у девчонок, локонами.

У Бобби были тонкие губы и острый нос, голубые глаза и широкие брови, уши прижаты, как у матери, у отца, наоборот, были оттопыренные уши, которые шевелились, когда он внимательно слушал, казалось, они улавливали даже шепот.

Бобби любил отца, но был рад, что больше похож на мать. В отца у него были широкие плечи и сильные руки, каждое утро он занимался зарядкой. В последнее время, правда, он несколько растолстел, как ему казалось, от того количества пива, которое он выпил во Флориде. Придется заняться своей формой, когда он вернется домой.

Все это — располагающая к себе внешность и физически крепкое тело — были важны для его работы. После окончания Бостонского университета ему не раз приходилось попадать в опасные переделки. Иногда приходилось принимать боксерскую стойку и быстро бегать, как в молодости он регулярно занимался регби — это помогало ему. Он не терялся при неожиданном нападении и мог одним ударом свалить с ног того, кто казался крупнее и сильнее его, устоять в силовом столкновении, как хороший профессиональный футболист. Возможно, он и стал бы спортсменом, но Вьетнам все изменил, спутал все карты, ему пришлось взять в руки оружие.

Бобби хотелось поговорить с Беном Чейнингом об их молодости, рассказать, как он разошелся с Полли и скучает по своим дочерям, а вместо этого подробно изложил ему суть дела, которым сейчас занимался. То, что он видел за последние годы в своей работе, подавляло Бобби. Он жил в мире, где крали детей, а потом терроризировали их семьи. Где молоденькие девочки, сбежавшие из дома, трахались как сумасшедшие, в дешевых отелях. Видел пытавшихся соблазнить его женщин, видел их пустые, бесчувственные глаза. Видел, как детишки умирали от передозировки наркотиков в подвалах домов. Слышал, как плакали и кричали от страха дети, оставшиеся одни, пока их мамочки развлекались на пьяных вечеринках.

Он мог бы многое рассказать Бену о том, как старые развратники выискивают на улицах голодных малолеток, накачивают их спиртным в барах, и потом везут в придорожные отели и трахают во все дыры. Он хотел бы спросить Бена, как тот воспринимает этот мир. У Бена была замечательная семья, мать он уважал и любил, отца он просто обожал, и они жили в доме, где все им было дозволено, защищенные от нищеты и пороков. Он рассказал бы своему старому приятелю, что его собственный дом отравлен той же вонью, которая чувствуется отовсюду в Калифорнии.

Но он не стал этого делать, может, и правильно. Бобби взял свою сумку и вышел из раздевалки гольф-клуба.

Мрачные мысли вызвали поток воспоминаний. У них с Полли были друзья, супружеская пара Сью и Орвилл Харрис. Как-то они приехали к Бобби и Полли пообедать в воскресенье. Как всегда много выпили, потом сидели-отдыхали, выкурили несколько самокруток с марихуаной.

Он очнулся от сонливо-расслабленного состояния часа в три ночи на кушетке, где рядом с ним кимарила Сью Харрис. Ее мужа и Полли нигде не было видно.

— Они пошли прогуляться, — сказала очнувшаяся Сью.

Он уже не помнил, как это произошло и как он очутился в ее машине, и она гнала ее из Сан-Франциско в поисках какого-то бара, кажется, он назывался «Буэна виста», чтобы чего-нибудь еще выпить. Из бара они поехали в маленький отель за городом и там занимались любовью, испытывая такое наслаждение, какого он никогда ни с кем еще не испытывал.

Бобби представлял себе эту картинку — он и она в полутемной комнате отеля — как будто это происходило вчера в Уэст-Палм-Бич. Сью была необычайно красивой женщиной, страстной и ненасытной. Она что-то нашла в нем. И вот они лежали, обнявшись, утомленные общей страстью. В этот момент он так любил ее, что готов был отдать все на свете, чтобы вот так до бесконечности держать ее в своих объятиях.

Но как же это было давно! И вдруг он вспомнил о дочерях. Одной был всего годик, второй — два с половиной, а третьей — пять — у Бобби даже защемило сердце, — они пропали из дома, когда Полли умотала куда-то с Орвиллом Харрисом, оставив девочек без присмотра. Было воскресенье, и женщина-мексиканка, которая обычно ухаживала за детьми и приходила в полдень среди недели, была выходная. Бобби был с Сью, а Полли уехала. Куда делись дети, что случилось с его девочками? Он звонил домой, но никто не снимал трубку. Обеспокоенные, они со Сью быстро оделись и кинулись к машине. Как они домчались через пробки и заторы на дороге, он не помнил. Когда они добрались до дома, Полли уже вернулась, с девочками было все в порядке, оказывается, Полли и Орвилл взяли их с собой покататься. Одни они оставались не больше часа и даже не заметили отсутствия родителей.

— Я знала, что мама скоро вернется, — сказала старшая, Лори, и добавила: — Я и раньше не боялась одна, папочка. Ведь правда, мама?

Он больше никогда не занимался любовью со Сью Харрис. Их мимолетное увлечение было разрушено внезапным страхом и той поспешностью, с какой разворачивался их роман. А слова Лори навсегда засели у него в мозгу: «Я и раньше оставалась одна». Если бы что-то случилось, он никогда бы не смог себе простить.

После этого случая брак стал невыносим. Он не мог видеть больше эти красивые голубые глаза, светлые длинные волосы и загорелые ноги, с округлыми ляжками, своей жены. Не мог переносить присутствие Сью и Орвилла Харриса и никого не хотел видеть. Нужно было уехать, убраться куда-нибудь подальше.

И вот он остался один. Он так ужасно одинок, что этого одиночества хватило бы на двоих. Он потерял жену и своих дочерей. Один среди посетителей бара, Бобби часто ощущал себя так, будто его задницей посадили на раскаленную сковородку. Он готов был рыдать при одном воспоминании о дочерях. Ему хотелось броситься в воду океана и плыть, плыть подальше от берега, пока хватит сил.

Когда он вернется в свой дом в Массачусетсе, его снова будет угнетать чувство одиночества. И никакие исповеди девочкам, вызванным к телефону, не помогут. Он потерял то главное, что называется — его семьей. Кто в этом виноват? Обстоятельства? Он? Полли? Весь мир вокруг?

Возможно, поделись он своей болью со старым другом, Бобби стало бы легче, но он ничего не сказал о своих переживаниях Бену Чейнингу, а теперь уже и не стоит. Надо просто выбросить из головы то, что он называл «калифорнийскими воспоминаниями». Это проклятое место иссушало его силы даже тогда, когда он находился за три тысячи миль вдали.

Нельзя жить воспоминаниями, реальная жизнь — та, что происходит сегодня, сейчас, в эту минуту. И он должен найти реального убийцу, на счету которого по крайней мере уже две жертвы. Конечно, он мог бы прикарманить полученный аванс и выйти из дела, но гордость детектива не позволяла этого. Кроме того, само расследование его отвлекало, заставляло концентрировать все силы на поиски убийцы.

Сейчас он был охотником. И парень по имени Спарроу, Льюис или как там его еще зовут, был где-то рядом, не подозревая, что по его следу идет Бобби Тьерни. Это приятно щекотало ему нервы, напрягало мозг и мышцы.

Казалось, если он выйдет победителем из этой борьбы, вся его жизнь переменится. Одиночество отравляло его существование, и предстоящая схватка с хладнокровным убийцей продлевала желание жить.

Бобби забежал в бар, чтобы проститься с Беном Чейнингом. Они вместе вышли из клуба и направились к автостоянке, где оставили свои машины.

— Мне нужно идти дальше по следу, охота началась, — сказал он Бену, крепко пожимая руку старому другу.

Бобби не был уверен, что Бен понял, что именно он имеет в виду: теперь все будет в порядке, он будет жить.

«Нельзя всем исповедоваться, — подумал Бобби. — То, что он переживает, только его дело».

Даже если что-то с ним случится, никого это не касается. Он становится слишком мелодраматичным, Бобби понимал это, но не хотел лишать себя самоуспокаивающего пафоса.

Действительно, охота началась. Нужно ехать дальше на север и держать нос по ветру.

11

Бобби Тьерни постоянно останавливался и тщательно обследовал каждый прибрежный населенный пункт, где мог найти группу членов общества анонимных алкоголиков. Он предчувствовал, что Льюис где-то поблизости. И хотя у Льюиса теперь были деньги — Эуджении и Марши, — насколько детектив мог судить о его психологии, Льюис не станет их сразу тратить, он осторожен и опасается преследования.

Двери общества анонимных алкоголиков открыты для всех желающих, как в средние века были открыты соборы для беженцев. Там, видимо, Льюис находит успокоение, размышлял Тьерни, среди мужчин и женщин, которые однажды уже совершили преступление, и теперь они собирались вместе, чтобы очистить свои души, помочь друг другу и прийти к согласию с самими собой.

Наверняка именно в обществе анонимных алкоголиков Льюис избавляется от своего страха и находит новые жертвы. Где еще с такой же легкостью он выловит одинокую душу, которая поможет ему удовлетворить психопатическую тягу к насилию?

Тьерни, сам склонный к боязни одиночества, стал почти физически ощущать психологию преступника. Флорида казалась ему самым депрессивным местом на земле. Он рассчитывал, что это расследование заинтересует его, но его преследовали приступы непереносимой скуки. Чтобы развеять ее, он находил женщин, стараясь забыться в сексе и, возможно, в любви, но во время погони с короткими передышками это не срабатывало. Не имело значения, какие и сколько раз оказывались в его постели девушки по вызову, ему было одиноко и скучно. Он не испытывал полного удовлетворения и вдохновения, оставался разбитым и выбитым из колеи.

Когда его отношения с женщинами грозили продолжением, ему нестерпимо хотелось тут же сбежать. В Уэст-Палм-Бич хорошенькая официантка в ресторане Скорвина даже посмеивалась над ним, спрашивая, кто у него будет следующая и не настал ли уже ее черед. Он боялся связи, которая бы его захватила.

Бобби не спрашивал их имен и не записывал номера телефонов, машинально раздевал, лениво ласкал и трахался, как робот. Это был своего рода спорт. Но в старые времена спортом он был увлечен, спорт поддерживал не только физическую форму, но и прочищал мозги, давал эмоциональный заряд. Как бы он ни был замотан, не важно, устал или нет, Бобби всегда находил возможность для партии в гандбол или теннис. Физическая нагрузка снимала умственную усталость, но так было в дни молодости. Сейчас у него не было на спорт времени, и в частные клубы на побережье с улицы не войдешь.

Океан превратился в огромную перегретую ванну, пляж опустел, отдыхающие попрятались от духоты и пекла. Единственное спасение было в кондиционированной прохладе пабов и баров, каких-нибудь «Эрнис» и «Редс», где прислуживали очаровательные южанки, свежие раскомплексованные, влекущие своими формами, как неисследованная планета.

Но Бобби Тьерни сейчас было не до них. Он гнал машину по дороге номер один, мечтая об одном — отоспаться. Всю прошлую ночь Бобби маялся без сна, вскакивал с кровати в крохотном номере какого-то отеля, подходил к окну, чтобы подышать свежим океанским воздухом. В три часа он решил окончательно подняться, неспособный ни ко сну, ни к сексу.

Он продолжал вести свой внутренний диалог с «бывшей», так он называл Полли. Так ему по крайней мере было менее одиноко. Все случилось так быстро: она стала в открытую иметь несколько любовников. Таким образом, Полли поставила его перед фактом, который давно не был для него секретом. Он и винил себя, но все же гордился тем, что именно он потребовал развода. А она сразу согласилась, для нее супружеская неверность была способом избавиться от него.

Полли набралась снобизма, живя в Колорадо-Спринг, это можно скорее назвать презрительным чванством, но дело не в терминах, а в том, что она была такой. Она презирала и ненавидела обыкновенных мужчин, считала себя лучшей наездницей и экспертом по лошадям, лучшей теннисисткой, лучшей спорщицей, и вообще — лучшей…

Когда они встретились, она жила в Колорадо-Спринг и крутила роман с целой пожарной бригадой из Бата в Айдахо. Бобби познакомился с Полли в баре отеля «Броадмур», и на следующий день она пригласила его на партию в теннис. Она была тоненькой и очень гибкой, и очень сексуальной. В постели Полли меняла позы, как гимнастка снаряды, она задыхалась от страсти и доходила до пика наслаждения.

Она и в этом была снобисткой: все созданы для ее удовольствия. Почти год спустя они поженились, она — тщеславная богатая протестантка, он — из средней обывательской католической семьи. Она сказала, что ее покорили его сильные руки, рост и искренний смех, и ей нравятся бедные, но упорные и сильные мужчины.

Полли учила его ездить на лошади и стрелять, обещала полюбить, если он осилит нескольких знакомых ковбоев, и насмехалась, когда он говорил, что сможет защитить ее от этих твердожопых пастухов, среди которых она выросла. Трудно сказать, почему, несмотря на все их противоположности, Полли всерьез отнеслась к его личности. Возможно, она не желала упускать своего, и на Бобби уже накинула лассо. Она выросла среди мужчин, умела делать все то, что делали они. И укрощать мужчин было для нее таким же делом, как объездить мустанга. Она завоевала все ранчо и поставила на колени, а Бобби Тьерни стал ее собственностью. «С тобой я чувствую себя в безопасности», — говорила в те дни Полли. Что она имела в виду? Черт ее знает.

После рождения их первой дочери Бобби пришлось уехать во Вьетнам. Он тогда работал в Агентстве независимого развития. К службе в армии его признали непригодным из-за поврежденного колена, и приятель из Министерства иностранных дел помог Бобби получить работу и первую командировку. Как и многие молодые люди в те времена, Тьерни был одержим стремлением служить «благословенной Богом Америке». Он считал, что война закалит его, и с радостью согласился поехать во Вьетнам.

Бобби был в Дананге, когда получил от Полли письмо с известием, что она переехала, как она выразилась, «на выпас» и хочет найти работу и зажить, «как цивилизованная женщина».

Бобби порадовало, что она не теряется во время его отсутствия, и, вернувшись ненадолго в Штаты, он сделал еще одного ребенка. Он с легким сердцем снова поехал во Вьетнам. Полли жила в достатке, была свежей и чистой как красотки с рекламы мыла. После рождения второго ребенка ее фигура осталась такой же.

Она не употребляла больше марихуаны, читала писанину индийских гуру и принимала участие в акциях антивоенного движения. Но о Вьетнаме во время его пребывания в Штатах они не спорили, «Слава Богу, ты хоть не в армии, — говорила Полли, — ты помогаешь людям». Но в душе Полли подозревала, что Бобби участвует в каких-то операциях ЦРУ. Несколько раз, выпивши, она поднимала тост «за его начальников из ЦРУ» и кому-то говорила по телефону: «Он заявляет, что участвует в программах помощи гражданскому населению, но ведь у них у всех есть какое-то прикрытие».

Бобби не стал ее разубеждать, по ее тону было ясно, что она испытывает к нему скорее уважение, чем презрение. Даже если ее разум противился такому повороту дела, она эмоционально тянулась к опасностям и интригам, и он не стал ей противиться. Полли из всего извлекала для себя пользу.

Они были женаты уже два года и жили в Колорадо-Спринге, Бобби устроился на работу в Денвере, а Полли была беременна Лори. Свекровь продолжала настаивать, чтобы они переехали к ней на восточное побережье. Наконец она убедила Полли приехать в Бостон на Рождество. Но Бобби чувствовал в жене внутреннее напряжение и сопротивление, будто оставить Колорадо-Спринг и ранчо было равнозначно нарушению федерального закона. Он переживал и нервничал во время поездки, никак не мог расслабиться.

Очарование первых лет брака прошло, любовь притупилась, и Бобби почувствовал удавку на шее. На душе стали появляться рубцы, и по возвращении в Колорадо-Спринг он уже не ощущал между ними тех чувств, что были раньше, прежнего равенства и согласия.

Спустя годы он вспомнил ту поездку в Бостон на Рождество как первую трещину в их браке, их лодка любви дала течь. Тогда он впервые испугался, что может потерять Полли, а это было важнее любви к семье, к родителям. Полли стало все раздражать: он сам, его работа, привычки…

Кажется, его родители, и отец, и мать, почувствовали это раньше, чем сам Бобби, они предчувствовали, что его брак скоро развалится. Но они молчали, старались не сделать ничего такого, в чем их можно было бы потом обвинить.

Его родители жили нормально: чистый дом, спокойная жизнь, много работы. К этому приучили и Бобби. Полли такая жизнь была ненавистна. Разница в воспитании, положении и взглядах на жизнь дала себя знать.

Но полный разрыв был еще впереди. А тогда, в Бостоне, Бобби чувствовал на своем члене запах ее смазки, и мышцы живота продолжали судорожно сжиматься после оргазма. Тогда он прощал ей все и ни в чем не винил себя.

Возможно, если бы они просто жили, а не требовали друг от друга измениться по их собственным меркам, жизнь у них бы и сложилась. А впрочем, он не уверен, он просто не знает.

12

Высокоскоростная дорога тянулась через флоридские пампасы. В начале лета шли затяжные дожди, и местность покрылась зеленеющим кустарником. За окном проскакивали крупные скотоводческие ранчо, высокие пальмы, как часовые, стояли навытяжку.

Слева ползли крупные белые облака, грозившие застить все небо. Только что Бобби Тьерни ехал под палящими лучами солнца, и вот над пампасами засверкала молния, крупные капли дождя посыпались на землю, словно автоматная очередь, застучали по крыше и переднему стеклу автомобиля. За несколько минут погода резко изменилась.

Западнее, на возвышенности расположился Титасвиль. Впереди небо почернело, и Бобби свернул с шоссе на Титасвиль, основной населенный пункт на мысе Канаверал, где находился центр управления космическими полетами. Почему бы здесь не оказаться Льюису-Спарроу?

Мыс Канаверал притягивает многих, как магнит. Льюис мог доехать сюда на автобусе, деньги Марши и Эуджении припрятаны по карманам, в руках спортивная сумка, в которую он запихал и дневник Марши Фримен. Тьерни представил, как он соскакивает с подножки автобуса и идет по дороге к центру космических исследований, одинокий искатель приключений.

Бобби остановился в отеле «Холлидей инн», он искупался в небольшой ванной, побрился и стал искать в справочнике телефон общества анонимных алкоголиков. Из гостиничного номера виднелась силостная станция и довольно широкое озеро. Солнце скрылось, и вода в озере казалась темной и вязкой.

Бобби удалось выяснить, что собрание членов общества анонимных алкоголиков состоится вечером в баптистской церкви, ехать туда надо по дороге номер пятьдесят, это в стороне от основного шоссе.

Он уже был на нескольких собраниях общества во Флориде и чувствовал себя более уверенно, знал, как с ними разговаривать. Здесь в городке было полно государственных служащих, которые задерживались сверхурочно, многие приезжали на работу из Хьюстона или сюда ездили в главные офисы компании «Макдоннел Дуглас», — все они злоупотребляли спиртным по вечерам, и их жены, которые проводят дни в ожидании мужей, также снимают нервное напряжение алкоголем.

Мужчины и алкоголь становятся для многих женщин лекарством от стресса, он это точно знал. Так произошло и с Полли, когда он был во Вьетнаме. Конечно, у нее пристрастие к алкоголю было заложено раньше, но его долгое отсутствие послужило причиной. Женщины чаще страдают от одиночества и сильнее переживают, когда их бросают.

«Мужчины тоже, не знаю, кто больше,» — пробурчал про себя Бобби и стал собираться на встречу, времени было в обрез, и дорогу он не знал.

Собрание оказалось закрытым для посторонних, и Тьерни вынужден был тактично ждать больше часа прежде, чем они прервали дискуссию, чтобы попить кофе. Тогда Бобби прошел в просторную комнату и представился мужчине, которого сразу вычислил, как руководителя группы.

Собравшихся было человек двадцать: и мужчины, и женщины. По внешнему виду они мало чем отличались от тех, кого он видел на таких собраниях раньше в Уэст-Палм-Бич и в других местах Флориды.

Тьерни показал рисунок с портретом Льюиса, и двое мужчин сказали, что знают его. Один, назвавшийся Хеккером, сообщил: Льюис был на двух собраниях, здесь, в церкви, и на другом, в Кокоа, портрет очень похож, но парень, которого он видел, был с бритой головой.

Другой отказался назвать свою фамилию, назвал только имя — Пит, он вспомнил, что видел Льюиса в этой церкви.

— Он все время молчал, рта ни разу не открыл. Просто сидел в заднем ряду и слушал, а потом ушел.

— Дерьмо! — выругался Хаккер. — Послушай, Пит, этого парня ищут за убийство. Вам нужно поговорить с Рейбом Стрикленд.

Покачав головой, Хаккер отошел в сторону, оставив Тьерни наедине с Питом. Тот окликнул невысокую брюнетку лет тридцати, она с опаской поглядывала на детектива, но словно ждала, что ее позовут. Уж лучше поговорить с сыщиком здесь, чем он заявится к ней в дом. Тьерни уже видел такой страх в глазах у тех, кого он раньше спрашивал, никто не хотел, чтобы родные, знакомые или соседи узнали об их пристрастии к выпивке.

Брюнетку, как выяснилось, бросил один известный журналист, которого наняли для написания лоббистских статей о деятельности военных корпораций в рамках программ НАСА, и он переехал в Вашингтон. Она встречалась с Льюисом, сначала в Кокоа и здесь, в Титасвиле. Он просил подвезти его в отель, но было ясно, что ни в каком отеле он не живет.

— Вид у него был такой, будто он ночевал на болоте, полном москитов. Потом он представился членом общества, сердце у меня екнуло, я его пожалела и пригласила к себе домой. Вот и все.

— У вас были с ним отношения? — спросил детектив.

— Не ваше собачье дело, — брюнетка с ненавистью посмотрела на Бобби.

— Конечно, но он именно таким образом и действует. У меня есть основания утверждать, что сначала он затаскивает женщин в постель, а потом убивает… Посмотрите на этот портрет. Видимо, он изменил внешний вид, раньше он носил длинные волосы. — Бобби неотрывно смотрел в глаза Рейбы Стрикленд.

В Уэст-Палм-Бич Льюис носил длинные темные волосы, зачесанные назад, иногда собирал их в хвостик, который в народе называют «утиной задницей». Значит, Льюис напросился к ней в «мустанг» и потом попал в ее дом. Женщина она достаточно привлекательная, муж ее бросил, она стала пить.

Волосы у Рейбы были коротко острижены, приятный овал лица, большие сверкающие глаза, тонкие брови, под белой блузой едва выпирала маленькая грудь. Однако его наблюдения были прерваны предложением общества продолжить дискуссию.

Бобби решил выйти и подождать конца собрания, сделать пока кое-какие пометки в блокноте. Конечно, он мог бы сейчас уехать и найти Рейба на следующий день, но не хотелось откладывать разговор на завтра. И потом Бобби, стараясь влезть в шкуру Льюиса, уже видел Рейбу в своих объятиях, хотя гнал от себя эти мысли. «Ты же на работе», — одернул его внутренний голос.

После собрания Рейба, с традиционной для членов общества откровенностью, рассказывала ему о своей жизни, а он вспомнил несколько эпизодов из своей биографии, они пили кофе и много курили.

Ее отношения с Льюисом не имели продолжения. Он провел с ней только одну ночь, а потом уехал.

— Мне он показался милым мальчиком во всех отношениях, — сказала Рейба.

Бобби не сомневался, почему Льюис не захотел продолжить связь с ней. Она кругом была в долгах, все деньги потратила на покупку дома и новенького «мустанга». Она потеряла работу в цветочном магазине, он закрылся.

— Титасвиль приходит в упадок вместе с сокращением ассигнований на космические программы, — объяснила Рейба.

Она не стала искать новую работу, в обществе ей посоветовали переждать год, ей нужно было восстановить силы и здоровье, если она всерьез решила бросить пить, и Рейба выжидала. Может быть, она вернется к мужу, она еще не знает.

Она много переезжала с места на место и никогда раньше не имела собственного дома. Главное, что сейчас ее беспокоило, сказала Рейба, это оставаться трезвой, что она и делает. Поэтому она и осталась в Титасвиле.

Вся ее активная жизнь свелась к заседаниям общества, они ходят друг к другу в гости. Возможно, здесь она встретит мужчину, с которым можно связать свою жизнь. Сюда приходят не только такие, как Льюис, много разведенных мужчин.

— А Льюис был милым и тихим, я бы сказала — обаятельный, — задумчиво произнесла Рейба, прикуривая очередную сигарету.

Бобби очень хотелось выпить. Он не мог припомнить, чтобы ему так приспичило переспать с женщиной, которая оказалась рядом. Это трудно было объяснить, но на это его заводила откровенность Рейбы Стрикленд.

Она рассказывала о своей интимной жизни без традиционных женских ужимок, хихиканья и напускной стыдливости, не скрывая своих желаний. Ей нравится заниматься любовью, и она хочет этим заниматься. И раз уж она решила остаться в Титасвиле и быть трезвой, это не означает, что она будет жить затворницей.

То, что она рассказывала, имело для Тьерни и профессиональный интерес. Без понимания таких женщин нельзя было проникнуть в психологию Льюиса, разгадать мотивы его поведения. Прямолинейная самооценка Рейбы вызывала удивление, и он слушал рассказ о ее жизни, восхищаясь ее честностью, какую можно было бы назвать жестокой. Рейба говорила о себе, словно смотрела на себя со стороны.

О Льюисе она говорила так: «Главное, что ее привлекало в нем, было высокомерное презрение ко всему, вероятнее всего, это черта его характера или же своего рода протест, который ей был близок самой, она всегда была протестующей натурой».

Рейба была упорной и гордой женщиной, и в Льюисе она видела вызов, открытое неповиновение, которое сказывалось не только в мрачновато-хмуром виде, но и в манерах поведения: как он мял пустые пачки из-под «Кэмела», демонстрировал свою татуировку, как он одевался и вел себя на собраниях общества.

Ей нравилось его сильное тело и бритая под рокера голова.

— Это выглядит странно, — сказала Рейба, — но меня возбуждают мужчины, которым наплевать на свою жизнь.

Она понимала, что такое отношение к жизни может принести только вред и разрушить личность, и хотела с помощью психотерапии в обществе анонимных алкоголиков измениться. «Если мне удалось найти в себе силы бросить пить, — рассмеялась Рейба, — то я смогу найти приличного делового мужчину, который будет любить свой дом и оберегать меня». Но для этого мне надо самой измениться. Тьерни почувствовал, насколько она мало верит в возможность такой перемены, и выраженные ею вслух надежды — только слова.

Ее откровенность губит стремление к идеалам. Слушая Рейбу, Бобби ловил себя на мысли, что чем-то она напоминала его бывшую жену. Полли тоже была честная в самоанализе, реально оценивала свою жизнь, а это не приносит душевного комфорта.

Бобби чувствовал себя уже старым в свои тридцать шесть лет. Удивительно было видеть женщину вроде Рейбы или Полли, которые настолько ясно понимают, что оказались в сточной канаве. Подобные настроения возникают у официанток, портовых девочек и кинозвезд, но представительницы среднего класса, особенно верхней его прослойки, подавляют в себе такое мироощущение. Жить с жестокой самооценкой очень трудно, так было с Полли.

Бобби решил перевести разговор на Льюиса. Он оставался у Рейбы всего одну ночь не потому, что она его выгнала или была негостеприимной. Он был нервозен, и какое-то чувство заставляло его бежать, а куда он сам не знал.

Детектив предполагал, что Льюиса гнало чувство вины за те два убийства, и он не мог спокойно сидеть на одном месте, его преследовал страх. Слишком короткое расстояние отделяло его от Уэст-Палм-Бич, и он все еще находился в границах штата.

Наверняка Льюис понимал, насколько для него опасно появляться на собраниях анонимных алкоголиков в Титасвиле, но все же он пошел туда. Что это — глупая бравада или игра с судьбой? В самом деле, не пусковые же установки ракет, астронавты и завоевание космоса влекли его сюда?

Не прошло и суток после того, как он задушил Маршу Фримен, и вот он сходит с автобуса и идет на собрание общества. Выглядит как безрассудство. «А он наглый, этот ублюдок, — подумал Тьерни, — не боится рисковать».

— Простите, что отнял у вас столько времени. — Бобби одарил Рейбу своей открытой ирландской улыбкой и стал прощаться.

В дверях он оглянулся на Рейбу, она выглядела разочарованной, словно стала персонажем постановки, для которой драматург не написал финал. Красивая и неудовлетворенная женщина.

Тьерни завел машину и поехал к своему отелю, где сможет выпить и расслабиться. Завтра он покинет Титасвиль.

Дальнейшее путешествие детектива по прибрежной Флориде прошло без приключений. После Титасвиля ни в одном городке он не узнал ничего для себя важного. Бесполезные расспросы заканчивались тем, что он предупреждал о возможном появлении Льюиса, оставлял свою визитную карточку с номером телефона конторы в Бостоне и просил сразу же отзвонить в полицию и ему в контору, если объявится человек, похожий на Льюиса.

Его просьбу встречали с недоверием и подозрительностью, хотя вслух этого никто не высказывал. Так было чаще всего. Очень многие члены общества имели неприятности с законом в прошлом и проявляли вполне очевидное нежелание обращаться в полицию или звонить какому-то пришельцу-сыщику.

И все же он надеялся. Бобби будет каждый день отзванивать в Бостон, рассчитывая хоть от кого-то получить информацию. Где-нибудь Льюис да объявится — с его бритой головой, колющим взглядом и татуировкой на руке, готовый задушить и ограбить очередную жертву.

В Уэст-Палм-Бич Тьерни из-за дикой жары и духоты растерял свою энергичность, чувствовал полный упадок сил. Но предстоящая поездка в Джорджию несколько улучшила его настроение, мозги прочистились, пробудился интерес к окружающему.

Когда он покидал мыс Канаверал, в пути его сопровождала сильная гроза и ветер с океана приносил прохладу.

Изменилась и архитектура. Если в южной Флориде большинство домов строилось из цементных блоков, покрытых штукатуркой, то севернее встречалось больше деревянных домов с крепкими ставнями на случай урагана, и на лужайках зеленела естественная растительность, а не специально посаженные кусты.

Повсюду группками играли дети, а в Уэст-Палм-Бич редко увидишь ребенка на улице. Там от жары прячутся в домах и детей развозят на автомобилях. Если сравнивать Джорджию с «золотым побережьем» Флориды, Бобби назвал бы это визитом на солнечную сторону Луны. Пальмы сменились соснами. В Нью-Ингландер, самом сердце Джорджии, и дышалось легче.

Короче, Джорджия ему больше нравилась. Тьерни остановился в небольшом отеле в Брунсуик на развилке дорог, одна вела к Сент-Симонс Айленду, другая в Джекилл-Айленд. Это были два известных курорта, где можно поправить здоровье, развлечься на яхтах и заглушить скуку алкоголем.

Льюис, которого неосознанные импульсы влекли к сексу и яхтам, мог останавливаться в сонном Брунсуике. Тьерни выяснил по телефону, что собрание общества анонимных алкоголиков состоится в восемь тридцать вечера в «Кантри конвалесент хоум», если ехать по шоссе на Олни, то на машине туда всего минут пятнадцать.

Бобби выехал в восемь, по дороге заскочил в универсам, купил бутылку спиртного и сделал из нее несколько глотков. Сегодня он с уверенностью мог им сказать, что тоже алкоголик и примет участие в собрании на общих основаниях. Это даст ему возможность лучше познакомиться с участниками. На закрытых собраниях, как он убедился, приходится отлавливать людей, торопящихся после дискуссии домой, в спешке задавать вопросы и сталкиваться с недружелюбным остракизмом по отношению к пришельцу со стороны.

Сегодня роль сыщика придется поменять на образ кающегося алкоголика. Он будет вести себя так, как действует Льюис.

Все расселись вокруг двух составленных вместе столов в помещении кафетерия. На стенах висели плакаты с полезными афоризмами. «Во славу Всевышнему», — прочитал Бобби на одном из них.

Члены общества с южным темпераментом приветствовали друг друга. Тьерни представился, как член группы анонимных алкоголиков в Тантоне, штат Массачусетс, сказал, что он не пьет уже почти четыре с половиной месяца, а в город заехал по делам бизнеса. Бобби демонстративно старался дышать в сторону, рассчитывая, что запах перегара после трех порций водки за обедом непременно заметят. Правда, после этого он принял таблетку, нейтрализующую действие алкоголя, и держал в кармане еще одну — про запас. Естественно, никто этого не заметил, да и не пытался это сделать.

Его появление выглядело как встреча старых друзей, которые давно не видели друг друга. Члены общества отнеслись к нему почтительно и дружелюбно, никто не встретил в штыки «чужака», впервые вошедшего в их круг.

К своему большому удивлению, Бобби увидел двух подростков-негритят, на инвалидных колясках. Их головы едва возвышались над спинкой кресла, тела, судя по всему, были частично парализованы, только руками они могли крутить большие передние колеса. Старшему едва ли было больше четырнадцати. Он катался по коридору, потом въехал в зал кафетерия и стал маневрировать между столиками.

«О, Боже, вся жизнь этих ребят сводится к таким развлечениям, больше они ничего не могут. И не смогут до самой смерти!» — подумал Бобби.

Странно это или нет, но он стал проникаться сочувствием к людям из общества. Бобби был уже на стольких собраниях, что без ошибки мог сказать: большинство мужчин тянуло в общество чувство внутреннего одиночества, стремление найти родственные души и взаимопонимание.

Он и сам боялся пустоты и своего отношения к жизни, как и они все. Происходящее на собрании он стал воспринимать с пониманием. Философия, которую они культивировали, строилась на постулате, что нужно проживать каждый день, как последний, и делать только что-то значительное. По иронии судьбы девиз на банках пива «Шлитц» и общества анонимных алкоголиков был одним и тем же: «Мы живем только один раз». На каждом собрании такие слова можно было видеть на плакатах в тех или иных формулировках. И даже эти парализованные ребятишки жили словно по тому лозунгу, надеясь и веря. Они с радостью крутили колеса своих каталок, гоняя по кафетерию. И хотелось хоть чем-то им помочь.

Обо всем этом размышлял Бобби Тьерни, сидя на собрании общества. И он почти не лгал, когда сказал:

— Меня зовут Бобби, и я — алкоголик.

Однако поиски убийцы оставались его главной задачей. Бобби постарался сконцентрироваться на своей миссии.

На собрании общества было несколько женщин, которые могли бы привлечь внимание этого маньяка. Представляя себя на месте Льюиса, он внимательно разглядывал возможных кандидаток. Одна девушка была слишком хорошенькой для него, ей всего-то года двадцать три. Натуральная блондинка с темными глазами и легким загаром, под спортивной рубахой торчали соски, указывая на упругие груди. У нее было личико телеведущей или фотомодели, рекламирующей апельсиновый сок и диетическую «Пепси» после игры в теннис. С такой фигуркой, подумал Тьерни, ей самое место делать карьеру в шоу-бизнесе, а не появляться на собраниях мечтающих о трезвой жизни алкоголиков. Неужели и она тоже так втянулась в это дело? Слишком рано.

«Мои родители пили, и я стала привыкать к алкоголю, потом пристрастилась к наркотикам. Вот почему я здесь», — объяснила девушка.

— Меня зовут Руфи, я — алкоголичка и наркоманка, — сказала она. — «Двенадцать ступенек» для меня — единственный путь к спасению.

Это было темой дискуссии в тот вечер — «двенадцать ступенек» или заповедей, составленных много лет назад, как способ возвращения к нормальной трезвой жизни. Во всяком случае так уверяли члены общества. И Руфи им поверила. «Я решила изменить свою жизнь с помощью Всевышнего», — сказала она.

Она производила впечатление человека, лишенного эгоцентризма, плывущего по течению. Деятельность общества ее полностью захватила, она со всей чувственностью, присущей молодости, оказалась в его объятиях. В ее словах были искренность и вера.

Нет, она слишком молода для Льюиса. И потом он охотится за деньгами — материальная цель служит оправданием его действий. Она — такая хрупкая и ранимая, причинить ей боль — это слишком, даже для Льюиса.

А, впрочем, недоносок с извращенной психикой на все способен. Что ему стоит сломать этот юный цветок?

Бобби перевел взгляд на другую женщину. Она представилась учительницей. На взгляд Бобби, она была слишком худой. Рядом с ней сидела высокая южанка лет сорока по имени Вера, было в ней что-то провинциальное. Густые волосы выкрашены хной, длинную шею подчеркивает стоячий воротничок белой блузы, сквозь которую просвечивает жесткий черный лифчик. Несмотря на свой несколько странноватый вид, она вызвала у Бобби симпатию.

Он встречал таких женщин в разных местах, с такой Верой можно было выпить пива в баре и дружески поболтать. У них не совсем приятная кожа и неразвитая грудь, но они чистосердечны и доброжелательны, хотя и не избалованы мужским вниманием.

Вера рассказала, как она овладевает «ступеньками» и что они значат для нее… Дискуссия длилась больше часа, потом они сделали перерыв, чтобы выпить кофе и перекурить.

Тьерни ожидал, что будет дальше. Он поймал на себе взгляд Веры и ожидал, что она подойдет к нему и предложит вместе вернуться в Джорджию. Когда Бобби сказал, что он из Массачусетса и посещает там собрания анонимных алкоголиков, но не может овладеть и первой ступенью, то есть представить себе жизнь без выпивки, все заулыбались. Лидер группы сказал, что «все приходит в свое время». Бобби выглядел, как напроказничавший ребенок, и он надеялся, что он выбрал именно тот образ, который может привлечь внимание Веры с ее желанием всех опекать и мягко наставлять на путь истинный.

Да, он играл определенную роль. Так бы повел себя и Льюис, если бы он попал в эту компанию. Он, дескать, понимает, что губит себя алкоголем, но не может преодолеть пагубную тягу. Бобби старался не фальшивить. Он признался, что сам страдает от своей слабости и надеется все же завязать. Пока же он, сказал Бобби, остается в сточной канаве, в отличие от большинства из них, и не очень-то верит в действенность «двенадцати ступенек».

Сами они прошли через этот этап и отнеслись к словам Бобби с сочувственным пониманием. Его заверили, что придет еще день избавления, главное — не пить. Тьерни понимающе кивал головой.

— Если вы понимаете, что это необходимо, — сказал один из членов общества, — значит, вы сможете.

Вера наполняла целлулоидные стаканчики кофе, и Бобби оказался рядом с ней. Он признался, что очень одинок, страдает бессонницей и очень изматывается в бесконечных переездах. Она его хорошо понимала, так как сама много путешествовала.

Когда собрание закончилось, Бобби предложил подвезти Веру. Район, в котором она жила, находился в самом начале шоссе на Сент-Симонс Айленд, недалеко от его отеля.

— Вы ведь ирландец, не так ли? — заметила Вера. — У вас, как у всех ирландцев, большие руки, чуть сгорбленная спина и широкая открытая улыбка. И еще — мармелад в волосах.

— Там, где я раньше жил, было много ирландцев, — рассмеялся Тьерни, морщинки разбежались из уголков глаз.

— А я родилась в Гринсборо, штат Южная Каролина, и жила везде, где леди может дать отдохнуть своим усталым ножкам. Вера Мартин Маккензи бывала и в тех местах, откуда вы приехали. — Она закурила сигарету.

— Вы еще скажите, что в Массачусетсе нет такой дороги, по которой вы бы не проехали, — весело поддел собеседницу Бобби.

— Можете мне не верить, ирландец. Я проехала больше дорог, чем указано на карте, и все они вели меня сюда, в этот город и в эту группу анонимных алкоголиков. Жаль только, что я попала так поздно в конечный пункт моих скитаний. Мое дряхлеющее тело так бы не страдало, явись я сюда пораньше. И я бы не пережила столько горя, — сказала Вера.

В районе, где жила Вера, было много прибрежных ресторанчиков. Они зашли в один из них перекусить. Стены зала были выложены ракушками, собранными на берегу Сент-Симонс Айленд. Бобби и Вера выбрали столик у стеклянной стены, откуда была видна прибрежная полоса от Саунда до порта в Брунсуике. Разноцветные блики играли на темной воде.

Зал ресторана напоминал корабельный кубрик. В стену, отделяющую от кухни, были вделаны иллюминаторы вместо окон, через них официантки получали подносы с заказанными блюдами. Не хватало только старых капитанов, потрепанных штормами, с прокуренными трубками. Обстановка располагала к выпивке.

На собрании он выпил слишком много кофе, и кисловатый привкус хотелось заглушить чем-нибудь покрепче, а в баре так призывно звенели рюмками. Ему не пришлось хитрить, Вера легко угадала его желание. Очень непринужденно она сказала, что они могут зайти в ресторан перекусить и он возьмет себе что-нибудь выпить, раз уж ему так, черт побери, неймется.

— Я уверена, что вы солгали, когда уверяли нас, что уже четыре месяца как завязали, — сказала Вера. — Вы только примериваете на себя программу общества. И не беспокойтесь обо мне. Я уже восемь лет не пью и не собираюсь снова начать.

— Как вы меня разгадали? — полюбопытствовал Бобби с хитроватой ухмылкой.

— Дорогой, вы такой же прозрачный, как кодакский слайд. Кого вы хотели надуть вашими рассказами, «как это трудно все время путешествовать и оставаться трезвым?» Пьющего видно за версту. Я безошибочно определяю, завязал человек или нет.

— Это настолько очевидно? — спросил Бобби.

— Так же легко, как узнать Мадонну на нудистском пляже. Пойдите-ка лучше в бар и примите свою дозу. Если человек дозрел до трезвой жизни, это видно. Когда выпито под завязку, вы будете молить Бога, чтобы снова не попасть в какие-нибудь неприятности.

Бобби уже хотел было признаться, что никакой он не алкоголик, но побоялся, что тогда двери общества в этом городе будут для него навсегда закрыты. И потом он увлекся своей ролью. Изображая выпивоху, он подражал Льюису, и еще неизвестно, куда это его приведет.

А Вера вела себя так, будто была доброй старшей сестрой всех потерянных мужчин с проселочных дорог от юга до запада. Тьерни встречал таких во Вьетнаме, они работали медсестрами и раздавали гуманитарную помощь, подтирая чужое дерьмо и подставляя плечо мужикам, чтобы те могли поплакаться. Второпях обученные, бесстрашные, с искренней верой в чистоту человеческого сердца, они принимали на себя чужую боль и вину, даже если вся их внутренняя сущность протестовала против жестокости и ужаса войны. Возможно, такое самоотречение объяснялось тем, что происходящее вокруг было выше их понимания.

Тьерни считал, что в таких женщинах удивительно сохранилась детская непосредственность. Он сам не раз попадался на зов таких отзывчивых сердец, и они верили его вранью. Те, кто живут в выдуманном мире, непременно вляпываются в чужое дерьмо. А те, кто им вешает лапшу на уши, никогда не признаются, сколько дерьма в них самих. Если, конечно, они сами не восстанут против себя. Об этом думал Бобби Тьерни, слушая прямую и колоритную речь Веры Маккинзи.

У Веры были все понимающие зеленые глаза, подведенные черным карандашом, очень подвижное живое лицо — это делало ее даже привлекательной, по-своему миловидной, почти красивой. В этих глазах мир был большой «страной Мальборо», населенной честными и смелыми мужчинами. Наверняка, таким же казался ей и Бобби Тьерни. Ему это было приятно. А она гордилась, что живет в такой «стране».

Возможно, он просто расфантазировался, но Вера заразила его своей уверенностью и оптимизмом. Она обогнала его на двенадцать ступеней, пошутила Вера. А может, в эту минуту была как раз серьезна. Она считала себя ответственной перед теми, кто пытается одолеть первую ступень философии общества. Кто все еще слаб и страдает. Но Тьерни страдал совсем по другим причинам.

Бобби решился и показал Вере портрет Льюиса. Он попросил представить этого парня с бритой головой. Видела она его?

— Нет, — ответила Вера, чуть насторожившись.

— Нос у него, как у актера Джорджа Скотта, более длинный, видимо, был перебит в драке.

Вера снова внимательно посмотрела на рисунок.

— Не думаю, что я его видела. А зачем вам нужна эта мумия? Он увел у вас женщину? — спросила она с насмешкой, в ее зеленых глазах светилась надежда, что новый знакомый страдает от неразделенной любви.

— Нет. Просто я должен его найти. Не могу вам всего рассказать, но он может появиться на собраниях общества.

— Успехов в поиске! — язвительно пожелала Вера. — Таких парней тьма тьмущая, я их видела десятки на разных пляжах. Подобный тип может угнать портовый кран, если вы понимаете, о чем я говорю.

— Да, в этом-то все и дело. Этот может… — Бобби спрятал рисунок во внутренний карман, пожал плечами. — Значит, здесь мне его найти не светит.

Он допил свой стаканчик рома с тоником. Это был уже второй, а Вера выпила две чашки кофе. Бобби был расстроен, что Вера не может ему помочь, но слушал рассказ о ее жизни с желанием и интересом. Ей нередко приходилось падать в пропасть, застревать в расщелинах на жизненном пути, когда она стремилась достигнуть вершины.

— Я говорю о вершине честности перед Всевышним, — объяснила Вера. — А вы мне понравились, ирландец, — сказала она, когда он прикончил свой ром. — Меня всегда тянуло к ирландцам. За одним я даже была замужем, его звали Джек Флинн, по прозвищу Железный Джек.

Вера работала агентом по продаже грузовиков «шевроле» в этом заштатном городке. Она призналась, что ей нравилось что-то продавать, и хотя она мало что понимала в грузовиках, но если появлялся покупатель, могла показать «высокий класс» обслуживания.

— Южные мальчики любят грузовики, в этом все дело. Как ковбои обожают своих лошадей. От меня и требовалось-то всего: сидеть в прохладном офисе и наблюдать, как они обхаживают грузовики кругами, сдувают с них соринки и со значением стучат носком ноги по резине. Они просто влюблены в эту груду металлолома…

Вера пригласила Бобби зайти к ней домой, как он и надеялся, и он сопровождал ее до небольшого домика под высокими елями. Здесь она жила в летний сезон, а на остаток года сдавала его одной семье из Нью-Джерси.

— Он — художник, — рассказывала Вера, — и здесь может спокойно работать, наслаждаясь мягкой зимой. Двое его детишек ходят в местную школу. А на лето они возвращаются в Нью-Джерси. Меня это устраивает. Когда они здесь, я переезжаю к моей подруге Лауре, у нее свой магазин одежды в Брунсуике.

Она сразу поняла, что ее гость — алкоголик.

— Я хочу сказать, что вы можете выпить две порции и на этом остановиться. — Она не сомневалась, что у Бобби есть проблемы с выпивкой, хотя он и не стал пока законченным алкоголиком, но все же спросила, зачем он пришел на собрание: — Не только ведь за тем, чтобы найти этого похитителя портовых кранов, правда? — и опять на ее открытом лице отразилось подозрение.

— Нет, конечно, — соврал Бобби, — у меня есть проблемы с выпивкой. Периодами я пью очень много, и со мной стали происходить всякие вещи, ну, со здоровьем и все такое.

Последние слова он проглотил и смущенно потупился, Вера не стала настаивать на продолжении этой темы. Она налила себе в высокий бокал охлажденный апельсиновый сок и поинтересовалась у Бобби:

— Что предпочитаете — кофе, чай или меня? А можно и апельсиновый сок.

Бобби чуть не свалился с пластикового стула, который «эти янки из Нью-Джерси по странной случайности до сих пор не сломали».

Вера позабавила Бобби еще несколькими анекдотами из своей жизни. Так, в начале пятидесятых она служила вольнонаемной на базе военно-воздушных сил в Сакраменто. Была уже такой «дылдой, как сейчас», и крутила роман с одним офицером, майором Беном Раушем. Он каждый день приглашал ее вместе с ним пообедать в дом на колесах, установленный за воротами базы. Ей приходилось удирать из расположения гарнизона, спрятавшись под брезентом на полу грузовика, чтобы ее не заметили караульные. Они откатывали вагончик подальше в окрестности города Милс, выпивали ужасное количество виски и валились с ног, а потом также тайком пробирались обратно на базу, и он выгружал Веру где-нибудь на задворках конторы, где она якобы целый день работала радиотехником.

— Срок контракта пролетел, как один день, я и заметить не успела.

Потом судьба забросила ее на восток Штатов, где она встретила Джека Флинна, он жил в Сан-Франциско.

Вера готова была рассказывать всю ночь, и Бобби уже нетерпеливо поглядывал на часы. Он поинтересовался у хозяйки, не устала ли она от гостя. Вера подошла к нему и сказала, что они оба свободны и им уже чуть больше двадцати одного года, так что они вольны делать то, что им хочется. При этих словах она вытащила из прически шпильки, и ее рыжеватые волосы распустились до плеч.

Вера была высокой женщиной, но все же Бобби был выше. Когда он поднялся ей навстречу, слишком усталый, чтобы сопротивляться ее натиску, их губы встретились, и Вера всей грудью прижалась к нему, полная желания.

Они спали, обнявшись, на ее двуспальной кровати. Она чуть посапывала во сне, Бобби дремал, чувствуя ее правую руку на своем бедре. Посреди ночи он проснулся от того, что она просунула свою коленку ему между ног, и Бобби чуть развернулся к ней, чтобы Вера могла чувствовать его член.

Они снова занялись любовью очень традиционным способом, как она этого хотела.

— Только без всяких трюков и гимнастических упражнений, — попросила Вера после их первого захода. — Ты — крупный мужик, ирландец, и я хочу чувствовать всего тебя на себе от головы до пяток, каждое движение мышц, твои губы и твои мужские прелести, пока ты скачешь на мне, как жеребец. Я очень старомодная женщина.

Она пускала сигаретный дым в потолок и слушала приятную музыку-кантри по маленькому радиоприемнику. Что касается Бобби, то он получал удовольствие от того, что так ярко сияли звезды. Она так все здорово проделала, подталкивая его к игре с ней. Когда он расстегнул лифчик, на руки ему вывалились на удивление большие белые груди с розовыми сосками, а путь к заветному местечку был настолько возбуждающим, что он, не успев ее раздеть, уже с трудом себя сдерживал.

Конечно, Вера была не так молода и красива, как официантка из рыбного ресторана в Уэст-Палм-Бич. Она оказалась вовсе не тощей, как ему представилось с первого взгляда, а плечистой, широкой в кости, с округлыми бедрами и упругим животом. Лобок густо зарос вьющимися красно-коричневыми волосами. Когда Бобби снял с нее трусики и запустил руку, нежно массируя лобок и внутреннюю поверхность ляжек, влагалище сразу открылось и стало влажным.

Он вошел в нее свободно и тут же ощутил игру сокращающихся мышц. Инстинктивно он нашел особенно возбуждающий ее ритм и амплитуду движений. Она лежала на спине, обняв его руками за шею и сжав ногами его бедра, то ритмично двигаясь с ним в такт, то замирая, и тогда он особенно остро чувствовал, как она сжимает его внутри себя. Оргазм был обоюдным и бурным.

Ему хотелось остаться в ней и так заснуть, и только необходимость помыться заставила его с сожалением вынуть свой член и встать с постели. Душ освежил, но было такое чувство, что из него высосали всю жизненную силу. Черт возьми, он уже давно не трахался с таким наслаждением. И во второй раз Бобби получил не меньшее удовольствие.

Вера не говорила ему, сколько ей лет, но он украдкой взглянул на ее водительское удостоверение. Удивительно, но Вере был пятьдесят один год.

Утром она встала раньше Бобби и незаметно ушла на работу. Бобби выпил у нее на кухне кофе с тостами и поехал в свой отель.

По дороге он передумал и выехал к пляжу в нескольких милях от Сент-Симонса. Бобби плавал долго и до тех пор, пока совсем не устал, но получил заряд бодрости.

Он позавтракал в кафе «Кинг энд Принс Бич отел» — ультрасовременной гостинице, воздвигнутой прямо над водой, потом какое-то время глазел на игроков в теннис. Когда они закончили партию, он отправился в бар и выпил мартини со льдом. Вернувшись к Вере домой, Бобби подремал, ожидая ее прихода с работы.

Так все и сладилось, они оба по вечерам ходили на собрания общества. Днем он колесил на машине в поисках Льюиса в близлежащей местности, а Вера работала в конторе на Рэндольфа Шевроле. Перед возвращением домой они ужинали в каком-нибудь ресторанчике на побережье.

Вскоре Бобби исколесил всю территорию от Брунсуика до Сент-Симонса, побывал на Джекилл-Айленд и Си-Айленд. Члены общества анонимных алкоголиков встречали его везде с большой теплотой и на одном собрании даже попросили руководить дискуссией, что он и сделал.

Бобби очень откровенно поведал о том, как он рос в Мансфилде, потом они переехали в Даксбэри, когда отец вышел на пенсию, и как он получил работу, радуясь, что она связана с путешествиями и приключениями. Как он потерял жену и трех дочерей, стал зависеть от выпивки. Он еще «не выпил свою цистерну», не дошел до пика, как говорится, но хочет завязать. Программа общества, сказал Бобби, помогла ему ограничить ежедневную дозу одним-двумя стаканчиками, для него это уже прогресс, и он очень благодарен за это всем членам общества.

Он почти не врал, потому что действительно старался ограничиваться одной-двумя рюмками. Ему пришлось акцентировать внимание аудитории на том, что он уже четыре месяца «держится», так как выступать на собраниях по традиции приглашали тех, кто не меньше трех месяцев ходит трезвый.

Закончив свой спич, он взглянул на Веру, но она только пожимала плечами и смотрела в сторону: конечно, это его дело, что говорить, и вопрос его совести, она этот грех на себя не берет. Все остальные слушали его с молчаливой поддержкой и дружелюбием, и Бобби очень хотелось выразить им свою благодарность. Ведь посещение собраний общества действительно ему много дали, он получил толчок к возрождению и все прочее. Короче, он достаточно искренне всех благодарил.

Для поиска Льюиса он сделал только одну вещь. По его просьбе из Уэст-Палм-Бич ему прислали новый портрет, уточненный с помощью свидетельства Рейбы Стрикленд. Теперь Бобби не нужно было всех предупреждать, что разыскиваемый тип может быть без волос с длинным перебитым носом. Художник очень точно отразил его пожелания, но, к сожалению, пока расследование шло без заметных успехов.

Скорее всего Льюис миновал этот регион без остановки, где сам Бобби не без удовольствия для себя внедрился в чужую жизнь. Он всегда считал, что люди или слишком доверчивы, или излишне настороженны. Но атмосфера общества анонимных алкоголиков настроила его на иное понимание вещей: если ты искренне делишься с другими людьми своим сокровенным, то вправе рассчитывать на сочувствие и понимание. Отдавая другим, ты сам многое приобретаешь. Так получилось и с Верой.

Вот уж в ком он не ожидал встретить такой оптимизм и уверенность, так среди этих потерянных людей, которые совместными усилиями преодолевали в себе страх одиночества и безверие в собственные силы. Бобби считал, что эти люди не станут подкладывать дерьмо другим. И они настолько доверчивы, что Льюису не составило труда втереться в их круг. Как и Бобби Тьерни, впрочем.

Нужно было доиграть свою роль до конца. И Бобби вытащил последний козырь перед самым отъездом из Сен-Симонса: он попросил Веру одолжить ему денег.

Он с интересом наблюдал за ее реакцией. Вера была в замешательстве, тогда Бобби объяснил, что ему нужно съездить по делам в Чарлстон, дня через два он вернется, и попросил две тысячи долларов.

Когда Вера послала его к черту, он был очень доволен. Позже, за пивом с креветками и крабами Бобби рассказал всю правду о себе и сказал, что на следующее утро после завтрака он отправится в путь. Она восприняла эти новости спокойно, так как подобные вещи в ее жизни случались много раз, и она ожидала такой финал. Если он действительно нуждается в деньгах, сказала Вера, она залезет в свои сбережения и даст ему какую-то сумму.

— Но, конечно, не все эти чертовы две тысячи, я одолжу тебе деньги, так и быть.

Она вышла в домашнем халате проводить его до машины. И они смущенно, но с чувством, расцеловались под высокой елью. Запах ее духов смешался с хвойным запахом, он еще долго будет вспоминать этот аромат Джорджии. Бобби наклонился и поцеловал ее в просвет распахнувшегося на груди халата. Вера на несколько секунд прижала к себе голову Бобби.

Отъехав от дома, он оглянулся: Вера помахала ему рукой, с трудом сдерживая слезы, она резко отвернулась и поспешила в дом.

Бобби закурил сигарету и, вытащив из «бардачка» карту дорог, разложил ее на соседнем сиденье. Его путь лежал через Саванны в Чарлстон, все дальше отдаляя его от Веры Маккензи.

13

Гейл узнала последние новости, когда Блайден позвонил ей во время обеда. Они только что вернулись с пляжа, она открывала дверь дома и услышала телефонный звонок.

Спринджер хотел чисбургер, а Гейл — в сортир. Она не ждала звонка Блайдена, он сказал, что уезжает на прием, устраиваемый Бартонами, их общий знакомый работал в Вашингтоне в администрации Кеннеди и Джонсона. Пригласили всех, кроме Гейл и, разумеется, Спринджера.

— Вам следует серьезно пересмотреть свое отношение к Спринджеру, — осуждающе произнес Блайден. — Все знают, что вы снова работаете, и я полагаю, Гейл, вас снова будут рады видеть в любое время, как только вы избавитесь от этого противного юнца, который отпугивает всех, словно привидение. Он очень неприятный тип, вы это сами знаете…

— Перестаньте вести себя, как занудный дядюшка, — оборвала его Гейл.

— Мне хотелось обсудить с вами один вопрос, — сказал Блайден, задетый ее контратакой. — Я получил письмо, которое нужно вам прочитать. Возможно, оно изменит ваше настроение…

— Почему бы вам не приехать, Блайден? — с сарказмом поинтересовалась Гейл. — Вы сможете пожевать чисбургеры с нашим другом Спринджером. Он как раз сейчас их жарит. Я могу попросить сделать еще одну порцию. И вы сможете сказать ему лично все то, что сказали мне. Расскажете, как он разрушает мой социальный имидж. И, пожалуйста, подробно объясните ему, от чего я по его вине отказываюсь. Мне бы хотелось, чтобы он это знал.

— Я лишь хотел сказать, что вам следует больше общаться с другими людьми, чтобы вас приглашали. Вы должны понять, что из-за этого дрянного мальчишки, который все время крутится вокруг вас, многие стали вас избегать. Вот и все. Поверьте, я с радостью всем рассказываю о ваших успехах.

— Может, вы и мне об этом подробнее расскажете? — Гейл сняла телефон со стены и пошла приготовить себе коктейль.

— Я получил письмо от Миджа Рэклиффа, который, если помните, работает секретарем по общественным связям у Жаклин Онассис. — Блайден развернул бумагу и прочитал Гейл текст письма:

«Дорогой мистер Раскин, миссис Онассис ненадолго уехала из страны, но я счел возможным ответить за нее на ваше недавнее послание.

Я уверен, что миссис Онассис не волнует, если кто-то купается на принадлежащей ей территории пляжа, поскольку ее планы строительства дома там еще не оформились.

Вспоминаю ваши теплые поздравления, когда она впервые появилась в издательском мире. Вы были первым литературным агентом, который выразил ей свое положительное отношение, и миссис Онассис испытывает к вам чувство искренней благодарности.

Конечно, по ее возвращении я сообщу ей о вашем письме. Лето так быстро кончается, и я не вижу причин для вашего беспокойства.

С наилучшими пожеланиями, с уважением к вам,

Мидж Рэклифф».

Блайден помахал письмом в воздухе.

— Вот видите! Я встречался с ней в «Викинге», и я действительно был первым литературным агентом, с которым она согласилась пообедать. Чудесная женщина, просто очаровательная!

— Замечательно. Значит, можно захватить все побережье до рифов?!

— Только если вы будете со мной. Впрочем, вы могли бы ей написать сами, если захотите, — отпарировал Блайден.

— Конечно, мы ведь знакомы. В былые времена все здесь друг друга знали, это было мое время… — Гейл закурила сигарету, она представила, как они с Жаклин прогуливаются по берегу, и ухмыльнулась: «ее время» прошло.

Блайден вслушивался в тональность ее голоса и, казалось, уловил насмешку над собой в словах Гейл. Она не раз давала ему понять, что его возможности уже не те, что прежде, и все больше утверждалась в этом.

— Вы все такая же упрямая, не так ли? — слегка обиделся Блайден, ему было не привыкать к колкостям Гейл.

— Нет, я совсем не упрямая. Просто меня иногда задевают воспоминания о нью-йоркском прошлом. Поймите, я не имею ничего против Жаклин, и если вы нас сведете на берегу без стычки с ее телохранителем, не буду против. Ради Бога, Блайден, не подозревайте меня в том, чего я не чувствую. Вы же сами стремились сюда приехать на уик-энд и каникулы, несмотря на все прелести вашей нью-йоркской жизни, а меня все это уже давно не прельщает, поймите. Просто меня уже не волнует Жаклин. Весь мир, который вы так любите, остался для меня в прошлом.

— Чепуха, Гейл! — прервал ее Блайден. — Вы все это говорите только для того, чтобы испортить мне настроение. Жаклин — замечательная женщина, вы сами это знаете, и мне было приятно получить это письмо. Оно служит пропуском на самое красивое побережье не только на восточном побережье, но и во всем мире. Спросите любого, Гейл. Оно расширит наши возможности для отдыха. Вместо того чтобы сидеть взаперти в вашем доме, вы можете совершать чудесные прогулки на природе в этих волшебных дюнах. Это же такая возможность!

— Может, вы и правы, не хочу спорить, — сказала Гейл, хотя сообщение Блайдена ее мало взволновало.

Она покосилась на Спринджера, развалившегося в кресле. Что он думает об этом разговоре о Жаклин Онассис? Взирает на все с полным безразличием. Сколько он еще будет здесь оставаться? Когда ему окончательно наскучат все эти нападки на него знакомых Гейл и ее бесконечные разговоры о пьесе?

Она предвидела, что в один день он исчезнет из ее жизни. Она, Блайден и все остальные останутся для него лишь смазанным воспоминанием. Гейл представила Спринджера аллигатором, который возвращается обратно в муть речной стихии, откуда будет следить за появлением очередной жертвы.

Этот мир не подходит для Спринджера. Его развратили еще в детстве, он стал одиноким волком. Сексуальное возбуждение не компенсировало его отчужденность.

Гейл знала, что Спринджер ненавидит Блайдена, и он возненавидит ее, если разум начнет контролировать ее сексуальное влечение — тогда она перестанет трахаться с ним. Что, если секс потеряет связующую их силу? Что тогда? Она знала ответ: он просто исчезнет.

— Теперь — о хороших новостях, — сказал Блайден в конце их разговора.

— Что еще? — Гейл раздражала его манера болтать о всякой чепухе, придерживая главные новости напоследок, она успокоила себя порцией «кровавой Мэри».

— Речь вот о чем. Корей Лангер — вы знаете о нем, он хочет снять «Последнюю вечеринку» для «Фокс», — разослал копии пьесы на читку. И многие актеры и актрисы среднего возраста хотят участвовать в съемках. Так, Синди Виланд, то есть вас, вызвалась сыграть Ли Ремик. Бен Гадзара готов взять роль Луи Феррейра. Стива Маквина смотрят на роль вашего друга Гарри, которого вы назвали в пьесе Беном Слоаном. Корей считает, что нужно кое-что переделать в характере этого персонажа, таким он его не устраивает. Он рассматривает и кандидатуру Брюса Дерна на эту роль, насколько я знаю.

Есть еще Джоан Вудворт, она тоже согласилась почитать роль Синди Виланд. А, возможно, ее сыграет Джейн Фонда. Лангер говорит, что он усмотрел в пьесе достойный материал, «что-то вдохновляющее» его, он так сказал.

Он хочет снять фильм о поколении тридцати — сорокалетних, переживающих внутреннюю драму. Алкоголь толкает их на преступление. В этом для него главная идея. Я так думаю, что многие актеры сами являются членами общества анонимных алкоголиков, они хорошо чувствуют, что значит конфликт с собой, состояние упадка, депрессивный невроз и вынужденное безделье. В фильме они смогут сыграть себя такими, как они были, и это точно отразит замысел режиссера. Фильм будет своего рода посланием таким людям, как ваши герои.

— К черту все это дерьмо! — Гейл нервно закурила очередную сигарету. — Мне не нужен идиотский фильм-послание. Я писала о дурацких проделках потерянных людей, мне представлялся фильм вроде «Опять встает солнце», а не декларативная картина с дурацкими нравоучениями.

— То же самое я сказал Лангеру. И я напомнил ему, что мы еще не подписали итоговый вариант контракта. Раз он предлагает нам роль литературных консультантов, мы и должны выполнить свою задачу. Просто я пересказываю, что он мне сказал. Мы договорились, что я ему перезвоню, когда обсужу с вами все вопросы. На этом мы расстались.

Гейл просила Блайдена передать кинорежиссеру, что не собирается переделывать образ Бена Слоана.

— Пусть он новичков учит, как они должны представлять себе своих героев, — так она сказала. — И, во-вторых, я не переношу Стива Маквина, он слишком манерный, ему играть только в дешевых мелодрамах. Брюс Дерн больше подходит для этой роли. Как и Джоан Вудворт на роль Синди. Это идеальный выбор. Хотя и Ли Ремик — хорошая актриса, ничего не имею против ее кандидатуры. А что, всех этих актеров возможно пригласить для съемок фильма?

— Я надеюсь, нужно переговорить с их агентами. — Блайден замолчал, прикидывая в уме, как у него все это получится.

— Отлично. Поезжайте в Калифорнию. Только там вы сможете сдвинуть дело с мертвой точки, и мы будем уверены, что все делается, как надо. Если на студии все же будут упорствовать в требовании что-то изменить в образах главных героев, мы это сможем еще обсудить. И я хотела бы отдать вам текст финальной сцены, где выносится решение суда, он почти готов, — соврала Гейл, до готовности было еще далеко.

В этом не был уверен и Блайден.

— Когда я смогу его забрать?

— Как только я приведу свои исправления в порядок. Возможно, через две недели. Назначьте встречу с Лангером на начало августа. Это даст мне время купить новые шмотки, хотя сама мысль, что мне придется перед ним выпендриваться, мне неприятна.

Блайден выдержал паузу и все же решился ей это сказать:

— Первым делом вам надо прекратить пить. Иначе вы все сами испортите. Вам это известно не хуже, чем мне. Во-вторых, вы не должны брать с собой Спринджера. От вас ожидают творческой работы, вдохновения, а не нервной рефлексии и болезненного индульгирования. Не позволяйте себе никаких капризов. Режиссеру нужны ваши мозги, никто не станет терпеть пьяных выходок и эксцентричности.

— Да, я понимаю, Блайден, понимаю… — Голос Гейл прозвучал довольно искренне. — И я знаю, что должна избавиться от Спринджера. Мне надо набраться мужества и сказать, чтобы он убирался куда подальше. Но я смогла и при нем начать снова работать. Его присутствие меня успокаивает. Я способна и пить, и работать при нем.

— Тогда выбросьте из головы надежду экранизировать вашу пьесу, — жестко отреагировал Блайден, возможно, он был слишком прямолинеен с этой издерганной женщиной, но так дело продолжаться дальше не может.

— Я не могу… пока не могу… Что же мне, уехать отсюда?

— Уезжайте, если сами не можете его выгнать. У вас еще есть время. Я организую встречу с вами на студии на десятое августа, так что у вас есть время.

— Я не могу уехать с острова прямо сейчас. — Гейл едва не заплакала. — Я просто не хочу это делать. У меня никогда не было такого чудесного лета. Не сейчас…

— А когда?

— О, я не знаю… У меня какое-то предчувствие беды. Иногда возникает такое чувство, что я стою на краю пропасти.

Блайден представил, как она в эту минуту нервно теребит свои светлые волосы, откидывает назад прядь, свалившуюся на глаза.

«У нее непослушные волосы, — подумал Блайден, — как и она сама».

— То же самое мог бы сказать вам и я.

— Все дело в Спринджере. Не знаю, смогу ли я сказать ему, чтобы он убирался вон. Я говорю себе, что должна это сделать, а внутри меня возникает страх, что он уйдет. Меня измучила эта двойственность.

— Но, Боже, почему? — Блайден почти крикнул, снова она вывела его из себя. Какая может быть альтернатива избавлению от этого негодяя?

— Я как-то проснулась от его пристального взгляда. Мне показалось, что сейчас его руки сожмут мое горло и начнут душить. Меня это потрясло. Я спросила, что он делает, и Спринджер ответил, что просто любуется, как я сплю. Он сказал, что я «красивая и такая невинная во сне», он залюбовался. Но я испугалась, у него был такой странный взгляд… и то, как он склонился надо мной… У меня было такое чувство, что привиделся страшный сон, и от этого я проснулась. А если бы я не проснулась, что он мог сделать со мной? Вот что меня испугало, эта мысль…

— Бога ради, Гейл, вам уже видятся привидения!

— Послушайте… Накануне того дня он попросил меня одолжить ему денег. Я, конечно, отказала. Он объяснил, что хочет купить небольшой магазин сувениров и будет торговать на побережье, импортируя маленьких черепашек. Он даже придумал название: «На Виноградниках Марты» или «Утес Веселая Голова». Спринджер уверен, что сможет продать черепашек сотням туристов, наезжающим сюда. Детишки, говорит Спринджер, не смогут устоять перед таким соблазном и уговорят родителей купить им необычный сувенир.

— Он собирается торговать черепашками? — с сомнением спросил Блайден.

— Да. Они действительно чудесные. Вы ведь помните, еще несколько лет назад хиппи торговали всякими животными, водными бестиями, раскрашивая их вручную. Вы должны это помнить, Блайден. Представьте себе, какой замечательный подарок, — маленькие черепашки с коробочками корма. Да их каждый купит.

— Правда, хороший сувенир. Объяснение звучит вполне невинным, если вы спрашиваете мое мнение. Но хиппи, насколько я помню, не торговали с прилавков и не покупали для этого магазины.

— Конечно. Вот я и сказала, что не могу одолжить ему денег. И в тот же день проснулась от ужасного сна, и он угрожающе склонился надо мной, я испугалась. Потом мы сделали то, к чему прибегают поссорившиеся супруги, и я поверила ему, хотя сейчас стала сомневаться. Я боюсь сказать ему, чтобы он меня оставил, поймите, для меня это не так просто.

— Все же подумайте об этом. Я не поеду с вами в Калифорнию, если вы не перестанете пить. И, повторяю, вы не сможете взять с собой Спринджера. Я готов его расцеловать, если он сам уберется.

— Я подумаю… — обещала Гейл и повесила трубку.

Она вернулась на террасу, где возлежал в шезлонге Спринджер. Он уже прикончил свой чисбургер и держал пустой бокал в руках. Гейл не могла сказать, задремал ли он под лучами заходящего солнца. Глаза у него были закрыты.

14

Спринджер слонялся по кухне в своих потрепанных выцветших джинсах.

У него не было волос на груди и на ногах, а бритая голова смотрелась как скорлупа лесного ореха. Гейл представила его с вьющимися волосами, как бы они смотрелись в сочетании с высоким лбом и длинным крючковатым носом.

Под звуки песенки Эдди Арнольда он готовил для них обоих сандвичи, разливал охлажденное пиво по бокалам.

— Привет, я кончила работать, — сказала Гейл.

Она поставила тарелку с сандвичами и бокалы на поднос, чтобы отнести еду в комнату. Спринджер подошел сзади и обнял Гейл.

Гарри, Блайден и Скофилды могли появиться в любую минуту, но, когда он приспустил джинсы, она увидела сильную эрекцию.

«Есть на что посмотреть», — мелькнуло в голове Гейл.

Его рука скользнула ей в трусики, и она почувствовала, как набухают соски и губы влагалища. Погружение пальцев вызвало приток смазки. Спринджер опрокинул Гейл на спину и несколькими толчками вошел в нее.

Когда он вошел полностью, у нее возникло ощущение, что Спринджер ее насилует, хотя удовольствие не было этим испорчено. Она кончила на мгновение раньше Спринджера и теперь лежала на полу, взмокшая, взволнованная, волосы разметались по сторонам, от сделанной к приходу гостей прически не осталось и следа.

Нужно было привести быстро себя в порядок. Они приставали друг к другу и ласкались около часа, когда готовили вместе завтрак и первые порции «кровавой Мэри», и позже, когда Спринджер приготовил сандвичи ко второму завтраку. Но занялись любовью только сейчас — прямо на жестком полу. Когда все завершилось, у Гейл осталось ощущение стремительной, почти грубой атаки на нее.

Однако ей нравилось, когда Спринджер действовал столь напористо, он всегда вел себя таким образом. Только минуту назад он намазывал сверху на бутерброды майонез, а в следующую уже вскакивал на нее, втыкая свой восхитительный штык ей внутрь. Она с ходу заводилась и готова была его избить, если он тут же не начнет действовать первым. Не важно, куда он заваливал ее, — на пол, на стол или на сыпучий песок, она чувствовала спиной опору и он начинал подпрыгивать на ней сверху или она его переворачивала и оказывалась сидящей словно на вбитом в нее штыре. Все места были хороши, чем менее подходящие, тем лучше.

Появился повод устроить пикник. Блайден привез с собой смазливую деваху из Нью-Йорка, она только начала делать карьеру в кино под патронажем агентства Уильяма Морриса. Ее звали Сара Лоук.

Сразу за ними появился Гарри Паркер, который с порога заявил, что он будто вновь родился, когда ему удалось добраться живым до берега во время шторма. Выпить за это он отказался, но приветствовал идею пикника.

Почти одновременно с ним появилась их общая старая приятельница по обществу анонимных алкоголиков, Шейла Гафни. Она была единственной, с кем Гейла поддерживала дружеские отношения в обществе. Шейла постоянно витала в эмпиреях, и Гейл часто говорила, что выпивка сделала бы Шейлу совсем не от мира сего. Шейла соглашалась: чтобы стать шальной, ей не нужен алкоголь. Она была, что называется, «вещью в себе» и могла быстро наскучить.

Последними прибыли Скофильды, друзья Блайдена из Скарсдейла. Он работал специалистом по системам безопасности. Его жена, застенчивая особа в пляжном костюме, только молча улыбалась, пока они шли по тропинке вдоль берега к дюнам, где решили пообедать.

Впереди шел безучастный ко всем Спринджер с переносным холодильником. Замыкала процессию Гейл. Девушка Блайдена была, как определила про себя Гейл, «сногсшибательной штучкой», хотя ее белая кожа не могла сравниться с загаром хозяйки. Ее темное бикини под цвет волос резко контрастировало с бледной кожей. Девица вела себя приветливо и громко смеялась, что особенно понравилось Гейл, она сама так смеялась, громко и от души.

Блайден одел голубую с красными полосами регбистскую майку с надписью «Яростный».

«Старый мошенник, — подумала Гейл, — он никогда не играл в регби и скорее всего вообще не занимался спортом». Большинство людей, которые надевают матросские шапочки, никогда не бывали в море, а те, кто носят футбольные фуфайки с номерами на груди, не знают даже правил игры, или те, что ходят с индейской чалмой на голове, не имеют представления, где находится Индия.

Люди повернулись спиной к герою романа Сэлинджера «Над пропастью во ржи» Холдену Колфильду с его неприятием всяческого мошенничества. Когда Гейл была моложе, она, как идеалист Холден, считала обман, жульничество наихудшим грехом.

Сама Гейл была в голубой мужской рубахе, завязанной узлом на животе, под ней был телесного цвета купальник, который стал ей уже маловат. Когда она появилась в этом наряде, Шейла уставилась на ее оголенный живот, заметив светлую «дорожку», что тянулась от пупка в трусики. «Они все ее замечают», — отметила про себя Гейл.

Ей пришлось нести пляжные полотенца и сумку с продуктами, а идти не меньше мили до Заковых рифов. Так это место прозвали еще в пятидесятые годы, задолго до того, как Жаклин Онассис купила эти земли. Гейл училась здесь плавать, правда, тогда рифы были выше и требовалась изрядная выносливость, чтобы залезть на них без отдыха.

Гейл участвовала в пикнике у Заковых рифов, когда была подростком, и сейчас они шли туда по той же тропинке. Она тогда была с родителями и несколькими своими друзьями. Они нашли впадину в самом большом рифе, там был такой белый мелкий песок и кучи отполированных водой и солнцем деревяшек. Никто не знал, «ступала ли там раньше нога человека, во всяком случае следов его пребывания не было видно».

На берегу всегда много купающихся и любителей пикников, но если забраться в расщелину, то тебя никто не увидит. Конечно, все они раздевались догола, включая одного парня по имени Гарри. Вот где Гейл впервые познакомилась с Гарри Паркером.

В тех местах можно было погулять по дюнам или найти уютную маленькую бухточку, защищенную от штормов Атлантического океана, где даже росла трава. А дальше от этого места скапливались морские водоросли, летом она пересыхала, образуя твердую и холодную глинистую поверхность, по которой очень приятно было ходить в жаркие дни, когда песок обжигал ступни.

Позади Заковых рифов можно было выйти через четыре мили к Сквибнокет-Пойнт. В летние месяцы каждая компания захватывала там небольшое жизненное пространство, куда возвращалась каждый день. Гарри, например, оставлял на «своем месте» полотенце и книгу в траве за вторым рифом.

В то лето, когда Гейл познакомилась с Гарри, он приезжал сюда каждый уик-энд, а в августе находился здесь постоянно. Он рассказал, что приехал в отпуск и работает в нью-йоркском издательстве «Даблдэй».

Гейл отдыхала с родителями, хотя ее матери здесь не очень нравилось. Она не чувствовала себя комфортно без купальника, но после одного-другого стаканчика вина во время обеда забывала о городских замашках и весело бегала нагишом по пляжу и кидалась в воду. Отец, наоборот, сразу воспринял традиции «дикой» жизни, бродил по берегу, глазея на голых женщин, и «разряжался», как он это называл.

Им удобнее было ходить на пляж в Эдгартауне, где они останавливались в те дни, поэтому только на следующий год Гейл получила возможность исследовать дюны у Заковых рифов, где она со многими перезнакомилась и сдружилась.

Гейл приехала сюда в очередной раз, когда ей стукнуло девятнадцать. Она только отшила одного парня из Бенингтона и чувствовала, что ему требуется замена. Гарри Паркер, хотя и был значительно старше, показался ей наиболее подходящим кандидатом, Гейл стала оказывать ему знаки внимания. Очень скоро они стали появляться на пляже вместе, и Гейл импонировало, что у нее появился взрослый ухажер, городской парень, искушенный в житейских делах, нью-йоркец.

Гейл только что сдала экзамены в Хантерс-колледж и мечтала побыстрее все забыть. Гарри, который, казалось, знал всех и все на побережье, с радостью вызвался показать ей окрестности…

«Столько лет прошло, о Боже! — Гейл остановилась, чтобы посмотреть на рифы. — Вот где все началось!»

Гарри, болтающий с Лаурой Скофилд, обернулся и поискал глазами Гейл. Наверное, он тоже вспомнил те их славные денечки много лет назад. Высокий, коротко стриженный, атлетического телосложения (наконец-то он сбрил эти дурацкие усы!), Гарри не сильно изменился с памятного шестьдесят первого года.

«Старый дружок» — подумала Гейл, взбираясь на риф.

Да, Гарри Паркер был старым добрым другом, верным и преданным, хотя она не всегда это ценила. Если быть честной, она в самом деле любила его. А в те августовские дни без единого дождя, когда они встречались ежедневно, купались, без устали болтали и врали друг другу, валяясь на большом пляжном полотенце за рифами, ей их отношения представлялись лишь очередным флиртом, легкой влюбленностью.

А ведь она всегда приезжала первой, стараясь пораньше улизнуть из дома в Эдгартауне на машине матери (ее машина была разбита в аварии), и ждала Гарри, сидя на куче всякого хлама у гаража в Вермонте под вывеской: «Выставлено на продажу».

Отец Гейл, бесконечно выдававший банальности, все время повторял, что мужики слетаются на нее, как пчелы на мед. Это было в сущности правда, но на острове все происходило иначе. Ее раздражали напыщенные и скучные особи мужского пола, крутившиеся вокруг яхт-клуба в Эдгартауне. Кроме того, близость от родительского дома удерживала Гейл от шатаний по местным коктейль-барам, откуда ее могли и вышибить по малолетству.

Все, чего ей хотелось тогда, это сбежать куда подальше на остров к Чил-Марк или утесу Веселая Голова, где она набиралась свободомыслия от отдыхающих здесь писателей, художников и артистов. Ее неудержимо тянуло на побережье, куда привозили ее сами родители, а называли его средоточием распутства.

Подцепить Гарри не составило Гейл труда. Отдыхал он один, был непоседой и сам получал удовольствие от прогулок с красивой девчонкой по дюнам. Их свел счастливый случай, и то, что случилось потом в их жизни, было платой судьбе за радостно-бесшабашные дни их молодости.

Гейл сильно влюбилась в Гарри. В июле целую неделю она ждала приезда Гарри и отказывалась купаться или загорать в компании с другим мужчиной.

Гарри изменил своей привычке улетать в Нью-Йорк ночным рейсом по воскресеньям, стал пользоваться небольшим чартерным самолетом в понедельник утром. Так они могли провести еще одну ночь вместе. Гейл встречала его в аэропорту вечером в пятницу, нервничая, как бы рейс не задержался из-за тумана. Как-то самолет не смог приземлиться в Эдгартауне и она сломя голову неслась обратно домой, чтобы не пропустить его звонок из Нанниса, Нью-Бедфорда или Бостона.

На следующий день они встречались в обычном месте на пляже, сожалея о пропавшем вечере, когда они могли быть вместе.

Их отношения стремительно развивались. В начале июля они стали любовниками. В постели Гарри оказался неопытным мужчиной, часто попадал в неприятное положение из-за слабой эрекции, объясняя свои провалы тем, что он теряется с такой молодой и прекрасной девушкой, перед которой он испытывает благоговейный трепет. Потом дело пошло на лад, Гарри обрел уверенность в себе.

Для Гейл он был самым красивым и желанным. Гарри был значительно более худым тогда, не таким мускулистым. В общем, выглядел, по мнению Гейл, как все талантливые творческие личности. Хотя в одежде Гарри ничем не отличался от других начинающих карьеру в большом городе молодых провинциалов, она приписывала ему глубину и чувственность, свойственные людям искусства, неординарным натурам. Он напоминал ей преподавателя живописи из Беннингтона, в которого были влюблены все девчонки.

Он даже пил, в ее представлении, с особым изяществом, всегда приносил с собой на пляж термос со льдом и заранее приготовленный коктейль. Очень часто они быстро пьянели и к полудню уже занимались любовью в рифах. Гейл быстро испытывала оргазм, расслабленная солнцем и алкоголем. И у Гарри была мощная эрекция, он набрасывался на нее снова и снова, выпивка задерживала эякуляцию, и Гейл приходилось его останавливать, когда все у нее внутри было натерто и смазка перестала выделяться, а спина и колени были изодраны песком и осколками ракушек. Тогда оба валились с ног от изнеможения, взмокшие от пота и выделений.

Но при этом они не переставали веселиться, не так, чтобы одни «ха-ха и хи-хи», как она говорила, а как могут веселить друг друга два любящих молодых существа. От этого он был ей еще дороже.

Гарри никогда не рассказывал о своей семье и очень редко говорил о работе, которая представлялась Гейл такой интересной и творческой. У него не было близких друзей, как и у нее. Гарри говорил, что очень любит писать, но Гейл не представилась возможность оценить результаты его сочинительства.

Реальным была только их любовь, солнце и океан. Ничто другое не трогало их сердца. Все остальное просто не имело значения. Она даже думала, что он настолько ранен жизнью, что для него иное бытие не имеет смысла. На самом же деле Гарри был пассивным человеком, он пускал все на самотек.

Однако в отношениях с ней его пассивность разжигала аппетит Гейл. Она знала, на что он способен, была уверена в его потенции и временами вдохновляла его на сексуальные подвиги.

Все, что ей нужно было, это вселить уверенность в Гарри. Срабатывало отлично. Правда, только ненадолго. Он тут же ослабевал, как только Гейл снова окуналась в тот мир, который так любила. Стоило ему с кем-то ее познакомить, и Гарри становился рефлексивен, сразу терялся, если Гейл оказывала новому знакомому даже невинные знаки внимания. Она хорошо это понимала, но…

Под Рождество шестьдесят третьего Гейл снова стала встречаться с Ролли Клеем, с которым у нее раньше был роман, оставшись с его проблемами и выпивкой.

Компания расположилась в небольшой впадине, где песок выдул ветер в дюнах. Можно быть уверенным, что никто не обоснуется, поблизости, раз место занято. Блайден в восторге закричал:

— Здесь конец мира! Очень похоже на Сахару. Не удивлюсь, если мы увидим здесь Омара Шарифа на борзом коне, скачущего по дюнам на Акабу.

Шейла Гафни громко рассмеялась, его выкрик позабавил и Гейл. С письмом от секретаря Жаклин Онассис у них появилось разрешение отдыхать в месте, которое Гейл издавна считала своим.

Блайден объяснял ситуацию Скофилдам:

— Мы сюда приходили в течение нескольких лет, потом за нами потянулись сотни отдыхающих всех возрастов. Они оставляли после себя мусор и разрушали дюны. Поэтому владельцы земли закрыли сюда вход. И, как это всегда бывает, хорошие парни пострадали заодно с плохими.

— Так говорят все либералы, — произнес Рэй Скофилд таким тоном, будто он отметал аргументы своих политических оппонентов.

— Но это правда, таков закон жизни. Нам говорят: «Все для народа». Замечательно, мы радуемся. Но как только куда-нибудь сунемся, нам этим лозунгом дают по мордам. Хотя тот же народ и разрушает такие красоты, как Заковы рифы. У меня не возникает проблем, если кто-то отстаивает свое право частной собственности и, например, закрывает сюда проход.

— Когда один ваш знакомый продает этот кусок земли вашей приятельнице, миссис Онассис, у вас и не может возникнуть проблем с приспособляемостью. Вся разница для вас состоит в том, что теперь разрешение на отдых здесь вам дает новый, еще более привилегированный владелец, — возразил Рэй.

— Не вижу в этом ничего плохого. Приспособление — еще один закон жизни. Уверен, здесь и Маркс пришел бы к такому же выводу. — С широкой улыбкой Блайден раскинул руки навстречу солнцу.

Все, кроме Лауры и Рэя Скофилдов, пошли голышом купаться. Очаровательная Сара Лоук окунулась в набегающую волну. Блайден, Гарри и Спринджер вместе вошли в воду. Гейл стояла и оценивающе наблюдала за этими тремя такими разными мужчинами.

Блайден, которому было пятьдесят с лихом, настолько сутулился, что, казалось, у него растет горб. У него были очень тонкие руки, бедра шире плеч и подтянутый живот. В деловом костюме он смотрелся более импозантно, чем на пляже.

Спринджер на фоне остальных походил на мальчика — мешок из кожи, набитый костями. По его фигуре можно было изучать анатомию.

Гарри среди мужчин был самым упитанным, брюшко у него уже прилично выпирало. Он постоял несколько секунд, подставляя лицо и грудь слабому бризу, затем нырнул и поплыл брассом, мощно выкидывая вперед длинные руки.

«Черт возьми, мужчины великолепны, — подумала Гейл. — Всевышний создал их такими разными».

Она тоже вошла в воду и поплыла вслед за Шейлой.

Спринджер ушел погулять. В порыве неожиданного раздражения он заявил, что жил в Кейп-Гаттерас, где есть не менее красивые дюны.

— Ничего тут нет особенного, — заявил Спринджер и удалился от компании, прихватив с собой стакан с ромом и пачку «Кэмела».

Сара растянулась на полотенце, ее тело жаждало выжать из лучей весь жар. Она покрыла всю себя лосьоном для загара и стала похожа на манекен, выставленный в витрине.

Гейл ела, пила и вполуха слушала болтовню Гарри.

— Я уже говорил тебе, — вещал Гарри, — это худшее состояние для алкоголика, когда его непреодолимо тянет выпить еще, хотя он знает, что больше не может. Если такое случается, хочется броситься головой в омут. Ты можешь выпить даже немного виски, например, как это было со мной, и голова начнет разрываться на части. Я видел очень отчетливую картинку: плотина — будто вся моя жизнь стекала сюда, здесь накапливалась, вдруг что-то случилось, плотину прорывает, я — свободен, все это огромное давление воды на меня спало, я оживаю, ощущаю вновь гармонию мира, себя, как часть природы.

Прислушивавшаяся к их разговору, Лаура Скофилд поинтересовалась:

— И как ты сумел бросить пить? — Она озабоченно посмотрела на свой стаканчик водки с лимонным соком.

— Он обратился ко мне. Так ведь, Гарри? — присоединилась к ним Шейла.

— Это точно, я позвонил Шейле, она приехала ко мне домой, заставила меня принять пилюли-антидепрессанты. Потом мы уселись рядом и очень долго говорили. Желание выпить улетучилось. Вот так просто.

— Разве депрессанты в таких случаях помогают? — вмешался в разговор Рэй Скофилд. — У меня брат их принимает, а я ненавижу лекарства и никогда их не принимаю без серьезной необходимости.

— Есть такие транквилизаторы, которые совершенно не уживаются в организме с алкоголем, могут начаться даже конвульсии, бывают смертельные случаи. Если знать это и принять пилюли, пить уже не будешь. Конечно, если не хочешь подохнуть. Если начал пить лекарства, с алкоголем — завязка. Жизнь и смерть — вот альтернатива. Потом наступает ощущение возрождения.

— Мой брат пьет лекарства, глотает какие-то пилюли каждый день. И так уже много лет. Я думаю, это своего рода наркомания, организм привык и уже не может обходиться без этих лекарств. А у вас как это было?

— Не так. Не имеет смысла глотать пилюли, когда вы избавились от алкоголя. Они реагируют только на алкоголь. Многие люди, кто не является членом общества анонимных алкоголиков, принимают пилюли, чтобы оставаться трезвыми, но проблема заключается в том, что каждый раз, когда они готовы вновь схватить бутылку, все, что им нужно, это перестать глотать пилюли и подождать три-четыре дня.

— Так поступает и мой брат. У него случаются страшные запои четыре или пять раз в году, в остальное время он — абсолютный трезвенник.

Гейл наскучил весь этот разговор, она встала, налила себе еще рому с тоником и пошла к Саре. Ей осточертели лекции Гарри на алкогольные темы. С ним рядом все, кто выпивает, в отличие от самого Гарри и его друзей-единомышленников из общества, начинали чувствовать себя неловко. «Почему бы ему не оставить свои проповеди для собраний?» — возмущалась Гейл.

То, что он бросил пить, — единственное его достижение в жизни. Он рассказывает о подавленном желании выпить, о помощи другим алкоголикам, как о великом подвиге. Словно он забрался на Эверест или слетал на Марс. Он только и держится за счет этого самовнушения, была уверена Гейл, таким образом себя удовлетворяет.

— Благодаря своей деятельности в обществе я получил работу, — сообщил Гарри с гордостью. — Наконец-то после года ожидания они нашли меня в библиотеке Вайнярд-Хэйвен, теперь я — помощник библиотекаря. И если я закончу специальные курсы, то смогу стать постоянным работником на штатной должности. Когда-нибудь меня, возможно, назначат директором библиотеки. Кто знает?

Гейл тошнило от его высокомерия.

Блайден Раскин, который до тех пор загорал и не принимал участия в общем разговоре, приподнялся на локтях и повернулся к Гарри.

— Извини за мой вопрос. Но что, собственно, ты так радуешься по поводу подобной работы? Я имею в виду вот что. Ты работал в солидном нью-йоркском издательстве, вел веселую жизнь, потом сидел в тюрьме. Неужели тебя может удовлетворить роль даже самого наиглавнейшего библиотекаря в захолустном Вайнярд-Хэйвене?

Гарри, который до этой минуты сидел на бревне, рисуя прутиком на песке между ногами какие-то фигурки, поднял глаза на Блайдена в очевидном смущении. Слишком болезненным был для него этот вопрос, хотя он сам себе не раз пытался на него ответить.

— Понимаешь, Блайден, у меня появился еще один шанс. Счастливый ли это случай, Промысел ли Всевышнего или зов судьбы, не знаю, но я могу начать новую жизнь только тогда, когда буду к этому готов. Сейчас я уже знаю пароль, слава Богу. Общество приучило меня заботиться о моих нуждах, а не о желаниях. Я нуждаюсь в совершенно конкретных вещах, например, в работе. А нью-йоркская жизнь вся состояла из желаний: я хочу это, я хочу то… Но она закончилась, все, финито, капут, нет ее больше.

Ты оцениваешь мой выбор с точки зрения той системы ценностей, которая ко мне больше не имеет никакого отношения. Это твоя система ценностей, не моя. И я считаю, что твоя — пагубная система. Оглянись кругом, посмотри, что я имею. Эти сказочно красивые места, друзей, и теперь у меня есть работа. Добавь к тому отменное здоровье, потому что я не пью. Чего мне еще хотеть?

Я совершенно спокоен и готов выполнять ту работу, какую мне предложат.

Гейл уже не слышала это объяснение Гарри. Ей не интересен был спор ее друзей с разных планет. Она видела, как Блайден стал размахивать руками, что-то объясняя Гарри. Видимо, он защищал свой образ жизни. Это глупо. Лучше им выдерживать между собой дистанцию.

Блайден никогда не понимал Гарри, он всегда был занят только собой и поддержанием своего «социального статуса». Он никогда не мог понять психологии аутсайдеров. Легче было убедить Гарри и ему подобных из общества, что вот они нашли свою «землю обетованную» и как-нибудь, если будет на то воля Божья, она присоединится к ним. Всевышний заботится о всех чадах человеческих.

Конечно, Гарри прав, и его путь — праведный, это Гейл признавала. Однако он неприемлем для нее.

Гейл разложила полотенце на песке рядом с Сарой и стала расспрашивать девушку о Нью-Йорке. Ей самой пришлось пробиваться, Саре тоже предстоит преодолеть многие трудности. Гейл спросила о ее работе, друзьях, развлечениях…

Солнце стало катиться к закату. Они пообедали, порядком выпили и разбрелись по дюнам, увязая в мелком легком песке. Шейла и Сара нашли дюну повыше и катались на задницах, как с ледяной горки, размахивая руками и ногами, с дикими воплями. Их тела были облеплены песочной крошкой. Потом женщины выкупались и, когда вылезли на берег, обнаружили, что здорово подгорели. Шейла — местами, а Сара вся покраснела. Они кинулись натягивать на себя одежду.

Остальные отдыхали кто как хотел, любуясь природой. Здесь действительно было очарование аравийских пустынь в миниатюре. Скопление песчаных холмов, сказочные рифы — замысловатые скульптуры, созданные водной стихией, дикие розы в оазисах зеленой растительности — все это никого не оставляло равнодушным.

Спринджер вернулся, когда Шейла и Сара, охая, мазали друг другу подгоревшую кожу смягчающим кремом. Он остановился в двадцати метрах от Блайдена и Гарри, которые пытались прочитать какую-то старую надпись на рифах. Спринджер уставился на Сару, и Гейл, наблюдавшая за ним, заметила, как эрекция напрягает его член.

Гарри с Блайденом тоже глядели на вернувшегося Спринджера. Он без стеснения уставился на одевающихся женщин, они же сделали вид, что его просто не существует.

Когда Сара и Шейла привели себя в порядок, Спринджер очнулся, вышел из оцепенения и побежал к воде, кинулся в океан. Гейл бросила в песок раковинки, которые насобирала у воды, и поплыла за ним.

15

Гарри проводил Шейлу до ее дома в Оакблафс. Ей нужно было покормить троих ее ребятишек, чтобы потом вернуться на вечеринку к Гейл.

Шейла объяснила Кэтрин, старшей дочери, которая была сиделкой при младших, что нужно достать из холодильника и разогреть, и пошла принять душ. Гарри сидел на кровати в ее спальне и курил, пока хозяйка переодевалась к вечеру.

— Послушай, кто он такой? — спросила Шейла, снимая платье с плечиков в шкафу.

— Ты имеешь в виду Спринджера?

— Да, его. Ты его видел раньше, Гарри? Откуда взялся этот недоразвитый тип?

— Неприятный малый. Ты заметила, как он на вас глазел? Это же просто неприлично!

— Неприлично?! Да у него с головой не все в порядке. Кого он вообще из себя строит?

— Он просто дерьмо. Я стараюсь его вообще не замечать, но кое-какие вещи невозможно игнорировать.

— Не понимаю, как Гейл могла с таким связаться. С ним же в постель лечь противно. Конечно, молоденький пенис и все такое, но невозможно трахаться, зажмурившись.

Гарри в сердцах швырнул сигарету в пепельницу. Ему были неприятны ремарки о гениталиях Спринджера. Шейла часто пошлила. И ему вовсе не хотелось обсуждать, как Гейл занимается с кем-либо любовью.

— Послушай, Гарри, а Гейл хорошо держится. Кажется, у нее все в порядке. Она не напилась, обошлась без обычных фокусов. Блайден говорил, что она опять работает, это хорошо.

— Перестань! — сорвался Гарри. — Конечно, меня, да и тебя, не касается, с кем она спит. Подожди еще. Она добром не кончит. Меня волнует, что может еще случиться, прежде чем она завяжет с выпивкой. Не забывай, у Гейл не закончился срок шестилетнего условного наказания по приговору суда. Если она что-нибудь за это время выкинет, ее запрут в тюрьме. А, может, это и лучше для нее будет, хотя такого никому не пожелаешь.

— Причиной всему ее шарм, он прет у нее изо всех пор. Хотела бы я хоть наполовину выглядеть такой же красоткой, иметь половину ее денег, ну, пусть одну десятую этих чертовых денег, одну сотую… — Шейла достала пару красных колготок. — На побережье будет прохладно к вечеру?

— Возможно, спустится туман. — Гарри наблюдал, как Шейла натягивала колготки, потом платье, наводила марафет.

Они занялись любовью, как только поднялись в ее спальню. Дневное возбуждение, купание голышом и, черт возьми, не хотелось в этом признаваться, реакция Спринджера, — все это подстегнуло их желание. Все видели, как у Спринджера поднялась его штуковина.

«Даже у старого Рэя Скофилда должен был встать после такого дня», — пошутила Шейла. Она что-то сказала в том духе и про Блайдена, но Гарри не мог себе представить Блайдена, трахающего женщину. Хотя Шейла, посекретничав с Сарой Лоук, проинформировала Гарри о некоторых пикантных подробностях из сексуальной жизни Блайдена Раскина.

Шейла всегда говорила, что у нее было на уме, из-за чего ее считали слишком эксцентричной в обществе анонимных алкоголиков. Она молола языком без остановки. Шейла могла заговорить о своей кошке, тут же перекинуться на Вьетнам, сообщить сплетни из Оакоблафса, порассуждать о погоде, о воспитании детей, вспомнить бывшего мужа и еще, еще что-нибудь, не связанное по смыслу с предыдущим. Только очень выдержанный и вежливый человек мог проследить ход ее мыслей и связь одного с другим в ее разговоре.

Вот уже час Шейла, в обычной своей манере, делилась впечатлениями от пикника и компании, затем перешла к любовным воспоминаниям, как будто они с Гарри сто лет женаты, и он знает, о чем идет речь.

— Я не понял, как ты попала сюда? — Он попытался привести в порядок хоть часть полученной информации.

— Не могла больше оставаться в Уорчестере. Мой второй муж, итальянец, работал водопроводчиком и был постоянно пьян. Он заявлялся на своем красном грузовичке в любое время дня и ночи, устраивал драки. Он меня доконал. Я сбежала сюда отдохнуть от него на неделю. Мне сказали, что я могу устроиться на работу в небольшое страховое агентство. Это хорошая работа, не хуже той, что была у меня на прежнем месте, и я могла скрыться подальше от Карло. Я знала, что он не бросит свою работу и не будет меня искать на красном водопроводном грузовике, побоится переплывать залив на пароме. Вот как я оказалась здесь.

«С тем же успехом ты могла бы остаться в Уорчестере», — подумал Гарри, осматривая старую, изношенную мебель и искусственные нарциссы в пластиковой вазочке на шкафу.

Он отлично знал, что в такой обстановке и начинают пить. Гарри представил, Шейла живет в уютном, со вкусом обставленном доме, и сама она грациозная, модно одетая, они пылают страстью друг к другу и занимаются любовью на мягком с высоким ворсом ковре, такие нежные и радостные оба.

А вместо этого они пьют кофе на убогой кухоньке, собираясь продолжить дурацкую вечеринку, чтобы не чувствовать себя такими безнадежно одинокими и лишенными обычного человеческого счастья. Когда он пил, жизнь его складывалась повеселее.

— Живи и давай жить другим, будь проще, — напомнил себе Гарри один из девизов общества.

— Ты, оказывается, такая страстная натура… — Гарри попытался сексуальными воспоминаниями поднять себе настроение. — Ты взяла такой быстрый ритм, что я едва поспевал за тобой…

— Не преувеличивай. Я просто ирландская дура с тремя детьми. У меня было два мужа-пьяницы, которых можно было разбудить только звоном корабельного колокола. Понимаешь? Ты решился, и все получилось.

— Я слишком нервничал, — словно извиняясь, сказал Гарри.

Шейла посмотрела на него с добродушной улыбкой.

— Тебе не помешало бы добавить немного ирландской храбрости. Кто ищет, тот находит. Всегда есть шанс… Давай что-нибудь перекусим? — Шейла меняла тему почти на полуслове.

Гарри попросил заехать к нему домой, это по пути к поселку Веселая Голова, поэтому им пришлось в районе пригорода съехать с шоссе, возле которого жила Шейла, на проселочную дорогу.

— Будь осторожна, дорога здесь плохая, — предупредил ее Гарри.

Шейла попросила его расслабиться и принимать вещи такими, как они есть. Гарри согласился, она права, он ведет себя, как мальчишка. Гейл со Спринджером, выпивка выбили его из колеи.

— Нервы сдают, — сказан Гарри, и Шейла с пониманием кивнула.

— Со мной тоже такое бывает. Особенно после такого дня. Как бы я хотела быть красивой, как Гейл. Ну, может, чуть похуже. Но трудно представить ее без стакана, значит, об этом нужно забыть. Если бы мне предложили: выбирай, остаться такой, как ты есть, и вести трезвый образ жизни или превратиться в красавицу, если начнешь снова пить. Я не попадусь на эту удочку! Она живет в одном мире, я — в другом. В мои годы уже нечего завидовать Гейл, а вот девочки-подростки отчаянно завидуют своим более красивым сверстницам.

— Потому что на них мальчишки заглядываются?

— Конечно. Но хорошая ирландская девочка никогда этого не покажет. Я находила для себя другие развлечения.

Болтовня Шейлы, как ни странно, подняла настроение Гарри. Все не так уж плохо. Он подумал о предстоящей работе в библиотеке и на возможное продолжение отношений с Шейлой. Они могли бы вместе ходить на корт, а по уик-эндам устраивать круизы на лодке или пикники на берегу. Тогда она скорее забудет о двух неудачных замужествах, может, у них все сладится.

Шейла вывела Гарри из задумчивости очередной байкой, которую не раз рассказывала на собраниях общества.

— Знаешь, у меня хорошая работа. Я живу одна, ращу троих сорванцов. Вот все болтают об освобождении женщин. И я себя спрашиваю: а ты свободна? То есть, действительно ли я независима? Да, я сама себе хозяйка.

— Смотря что понимать под свободой и независимостью женщины. Возьмем твой случай, он похож на многие другие. Ты разведена. У тебя есть все необходимое, ко не более того, никаких излишеств. Разве ты так же свободна, как я? Воспитание детей составляет важную часть жизни женщины. Ведь я прав?

Когда заявляют, что женщины должны иметь равные с мужчинами права, имеют в виду социальное положение и экономические возможности. То есть женщины могут претендовать на все то, что и мужчины имеют. И у них есть право самим решать, иметь им детей или нет, сделать аборт или растить детей без мужа.

— У меня по крайней мере была надежда, что я свободная женщина, — ухмыльнулась Шейла.

— Правильнее было бы сказать, что ты свободна решать, но в более широком смысле, как я понимаю термин «освобождение женщин», ты не свободна.

— Потому что я брею ноги? — поддразнила его Шейла. — Но ведь Гейл — свободная женщина. Поэтому я думаю, что же еще я должна сделать, чтобы тоже быть свободной женщиной. Гейл делает все, что хочет.

— У Гейл есть для этого средства.

— По-твоему, свободным может быть только материально обеспеченный?

— Деньги тут ни при чем. Я очень сомневаюсь, что богатые и красивые женщины стремятся участвовать в движении освобождения. Это как-то не вписывается в их образ жизни.

Гейл представляется свободной потому, что сильно отличается от представительниц ее пола. Если бы все жили, как она, то Гейл стала бы похожей на остальных, потеряла бы свою индивидуальность. Она противопоставляет себя всем, но не своему полу.

— У Гейл нет ни перед кем никаких обязательств, нет ответственности, в этом все дело, — возразила Шейла и выбросила очередной окурок сигареты в окно машины.

В эту минуту Гарри хотелось выбросить ее на ходу из автомобиля. Это был бессмысленный разговор.

— Когда женщины начинают разглагольствовать о своем освобождении, они просто ищут себе оправдание, чтобы не заниматься домом. Я их не виню, но этот вопрос яйца выеденного не стоит. Если женщины сравняются с мужчинами во всем, мир просто перестанет существовать. Я в такую перспективу не верю.

— Что касается меня, я люблю убираться в доме. Потому что мой дом, и я должна о нем заботиться.

— Вот мы и вернулись к вопросу о собственности. Ты владеешь домом, и мысль делать домашнюю работу для кого-то другого тебе не приходит в голову. Вот что важно. Мы сталкиваемся с таким парадоксом: а что, если встречаются двое, и у каждого из них есть свой дом?

— И они оба люди состоятельные?

— Было бы неплохо, но не в этом дело…

На этом разговор прервался — они подъехали к дому Гарри. Шейла здесь раньше не бывала. Она вошла в гостиную и выглянула через стеклянную стену на берег, где стояла у пирса лодка Гарри. Затем обошла комнату, все внимательно осматривая.

На карточном столике стояла пишущая машинка и в беспорядке валялись листки с напечатанным текстом, правленные карандашом. Исписанные листки лежали и на обеденном столе. Шейла взяла верхнюю страницу и прочла:

«Я пью, следовательно, я существую. Познание себя и алкоголизм. Гаррисон Фарнворс Паркер».

— Чем ты тут занимаешься, Гарри? — воскликнула Шейла. — Ты пишешь книгу?

Он возился на кухне, готовя кофе.

— Возможно, если ее когда-нибудь напечатают, — услышала Шейла его голос.

— Но ты не можешь зарабатывать деньги на алкоголиках, — крикнула она.

— Это не означает, что я не могу писать об алкоголизме. — В его ответе звучало раздражение.

Гарри было неприятно, что кто-то влез в его личную жизнь да еще читает его записи.

— Что ж, каждому свое. Я только знаю, что это противоречит традициям общества анонимных алкоголиков. — Шейла замолчала.

— Какое кому до этого дело! — заорал Гарри, распахнув дверь гостиной. Он стоял на пороге, держа поднос с кофе. В руке он зажал две успокоительные таблетки, которые собирался проглотить, но передумал и кинул в карман рубашки. К черту пилюли!

Гарри оставил поднос в гостиной и выбежал из комнаты. Он схватил в кладовке кухонный нож и стал им крушить все вокруг себя. Немного успокоившись, он собрал мусор и вынес в помойное ведро.

Когда они ехали к дому Гейл, Шейла спросила, что означает его второе имя, Фарнворс.

— Фамилию семьи моей матери, — сухо ответил Гарри.

— Совсем как у аристократов.

Гарри не прокомментировал ее реплику.

— Зачем это? — полюбопытствовала Шейла.

— Черт его знает…

— Извини, что спросила. — Она зажгла сигарету и уставилась на дорогу. — Хорошо, замнем для ясности, раз ты такой ранимый. Сменим тему… Знаешь, я раньше не бывала на вечеринках у богатеньких на острове. За все время, что я здесь живу, никто меня не приглашал к себе. Чем они там занимаются?

— Развлекаются. — Гарри включил радио и откинул голову на спинку сиденья.

— Ты свихнешься в один прекрасный день, Гарри. Вспыхнешь от факела, который держишь над собой…

— Послушай, Шейла!.. Почему бы нам не поговорить о Ближнем Востоке, еще о какой-нибудь другой чепухе? Спроси меня о моей работе в библиотеке, например. Или расскажи о своем страховом бизнесе.

— Или просто послушаем радио и дадим тебе время успокоиться, — предложила Шейла.

— Это еще лучше, давай помолчим…

Гарри чувствовал, что обидел Шейлу. Краем глаза он наблюдал, как она напряженно выпрямилась и неотрывно уставилась в ветровое стекло. Когда Шейла стряхивала пепел от сигареты, ее пальцы чуть подрагивали.

«Я ее разочаровал», — подумал Гарри. Вспоминая события последних нескольких недель, можно сказать, что он разочаровал всех, кроме самого себя и Самнера Боутса.

Старик Боутс — единственный, кто на его стороне и поддерживает Гарри. Что ж, он не подведет Самнера.

Лицо Сары Лоук покраснело, как рак, брошенный в кипяток. Она надела белую блузу, сквозь которую просвечивала обожженная грудь, как два миниатюрных утеса Веселая Голова при закате осенью.

Гарри сочувственно поинтересовался, не слишком ли она обгорела, и предложил свозить ее в больницу.

— Если меня никто не трогает, все в порядке, — улыбнулась Сара. — Был такой отличный день, не стоит говорить о такой мелкой неприятности. Я намазалась кремом, который мне всегда помогал, так что, надеюсь, все обойдется. Теперь кожа не так горит, а завтра посмотрим, может, все пройдет. Блайден хочет взять в аренду яхту, чтобы сплавать порыбачить у Менешми. Я посижу где-нибудь в тени и буду очень осторожна с солнцем.

— Можно остаться в кубрике, — рассмеялся Гарри, — если только вы не страдаете морской болезнью.

Он еще поболтал с Сарой на террасе, наблюдая, как туман стелится по земле. Блайден, Скофилды, Шейла и, разумеется, Спринджер с Гейл находились в гостиной. На вечеринку приехали еще какие-то люди, которых Гарри не знал, они были знакомыми только Гейл. Она ему о них никогда не рассказывала. А, может быть, это Блайден пригласил своих друзей. Гарри удивлялся, что Блайден слишком опекал Гейл, и хотел выпытать причину у Сары. Она лишь знала, что Блайден уверен в редком таланте Гейл и успехе ее пьесы, которую уже представлял экранизированной и изданной отдельной книгой. Блайден говорил, что стоит ему поговорить с человеком, и он видит его насквозь.

— Значит, ее талант питает их отношения? И только?

— Конечно. Блайден считает Гейл удачной находкой, если только она возьмет себя в руки. Он стремится разжечь ее тщеславие, чтобы она снова поверила в свои силы. У нее сотни идей для фильмов, книг, она просто фантонирует идеями, так он говорит. — Сара рассмеялась, угадав тайную причину его любопытства.

— И вы согласны с такой оценкой? — не унимался Гарри.

— Я просто не знаю. Не читала ни строчки, ею написанной, даже тех рассказов, которыми Блайден восхищается. Я могу говорить только о том, что вижу.

— И что?..

— Она перспективная. Я даже представляю, как она будет смотреться на телестудии или на представлении авторов перед премьерой картины по ее пьесе.

— Да, выглядит она прекрасно.

— Без сомнения. У нее есть свой имидж, и Гейл, мне кажется, самая открытая и раскованная женщина, каких я встречала. Блайден считает, что у нее есть талант, и это главное. В литературных и актерских агентствах бизнес строят на надеждах, что им удастся найти что-то выдающееся. Вот почему, я думаю, Блайден возится с Гейл.

Гарри и Сара вернулись в гостиную к другим гостям. Сара пошла искать Блайдена, а Гарри наблюдал за приглашенными. Гейл все толково организовала и создала в доме уют для тех, кто хотел выпить и поговорить в компании. Мебель, которую она купила в магазине скандинавской обстановки в Кэмбридже, смотрелась очень симпатичной и вполне подходила к ее гостиной. Было чисто и элегантно, комнату освещали длинные тонкие свечи в серебряных подсвечниках. На большом обеденном столе розового дерева стояли закуски.

Рядом стояла Розалин Хэкс, Гарри видел ее книги в вайнярд-хэйвенской библиотеке. Если бы Гейл предупредила его, что пригласит Розалин, он мог бы получить автограф.

Розалин была его возраста, отличалась хрупкой комплекцией, ярко-рыжие волосы коротко острижены, поверх белых обтягивающих брюк одет китайский жакет с замысловатым рисунком и дракончиками. Живые глаза сверкали при разговоре. Гарри подошел ближе послушать Розалин.

— Я начала сочинять еще подростком, — рассказывала писательница. — Всегда писала прежде всего для себя. И в последние годы потратила все свои деньги, я никогда не умела откладывать деньги. Счет убивает воображение. Хотела только писать и немного путешествовала. Критики накидывались на меня, называя слишком старомодной, а мой издатель надеялся, что я стану вроде Мэри Маккарти или Джона Апдайка. Но я не могла принять их мужскую философию, не могу и не хочу.

— Вы описываете жизнь такой, как вы ее чувствуете, какой она вас волнует, — поддержал один из собеседников Розалин.

— Я пишу только о том, что хорошо знаю. Возьмите для примера мою последнюю книгу. У меня не было представления, что делают мои бывшие одноклассники из Уэлси, о чем они думают, какими себя ощущают. И я хотела узнать и понять их, Я не люблю расследовать, когда пишу о человеческой натуре, хотя это получилось расследование, сохрани меня Господи, можно и так сказать. Просто я проявила внимание к своим героиням.

Среди гостей находился муж Розалин, философ, которого, по слухам, для поступления в Гарвард рекомендовал Арнолд Тойнби. Он стоял по правую руку своей жены, не проявляя особого интереса к разговору, болтая кубики льда в стакане. Выпив содержимое, он снова стал трясти оставшимся на дне льдом. Гарри показалось, что муж Розалин скучал от ее творческих рассказов, ему уже не раз приходилось все это слышать.

Гарри разглядел среди гостей молодого человека в обрезанных по колено джинсах, сандалиях и выцветшей красной майке. Гейл однажды упоминала об этом парне, и Гарри узнал его по описанию.

Это был психиатр из Альберты (в Канаде), теперь он живет в Нью-Йорке. Гейл сказала, что в литературных кругах его боготворят, потому что он «успешно вправляет им мозги». Гарри тогда еще возразил Гейл:

— Писателям требуется не психиатр, им нужно, бросить пить, и с мозгами будет все в порядке.

Сейчас, слушая Розалин, он наблюдал за этим хипповатым доктором. А новеллистка пыталась объяснить, что чувствует автор, в которого критики несправедливо кидают камни и публика его игнорирует. Когда психиатр оказался рядом с Гарри, то Гарри почувствовал запах пота, смешанный с крепким запахом дезодоранта. Гарри поморщился и отошел от доктора к молодой актрисе Валери Кейн.

— Вы знакомы с Диком Кольером? — спросила его Валери. — Мы его все очень любим, он такой «экзотический фрукт» при нашей скучище.

Она рассказала Гарри о последней книге Кольера «Живите свободно и вы будете счастливы» Гарри не хотелось признаваться, что он его не знал, и он перевел разговор на ее карьеру. О Валери он знал лишь то, что она снялась в нескольких фильмах. В свое время, когда он работал в «Даблдэй», Гарри знал много актрис, и даже некоторых приглашал пообедать.

Валери назвала картину «Ночной поезд», свою роль в этой картине она считала наиболее значительной, но Гарри, к сожалению, ее не видел. В остальных фильмах она играла проходные роли. Актриса еще заговорила о фильме «Берег», продюсером которой был Питер Кросс, но Гарри ни название, ни это имя ни о чем не говорили.

Гарри стал нервничать и опять вернулся к разговору о странном психиатре.

— Я не понимаю, почему он явился в таком странном виде и от него сильно воняет потом.

— Такие люди считают себя выше других настолько, что могут не мыться перед вечеринкой. Своим видом он хочет продемонстрировать, насколько он «свободен от условностей», — ответила Валери.

Его стала раздражать эта молоденькая статистка с толстым слоем штукатурки на лице и крашеными волосами, которая мечтала стать звездой, не понимая собственной посредственности. Может, она и будет иметь успех среди нынешних безликих, безымянных героев молодого поколения, увлеченного дискотеками и демонстрирующего дурной вкус, который они считают своим революционным атрибутом.

Валери отошла от Гарри поболтать с какой-то своей подругой, а Гарри вернулся к компании Розалин, та не переставала вещать:

— Запомните, я никогда не жалуюсь. Но я отказываюсь присоединиться к общим устремлениям только затем, чтобы иметь возможность купить новую машину, отдыхать на Гавайях или в Пого-Пого.

— Не Пого-Пого, — поправил ее муж, — а Паго-Паго, дорогая, это название произносится с двумя открытыми «а-оа». — Он нервозно передернул плечами.

— Какая разница? Паго-Паго или Пого-Пого! Бонго-Бонго или Тора-Тора! Кого это волнует? Я говорю о том, что писатель должен быть честен, не сочинять всякую пошлятину. Вот что я хочу сказать.

— Позволь об этом судить другим, твое дело — писать. Тебе нет необходимости оправдываться.

Розалин с мужем вышли на террасу. Гарри прохаживался в ожидании ужина по гостиной, знакомясь с другими гостями. Он еще раз попал в плен Валери Кейн, которая, как оказалось, была в родственных отношениях с Блайденом.

— Моя мать была замужем за его кузеном, — сообщила Валери.

Валери вкратце поведала Гарри свою биографию. Сама она была из Орегона. В следующее воскресенье она уезжает в Новый Орлеан на съемки нового фильма. Она говорила с выражением детского восторга, стараясь ему понравиться.

Красивые женщины часто отличаются самолюбованием, подумал Гарри, но в простоватой Валери эта черта вызывала у него раздражение. Провинциальная глупышка мечтала выглядеть светской львицей. Такие девицы любят Билли Джоэла и зачитываются банальными историями в журнале «Пипл», когда ждут своей очереди в парикмахерской. Если его что-то и заинтересовало в Валери, так это вкусы и запросы молодого поколения, к которому он уже давно не принадлежал. Она демонстрировала стиль жизни, с которым старались бороться в обществе анонимных алкоголиков.

Эгоцентризм порождает яростное неприятие чужих ценностей. Гарри испытывал почти физическое отвращение к Валери. Он извинился и пошел к бару налить себе тоника. Потом решил заглянуть на кухню и выяснить, когда будет ужин, и в коридоре увидел Гейл вместе с Блайденом. Она снова спорила о позиции киностудии «Двадцатый век-фокс», которая, по выражению Гейл, готова была «содрать с нее кожу».

— На меня оказывают нажимы, вы же видите, — услышал он реплику Гейл, она чуть не ткнула пальцем в лицо Блайдена. — Я соглашаюсь ехать туда только в надежде отстоять свою позицию, думаю, вы понимаете. И, конечно, я оплачу три билета, можете не сомневаться. Но такой договор я не подпишу.

Гейл стояла, привалившись плечом к стене. Ее зеленые глаза в бешенстве блестели, как у леопарда. Блайден уставился на ее оголенную грудь, выглядывавшую в просвете расстегнутой рубашки.

Гарри хотел было присоединиться к ним, но быстро передумал. Это не его дело, как Блайден зарабатывает свои десять процентов от ее гонорара. Пусть Гейл сама выясняет с ним свои отношения. Кроме того, она уже изрядно набралась, это было видно по тому, как она размахивала руками и сбивчиво говорила.

Гарри вышел на улицу. Туман, стелившийся по дюнам, обдал холодком его лицо. Перед домом стояли накрытые столы со свечами. Гарри услышал из дома громкий голос Блайдена, приглашавшего гостей ужинать.

Гарри чувствовал обиду на весь мир — на Валери Кейн за ее молодость, на мадам-писательницу за то, что она пишет повести и их издают, хотя никто их не покупает; на Блайдена Раскина за бойкость речи и, конечно, на Гейл за то, что она пьет. Шейла его единственный единомышленник.

Не хотелось в этом признаваться, но сейчас Гарри больше всего хотелось напиться, расслабиться, развлечься вместе с другими. Он вытащил из пачки сигарету, закурил, хотя надо было идти к столу. Раздражение выворачивало ему внутренности, как острый нож. Уже сильно хотелось есть, но мысль о еде вызывала другую: вот было бы хорошо выпить после еды пару стаканчиков виски.

Так случалось уже не раз, вот почему он старался избегать всякие вечеринки. Проблема состояла в том, что он все еще любил Гейл, и это вызывало внутренний разлад, раздражение. Правда губила его самоконтроль. Никакая еда тут не поможет.

Хотя блюда были доставлены готовыми специальной службой, но Гарри был уверен, что Гейл многое сделала своими руками. Она была очень хорошей хозяйкой и вкусно готовила.

Гарри вернулся в гостиную, отставил свой пустой стакан на поднос и встал к столу рядом с Гейл. Из кухни специально нанятая служанка вынесла большое блюдо с салатом, за ней появился Спринджер с банкой «Бадвайзера», он положил себе еду в тарелку и смешался с гостями.

Гарри презирал Спринджера, ненавидел его настолько, насколько любил Гейл. К нему подошла Шейла.

— Ужасно проголодался, — признался ей Гарри.

16

Тьерни остановился на три дня в Саванне. Его поиски пока не имели успеха. Он посетил два собрания общества анонимных алкоголиков и побывал на одном сугубо мужском обеде, показывал всем портрет Льюиса, расспрашивал о нем с надеждой, но в ответ только видел насмешливые улыбки. Если даже Льюис проезжал через Саванны, его никто не видел. Вечерами Бобби звонил Вере Маккинзи, в Бостон, Рейбе Стрикленд в Титасвиль, в другие места — новостей не было.

Все обещали при появлении Льюиса позвонить ему в контору и сообщить в полицию. Тьерни ничего другого не оставалось как снова сесть за руль и ехать дальше.

Июль был в полном разгаре, Бобби не укладывался в график расследования. Скоро его дочери покинут свой дом в Калифорнии, его родители в Даксбери уже их ждут. Он традиционно брал отпуск на месяц в августе и не собирался нарушать свои планы и в этом году. Не имеет значения, найдет или нет он Льюиса до конца месяца.

Он предупредил об этом миссис Снайдер. Бобби делал все, что мог, чтобы ускорить поиск, только в Брунсуике ненадолго расслабился.

Он знал, что в этом регионе члены общества анонимных алкоголиков могут посещать собрания не в одном, а даже в разных городах, так что опросить всех и везде не было никакой возможности.

Поиски во многом носили случайный характер. Бобби надеялся, что успех возможен, если он почувствует психологию Льюиса, освоит его повадки, узнает привычки. Он прикинулся рефлексирующим алкоголиком, разыграл свою партию с Верой Маккинзи. Их сексуальные отношения были с привкусом приключения. Поэтому он выбился из графика, задержался у нее, искал Льюиса в округе больше времени, чем следовало. Но Вера, которая сначала показалась ему похожей на тысячи других женщин, оказалась единственной на миллион. И эта мысль засела в голове Бобба Тьерни, как только он выехал в направлении Чарлстоуна.

Может быть, когда все будет закончено, он снова вернется в ее маленький домик в Сент-Симонсе. У него возникало такое желание, хотя он знал, что это не произойдет.

Рано или поздно удовольствие превратится в привычку, влечение притупится, ее приземленность станет казаться простоватостью, а копна рыжих волос — признаком дурного вкуса. Он предвидел все это. Очень жаль, но… Если не Вера Маккинзи или другая женщина ее типа, быть может, моложе, то кто тогда?

Где найти женщину, с которой он сможет жить в любви и согласии?

Счастье недостижимо, если не изменится он сам, не обретет внутренний покой и разумный баланс между потребностями и желаниями. Ему нужна любящая женщина, но только такая, которую он сможет уважать. Если, то… И так до бесконечности.

Оставалось надеяться на лучшее. В конце концов, у него есть дочери. Даже если он останется один, в его возрасте все в руках Божьих.

Ему остается одно: трахаться с кем попало, даже если такая жизнь не устраивает, не спасает от одиночества. В каком же хреновом мире мы живем! Но другого мира у нас нет.

— Все, больше ни слова, Бобби, — воскликнул он и нашел на радиоволне приятную, мелодичную музыку.

Мозги нужно периодически прочищать от мусора, подумал он.

В окно влетал горячий южный воздух и дорожная пыль.

Чарлстоун был похож на Саванны. Тьерни показал портрет Льюиса заправщику на бензоколонке, слесарю на причале и бармену в придорожной забегаловке. В полицейское управление обращаться не имело смысла. Там должны были получить информацию об убийце двух женщин.

План действий был прежний: посетить собрания общества анонимных алкоголиков в городке и окрестностях, вычислить разведенную домохозяйку, открытую для контакта с пришлыми трахальщиками. Конечно, здесь Льюис вряд ли мог найти достойную его вкусов одинокую мадам с деньгами. Приезжих здесь мало, и, учитывая подозрительность Льюиса, вряд ли бы он, по мнению Бобби, задержался в Чарлстоуне.

Конечно, Льюис может плавать на какой-нибудь лодке вдоль побережья, тогда шансов его найти у Тьерни еще меньше.

Бобби купил местные газеты и просмотрел объявления о собраниях групп общества анонимных алкоголиков. По карте рядом находились четыре населенных пункта вдоль океанского побережья, где молодой человек с бритой головой и презрительным взглядом мог найти себе новую подругу. Бобби пометил в блокноте: Джорджтаун и Мартл-Бич в штате Южная Каролина, Сауспорт и Морехэд-Сити в Северной Каролине. Маршруты поездок намечены, нужно все осмотреть очень быстро.

Если Бобби не найдет в этом регионе Льюиса, ему придется звонить в Уэст-Палм-Бич Джеку Френчу. В случае же появления какого-то реального следа он прервет поиски, отправится в Дексбеот, чтобы приготовиться к приезду детей.

Бобби хотел быть в родительском доме к приезду его девочек. Ни за что он не стал бы звонить Полли, чтобы перенести сроки. Бывшая супруга ненавидела его работу, ассоциировала ее с грязными трюками ФБР. Она называла его «дешевым сыскарем». Вот почему он не мог сказать ей, что просит из-за своей работы отложить прием детей.

Морехэд-Сити вытянулся вдоль берега. Сотни лодок были вытащены на сушу в ожидании прилива. Здесь был длинный швартовый причал и доки, велась активная прибрежная торговля.

Внутреннее чувство подсказывало Бобби, что Льюис не мог здесь не остановиться. Бобби снял номер в гостинице в конце Атлантик-авеню вблизи пирса, где было несколько рыбных ресторанчиков и два бара. В гавани стояли яхты, катера и грузовые корабли, совершавшие рейсы в Гаттерас и Норфолк, другие порты на побережье Флориды.

В доках корабли ремонтировались и зимовали, а весной снова возобновлялись интенсивные водные перевозки. Сейчас, в июле, в Морехэд-Сити кипела жизнь: разгружались и загружались корабли, шел мелкий ремонт судов.

Отдыхающие попрятались от жары, и после полудня городок временно затихал, только мелкие торговцы таскались по опустевшему пляжу. Скоро должны были вернуться рыболовные баркасы, сопровождаемые криками сотен чаек.

Тьерни пообедал в ресторане «Капитан Билл» в полупустом зале. Торопиться ему было некуда, собрание общества анонимных алкоголиков состоится вечером в баптистской церкви недалеко от Беафорта на дороге 101. Бобби присматривался к молодой официантке, слоняющейся в задумчивости по залу, но она, к сожалению, освободится только к вечеру и будет такой усталой, что ее уже не зазовешь к себе в отель.

Кормили у «капитана Билла» сносно, но не так вкусно, как в Уэст-Палм-Бич, «У Скорвина». Бобби заказал порцию океанских креветок, у них здесь даже не было лицензии на торговлю спиртным, пришлось довольствоваться холодным чаем со льдом…

Баптистская церковь оказалась небольшим белым строением, возведенным из блоков ракушечника. Рядом с основным помещением, где проводились службы, находилась комната, завешенная традиционными лозунгами общества. К приезду Тьерни там уже собрались несколько мужчин и женщин, полных энтузиазма, со стаканчиками кофе в руках.

Бобби углядел высокого мужчину в центре группы. Бородатый загорелый мужчина, с вытянутым худым лицом, лидер группы, пошел навстречу поздороваться с Тьерни.

Его звали Сид Боуэн, он приветствовал Бобби крепким рукопожатием и представил другим членам общества. Крепкий и прямой, Сид напоминал военного в отставке, но сам рассказал, что всю жизнь был рыбаком, плавал вдоль побережья до Палмико-Саунд и знает каждый населенный пункт в этой части штатов.

Теперь понятно, подумал Тьерни, откуда у него такая выправка, Сид был в прекрасной спортивной форме, несмотря на возраст. Только по лицу можно было сказать, что ему за шестьдесят.

За несколько минут до начала собрания Бобби показал Силу Боуэну портрет Льюиса и сказал правду, кто он такой.

— Я не член общества анонимных алкоголиков и не был алкоголиком, можно сказать. Надеюсь, что не был. — На лице Бобби появилась обезоруживающая улыбка.

— Все равно мы рады вас видеть. — Сид снова пожал его руку, демонстрируя дружеское расположение. — Чувствуйте себя как дома.

Боуэн показал портрет Льюиса другим участникам собрания.

— Вы можете остаться, если хотите, — сказал Сид, вернувшись к Бобби с несколькими другими членами общества. — Думаю, мы сможем вам помочь в том, за чем вы пришли. Вот, познакомьтесь — Пирсон, он знал вашего Льюиса как Джимми Шарпа. Джимми уехал из Морехэд-Сити с одним приезжим, его имя Байярд Кристенберри. Они уплыли с Байярдом на его яхте на север. Во всяком случае, они сами говорили, что собираются в ту сторону.

Пирсон, угловатый человек, с большими баками, подтвердил слова Сида. Он работал в доках, где Кристенберри держал свою яхту.

— Кристенберри — янки. Он останавливался в Морехэд-Сити для ремонта, он путешествует один, а тут взял попутчика. Байярд и Джимми познакомились в этой комнате на моих глазах. Это произошло четыре-пять недель назад.

Пирсон стоял на причале, когда Байярд поднял якорь, и они отплыли вместе с Джимми.

— Он взял его в качестве матроса, так можно сказать. Вы узнаете порт приписки яхты в конторе порта. Это был отличный ялик, я вам скажу.

Бобби так и сделал. Не составило труда получить необходимые сведения в конторе порта, он уже в семь утра приехал туда.

Быстро просмотрев книгу записей, Бобби нашел ту, что была нужна детективу: «Байярд Кристенберри. Порт приписки — Эдгартаун, Массачусетс. Эдгартаунский яхт-клуб. Путь следования: Эдгартаун».

Через несколько минут Бобби Тьерни уже ехал по дороге в аэропорт, чтобы успеть на рейс до Бостона. Эдгартаун расположен недалеко от Виноградников Марты. Оставалось только надеяться, что никакая неожиданность не помешает его успеху.

Бобби был уверен, что Льюис все еще там, в местности, которую он хорошо знал, куда мечтал вернуться. Запись в журнале: «Путь следования: Эдгартаун» — вдохновляла.

Значит, скоро конец его скитаниям по побережью.

17

В четверть десятого самолет с Бобби Тьерни па борту приземлился в аэропорту недалеко от Виноградников Марты. Ему пришлось сделать пересадку в Ричмонде и потом в Бостоне. Холодный вечерний воздух охладил разгоряченное лицо, когда он сходил с трапа самолета.

Бобби остановился в отеле, переоделся в спортивный костюм и спустился из номера к стойке регистрации, где был телефон. Трубку поднял сам Байярд Кристенберри. Бобби представился и спросил, где и когда они могут встретиться.

— В любое время, — последовал ответ. — Мы будем дома, но я бы не хотел обсуждать эту тему при жене. Почему бы вам не взять такси и не приехать в Эдгартаун? Давайте встретимся в баре отеля «Харборсайд инн».

Мужчина в красной с белым спортивной куртке и светлых летних брюках уже поджидал его в баре, когда Бобби подъехал. Выглядел он не хуже, чем Джек Френч в Уэст-Палм-Бич. Атлетическая фигура, загорелое лицо, заросшая волосами грудь и руки, спортивная выправка, выглядел Байярд лет на шестьдесят.

Тьерни, который в последнее время заметно потяжелел и округлился, с завистью смотрел на таких подтянутых мужчин. Чтобы поддерживать подобную выправку, нужны постоянные физические нагрузки, это Бобби знал с тех пор, как сам занимался регби.

— Извините, что отвлек вас от домашнего уюта, мистер Кристенберри, — поздоровавшись, сказал Тьерни. — Человек, которого я ищу, подозревается в совершении двух убийств, а возможно, и большего количества преступлений. Пока точно известно о двух убийствах. Моя цель не засадить его в тюрьму или судить его, я должен его просто найти. В этом состоит моя работа. Он кое-что украл у моего клиента, мне это надо вернуть, потом пусть с ним разбирается полиция.

— Вы уверены, что Джимми Шарп — убийца? — Байярд Кристенберри смотрел на Бобби с нескрываемым удивлением.

Он задумался, уставившись в стакан с выпивкой, будто надеялся на дне отыскать истину, потом неожиданно попросил:

— Покажите мне вашу лицензию. Не то чтобы я не доверял вам, мистер Тьерни, но я не хочу закладывать своего приятеля без особых на то причин.

Тьерни достал удостоверение, копию лицензии с гербом штата Массачусетс и передал документы Байярду, тот их внимательно изучил.

— Все в порядке. Но я хотел бы перепроверить то, что вы мне сказали. Пойдемте вместе в полицейское управление.

— Но тогда полиция схватит Льюиса или Шарпа, как вы его называете. Я должен найти его первым. — А сам подумал: «В сущности, какая разница, кто будет первым? Я все равно расторопнее любого местного полицейского. Карты и так скоро раскроются, но для Кристенберри важно, судя по всему, сохранить конфиденциальность». Вслух же он сказал: — Я понимаю, мистер Кристенберри, ваши сомнения. Позвольте мне выполнить мое задание, а потом мы вместе отправимся в полицию. Пока же вы можете удостовериться во всем, позвонив в мою фирму, телефон «Серч инкорпорейтед» принимает звонки круглосуточно. Вам не о чем беспокоиться. Мне кажется, что вы не откажете мне в помощи. Хотя он ваш друг и, возможно, вас смущает, что вы с ним познакомились в обществе анонимных алкоголиков, но я разыскиваю убийцу, у меня нет оснований сомневаться в этом. Я посетил много собраний в поисках этого парня, и я уважаю ваше чувство братства с другими членами общества и принцип анонимности.

— Да, вы поняли, в чем причина моей неуверенности.

— Но я вижу, что вы пьете виски. А как же общество?

— Я всегда пью летом, Тьерни. Возможно, они мне не слишком помогли. Не потому, что на это не способны, вы понимаете, но я не хожу здесь на собрания. Никто в Эдгартауне не знает, кроме моей жены, что у меня проблемы с выпивкой. Мы расстались с Джимми Шарпом, как только я причалил яхту в доках. Я не пытался узнать, где он остановится. Он сказал, что мы встретимся на собрании общества, а я не пошел. Где он сейчас, мне не известно.

— Но вы можете выяснить это у кого-нибудь из членов общества здесь в городе. Судя по той информации, которой я располагаю, он должен был появиться на собрании одной из групп общества.

Вопрос о совместном обращении в полицию отпал сам собой. Байярд Кристенберри объяснил свою «сложную ситуацию», которая возникала у многих членов общества, они боялись, что кто-то извне узнает об их пристрастии к алкоголю.

Байярд работал тренером в Истернпреп-колледж, и когда выпивка стала мешать его работе, он обратился в общество. Он опасался, что администрация заподозрит неладное и он потеряет работу. Байярд взял себя в руки, не пил по крайней мере девять месяцев до начала школьных каникул.

Летом он мог позволить себе расслабиться. Иногда он перебирал с выпивкой и ходил на собрания общества в других местах, подальше от Эдгартауна. Байярд был уверен, что ему удастся совсем «завязать» с выпивкой. С женой они были счастливы, у него есть работа. До конца каникул он обратился к врачу, чтобы пройти медикаментозный и психологический курс лечения. По его словам, у них с женой есть кое-какие накопления, но он хочет доработать до пенсии.

— Не могу без работы, — сказал Кристенберри. — Она помогает мне жить полной жизнью, такой уж я человек.

Байярд рассказал, как они плыли из Морехэд-Сити. Управлять яхтой в нетрезвом состоянии, когда ты один в океане, чрезвычайно опасно, а он иногда напивался на борту до беспамятства. Поэтому он и решил взять в напарники Джимми Шарпа, с которым познакомился в обществе. Он хорошо разбирался в лодках, а это было также страстью Байярда, и он уверял, что завязывает с выпивкой.

Обычно Кристенберри любил путешествовать в одиночестве и не терпел присутствия посторонних на своей яхте. Но он запил и боялся один выходить в океан. Джимми появился как нельзя вовремя, и он согласился взять парня на борт.

Байярд допил свой стакан и заказал еще две порции, для себя и Бобби.

Шарп показал большое умение управлять судном и успешно маневрировать. Байярд, убедившись в его способностях, снова нажрался и не выходил из кубрика.

— Джимми очень мало говорил о себе, — рассказывал Кристенберри, — но он сказал, что родом из Графтона в Иллинойсе. Как я понял, он недолго служил во флоте, потом его несправедливо уволили или что-то вроде того. Он работал в доках Нового Орлеана. Мне кажется, ему лет двадцать пять, не больше. Он очень ловкий и сильный для своих лет. Джимми все время слушал радио и даже напевал какие-то дурацкие песни, хотя у него нет ни слуха, ни голоса.

Без сомнения, это первый человек, с которым мне пришлось плавать вместе за много лет, с кем я чувствовал себя в безопасности. Я мог спуститься в свою каюту, читать или спать в полной уверенности, что ничего не случится. Он стал составной частью, честное слово, моей «Блю Найт», я ему полностью доверял. Управлял яхтой он превосходно. Уверен, у него большой опыт по этой части. Трудно поверить, что он плавал только по Миссисипи. Наверное, он кое-чему научился в Новом Орлеане. Во всяком случае это его призвание.

— Посмотрите, у меня есть его портрет, даже три варианта. Один — с волосами, сделан по описанию свидетелей в Уэст-Палм-Бич. Второй — с бритой головой. И еще один — с бородой, если он ее отрастил.

Кристенберри рассматривал рисунки. Он выбрал тот, где Льюис был изображен с бритой головой.

— Этот похож на Джимми Шарпа, только нос изображен более коротким. Что-то не то… — казалось, он засомневался.

— Ведь это только рисунок, — подбодрил его детектив. — Художник рисовал по описанию. Вопрос в том, есть ли общие черты. Хоть немного похоже?

— О, да, похоже.

— Напоминает он актера Джорджа Скотта? Кто-то в Уэст-Палм-Бич сравнил его со Скоттом.

— Это тот парень, что играл Паттона? Я так не думаю. Джимми Шарп еще совсем мальчик, точно. Нет, я не вижу в них схожести.

— А было что-то особенное в том, как он говорил.

— Как у южанина, у него несколько протяжное произношение. И он употреблял своеобразные выражения, которые я, например, не использую.

— Так говорят парни-сплавщики, например? — спросил Бобби.

— Да, очень возможно. И еще. Знаете, не похоже, что он где-то учился, Джимми очень полагался на инстинкт. Деревенская хватка, если вы понимаете, о чем я говорю. И он, без сомнения, южанин.

— Отлично. — Бобби сделал пометки в блокноте и положил рисунки с портретом Льюиса обратно в карман. — Теперь осталось только его найти.

— Тогда пойдите на собрание общества, кто-нибудь его мог там видеть.

Байярд Кристенберри ушел, а Бобби еще остался в баре, размышляя, стоит ли ему сейчас обращаться в полицию. На собрание общества он уже опоздал. Байярд назвал ему несколько знакомых имен, которым Бобби мог позвонить и попытаться еще получить информацию о Льюисе-Джимми. Правда, он не был уверен, что эти люди посещают собрания в Эдгартауне, так как сам Байярд на них не ходил. Приходилось ждать следующего дня. Бобби вышел на улицу и пошел берегом по направлению к яхт-клубу.

Пирс освещался огнями лодок, навстречу Бобби шла разодетая публика, многие возвращались домой после ужина в ресторанах и барах. Он сел на прибрежный песок и закурил сигарету. Нужно было обдумать план действий на случай обнаружения Льюиса. Поиски подходили к концу, но этот парень чрезвычайно опасен. От него можно ждать чего угодно. Бобби мучало сомнение.

— Проблема состоит в том, — разговаривал он сам с собой, — что если я не схвачу его сейчас, он может еще кого-нибудь убить.

Полностью полагаться на местную полицию не стоило, так опыт подсказывал. Конечно, Бобби мог обратиться в ФБР, но так он потеряет время, и, возможно, это и нужно его клиентке.

Он все должен сделать сам. Завтра или послезавтра он найдет Льюиса. Нужно было идти спать, на часах уже половина двенадцатого.

18

Несмотря на позднее время, Бобби все же решился, возвратясь в гостиницу, позвонить некоему Джону Спардингу, который жил в Оакблафсе. Детектив извинился за неурочное время и, объяснив свою просьбу неотложной срочностью, договорился о встрече через полчаса.

Дом Спардинга находился в полумиле от берега, рядом с парком аттракционов. Спардинг обещал подойти к входу в парк.

Бобби выскочил из такси и тут же увидел среднего роста мужчину с белыми, как снег, волосами, поджидавшего его у касс луна-парка. Спардинг понравился ему с первого взгляда, он чем-то напоминал Бобби его отца.

— Я разыскиваю молодого человека лет двадцати пяти с бритой головой, называющего себя по разному: Льюис, Спарроу, Джимми Шарп. Он — белый, очень худой и…

— Имеет на руке татуировку?

— Точно. Не знаете, где сейчас этот тип? — Бобби весь дрожал от нетерпения, финал его поисков был так близок.

Они проговорили почти полчаса. Спардинг, как и Кристенберри, был учителем, но только не в начальной школе, а в Бостонском университете. Ему пришлось уволиться из-за пьянства, и он волей случая или божественного провидения не опустился благодаря своему хобби. Джон Спардинг стал ремонтировать старую и антикварную мебель. Теперь он жил здесь, в доме родителей его жены.

Бобби не торопил его расспросами о Льюисе, давая возможность этому симпатичному человеку высказаться. Бобби чуть расслабился, слушая старика. Тот и сам понимал, вернее, чувствовал, как его собеседник жаждет получить информацию о разыскиваемом парне.

— Послушайте, Джон, как я вам уже объяснил по телефону, этот тип украл кое-что у моего клиента и не собирается возвращать по своей воле. Я сейчас в таком положении, что пока не могу обратиться в полицию. Но его нужно быстро нейтрализовать, он очень опасен. Расскажите, что вы знаете об этом человеке, — попросил Тьерни.

Наконец Спардинг заговорил о парне, которым интересовался Бобби.

Джон был человек умный и мудрый, он не говорил трафаретными фразами и не повторял банальных истин, рассказывая, как он сумел избавиться от «Джона Барлекорна», так он именовал бутылку виски, которая сгубила его преподавательскую карьеру и чуть не разрушила семью.

— Он самонадеянный прыщ. Я его несколько раз встречал на собраниях общества. Он смотрит на всех с надменным нахальством. Он спутался с Гейл, это одна женщина из нашей группы, и больше он не приходил на собрания. Как только вы заговорили о нем по телефону, я сразу понял, что речь идет о Спринджере. Так он представился. Я предвидел, что рано или поздно его станут разыскивать. Вы знаете, у него вид зайца, за которым охотятся. Он все время напряжен, наготове кинуться прочь. Конечно, это не моего ума дело было расспрашивать его, что он натворил. Будьте уверены, его совершенно не интересовала программа общества, кажется, ему на все наплевать. Подобных типов я не понимаю. Но наши все такого же мнения о нем. Видите ли, мы опасаемся проникновения всяких проходимцев.

У каждого из нас были свои проблемы в жизни, они до сих пор болезненны, мы не хотим их повторения. Поэтому мы объединились, чтобы избавиться от мучительных воспоминаний, жить нормальной трезвой жизнью. И неприятно сидеть рядом с человеком, который будто насмехается над нами, явно нас презирает.

Но самое прискорбное, хочу вам сказать, то, что он сделал с Гейл. Конечно, я о многом сужу по чужим разговорам, но кое-что вижу сам. Она снова стала сильно пить, когда он к ней приклеился. А ведь несколько месяцев Гейл была совершенно трезвая. И сорвалась, как только он возник.

Одна из наших, ее зовут Шейла, считает, что Гейл еще можно спасти, но она перестала ходить на наши собрания. Они оба испарились. Правда, я слышал, что Гейл появилась еще на двух собраниях, но меня на них не было. Вот такие дела.

— Значит, человек, которого вы называете Спринджер, сошелся с этой Гейл? Он живет у нее в доме?

— Я так слышал.

— А где она живет?

— У Гейл свой домик на берегу в поселке Веселая Голова, это несколько миль отсюда, в самом конце острова. Я у нее никогда не был. Можно сказать, что мы вращаемся в разных кругах.

— Что вы имеете в виду?

— Она наследница солидного состояния, дорогие побрякушки и все такое…

— Как Гейл выглядит?

— Красавица. Блондинка тридцати с небольшим. Глаза цвета долларов. Понимаете меня?

— Доллар — символ распутства?

— Вы уловили мою мысль.

— Появился Спринджер и сразу же выбрал из всех Гейл. Вы считаете, он охотится за ее деньгами?

— Не только я, все в этом уверены. Вот почему мы за нее беспокоимся. Особенно ее старый друг Гарри Паркер. Он очень активный член общества.

— Как вы думаете, может этот Гарри Паркер помочь мне поговорить с ней? Ну, чтобы разбить лед недоверия…

— Попробуйте. Он мужик что надо. Я так думаю, Гарри много бы дал, чтобы Спринджер убрался с острова. Гарри и Гейл были близки до того, как появился Спринджер.

— Можете дать мне его номер телефона? — попросил Бобби. Спардинг продиктовал по памяти телефон Гарри, Тьерни записал цифры в блокнот.

Джон был настолько любезен, что предложил Бобби переночевать у него в доме. Он выдал детективу белье и показал, где можно сложить вещи и принять душ.

— Только постарайтесь не разбудить мою жену. Если хотите поесть, могу вам предложить пару сандвичей с молоком. Я всегда выпиваю стакан молока перед сном.

Бобби неожиданно почувствовал страшную усталость. Ехать в отель не было никаких сил. Перелет был слишком утомительным, он не стал отказываться от приглашения и с благодарностью отнесся к радушному хозяину.

Пока старик поджаривал тосты для сандвичей, Бобби сказал ему:

— Думаю, Джон, вы должны знать это. Очень возможно, что Спринджер, я-то в этом уверен, — убийца. Полиция его уже ищет, но не здесь. Я сообщу о нем, как только разыщу.

— Может, вам стоит позвонить в полицию прямо сейчас? Они могут схватить его в доме Гейл. — Джон не проявил никакого удивления по поводу того, что Бобби этого до сих пор не сделал.

— Конечно, я могу позвонить, и наверняка они его поймают, но тогда я не получу одну вещь, разыскать которую я обещал, мне за это заплатили.

— Почему вы думаете, что полиция вам ее не вернет?

— Она будет приобщена к уголовному делу, как вещественное доказательство. Эта вещь принадлежала женщине, которую Спринджер убил.

— Но… — Джон задумался. — Но разве она не понадобится для подтверждения его вины?

— Нет. Доказательств его причастности сколько угодно. Он совершил еще одно убийство в другом городе, но это меня уже не касается. Следствие способно доказать его причастность к убийствам без той вещи, которую нужно вернуть моему клиенту.

— А что, если он убьет Гейл сегодня ночью? — спросил в волнении Спардинг.

— Тогда ответственность за это убийство ляжет на мои плечи, — честно признался Тьерни.

Джон пожал плечами, как бы говоря: «Он сам знает, что делает, Бог ему судья». Бобби уже кусок в горло не лез. Он только промочил горло молоком.

— Я поставлю будильник на семь часов. Вам нужно пораньше отыскать Гарри, — сказал старик. — Если вы его не найдете или он откажется свозить вас домой к Гейл, возвращайтесь сюда. Я помогу вам… Совсем мне эта ситуация не нравится. Боюсь, я не понимаю ваших мотивов.

Джон, как и обещал, разбудил Бобби ровно в семь. Они наскоро позавтракали разогретыми сандвичами с кофе. И Бобби набрал номер Гарри Паркера сразу, как только оделся.

Телефон не отвечал. Бобби подождал немного и снова перезвонил после завтрака — никто не поднял трубку. Они сели в видавший виды «датсон» Спардинга и поехали домой к Паркеру. Джон предположил, что тот еще спит и не слышит телефонные звонки.

— Гарри по характеру домосед, я так скажу. Не исключено, что он вообще игнорирует телефонные звонки.

«Черт бы его побрал!» — выругался про себя Бобби, в нем кровь сейчас играла, и всякая задержка заставляла нервничать.

Не известно еще, сколько времени уйдет на поиски Паркера, но сейчас его поддержка очень бы пригодилась. Он поможет найти Гейл и Спринджера, если они уйдут на пляж или уедут куда-нибудь. Или же поспособствует Бобби проникнуть в дом, чтобы забрать дневник Марши Фримен.

Потом он позвонит сержанту Роуни в Уэст-Палм-Бич и местное управление полиции, когда дневник будет в его руках. Вряд ли Спринджер, опасаясь ареста за убийства, подозревает, что кто-то охотится за дневником.

Это его просчет, за него он поплатится тюрьмой. Но к тому времени записки Марши будут в надежных руках, и пусть механизм правосудия сотрет Спринджера в порошок.

Джон и Бобби вышли из машины и пошли по тропинке к дому Гарри Паркера. Входная дверь оказалась незапертой. Они вошли в гостиную и громко позвали хозяина.

Было уже восемь тридцать. И никто им не ответил. Спардинг сильно нервничал, а Бобби предположил худшее. Он осмотрел спальню и ванную. Не похоже было, что хозяин собрал вещи и уехал с острова. На комоде лежал бумажник и использованный носовой платок. Видимо, Гарри все выложил из своих карманов, когда переодевался. Там же лежало несколько монет и недокуренная пачка сигарет.

Они не знали что и думать, были близки к панике.

— Гарри и Гейл были в приятельских отношениях еще с одной женщиной из нашей группы, я о ней говорил. Шейла Гафни. Она работает в страховом агентстве и уже должна быть на работе. Если она сама не сможет приехать, то по крайней мере скажет, как нам найти дом Гейл. Я вам уже говорил, что никогда не был в том поселке. Если вы по-прежнему не хотите вмешивать полицию, я не вижу другого способа получить нужную информацию, — сказал Джон. — Правда, мы можем просто поехать и всех расспрашивать по пути.

— Так и поступим, если вашей знакомой нет ни дома, ни в конторе.

Они вынуждены были поехать в Уайнярд-Хейвен. Страховая фирма располагалась в одном из зданий на центральной улице.

Бобби предъявил свое удостоверение служащему в приемной, и через пару минут в комнату вошла Шейла Гафни. Внешне она ничем не выделялась, от нее пахло вишневой жевачкой, а светло-рыжие волосы были такого же оттенка, как и у Бобби.

Гарри Паркер ночевал этой ночью в ее доме, сообщила Шейла даже с оттенком гордости. Они были на вечеринке у Гейл накануне, и Гарри вызвался ее проводить домой. Она тепло приветствовала Джона Спардинга и сказала ему что-то о «тринадцатой ступени», но Бобби о всякой чепухе сейчас и думать не мог.

Бобби объяснил Шейле, что ему срочно нужно переговорить с Гейл, и дело такое, что он не может довольствоваться телефонным звонком. Он не хотел волновать еще и Шейлу.

— Вы можете сказать, как нам к ней проехать? — спросил Бобби. — И мне бы хотелось взять с собой Гарри.

Шейла недоуменно поглядела на Спардинга, ожидая объяснений. Было ясно, что она в курсе дел Гейл, но была далека от них и опасалась, что кто-то суется в частную жизнь другого члена общества. Даже если Гейл не была активисткой общества я от ее редких приходов на собрания пользы до сих пор не было.

Не дождавшись объяснений, Шейла предложила:

— Поезжайте ко мне, я нарисую вам, как добраться, и разбудите Гарри.

Тьерни попросил Шейлу не звонить пока Гейл, это для них очень важно. Если Спринджер узнает об их приезде, его миссия потеряет всякий смысл.

Шейла была все еще в недоумении от их таинственного поведения, но присутствие Спардинга ее несколько успокаивало.

— Вы меня все больше восстанавливаете против себя, — сказал Джон, когда они снова сели в его машину. — Если мы не перехватим Гарри, чтобы он показал нам дом Гейл, вы немедленно позвоните в полицию. Я чувствую, что вы меня втягиваете во что-то незаконное, от всего этого здорово попахивает дерьмом.

— Вам же это нравится, — ухмыльнулся Бобби и поймал удивленный взгляд Джона. — И поверьте, я больше вашего хочу скрутить этого мерзавца. Мне нужна ваша помощь, вы ведь человек не робкого десятка.

Тьерни был уверен, что Джон Спардинг на его стороне. Он ненавидит Спринджера и готов с ним сам поквитаться, так что эта погоня без вмешательства полиции ему даже по нраву.

Конечно, отвращение, которое Джон питал к Спринджеру, могло толкнуть его на необдуманные поступки, и Бобби должен был это учитывать. И сам он рисковал. Бобби уже перешел ту грань, которая разделяла его права частного сыщика и законность действий, Тьерни явно превысил свои полномочия.

Но главное — жизнь Гейл была в опасности. Стоило ли сохранять брак Лоуренс Снайдер такой ценой? И оправдают ли пятнадцать тысяч долларов за вычетом расходов тот грех, что он брал на душу в случае смерти невинной женщины?

Бобби понимал, что его решение не обращаться в полицию продиктовано не столько стремлением добыть дневник Марши, сколько азартом погони. Он начал поиски Льюиса, успешно провел расследование, выяснил причастность парня ко второму убийству и хочет теперь лично его застать врасплох, чтобы потом сдать полиции. Азарт охотника — дело хорошее, если на карту не поставлена чужая жизнь.

И потом он впутал Спардинга в свои игры. У Джона могут быть серьезные неприятности. Кроме того, Бобби и его жизнью рисковал, не говоря уже о своей.

Им предстоял поединок не просто с преступником, мелким воришкой. Льюис — хладнокровный убийца. Если он не успеет придушить Гейл до их приезда, он может взять ее в заложницы. И тогда неизвестно, чем дело кончится.

А что, если Джон все же сам позвонит в полицию? Тогда Тьерни и дневник не получит, и потеряет лицензию. Хуже того, прокурор может решить, что его действия квалифицируются, как утаивание от полиции важных сведений о скрывающемся преступнике.

Надо позвонить Гейл и хотя бы предупредить ее об опасности. Спринджер в любой момент может совершить преступление. Надо… Надо… Надо…

Тьерни все еще сомневался, как ему поступить.

Джон Спардинг молча гнал машину.

19

Беннет снова был на борту яхты «Капитал айдиа». Ему нравилась просторная каюта, которую он делил с Мэри. Здесь не страшен был ветер и налетавшие волны.

Они провели вместе в этой каюте несколько ночей и почти не спали. Он долго будет вспоминать эти бурные часы любовных игр, как это делал его приемный отец за утренним кофе.

Кстати о кофе. Чудесный запах «экспрессо» доносился из кубрика, где полуобнаженная Мэри в коротенькой прозрачной ночной сорочке готовила им перекусить, пока Беннет валялся в полудреме на койке, мокрый от пота, утомленный и довольный.

Он принюхивался к ароматному запаху и слышал ее шаги за перегородкой. Яхту чуть покачивало на воде.

Беннет был доволен не только тем, как складывались его отношения с сестрой Сэма Рестелли, а также тем, что его приняли в их компанию.

— Они хотят, чтобы я с ними работал, — сообщил он Мэри. — Речь идет о договорах с очень серьезными крупными фигурами. Дело чистое, все легально. Но это только прикрытие для переправки больших партий кокаина.

— А не лучше ли для тебя послать их к черту? — посоветовала Мэри.

— Нет, я включусь в игру. У меня для этого есть причины, я не могу просто сказать Сэму: нет. Он уже рекомендовал меня своим друзьям. Я не хочу его подставить, и все прочее. У меня не было уверенности, сказать ли тебе правду. Думал, что все-таки они меня хотят надуть. Меня удивило, почему Сэм так открыто мне все рассказал. Значит, он рассчитывает на меня, уверен, что я не откажусь, не выставлю его задницей. И потом он одолжил мне эту яхту…

Мэри ничего не сказала, а Беннет хотел получить от нее моральную поддержку своих действий, больше ему не с кем было посоветоваться.

— Это же ваш семейный бизнес. Если я женюсь на тебе, то стану равным партнером в среде организованной преступности.

Мэри считала, что не нужно путать их интимные отношения с делами ее брата.

— Все гораздо серьезнее. Ты нравишься Сэму, но он слишком тщеславен, чтобы делать тебе одолжение лишь за то, что ты готов принять участие в его делах. И, пожалуйста, не пересказывай ему моих слов, я думаю, что он сам боится и ему нужна твоя защита.

Беннет поднялся, собрал свои вещи и вытащил сумку на палубу. Потом он снова спустился в кубрик и обнял Мэри.

— Ты уверена, что у нас с тобой будет все в порядке? Я имею в виду то, что мы здесь делаем? И наши планы. Нашу совместную жизнь.

— Уверена, — ответила Мэри и больше ничего не добавила.

— Учти, это твой последний шанс отказаться. Больше я тебя об этом спрашивать не буду.

— Я с тобой, Беннет. — Мэри положила голову ему на грудь. — Но я никогда не пойду против Сэма. Я его понимаю и многое ему прощаю. Мафия для Сэма все равно что «Дженерал моторс» для других. И меня его деятельность не очень беспокоит, я тебе уже говорила. Очень большие деньги всегда требуют большого риска. Каждый клан имеет свои ответвления и постоянно сталкивается со взрывоопасной ситуацией. Такова жизнь, и у нас другой нет.

Беннет несколько успокоился, у него будет все в порядке, пока между ним и Мэри сохраняется согласие. Ему важно было услышать, что она думает по поводу всех этих дел, так как Мэри воспитывалась и выросла в традициях итало-американского мафиозного клана. Она их хорошо знала, ее поддержка тоже давала ему дополнительные гарантии безопасности.

— Послушай, — продолжала Мэри, — тебе придется шантажировать судей, подкупать полицейских и строить свою мини-империю. Ты станешь членом их «семьи». И время от времени там кого-то убивают, ранят или сажают за решетку. Все это понимают и терпят. Нужно быть готовым ко всему. Мафия действует не только в одном каком-то городе, она по всей стране. И если открывается новая возможность для подпольного бизнеса, например, переправка наркотиков, боссы, типа моего дяди, стараются прибрать его к своим рукам. Тем более, что педерасты действуют везде очень активно, особенно в маленьких городах. «Боссы мафии» не хотят терять своей власти. Поэтому время от времени льется кровь конкурентов — это борьба за сферы влияния.

— Поэтому Сэм нервничает?

— Сэм — хитрый, но у него есть слабости. Он не имеет старой закалки. Чтобы выдвинуться, ему не пришлось работать кулаками, расчищать себе дорогу, бороться и убивать. Сэм только слушал рассказы об этом, в основном, от моего дядюшки Джо. Он в деле, но не оно определяет его сущность.

Именно за это ему и нравилась Мэри: она все чувствовала и понимала. Мэри не пыталась вешать Беннету лапшу на уши по поводу того, чем занималась ее семья, и была такой же искренней и по отношению к нему.

Они были вместе уже вторую ночь подряд, сначала в отеле «Хилтон», куда приехали под утро после игры в покер, а потом здесь, на яхте. И тогда, и сейчас она вела себя как покладистая жена, не кочевряжилась, не кокетничала, не скрывала своего удовольствия от совместного секса. И Беннет ощущал, как все больше и больше его влечет к Мэри.

Вот она стоит рядом, в одной ночной сорочке, и он снова хотел ее, их объединял не только секс, но и эмоциональная близость. Оба чувствовали момент, когда в партнере просыпалось желание заняться любовью.

Беннет не ожидал, что Мэри так откровенно расскажет о своей семье и ее преступном бизнесе. Он поцеловал ее губы, крепче обнял, стараясь согреть и приласкать. Ее голос задрожал и оборвался на полуслове, глаза полузакрылись, и рука нырнула ему в штаны.

Он хотел новой близости перед тем, как они сейчас разойдутся в разные стороны.

Мэри нужно было съездить в Ньювингтон, забрать свои вещи в доме ее матери, а Беннет собирался заняться своими счетами, получить деньги дорожными чеками и еще — повидать отца. Надо было с ним попрощаться, так как неизвестно, когда он вернется. Они собирались улететь на Гавайи и немного развеяться.

Хартфорд остается родным городом, и они будут часто сюда приезжать. Но именно поэтому Беннету и Мэри хотелось уехать куда-нибудь подальше. Лучше места для этого, чем Гавайи, не придумаешь. Мэри устала от замечаний Сэма, от «Хилтона» и реки Коннектикут. Мэри сказала Беннету, что устала быть только «красивой попкой» в городе, где провинциальные олухи довольствуются скучной и однообразной жизнью.

Беннет понимал, о чем она говорит: вечное просиживание штанов в баре «У Сэнди», просмотр по ТВ спортивных состязаний, ночные пляски в гостиничном номере — все опостылело. Он с ней согласился. У Беннета были деньги и еще кое-что на черный день. Чего же не удрать из Хартфорда?

Гейл проснулась в состоянии жуткого похмелья. Сил хватило только, чтобы дойти до ванной. Глаза слезились, и горло саднило от сухости, сердце колотилось, как бешеное.

Приняв душ, она спустилась в кухню и сварила себе кофе. Странно, но Спринджер не ночевал с ней этой ночью, и вообще его не было в доме. Гейл пошла посмотреть в гостиной. Все было чисто и прибрано. На кухне тоже не было грязной посуды, она вся покоилась в моечной машине.

Гейл выглянула из окна. Ее машина стояла на площадке под окнами кухни. Все выглядело, как всегда, только Спринджера не было в доме.

Обычно она спала голой, а тут на ней была ночная рубашка, которую она не вытаскивала из комода. Должно быть, Гарри или Шейла уложила ее в постель. Спринджер не стал бы ее обряжать в ночную сорочку, ему бы это и в голову не пришло.

Гейл ничего не помнила, она чувствовала себя, как отбитый перед жаркой кусок антрекота.

«Кто же меня раздевал и укладывал?» — пульсировало в голове.

Она представила Блайдена, который никогда к ней не прикасался, как он исследует ее эрогенные зоны, лапает ее, безжизненную и равнодушную к его прикосновениям.

Или это была Шейла? Но думать о ней было еще неприятнее, чем о Блайдене. И потом у Шейлы трое детей, она должна была уехать пораньше.

«Гарри? Очень возможно. Добрый доктор Гарри. Наверняка это был он», — решила Гейл.

Пока кофе остывал, она плеснула в стакан апельсинового сока со льдом и пошла к бару, чтобы добавить немного водки. Нашла пачку сигарет и уселась на диван. Ночнушка была такой тонкой, что она чувствовала телом обивочную ткань.

Гейл сделала затяжку и, выдув из легких дым, одним глотком опорожнила стакан. Через пару минут, она знала, водка даст эффект и ее состояние поправится.

В ожидании улучшения она растянулась на диване.

«Как же я могла так надраться? Что, черт, я делаю с собой», — похмелье рождает чувство вины.

Ведь она так хорошо держалась несколько дней, мозги стали прочищаться, и вот такой произошел срыв. В какой-то момент вечеринки Гейл сказала себе: все, хватит, больше ни одного стакана. Но она допила то, что было уже налито, и снова его наполнила. После этого момента память не сохранила воспоминаний.

Гарри прав, она дошла до точки. Как нужна была ей сейчас его моральная поддержка! Да, ей нужны члены общества анонимных алкоголиков, транквилизаторы и жесткая опека, только тогда вернется самоуважение. До тех пор она шла в никуда.

С этой мыслью Гейл поднялась с дивана и пошла к бару, чтобы добавить в остатки «скудрайвера» еще водки. Она дрожащей рукой поднесла стакан к губам и выпила вторую дозу. Концентрированный сок вызвал изжогу. От водки снова стало мутить. Пришлось бежать в ванную, сильные спазмы в желудке вызвали рвоту, и пошла желчь.

После этого Гейл стало немного легче.

Спринджер, видимо, исчез навсегда. Она чувствовала потребность позвонить Гарри и как-то оправдаться перед ним за вчерашний вечер. Оставаться одной в доме было невыносимо.

Она даже подумала, не поехать ли ей в бар отеля «Ритц», там всегда полно народу, можно с кем-то поговорить, поплакаться в жилетку. Но мысль о том, что нужно одеваться, привести себя в порядок и еще сесть за руль, остановила ее. И, кроме того, ее не должны там видеть, если надзирающий чиновник узнает, что Гейл там была, ей — конец.

С алкогольной икотой и в таком состоянии можно нарваться на дорожную полицию, тут штрафом не отделаешься. Гейл посмотрела в зеркало и ужаснулась: кажется, за одну ночь она состарилась на двадцать лет.

Вчерашнее зелье еще не выветрилось, а она уже с утра пьет водку. Опохмел с утра никогда не протрезвлял Гейл, наоборот, усугублял принятое накануне. Она и сейчас чувствовала себя пьяной. А ведь были времена, когда после ночной попойки в Нью-Йорке она находила бар и выпивала три порции «скудрайвера», и голова прочищалась. Теперь это не срабатывало.

Гейл чувствовала себя разбитой, хотелось реветь, ничего не видеть и не слышать, вообще не жить.

Гейл схватила телефонную трубку и набрала номер Гарри. Несколько минут она слушала гудки. Гарри не было дома.

Блайдена разбудил телефон. Сообразив, кто звонит, он стал благодарить Гейл за отличную вечеринку.

— Все было чудесно: ужин, компания и все остальное. Расскажете потом, как вы готовите эти запеченные креветки. Я, как всегда, переел. И такая чудесная природа! Мы словно снова родились…

— Блайден! — закричала в трубку Гейл. — Прекратите молоть чепуху! Куда делся Спринджер? Мне кажется, я схожу с ума. Мне очень плохо!

— Спринджер? А разве он не у вас в доме? Послушайте, Гейл. Стоит ли так переживать? Приготовьте себе завтрак, сходите искупайтесь. Дюны! Это же великолепно!

— Блайден! Заткнитесь! Я схожу с ума, понимаете? Я уже по уши в дерьме. И еще Спринджер пропал. Я думаю, он не ночевал здесь.

— Говоря по правде, — тон Блайдена резко изменился, — Спринджер увлекся сладкой девочкой Сарой Лоук. Она не ночевала в своей комнате.

— О-о-о… Какое же вы все дерьмо! Неужели они всю ночь трахались на берегу?! Когда он показал ей на пляже свою штуковину, я уже знала, что-то произойдет…

— Вы не слишком-то вежливы, милая. Я их не спаривал.

— Послушайте! Мне все равно, с кем трахается Спринджер. Он — е… пресмыкающее! Но разве вам не жаль малышку Сару? Он же пиявка! И он, наверное, потащится за ней в Нью-Йорк.

— Не исключено. Сара так обгорела, что трудно представить, как она могла с ним чем-то заниматься. И потом это только мое предположение. Я потерял их из виду в одно и то же время. Может, они каждый разбрелись в разные стороны.

— И вам нет никакого дела, что с Сарой? Я надеюсь, что хоть Спринджер поможет мне выйти из этого ужасного состояния. Я просто готова повеситься!

— Пойдите лучше искупайтесь в океане, — посоветовал Блайден нравоучительным тоном. — Отлично прочищает мозги! И поешьте что-нибудь. У вас две проблемы, Гейл. Вы слишком много курите и мало гуляете. Кислород слабо поступает в кровь. А холодная морская вода заставляет кровь циркулировать быстрее, лучше питается мозг. И второе. Химический дисбаланс в организме от слишком больших доз алкоголя. Баланс быстро восстанавливается, если принимать пищу, насыщенную протеинами и карбогидратами. В вашем случае лучше всего съесть пышную английскую булочку с ветчиной, сыром и майонезом. Запейте сандвич холодным пивом, и тогда…

— К черту! О каких сандвичах вы толкуете, когда Сара пропала?

— Сара уже взрослая девочка…

— Я знаю. В этом и проблема.

— Гейл, вам так несвойственно беспокоиться о ком-то.

— Перестаньте, Бога ради, Блайден! Немедленно приезжайте ко мне. Мы поищем ее на берегу. — Гейл резко бросила трубку.

Несмотря на охватившую ее ярость, Гейл отправилась к холодильнику, вытащила банку майонеза «Хелманнс» и поискала, чем бы поджарить сандвич. Камера, где хранилось охлажденное пиво, была пуста.

— Черт! Дерьмо, дерьмо, дерьмо!..

Она нашла упаковку с жареной рыбой, которую сейчас еще больше ненавидела. Зато она богата протеинами.

Пришлось готовить сандвич с рыбой. Руки дрожали, и ее действия вышли из-под контроля. Она налила столько майонеза, что он растекся по столу.

— Дерьмо!..

Гейл положила в корзинку завернутый в фольгу сандвич, бутылку рома и две банки тоника, насыпала в термос кусочки льда. Прихватив две пачки «уинстона», она вышла из дома.

Гейл представила, как Спринджер трахает обожженную Сару прямо на песке, и расхохоталась. Ее слегка пошатывало от вчерашней и утренней выпивки.

Гейл не отошла от дома и тридцати метров, остановилась и налила себе в пластиковый стаканчик ром с тоником, чтобы идти было легче до Заковых рифов.

На пляже в пределах видимости не было признаков присутствия Сары и Спринджера.

Было, наверное, уже часов одиннадцать, и на берегу собралось много народа напротив дома Гейл. Пройти дальше по пляжу большинство из них не решалось из-за объявления: «Вход запрещен. Частные владения». Если бы кто-то остановил Гейл, она всегда могла бы сказать, что ищет Блайдена, которому миссис Онассис разрешила здесь отдыхать.

Пройдя около мили, Гейл остановилась у первого рифа, поставила сумку на песок и расстелила пляжное полотенце. Она быстро скинула теннисные шорты и старую голубую маечку, побежала к воде и нырнула в набегавшую волну, которая едва ее не опрокинула.

«Блайден был прав, сто раз прав», — подумала Гейл и поплыла.

— Хорошо! — крикнула Гейл, и эхо разнесло ее голос по округе.

Гейл накрыла новая волна. Соленая прохладная вода приятно покалывала кожу. Она поплыла обратно и, поймав волну, выбросилась с ней на берег. Лежа на животе, она приняла наплыв еще одной волны и еще…

Наконец Гейл вышла на песок, обтерла лицо полотенцем, оставив тело обсыхать на солнце. Ей стало значительно лучше. Гейл села на полотенце и расставила ноги, наблюдая, как капельки воды скатываются с живота и, сверкая на солнце, скапливаются в волосах на лобке.

Дурнота прошла, но выпитое кружило голову. Гейл закрыла глаза и представила, как она, Спринджер и Сара в любовном экстазе кувыркаются на песке. Как Сара, смахивая темные кудри с лица, берет его штуку в рот. Она почти чувствовала, как горит ее обожженная кожа…

Тут видение исчезло. Боже мой, как давно она это сделала сама в первый раз. Гейл тогда была в Париже и училась в Сорбонне. И потом — с Роллинзом в Нью-Йорке.

Гейл перевозбудили воспоминания. Она закурила сигарету и полезла в корзинку за ромом и тоником. После нового стакана Гейл «поплыла», как она это называла. Единственная проблема: она была одна. Но дело можно поправить. Она вернется на пляж у дома и найдет там себе нового друга.

Она испытывала одновременно чувство покоя, полета и возбуждения. Ее либидо требовало жертвы прямо сейчас.

«Я стала сценаристкой, дела мои на подъеме!» — алкоголь затуманил мозг, мечты стали казаться реальностью, устремления — свершившимися, всякие глупости наполнились новым смыслом.

Гейл вспомнила, как забыла показать Блайдену переписанный финал «Последней вечеринки». Она закончила переработку только вчера утром. Это единственно возможная концовка пьесы. На пикнике и во время вечеринки она не стала ничего говорить Блайдену, было не до того.

Вместо этого она опять стала с ним спорить, что-то спьяну доказывать. Она так горячилась потому, что была уверена: финал получился, и все будут уважать ее мнение.

А придумала Гейл вот что. Сцена в зале суда. Им всем четырем, «банде Ритца», грозит тюрьма. Должен состояться судебный процесс. Порывшись в юридических книгах, которые взял для нее в библиотеке Гарри, Гейл нашла лазейку для вынесения оправдательного приговора. Они невиновны! Их должны освободить, обвинение проиграло.

И вот последний киноплан: они снова сидят в доме Гарри все вместе, как в начале фильма, выпивают. Камера наезжает на остекленную стену, за которой — океан, мощные волны набрасываются на берег и откатываются. Луи говорит:

— Ну, и?.. Что дальше?

Гарри встает, чтобы обновить себе выпивку.

— У нас остается наша жизнь, мы найдем, чем ее занять, — и предлагает: — Давайте ограбим другой банк.

— Здорово! — воскликнула Гейл. — Разве мы остановимся на этом?

Камера снова выхватывает вид океана, клонится к закату большое оранжевое солнце. Оно на глазах краснеет и тонет на горизонте в океане.

Шум волн затихает, и слышно только, как лед бьется о стенки стакана Гарри.

Последняя вечеринка продолжается. Никто не может остановить ее.

Вот ключевая идея всей пьесы. Она нашла ее только вчера. Гейл была довольна всей придумкой, ей не терпелось тут же рассказать все Блайдену.

Но он сам посоветовал ей сперва искупаться и поесть. И вот она здесь. Искупалась. Гейл достала из корзинки сандвич, развернула и съела половину почти с удовольствием. Потом налила себе еще рома и выпила.

Гейл перевернулась на живот и подставила спину солнечным лучам. Морская соль стянула высохшую кожу. Она почувствовала чудесный прилив сил. Она приподнялась на локтях и провела сосками по махре полотенца. По спине пробежал такой знакомый холодок.

Она сделала так несколько раз, кровь прилила к лицу, дыхание стало прерывистым. Гейл уткнулась лицом в полотенце и приподняла бедро, пропуская руку к промежности. Клитор быстро набух.

Она издала громкий гортанный звук. Эхо вернуло его отголосок.

Сердце учащенно билось. Гейл почувствовала жуткую слабость, словно жизнь вытекала из нее. Всего несколько минут назад после купания в океане она чувствовала себя прекрасно.

«Боже, что со мной, помогите…»

Она хватала ртом воздух, ей не хватало кислорода. Гейл задыхалась. Сердце бешено стучало, словно стремилось вырваться из груди. Все тело пылало.

«Почему?.. Как же это?..» — стучало в висках.

Гейл попыталась приподняться, чтобы добраться до воды. Но живот сводили спазмы и кровь пульсировала в висках. Перед глазами все поплыло, и Гейл снова уткнулась лицом в полотенце.

Она хотела крикнуть, позвать на помощь, но звук застрял в горле. Конвульсия пробежала по телу Гейл, рука безвольно откинулась на песок.

И она снова подумала: «Почему? Зачем?..»

Гейл перестала чувствовать, как горит красное, как помидор, лицо. И сердце больше не рвалось наружу, оно остановилось. Наступил покой.

Гейл была мертва. Скрюченная фигурка на берегу вечного океана.

Кричащая чайка шумно опустилась на песок и опасливо приблизилась к человеку. Схватив недоеденный сандвич с рыбой, она тут же рванула ввысь.

Еще несколько чаек приземлились рядом и безмятежно прогуливались вблизи бездыханного тела.

Зной распалил песок у Заковых рифов.

20

Тьерни и Спардинг нашли Гарри уже одетого, он пил кофе на скамеечке перед домом Шейлы.

Джон объяснил приятелю цель их визита.

— Почему бы мне просто не позвонить Гейл и не договориться с ней о встрече где-нибудь на пляже? — недоумевал Гарри.

Молчавший во время их разговора Бобби постарался ему объяснить:

— Нет никаких причин сомневаться в виновности Спринджера. Если он тот, кого я ищу, а это точно он, — у него звериное чутье опасности, он все время начеку. Если Спринджер что-то заподозрит, он обязательно пойдет с ней. Раз они все время вместе, это будет странно, сами посудите, идти на пляж одной. Кто его, черт возьми, знает, как он поведет себя. Не забывайте, Гейл угрожает смертельная опасность.

— Тогда давайте накроем его прямо в доме, изолируем Спринджера, и вы сможете забрать то, за чем приехали. А затем позвоним в полицию.

— Это самое лучшее решение, — ответил Тьерни.

Он внимательно наблюдал за Гарри. Тот, судя по всему, был страшно доволен, что все так повернулось, как он и предполагал. Теперь у него появился шанс самому разделаться с соперником, и тогда конец «великой драме», как он обозначил ситуацию с Гейл.

Гарри мог действительно пригодиться. С первого взгляда в нем угадывалась физическая сила и сноровка. Было ясно: Гарри тоже был на его стороне.

— Не будем терять времени, — скомандовал Бобби. — Едем.

— Я готов, — отозвался Гарри.

Дети Шейлы беззаботно играли во дворе. Они привыкли к отсутствию матери, которая вынуждена была сама зарабатывать им на жизнь, и не придали особого значения отъезду троих взрослых.

Все влезли в «датсон» Спардинга, и они поехали по главной дороге Уайнярда, ведущей прямо к Виноградникам Марты. Тьерни и не предполагал, что это такой большой городок. Он прикинул, что езда займет минут десять, но им потребовалось полчаса прежде, чем они съехали на проселочную дорогу и добрались до деревянного коттеджа Гейл.

Строение пряталось в небольшой песочной низине среди травяной поросли и выглядело очень элегантным. Входная дверь оказалась не заперта, но дом был пуст.

Гарри обследовал комнаты, как внимательный сыщик. Он обнаружил отсутствие пляжной корзинки, с которой Гейл отправлялась только на берег, и купальника Гейл. Она обычно брала его с собой, но надевала редко.

«Значит, Спринджер с ней на пляже», — решил Тьерни.

— Тогда я осмотрю все в доме, а вы разыщите Гейл и приведите ее сюда. Под любым предлогом приведите ее одну, без Спринджера. Я пока найду то, что разыскиваю, и мы положим конец всей этой истории.

Гарри кивнул в ответ Бобби. Он взял хранившийся у Гейл в шкафу револьвер и сунул его под ремень, прикрыв рубахой.

— Думаю, эта штука пригодится. Не волнуйтесь, без надобности я не выстрелю, даже в гневе, — произнес Гарри со злорадной улыбкой. — Просто вы должны знать, что мы не спасуем перед Спринджером или как там его зовут на самом деле.

Спардинг со страхом наблюдал, как Гарри прятал револьвер, но ничего не сказал. Он и Гарри пошли по тропинке к пляжу. Бобби поднялся в спальню, где перерыл все ящики, заглянул под кровать, осмотрел ванную, короче, обследовал всевозможные места, где гость или любовник мог спрятать какие-то вещи.

Он нашел кое-что из одежды, вероятно, принадлежащей Спринджеру, — старые джинсы «Левайс», несколько выцветших рубах, нижнее белье, спортивную сумку со сложенным костюмом и парой туфель. На дне лежали пакет с носками и изношенная жилетка военного образца, зачитанный экземпляр книги «Сто лет одиночества» Маркеса и водительское удостоверение на имя Джеймса С. Шарпа.

«Возможно, „С“ означает Спринджер», — подумал Тьерни.

Кристенберри он назвался своим настоящим именем. Почему? А здесь он использовал свое второе имя. Боялся, что Кристенберри может встретить его на собрании общества и заподозрить неладное? Странная история, и пока Бобби не знал ответы на все вопросы.

Осматривая остальные комнаты, детектив приводил в порядок те детали, которые он знал о Льюисе. Если даже он не найдет дневник Марши здесь, ему нужен ключик к разгадке, где он может быть. Но в остальных помещениях не нашлось ничего более или менее интересного.

Бобби тщательно порылся в вещах Гейл, осмотрел сумки и чемоданы. По чековой книжке выяснил, что на ее счету оставалось четырнадцать тысяч долларов, и в книге учета расходов нашел указание другого счета с балансом в двенадцать тысяч. Оба счета были в местных банках. Какие-то деньги она могла хранить и в других городах.

В шкатулке с письмами и документами на дом хранился ключ от банковского сейфа. Поскольку Гейл, судя по всему, не хранила здесь ценных бумаг, они могли лежать в банке.

Бобби вышел на террасу и обошел дом кругом, полагая, что Льюис мог использовать в качестве тайника и какое-то углубление снаружи. Два пластиковых мусорных бака сзади дома были наполнены остатками вчерашней пирушки. Раз Гейл вышла из строя, кто-то из гостей прибрался в доме и все вычистил. Только эта куча мусора и большое количество посуды в моечной машине указывали на то, что накануне в доме был прием.

Присвистывая, Бобби осмотрел строение, попробовал, не отдираются ли где доски, заглянул под крыльцо. Неожиданно сыщик заметил пару мужских плавок, валяющихся в траве. Возможно, их вывесили просушиться, и они упали на землю. Без сомнения, они принадлежали Спринджеру.

«Что же, он пошел на пляж без плавок? Или забыл их? А может, здесь принято купаться нагишом?» — и все же Бобби засомневался, что Спринджер-Льюис отправился с Гейл на пляж.

Он мог появиться в доме в любую минуту. Бобби ощупал пистолет в кармане брюк, он заранее вынул его из кобуры и держал наготове.

Бобби еще раз — уже с опаской — обошел дом и тут заметил бегущего по тропинке Гарри. Одного взгляда было достаточно: что-то случилось с Гейл Шуйлер. Он вышел навстречу Гарри.

— Срочно звоню в полицию, — крикнул запыхавшийся Гарри. — Гейл мертва.

У Бобби едва не подкосились ноги. Случилось то страшное, чего он так опасался. Гарри очень кратко рассказал, что он обнаружил мертвое тело на берегу.

— В миле отсюда, около Заковых рифов… Да, у Веселой Головы… да… там… — голос у него срывался. — Спардинг остался там. Я пробовал восстановить дыхание рот в рот, но без успеха. Кажется, с ней случился удар.

Гарри кинулся в дом и позвонил в полицию, объяснив, как можно пройти к тому месту.

Бобби отвел его на кухню и усадил на стул, стараясь успокоить. Гарри прямо из пакета пил грейпфрутовый сок, который Тьерни нашел в холодильнике. Он налил Гарри и себе по полстакана рома. Гарри весь трясся, уставившись невидящим взором в пространство.

Через несколько минут Гарри пришел в себя и сказал, что пойдет к дороге встречать полицейскую машину. Бобби остался в доме на тот случай, если появится Спринджер. Он обязан до конца делать то, за что ему заплатили. Вспотевшей от волнения рукой Бобби взял стакан и выпил ром до конца. Потом поднялся в спальню и сел на кровать. Гейл уже никогда на нее не ляжет.

Тело увезла в больницу машина скорой помощи, и люди заполнили дом: шериф, два его заместителя, полицейский наряд, Спардинг, Паркер и человек по имени Блайден Раскин, которого Гарри вызвал по телефону. Гарри позвонил также Самнеру Боутсу, но не смог с ним говорить, у него началась истерика. Бобби дал выпить Гарри пару таблеток валиума, которые нашел в аптечке Гейл. К пачке была приколота записка с почерком Гейл: «Спринджер, можешь брать все что угодно, только не это лекарство».

Полицейские обыскали весь дом. Бобби рассказал все, что знал о Спринджере. Теперь, даже если дневник найдут, он станет вещественным доказательством виновности человека, которого скорее всего звали Джеймс С. Шарп. А сохранить в тайне содержание дневника — уж дело адвоката Лоуренса Снайдера. Ему не заплатят вторую часть гонорара, раз дневник попал в руки полиции. Но Джеку Френчу и его клиентке придется смириться с таким поворотом событий.

У Бобби Тьерни возникли собственные серьезные неприятности после разговора с шерифом Джефри Пизом. Пришлось объясняться о своей роли в этой трагической истории.

Шериф был в курсе проблемы Гейл Шуйлер с алкоголем, и можно было предположить, что она скончалась в результате передозировки спиртного, от сердечного приступа. Это окончательно выяснится только после вскрытия. Но если этот частный детектив из Бостона явился сюда для того, как он говорит, чтобы найти некоего Льюиса из Флориды, подозреваемого в убийстве, смерть Гейл могла произойти не по естественным причинам. Раз он знал об убийце, то почему не сообщил в полицию? А что, если Гейл Шуйлер была убита, и Бобби Тьерни не помог предотвратить это преступление?

Убийства на острове были таким же редким явлением, как снег в июне.

Тьерни привел слабое оправдание, сославшись на сержанта Джо Роуни из Уэст-Палм-Бич, которому шериф тут же перезвонил. Тот подтвердил, что действительно объявлен розыск некоего Льюиса, и описание совпадало со Спринджером, который подозрительно исчез.

Шериф Пиз несколько смягчился и спросил Бобби:

— Вы участвуете в расследовании практически с самого начала. У вас есть какие-нибудь соображения, куда он мог деться? И что от него ожидать, если его обнаружат? Понадобятся ли нам дополнительные силы?

— Найти этого типа на побережье в это время года все равно что отыскать иголку в стоге сена. Везде полно таких молодых парней, загорелых, бритоголовых, возможно, опасных, принимающих наркотики и алкоголь. Дерьмо! Этот Спринджер, что самое смешное, может сам появиться здесь. Или он растворился в толпе себе подобных, если уже не сбежал куда-нибудь подальше в другой штат или на другой конец континента, деньги у него есть.

— Должен вам сказать, что такая женщина, как мисс Шуйлер, постоянно жила в опасности. Мы поймали ее на ограблении, и только чудом она избежала тюрьмы после совершения преступления, которое именно она организовала. Выпивка, как говорится, «вызывает жжение в заднице».

— Если Спринджера обнаружат, вы можете передать его Роуни. Он пришлет за ним людей. В Уэст-Палм-Бич первыми объявили его розыск за убийство, — предложил Бобби решение, которое, видимо, беспокоило шерифа.

— Может возникнуть проблема юрисдикции, если он тут совершил убийство.

— Подождем результатов вскрытия…

Шериф с согласием кивнул и посмотрел на пейзаж за окном.

— Полюбуйтесь, какая здесь красота, а потом пошлите все к черту.

Бобби пошел налить себе рому и принес стакан Гарри.

— Не делайте этого, — остановил его Джон Спардинг. — Он алкоголик, как и я. Вы не должны давать ему алкоголь.

— Уже дал, — признался Тьерни. — Я же не знал.

— Чего уж теперь, это не ваша вина. И в том, что произошло с Гейл, вы не виноваты. Это сумасшедший дом и вот результат, — старик махнул рукой в сторону полицейских.

Тьерни отставил стакан, наполненный для Гарри, на буфет и выпил свой.

Между тем Гарри в комнате уже не было.

— Может, он уехал на одной из полицейских машин, чтобы дать показания, — предположил сыщик.

Но не это для него сейчас было важно. Гарри не имел отношения к расследованию Тьерни.

Бобби ожидал в отеле в Оакблафс результаты вскрытия до конца дня. Если опустить медицинские подробности и термины, получалось, что Гейл Шуйлер скончалась в результате применения одновременно транквилизаторов-антидепрессантов и алкоголя. Непосредственной причиной смерти послужил приступ удушья. Смерть наступила примерно в одиннадцать двадцать, до полудня.

У Бобби перехватило дыхание от внезапного подозрения.

— И какой вывод сделал паталогоанатом? — спросил он шерифа.

— Несчастный случай в результате вышеуказанной причины.

— Но она же очень много пила накануне! Я внимательно осмотрел ее спальню и ванную. Там в аптечке был только валиум, — теперь он был почти уверен: в этом созданном Всевышним для наслаждения смертных месте произошло еще одно убийство.

— Мы проведем доскональное расследование, будьте уверены, — заверил его Джефри Пиз. — И выясним, не была ли она отравлена. У вас есть какие-то подозрения на этот счет? Не думаю, что найдется свидетель, который подтвердит с полной уверенностью, что Спринджер был у нее в доме этим утром и видел, как Спринджер дал ей выпить транквилизаторы перед уходом Гейл на пляж. Да еще и влил ей спиртное в рот.

— Нет, такого свидетеля вы не найдете, — согласился Тьерни и попросил шерифа: — Все-таки держите меня в курсе, я останусь в этом отеле недолго, постараюсь выстроить план действия Спринджера. Я еще раз хочу поговорить с этим Раскиным. Похоже, он был хорошим приятелем Гейл, и они много времени проводили вместе.

— В полицейском управлении с него уже сняли показания, — произнес шериф таким тоном, чтобы Бобби было ясно: они знают свое дело, нечего подозревать полицейских в нерадивости.

— Боюсь, вы недооцениваете Спринджера. Он может раствориться в молодежном андерграунде, сойти за своего в среде хиппи, а сейчас может быть в Кэмбридже или студенческом городке Гарварда. — Добродушно рассмеявшись, Бобби простился с шерифом.

21

Самнер Боутс услышал телефонный звонок. Было четверть второго. В это время ему обычно звонил адвокат Мюрей Харрис. Если кто-то из молодых людей, посещавших Скандинавский клуб, звонил Сигни, чтобы пригласить ее на свидание, то это было, как правило, вечером.

Самнер подошел к телефону и снял трубку. Звонил Гарри Паркер из дома Гейл. Старик сразу почувствовал, что стряслась беда. Голос Гарри дрожал, и он без предисловия сообщил о смерти Гейл.

Боутс тяжело опустился в кресло, у него перехватило дыхание, и трясущаяся рука едва не выронила телефонную трубку.

— Как это случилось? — после долгой паузы спросил старик.

— Я обнаружил ее мертвую на пляже. Это все из-за ее дружка Спринджера… Вчера вечером она много пила, а с утра пошла на пляж одна… Возможно, ее задушили. Она лежала… такая маленькая, вся скрюченная… как мертвая птичка.

Как ни трудно было ему говорить сейчас, Самнер все же расспросил, кто такой Спринджер и откуда он появился. Он стал немного понимать, что могло случиться на острове.

— Он убил ее из-за денег?

— Не знаю. Я хотел найти ее чековую книжку, ценные бумаги, — ответил Гарри, — но полиция уже сделала обыск, и они все забрали. Единственное, что я знаю: Спринджер исчез, а Гейл мертва. О результатах вскрытия я вам сообщу.

— Если это убийство, Гарри, я все должен об этом знать. Пусть поставят полицейскую охрану в доме. Проследи, чтобы не пропали ее вещи. И еще Гарри, — попросил Самнер, — пусть мне позвонит окружной прокурор. Я подключу к расследованию Мюрея Харриса и пошлю на остров Беннета. Даже не знаю, было ли у нее завещание, я ничего не знаю… Ты с Беннетом должен все выяснить, я рассчитываю на тебя, Гарри.

— Да, еще об одном… Здесь сейчас находится частный детектив, он шел по следу Спринджера из Флориды, который полностью соответствует описанию убийцы двух женщин. Сыщика зовут Тьерни… — Гарри замолчал.

— Хорошо. Звони мне, как только будут готовы результаты вскрытия. — Самнер повесил трубку и зарыдал. — О, Господи, Гейл умерла… Дорогая девочка… я так любил тебя…

Самнер Боутс отправил Беннета на остров, тому пришлось отложить вылет на Гавайи. Как только Беннет поехал в аэропорт, старик набрал номер Сэма Рестелли.

Дома его не оказалось, служанка сказала, что он может быть сейчас в баре «У Сэнди». Старик послал за ним Сигни, попросив сказать, что у отца Беннета стряслась беда, и он просит Сэма срочно приехать.

Шведка провела Рестелли в гостиную. Старик сидел в кресле перед включенным телевизором и, казалось, задремал. Когда Сигни вышла и прикрыла за собой двери, Самнер открыл глаза и пристально посмотрел на Сэма, оглядывающего убранство гостиной. Он начал разговор без предисловий:

— У меня есть кое-что, что я готов отдать вам, а вы можете оказать мне любезность.

Сэм уселся в кресле напротив и зажег сигарету, смахнул крошки выпавшего табака с галстука от Диора. На лице играла доброжелательная улыбка, он кивнул головой и сделал жест, означавший, видимо, что хозяин может продолжать.

— Первое. У меня есть проблема. Она связана с этим домом, и я хочу ее решить в зависимости от результатов нашей встречи. Как вы, наверное, заметили, это впечатляющее сооружение, и стоит он немало. При нормальных обстоятельствах я бы оставил его своему сыну Беннету. И половина досталась бы моей племяннице Гейл, но она умерла сегодня утром. Так что остается один Беннет.

По его поведению и из-за его характера, который может вам казаться положительным, я не хочу больше видеть его в своем доме.

Сэм Рестелли хотел было что-то возразить, но старик остановил его жестом.

— Я только хотел выразить соболезнования по поводу смерти вашей племянницы, — все же сказал Сэм. — Жаль только, что она не была с вами очень близка.

— Она была мне очень дорога, — возразил Самнер, — можете в этом не сомневаться. Нас связывало… — он замолчал.

— Что касается Беннета, он ваш сын и унаследует этот дом. У него есть все права…

— Нет, — прервал его Самнер. — Забудьте о Беннете. Во-первых, он лишь приемный сын. Во-вторых, даже если бы мы были одной крови, его интересы второстепенны по отношению к моим собственным. Поэтому я хочу отдать этот дом вам в качестве гонорара. Своеобразный бартер, если угодно.

Сэм встал с кресла и прошелся по комнате, потом он повернулся к Самнеру и спросил:

— Хорошо. Каковы ваши условия?

— Я хочу, чтобы вы на своей яхте направились к острову, местечко называется Виноградники Марты, и сманили одного молодого человека к себе на борт. Я хочу, чтобы вы доставили его ко мне. Мне нужно у него кое-что выяснить.

— Что значит «сманили»?

— Этот парень — бродяга или хиппи, что одно и то же. Он сожительствовал с моей племянницей. Я хочу знать, при каких обстоятельствах она умерла. Насколько я могу судить о нем, по своей воле он сюда не явится. Его нужно заставить.

— Так бы и говорили. Видимо, он в бегах и где-то прячется?

— Полиция ищет его. Если они схватят его раньше, чем вы прибудете туда, его нужно освободить. Мой друг Гарри Паркер поможет вам и введет в курс дела. Каковы бы ни были результаты вскрытия, у меня есть вопросы, которые я хочу задать этому человеку. Хорошо бы вам найти его раньше полиции. Не знаю, как вы это сделаете, но думаю, у вас есть свои возможности.

— Это похищение, мешающее правосудию. — Сэм предпочел называть вещи своими именами.

— Мне плевать на формулировки. Вы можете заманить его тем, что Гейл завещала ему все свое достаточно солидное состояние. Что же касается правосудия, то только после моего разговора с ним можете сами сдать его полиции. Скажете, что нашли его в порту. Говорите все что угодно.

— Если он убийца, то вряд ли его заманишь уговорами.

— Тогда примените силу.

— Для чего вы хотите его видеть?

— Это касается только меня и этого Спринджера.

Старик встал с кресла и пригласил Сэма Рестелли последовать за ним.

— Пойдемте я покажу вам дом.

Блайден Раскин сообщил начальнику полиции Уайнярд-Хэйвена Крауну, что его знакомая, актриса Сара Лоук, пропала, он не видел ее с вечеринки в доме Гейл Шуйлер.

Краун чувствовал себя в полной растерянности. Его первой мыслью было, что найдется еще одна убитая. Тем более, Раскин сказал, что у нее возможен флирт со Спринджером.

Кроме того, Блайден сообщил: когда Гейл была уже в невменяемом состоянии, Гарри Паркер отвел ее в спальню и уложил в постель, и Сара, видимо, решила, что у нее руки развязаны, можно пощипать травку на чужом пастбище.

— Вы же знаете, как такие вещи случаются, — сказал Блайден. — Я оставил ее на вечеринке без внимания, и она решила развлечь себя сама. Только прошу вас не упоминать ее имя в связи с этим делом, я не хочу, чтобы оно попало в газеты.

У Сары складывался роман с одним крупным голливудским продюсером, а измена с убийцей перечеркивала все ее планы, в лучшем случае ее ждал длительный простой. Сара вырвалась на несколько дней отдыха, когда ее влиятельный любовник улетел по делам в Лондон.

Нью-йоркские хлюсты и расфуфыренные дамочки многие годы создавали начальнику полиции провинциального городка кучу проблем. Краун не мог скрыть своего раздражения после звонка Блайдена Раскина, при первом опросе скрывшего этот факт. По горячим следам легче было искать пропавшую красотку, а теперь даже не известно, жива она или нет.

— Дерьмо! — выругался Краун, повесив телефонную трубку.

Он тут же послал одного из своих ребят «выпотрошить из этой задницы» Раскина все, что этот человек знает о Саре Лоук.

Шейла Гафни рада была снова заполучить Гарри Паркера в свою постель. Пусть даже сильно выпившего. Он появился у Шейлы после нескольких часов, проведенных в баре отеля «Ритц», где они с Гейл напивались вместе до попытки ограбления банка. Его туда «потянуло», как он объяснил Шейле, поскольку это место вызывало столько воспоминаний о Гейл.

Разбросав по комнате свою одежду, Гарри завалился к Шейле в постель и, дыша на нее смешанным перегаром пива, водки и отрыжкой вареных яиц, рыдая и размахивая руками, стал исповедоваться. Он восхищался «ее прелестями, потрясающей чувственностью, богатством души и страстностью».

На полуслове Гарри завалился на Шейлу, что-то пробормотал и захрапел.

Шейла дала ему выговориться, выслушала признания любви к Гейл и, когда он наконец угомонился, перевернула Гарри лицом к стенке, зажгла светильник и закурила сигарету. На следующий день она собиралась отвезти Паркера в деинтоксикационный центр в Фэлмоуте. Она была на него не в обиде и понимала горе Гарри, потерявшего любимую женщину, хотя она давно ему не принадлежала.

Шейл испытывала даже какое-то удовлетворение от того, что Гейл больше нет. Возможно, Гарри был ее последним шансом. Она давно им восхищалась, но не решалась первой сделать попытку сблизиться.

Бобби Тьерни в восемь часов утра пришел в контору шерифа Пиза, где того уже караулил Беннет Боутс.

Бобби узнал, к своему удивлению, «знаменитого Буйвола Боутса», хотя в это трудно было поверить. Он никогда раньше с ним не встречался, но Боутс был героем его юности. Он с восхищением смотрел на этого все еще сильного бывшего спортсмена, хотя прошло столько лет.

И Беннет вспомнил, как он проиграл пари с приятелем, когда какой-то бостонский замухрышка побил на ринге их кумира Лама Безли, чемпиона восточного побережья на всеармейских соревнованиях по боксу. Бобби тогда выдержал одиннадцать раундов и свалил Безли нокаутом, чего никто не ожидал.

Они тут же обменялись этими сведениями и дружески похлопали друг друга по плечу, согретые чувством братства всех бывших спортсменов. Беннет был страшно рад, что этим сыщиком из Флориды, о котором предупредил его Самнер, оказался именно Бобби Тьерни. На него можно положиться, решил Беннет.

Шериф Пиз сообщил им о пропаже Сары Лоук и спросил, нет ли у Тьерни новой информации о Спринджере. Беннет промолчал, холодно глядя на шерифа, а Бобби вместо того, чтобы самому отвечать, задал встречный вопрос:

— Возможно, Спринджер смылся с мисс Лоук вчера рано утром, еще до того, как мы узнали о смерти Гейл. Они могли поехать к ней домой или куда-то, где она уже останавливалась. Почему бы вам сначала все не выяснить о Саре Лоук? Тогда мы сможем найти Спринджера.

Джефри Пиз мотнул головой и уставился в окно на Мейн-стрит.

— Вы же знаете, — наконец произнес он, — у нас нет оснований считать смерть мисс Шуйлер убийством. Мы разыскиваем Спринджера лишь для того, чтобы задать ему несколько вопросов. — Шериф сделал ударение на последних словах. — Он для нас пока только свидетель. А Сара Лоук может делать что ей вздумается и ехать куда хочет. На каком основании я буду объявлять ее розыск? Никакого нет преступления в том, что двое молодых людей решили вместе немного попутешествовать!

— Но мы знаем, что Спринджер убил двух женщин, — резко возразил Тьерни.

— Вы знаете, — поправил его шериф. — Мы этого не знаем. Некоего Льюиса разыскивают во Флориде, и вы — не мы! — считаете, что Льюис и Спринджер один и тот же человек.

Бобби готов был накинуться на шерифа. Обычно спокойное лицо исказилось гримасой и покрылось красными пятнами.

— Этот человек убил двух женщин! — прорычал Бобби. — Я вам говорю, что вы имеете дело с маньяком. До вас доходит, шериф? Сейчас он взял в оборот еще одну женщину, оставив позади себя труп на пляже. Только так нужно трактовать события. Это ваше дело — остановить убийцу!

Пиз в ярости вскочил со стула. Беннет крепкими руками оттащил Бобби подальше, сдерживая его. Тьерни подчинился силе «Буйвола Боутса» и, посмотрев ему в глаза, тихо сказал:

— Пошли отсюда! Здесь нам больше нечего делать.

Беннет и Тьерни выпили по двойной порции виски в первом же попавшемся баре. Потом Беннет поехал в аэропорт встретить Мэри Рестелли, а Бобби остался один.

Обдумывая сложившееся положение, Бобби пришел к выводу, что в одном аспекте он опережает полицию. Детектив отлично представлял, как Спринджер оказался на острове, как он действует, где он может появиться.

Бобби заказал себе еще порцию виски и крепкий ароматный кофе. Рядом с ним уселись несколько яхтсменов в спортивных брюках и голубых майках с надписью «Адесте». Они о чем-то гоготали, и двое с очевидным пристрастием оглаживали друг друга.

«О, черт, как же мне это раньше не пришло в голову?! Это же ключ к разгадке всей истории!» — неожиданное прозрение потрясло его своей простотой.

Он с особой ясностью сейчас осознал, что Бай-ярд Кристенберри был «голубым». Вот почему он пригласил Спринджера на борт своей лодки и так им восхищался. Отшельник Спринджер, мрачный, молчаливый, с явным психическим перекосом — и тренер-преподаватель в солидных летах, работающий в начальной школе, тоже одинокий, боящийся, что кто-то узнает его тайну. Что их объединяло? Почему Кристенберри не ищет понимания среди других членов общества анонимных алкоголиков в его городе? Чем Спринджер ему так понравился?

Теперь Бобби знал ответ на этот вопрос, а шериф Пиз даже не догадывался ни о чем таком. Бобби не упоминал имени Кристенберри, давая показания полицейским. Теперь надо было оценить собранную им информацию с точки зрения сделанного открытия.

Бобби допил свой кофе и решил еще раз навестить Байярда Кристенберри, осмотреть его яхту. Спринджер в спешке и панике не решился бы воспользоваться автобусом или самолетом. Он предполагал, что полиция быстро вычислит, куда и каким образом он исчез с острова. Что же он сделал?

Конечно, побежал к школьному тренеру. Он может использовать этого человека, как захочет. Если ему нужно спрятаться, лучшего места, чем яхта Кристенберри, просто не придумаешь. Он управлял ею в океане, хорошо знает, и вообще его тянет к лодкам.

А ведь никому не пришло в голову проверить лодки, стоящие в гавани на рейде. Полицейские, если и обшарили доки, пробежались по лодкам у берега, но никто не искал Спринджера на лодках в Эдгартаунской гавани. А ведь их сотни. Местные жители, владельцы лодок, рыбачат на них, просто катаются, сдают в аренду…

22

О, какое же это было облегчение!

Как в старые веселые денечки, Гарри был у «Ритца» за пять минут до открытия бара. Он вошел в зал, где еще не зажгли все освещение и стоял дух вчерашнего загула.

В животе бурчало от нетерпения, пока бармен наполнял стакан водкой, лимонным соком и кубиками льда. Долгожданный напиток должен был снять похмельный синдром. Когда Шейла уходила на работу, он сказал, что останется у нее и отоспится, хотя уже в ту минуту знал, где скоро окажется. Он был готов вопить от восторга, что теперь не нужно подавлять своего желания, мрачно коситься на пьющих, врать самому себе, врать другим, бороться с депрессией. Какой восторг! Стакан снова в руке!

Элоис, высокая худая барменша, болтала с двумя постояльцами, Пакико и Меритом, рабочими-докерами, которые каждое утро заходили сюда опохмелиться перед работой. Сюда же они вернутся после смены пообедать. Гарри хорошо знал обоих. Без утреннего захода в «Ритц» они не могли прийти в норму.

К полудню Гарри так поднабрался, что стал приставать к посетителям бара со своими пьяными разговорами. Но его состояние было всем настолько очевидным, что его сторонились и пересаживались подальше. Гарри не обижался, наоборот, был полон энтузиазма и пьяной радости, цеплялся к вновь прибывшим и снова пил.

Элоис уже дважды подходила к нему и спрашивала, не пора ли ему домой.

— Ты же не хочешь влипнуть, как в последний раз, — убеждала его барменша.

Но Гарри море было по колено, он отшучивался, объяснял, как он счастлив снова встретить старых знакомых.

— Все в порядке, Эл, я в полном порядке. Это первый раз после выхода из тюрьмы, когда я так здорово расслабился.

Элоис оставила его в покое, и Гарри кинулся в объятья каких-то алкашей, знакомых ему со времен совместных попоек с Гейл. В это время в баре редко были отдыхающие, в основном местные жители, островитяне. Гарри узнал даже нескольких женщин, которых легко можно было «снять» после угощения. «Ритц» опять был его домом.

Он уже не сдерживал переполнявшие его эмоции. Рассказав барменше, как он нашел труп Гейл и как он ее любил, он не мог сдержать свой секрет.

Гарри подсел к бывшему хиппи, который нашел работу в небольшой строительной фирме и зашел попить пивка. И сказал тому, что убил свою возлюбленную. Но мужик ничего не понял из этого пьяного бреда и, прихватив деревянный ящик с инструментами, пересел от Гарри к каким-то своим знакомым.

Гарри стал рассказывать о своем преступлении другим. Он пристал к женщине лет шестидесяти, заявив, что только она его может понять. Но женщина сказала что-то укоризненное Элоис и ушла подальше от пьяного Гарри.

— Трепач! — воскликнул один лодочник, отсаживаясь от Гарри к стойке бара. — Он говорит, что убил свою красотку на пляже у Веселой Горы. Ты помнишь Гейл? — спросил Элоис постоялец. — Она здесь раньше часто бывала. Так вот, он говорит, что убил ее.

Гарри поплелся догонять не склонного к разговору с ним лодочника.

— Да, я это сделал, — подтвердил он, услышав последние слова лодочника.

Он не понимал, почему его честное признание не оценили по достоинству. Гарри попросил еще порцию выпивки, чтобы чокнуться с лодочником.

— Ни одной порции больше, пора тебе убираться отсюда или тебя вышвырнут.

Обиженный, Гарри решил, что его гонят потому, что не верят его словам, и снова стал пересказывать события, приведшие к смерти Гейл.

— Поймите, я говорю правду, е… правду. А как бы вы себя чувствовали, если бы убили приятеля, лучшего друга, вашего старинного друга, которого сильно любили?.. Не понимаете, о чем я… А-а-а, что с вами говорить!.. Как вы себя почувствуете, если сделали это случайно, просто чтобы проучить, преподать урок?!

Элоис с помощью лодочника попыталась его выпроводить.

— Я приготовил бутерброд для этого сукина сына, ублюдка Спринджера! — упирался Гарри, пытаясь их убедить в своей правдивости. — Это был его бутерброд! Черт возьми! Гейл же не ест рыбу. Она ненавидит рыбу! Я насыпал порошок в рыбу, понимаете? Для этого негодяя Спринджера! Он обожает рыбу… Гейл спала… постель… я надел рубашку… его не было… трахался, сука… проклятая рыба… в холодильнике…

Мужчина в недоумении переглянулся с барменшей. Они перестали выталкивать Гарри, давая ему возможность высказаться. Речь пьяного Гарри была несвязной, он проглатывал слова, путался, смех чередовался со всхлипами, то он почти кричал, то бормотал что-то совсем тихое, но он достаточно подробно излагал детали, и Гейл здесь знали, а слухи о смерти быстро разлетаются в маленьких провинциальных городах, где мало что случается неординарное.

Гарри вспомнил мертвое голое тело на берегу, скрючившуюся фигурку Гейл и разрыдался.

Тьерни много раз приходилось допрашивать людей, кто был молчалив, как каменное изваяние: горничных, растлителей, выдававших себя за «друзей» сбежавших подростков, всевозможных перекупщиков «живого товара», сутенеров и домовладельцев, предоставляющих убежище за «особую плату».

Когда приходилось действовать угрозой, когда силой, чаще — хитростью, собирая крупицы правды из потока общего трепа. Хорошо помогал резкий прямой удар в солнечное сплетение. Но Бобби старался не слишком часто прибегать к такому приему обработки особо неразговорчивых. Более продуктивным было найти причину страха и рычаги давления на молчуна.

В данном случае все средства были хороши. Тьерни обнаружил яхту «Блю Найт» у причала местного яхт-клуба. Перед тем как забраться на яхту, он проверил свою амуницию, переложил револьвер из кобуры в карман брюк. За восемь лет работы в сыскном агентстве ему ни разу не пришлось применять оружие, если не считать тренировочные стрельбы в тире. Но никогда нельзя сказать заранее, чем дело кончится, и оружие должно быть наготове.

Бобби забрался на палубу, стараясь не шуметь, хотя даже негромкий звук, проникая сквозь дерево, гулко отзывается внизу, в кубрике.

Бобби был уверен, что кто-то есть на яхте, и был готов к встрече. Он выставил револьвер и впрыгнул в кубрик.

Спринджер сидел на койке в шелковом халате Кристенберри. Он был слегка ошарашен появлением вооруженного Тьерни, темные глаза широко раскрылись, но были непроницаемы.

Бритая яйцевидная голова. Красно-коричневый загар. Он застыл со стаканом выпивки в руке, как осевшая статуя с острова Истер. Перед ним на круглом столике, привинченном к полу, стояла миска с недоеденными макаронами.

Сзади в койке лежала девушка, полуприкрытая простыней. Ее обгоревшая кожа стала шелушиться, густые черные волосы спутались, оголенные груди, как два миниатюрных лыжных трамплина, торчали вверх темными сосками.

В кубрике витал запах рома и самокруток с марихуаной. Ствол револьвера тридцать восьмого калибра был направлен Спринджеру прямо в лоб. Он не шевельнулся, пытаясь понять, что происходит. Девушка тоже застыла, в ужасе глядя на Бобби, она даже не прикрыла грудь простыней.

Оба не сопротивлялись, когда Тьерни приказал им одеться, выйти на палубу и ждать приезда людей шерифа Пиза, которых вызвал охранник из яхт-клуба.

Они равнодушно собрали вещи, движения обоих были замедленными и механическими, как у всех под влиянием наркотиков. Пока Тьерни ждал приезда полицейских машин, он спросил Спринджера, где дневник Марши Фримен.

«Даже если бы он знал, где находится дневник, — скажет потом Бобби, — он ничего бы не сказал».

Допрашивать одурманенного наркотиком человека — дело безнадежное. Фантазии, рожденные по ходу разговора, кажутся ему реальностью, да и точного ответа не добьешься. Конечно, если бы рядом не было Сары Лоук, он схватил бы Спринджера за тонкую шею и выдавил из него правду. В этих же обстоятельствах применение силы могло дорого ему обойтись.

Бобби готов был быть грубым и безжалостным к этому подонку. В конце концов, это его работа — добиться правды, удовлетворить клиента и отработать его деньги.

Но в таком состоянии Спринджер не мог даже вспомнить имена Марши Фримен и Эуджении Диббс. Бессмысленно было хватать его за кадык или тыкать дулом в физиономию, ожидая выражения страха в глазах.

На пирсе Сара все же спросила, что происходит. И Бобби сказал ей о смерти Гейл.

— О, Боже, какой ужас! — воскликнула девушка и закрыла лицо руками.

— Как? — только и спросил Спринджер.

Но это уже было делом шерифа выяснять с ним отношения, Бобби ничего не сказал.

Перед тем как выпустить своих пленников из кубрика, Тьерни тщательно обыскал все вещи Спринджера и Сары. У Спринджера в карманах было несколько долларовых купюр, мелочь и грязный носовой платок. Крупных сумм, украденных у удушенных женщин, он не нашел.

Под подушкой, на которой лежала Сара, Бобби обнаружил аптечку с марихуаной — и больше ничего. Конечно, он мог вернуться на яхту позже и все тщательно обыскать, сейчас на это не было времени, и он не хотел проводить обыск при Саре Лоук. Какие-то вещи Спринджер мог отдать на хранение Кристенберри.

«Черт с ним!» — в сердцах воскликнул Бобби, не мешая Саре выбросить коробку с наркотиками в иллюминатор.

Дело закончено. Пора отправляться к родителям и встречать дочерей. Он сделал все, что мог. Пять тысяч долларов, которые он должен был еще получить, — не последний гонорар в жизни. Будет другая работа — придут и деньги. Всех денег все равно не заработать.

Джефри Пиз велел отвести Гарри Паркера в камеру и дать ему отоспаться. Через два часа его разбудят и приведут в чувство, тогда и допросят.

— Я сожалею, что вы не смогли найти дневник, — сказал Тьерни шериф. — Я сожалею о многих вещах в связи с этим делом. И больше всего по поводу того, что позволил, поверив частному детективу, арестовать невиновного человека.

Он рассказал Бобби о признании Гарри Паркера. И еще наговорил кучу неприятных вещей. В конце выволочки, которую шериф устроил Бобби Тьерни, он сказал, что они не имеют привычки доверяться частным сыщикам и он совершил большую ошибку, приняв на веру обвинения, выдвинутые «каким-то приблудным сыскарем». Шериф посоветовал Бобби немедленно убираться с его глаз куда подальше.

— Единственное преступление, которое совершил этот человек, — подвел итог разговору Пиз, — заключается в том, что он жил в грехе со спившейся Гейл Шуйлер. Я не могу держать взаперти мужчину только за то, что его любят женщины, а он любит их.

Тьерни понял, что ему лучше заткнуться и убраться поскорее с острова. Он был настолько ошарашен происшедшим, что потерял дар речи. Бобби отдавал себе отчет в том, что случится, если придурок-шериф выпустит Спринджера на волю.

Он вытащил портрет Спринджера и произнес как можно спокойнее:

— Вы же не можете не видеть, что это одно и то же лицо.

Пиз демонстративно порвал портрет.

— Твоя проблема состоит в том, парень, что тебе платят и ты готов сам верить в собственные выдумки. Да еще упорствуешь в своих заблуждениях. Этот портрет похож на десятка два всяких хиппи. Единственное сходство в том, что у них у всех бритые головы. Даже нос совсем не тот. У мистера Шарпа нос длинный и искривленный…

— Это ошибка художника. Один из свидетелей сказал, что нос у Льюиса похож на актера Джорджа Скотта.

Шериф смотрел на Тьерни с холодным презрением. Только покрывшееся красными пятнами лицо выдавало его возбужденное состояние. На самом деле внутри у него все кипело. Его принудили сделать все возможное, чтобы выпустить Спринджера, передав его с рук на руки людям, рекомендованным окружным прокурором. Пиз чувствовал себя по уши в дерьме, но примерно исполнял свою роль. Хотя понимал, что совершает подлог.

Теперь нужно было избавиться от этого упертого ирландца.

— Я свяжусь с полицейским управлением в Уэст-Палм-Бич. Если они решат поговорить с парнем, личность его установлена, вот пусть и действуют. У меня же нет оснований его задерживать. Вам следовало бы найти настоящего убийцу. Повторяю — настоящего, а не подозреваемого вами. Убирайтесь отсюда, пока владелец яхты не подал на вас в суд за нарушение его прав частной собственности и угрозу оружием невиновным людям. Мне плевать, что вы там себе думаете. Я не стану его задерживать даже за употребление наркотиков, тем более их не нашли, иначе мне пришлось бы в это время года арестовать половину отдыхающих на побережье.

Тьерни выложил свой последний и очень слабый аргумент:

— Если мистер Шарп настолько невиновен, почему он скрыл свое настоящее имя?

Шериф грохнул кулаком о стол.

— Дерьмо? Да какое вам до этого дело?! Он назвался своим реальным вторым именем. Это его дело. Может, ему не нравится, как назвали его родители. И потом, мне лично он Спринджером не представлялся.

Прибегать к помощи Кристенберри не имело смысла, тот подтвердит все, что скажет шериф, и Бобби снова окажется в заднице.

— Забудьте об этом, Тьерни! — сорвался на крик шериф. — Вы мне осточертели!

Бобби не стал дожидаться, пока ему вправят мозги крепкие ребята шерифа.

Раскин без труда забрал Сару Лоук. Выйдя от шерифа, Бобби услышал ее смех.

— Представляешь, Блайден, — рассказывала Сара, — мы всю ночь гуляли по берегу, а с утра я отсыпалась на яхте его приятеля. У меня под рукой просто не было телефона, извини, что не позвонила тебе. Ты волновался за меня, киска?

23

Жара разморила сержанта Роуни. Хотелось одного — поскорее смотаться из управления и расслабиться холодным пивом в прохладном баре. Поиски Льюиса его мало волновали, много других срочных дел навалилось.

— Я оказал содействие Тьерни потому, что он мне понравился, — сказал он по телефону шерифу Пизу. — Если у вас нет ничего против этого парня, выпускайте его, а то он еще, чего доброго, подаст на вас в суд за незаконное задержание. Если он чист, извинитесь и отпустите его.

— Я запросил сведения о нем в Графтоне, штат Иллинойс, его родном городе. Он из бедной семьи. Служил во флоте, приезжал туда на несколько дней после увольнения и больше его там не видели. У местной полиции нет к нему претензий, — словно оправдывался Пиз, он не хотел, чтобы в случае чего к нему возникли претензии. — Мы тоже не можем ничего ему инкриминировать. Я просто хотел подстраховаться. Этот Тьерни очень уж упорный и слишком мнит о себе. Вы меня поняли?

— Разумеется. Не беспокойтесь. Льюис нас больше не интересует. Тьерни нанял один очень влиятельный адвокат, только поэтому мы помогали ему. Сестра клиентки, оплатившей работу частного детектива, судя по всему, покончила жизнь самоубийством. Мы закрыли дело. Если мы станем возиться со всеми пьянчугами, нам некогда будет ловить преступников. Спасибо за звонок, шериф, можете спать спокойно.

Джефри Пиз ничем после этого звонка не рисковал. Раз во Флориде не требуют выдачи мистера Шарпа, его можно выпустить без последствий. Еще предстояло разбираться с Гарри Паркером.

Шериф прошел к камере, где сидел задержанный Спринджер. Тот испуганно пялился на шерифа.

— На вашем месте я бы смотался отсюда поскорее на первой же попавшейся лодке. Мы не можем вам приказать убраться с острова, но хочу надеяться, что больше вас здесь не увижу. Вы меня поняли? — спросил Пиз.

Спринджер кивнул. С него сняли наручники. Парень потер затекшие запястья, и Пиз увидел татуировку с изображением якоря на левой руке.

«Хорошо хоть Тьерни не потребовал проверить, есть ли у него татуировка!» — с облегчением вздохнул шериф.

Он остановил Спринджера, схватив его за плечо.

— Дерьмо! Советую свести этот якорь, как ты избавился от волос на голове.

Довольный, Спринджер оказался на улице перед конторой шерифа. Кажется, он впервые улыбнулся, радуясь солнцу и свободе.

Но не успел он даже подумать, куда ему деваться, как его втиснули в подъехавший автомобиль и что-то железное ткнули в бок. Взглянув на севшего рядом громилу, он мог не сомневаться, что с Толстяком Гордоном шутки плохи. Револьвер с глушителем под ребро был тому лучшим доказательством.

Капитан яхты «Капитал айдиа» готов был вывести ее из гавани в любую минуту. Толстяк Гордон вместе с Моррисом Арно, мафиози, контролировавшим рэкет на этой части побережья, должны были вот-вот появиться на пристани. Сэм Рестелли уже отзвонил в Хартфорд, чтобы сообщить Самнеру Боутсу о сроке своего прибытия.

Беннет встретил Мэри в аэропорту и повез в гостиницу. Его удивила перемена в ее настроении. Они не договаривались о встрече в Уайнярд-Хэйвене, но Мэри перезвонила ему и сказала, что им срочно нужно увидеться.

Она была расстроена и уже в машине сказала Беннету, что, по всей видимости, им придется расстаться. Это было ее решение, не его, и Беннет был настолько обескуражен ее решением, что молча вел машину, ожидая, когда она сама объяснит ему, что происходит.

— Я была у мамы, — сказала наконец Мэри, не глядя на Беннета, — когда позвонил Сэм и сообщил, что ему нужно уехать на несколько дней по делам. Я спросила, что за срочность, и Сэм ответил, что его нанял твой отец разыскать убийцу Гейл Шуйлер, твоей сестры. Он должен привезти этого человека на «Капитал айдиа».

Ее голос задрожал от волнения, Мэри совсем не нравилось, что брат ввязался в это, как она определила, «говенное дело». Все это было страшно неприятно, но она решилась сказать правду Беннету:

— Старик обещал отдать Сэму, если он выполнит его поручение, свой дом в Хартфорде. Твой дом, Беннет, — гонорар за Спринджера. И Сэм согласился. Я просто не могла поверить.

Беннет резко затормозил машину и сидел, тупо уставившись в ветровое стекло.

— Я понимаю, что ты чувствуешь. — Мэри погладила его руку. — Тебе нужно поговорить с Сэмом прежде, чем он сделает глупость. Ты можешь перехватить его в порту, когда яхта пришвартуется. С ним будет эта «задница Гордон», Уиппи и этот парень. Уверена, Сэм его найдет. Дерьмо!

Беннет ничего не ответил и отвез Мэри в гостиницу. Они провели ночь раздельно. Беннет узнал от Мэри также и то, что Гейл была дочерью Самнера. Теперь стала понятна привязанность старика к Гейл. Он не просто беспокоился о ней постоянно, а ревновал, хотел знать в деталях, как она жила. Ясно было, что старик не шутил, когда грозился оставить все наследство Гейл. Теперь он раздает свое имущество, которое Беннет считал принадлежащим ему по праву, всяким проходимцам. А подонок Сэм Рэстелли уже нацелился на дом старика, Беннет собирался его выгодно продать.

Кто же была мать Гейл? А какая разница? Возможно, Улла Бергстром, она была любовницей Самнера. Или другая экономка-шведка. Важнее другое: Сэм решил оставить его в дураках. У Беннета раскалывалась голова от планов мести. Ему хотелось плюнуть в лицо человеку, которого он с детства называл «папой».

Спринджер — уже кандидат в покойники, это ясно. А вот как быть с Сэмом? Рестелли мог себя защитить, с Беннетом он разделается без шума и скандала. Поскольку Беннет представляет опасность его интересам, его могут просто убрать с дороги. Значит, речь шла не только о доме, но и о жизни.

Случись, что Сэм сумеет выпутаться, избежав судебного наказания. Если, конечно, до этого дойдет.

А дом? Дело не в этом, черт с ним, с домом. Все равно он хотел уехать на Гавайи и никогда не возвращаться в Хартфорд. Но сначала они ему за все заплатят, решил Беннет.

Они встретились утром за завтраком в кафе гостиницы «Харборсайд инн». Беннет ограничился одной порцией виски и попросил официанта принести свежий выпуск «Уайнярд-Хэйвен геральд». В разделе происшествий Беннет сразу же нашел заметку, которую искал. Мэри склонилась к нему, увидев в газете фото Гейл. Они читали газету, почти касаясь головами.

«Гейл Шуйлер умерла в 36 лет. Смерть эссеистки при таинственных обстоятельствах.

Гейл Тэлкотт Шуйлер поселилась несколько лет назад в поселке Веселая Голова, где у нее был свой дом. Ее труп нашли вчера в полдень на пустынном пляже у рифов рядом с Виноградниками Марты. Обнаженное тело обнаружили ее друзья.

Мисс Шуйлер была хорошо известная в литературных кругах Нью-Йорка писательница, потом она переселилась на остров. По данным, полученным в полицейском управлении города, смерть наступила в результате смешения реакции транквилизаторов и алкоголя, что нередко приводит к фатальному исходу.

Полиция выясняет, была ли эта злая шутка или несчастный случай. По подозрению в убийстве был задержан некий Спринджер, в последнее время проживавший в доме Гейл Шуйлер.

Несколько лет назад мисс Шуйлер вела бурный образ жизни, фотографии красавицы блондинки нередко появлялись в разделах светской хроники в связи с ее эксцентричными выходками и шумными скандалами.

Как нам сообщили, последнее время мисс Шуйлер вела уединенную жизнь на острове. Она изолировалась от мира после вынесения ей условного приговора в связи с попыткой ограбления местного отделения Национального банка. Мисс Шуйлер находилась под присмотром судебного исполнителя в течение нескольких лет.

Смерть прервала работу над сценарием по пьесе Гейл Шуйлер для киностудии „Двадцатый век-Фокс“, как сообщил литературный агент мисс Шуйлер, Блайден Раскин.

Похороны состоятся в ближайшие дни. Полиция продолжает расследование обстоятельств смерти».

Когда Мэри дочитала заметку, Беннет пролистал газету до спортивной страницы. Но не смог сконцентрироваться и заказал себе еще одну порцию виски.

Мэри не пыталась заговорить, считая, что Беннет скорбит об умершей сестре. А он обдумывал, когда и как ему сподручнее перехватить Сэма Рестелли до того, как он получит документы на дом Самнера Боутса.

Хлопоты с похоронами он рассчитывал переложить на Гарри Паркера и уже несколько раз безуспешно пытался дозвониться ему домой.

Нет более одинокого места, чем номер в гостинице, когда даже в бар спуститься нет сил. А надираться одному на пару с бутылкой — тошно.

Вот что чувствовал Бобби Тьерни накануне вечером, вернувшись в свой отель.

«Таков итог», — сказал он себе, все еще не в состоянии поверить, что дело обернулось таким образом.

После разговора с шерифом он пообедал в ресторане на берегу, выпил десяток порций «скотс он зе рокс» — виски со льдом. Бобби был уверен, что не ошибся, как уверял его Джефри Пиз, но дело закрыто, а он весь в дерьме. И никому нет дела, что убийца выпущен на свободу. В том, что именно Джимми С. Шарп убил Маршу Фримен, он ни на йоту не сомневался. Именно за ним он шел по следу из Уэст-Палм-Бич.

Идти снова к шерифу не имело смысла. Возвращаться в Уэст-Палм-Бич уже не было времени. Да и что он мог доказать Джеку Френчу? Лоуренс Снайдер был нужен дневник Марши, а не его объяснения. Достаточно было бы и телефонного звонка ее адвокату уже из Даксбери.

Оставалось заливать горечь поражения из бутылки, купленной по дороге. При свете телевизионного экрана при включенном звуке Тьерни надрался и заснул в кресле.

Толстяку Гордону не составило труда доставить притихшего Спринджера в доки, где пришвартовалась «Кэпитал айдиа».

Перед отплытием к острову Сэм позвонил своему дяде в Нью-Йорк, объяснил ситуацию, и тот дал ему координаты Морриса Арно, который «держал в руках все концы» в регионе, как сказал глава их клана.

Мафия не дает осечек. В этом Сэм лишний раз убедился, когда Спринджера доставили на яхту и все формальности с его освобождением были улажены.

Пока они ехали в машине, Толстяк Гордон объяснил Спринджеру, что его ждут «приятные новости» и нечего рыпаться. Сэм Рестелли объяснил остальное. Спринджер, который много раз слышал о Самнере Боутсе от Гейл, она часто рассказывала о старике и его жизни, был удивлен услышанным и не поверил итальянцу. Но при словах «приписка к завещанию» навострил уши.

Похоже было на выигрыш в лотерее, а Джимми Шарпу до сих пор везло. Гейл столько раз говорила, что любит его, и, хотя все выглядело, как в кино с «хэппи-эндом», он верил в счастливый случай. Такой поворот мог быть вполне реальным. Если Гейл действительно оставила ему часть денег по завещанию, почему же надо от них отказываться?

Конечно, смущала манера его похищения и угроза оружием. Но у каждого своя школа воспитания. Джи сталкивался и не с таким обращением. А Сэм Рестелли показался ему вполне доброжелательным и обходительным типом, что несколько успокаивало.

Генри Лаферти приказал «отдать концы». «Кэпитал айдиа» вышла из гавани.

24

Полдень был жаркий, но в тени на веранде дома зной не допекал. Мюрей Харрис прикончил порцию «бурбона» с содовой, а Самнер лишь слегка пригубливал бокал белого французского вина. Он уже пообедал и расслабился после еды на террасе. Во время обеда раздался телефонный звонок, адвокат снял трубку. Он ждал сообщения от своего человека, посланного в порт.

— Яхта пришвартовалась в доках, — сказал Мюрей.

Самнер ничего не сказал, только кивнул головой. Они ждали Сэма Рестелли с гостем. Необходимые документы на передачу дома были уже готовы.

— Через полчаса они будут здесь, — прикинул время Мюрей.

— Если не раньше. Сэм спит и видит себя хозяином этого дома. А он своего не упустит, будь уверен, — сказал Самнер.

Сигни хозяин отпустил до вечера из дома, чем она тут же воспользовалась и побежала на свидание с кавалером из Скандинавского клуба. Самнер не часто разрешал ей такие отлучки.

Беннет ждал прибытия яхты в машине с двумя типами, которые курили сигареты одну за другой. Внешне он был совершенно спокоен, хотя внутри все трепетало от возбужденного ожидания.

«Кэпитал айдиа» причалила на своем обычном месте у пирса. Капитан Лаферти спустился по трапу на причал и направился в контору порта отметить прибытие судна.

— Пора, — скомандовал Беннет, и все трое вышли из машины, припаркованной у самого причала.

На палубе никого не было видно.

— Пошли поближе, они должны быть в кубрике, — тихо произнес Беннет. — Специально отослали капитана, чтобы он не слышал их разговора. Вы, двое, проникаете на борт, я буду страховать у трапа.

Двое крепышей двинулись вперед. Беннет услышал звуки выстрелов. Он стоял наготове, прикрывая полой шелкового пиджака свой «Смит энд Вессон».

Вся операция заняла несколько минут. Сэм Рестелли даже не успел повернуться лицом к нападавшим. Пуля разнесла ему черепную коробку. Гордон упал, раненный в плечо. Его добили двумя пулями в упор. Потом прикончили Спринджера. Страх запечатлелся в его темных зрачках. Счастливый случай повернулся к нему спиной.

Пришлось повозиться с Родом, матрос успел запереться в каюте, но тонкая перегородка не выдержала мощного удара. Деваться ему было некуда.

Трое мужчин вскочили в автомобиль и помчались подальше от причала.

Газета «Харфорд Курьер» опубликовала короткую заметку:

«От сердечного приступа умер в своем доме миллионер Самнер Боутс. Несколько десятилетий его никто, кроме родственников, адвоката и прислуги, не видел. Мистер Боутс жил в полнейшей изоляции от внешнего мира после известного пожара в городском цирке. Ходили слухи, что Самнер Боутс виновен в смерти детей во время пожара, но в ходе судебного слушания он был полностью оправдан.

Сведений о том, как он жил все эти годы, нет. Адвокат покойного мистер М. Харрис сообщил редакции, что его клиент аннулировал перед смертью имеющийся вариант завещания в связи со смертью его дочери.

Теперь многомиллионное состояние Самнера Боутса получит его приемный сын Беннет Боутс, оставшийся единственным наследником.

Отпевание тела мистера С. Боутса состоится в церкви Святой Троицы в четверг в 11.30.»

Намеченный полет на Гавайи пришлось отменить. Слишком близко от нью-йоркского дядюшки Мэри Рестелли. А провести остаток дней затворником в хартфордском доме, как его отец, Беннету не казалось привлекательной идеей.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Стэн Харт
Зачарованный остров

УТЕС ВЕСЕЛАЯ ГОЛОВА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24