Гийом Мюссо

СПАСИ МЕНЯ

Когда я думаю о вас, мое сердце бьется быстрее, и только это имеет значение

1

Сегодня первый день из тех, что тебе осталось прожить.

Надпись на скамейке

в Центральном парке

Нью-Йоркская бухта. Раннее январское утро.

С огромной высоты, оттуда, где облака мчатся на север, видны остров Эллис-Айленд и статуя Свободы. Очень холодно. Город парализован снежной бурей.

Вдруг в толщу облаков ныряет птица с серебристым оперением. Она пикирует к изломанной линии горизонта. Идет снег, но птица словно не замечает его. Неведомая сила влечет ее на север Манхэттена. С пронзительным криком она стремительно пролетает над Гринвич-Виллидж, Таймс-сквер, Верхним Уэст-Сайдом и садится на ворота, ведущие в Морнинг-сайд-парк.

Мы на другом конце парка, рядом с Колумбийским университетом. Меньше чем через минуту в окне на последнем этаже небольшого дома вспыхнет свет. Молодой француженке Жюльет Бомон остается спать всего три секунды.

На тумбочке включился радиобудильник. Жюльет высунула из-под одеяла руку и стала шарить вокруг. Будильник упал на пол, ужасный звон прекратился.

Протирая глаза, Жюльет вылезла из кровати, сделала несколько шагов и тут же запуталась в коврике. Проехавшись по скользкому паркету, она вскрикнула и упала. Вскочила на ноги и схватила очки, которые ненавидела, но была вынуждена носить из-за близорукости. Очки — это все-таки лучше, чем линзы.

Спускаясь по лестнице мимо множества небольших зеркал, купленных на блошином рынке, — молодая женщина, волосы до плеч, веселые, хоть и заспанные глаза, — она задержалась, глядя на свое отражение, поморщилась и попыталась привести в порядок волосы, заправить за ухо выбившиеся золотистые пряди. Футболка с глубоким вырезом и кружевные трусики — это выглядело сексуально и в то же время забавно. Жюльет помедлила, вернулась в комнату за толстым одеялом в шотландскую клетку и грелкой, сохранявшей остатки тепла. Система отопления никогда не была сильной стороной квартиры, которую она уже три года снимала вместе с Коллин.

«Подумать только, мы платим за нее две тысячи долларов!» — вздохнула Жюльет.

Завернувшись в одеяло, она стала, как пингвин, прыгать со ступеньки на ступеньку и, спустившись вниз, толкнула дверь на кухню. Давно поджидавший ее толстый полосатый кот прыгнул к ней на руки и тут же, едва не оцарапав, забрался на шею.

— Жан Камий! Прекрати! — вскрикнула Жюльет и, взяв кота за шкирку, спустила его на пол.

Кот недовольно мяукнул и удалился в свою корзинку. Жюльет поставила кастрюльку с водой на плиту и включила радио.

«…сильная снежная буря, обрушившаяся два дня назад на Вашингтон и Филадельфию, движется на северо-восток страны, задев по пути Нью-Йорк и Бостон.

Сегодня утром Манхэттен проснулся под толстым слоем снега, полностью парализовавшим движение. Город живет в замедленном ритме.

Непогода также нарушила движение воздушного транспорта. Все рейсы из аэропортов имени Джона Кеннеди и Ла Гуардиа отменены или отложены.

Обстановка на дорогах очень напряженная. Власти города советуют как можно меньше передвигаться на машинах. Железнодорожная компания „Атмарк“ сообщает, что некоторые поезда отменены. Впервые за последние семь лет зоопарк, городские музеи и многие достопримечательности закрыты для посещения.

Снежная буря, начавшаяся в результате столкновения массы влажного воздуха с Мексиканского залива с холодным фронтом, пришедшим из Канады, перемещается в сторону Новой Англии.

Будьте как можно осторожнее!

Вы слушаете „Манхэттен, 101,4“.

„Манхэттен, 101,4“ — дайте нам десять минут, и мы подарим вам целый мир…»

Слушая новости, Жюльет зябко поеживалась. Скорее! Нужно как-то согреться. Она порылась в кухонном шкафу. Ни чая, ни растворимого кофе. Чувствуя себя немного неловко, она выудила из раковины пакетик чая, который уже заваривала Коллин.

Еще не до конца проснувшись, она уселась на подоконник и стала смотреть на город, укрытый белым одеялом.

Ей было грустно, потому что в конце этой недели она должна покинуть Манхэттен. Это решение далось нелегко, но невозможно и дальше закрывать глаза на очевидное: Жюльет любила Нью-Йорк, но он не отвечал ей взаимностью. Надежды не оправдались, мечты не сбылись.

После лицея Жюльет окончила подготовительные курсы по истории литературы и Сорбонну и все это время играла в студенческих театрах. Она поступила в школу сценического мастерства Франсуа Флорана и была одной из самых многообещающих учениц. Постоянно ходила на кастинги, снялась в нескольких рекламных роликах и даже в кино (правда, в массовке), но никаких серьезных предложений так и не получила. Тогда Жюльет снизила уровень запросов. Она работала на презентациях в супермаркетах и офисах разных компаний, участвовала в спектаклях на детских днях рождения, расхаживала в Диснейленде в костюме Винни-Пуха.

Казалось, больше никаких перспектив нет, но Жюльет не сдавалась. Она решила резко изменить свою жизнь и уехала в Соединенные Штаты по программе au pair.[1] В Большое Яблоко[2] она явилась полная надежд и бродвейских фантазий. Не зря же говорят: тот, кто добился успеха в Нью-Йорке, добьется его где угодно!

Первый год Жюльет работала няней, и у нее оставалось достаточно времени, чтобы совершенствовать английский, избавляться от акцента и заниматься в театральной студии. Она посетила множество прослушиваний, но получала только маленькие роли в экспериментальных авангардных театрах, ставивших спектакли в подвалах или залах для молитвенных собраний.

Кем только она не работала — кассиршей на полставки в небольшом магазине, уборщицей в облезлом отеле на Амстердам-авеню, официанткой в кафе.

Месяц назад она решила вернуться во Францию. Коллин собиралась вот-вот переехать к своему бойфренду, и Жюльет чувствовала, что у нее нет ни смелости, ни желания искать новую соседку. Придется признать, что она потерпела поражение. Сделала ставку в рискованной игре и проиграла. Она долго думала, что умнее других и сумеет избежать ловушек, которые жизнь расставляет молодым. Но теперь Жюльет чувствовала, что совсем сбилась с пути и непонятно, что делать и куда идти. Деньги заканчивались, виза давно просрочена, она теперь иностранка без определенного статуса.

Ее самолет вылетает в Париж в следующий понедельник, если, конечно, погода позволит.

«Ладно, дорогая. Хватит себя жалеть».

Жюльет заставила себя слезть с подоконника и отправиться в ванную. Она сбросила одеяло и запрыгнула в душевую кабину.

— А-а-а-а-а!!! — завопила она, когда на нее обрушился ледяной поток. Коллин принимала душ первой и не оставила ни капли горячей воды.

«Не очень-то хорошо с ее стороны!» — подумала Жюльет.

Мыться холодной водой было настоящей пыткой, но Жюльет не умела подолгу злиться. Она быстро нашла оправдание подруге. Коллин блестяще заканчивала учебу, собиралась стать адвокатом, и в этот день у нее было назначено собеседование в одном из самых престижных адвокатских бюро Нью-Йорка.

Жюльет не страдала нарциссизмом, но сегодня задержалась перед зеркалом. Ее все чаще мучил вопрос: «Я все еще молода или уже нет?»

Ей только что исполнилось двадцать восемь лет. Конечно, она была молода, но двадцать восемь — это не двадцать. Вытирая голову, Жюльет подошла к зеркалу поближе. Рассматривая свое лицо, она заметила крошечные морщинки вокруг глаз.

Мужчине трудно быть актером, но женщине это во сто крат трудней. Женщине не простят даже крошечного несоответствия идеалу, а у мужчины это назовут особым шармом, характерной чертой. Это всегда бесило Жюльет.

Она сделала шаг назад. Ее грудь все еще прекрасна, но, кажется, пару лет назад она была повыше.

«Нет, это тебе кажется».

Жюльет никогда не хотела «улучшить» свое тело: накачать губы коллагеном, убрать морщины ботоксом, поднять скулы, сделать ямочку на подбородке, купить новую грудь. Наивно? Что ж, пусть так, но она хотела, чтобы ее принимали такой, какая она есть, — естественной, глубоко чувствующей, мечтательной.

Главная проблема заключалась в том, что она потеряла веру в себя. Распрощалась с надеждой стать актрисой и встретить большую любовь. Три года назад ей казалось, что все еще возможно. Она могла бы стать новой Джулией Робертс или Жюльет Бинош, но постепенно перестала чувствовать что-либо, кроме усталости. Все деньги уходили на оплату жилья. Уже сто лет она не покупала новой одежды и ела только замороженные равиоли в картонных коробках или лапшу быстрого приготовления.

Она не стала ни Джулией Робертс, ни Жюльет Бинош. За пять долларов в час она подавала капучино в кафе, а поскольку этого не хватало на оплату квартиры, то пришлось найти еще одну работу на выходные.

Стоя перед зеркалом, Жюльет спрашивала себя: «Могу ли я еще понравиться мужчине? Могу ли вызвать желание?»

И отвечала: «Конечно. Но сколько еще у меня времени?»

Глядя прямо в глаза отражению, она произнесла вслух, словно сама себя предупреждала:

— Наступит день, и очень скоро, когда ни один мужчина не обернется тебе вслед.

«А теперь поторапливайся! Пора одеваться, если не хочешь опоздать».

Жюльет натянула колготки, две пары носков, надела черные джинсы, полосатую рубашку, свитер крупной вязки, а поверх шерстяное пальто.

Бросив взгляд на часы, она заметалась по комнате. Нужно спешить: у хозяина кафе тяжелый характер, и он не простит опоздания даже в последний рабочий день.

Жюльет скатилась по ступенькам в прихожую, схватила шапку и пестрый шарф и захлопнула за собой дверь, постаравшись не отрубить голову коту, который высунулся наружу, принюхиваясь к выпавшему за ночь снегу.

Ледяной воздух был настолько плотным, что казалось, его можно потрогать. Жюльет никогда не видела Нью-Йорк таким тихим и спокойным. Всего за несколько часов Манхэттен превратился в огромный горнолыжный курорт. В город-призрак с заснеженными улицами, по которым почти невозможно пройти. На тротуарах и перекрестках намело большие сугробы. По улицам, обычно шумным и забитым машинами, осторожно пробирались джипы, редкие желтые такси и несколько человек на лыжах.

Жюльет почувствовала запах настоящей зимы, который помнила с детства, запрокинула голову и поймала губами снежинку. Чуть не упав, она взмахнула руками, чтобы удержаться на ногах. К счастью, метро совсем рядом. Нужно быть внимательней, тогда не поскользнешь…

Поздно. В следующую секунду она растянулась во весь рост, упав лицом прямо в сугроб. Двое студентов, проходившие мимо, и не подумали помочь ей. Более того, они нагло расхохотались. Жюльет стало так себя жалко, что слезы навернулись на глаза.

День начинался из рук вон плохо.

2

Но, разлученные, мы с нею слиты

все же:

Она во мне жива, а я почти мертвец.

Виктор Гюго. Спящий Вооз.

Перевод Н. Рыковой

В нескольких километрах южнее большой джип медленно пересекал пустынную стоянку кладбища Бруклин-Хилл. Справа на стекле виднелась карточка с именем водителя:

Доктор Сэм Гэллоуэй

Больница Святого Матфея

Нью-Йорк

Джип остановился у входа на кладбище. Из него вышел мужчина в длинном пальто, наброшенном поверх дорогого костюма. На вид ему было лет тридцать, он был широк в плечах, выглядел уверенным в себе, но его странные глаза — один голубой, другой зеленый — были печальны.

Было так холодно, что даже воздух казался колючим. Сэм Гэллоуэй потуже завязал шарф, подышал на руки, чтобы согреться, и пошел ко входу на кладбище. В этот утренний час ворота еще были заперты, но Сэму, после того как он пожертвовал некоторую сумму на уход за могилами, вручили его собственный ключ.

Уже год он приходил сюда раз в неделю, всегда по утрам, перед тем как отправиться на работу в больницу. Это был ритуал. Почти наркотик.

«Единственная возможность еще немного побыть рядом с ней».

Сэм открыл чугунную калитку, которой обычно пользовался только сторож, включил освещение и, погрузившись в свои мысли, пошел по аллее.

Большое холмистое кладбище напоминало парк, и летом в тенистых аллеях бывало многолюдно. Но сейчас на кладбище никого, птицы молчат, ничто не нарушает покоя, и только снег тихо ложится на землю.

Пройдя триста метров, Сэм остановился у могилы своей жены. Надгробие из розового гранита почти исчезло под белым холодным покрывалом. Сэм смахнул рукавом снег, и появилась надпись:

Федерика Гэллоуэй

(1974–2004)

Покойся с миром

На черно-белой фотографии — молодая женщина с темными волосами, собранными в хвост. Но смотрела она не в объектив, а куда-то в сторону.

«Неуловимая».

— Привет, — тихо сказал Сэм. — Холодно сегодня, да?

Федерика умерла год назад, а он продолжал говорить с ней, как будто она жива.

Сэм не был мистиком, не верил в Бога или в существование загробного мира. Он вообще ни во что не верил, кроме своей медицины. Сэм Гэллоуэй был великолепным врачом, и все в один голос удивлялись тому, как он умеет сочувствовать пациентам. Сэм был молод, но его статьи уже появлялись на страницах медицинских журналов. Едва окончив учебу, он получил немало приглашений от самых известных клиник.

Сэм был детским психиатром. Он разрабатывал теорию «сопротивляемости» и был уверен, что даже тот, кто пережил ужасную трагедию, может не рухнуть под тяжестью горя. Любой способен найти в себе силы начать все сначала. Сэм лечил детей, получивших тяжелейшие психические травмы, — тех, кто подвергся насилию, перенес тяжелую болезнь или смерть близкого человека.

Он знал, как помочь им справиться с болью и снова начать жить, но сам был не в состоянии следовать собственным советам. Год назад его жена умерла, и это его сломало.

Их отношения с Федерикой нельзя было назвать простыми. Они познакомились, когда были подростками. Оба выросли в Бедфорд-Стайвесант, самом бедном квартале Бруклина, который уверенно занимал первое место по количеству совершаемых здесь убийств, а торговцев крэком тут было больше, чем во всем остальном городе.

Родители Федерики были колумбийцами. Ей было шесть лет, когда они бежали из Медельина, не зная, что переезжают из одного ада в другой. Они не прожили в Америке и года, когда отец Федерики погиб от шальной пули во время перестрелки, которую устроили в их квартале два клана наркоторговцев. Федерика осталась с матерью, и та постепенно сдавала позиции алкоголю, болезням и наркотикам.

Федерика ходила в облезлую школу, окруженную помойками и свалками ржавеющих машин. Дышать было нечем, по улицам шныряли дилеры. В одиннадцать лет, переодевшись мальчиком, она сама стала продавать наркотики в мрачном притоне на Башуик-авеню. Это был Бруклин середины 1980-х. И еще это был единственный способ достать наркотики для матери. Именно мать научила ее главному правилу наркоторговли: сначала деньги, потом товар.

В школе она познакомилась с Сэмом Гэллоуэем и Шейком Пауэллом, которые были немного младше ее и сильно отличались от остальных. Сэм, не расстававшийся с книгой и державшийся особняком, был самым умным в классе. Его воспитывала бабушка. Он был единственным белым в школе и по полной огребал за это.

Шейк был воплощением неукротимой силы. В тринадцать лет он был ростом со взрослого мужчину и так же силен. Он выглядел как бандит, но у него было доброе сердце.

Трое друзей объединились, чтобы выжить среди окружавшего их безумия. Они идеально дополняли друг друга, и каждый находил в других то, чего не хватало ему самому. Колумбийка, белый и черный: сердце, ум, сила.

Они росли, стараясь держаться как можно дальше от того, что происходило вокруг. И достаточно насмотрелись на то, во что наркотики превращают других, чтобы им самим не захотелось попробовать. Сэму и Федерике и в голову не приходило, что они когда-нибудь покинут эту дыру. В их квартале можно было умереть в любую секунду. Жизнь в постоянной опасности отучала думать о будущем. У них не было ни планов, ни стремлений. Ни у кого вокруг не было планов.

Но обстоятельства сложились так, что они выбрались оттуда. Вдвоем. Сэм стал врачом, вытянул подругу детства в свою новую жизнь, и как-то само собой получилось, что они поженились.

Снег все не кончался. Тяжелые колючие снежинки падали и падали. Сэм не отводил взгляда от фотографии жены. Волосы Федерики были заколоты длинной шпилькой. На ней был тот самый фартук, который она всегда надевала, когда писала картины. Эту фотографию сделал Сэм. Получилось немного смазано. Как всегда.

Федерика не любила фотографироваться.

В больнице Святого Матфея никто не знал, откуда Сэм, а он никогда об этом не говорил. Даже когда они жили с Федерикой, он редко вспоминал о том мире, который они покинули.

Его жена была не очень общительной. Она спасалась от ужасов, которые пришлось пережить в детстве, и живопись помогла ей создать мир, в котором она чувствовала себя в полной безопасности. Здесь ей ничто не угрожало. Она так долго наращивала панцирь, что, даже покинув Бед-Стай, всегда держалась настороже. Сэм убеждал себя, что вылечит ее так же, как вылечил многих своих пациентов. Но вышло иначе. За несколько месяцев до смерти Федерика стала все дальше уходить в свой мир — в мир живописи и молчания. Они с Сэмом все больше отдалялись друг от друга. Однажды вечером, придя домой, Сэм обнаружил, что его жена решила расстаться с жизнью, которая стала для нее невыносимой.

Он впал в какое-то оцепенение. Федерика никогда не посылала настоящих, серьезных сигналов о том, что собирается покончить с собой. Он вспоминал, что в последнее время она даже стала спокойнее. Теперь-то он понимал: это означало, что она приняла решение и ждала смерти как избавления от страданий.

Сэм прошел все стадии горя — отчаяние, стыд, бунт… Но не было дня, когда бы он не спрашивал себя: «Что я должен был сделать? Чего я не сделал?»

Постоянное, чудовищное чувство вины не давало ему покоя. И речи не могло быть о том, чтобы начать жизнь сначала. Он продолжал носить обручальное кольцо, работал тридцать шесть часов в неделю и дежурил по несколько ночей подряд.

Иногда он приходил в ярость, сердился на Федерику. Упрекал ее за то, что она ушла, не оставив ему ничего, что могло бы удержать его на плаву: ни прощальной записки, ни объяснения. Он никогда не узнает, что же заставило ее пойти на такой отчаянный шаг. И с этим придется смириться. Некоторые вопросы остаются без ответа. Ничего не поделаешь.

Конечно, в глубине души он всегда знал, что его жена так и не оправилась от детских травм. Она по-прежнему жила в трущобах Бед-Стая, среди насилия, страха и разбитых пузырьков из-под крэка.

Бывают раны, которые не заживают. Их уже ничем не исцелить. Ему придется принять это, хотя он каждый день убеждает пациентов в обратном.

Где-то на кладбище старое дерево затрещало под тяжестью снега.

Сэм закурил и стал рассказывать жене, что произошло за неделю. Потом он замолчал. Ему было достаточно того, что он здесь, рядом с ней, и он снова стал вспоминать. Холод сковал его лицо. Снежинки кружили над ним, таяли на волосах, на пробивающейся щетине. Ему было хорошо. Здесь, рядом с ней.

Иногда по ночам после особенно трудного дежурства, когда усталость обостряла все чувства, с ним случалось нечто странное: ему казалось, что он слышит голос Федерики, видит ее на пороге палаты, за поворотом коридора. Он прекрасно знал, что этого не может быть, но ему нравилось думать, что у него есть еще одна возможность почувствовать, что она рядом.

Когда холод стал почти невыносим, Сэм решил, что пора возвращаться к машине. Он уже отошел от могилы, но вдруг вернулся обратно.

— Знаешь, Федерика… Я давно хотел тебе сказать…

Его голос сорвался.

— Я никогда не говорил тебе об этом. Вообще никому не говорил…

Сэм остановился на мгновение, словно еще не решил, стоит ли продолжать. Стоит ли все рассказывать тому, кого любишь? Наверное, нет. Но он продолжил:

— Я никогда не говорил тебе, потому что… Но если ты теперь на небесах, ты и так знаешь.

Никогда еще после смерти Федерики он не ощущал ее присутствие так сильно. Может быть, потому, что все вокруг стало совершенно нереальным, белым, словно он сам оказался на небесах.

Сэм начал говорить. И говорил долго, не останавливаясь, снимая с сердца многолетний груз. Это не было признанием в измене или в том, что он когда-то утаил от нее деньги, и это не было рассказом о старых семейных секретах.

Это было другое.

Нечто гораздо более серьезное.

Когда он закончил, то почувствовал себя опустошенным и совершенно лишившимся сил.

Прежде чем уйти, он тихо сказал:

— Но я надеюсь, что ты все еще любишь меня.

3

Спасти чью-то жизнь — все равно что влюбиться, ни один наркотик с этим не сравнится.

Потом ты дни напролет ходишь по улицам и видишь, что все преобразилось. Ты думаешь, что стал бессмертным, как будто спас жизнь самому себе.

Из фильма Мартина Скорсезе

«Воскрешая мертвецов»

Больница Святого Матфея, 17.15

Заканчивая вечерний обход, Сэм всегда оставлял две палаты напоследок. Может быть, потому, что этих пациентов он вел уже давно и, не признаваясь себе, давно считал их членами своей семьи.

Он тихо открыл дверь в 403-ю палату детского онкологического отделения.

— Привет, Анджела.

— Добрый вечер, доктор Гэллоуэй.

Четырнадцатилетняя девочка, худая и прозрачная, лежала в палате одна. Корпус ноутбука, стоявшего у нее на коленях, переливался ядовитыми цветами.

— Что нового?

Анджела рассказала, как провела день. Обо всем она говорила с насмешкой и иронией. Она считала, что окружающий мир враждебен, ненавидела сочувствие и никому не позволяла себя жалеть. У нее не было настоящей семьи. Сразу после рождения ее подбросили в приют в одном маленьком городке в Нью-Джерси. Она росла трудным, замкнутым ребенком, и ее постоянно передавали из одной приемной семьи в другую. Сэм потратил немало времени, чтобы завоевать ее доверие. Анджела уже давно лежала в больнице, и он иногда просил ее поговорить с другими детьми, с теми, кто был младше ее, чтобы успокоить их перед операцией.

Глядя, как Анджела смеется, Сэм снова подумал: трудно поверить, что прямо сейчас раковые клетки распространяются в ее крови. Девочка была больна тяжелой формой лейкемии. Было уже две попытки пересадить костный мозг, но ее организм оба раза воспротивился этому.

— Ты подумала о том, что я тебе сказал?

— О новой пересадке?

— Да.

Болезнь Анджелы достигла той стадии, когда только пересадка могла остановить появление метастаз в печени и селезенке. Без операции девочка была обречена.

— Не знаю, доктор. Не уверена, что выдержу. Мне снова будут делать химиотерапию?

— К сожалению, да. И тебя снова переведут в стерильный бокс.

Некоторые коллеги Сэма считали, что он зря упорствует и лучшее, что можно сделать, — это позволить девочке спокойно прожить отпущенное время. Ее организм уже измотан, и вероятность того, что новая пересадка окажется успешной, была не больше пяти процентов. Но Сэм так привязался к Анджеле, что просто не мог сидеть сложа руки.

«Я буду пытаться, даже если у нее один шанс на миллион».

— Я еще подумаю.

— Ладно. Не торопись. Тебе решать.

На Анджелу нельзя было давить. Она была храброй, но все-таки не железной. Сэм просмотрел и подписал записи в ее карте, сделанные в этот день. Он уже собирался уходить, когда девочка вдруг сказала:

— Доктор, подождите.

— Да?

Анджела щелкнула мышкой, принтер зажужжал и выдал листок со странным рисунком. Сэм предложил Анджеле заняться каким-нибудь творчеством, чтобы отвлечь ее от постоянных мыслей о болезни, и она выбрала рисование.

Девочка протянула Сэму листок.

— Вот, это вам.

Сэм с удивлением рассматривал рисунок. Пурпурные и коричневые завихрения, широкие переплетенные линии напомнили ему работы Федерики. Анджела впервые нарисовала что-то абстрактное. Он хотел спросить, что означает этот рисунок, но удержался, вспомнив, что его жена терпеть не могла таких вопросов.

— Спасибо, я повешу это у себя в кабинете.

Он сложил рисунок и убрал в карман халата. Он знал, что Анджела не любит, чтобы ее хвалили.

— Спокойной ночи, — сказал Сэм, направляясь к двери.

— Я скоро сдохну, правда?

Сэм замер на пороге, потом повернулся. Анджела снова спросила:

— Я сдохну без этой чертовой пересадки?

— Да, — наконец ответил он. — Риск, что ты умрешь, очень велик.

Он помедлил несколько секунд и добавил:

— Но этого не случится. Я тебе обещаю.

Пятая авеню, кофейня «Старбакс», 16.39

— Будьте добры, большой капучино и маффин с черникой.

— Одну минуту.

Выполняя заказ, Жюльет посмотрела в окно. Снегопад закончился, но город все еще оставался в плену холода и ветра.

— Вот, пожалуйста.

— Спасибо.

Жюльет украдкой взглянула на часы, висевшие на стене. Еще минута — и ее смена закончится.

— Эспрессо макиато и бутылку «Эвиана».

— Одну минуту.

Последняя клиентка, последняя рабочая смена, и через два дня — прощай, Нью-Йорк. Жюльет протянула заказ безупречной бизнес-леди, и та, даже не поблагодарив, повернулась к ней спиной.

Встречая на улице или в кафе таких обитательниц Нью-Йорка, Жюльет всегда разглядывала их с любопытством и завистью. Разве могла она соперничать с этими стройными целеустремленными женщинами, словно сошедшими со страниц модных журналов, которым известны все пароли и правила игры?

«Они — моя полная противоположность, — думала Жюльет. — Блестящие, спортивные, решительные. Они держатся уверенно, знают, как подчеркнуть свои достоинства, умеют играть в эти игры…»

И кроме того, все они были financially secure. То есть у них была хорошая работа и приличная зарплата.

Жюльет вышла в подсобное помещение, переоделась и вернулась в зал, немного разочарованная тем, что никто из тех, с кем она работала, не пожелал ей good luck на прощание. Она помахала рукой девушке, стоявшей за стойкой, но та в ответ едва кивнула. «Я что, невидимка?»

Жюльет в последний раз прошла через длинный зал. Она уже открыла дверь на улицу, когда кто-то окликнул ее по-французски:

— Мадемуазель!

Жюльет обернулась и за столиком у окна увидела седого мужчину с аккуратной бородкой. Все в его облике дышало силой. Он был немолод, но так широкоплеч и высок, что мебель в кафе казалась кукольной. Жюльет знала его. Он иногда заходил сюда поздно вечером. Временами, когда управляющего не было на месте, Жюльет разрешала ему войти вместе с собакой, огромным черным догом, отзывавшимся на странную кличку: Куджо.

— Я пришел попрощаться с вами, Жюльет. Я понял, что вы скоро уезжаете во Францию.

— Как вы узнали?

— Просто услышал, — ответил он.

Ей было спокойно рядом с ним, и в то же время в нем было что-то пугающее. Странное ощущение.

— Я позволил себе заказать для вас горячий сидр, — сказал он, указывая на стоящий перед ним стакан.

Жюльет остолбенела. Похоже, этот незнакомец прекрасно ее знает, но ведь за все это время она перекинулась с ним всего парой слов!

— Посидите со мной минутку, — предложил он.

Жюльет помедлила, глядя ему в глаза, но не увидела в них ничего угрожающего. Только доброжелательность и усталость. Огромную усталость. И еще в них словно пылал какой-то внутренний огонь.

В конце концов она решила сесть за его столик. Мужчина знал, что эта девушка была нерешительной и ранимой, хотя выглядела веселой и энергичной. Он бы предпочел не вмешиваться. Но времени оставалось мало. Его жизнь была сложной, дни очень длинными, а работа не всегда приятной. И он сразу перешел к делу.

— Вы думаете, что ваша жизнь не удалась, но вы ошибаетесь.

— Почему вы мне это говорите?

— Потому что вы сами об этом думаете каждое утро, стоя перед зеркалом.

Жюльет отпрянула.

— Откуда вы знаете, что…

Но он не дал ей договорить.

— Нью-Йорк — очень жестокий город, — продолжил он.

— Да, это правда, — согласилась Жюльет. — Каждый бежит по своим делам, никому ни до кого нет дела. Тут всегда давка, как в метро, но все очень одиноки.

— Верно, — ответил он, разводя руками. — Этот мир таков, тут уж ничего не поделаешь, хоть нам и хочется, чтобы он был справедлив и чтобы у хороших людей все было хорошо.

Он помолчал немного и снова заговорил:

— Жюльет, вы хороший человек. Я как-то видел, что вы обслужили человека, которому не хватило денег расплатиться, хотя прекрасно знали, что у вас вычтут из жалованья.

— Но это же такая мелочь. Это пустяки, — пожала плечами Жюльет.

— Да, мелочь, и в то же время это совсем немало. Пустяков не бывает, но мы не всегда правильно оцениваем последствия своих поступков.

— Почему вы мне это говорите? — снова спросила Жюльет.

— Нужно, чтобы вы поняли это до того, как уйдете.

— До того, как уеду во Францию?

— Берегите себя, Жюльет, — сказал он, вставая.

— Подождите!

Жюльет сама не знала почему, но ей нужно было во что бы то ни стало удержать его. Она кинулась за ним, но он уже вышел из кафе. Вращающаяся дверь замела в зал немного снега, и Жюльет поскользнулась — в третий раз за день. Она покачнулась назад и едва успела ухватиться за плечо мужчины, который искал свободное место, держа в руках поднос. Жюльет упала, увлекая его за собой, горячий капучино забрызгал их с ног до головы.

«Вот опять! Опять! Неуклюжая корова, а еще мечтает быть изящной, как Одри Хепберн!»

Жюльет вскочила, покраснев как рак, рассыпалась в извинениях перед посетителем, который вне себя от бешенства угрожал подать на нее в суд, и выскочила наружу.

Манхэттен уже снова жил в своем обычном ритме. На улицах было многолюдно, звуки города обрушивались на голову, как снег, падающий с крыши. Мимо кафе проехала машина, убирающая улицы, ее рев на некоторое время заглушил шум уличного движения. Жюльет надела очки, посмотрела по сторонам, но того, кого она искала, нигде не было видно.

* * *

В это самое время Сэм поднимался на лифте. Выйдя из него, он прошел по коридору и остановился перед палатой номер 808.

— Добрый вечер, Леонард.

— Входите, доктор, входите!

Вообще-то человек, к которому Сэм, заканчивая вечерний обход, заходил в последнюю очередь, не был его пациентом. Леонард Маккуин был одним из самых старых обитателей больницы Святого Матфея. Сэм познакомился с ним прошлым летом во время ночного дежурства. Старик Маккуин никак не мог заснуть и вышел на крышу, чтобы подышать свежим воздухом и выкурить сигарету. Разумеется, это было запрещено. Не говоря уже о том, что у Маккуина был рак легких в последней стадии. Но Сэму, когда он увидел старика на крыше, хватило такта не устраивать ему выволочку. Он просто сел рядом, и они стали разговаривать, наслаждаясь вечерней прохладой. С тех пор Сэм регулярно заходил к Маккуину узнать, как дела, и оба относились друг к другу со взаимным уважением.

— Ну, Леонард, как вы себя сегодня чувствуете?

Маккуин приподнялся на постели и бодро ответил:

— Вот что я вам скажу, доктор! Никогда не чувствуешь себя таким живым, как на пороге смерти.

— Ну, вам до смерти еще далеко.

— Доктор, давайте без этого. Я прекрасно знаю, что мне скоро крышка.

И словно в доказательство своих слов, старик зашелся в долгом приступе кашля, который свидетельствовал о том, что его состояние снова ухудшилось. Сэм помог ему пересесть в кресло-каталку и подвез к окну. Приступ прошел. Маккуин как завороженный смотрел на город, лежавший у его ног. Больница стояла на берегу Ист-ривер, из окна была как на ладони видна башня из стали, мрамора и стекла — здание ООН.

— А как вы, доктор? Все еще холостяк?

— Все еще вдовец. Это не одно и то же.

— Я знаю, что вам нужно. Порция отличного секса. Тогда вы перестанете быть таким серьезным. В вашем возрасте нехорошо, когда хозяйство простаивает без дела. Понимаете, о чем я?

Сэм усмехнулся.

— Вполне. Обойдемся без подробностей.

— Я серьезно, док. Вам нужно кого-нибудь найти.

Сэм вздохнул.

— Слишком рано, Леонард. Воспоминания о Федерике…

Маккуин перебил его:

— Доктор, я очень вас уважаю, но, если честно, вы уже достали меня вашей Федерикой. Я был женат три раза и уверяю, что если вы хоть раз в жизни искренне любили, то у вас отличный шанс полюбить снова.

Старик указал на город, который далеко внизу жил своей жизнью.

— Только не говорите, что среди миллионов людей, населяющих Манхэттен, нет никого, кого вы могли бы полюбить так же сильно, как любили свою жену.

— Все не так просто…

— Да? А я думаю, что вы сами все усложняете. Если бы мне было столько лет, сколько вам, и я был бы здоров, то не тратил бы свои вечера на разговоры со стариком.

— Тут я с вами согласен, Леонард, и поэтому покидаю вас.

— Пока вы еще здесь, я хочу вам кое-что дать. — Маккуин порылся в карманах и вытащил связку ключей. — Если будет настроение, побывайте у меня дома. В подвале полно отличных вин, которые я, как болван, берег для особого случая.

Он помолчал, потом тихо, словно самому себе, сказал:

— Человек иногда бывает таким идиотом.

— Послушайте, Леонард, я не уверен, что…

— Док, вы меня вообще слушаете? — возмутился Маккуин. — Я вам предлагаю не какую-то дешевую кислятину! У меня отличные французские вина, гораздо лучше, чем это калифорнийское пойло. Они стоят целое состояние! Выпейте за мое здоровье, мне будет приятно. Я серьезно, док. Обещайте, что сделаете это.

— Обещаю, — улыбнулся Сэм.

Маккуин бросил ему ключи, и Сэм поймал их на лету.

— Спокойной ночи, Леонард.

— Спокойной ночи, док.

Выходя из палаты, Сэм повторил про себя слова Маккуина: «Никогда не чувствуешь себя таким живым, как на пороге смерти».

4

Нам нравится быть не теми, кто мы на самом деле.

Альбер Коэн[3]

— Коллин? Ты дома?

Жюльет открыла дверь, стараясь не уронить коробки с едой из китайского ресторана и бутылку вина, которые она купила на сэкономленные чаевые за эту неделю.

— Коллин! Это я! Ты вернулась?

Утром соседка позвонила ей прямо в кафе, чтобы рассказать: собеседование прошло успешно, ее берут на работу. Они решили вечером отпраздновать это событие дома.

— Эй! Ты где?

В ответ раздалось только мяуканье. Жан Камий прибежал из кухни и стал, мурлыкая, тереться о ноги Жюльет. Она свалила покупки на стол, подхватила кота на руки и побежала в гостиную — единственную комнату, где было включено отопление.

Зажмурившись от удовольствия, Жюльет сидела, прижавшись к батарее, которая по случаю неожиданных холодов работала в полную силу. Тепло волнами поднималось вверх от замерзших ног.

«О-о-о! Это лучше, чем оргазм!»

Не открывая глаз, Жюльет стала мечтать. Она представила себе, что вдруг оказалась в идеальном мире — в нагревателе всегда есть горячая вода, придя с работы, можно принять душ…

Но это было бы уже слишком. Открыв глаза, Жюльет заметила мигающую лампочку на автоответчике. Нехотя оторвавшись от батареи, она нажала кнопку.

«У вас одно новое сообщение.

Привет, это я! Мне так жаль, но сегодня вечером меня не будет дома. Ни за что не угадаешь почему! Джимми пригласил меня съездить на два дня на Барбадос!!! Нет, ты представляешь? БАР-БА-ДОС! На всякий случай, если мы не увидимся до твоего отъезда, желаю тебе счастливого пути».

Жюльет ужасно расстроилась. Вот она, дружба по-американски. Три года вы вместе снимаете квартиру, а когда ты собираешься уезжать навсегда, она просто оставляет тебе сообщение на автоответчике! Но вообще-то Коллин можно понять. Разумеется, она выбрала выходные со своим парнем. Жюльет бродила по квартире, снова и снова пережевывая обиду. Остановилась перед стеной, увешанной фотографиями, на которых были запечатлены важные этапы их с Коллин жизни.

Когда они приехали на Манхэттен, у каждой была четкая цель. Коллин хотела стать адвокатом, а Жюльет — актрисой. Они дали себе три года, чтобы добиться своего. И вот результат: одна только что поступила на работу в престижное адвокатское бюро, а другая так и работает официанткой в кафе.

Упорная и настойчивая, Коллин рано или поздно станет компаньонкой в своем бюро. Будет много зарабатывать, одеваться у DKNY, работать в уютном солидном офисе в каком-нибудь небоскребе. Она будет той, кем всегда хотела стать: одной из этих executive women,[4] недоступных, живущих по расписанию, одной из тех, кого Жюльет по утрам встречала на Парк-авеню.

Жюльет сердилась на себя за то, что завидует чужому успеху. Но пропасть между тем, чего добилась Коллин, и тем, где оказалась она сама, была так велика, что ей от этого становилось плохо.

Что с ней будет, когда она вернется во Францию? Пригодится ли ей диплом филолога? Первое время придется жить у родителей. О боже. Жюльет подумала о своей сестре. Аурелия была младше, но уже нашла свое место в жизни. Она была школьной учительницей и вместе с мужем-полицейским переехала куда-то под Лимож. Оба они сурово осуждали «богемную жизнь» Жюльет, а саму ее считали безответственной.

Многие из друзей, оставшихся в Париже, также добились успеха. Получили образование, открывавшее дорогу к престижным профессиям, в которых можно «реализоваться». Стали инженерами, архитекторами, журналистами, программистами… Завели семью, купили дом в кредит, и уже один, а то и два ребенка играли на заднем сиденье их «Рено Меган».

У Жюльет ничего этого не было: ни постоянной работы, ни любимого человека, ни ребенка. Она уехала в Нью-Йорк, чтобы попытать счастья и, если повезет, стать актрисой. Безрассудный поступок, Жюльет сама это понимала. Все ей твердили: это неразумно! И в самом деле, время было неподходящим для рискованных предприятий. Время было таким, что следовало обдумывать каждый шаг, проявлять осторожность, минимизировать риски. В моде были предусмотрительность, пенсионные счета, которые открывают в двадцать пять лет, системы сигнализации, диеты и отказ от курения.

Но Жюльет никого не стала слушать. Она верила в свою счастливую звезду и всегда говорила себе, что однажды удивит мир. И все запоют по-другому, когда увидят обложку «Пари матч» с заголовком «Молодая француженка получила первую роль в голливудском фильме!». Она не опускала рук, сражалась до конца. Но может быть, она была слишком мягкой, слишком «хорошей девочкой», чтобы добиться успеха? Конечно, было бы легче, если бы она была чьей-то дочкой. Но ее отца звали Жерар Бомон, а не Жерар Депардье, он работал в магазине «Оптика» в Олнэ-су-Буа.

А может, у нее просто нет таланта? Но если она сама не будет верить в себя, кто тогда в нее поверит? Многим актерам пришлось долго ждать славы: Том Хэнкс годами играл в захудалых театрах, Мишель Пфайффер работала кассиршей, Аль Пачино не приняли в театральную студию, Шерон Стоун получила первую большую роль, когда была уже не первой молодости, Брэд Питт в костюме цыпленка продавал сэндвичи в супермаркете.

И самое главное — а вот этого уже вообще никто не понимал, — Жюльет чувствовала себя по-настоящему живой, только когда играла. И неважно, что это роль в студенческой пьесе и в зале всего два человека. Она жила только на сцене. Только становясь кем-то другим, она была собой. Словно внутри у нее была пустота, которую необходимо заполнить, и настоящей жизни для этого мало. Каждый раз, когда Жюльет пыталась это объяснить, она думала, что, наверное, в ее потребности искать другую реальность есть что-то нездоровое.

Жюльет решительно прогнала мрачные мысли и вспомнила песенку Азнавура: «Я уже видел свое имя на афише…» Напевая, она вошла в комнату Коллин. На стуле была аккуратно сложена одежда соседки — безумно дорогие вещи, купленные, чтобы ходить на собеседования. Рискованные инвестиции, но этот риск оказался оправданным.

Жюльет не удержалась и решила кое-что примерить, ведь у них с Коллин один размер. Она сняла джинсы и старый свитер и надела костюм от Ральфа Лорена. Подмигнула своему отражению в зеркале.

«Неплохо!»

Черная кашемировая водолазка, прямое пальто из твида, элегантные туфли от Феррагамо. Чувствуя что-то вроде вдохновения, Жюльет слегка накрасилась — немного пудры, тушь, карандаш для подводки глаз.

— Зеркальце, скажи скорей, кто на свете всех милей?

Она сама удивилась тому, насколько иначе стала выглядеть. В этой одежде и макияже она была похожа на деловую женщину. Кажется, тот, кто придумал пословицу «Не одежда делает человека», ошибся. Жюльет вспомнила фильм, в котором Дастин Хоффман переодевается женщиной и играет главную роль в своей жизни.

Она повернулась к зеркалу и решительно представилась:

— Жюльет Бомон, очень приятно. Я адвокат.

Услышав снизу мяуканье голодного Жана Камня, она, не переодеваясь, спустилась на кухню и вывалила ему в миску коробку китайской еды.

— Ешь, это очень вкусно! Курица «Пять ароматов» и рис по-тайски.

Жюльет погладила кота, который урчал над миской, и повторила:

— Жюльет Бомон, очень приятно. Я адвокат.

Она вдруг решила, что не станет сидеть дома, как старая дева. Не пойти ли в театр? Посмотреть какой-нибудь спектакль. Например, музыкальную комедию на Бродвее. За час до начала в театральных кассах на Таймс-сквер можно купить билет по очень разумной цене. Наверняка из-за снегопада многие откажутся от билетов. Стоит попытать счастья. Может быть, «Призрак Оперы»? Или «Кошки»?

Жюльет снова посмотрела в зеркало. И впервые за долгое время ей понравилось то, что она там увидела.

— Сожалею, Жан Камий, но меня ждет Нью-Йорк! — провозгласила она, театрально взмахнув руками.

Взбежав по лестнице, она ворвалась в комнату Коллин, схватила ее шарфик от Барбери и вышла на улицу навстречу звенящему от мороза сияющему вечеру с твердым намерением как можно лучше провести свои последние часы на Манхэттене.

5

В Нью-Йорке все что-то ищут.

Мужчины ищут женщин, женщины ищут мужчин. В Нью-Йорке все что-то ищут. И иногда… находят.

Дональд Уэстлейк[5]

Сэм читал историю болезни, когда старшая медсестра Бекки похлопала его по плечу.

— Доктор, ваше дежурство закончилось полчаса назад, — произнесла она, указывая на расписание, висевшее на стене.

— Да-да, сейчас… Только дочитаю, — ответил Сэм так, словно просил ее об одолжении.

Но Бекки была непреклонна.

— Вас самого пора лечить, — сказала она, отбирая у него папку. — Идите домой.

И Сэму пришлось подчиниться. Бекки смотрела, как он идет по коридору. Одна из практиканток, проходивших стажировку в больнице Святого Матфея, вздохнула:

— Какой он клевый…

— Даже не думай, милочка. У тебя никаких шансов.

— Он что, женат?

— Хуже.

В комнате отдыха Сэм повесил измятый халат в металлический шкафчик. Поправил галстук, надел пиджак и пальто — и все это, даже мельком не посмотрев в зеркало. У него давно пропало всякое желание производить на других впечатление, но ему и в голову не приходило, что в глазах многих женщин именно это делало его еще более привлекательным.

Он вызвал лифт. Следом за ним в кабину вошел китаец-санитар, толкавший перед собой каталку. Лежавшее на ней тело было с головой накрыто простыней, что не оставляло никаких сомнений в том, что этот пациент больше не нуждается в лечении. Санитар хотел было пошутить на эту тему, но, встретив мрачный взгляд Сэма, передумал. Лифт остановился на первом этаже. Больничный холл, где было полно народу и стоял гул голосов, напоминал зал ожидания в аэропорту. Не удержавшись, Сэм заглянул в приемную отделения скорой помощи. Она была переполнена.

«А в следующие несколько часов все только ухудшится».

В углу приемной скорчился на стуле пожилой мужчина. Его била дрожь, и он кутался в потертое пальто, глядя на стайку экзотических рыбок в аквариуме. Рыбки, не останавливаясь, плавали по кругу. Очень худая молодая женщина сидела, подтянув колени к подбородку. Сэм случайно встретился с ней взглядом. Ее глаза были красными от недосыпа или наркотиков, за ее ногу цеплялся хнычущий ребенок.

«Может, остаться на ночное дежурство?»

— Шесть долларов, дорогуша!

Жюльет расплатилась с таксистом-гаитянином, добавив немного на чай за то, что тот, узнав в ней француженку, говорил на ее родном языке.

Такси остановилось на перекрестке Бродвея и Седьмой авеню — на Таймс-сквер, где и днем и ночью было не протолкнуться. Жюльет всегда тянуло сюда как магнитом. На этом небольшом треугольнике, залитом асфальтом и со всех сторон стиснутом небоскребами, находилось множество знаменитых театров.

В любую погоду — в дождь, снег, ураган — Таймс-сквер всегда залита светом огромных рекламных щитов и ярких вывесок, которые тысячью огней переливаются на фасадах. Восхитительное зрелище! Кажется, будто волны прилива и отлива вносят оживленные праздничные толпы в двери театров, кинозалов, ресторанов и выносят обратно на улицу.

Жюльет купила хот-дог и с удовольствием ела, стараясь не закапать кетчупом свое чудесное пальто. Она посмотрела на огромный экран с расписанием ближайших спектаклей и направилась к зданию из белого мрамора, перед которым каждый год тридцать первого декабря собирается целая толпа, чтобы увидеть, как, возвещая начало нового года, спускается вниз огромный хрустальный шар — знаменитое Большое Яблоко, символ Нью-Йорка.

Жюльет хотела в последний раз окунуться в пьянящую атмосферу праздника и роскоши. Можно было сколько угодно ворчать вслух, но в глубине души она обожала Манхэттен. Она была городской мышью, а не деревенской. Природа, уединение, пение птиц оставляли ее равнодушной. Ей были нужны кипение городской жизни, движение, скорость, круглосуточно открытые магазины. Было нужно знать, что она может зайти в них в любое время суток.

Конечно, все тут выглядело несколько преувеличенным, нереальным, словно Таймс-сквер была гигантским ночным клубом, воздвигнутым посреди Манхэттена. Кому-то агрессивная реклама, оглушительная музыка и клубы дыма, вырывающиеся из дверей, могли показаться настоящим кошмаром…

Но здесь Жюльет чувствовала себя живой. Вокруг было настоящее столпотворение, зато она не была тут одна. Черт возьми, ведь это Нью-Йорк, это Бродвей, «самая длинная улица в мире», как пишут в путеводителях! Улица, пересекавшая весь Манхэттен и уходившая дальше, в Бронкс.

* * *

В холодном вечернем воздухе раздался вой сирены. Автоматические двери больницы Святого Матфея медленно закрылись за Сэмом как раз в тот момент, когда на стоянку влетела машина скорой помощи. Сэм бросился на помощь санитарам, но потом остановился. Он только что предложил доктору Фримен, возглавлявшей отделение скорой помощи, подежурить, но та отказалась, сославшись на то, что Сэм и так не спал несколько ночей подряд.

Он с утра не выходил на улицу и уже забыл о том, какой был снегопад. Было так холодно, что кружилась голова. Сэм шел к выходу с территории больницы и видел, как санитары суетятся вокруг носилок. До него долетали обрывки фраз: «Ожоги второй степени… давление 8/5… пульс 65… 6 по Глазго…»[6]

Голоса становились все тише. Сэм сел в машину. Посидел несколько минут, положив руки на руль. Ему всегда нужно было время, чтобы в голове утих шум, чтобы забыть о пациентах, которых он видел в этот день. Чаще всего это ему не удавалось.

Сэм чувствовал чудовищную усталость. Он ехал вверх по Первой авеню, на север. Сегодня вечером движение было не очень плотным. Он включил радио.

«…мэр Нью-Йорка оценивает ущерб, причиненный снегопадом, как минимум в десять миллионов долларов. Напомним, что дефицит городского бюджета, возникший этой зимой из-за расходов на расчистку дорог, уже составляет четырнадцать миллионов.

В настоящее время дорожные службы продолжают расчищать главные магистрали города. На дорогах по-прежнему гололед, поэтому советуем вам быть особенно внимательными за рулем…»

* * *

Жюльет казалось, что она — капля воды, влившаяся в бурный поток. Пестрая толпа несла ее вперед по тротуарам, залитым ярким светом огромных вывесок. Гудки машин, бренчание уличных музыкантов, шум разговоров, проносящиеся мимо желтые такси… У нее начала болеть голова. Как загипнотизированная, она не могла оторвать взгляд от огромных экранов на фасадах домов. Голова теперь не просто болела, но еще и кружилась. Экранов было столько, что она уже не знала, куда смотреть: биржевые курсы, видеоролики, новости, прогноз погоды…

Жюльет не видела, куда идет, со всех сторон ее толкали, и она решила перейти на другую сторону. Ей показалось, что там не так много народу. По улице в обе стороны неслись машины, но Жюльет их не замечала.

* * *

Сэм ехал вверх по Бродвею. Он поставил в проигрыватель диск с джазовой музыкой, и в машине, за окнами которой мелькали здания из стекла и бетона, зазвучал саксофон. Сэм подавил зевок и потянулся за пачкой сигарет, которая лежала в кармане рубашки. Дурная привычка, которой он обзавелся в юности. В то время большинство мальчиков Бед-Стая начинали курить лет в семь, а потом переключались на что-нибудь покруче. На заднем стекле машины, ехавшей перед ним, красовалась яркая наклейка. Сэм прищурился, чтобы разобрать, что там написано. If you can read this, you're too near.[7] Длинный гудок заставил его вздрогнуть. Он мысленно выругался вслед обогнавшей его машине. Его глаза скользнули по плакату с рекламой какого-то средства, помогающего бросить курить. Пышущая здоровьем топ-модель в шортах и обтягивающей майке наглядно доказывала, что спорт полезен, а табак вредит здоровью. Слоган, растянувшийся во всю ширину дома, гласил: «Еще не поздно изменить вашу жизнь!»

— Говори за себя, — сказал Сэм вслух.

Изменить жизнь? Зачем? Он уже один раз изменил свою жизнь, хватит. Он вызывающе затянулся и глубоко вдохнул дым, словно доказывал кому-то, что ему наплевать, здоровым или больным он умрет. Он не боится ни Бога, ни смерти. В Бога он не верил, а со смертью ничего не мог поделать.

Убирая зажигалку в карман, Сэм нащупал рисунок Анджелы. Он развернул его и увидел, что с обратной стороны листок покрывает множество мелких непонятных значков: треугольники, кружки, звезды. Что бы это могло значить?

Задумавшись, Сэм только в последний момент заметил молодую женщину, которая переходила улицу прямо перед его машиной.

О боже! Тормозить уже поздно! Сэм резко вывернул руль, взмолившись Богу, в которого не верил, и заорал:

— Стойте!

* * *

— Стойте!

Жюльет замерла на месте. Машина пронеслась в миллиметре от нее, и она впервые почувствовала дыхание смерти. Джип вынесло на тротуар, раздался визг тормозов, и машина остановилась.

— Идиот! Убийца! — крикнула Жюльет водителю, отлично зная, что и сама была виновата в том, что произошло. Ее сердце отчаянно колотилось. Опять она думала бог знает о чем! А этот город не терпел мечтателей и рассеянных. Опасность тут подстерегала повсюду, буквально на каждом углу.

— Черт бы вас побрал! — выругался Сэм.

Он действительно испугался. Всего две секунды, и его жизнь могла полететь кувырком. Он лучше, чем кто бы то ни было, знал, что все мы живем на краю пропасти. И это страшно.

Он выскочил из машины, схватив аптечку, которая всегда лежала у него на пассажирском сиденье.

— Что с вами? Как вы себя чувствуете? Я врач, я могу вас осмотреть или отвезти в больницу.

— Все нормально. Со мной все в порядке, — ответила Жюльет.

Он подал ей руку, чтобы помочь подняться, и тут она впервые посмотрела на него. Секунду назад ее вообще не существовало, и вот она стоит перед ним.

— Вы уверены, что с вами все в порядке? — снова пробормотал Сэм, словно не слышал ее.

— Да.

— Может быть, хотите немного выпить, чтобы прийти в себя?

— Нет, спасибо, — отказалась Жюльет. — Не стоит.

Сэм с удивлением обнаружил, что продолжает настаивать.

— Прошу вас, соглашайтесь. Тогда я поверю, что вы меня простили.

Он указал на громадную башню отеля «Мариотт», нависавшую над западной стороной Таймс-сквер.

— Я только поставлю машину на стоянку. Это займет всего минуту. Подождите меня в холле, хорошо?

— Хорошо.

Он сделал несколько шагов к своему джипу, но вдруг обернулся и крикнул:

— Меня зовут Сэм Гэллоуэй. Я врач.

Жюльет смотрела на него. Ей вдруг ужасно захотелось понравиться ему. И в тот момент, когда она открыла рот, чтобы ответить, она уже знала, что сейчас сделает ужасную глупость. Но было поздно.

— Очень приятно. Жюльет Бомон. Я адвокат.

6

Это был просто взмах ресниц.

Она смотрела на меня, но не видела.

И это была весна во всей ее славе, и солнце, и теплое море.

Альбер Коэн

Холодный ветер по-прежнему пронизывал город насквозь, но перед отелем было людно. Жюльет ждала в холле, глядя на кружащие по Таймс-сквер такси и лимузины, из которых выходили торопившиеся в театр зрители в смокингах и вечерних платьях. Но вот появился Сэм, он поднялся на лифте с подземной парковки.

Пятьдесят этажей стекла и бетона — «Мариотт» был вторым по величине отелем на Манхэттене. Жюльет никогда не бывала внутри и теперь смотрела во все глаза, идя через огромный атриум, высотой в сорок этажей. Яркое, но ненавязчивое освещение заставляло забыть о том, что на улице зима.

Жюльет вошла вслед за Сэмом в лифт, они поднялись на третий этаж и пересели в одну из прозрачных кабин, которые проносились вверх и вниз, словно ракеты в космосе. Сэм нажал кнопку сорок девятого этажа, и головокружительное путешествие началось.

Они до сих пор не обменялись и парой слов…

«Зачем я пригласил ее?» — думал Сэм, чувствуя, что ситуация выходит из-под контроля.

— Вы в Нью-Йорке по делам?

— Да, — ответила Жюльет, стараясь, чтобы ее голос звучал уверенно. — Я приехала на юридический конгресс.

«Господи, зачем я сказала, что я адвокат? Никогда больше не буду врать!»

— Надолго задержитесь? Я имею в виду на Манхэттене?

— Завтра вечером я возвращаюсь во Францию. — «Хоть тут можно не врать».

Когда кабина поднялась на тридцатый этаж, Жюльет слегка наклонилась к стеклянной стенке, чтобы посмотреть вниз, но у нее закружилась голова. Ей казалось, что она висит в пустоте.

«Ох… Только бы меня не вырвало. Не самый подходящий момент».

Двери лифта открылись, служащий ресторана помог им снять пальто и проводил за столик. Панорамный бар занимал большую часть предпоследнего этажа отеля «Мариотт». К счастью, в это время посетителей было не много, и им достался столик у окна, откуда открывался сногсшибательный вид на Нью-Йорк.

Освещение было приглушенным. На небольшой сцене за роялем сидела девушка. Она играла медленный джаз в стиле Дайаны Крол.

Жюльет открыла меню. Самое дешевое блюдо тут стоило целое состояние. Сэм заказал сухой мартини, а она выбрала сложный коктейль с водкой, клюквенным соком и лаймом. В баре было тихо и очень уютно, но она переволновалась, и ей никак не удавалось расслабиться. Вдруг ей показалось, что здание движется.

Сэм заметил, что она испугалась.

— Бар крутится, — объяснил он, рассмеявшись.

— Как это?

— Он стоит на платформе, которая вращается вокруг своей оси.

— Потрясающе, — сказала Жюльет и наконец улыбнулась.

Было 19 часов 3 минуты.

19.08

На столике зажгли свечи. Жюльет заметила, что Сэм выглядит очень усталым и что глаза у него разного цвета — один голубой, другой зеленый. Говорят, такие глаза бывают у того, кто служит дьяволу.

Он и в самом деле дьявольски хорош. Gorgeous,[8] как говорят американцы. И еще у него был удивительный голос. Он словно укрывал, защищал от внешнего мира.

Жюльет глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, но ее сердце билось гораздо чаще, чем ей бы хотелось.

19.11

Она: Вы уже бывали во Франции?

Он: Нет. Я обычный неотесанный американец, никогда не выезжал из страны, разве что в отпуск, на Гавайи.

Она: А вы знаете, что во Франции почти в каждом доме есть водопровод?

Он: Да ладно! Не может быть! А электричество?

Она: Ожидаем со дня на день…

19.12

Ему нравилось, что с ней так легко общаться. Она выглядела настоящей бизнес-леди, но оказалось, что она проста и естественна. По-английски она говорила прекрасно, но с легким, приятным акцентом. Когда она улыбалась, ее лицо словно освещалось изнутри.

Сэм смотрел на нее и чувствовал нечто напоминающее слабый электрический разряд.

19.15

«Пригласил бы он меня сюда, если бы я сказала, что я официантка?»

19.20

Он заметил, что она мерзнет в тонкой водолазке, встал и набросил ей пиджак на плечи.

— Нет-нет, не стоит, — попыталась она возразить. — Мне и так хорошо.

Но он видел по ее лицу, что она хотела сказать совсем другое.

— Вы вернете мне пиджак, когда будем уходить, — спокойно ответил он.

«Вы удивительно красивы!»

19.22

Разговор зашел о мужчинах и женщинах.

Она: Вы правы, понравиться мужчине совсем несложно. Нужно только иметь длинные ноги, упругую задницу, плоский живот, осиную талию, сексуальную улыбку, оленьи глаза и большую, высокую грудь.

Он смеется.

19.25

Молчание.

Она пьет коктейль.

Он смотрит в окно. Там, пятьюдесятью этажами ниже, кипит и гудит город. Такой далекий. Такой близкий.

Он заметил ее обкусанные ногти, и она тут же спрятала их. Он усмехнулся. Даже когда они молчат, разговор между ними продолжается.

19.26

«Скажи ему.

Скажи ему правду. Сейчас. Скажи ему, что ты не адвокат».

19.34

Она: Любимый фильм?

Он: «Крестный отец». А ваш?

Она: «Соседка» Франсуа Трюффо.

Он попытался повторить имя режиссера, у него получилось что-то вроде «Фвансуа Твуффо», и это было очень смешно.

Он: Не смейтесь надо мной!

19.35

Она: Любимый писатель? Я очень люблю Пола Остера.

Он (задумчиво): Дайте подумать…

19.40

Он: Любимая картина?

Она: «Полуденный отдых» Ван Гога. А у вас?

Вместо ответа он протянул ей рисунок Анджелы и рассказал, что если бы не он, то они никогда бы не встретились.

19.41

«Если я нравлюсь такому классному мужчине, значит, я не безнадежна».

19.43

Она: Любимое блюдо?

Он: Хороший чизбургер.

Она (передернув плечами): Ф-фу…

Он: Вы можете предложить что-то лучше?

Она: Улитки, фаршированные фуа-гра!

19.45

«Мы встречаем тысячи людей, но полностью раскрыться можем только с одним. Почему это так?»

19.46

Он: Я знаю ресторан, который вам понравится. Там готовят отличные гамбургеры с фуа-гра.

Она: Вы что, смеетесь?

Он: Вовсе нет, это их фирменное блюдо. Небольшая булочка с пармезаном, фаршированная мраморной говядиной, фуа-гра и черными трюфелями. Подается с вашей знаменитой картошкой фри.

Она: Стойте, нет-нет! Молчите! Не то у меня проснется зверский аппетит!

Он: Я вам оставлю адрес.

«Я отведу вас туда».

19.51

«Это самый подходящий человек в самый неподходящий момент!»

19.52

Он: Любимое место в Нью-Йорке?

Она: Осенний рынок свежих овощей на Юнион-сквер, когда парк засыпан разноцветными листьями. А у вас?

Он: Сегодня, здесь, рядом с вами, посреди леса небоскребов, которые светятся в темноте…

Она (в восторге от его слов, но все-таки не позволяет запудрить себе мозги): Не заговаривайте мне зубы!

19.55

Она: Последний пациент, который вам запомнился?

Он: Несколько недель назад к нам попала старая португалка с инфарктом. Она не была моей пациенткой, я просто помогал оформить ее в больницу. Мои коллеги сделали ангиопластику, чтобы прочистить засорившуюся артерию, но у нее оказалось слабое сердце…

Он замолчал, словно снова наблюдал за операцией и еще не знал, чем она закончится.

Она: Пациентка не пережила операцию?

Он: Да. Мы не смогли ее спасти. Ее муж много часов просидел рядом с ней, дежурил ночью у ее тела. Он был очень печален. Я слышал, как он шептал: «Estou com saudades de tu».

Она: «Мне тебя не хватает»?

Он: Да, приблизительно. Я пытался утешить его, и он объяснил, что у него на родине словом «содад» называют тоску о том, кого нет рядом. О том, кто умер или где-то далеко. Это слово нельзя перевести на другой язык. Оно выражает особое состояние души, которое трудно описать, легкую, неуловимую грусть, которая пронизывает всю твою жизнь.

Она: И что с ним стало?

Он: Он умер через несколько дней. Конечно, он уже был стар, но никто не мог назвать точную причину смерти.

Он помолчал немного, а потом добавил:

— Когда человека больше ничто не держит здесь, он может сам позвать смерть…

20.01

Он: Последний процесс, который вы выиграли?

Она (смутившись): Давайте не будем говорить о работе.

20.02

Некоторое время они молча слушали певицу, исполнявшую джаз, ее голос, перебиравший ноты, то нежный, то хриплый. Песни, которые она пела, были о зарождающейся любви, о глубоких ранах, оставленных равнодушием, о печали и горе.

20.05

Он смотрел на нее, она накручивала волосы на палец.

20.06

Она: Иногда мне кажется, что вы не слушаете меня. Вас отвлекает декольте официантки?

Он (улыбаясь): Ого! Похоже, вы закатываете мне сцену?

Она: И не мечтайте!

Она встает и идет в туалет.

* * *

Оставшись один, Сэм вдруг понял, что он в полной растерянности.

«Сматывайся, Сэм. Беги, пока не поздно».

Эта женщина опасна. В ее глазах особый свет. У нее то мягкое, искреннее выражение лица, которое никогда не оставляло его равнодушным.

Но он еще не готов. Конечно, все это время он чувствовал удивительную легкость и эйфорию. Он был счастлив и всемогущ. Но это иллюзия, которая исчезнет так же быстро, как и возникла.

Сэм посмотрел на часы и глубоко вздохнул. Достал пачку сигарет и положил рядом на стол, но это нисколько его не успокоило. Даже наоборот. Теперь в барах и ресторанах нельзя курить. В «городе, который никогда не спит», теперь царила диктатура «нулевого риска».

Он снова стал думать о том, что ему сказал Маккуин. «Порция отличного секса»? А почему бы и нет? Да, жесткий трах, если называть вещи своими именами. Это же не преступление. Но он прогнал эту мысль. То, что он чувствовал к Жюльет, не было только сексуальным влечением.

В этом-то и заключалась проблема.

Жюльет закрыла за собой дверь в туалет. Она была в полной панике.

«Что со мной? Нельзя же влюбиться за три четверти часа?»

Как не вовремя! Послезавтра она возвращается во Францию. И потом, она не так наивна, чтобы верить в то, что тут называют love at first sight.[9]

Манхэттен считается романтическим местом, но это далеко не так. Люди стекаются сюда не затем, чтобы искать любовь. В Нью-Йорк гораздо чаще приезжают по делам, чтобы осуществить профессиональные или творческие планы, а не ради того, чтобы найти родственную душу.

Жюльет должна была признать, что за последние три года в ее личной жизни ничего не изменилось. А ведь поначалу она прикладывала определенные усилия, чтобы исправить ситуацию. Даже пыталась знакомиться по переписке, но ей не очень-то понравились эти свидания под американским соусом.

Ты записываешь время встречи в ежедневник, а само свидание напоминает собеседование. Разговор всегда сводится к работе и деньгам. Все слишком предсказуемо, расписано как по нотам. В этом городе, где на пять свадеб четыре развода, принято при первой же встрече сообщать собеседнику подробности своего резюме и задавать непременный вопрос: «А сколько вы зарабатываете?», чтобы быть уверенным, что время будет потрачено не зря.

Жюльет очень быстро прекратила подобные свидания, от которых у нее осталось впечатление, что она снова сдает бесконечные экзамены. Никакой магией любви тут и не пахло.

Но на этот раз все было иначе! Этот Сэм Гэллоуэй был не такой, как другие. Как только они начали говорить, она почувствовала, что ее будто что-то жжет изнутри.

«Стоп. Хватит выдумывать, дорогая. Тебе уже не шестнадцать!»

Жюльет старалась не потерять власть над своими чувствами. Да еще эта чудовищная ложь… Знакомство, начавшееся со лжи, ни к чему хорошему не приведет. Этот мужчина заставит ее страдать, она в этом уверена. Наверное, лучше всего просто не возвращаться в зал.

Она подняла глаза вверх и стала проклинать судьбу: именно в тот момент, когда она решила стать более рассудительной, ей встретился человек, из-за которого в ее душе поднялась целая буря.

— Мне сейчас не нужен мужчина! — сказала она вслух, чтобы убедить в этом саму себя.

— Тем лучше, милочка! Нам больше достанется, — раздался женский голос из кабинки.

Жюльет замерла, как кролик перед удавом, и выскочила из туалета.

Сэм все еще сидел за столиком. Невидимая, но могущественная сила заставила его остаться на месте. Ну же, последнее усилие! Он пытался разобраться в том, что чувствовал.

«Любви с первого взгляда не существует. Это обычные биологические процессы».

Его мозг получил некую информацию о Жюльет: ее манера улыбаться, прикусывать нижнюю губу, овал лица, изгиб бедер, легкий французский акцент. Мозг, как компьютер, обработал эту информацию, и организм выработал порцию гормонов и нейромедиаторов. Поэтому-то он и чувствовал эйфорию.

«Видишь, не стоит так волноваться из-за простой химической реакции. Ну а теперь вставай и уходи, пока она не вернулась».

Стараясь, чтобы Сэм ее не увидел, Жюльет попросила принести свое пальто и вышла на площадку перед лифтами. Она приняла правильное решение. Единственное разумное решение. Раздался мелодичный звонок, и двери лифта открылись.

Она замерла…

Говорят, есть люди, которые умеют распознать мгновение, когда решается их судьба.

А вдруг сейчас именно такой момент?

— Все в порядке?

— Да, спасибо.

Она вернулась и снова села за столик. Сэм заметил, что она забрала свое пальто. Жюльет заметила, что он забрал свою куртку. Он допил мартини. Она допила коктейль.

В последний раз она любовалась огнями города, которые сияли, словно миллионы звезд. Ей казалось, что она попала в одну из мелодрам с Мег Райан, которые почти всегда заканчиваются хеппи-эндом. А еще она знала, что все это ненадолго.

Сэм увидел снежинку за окном. Он накрыл своей рукой руку Жюльет.

— У вас есть приятель?

— Может быть, — уклончиво ответила она, чтобы не сдаваться сразу. — А у вас?

— У меня нет приятеля.

— Вы меня отлично поняли!

Сэм уже собирался ответить, но вдруг в его голове словно произошла вспышка. Он увидел перед собой лицо Федерики. Ее волосы летели по ветру, она шла по колено в воде. Это было, когда они выбрались на длинную прогулку в Кей-Уэст. Три года назад, когда у него выдалась целая неделя отпуска. Короткое время, когда они были по-настоящему счастливы.

Сэм моргнул. Потом еще и еще раз, чтобы прогнать видение. Наконец он посмотрел в глаза Жюльет и произнес:

— На самом деле… На самом деле я женат.

7

Любовь подобна температуре, она поднимается и спадает, независимо от нашего желания.

Стендаль

Ни слова не было сказано, пока они спускались вниз. Они пережили несколько приятных минут, но теперь очарование вечера было разрушено. Настало время вернуться на твердую землю, вспомнить, что у каждого есть своя жизнь.

— Я провожу вас? — предложил он, когда они вышли на улицу. Ледяной ветер обжигал лицо.

— Нет, спасибо, — холодно ответила она.

— В каком отеле вы остановились?

— Вас это не касается.

— Оставьте мне ваш номер телефона, вдруг…

— Вдруг что? — оборвала она его, остановившись и уперев руки в бока. Изо рта у нее вырывался пар от дыхания.

— Нет, ничего. Вы правы.

Он грустно смотрел на нее. Теперь, когда она сердилась, то казалась ему еще красивее. Он уже жалел, что солгал. Но это было единственное, что он придумал, чтобы защитить себя и быть максимально честным с ней.

— Тогда пока! — сказала она, собираясь уходить. — Привет жене!

— Подождите! — Он попытался удержать ее.

— Не стоит! Женатые мужчины — не мой жанр.

— Я прекрасно вас понимаю.

— Ничего вы не понимаете. Вы… Все вы одинаковые!

— Как вы можете так говорить? Вы же ничего не знаете о моей жизни.

— Не знаю и знать не хочу!

— Отлично. Что ж, спасибо за прекрасный вечер.

— Спасибо, что не задавили меня, — ехидно ответила она. — Вам нужно быть внимательнее за рулем.

«Один — ноль в мою пользу!»

— Благодарю за совет.

— Пока.

— Ага.

Жюльет повернулась к нему спиной и направилась к ближайшей станции метро.

Никаких отношений с женатыми! Это было правило, из которого не существовало никаких исключений. У нее не было денег, детей, настоящей работы, не было мужчины. Но у нее были принципы. И когда становилось совсем плохо, эти принципы помогали держаться.

Сэм вдруг опомнился и бросился за ней. Пробежав несколько метров, он схватил Жюльет за руку. Она обернулась, и он увидел, что по ее замерзшим щекам текут слезы.

— Послушайте, мне жаль, что этот вечер так заканчивается. Вы очень нравитесь мне, вы просто… замечательная. Я должен честно вам сказать, что уже целую вечность мне ни с кем не было так хорошо!

— Полагаю, ваша жена будет счастлива услышать это.

Жюльет была возмущена до глубины души и в то же время удивлена тем, как искренне звучат его слова.

— Нельзя расставаться вот так, — сказал Сэм.

— Оставьте меня в покое! — воскликнула она, вырываясь.

Прохожие оборачивались и неодобрительно смотрели на Сэма. К ним уже направлялся полицейский, чтобы пресечь нарушение общественного порядка.

— Все хорошо! Не лезьте не в свое дело! — крикнул Сэм, возвращаясь к своей машине.

Служащий протянул ему ключи от его джипа. Полицейский приказал отъехать от отеля, чтобы не мешать движению. Сэм смотрел вслед Жюльет, которая шла к метро.

— Жюльет! — крикнул он, но она не обернулась. «Не дай ей уйти! Придумай что-нибудь, как в кино…

Что сделал бы Гэри Грант, чтобы удержать Грейс Келли? Что сделал бы Джордж Клуни для Джулии Робертс?»

Сэм ничего об этом не знал.

Он сунул двадцать долларов на чай служащему стоянки и совершил рискованный маневр, чтобы выехать на улицу в нужном направлении. Обогнав несколько машин, он теперь ехал рядом с Жюльет. Опустив окно, он сказал:

— Послушайте, единственное, в чем можно быть уверенным, так это в том, что мы не знаем, что будет завтра…

Она, казалось, не слышала его, но он продолжал:

— Важно только то, что происходит сейчас. Здесь и сейчас.

Порыв ветра со снегом унес его слова. Жюльет замедлила шаг и посмотрела на него все еще оскорбленно, но в то же время с интересом.

— И что вы можете предложить мне здесь и сейчас?

— Один день и одну ночь. Но только два условия: продолжения не будет и никаких вопросов о моей жене. В эти выходные ее нет на Манхэттене.

— Убирайтесь к черту!

Это было обидно. Он не стал дальше настаивать и скрылся в ночи.

Жюльет смотрела ему вслед. Она вдруг подумала, что даже не знает, где он живет.

* * *

Сэм все испортил. Он чувствовал себя ничтожеством. Снегопад продолжался, но он не стал закрывать окно, надеясь — правда, не слишком, — что ветер, хлеставший в лицо, поможет ему забыть Жюльет. По дороге домой он больше ни о чем не думал, сосредоточившись на том, чтобы ехать как можно аккуратнее. Как она и советовала.

На углу Сорок пятой улицы у «Олл-Стар-кафе» Жюльет взмахнула рукой, чтобы остановить такси.

— В больницу Святого Матфея, пожалуйста, — сказала она, садясь на продавленное сиденье.

— Гиде эта? — спросил водитель, смуглый юноша в чалме.

— Поехали, я покажу дорогу, — ответила Жюльет, нисколько не смутившись, что за рулем человек, который только вчера приехал в Нью-Йорк и знает город не лучше туриста.

* * *

Приехав в Гринвич-Виллидж, Сэм нашел чудом оставшееся свободным место для машины всего в двухстах метрах от дома. Он жил в двухэтажном кирпичном доме, сразу за Вашингтон-сквер, на мощеной улочке, вдоль которой стояли бывшие конюшни. Их давно перестроили в небольшие коричневые домики с каменными крылечками и симпатичными квартирами, которые очень нравились ньюйоркцам.

Дом, который снимал Сэм, принадлежал владельцу известной картинной галереи на Мерсер-стрит. Три года назад Сэм вылечил его сына, и в благодарность домовладелец сдал ему дом по очень низкой цене. Это жилье все равно казалось Сэму слишком шикарным, но он согласился снять его, чтобы Федерика могла устроить наверху мастерскую.

Он открыл дверь в холодный, унылый дом. Внезапно он словно увидел вспышку, и сияющее лицо молодой француженки на мгновение осветило темный лабиринт его мыслей.

— Подождите меня, я скоро.

Такси остановилось у главного входа в больницу. Жюльет решительно направилась к стеклянным дверям. Такая ли уж из нее хорошая актриса? Вот сейчас это и выяснится. Если хорошая, то она добудет адрес Сэма Гэллоуэя. Мерил Стрип в расцвете славы сумела бы это сделать. Разумеется, она не Мерил Стрип, но, кажется, немного влюблена, и это обязательно поможет.

Жюльет посмотрела на часы, перевела дыхание и ворвалась в холл больницы, как выпущенное из пушки ядро. Направляясь к регистрационной стойке, она высоко подняла подбородок, выпрямила спину и отбросила волосы назад. В одно мгновение она напустила на себя чопорный и высокомерный вид. Над выражением лица, с которым она приближалась к дежурной, обычно работают с рождения. В противном случае оно удается только очень хорошим актрисам.

— Здравствуйте. Я хотела бы видеть Сэма Гэллоуэя, — сказала она подчеркнуто вежливым, но в то же время холодным тоном.

Дежурная взглянула на расписание и сказала то, что и так прекрасно знала:

— К сожалению, доктор Гэллоуэй ушел три часа назад.

— Это крайне досадно, — недовольно произнесла Жюльет. — У нас была назначена встреча.

Она достала мобильный телефон и сделала вид, что набирает номер.

— Его мобильный отключен! — воскликнула она. Порывшись в сумке, она вытащила пачку каких-то бумаг (это были театральные программки) и стала ими размахивать под носом у дежурной так, чтобы она не могла их рассмотреть.

— Эти контракты не будут подписаны вовремя! — в отчаянии воскликнула она, стараясь, чтобы в ее голосе прозвучала настоящая паника.

— С этим нельзя подождать?

— Нет! Это срочно! Завтра утром их уже нужно отдать.

— Это так важно?

— Вы даже не представляете насколько!..

Дежурная нахмурилась, теперь она выглядела озабоченной и в то же время заинтересованной. Жюльет поняла — она почти у цели. Она подошла еще ближе и доверительно сказала:

— Разрешите представиться: Жюльет Бомон, адвокат…

Сэм развел огонь в камине. В Нью-Йорке часто шел снег, но метель все усиливалась, ветер не унимался, и казалось, что температура на улице ниже, чем на самом деле. В доме становилось теплее. Сэм снял пальто и шарф, взъерошил волосы.

Гостиная была самой уютной комнатой в доме — может быть, потому, что тут было большое окно-эркер, выходившее прямо на улицу. Комната была обставлена самой разной мебелью, но выглядело это очень мило. В углу старый проигрыватель соседствовал с роялем 1930-х годов, приобретенным на церковной распродаже. У рояля стоял старый кожаный диван.

Одна деталь могла вызвать недоумение случайного гостя — на стенах висели пустые рамы. Сэм убрал все фотографии и картины Федерики. Остались только рамы, и это выглядело странно и загадочно. Сэм пробежался пальцами по корешкам виниловых пластинок, купленных за бесценок на распродажах: Билл Эванс, Дюк Эллингтон, Оскар Петерсон… Голос Жюльет все еще звучал у него в ушах, и он выбрал нежную композицию «You Are So Beautiful to Me»[10] в исполнении раннего Джо Кокера.

Сэм поставил пластинку на проигрыватель, рухнул на диван и закрыл глаза. Он так устал, что не сможет сейчас заснуть. В последнее время ему настолько редко удавалось поспать, что он даже не пытался лечь в постель, на свежие прохладные простыни. Просто устраивался на диване — или на кровати в комнате отдыха, если дежурил в больнице, — и несколько часов, остававшихся до рассвета, дрейфовал где-то между сном и явью. Новый день начинался, а ему так и не удалось как следует отдохнуть.

Обрывки воспоминаний о прошедшем вечере кружили в его сознании в такт музыке, но усталость мешала думать. Гордиться ли собой за то, что он поступил разумно? Или, наоборот, проклинать себя за то, что все испортил? Задавая себе эти вопросы, Сэм вспоминал об отце Хатуэе, священнике, которого он знал в детстве, в Бед-Стае. Отец Хатуэй удержал Сэма и нескольких его приятелей от глупостей, которые они едва не совершили. Помешал им стать настоящими преступниками. Прекрасно зная человеческую природу, он говорил: «Человек не может устоять перед искушением, поэтому он должен его избегать».

Внезапно Джо Кокер поперхнулся, словно весь дом, а вместе с ним и проигрыватель слегка тряхнуло. Сэм открыл глаза. Вокруг было темно.

Сэм подошел к щитку с пробками, но остановился, подумав, что, возможно, авария случилась на электростанции. Он отодвинул занавеску и выглянул в окно. Манхэттен был освещен только фарами проезжавших автомобилей и сверкающим снегом.

Сэм зажег свечи, подкинул полено в камин. Потом стал чистить стеклянную крышу эркера, чтобы она не проломилась под тяжестью снега, облитого ледяной глазурью. Вдруг яркий луч света скользнул по потолку гостиной. Сэм выглянул в окно. Снег на улице сверкал еще ярче, чем пять минут назад. В начале переулка Вашингтон-мьюус стояло такси, из которого только что вышел пассажир.

Это была женщина.

Она неуверенно шла вперед, оставляя глубокие следы, которые тут же заносило снегом.

Жюльет дрожала от холода и страха. Ее сердце отчаянно колотилось. Вокруг было темно, номера домов были еле видны. Ей казалось, что она заблудилась, и тогда она положилась на свою интуицию.

В нескольких метрах впереди в одном из домов открылась тяжелая дверь. Мягко ступая по снегу, Сэм шел ей навстречу. В его глазах она снова увидела тот странный огонь, что и при первой встрече. Его разноцветные глаза с золотыми искрами сияли в ночи, как два изумруда.

Словно опьянев от встречи с неведомым, Жюльет полностью отдалась настоящему. Она знала, что несколько следующих секунд будут самыми прекрасными из всего, что с ними произойдет, — несколько секунд перед первым поцелуем.

* * *

Сначала губы ищут друг друга, встречаются, едва касаясь. Потом смешиваются два дыхания. Смешиваются между собой и с зимним морозным воздухом. Поцелуй, такой нежный вначале, становится похож на хищный укус. Поцелуй, в котором каждый постигает самые потаенные глубины другого.

Жюльет больше не сдерживалась. Она всем телом прижалась к Сэму. И тут же почувствовала неистовое, разрушительное влечение, восхищение и страх. Сильный ожог, восхитительная боль…

Сэм увлек ее в дом и, не выпуская из объятий, закрыл дверь. Он снял с нее пальто, бросил на пол. Она расстегнула его рубашку и отшвырнула так, что та повисла на светильнике в изголовье кровати. У нее немного дрожали руки.

Он сорвал с нее пиджак. Так поспешно, что пуговица отлетела и покатилась по полу.

«Тем хуже для костюма Коллин».

Она заметила у него на плече шрам, похожий на звезду.

Он поцеловал ее в шею, она откинула голову назад. Она укусила его губы, а потом нежно поцеловала.

Она подняла руки, чтобы ему легче было стащить с нее водолазку.

Он расстегнул ее юбку, и та соскользнула вниз. Жюльет прижалась к нему.

В комнате царил полумрак. Сэм в два счета сбросил на пол все с заваленного книгами письменного стола. Жюльет села на освободившееся место, и он снял с нее туфли и чулки. Он медленно провел указательным пальцем по ее губам и дальше, вниз, пока она расстегивала его джинсы.

Ее щеки пылали, словно по венам текла обновленная кровь. Она наклонилась к нему и коснулась губами бархата его кожи. От него пахло корицей.

Не отводя глаз от его лица, она взяла его руки и прижала к своей груди. Его пальцы, а потом и язык ласкали ее соски, скользили вниз по животу. Он чувствовал легкий аромат лаванды, исходивший от ее кожи. Она по-прежнему не отводила взгляда. Он обнял ее, она обхватила его ногами. Он снова и снова целовал ее. Он был удивительно нежен, словно боялся что-нибудь сломать.

Для него все было не так, как всегда. Пока длилось их объятие, его чувства, ощущения стали шире, глубже, полнее. Он слышал, как его сердце колотится в груди, слышал свое дыхание. Чувствовал, что пропал, что больше не властен над собой, словно в его тело вселился другой человек. И в то же время он стал настолько самим собой, как давно уже не был.

А потом не было ни его, ни ее, ни севера, ни юга. Лишь сплав, вечное объятие двух сосланных на необитаемый остров. Пожар, в котором горели два одиночества, два уцепившихся друг за друга человека. На другой планете, под другим небом, в маленьком заснеженном домике на Манхэттене.

* * *

Вытянувшись на кровати, Сэм положил голову на живот Жюльет. Она гладила его по волосам. Ей было хорошо. Тело казалось совсем новым.

Они чувствовали некоторую неловкость и почти не разговаривали. Жюльет, опять не признавшись в том, что она не адвокат, в двух словах объяснила Сэму, как нашла его. Он сказал, что счастлив, что она пришла. Они не знали, о чем еще говорить. Поцелуи заменили слова, и это было очень хорошо.

Позже Жюльет с любопытством рассматривала книжные полки, заметила пустые рамы, но уговор есть уговор, и она не стала спрашивать Сэма о его жене.

В два часа ночи они поняли, что хотят есть. В холодильнике было пусто, и Жюльет, набросив пальто, совершила героическую вылазку в маленький круглосуточный магазин на Вашингтон-сквер. Через несколько минут она вернулась с покупками — бейглы, мягкий сыр, грейпфрутовый сок и конфеты.

Она завернулась в одеяло, села рядом с Сэмом и прижалась к нему. Они веселились, как дети, жаря в камине зефир. Потом Жюльет открыла пакет сока, сделала глоток и, наклонившись к Сэму, напоила его изо рта.

Они заснули рядом, слушая ветер, который всю ночь бушевал снаружи. Откуда-то издалека доносились едва различимые, но такие знакомые звуки: гул машин, вой сирен. Иногда казалось, что они в осажденном городе.

* * *

В четыре часа утра Сэм внезапно проснулся. Дали электричество, на кухне тихо забормотал телевизор. Передавали новости. Сэм встал и, перед тем как выключить его, машинально переключил несколько каналов. Этого было достаточно, чтобы вернуться в реальность. Снаружи продолжалась настоящая жизнь, сообщения о новых жертвах человеческого безумия не давали погрузиться в розовые сны.

Где-то на Среднем Востоке взорвался автобус, двадцать погибших. Чудовищный пожар в южноамериканской тюрьме. Администрация забыла открыть часть камер, в результате сто тридцать обгоревших трупов. Японский кутюрье представляет новую коллекцию одежды для собак, в которой главное место занимает парик для пуделя из меха с бриллиантами. Всего за сорок пять тысяч долларов. Научный канал: ученые спорят о причинах потепления, а лед на полюсах продолжает таять. Огромный айсберг размером с Нью-Джерси откололся от Антарктиды и отправился в одиночное плавание.

Загипнотизированный и напуганный беспорядком, царившим на планете, Сэм долго стоял перед телевизором, бесконечно жалея мир, отделенный от него экраном.

К счастью, электричество снова отключили, и мучение прекратилось. Сэм вернулся в гостиную и лег рядом со своим спящим ангелом.

8

Светом стал воздух, и ангелов полон.

Агриппа Д'Обинье[11]

Тонкие газовые занавески пропускают в комнату яркий солнечный свет. Теперь точно придется просыпаться. Уже несколько минут солнечный луч пытается пробраться сквозь ресницы Жюльет с упорством рыбака, вскрывающего устрицу. Она сопротивляется изо всех сил, но тут над самым ухом раздаются вопли Дэна Артура, чудовища, работающего на радио «Манхэттен 101,4».

«Мы рады приветствовать вас на „Манхэттен 101,4“!

Девять часов утра! Уже девять утра! Неужели есть лентяи, которые до сих пор валяются в постели? Не могу поверить! Ведь над городом уже встало солнце! Сегодня в программе: катание на санках в Центральном парке, лыжи и игра в снежки!

Хорошие новости: аэропорты открыты и самолеты, которые должны вылететь в эти выходные, отправятся по расписанию. Тем не менее будьте осторожны: на дорогах гололед, возможно обрушение крыш из-за снега. Городские власти сообщают, что два человека попали в больницу с сердечным приступом, после того как пытались расчистить дорожки, ведущие к дому.

Итак, осторожность и еще раз осторожность!

Оставайтесь с „Манхэттен 101,4“, радио для тех, кто рано вста…»

Дэн Артур умолк на полуслове. Сэм стукнул по радиобудильнику.

Жюльет подскакивает как ошпаренная. Она спала как младенец, но теперь ее накрывает волной беспокойства. Вчера вечером все произошло так стремительно, а сейчас она думает, что у нее наверняка размазалась тушь, и она ужасно выглядит, и нужно мчаться в ванную, чтобы привести себя в порядок.

«Как себя вести после такой ночи? Что делать? Собрать вещи, спасибо-до-свидания и бежать домой?»

Но Сэм притягивает ее к себе, и жаркий поцелуй отчасти отвечает на ее вопрос.

* * *

Сначала Жюльет ведет Сэма в небольшое кафе с дверью без вывески. Это почти секретное заведение. Его держит одна француженка, приехавшая из маленького городка в Приморских Альпах, в котором живут стеклодувы и художники по стеклу. Клетчатые скатерти на столах, на полках старые коробки из-под кофе «Леру» с цикорием или шоколадного напитка «Банания», светло-желтые стены, старые рекламные плакаты, коричневая плитка на полу — как в старом французском кафе.

Это место известно нескольким завсегдатаям, которые никому о нем не рассказывают, чтобы оно не превратилось в обычную забегаловку для туристов.

В этом уголке Франции, возникшем посреди Америки, Жюльет объясняет Сэму всю прелесть кофе с молоком и тостов с джемом, а в глубине зала старый музыкальный автомат играет песни 1960-х годов. Звучит прекрасный голос Франсуазы Арди. Жюльет подхватывает припев. Сэм спрашивает, о чем эта песня, и Жюльет переводит ему несколько строк:

…Ты похож на всех,

кому грустно,

Но теперь мне больше нет дела

до чужой грусти,

Ведь больше ни у кого нет

таких синих глаз.

Они гуляют по тихим извилистым улочкам Гринвич-Виллидж. Небо блестит, как стальной лист. Город покрыт сверкающей и хрустящей коркой инея. На Вашингтон-сквер они вливаются в толпу студентов Нью-йоркского университета, которые живут в домах по соседству.

Пока все хорошо.

Они прижимаются друг к другу, держатся за руки, как подростки, целуются на каждом углу.

Одиннадцать часов. Из-за снегопада во многих аппаратах, торгующих прессой, остались вчерашние газеты. Жюльет впервые видит такое в Нью-Йорке, где время ни на минуту не замедляет свой бег.

Полдень. Они заходят к «Бальдуччи», в знаменитый итальянский магазин Гринвич-Виллидж. Витрины и прилавки завалены зимними овощами, морепродуктами, полуфабрикатами. Восхитительно пахнет кофе и свежей выпечкой. В магазине всегда толпятся покупатели, но это только добавляет ему очарования.

Чувствуя себя легкой как перышко, Жюльет переходит от прилавка к прилавку, выбирая, что купить для зимнего пикника: хлеб с кунжутом, пастраму,[12] чизкейк, вермонтский кленовый сироп…

Они обедают на скамейке в Центральном парке, напротив замерзшего пруда, где летом плавают утки. Уголком салфетки Жюльет вытирает каплю кленового сиропа, оставшуюся у Сэма на губах.

Становится холодно. Ледяной воздух обжигает щеки, зато на небе ни облачка. Сэм куда-то убегает. Жюльет прыгает с ноги на ногу, чтобы согреться, потирает руки.

— Вот! Чтобы спастись от переохлаждения!

Сэм возвращается с большим картонным стаканом кофе, который он купил у уличного торговца. Вдвоем они греют руки о стакан, над которым поднимается пар. Его лицо так близко. Жюльет опускает глаза и улыбается. Еще ни один мужчина не смотрел на нее так.

Она мажет ему губы своей гигиенической помадой, целует и снова мажет. И целует, целует, целует…

Они переходят мост Гэпстоу, и какая-то женщина, похожая на цыганку, вежливо просит у них доллар. Сэм, чтобы побыстрее отделаться от нее, дает сразу пять. Женщина предлагает предсказать им судьбу, пока они все вместе дойдут до конца моста.

— Ну что, рискнем?

Вторая половина дня. Сэм снимает Жюльет небольшим цифровым фотоаппаратом, которым обычно пользуется, когда нужно собрать для архива материалы об операциях. Он идет за ней по Мэдисон, Пятой авеню, Лексингтон… Она танцует, бежит, смеется, поет, как будто ей семнадцать лет. Ее глаза сияют. Она улыбается. Она видит себя глазами Сэма — прекрасную, новую, другую, но в то же время именно такую, какая она есть. На некоторое время она забывает все свои страхи и тревоги. С удивлением осознает, насколько хрупким может быть самооценка, как сильно зависит она от взгляда, обращенного на вас. Всего несколько волшебных часов могут уничтожить целые годы унижений и скуки.

Сэм восхищен энергией и радостью Жюльет. У нее настоящий талант просто жить, которого сам он лишен. Вся прошлая жизнь научила его бояться счастья, относиться к нему как к чему-то ненормальному. Он всегда готовился к худшему, защищал подступы к своей душе. Быть счастливым не входило в его планы. Он не ждал. Не был готов. Особенно к такому…

Закат над Гудзоном. Небо становится оранжевым и розовым. Начинается вечер. Сэм и Жюльет лежат в ванне. Жюльет берет бутылочку ароматического масла, стоящую на краю раковины, и начинается пир чувственности. Воздух наполняется ароматом лаванды.

Сэм говорит ей, что она его весна, его Рождество. Она тоже делает пламенные признания, читает обрывки стихов, но все это по-французски, чтобы он не понял и ей потом не было стыдно, чтобы он не посмеялся над ее простодушием.

Она вдруг вспоминает о своей сестре, о ее муже-полицейском, о «Рено Меган». Но все это кажется ей сейчас неважным, далеким, скучным. Ей на все наплевать, пока она здесь, с ним.

Они оба не верят в судьбу. Они верят только в случай, который так им помог. Оба с замиранием сердца признают, что еще секунда — и они бы разминулись и так никогда и не узнали бы друг друга. Снова и снова в мельчайших подробностях вспоминают свою встречу. Сэм говорит, что обычно никогда не возвращается домой по Таймс-сквер. Жюльет отвечает, что в тот вечер совершенно не собиралась выходить из дома и все это произошло благодаря удивительному стечению обстоятельств.

Жизнь прекрасна, решают они, благословляя случай. Ведь нужно быть реалистами — все это действительно произошло совершенно случайно! Одной песчинки в вихре повседневной жизни достаточно, чтобы чьи-то пути пересеклись. Достаточно гвоздя, который валяется на дороге. Гвоздя, который проткнет колесо машины, на которой ваш отец едет на вокзал. Пока меняют колесо, поезд уходит. Он успевает на следующий, заходит в купе. «Уважаемые пассажиры, предъявите билеты». Черт! Он забыл пробить билет. К счастью, у контролера хорошее настроение. Он даже ведет вашего отца в купе первого класса, где есть свободные места. И там ваш отец встречает вашу мать. Они улыбаются друг другу, завязывается разговор, они шутят, смеются, обмениваются явками и паролями. А через девять месяцев на свет появляетесь вы. И все, что теперь произойдет с вами, никогда не случилось бы, если бы в одно прекрасное утро на дороге не валялся ржавый гвоздь. Случайно. Вот от чего зависит наша жизнь: от гвоздя, от плохо затянутой гайки, от часов, которые спешат, от поезда, который опаздывает.

Итак, ни Сэм, ни Жюльет не верят в судьбу. Но всего через несколько часов им придется изменить свое мнение. При весьма трагических обстоятельствах. Возможно, в мире вообще нет ничего случайного. Возможно, некоторые события происходят, несмотря ни на что. Они записаны в книге судьбы. Подобны стреле, которая выпущена давным-давно и летит сквозь толщу времен, точно зная, где и когда поразит цель.

Но пока все хорошо. Половина одиннадцатого. Они ужинают в ресторане на небольшой барже, которая стоит у набережной. Оттуда открывается прекрасный вид на Бруклинский мост. По залу проносится сквозняк.

Жюльет с улыбкой говорит Сэму:

— Я забыла взять пальто. С тобой об этом не приходится думать.

И он снова набрасывает пиджак ей на плечи.

В ночь с субботы на воскресенье они совсем не спали. Им столько нужно было друг другу сказать. Им нужно было так любить друг друга. И каждый раз это было похоже на левитацию, на микроторнадо, на полет в вечность.

Они предчувствовали каждое движение, предвосхищали желания друг друга, каждый давал другому именно то, чего тот ожидал. Она чувствовала его силу и уверенность, которой ей так не хватало. Он видел в ней свободу и мягкость, которых у него никогда не было.

Капли пота на его лбу. Она так же, как и вчера, вышла на несколько минут в маленький магазин на Вашингтон-сквер. На улице темно, холодно и безлюдно, и ей приятно думать, что сейчас город принадлежит только ей. На этот раз она принесла разноцветные свечи и высокую узкую бутылку ice wine — замороженного вина из Онтарио. Жюльет достает бутылку из бумажного пакета и с улыбкой подходит к Сэму.

— Похоже, мы в двух шагах от полного разврата…

Сэм наливает вино в большой бокал, и они пьют по очереди. Он никогда не пробовал ничего подобного. Она объясняет, что это необычное вино делают при десяти градусах ниже нуля из замороженного винограда, поэтому в вине остаются кристаллы льда.

Напиток удивительно нежен, в его сладости чувствуется аромат персика и абрикоса. У поцелуев теперь медовый вкус.

Они снова и снова наполняют бокал, их тела сплетаются, и ночь кружит вокруг, как сошедший с ума волшебный фонарь.

Стрелки часов движутся без остановки. Наступило воскресенье. Солнце заливает гостиную. Жюльет надела одну из светло-голубых рубашек Сэма и его джинсы. Свернувшись калачиком на диване, она листает воскресный «Нью-Йорк таймс», в котором больше трехсот страниц. Сэм приготовил кофе и теперь играет на рояле. Он то и дело сбивается, что вполне объяснимо, ведь он не сводит глаз с женщины, лежащей на диване. Он смотрит на нее, любуется как произведением искусства.

Они отправляются на прогулку. Идут в сторону Саттон-плейс, спускаются на набережную Ист-ривер. Сидят как на афише фильма Вуди Аллена, а за спиной у них тяжелый мост Квинзборо, который грузно перешагивает на Рузвельт-Айленд. Вокруг шумят ветер и волны, и они греются, теснее прижимаясь друг к другу. Жюльет закрывает глаза, чтобы ничто не мешало ей полностью погрузиться в свои ощущения.

Ей вдруг становится очень грустно. Она понимает, что уже начала собирать воспоминания, которые будет хранить долго, очень долго. Она знает, что ничего не забудет — ни формы его рук, ни вкуса кожи, ни силы взгляда.

А еще она знает, что даже эти мгновения не могут по-настоящему принадлежать ей, потому что она не «Жюльет Бомон, адвокат».

Ну и пусть, она все равно оставит себе воспоминания об этих минутах и будет перебирать их долгими одинокими вечерами, пересматривать, как старый фильм, который никогда не наскучит.

Ведь иногда достаточно нескольких часов счастья, чтобы потом терпеть все разочарования и гадости, которые подкидывает жизнь.

9

Но жизнь разлучает влюбленных…

Жак Превер[13]

Воскресенье, 16.00

«Зачем я разрешила ему прийти?» — думала Жюльет в такси по дороге в аэропорт. Она рассталась с Сэмом днем. Нужно было заехать домой за вещами и переодеться. Сэм сказал, что приедет в аэропорт и проводит ее до стойки регистрации. Нужно было сразу решительно отказать, потому что она не чувствовала в себе сил, чтобы вынести душераздирающую прощальную сцену. Но она была влюблена, а значит, слаба, и согласилась.

Когда такси остановилось у дверей аэропорта, все вокруг было залито солнцем. Водитель помог вытащить из багажника два тяжелых чемодана. Жюльет подняла глаза и увидела на стене огромное слово: «ОТЛЕТ». Бог знает почему, она вспомнила, что ей сказал тот человек в кафе: «Пустяков не бывает, но мы не всегда правильно оцениваем последствия своих поступков. Вы должны понять это до вашего ухода». Последняя фраза звучала как-то странно: «До вашего ухода».

Жюльет поставила чемоданы на тележку и вошла в аэропорт. Теперь ей хотелось, чтобы Сэм не пришел.

Сэм оставил машину на подземной стоянке и долго поднимался наверх. Не стоило приходить, он это знал. Чтобы лишний раз убедить себя в этом, он запустил в голове диск с рациональными доводами. Да, они с Жюльет подарили друг другу два весенних дня посреди зимы. Им казалось, что в мире не осталось никого, кроме них двоих. Но Сэм понимал, что это всего лишь иллюзия. Для того чтобы возникшее между ними чувство окрепло, нужно гораздо больше времени.

Приходилось признать, что он абсолютно выбит из колеи. В его жизнь ворвалось нечто такое, о чем он даже не подозревал, нечто, совершенно не поддающееся контролю. Он был на седьмом небе от счастья и в то же время угрызался, что соврал Жюльет о Федерике. Что она подумает, если сейчас он скажет правду? Она точно решит, что он псих. И похоже, так оно и есть.

Сэм шел через холл к табло с информацией о ближайших рейсах. Увидев зону паспортного контроля, он тут же направился туда. В этой части аэропорта царило оживление. Он стал искать Жюльет и тут же заметил ее. Она стояла в очереди, чтобы сдать багаж. Сэм несколько минут смотрел на нее. Жюльет сменила деловой костюм на более свободную одежду. На ней были потертые джинсы и пояс с пряжкой, пестрый свитер, замшевая куртка и длинный разноцветный шарф.

На плече кожаная сумка со множеством карманов, на ногах «конверсы»[14] с нашивками.

Она была совсем не похожа на адвоката. Скорее на студентку-хиппи семидесятых. Она выглядела моложе, проще, но была все так же красива.

— Привет! — сказал Сэм, пробираясь к ней мимо недовольного отца семейства, окруженного детьми.

— Привет! — ответила Жюльет, притворяясь беззаботной.

Он обнял ее за плечи. Они были еще так близки и уже так далеки друг от друга. Оба чувствовали себя неловко и едва решались смотреть друг на друга. Нескольких часов, проведенных врозь, хватило, чтобы на смену близости пришло смущение.

Наконец подошла очередь Жюльет. Сэм помог ей поставить чемоданы на ленту транспортера и предложил выпить кофе. Она пошла за ним как робот, словно была уже по ту сторону Атлантического океана.

Кафе вытянулось вдоль огромной застекленной стены аэропорта, сквозь которую была видна взлетная полоса. Жюльет села за столик у самого окна, а Сэм отправился к стойке. Себе он взял кофе латте, а для Жюльет карамельный маккиато. Он поставил поднос на стол и сел напротив нее. Она смотрела в окно, избегая встречаться с ним взглядом. Сэм посмотрел на нее внимательнее. На ее куртке он заметил два значка, один с надписью «Я выжил в Нью-Йорке», а другой — «Занимайтесь любовью, а не войной».

Он собрался с духом и сказал, стараясь говорить спокойно:

— Я думаю, что мы несколько необдуманно бросились друг другу в объятия…

Жюльет не подала виду, что слышала его слова, и продолжала медленно пить кофе, глядя, как самолеты заходят на посадку.

— Все это произошло слишком быстро… Я не знаю тебя, ты не знаешь меня. Мы живем в двух совершенно разных мирах, в разных странах…

— Достаточно. Я тебя поняла, — перебила она его.

Прядь волос упала ей на глаза. Он протянул руку, чтобы убрать ее, но она оттолкнула его. Сэм решил быть вежливым и сказал:

— Но если ты еще будешь в Нью-Йорке…

— Точно! Если я буду в Нью-Йорке, а твоя жена в отъезде, а сам ты — не прочь, то будет здорово снова увидеться.

— Я вовсе не то хотел сказать.

— Ладно… — Жюльет махнула рукой. Ее жест означал, что он может уходить.

Он сделал еще одну попытку:

— Но я же сразу сказал, что правила…

— Иди ты со своими правилами! — крикнула она по-французски и вскочила так резко, что ее стаканчик с кофе упал на пол.

Только в этот момент Сэм понял, как он ее оскорбил.

Под неодобрительными взглядами она вышла из кафе, пытаясь сохранить остатки собственного достоинства. За столиками кафе еще долго звучали слова french girl, словно поступить так могла только француженка…

С билетом в руке Жюльет бежала в зал посадки, кусая губы, чтобы не расплакаться. В глубине души она знала, что Сэм был не так уж не прав. Конечно, двух дней мало, чтобы построить целую жизнь. И любовь с первого взгляда не гарантирует прочных отношений. Кроме того, Сэм был женат, он жил в шести тысячах километров от Парижа, а еще — и это было самым важным — она сама обманула его.

Опустив голову, Жюльет бежала, полностью погрузившись в свои мысли. Но вдруг поняла, что сдала в багаж очки и теперь не может прочесть, что написано на указателях. На втором этаже она пошла не в ту сторону, вернулась, перепутала эскалатор и снова вернулась, толкнув при этом несколько пассажиров, за что тут же получила суровый выговор от полицейского.

Жюльет думала, что это худший день в ее жизни.

Но это было не так.

«Дамы и господа, начинается посадка на рейс 714 Париж/Шарль де Голль. Пройдите к выходу номер 18. Приготовьте посадочный талон и паспорт. Сначала пассажиры с билетами на места…»

* * *

Продолжая думать о своем, Жюльет прошла видеоконтроль, разулась, сняла ремень, машинально предъявила билет и паспорт и вошла в самолет.

Почти все пассажиры уже сидели на своих местах. Было очень душно. Жюльет нашла свое кресло. Она любила сидеть у окна, но на этот раз ей досталось место между ноющим ребенком и толстяком. Сидя между этими прекрасными соседями, Жюльет старалась размеренно дышать, чтобы унять отчаянно колотившееся сердце.

Ей хотелось только одного: выскочить из самолета и найти Сэма. Но она знала, что это неразумно. Это просто вспышка эмоций, которая, видимо, означает, что она пересекла очередной возрастной рубеж и стала взрослой.

«Пора бы уж, в двадцать восемь-то лет», — подумала она, откидываясь на спинку кресла.

Она должна быть сильной. Время, когда можно делать все, что взбредет в голову, прошло. И потом, она твердо приняла решение остепениться. Стать разумной, как ее сестра…

Вот, она уже наступила на свою гордость и возвращается во Францию, чтобы начать взрослую жизнь. Пора перестать считать себя умнее других. Теперь она будет такой, как все. Размеренный образ жизни, никаких крайностей, подсчет калорий, кофе без кофеина, экологически чистые продукты, каждое утро полчаса гимнастики.

«Нельзя вести себя как подросток, — уговаривала она себя. — Не вешайся на шею тому, кому ты не нужна. Он тебя не любит. Он ничего не сделал, чтобы удержать тебя».

Да, конечно, они так удивительно подходили друг другу целых два дня, но это просто ловушка — миф о любви с первого взгляда, который так популярен в литературе и кино.

Жюльет подавила нервный зевок, а по ее щеке от усталости покатилась слеза. Она почти не спала этой ночью и накануне тоже. Все тело болело. Впервые в жизни она подумала, что от любви стоит держаться подальше.

Последние пассажиры занимали свои места. Жюльет пристегнула ремень и закрыла глаза.

Чуть больше чем через шесть часов она будет в Париже.

Во всяком случае, она так думала.

Сэм, испытывая нечто вроде облегчения оттого, что все закончилось, вышел из аэропорта. Солнце начинало клониться к закату. Теперь темнело очень рано. Он пропустил несколько машин, чтобы перейти дорогу и попасть ко входу на подземную стоянку. Был вечер воскресенья, и такси так и сновали мимо.

Сэм прикурил сигарету от своей старой металлической зажигалки. Глубоко затянулся и выпустил дым в холодный вечерний воздух. Почему ему так грустно? Нет, эта история не могла иметь продолжения. В его жизни нет места для Жюльет. Зато есть его ложь и груз прошлого, от которого он так и не избавился. И Жюльет ничего об этом не знала.

Но он не мог не признать, что эти два дня что-то изменили в нем. Он избавился от смутной, неясной тревоги, которая не отпускала его с самого детства.

Он уже собирался сойти с тротуара и перейти дорогу, как вдруг какая-то загадочная сила заставила его остаться на месте.

Нет, он не может упустить этот шанс. Если Жюльет сейчас улетит, он будет жалеть об этом всю жизнь. Он тут же решил, что она так и не села на самолет и ждет его в аэропорту.

Сэм рванул назад как сумасшедший. Он думал, что страсть больше не властна над его жизнью, что боль расставаний осталась в прошлом, но это было не так. Он боялся любви и хотел ее, и, как никогда раньше, ему хотелось жить и забыть страхи, державшие его в плену. Впервые он поверил, что это возможно, благодаря женщине, с которой сорок восемь часов назад он даже не был знаком. Это была последняя надежда отчаявшегося человека.

Он ворвался в зал вылетов. Жюльет там не было. Он искал ее, но не находил. Сэм подбежал к стеклянной стене и увидел самолет, который уже выехал на взлетную полосу. Слишком поздно. Он упустил свой шанс. А ведь было достаточно одного слова: «Останься!» Но он его не сказал. Самолет на секунду застыл, взял разбег и взлетел.

Сэм долго смотрел ему вслед. Пока не потерял из виду.

* * *

Он вернулся на Манхэттен в своем джипе, который казался ему сейчас панцирем или раковиной, в которой можно спрятаться. Ночь незаметно накрыла город. Никогда еще Сэм не чувствовал себя так: ему отчаянно, как наркотика, не хватало другого человека. Он оставил машину около Шеридан-сквер и решил пройтись. Домой не хотелось. Он был один и расстроен. Он не мог вернуться в пустую квартиру, где они были так счастливы, на остров безмятежности посреди хаоса чувств.

Сэм вспоминал лицо Жюльет, ее запах, улыбку, искру жизни, которая сияла в ней. И чтобы избавиться от обрушившихся на него воспоминаний, он вошел в первый попавшийся бар.

«Силк-бар» нельзя было назвать тихим заведением, где играют в триктрак или шахматы. Это был современный бар, модный, многолюдный, где звучала хорошая музыка.

Сэм с трудом пробрался к стойке, за которой высокие красивые официантки в почти ничего не прикрывавших шортах жонглировали бутылками, как в баре «Дикий койот».

В глубине зала посетители толпились у огромного экрана, по которому транслировали футбольный матч. Сезон только начался, команды соревновались за участие в чемпионате. Это было самое обычное воскресенье.

Сэм смотрел перед собой и ничего не видел. Ему было очень больно. Он заказал выпивку и жалел, что нельзя закурить.

Вдруг футбольный матч был прерван экстренным выпуском новостей. Люди смотрели молча, и вдруг раздались восклицания: «God! God! Damned!»

Сэм услышал нарастающий гул голосов, но не видел экрана, который заслонили спины посетителей. Он медлил. Он не хотел узнать, что за ужасная новость так взволновала этих людей. Кроме того, ему вообще было все равно. Сейчас даже весть о нашествии инопланетян не смогла бы вывести его из оцепенения.

Но он все-таки взял свой стакан и подошел к экрану.

То, что он увидел, заставило его испытать чудовищное беспокойство. Он растолкал стоявших впереди, чтобы подойти ближе. Он должен был точно знать!..

«Только бы это был не…»

Но к сожалению, это был…

Он стоял, словно превратившись в камень. Его сердце заледенело от ужаса. Он чувствовал, что его ноги подгибаются, по спине пробежала дрожь.

10

Дух дышит, где хочет.

Евангелие от Иоанна

Олнэ-су-Буа, квартал частных домов

Мари Бомон поставила будильник на пять часов утра. Самолет, которым возвращалась ее дочь Жюльет, должен был приземлиться в 6 часов 35 минут в Руасси, и она не хотела опоздать.

— Хочешь, я поеду с тобой? — пробормотал ее муж, натягивая на себя одеяло.

— Нет, можешь пока поспать, — прошептала Мари, положив руку ему на плечо.

Она накинула халат и спустилась на кухню. Увидев ее, затявкала собака.

— Тише, Жаспер, — приказала Мари, — еще рано.

За окном было темно и холодно. Чтобы окончательно проснуться, Мари сделала себе чашку растворимого кофе. А потом еще одну. Грызя печенье, она собиралась послушать новости, но затем передумала, решив не шуметь. Она подавила зевок. Спала она очень плохо. Ночью, около полуночи, она внезапно проснулась, подскочив на постели, и сидела, обливаясь потом, словно увидела кошмар. Странно, она совершенно не помнила, что ей снилось, но так испугалась, что больше не могла заснуть. Тревога свернулась клубком у нее в животе.

Мари быстро приняла душ, оделась потеплее и в сотый раз развернула бумажку, где была записана информация, которую ей продиктовала Жюльет:

Рейс 714.

Отправление: аэропорт имени Дж. Кеннеди — 17.00 — терминал 3.

Прибытие: аэропорт имени Шарля де Голля — 6. 35 — терминал 2F.

Мари нажала кнопку на брелоке, и дверцы машины открылись. Аэропорт был недалеко, а в это время дня дороги еще свободны. Через двадцать минут она приедет в Руасси. Жаспер метров пятьдесят пробежал за машиной, но Мари устояла перед искушением взять его с собой.

По дороге она думала о Жюльет. У Мари было две дочери, и она одинаково любила обеих. За любую из них она отдала бы жизнь. Но себе самой она могла признаться, что к Жюльет испытывает особую нежность. Другая ее дочь, Аурелия, уверенно шагала по дороге конформизма и дешевой морали, что раздражало Мари, зато нравилось ее мужу.

Жюльет плохо ладила с отцом. Он всегда был против того, чтобы его дочь изучала классическую литературу, ведь это не сулило реальных перспектив. И он категорически возражал, когда у нее возникла идея стать актрисой и отправиться в Нью-Йорк. Он хотел, чтобы она добилась чего-то «настоящего»: например, стала инженером или бухгалтером, как дочь соседей.

Мари всегда была на стороне Жюльет. Она прекрасно понимала, что дочь вовсе не стремится «занять достойное положение в обществе». Ясно было одно: у Жюльет сильный характер и достаточно храбрости. В своем выборе она руководствовалась только одним принципом — избегать посредственности. Мари восхищалась ею, прекрасно понимая, что за упрямством скрывается ранимая, хрупкая душа. Разговаривая с Жюльет по телефону, она не раз с удивлением слышала в ее голосе разочарование. Жюльет никогда не жаловалась, но Мари знала, что годы, проведенные в Америке, не были для нее легкими. Часто, тайком от мужа, она посылала дочери немного денег, чтобы поддержать ее. Но больше всего ее огорчало, что Жюльет так до сих пор и не встретила любимого человека. Несмотря на все эти статьи о «новых холостяках» или «индивидуальной самореализации», которых полно в любом журнале, она точно знала, что любовь необходима каждому. И ее дочь не была исключением, хотя сама она и утверждала, что это не так.

Мари свернула на дорогу, которая вела к терминалу 2F. Откуда эта тревога, которая так давит грудь? Мари немного увеличила температуру в салоне, посмотрела на часы. Отлично, она приехала как раз вовремя, будем надеяться, что и самолет не опоздает.

Она въехала на стоянку аэропорта. Было еще раннее утро, но вокруг царила какая-то странная суета. Мари проехала мимо фургона телеканала TF1. За ним стояла машина канала «Франс-телевизьон». Еще дальше оператор снимал аэропорт крупным планом, а ведущий брал интервью у служащих.

У Мари появилось дурное предчувствие. И она решила наконец сделать то, что бессознательно откладывала с самого утра. Она включила радио.

«Это „Европа-1“, добрый день! Шесть часов тридцать минут. Основные темы этого выпуска: ужасная авиакатастрофа над Атлантикой…»

* * *

Рейс 714 поднялся над аэропортом имени Дж. Кеннеди в 17.16 по местному времени со ста пятьюдесятью двумя пассажирами и двенадцатью членами экипажа на борту. Обычный рейс в Париж.

У штурвала был пилот Мишель Бланшар, восемнадцать лет стажа. Бланшар был профи. Ему не требовалось поминутно сверяться с приборами, чтобы набрать нужную высоту и выбрать правильный курс. Перелет между Нью-Йорком и Парижем он совершал столько раз, что и не сосчитать. И всегда безупречно. Ему нравилось держать пассажиров в курсе происходящего, сообщать им информацию о полете, о том, над какими удивительными местами они пролетают.

Список пассажиров представлял собой настоящий срез общества. На борту были деловые люди, семьи, молодые и не очень молодые пары, которые подарили себе романтический уик-энд, группы туристов-пенсионеров… В салоне звучала английская и французская речь.

Среди пассажиров была Карли Фиорентино, пресс-атташе знаменитой рок-группы, которой на следующий день предстояло отправиться в Европу на гастроли. Карли была воплощением элегантности. Красивые прямые волосы падали на плечи, а дорогие очки с темными стеклами она почти не снимала. А еще Карли панически боялась летать. Чтобы победить свой страх, она перепробовала все: таблетки, дыхательную гимнастику… Ничего не помогало. Сегодня она решила испробовать другой метод. Перед тем как покинуть отель, она опустошила мини-бар в номере и явилась в аэропорт уже сильно навеселе. Она надеялась, что алкоголь поможет победить страх перед полетом.

Самолет выехал на взлетную полосу, на секунду остановился и стал набирать скорость.

Мод Годдар, семидесятидвухлетняя бизнес-леди на пенсии, вцепилась в руку мужа. Они впервые побывали в Нью-Йорке, чтобы навестить внука, который женился на американке и стал разводить уток и молочных овец в долине Гудзона. Мод чувствовала нарастающую панику. Муж посмотрел на нее, она через силу улыбнулась ему и зажмурилась. Он догадался, что она боится, и поцеловал ее в закрытые глаза. И тогда Мод подумала, что если она сегодня погибнет, то умрет в его объятиях, и эта, в сущности, безумная мысль успокоила ее.

Взлет прошел идеально. В тот момент, когда самолет оторвался от земли, Антуан Рамбер с удивлением почувствовал какое-то покалывание внизу живота. Этот знаменитый репортер объездил весь мир, вел репортажи из всех горячих точек планеты: из Косово, Чечни, Афганистана, Ирака… Не раз он оказывался под огнем на передней линии фронта, но смерть никогда не страшила его. И банальный перелет на рейсовом самолете не должен был испугать его. Но вот уже несколько месяцев, с тех пор как у него родился сын, он вдруг стал замечать, что как-то особенно чувствителен к тому, что происходит вокруг, и с удивлением обнаружил, что у него нет иммунитета от страха.

«Странно, — думал он, — когда у тебя появляется ребенок, это делает тебя сильнее, и в то же время ты становишься более уязвимым».

Он даже не предполагал, до какой степени это было правдой.

Спустя некоторое время после того, как самолет покинул Нью-Йорк, его начали вести диспетчеры из Бостона. Командир самолета предложил пассажирам полюбоваться тысячей и одним оттенком вечернего неба, пламенеющего, как огонь в камине.

Готовясь разносить обед, стюардесса Марин думала о своем женихе, который должен встречать ее в Орли в 6 утра. Жан Кристоф всегда брал отгул в понедельник и готовил ей потрясающий завтрак и сок из апельсина, ананаса и киви. Потом они занимались любовью и спали до полудня. Она очень хотела поскорее оказаться на земле и стала напевать «Солнечный понедельник» Клода Франсуа.

В 17.34, меньше чем через полчаса после взлета, когда самолет находился на высоте около тридцати тысяч миль, второй пилот первым почувствовал странный запах в кабине. Потянуло чем-то едким и горьким.

Через две минуты струйка дыма просочилась к пульту управления.

«Черт!» — подумали хором все члены экипажа.

Дым исчез так же внезапно, как появился, и давление резко упало.

— Какая-то проблема с вентиляцией, — сказал командир.

Бланшар спокойно передал по голосовой связи сообщение о том, что на борту аварийная ситуация.

Карли искала таблетки в кармашке сумки. От выпитого у нее болела голова, все вокруг сливалось в невнятный гул, и каждый звук казался подозрительным. Вдобавок у нее начались спазмы в желудке. Мальчик на соседнем кресле выводил ее из себя своей идиотской улыбкой. Карли проверила: сигнал «Пристегните ремни» был выключен, и она выбралась в проход, чтобы попасть в туалет, пока там не собралась очередь.

Четырнадцатилетний Майк, слушавший свой айпод в наушниках, встал, чтобы пропустить соседку, тридцатипятилетнюю старуху, и, пока она не вернулась, приник к иллюминатору. Он обожал самолеты и каждый раз, поднимаясь в небо, испытывал невероятное ощущение, словно владел целым миром. Какое счастье! Он даже втайне надеялся, что, может, их тряхнет пару раз. Он прибавил громкость и стал с нетерпением ждать, когда начнется болтанка в воздушных ямах, под рэп Снупа Догги Дога.

«Дамы и господа, вас приветствует командир корабля Мишель Бланшар. У нас небольшая техническая проблема, и мы совершим посадку в Бостоне, где будет произведен технический осмотр. Для вашего удобства и безопасности просим вас поднять откидной столик перед сиденьем, пристегнуть ремень безопасности и не покидать ваше место до включения светового сигнала».

Самолет начал снижаться, готовясь зайти на посадку. В ответ на запрос командира корабля диспетчер дал разрешение на посадку в аэропорту Бостон-Логан. Но в кабине снова появился дым. Члены экипажа поняли, что это пожар и огонь распространяется под обшивкой потолка.

Согласно протоколу, самолет перед вылетом был тщательно осмотрен квалифицированным техническим персоналом. Самолету было меньше восьми лет. Он прошел все стадии самого дотошного контроля и все процедуры, без которых жизнь летательного аппарата немыслима: Эй-чек,[15] проверка, производящаяся через каждые триста часов, которые самолет провел в воздухе, Си-чек,[16] через каждые четыре тысячи часов, и Ди-чек, или большая проверка[17] через двадцать четыре тысячи часов в воздухе, то есть раз в шесть лет. Самолет шесть недель стоял на проверке. Механики и инженеры облазили его сверху донизу.

Самолет принадлежал крупной западной компании, одной из самых надежных в мире, а не какому-то помойному чартеру. Каждый, кто имел отношение к этому рейсу, выполнил свою работу на совесть. Никто из персонала не халтурил, стараясь побыстрее закончить осмотр.

Но, бог знает почему, что-то загорелось под обшивкой потолка в кабине, сразу за пультом управления. И по непонятной причине электронная противопожарная система не сработала. Экипаж понял, что начался пожар, когда его уже нельзя было остановить.

Карли закрыла за собой дверь в туалет и оказалась в тесном помещении.

«Господи, а ведь некоторые умудряются тут трахаться, — подумала она. — Хотела бы я на это посмотреть…»

Она умылась холодной водой. Решено. Она больше никогда не будет летать самолетом. Слишком страшно, когда твоя судьба от тебя не зависит. Если потребуется, она даже готова сменить профессию. Ну да, как же. Это она говорила себе каждый раз, оказавшись в самолете.

На стене кабинки кто-то нацарапал несколько едва различимых слов. Карли наклонилась, чтобы разобрать написанное, и прочитала: «Men plan, God laughs».[18] Она раздумывала над прочитанным, как вдруг у нее над головой замигала надпись «Пристегните ремни».

В это самое время в предместье Квинс мать Билли поставила чашку бульона на заваленную компакт-дисками тумбочку у кровати.

— Отдыхай, милый. — Она поцеловала Билли в лоб. — Дорогой, ты не очень расстроился из-за того, что пропустил поездку во Францию?

Билли, лежа в постели, покачал головой. На лбу его красовался компресс.

Едва за матерью закрылась дверь, он выскочил из постели, метнулся к окну и выплеснул бульон. Он его просто ненавидел! Утром приходил врач, и Билли притворился, что болен гриппом.

Ему пришлось это сделать. Накануне ночью у него снова был кошмар. Страшный сон, в котором он отчетливо, как наяву, видел пламя, пожирающее самолет, и кричащих от ужаса людей. Он хотел бы предупредить остальных, но уже давно перестал рассказывать о своих видениях. Ведь ему никто не верил.

Билли устроил гнездо из одеял и тихо включил игровую приставку, которая принимала и телепрограммы. Сейчас передавали футбольный матч, но он знал, что скоро внимание зрителей будет отвлечено другим событием.

И он стал изо всех сил молиться, чтобы ошибиться хоть на этот раз.

В 17.32 командир Мишель Бланшар послал сигнал «Mayday! Mayday! Mayday!»,[19] чтобы сообщить о том, что самолет находится в бедственном положении. Он запросил разрешение на срочную аварийную посадку в Бостоне.

В это же время в одном из номеров отеля «Уолдорф Астория» двадцатипятилетний Брюс Буккер открыл глаза, широко зевнул и понял, что опоздал на самолет. Слишком много алкоголя, слишком много кокаина, не говоря уже о девушках по вызову, которые ушли только на рассвете. Билет на рейс 714 был зарезервирован несколько недель назад. Брюс должен был провести несколько дней в Париже, а потом встретиться с друзьями в Швейцарии, на горнолыжном курорте.

«Ну что ж, не вышло!»

Брюс посмотрел на себя в зеркало. Зрелище было довольно унылое. Пора наконец повзрослеть, сменить друзей, ценности и все в таком духе. Но у него не хватало на это духу. Иногда он думал, что однажды произойдет что-то такое, благодаря чему он станет лучше. Но он понятия не имел, что бы это могло быть.

Брюс разделся и, подвывая, залез в холодный душ. Через несколько минут он включит телевизор и его жизнь изменится.

Ситуация в кабине становилась все хуже. Из-за дыма и высокой температуры пилотам было трудно следить за показаниями приборов, они вообще не видели, что происходит за бортом.

В 17.37 самолет был еще виден на радарах.

Потом прошло несколько страшных секунд, когда самолет, в салоне которого раздавались крики ужаса, начало сильно трясти. С потолка посыпались кислородные маски, стюардессы объясняли, как надуть спасательный жилет, прекрасно зная, что это никого не спасет.

Нельзя сказать, что все произошло очень быстро и никто не успел понять, что произошло. Потому что это было ложью. Все видели, как языки пламени пожирают салон, и паника в самолете царила достаточно долго, чтобы все поняли, чем это кончится.

Уже несколько минут Майк сидел белый как мел.

«Да ладно, это же бывает только с другими», — размышлял он.

Карли думала о том, что вся ее жизнь была одной сплошной неудачей, а потом пожалела, что так редко виделась с отцом. Уже целый год она откладывала поездку к нему, ссылаясь на всякую ерунду. Она повернулась к соседу и увидела, что умирать придется рядом с четырнадцатилетним подростком, о существовании которого она полчаса назад даже не подозревала. Но она протянула ему руку, и он вцепился в нее, скуля от ужаса.

Прижавшись к мужу, Мод думала о том, что они прожили хорошую жизнь, но она была бы не против, если бы эта жизнь оказалась длиннее. Да, ко всему хорошему привыкаешь быстро.

В сетке перед ее креслом лежал буклет, рассказывающий о том, насколько самолет безопасен. Среди множества других статистических данных упоминалось и о том, что из шести тысяч самолетов, ежедневно поднимающихся в воздух во всем мире, только с одним происходят серьезные неполадки. Поэтому самолет — самый безопасный вид транспорта. И это было абсолютной правдой.

В 17.38 какой-то радиолюбитель поймал последние слова командира Бланшара: «Мы падаем! Падаем!»

Через несколько секунд самолет пропал с экранов радаров. И в этот самый момент жители Чарли-Кросс, городка в Новой Англии, услышали чудовищный взрыв.

В свои последние минуты военный журналист Антуан Рамбер думал о сыне. Он никогда не считал себя сентиментальным, но сейчас вспомнил свой первый поцелуй, двадцать лет назад в Милане, во дворе французского лицея. Ее звали Клемане Лаберж, ей было шестнадцать, и у нее были мягкие губы. За секунду до того, как самолет рухнул в океан, Антуан подумал, что Брассенс был прав: «Первую девушку, которую обнял, не забыть никогда».

* * *

Мари Бомон, дрожа от волнения, вошла в аэропорт, как коровы идут на бойню. Зачем она отказалась, когда муж предложил поехать с ней? Одна она не выдержит. Она это знала. На секунду ее вдруг охватила безумная надежда. А вдруг Жюльет летит другим самолетом?

Может быть, не все еще потеряно. Один шанс на десять тысяч? На сто тысяч? На миллион? Нет. Мари знала, что это невозможно. Ее дочь звонила всего несколько часов назад, чтобы подтвердить, что летит этим рейсом.

Мари пошла туда, откуда должны были выйти прилетевшие из Нью-Йорка. Там уже было полно журналистов с камерами и полицейских. Министр транспорта тоже был здесь и давал интервью. Пока о причине катастрофы ничего не было известно.

Мари взывала к Богу, судьбе, случаю…

«Спаси ее! Спаси ее, и я сделаю все, что Ты захочешь! Все! Верни мою дочь! Мою девочку! Нельзя умирать в двадцать восемь лет! Только не сегодня! Не так!»

Испытывая огромное чувство вины, Мари отчаянно жалела, что разрешила ей уехать в эту страну, где живут одни психи. Почему она не удержала ее, не оставила дома?

Двое служащих аэропорта заметили, в каком она состоянии, и подошли к ней. Они мягко направили ее в кабинет, где оказывали психологическую помощь родственникам погибших.

Несколько часов назад для доктора Натали Делерм, руководителя медицинской службы парижских аэропортов, начался один из самых тяжелых дней в ее профессиональной жизни. Она уже приняла десять семей родственников погибших, и конца этому не было видно. Медицинская бригада, которой она руководила, состояла из двух психологов, трех психиатров и пяти санитаров. Они начали прием в тихой части аэропорта и взяли на себя обязанность сообщить семьям погибших ужасную новость и помочь им пережить шок. Натали сжимала в руках список пассажиров рейса 714. Дальше все происходило одинаково. Срывающийся от волнения голос спрашивал: был ли на борту рейса 714 мой брат, моя сестра, мои родители, мои дети, моя невеста, мой парень, мой муж, моя жена, моя семья, мои друзья?

Натали спрашивала имя и сверялась со списком. Это занимало всего несколько секунд, но они превращались в настоящую пытку для того, кто ждал ответа. Натали отвечала «нет», и это было счастье, подарок небес, самый лучший день в жизни. Натали говорила «да», и все рушилось.

Трудно было предугадать реакцию близких. Некоторые под тяжестью обрушившегося горя молча вставали, не в силах произнести ни слова. Другие, наоборот, кричали от боли, и гулкое эхо аэропорта повторяло их крик.

Натали знала, что этот день навсегда оставит след в ее душе. Она работала в составе бригады медиков, когда произошла катастрофа в Шарм-эль-Шейхе, и так до конца и не оправилась после этого. Но ни за что на свете она не согласилась бы оказаться в другом месте. Она помогала людям облечь боль в слова, поддерживала их, когда они получали страшный удар, помогала тем, кто остался в живых, вынести невыносимую боль.

Мари вошла в комнату, и Натали шагнула ей навстречу.

— Я доктор Делерм.

— Я хотела бы знать, что с моей дочерью. Ее зовут Жюльет Бомон, — с трудом произнесла Мари. — Она должна была лететь этим рейсом.

Мари удавалось выглядеть почти спокойной, хотя буря, бушевавшая внутри, грозила вот-вот сорваться с цепи.

Натали посмотрела в список и вдруг застыла.

«Жюльет Бомон?..» Доктор Делерм получила особые распоряжения насчет этой пассажирки. Когда она начала сегодня работу, люди из отдела безопасности сказали, чтобы она немедленно сообщила им, когда кто-нибудь спросит о Жюльет Бомон.

— Мм… Одну минуту, — неловко ответила Натали и тут же рассердилась на себя.

Слишком поздно. Убитая горем, уверенная в том, что все кончено, Мари молча заплакала.

Натали подошла к двум полицейским, которые охраняли кабинет. Мари увидела, как два человека в синей форме тут же бросились к ней.

— Мадам Бомон?

Ничего не видя от слез, Мари кивнула.

— Пожалуйста, следуйте за нами.

11

Кто находится между живыми, тому есть еще надежда, так как и псу живому лучше, нежели мертвому льву.

Екклесиаст

Утро понедельника в полицейском комиссариате 21-го округа

— Можете начинать допрос, мы привели ее.

— Иду, — ответил инспектор Франк Ди Нови, вставая.

Прежде чем покинуть кабинет, он еще на пару минут задержался у телевизора. Предавали новостной выпуск, очередные подробности о недавней авиакатастрофе.

«Территория, над которой произошло крушение самолета, оцеплена, — говорил комментатор. — Продолжается поиск пассажиров, однако взрыв был такой силы, что надежды найти выживших нет. В настоящее время найдено около тридцати тел».

Военные катера сновали в зоне крушения, над ними кружили вертолеты. Наклонившись к экрану, Ди Нови различил обломки носовой части самолета, плавающий в воде багаж, спасательные жилеты.

«До сих пор нет официальной версии о причинах катастрофы. Мы не знаем, что ее вызвало: авария или теракт. Неизвестный, утверждающий, что принадлежит к некой исламистской группировке, позвонил в штаб-квартиру Аль-Джазиры и заявил, что это он заложил бомбу на борт рейса 714. Однако к его словам следует относиться с крайней осторожностью, и представители властей считают, что его заявление не вызывает доверия.

Нам также сообщили, что полиция Нью-Йорка в настоящее время допрашивает подозреваемого, о личности которого до сих пор нет никаких сведений. Согласно информации, поступившей из некоторых источников, это молодая женщина, которая внезапно покинула самолет за несколько минут до взлета».

Франк Ди Ново рассерженно выключил телевизор. Видимо, его коллеги из аэропорта опять трепались с журналистами! Через несколько часов всем будет известно, что они задержали эту француженку.

Вне себя от бешенства, он ворвался в маленькую комнату, примыкавшую к залу для допросов, и нажал кнопку, чтобы включить зеркало, сквозь которое можно было наблюдать за соседним помещением, оставаясь невидимым. Зеркало занимало половину стены, и Ди Ново увидел девушку, сидевшую на табурете. Она была в наручниках, очень бледная, с блуждающим взглядом. Она смотрела в пустоту, словно не понимала, что с ней произошло. Ди Ново пристально наблюдал за ней, потом сверился со своими записями. Ее звали Жюльет Бомон. Полицейские из аэропорта имени Дж. Кеннеди арестовали ее прошлой ночью, сразу после того, как произошла авиакатастрофа. В рапорте сообщалось, что девушка потребовала выпустить ее из самолета за несколько минут до взлета. Ее поведение привлекло внимание сотрудников таможни и иммиграционной службы, и они задержали ее, чтобы провести повторный досмотр. Обычная проверка — несколько более тщательная, чем раньше, что было вызвано необходимостью усилить меры безопасности после недавних терактов, — вскоре превратилась в полицейский допрос по всей форме. Во-первых, потому, что француженка отказалась сотрудничать. Она заявила, что торопилась встретиться с другом, и больше ничего от нее не смогли добиться, более того, она агрессивно вела себя по отношению к силам правопорядка. Такое поведение является грубым нарушением закона, если речь идет об американце, и абсолютно недопустимо со стороны иностранца.

Но и это еще не все. При более внимательной проверке паспорта выяснилось, что задержанная подделала дату визы. Всего этого было более чем достаточно, чтобы отправить ее в полицейский участок.

— Снять с нее наручники? — спросил дежурный полицейский.

— Не стоит, — ответил Ди Ново.

— Вы уверены?

— Да!

Сразу после катастрофы поступило сообщение, что власти собираются закрыть метро и перекрыть все мосты и туннели, опасаясь новой атаки террористов. Но городские власти не поддались панике, и сегодня утром версия теракта уже не рассматривалась.

Ди Ново тоже не верил в то, что это дело рук террористов, но он ненавидел предателей-французов[20] и ни за что не упустил бы возможности преподать хороший урок этой девушке. Он по опыту знал, что если правильно взяться за дело, то арестованный признается в чем угодно. А Франк знал, как взяться за дело. Кроме того, у него была полная свобода действий: лейтенант Родригес, руководивший 21-м участком, получил несколько дней отпуска в связи со смертью жены, скончавшейся после продолжительной болезни.

Перед тем как войти в зал для допросов, Ди Ново принял две таблетки бета-блокаторов,[21] чтобы успокоиться.

— Здравствуйте, мадемуазель Бомон. Надеюсь, что мы с вами найдем общий язык. Для вашего же блага…

Его лицо исказилось гримасой. Видимо, он пытался улыбнуться, но это у него плохо получилось.

Предварительный арест может длиться семьдесят два часа. У него полно времени. Через несколько часов она расскажет ему все, и даже больше.

— Начнем с самого начала, — сказал он, положив руки перед собой на стол. — Почему вы покинули самолет за несколько минут до взлета?

Жюльет открыла рот, но не издала ни звука. Она едва видела полицейского, который сидел напротив и о чем-то спросил ее. Она была в шоке. И в голове у нее без конца крутилась одна-единственная фраза, повторяясь с каждым ударом сердца.

«Я жива.

Я жива.

Я жива…»

А другой голос кричал ей, что она не должна была остаться в живых.

12

Между нами и… небом — только жизнь, самая хрупкая вещь на свете.

Паскаль

Понедельник, вторая половина дня,

Северная часть Центрального парка

Сэм Гэллоуэй медленно шел через парк по дорожке, посыпанной гравием. Сегодня утром он впервые после смерти жены позвонил в больницу и сказал, что не придет на работу. Как и год назад, он остался дома, раздавленный горем и чувством вины. Две женщины, которых он любил, мертвы, и все из-за него. Его мозг кипел, как лава в кратере вулкана. Вихри воспоминаний и противоречивых мыслей проносились в сознании. На работе он ежедневно сталкивался со смертью, но на этот раз чувствовал себя совершенно потерянным.

Сэм надел капюшон, чтобы спрятаться от колючего ледяного ветра. Час назад он решил выйти подышать свежим воздухом, чтобы окончательно не сойти с ума. Он наивно полагал, что после пробежки ему станет легче.

Но ничего не вышло.

Около баскетбольных площадок он остановился, чтобы отдышаться. Площадки были еще покрыты инеем, и вокруг не было ни души. В такой холод фанаты Джордана сидели по домам.

Сэм толкнул решетчатую калитку площадки, вошел и рухнул на скамью. Судорога свела ногу. Он сел и уронил голову на руки. Он дрожал от боли и усталости. Три дня он почти не спал, голова кружилась. Почувствовав острую боль в груди, Сэм вдруг вспомнил, что уже сутки ничего не ел, в желудке начались спазмы. Он попытался дышать размеренно, но не мог сделать вдох.

«Я задыхаюсь!»

В глазах помутилось. Будто сквозь толстый слой ваты он услышал, как скрипнула калитка. Холодный воздух обжег легкие. Он наклонился вперед, словно его должно было вот-вот стошнить.

Ему необходимо что-то выпить, и немедленно!

— Кофе?

Сэм поднял голову. Перед ним стояла темноволосая женщина спортивного сложения в джинсах и кожаной куртке. Открытый взгляд, решительное выражение лица, по которому невозможно определить, сколько ей лет, зеленые миндалевидные глаза — она была очень похожа на женщин с картин Модильяни.

Как это ей удалось подойти так незаметно? И почему она протягивает ему один из двух картонных стаканчиков из «Старбакса», которые держит в руках?

— Ничего, я в порядке, — попытался сказать Сэм, но отчаянно закашлялся.

— Давайте же, — настаивала она. — Я купила на двоих.

Сэм едва ли не против своей воли взял картонный стакан, который протягивала незнакомка. Горячий кофе помог ему прийти в себя и согреться. Кашель прошел. Но в тот момент, когда женщина наклонилась к нему, полы ее куртки разошлись и Сэм увидел кобуру.

«Коп!»

Сэм всегда узнавал их. Это был почти инстинкт, вторая натура. Детство, проведенное на улице, не проходит даром. В квартале, где он когда-то жил, люди терпеть не могли полицейских. И это еще мягко сказано. Любое их вмешательство не только не помогало, но и усугубляло царивший на улицах беспредел. Сэм сменил среду, но так и не избавился от подозрительности по отношению к служителям порядка. Он поклялся себе, что если когда-нибудь у него возникнут серьезные неприятности, то полиция будет последним местом, куда он придет за помощью.

— Можно сесть рядом? — спросила женщина.

— Пожалуйста, — настороженно ответил Сэм.

Она заметила, что он непроизвольно отодвинулся от нее, и поняла, что он заметил револьвер. И решила представиться раньше, чем собиралась.

— Меня зовут Грейс Костелло. Я детектив из тридцать шестого округа, — сказала она, показывая свой значок.

На металлической бляхе блеснули полоски и буквы — NYPD.[22]

— Вы патрулируете этот район? — с деланым безразличием спросил Сэм.

— Нет, я ждала тут кое-кого.

Грейс помолчала несколько секунд и продолжила:

— Мужчину.

— Мне очень жаль, что я выпил его кофе, — извинился Сэм, поднимая полупустой стакан.

— Думаю, он не рассердится.

В ее глазах мелькнуло странное выражение, и Сэму оно не понравилось. В нем была какая-то скрытая угроза, которую он воспринял как сигнал не задерживаться тут. И вскочил на ноги.

— Ну что же, до свидания. Надеюсь, ваш друг скоро придет…

— Он уже здесь. И это не друг.

Позже Сэм не раз думал, что все могло выйти совершенно иначе, если бы он не сел в полдень на эту скамью. Но в глубине души он прекрасно знал, что Грейс Костелло нашла бы его где угодно. И все, что произошло дальше, произошло бы в любом случае.

— Что вы хотите сказать?

— Я пришла поговорить с вами, доктор.

Сэм нахмурился. Откуда она знает, что он…

Вместо ответа Грейс указала на спортивную куртку, в которую был одет Сэм. На кармане была неброская вышивка: герб бейсбольной команды больницы Святого Матфея.

— Меня зовут Сэм Гэллоуэй, — сказал Сэм, раздраженный тем, что вынужден продолжать этот разговор. — Я педиатр.

Вместо того чтобы ответить «очень приятно» или что-нибудь в этом роде, Грейс Костелло сказала:

— Доктор Гэллоуэй, похоже, вас что-то беспокоит.

— Я просто очень устал. И мне действительно пора.

Сэм отошел на несколько шагов. Он был уже у самой калитки, когда в него попала очередная стрела, выпущенная Грейс Костелло.

— Трудно терять близких, правда?

— Я вас не понимаю, — ответил Сэм, оборачиваясь к ней.

Он смотрел на нее со все возрастающей тревогой. Грейс поднялась, подошла к нему и встала напротив с решительностью, которая нисколько не уменьшала ее женственности. Солнце садилось в Гудзон, и небо над их головами порозовело.

— Послушайте, доктор. Я знаю, что вам сейчас тяжело, но мне некогда разводить церемонии. Итак, к делу. У меня для вас две новости, хорошая и плох…

— Я не в настроении играть в загадки, — сухо оборвал ее Сэм.

Но Грейс продолжала как ни в чем не бывало:

— Хорошая новость заключается в том, что ваша подруга жива…

Сэм оторопело посмотрел на нее.

— Какая подруга?

— Жюльет не было в самолете, — объяснила Грейс. — Она жива.

— Что вы несете?!

Вместо ответа Грейс вытащила из кармана газету. Сэм вырвал ее у нее из рук. Через всю первую страницу шел крупный заголовок: «Молодая француженка задержана после катастрофы рейса 714».

Но вот что было совершенно необъяснимо. На газете стояло завтрашнее число.

— Где вы это взяли? — спросил Сэм.

Грейс не ответила, и Сэм лихорадочно пробежал глазами строки статьи.

— Если это шутка… — угрожающе начал он.

— Это не шутка. Жюльет жива.

— Почему на газете завтрашнее число?

Грейс вздохнула. Похоже, с этим парнем будет трудно.

— Гэллоуэй, успокойтесь.

Сэм отшатнулся, кипя от ярости. Эта женщина вывела его из равновесия. Она бредит, это очевидно. Но он все-таки должен выяснить все до конца. Он уже бежал прочь, но вдруг в его сердце зародилась сумасшедшая надежда.

«А что, если это правда? Что, если Жюльет жива?»

Он уже был по ту сторону решетки, окружавшей площадку, когда в последний раз обернулся. Он увидел, что Грейс смотрит на него и в этом взгляде сострадание и вызов. И Сэм заставил себя спросить:

— А плохая новость?

13

Судьбы ведут того, кто хочет, и тащат того, кто не хочет.

Сенека

— Вы уверены, что она здесь?

— Я уже объяснила вам, мистер Гэллоуэй. Жюльет Бомон задержана. Больше никакой информации вы не получите.

Сэм просто не мог поверить: Жюльет жива! Она в руках полиции, но жива. Он был вне себя от волнения и не мог усидеть на месте. Снова и снова он обращался к полицейскому в форме, молодой негритянке с зелеными глазами и прической из множества безупречно заплетенных косичек.

— Это какое-то недоразумение! Я прекрасно знаю Жюльет Бомон. Мы вместе провели выходные, и я абсолютно уверен, что она не имеет никакого отношения к тому, что случилось с самолетом!

Женщина-полицейский наконец потеряла терпение:

— Подождите, пока кто-нибудь займется вами, и будьте любезны сесть и соблюдать спокойствие.

Сэм в тихом бешенстве выскочил в зал ожидания. Он примчался сюда прямо в спортивном костюме, даже не переодевшись. У него не было с собой ни мобильного телефона, ни денег. А ведь если он хочет вытащить Жюльет из этой переделки, ему нужно срочно связаться с адвокатом.

Он снова вернулся к женщине-полицейскому. К форменной рубашке была приколота карточка с именем. Суровый страж порядка отзывался на нежное имя Калиста.

— Вы будете смеяться, но я забыл свой бумажник.

— Действительно, очень смешно.

— Не могли бы вы одолжить мне доллар?

— Это еще зачем?

— Мне нужно позвонить.

Калиста вздохнула.

— Если я буду давать доллар каждому, кому приспичит позвонить…

— Я верну!..

— Ладно, не парьтесь.

С мрачным видом она достала четыре монетки по двадцать пять центов и бросила на стойку. Сэм поблагодарил ее и опять выскочил в холл, где висели телефоны-автоматы.

В отличие от большинства своих сограждан у Сэма не было личного адвоката. Первым делом он решил обратиться к одному из юрисконсультов больницы Святого Матфея, с которым у него были хорошие отношения. Выслушав Сэма, тот посоветовал ему обратиться к своему коллеге. Сэм тут же позвонил ему, и адвокат, которого привлекло то, что это дело наверняка получит широкую огласку в прессе, согласился приехать в 21-й участок.

Повесив трубку, Сэм испытал чувство огромного облегчения.

Ну вот. Теперь все будет хорошо. Паранойя, охватившая всех после одиннадцатого сентября, до сих пор не пошла на спад, но хотя нью-йоркские полицейские не отличаются особой сообразительностью, даже они быстро поймут, что Жюльет ни в чем не виновата.

Сэм сел, но тут же снова вскочил. Он просто не мог оставаться на одном месте. Ему не давала покоя мысль о Грейс Костелло, которая нашла его в Центральном парке и завела с ним странный разговор. Она сказала, что у нее две новости — плохая и хорошая. Хорошая новость — то, что Жюльет жива. А когда он спросил о плохой, она загадочно ответила: «Плохая новость заключается в том, что жить ей осталось всего несколько дней». Сэм сразу решил, что эта женщина бредит. Он убежал, не задавая больше никаких вопросов. Теперь он об этом горько жалел.

Нет. Это какой-то бред. Он должен радоваться, что нашел Жюльет. Значит, она не села на тот самолет. Он так и знал! Наверное, она вернулась, чтобы найти его. Доли секунды хватило ему, чтобы понять, что это означало, и он снова поверил в жизнь. Он решил, что при первой возможности скажет Жюльет правду. Признается, что не женат, и, может быть, она простит ему глупую ложь.

— Мистер Гэллоуэй? Я инспектор Ди Нови.

Размышления Сэма были прерваны, он поднял голову и увидел полицейского, который с улыбкой приглашал его в свой кабинет. Ди Нови был больше похож на героя сериала про полицейских, чем на настоящего копа. Форма сидела на нем идеально, под ней была черная рубашка от знаменитого итальянского кутюрье. Ди Нови был спортивного сложения, улыбка открывала два ряда белоснежных зубов, а загар свидетельствовал о том, что он только что вернулся из отпуска или провел немало времени в солярии.

Сэму он не понравился с первого взгляда. Просто так, без всякой причины. На самом деле люди не так уж сложны, и первое впечатление, которое кто-то производит на нас, обычно бывает правильным.

— Слушаю вас, мистер Гэллоуэй.

Сэм в нескольких словах рассказал, как познакомился с Жюльет. Он торжественно поклялся, что ни на минуту не расставался с ней за последние сорок восемь часов. Ди Нови сообщил ему, что Жюльет подделала визу, но Сэм возразил, что этого недостаточно, чтобы подозревать ее в терроризме.

— Если я правильно вас понял, мадемуазель Бомон так поспешно покинула самолет именно для того, чтобы встретиться с вами…

— Совершенно верно.

— И сделала это потому, что хотела остаться в Нью-Йорке с вами?

— Думаю, что так.

Полицейский вздохнул.

— Мистер Гэллоуэй, скажу откровенно. Я что-то не вижу особой логики в ваших отношениях: я тебя люблю, я тебя бросаю, люблю, бросаю…

Сэм почувствовал растущее раздражение.

— Знаете, в жизни так случается. Отношения между мужчиной и женщиной часто бывают довольно сложными. Видимо, вам это неизвестно.

Ди Нови проигнорировал его замечание и продолжил допрос.

— Вы помогали мадемуазель Бомон собирать вещи перед отъездом?

— Нет.

— Известно ли вам что-нибудь о том, что она везла с собой вещи, которые должна была передать кому-то еще?

— Нет.

— Оставляла ли она свой багаж в аэропорту без присмотра?

— Не думаю.

— Принимала ли она наркотики?

— Нет!

— То есть вы ничего об этом не знаете.

— Я врач, я вижу, кто наркоман, а кто нет.

Ди Нови с сомнением покачал головой. Сэм перешел в наступление.

— Мы в Америке! Людей не сажают в тюрьму только за то, что они любят друг друга!

— Если позволите, я замечу, что тут ситуация несколько более сложная.

— Дайте мне хотя бы поговорить с ней!..

— Об этом не может быть и речи. Вам сообщат, когда мадемуазель Бомон будет отпущена на свободу. Но, по моему мнению, это будет очень не скоро, — садистски добавил Ди Нови.

Он заглянул в свой блокнот и тщательно закрутил колпачок своего «Монблана».

— Последний вопрос, мистер Гэллоуэй. Как вы узнали, что мадемуазель Бомон не погибла при крушении самолета?

Сэм собрался рассказать, как все было, но интуиция подсказала ему, что лучше не упоминать о таинственном появлении Грейс Костелло. Вместо того чтобы ответить на поставленный вопрос, он заявил:

— Вы совершаете большую ошибку…

— Я выполняю свою работу.

— Инспектор, не советую вам превышать полномочия. Жюльет Бомон адвокат, она сумеет защитить себя, и…

Ди Нови мрачно посмотрел на него.

— Кто адвокат?

— Жюльет Бомон.

— Это она вам сказала?

— Да, — подтвердил Сэм, не понимая, какую ошибку он совершает.

Что-то блеснуло в глазах инспектора Ди Нови. Он резко встал. Однозначно, с этой француженкой не все чисто. Подделка паспорта, сопротивление властям, фальсификация личности…

— Да что происходит, черт побери? Объясните вы мне наконец или нет?! — взорвался Сэм.

— Жюльет Бомон не адвокат, — торжествующе ответил ему Ди Нови, — она официантка.

* * *

Раздосадованный Сэм расхаживал взад и вперед в зале ожидания 21-го участка. Он только что говорил с адвокатом, который будет защищать Жюльет. Юрист посоветовал ему вернуться домой. Жюльет могли продержать в участке еще два дня, и незачем было ждать понапрасну. Но прежде чем последовать совету адвоката, Сэм хотел проверить еще одну вещь.

Он вошел в кабинет, где сидела Калиста.

— Сделайте напоследок еще одно доброе дело.

— Сожалею, но мой рабочий день уже закончился, — ответила она, собирая свои вещи.

— Послушайте, мне очень нужно получить информацию о полицейском из другого участка. Это женщина. Ее зовут Грейс Костелло. Она детектив из тридцать шестого округа.

— Я не могу вам помочь.

— Это очень важно.

— Вероятно, это действительно важно для вас. Но не для меня, — ответила Калиста, пожав плечами.

— Пожалуйста, помогите мне еще один раз! — взмолился Сэм, стараясь, чтобы его слова звучали как можно убедительней.

— Только один вопрос: почему вы все время обращаетесь ко мне? У входа еще два кабинета, и там тоже сидят полицейские, которые работают в этом чертовом комиссариате.

— Наверное, поэтому, — ответил Сэм, указывая на фотографию, висевшую на стене за спиной у Калисты.

На фотографии две маленькие девочки играли в «классики» на тротуаре Бедфорд-авеню. Калиста нахмурилась.

— Я тоже вырос в этом квартале, — сказал Сэм.

— Да ладно!

— Честно.

— Верится с трудом.

— Почему?

— Наверное, поэтому, — ответила она, указав сначала на свое лицо, а потом на лицо Сэма. Он был белым, а в Бедфорде все черные.

— Начальная школа Мартина Лютера Кинга, колледж Чарльза Дрю, — произнес Сэм, чтобы доказать, что он не лгал.

— То, что вы знаете название школы, еще не означает, что вы там учились, — недоверчиво возразила Калиста.

Сэм вздохнул.

— Вам нужны доказательства? Отлично.

Он расстегнул молнию своей спортивной куртки. Снял свитер и футболку.

— Доктор Гэллоуэй, напоминаю, мы в полицейском участке! — воскликнула Калиста, которую испугал этот неожиданный стриптиз. — Мне не нужны неприятности…

Сэм подошел ближе, чтобы она могла рассмотреть маленькую выцветшую наколку на его плече: «Do or Die». «Делай что-нибудь или умри», девиз Бедфорда, квартала, в котором он вырос.

Калиста не мигая смотрела на Сэма. Потом потянулась к телефону, но за ее стол уже сел другой полицейский, который заступал на дежурство.

— Повтори, как зовут полицейского, который тебе нужен?

— Грейс Костелло.

— Подожди меня тут, — велела Калиста Сэму.

Он смотрел ей вслед. Она пересекла большую комнату, где сидел начальник комиссариата, поднялась на второй этаж, который, как галерея, нависал над первым, и нашла пустой кабинет. Сэм видел Калисту сквозь стеклянную дверь. Она куда-то звонила, потом получила факс. Взгляды, которые она бросала вокруг через плечо, свидетельствовали о том, что то, что она делала, выходило за рамки ее полномочий. Она рисковала ради него. Разговаривая по телефону, она то и дело хмурилась, словно не понимала, что ей говорят.

Наконец она спустилась и подошла к Сэму, держа в руках лист бумаги.

— Вы что, издеваетесь надо мной? — недовольно спросила она.

— Разумеется, нет! — возмутился он. — Почему вы спрашиваете?

Калиста протянула ему факс, который только что получила.

— Потому что Грейс Костелло умерла десять лет назад.

14

Они всегда убивают именно тех, кого ты любишь.

Из фильма «Крестный отец» Фрэнсиса Форда Копполы

Сэм вышел из комиссариата в полной растерянности. Он с наслаждением вдыхал свежий воздух. Он поднимался вверх по улице, чтобы не замерзнуть, и поглядывал, не появится ли свободное такси. Стемнело, под ногами поскрипывал снег. Проходя под фонарем, он остановился и достал из кармана факс, который отдала ему Калиста, — это была статья из «Нью-Йорк пост» десятилетней давности — и стал перечитывать.

«ЖЕНЩИНА, ОФИЦЕР ПОЛИЦИИ,

ЗАСТРЕЛЕНА В БРУКЛИНЕ

Прошлой ночью Грейс Костелло, 38 лет, детектив из 36-го округа, найдена мертвой за рулем своей машины. Она погибла от выстрела в голову. Обстоятельства ее смерти до сих пор не выяснены. Известно только то, что в момент гибели ее смена уже закончилась.

Грейс Костелло проработала в полиции Нью-Йорка пятнадцать лет. Она начинала простым патрульным и сделала за эти годы хорошую карьеру. В двадцать шесть лет она стала детективом, и ее участие помогло раскрыть немало преступлений.

Детектив Костелло имела диплом Нью-йоркского университета и Национальной академии ФБР в Квантико. Впереди ее ждало блестящее будущее. В следующем месяце она должна была получить повышение и стать лейтенантом полиции.

У нее осталась пятилетняя дочь».

В статье было две фотографии: официальная, на которой Грейс была в форме, во время приема на работу в полицию Нью-Йорка, и другая, из домашнего альбома, на берегу океана вместе с дочерью, совсем еще малышкой.

Снимки были вполне отчетливые, и Сэм был уверен, что на них изображена та самая женщина, которую несколько часов назад он видел в Центральном парке. Женщина, которая умерла десять лет назад…

Из-за поворота показалось свободное такси. Сэм шагнул вперед и поднял руку. Такси уже сворачивало к тротуару, когда с другой стороны появилась патрульная машина, которая остановилась около Сэма. Окно опустилось, оттуда выглянул хмурый полицейский.

— Мистер Гэллоуэй?

— Да.

— Если вы не против, я бы хотел предложить вам прогуляться со мной.

— Я как раз против. Мне нужно такси, а не конвой.

— Я буду вынужден настаивать.

— Я буду вынужден отказаться. Сегодня я видел уже достаточно людей в форме, и мне не нравятся ваши манеры.

— Не заставляйте меня действовать по-другому.

— Как именно?

— Я мог бы просто выйти из машины и набить вам морду, — меланхолично сказал полицейский.

— Правда? Хотел бы я на это посмотреть.

— Как скажете.

Патрульная машина выехала на тротуар, перегородив Сэму дорогу. Полицейский выскочил на улицу и бросился к нему. Это был коренастый мужчина среднего роста, довольно проворный, несмотря на несколько лишних килограммов.

— Офицер Марк Рутелли, — представился он, кладя руку на кобуру.

Он пристально смотрел Сэму в глаза, и тот прочитал в них железную решимость. Сэм понял: этот человек пойдет на что угодно, чтобы добиться своего.

— Мне кажется, вам следует перечитать то, что написано на вашей машине, — сказал Сэм, указывая на буквы В. П. У., означающие «Вежливость. Профессионализм. Уважение» — девиз городской полиции.

— Нет проблем, — ответил Рутелли. — Я последний раз вежливо прошу. Я бы очень хотел побеседовать с вами.

Понимая, что выбора нет и поговорить с этим чокнутым все равно придется, Сэм смирился.

— И о чем будет разговор?

— О моей бывшей напарнице Грейс Костелло.

Сэм сел в машину, и Рутелли повернул на юг.

— Вы врач, так?

— Да, я педиатр. И я хотел бы понять, что все это…

Рутелли сделал рукой знак, чтобы Сэм замолчал.

— Полчаса назад кончилась моя смена, и когда я вернулся в участок, чтобы забрать свои вещи, один полицейский из центрального управления сообщил мне, что какой-то офицер из двадцать первого участка интересовался Грейс Костелло…

— Да, по моей просьбе, — подтвердил Сэм.

— И этот офицер из двадцать первого участка был уверен, что Грейс жива.

— Она жива! — подтвердил Сэм.

— Почему вы так думаете?

— Я говорил с ней сегодня днем.

Рутелли вздохнул. Сэм заметил, что руки полицейского начали дрожать и что он изо всех сил сжимает руль. Видимо, чтобы не взорваться. Рутелли открыл окно и долго дышал морозным воздухом. Он молча вел машину, проскакивая на красный свет на перекрестках.

Когда машина въехала на Бруклинский мост, Сэм спросил:

— Куда мы едем?

— Туда, где вы поймете, что призраков не существует.

Они приехали в Бенсонхерст, последний настоящий итальянский квартал Нью-Йорка, с тех пор как Маленькая Италия превратилась в аттракцион для туристов.

Рутелли несколько раз объехал квартал, пытаясь найти свободное место. В пяти или шести метрах впереди кто-то оставил на тротуаре кусок картона с угрожающей надписью:

YOU TAKE MY SPASE

I BREAK YOUR FACE.[23]

Марка Рутелли этим было не напугать. Он вылез из машины, отшвырнул картонку и припарковался.

Потом он повел Сэма в маленький ресторанчик, где его, похоже, хорошо знали. Судя по старой неоновой вывеске, ресторан был открыт лет сорок назад. В таком городе, как Нью-Йорк, который постоянно меняется, это было просто невероятно.

— Пойдемте со мной, — велел Рутелли.

Сэм вошел вслед за ним в маленький зал, где вкусно пахло тестом и оливковым маслом. На стенах висели фотографии знаменитых итальянцев, внесших свой вклад в американскую культуру: Синатра, Паваротти, Де Ниро, Траволта, Мадонна, Сталлоне.

Рутелли и Сэм сели за столик.

— Чао, Марко, — сказал хозяин, ставя перед Рутелли едва початую бутылку.

— Чао, Кармин.

Рутелли налил себе стакан, залпом осушил его, и руки у него перестали трястись. Было видно, что он успокоился. Он попросил Сэма рассказать все, что тот знал о Грейс.

Сэм рассказал обо всем, что с ним произошло, начиная со встречи с Жюльет, вплоть до авиакатастрофы и встречи с Грейс в Центральном парке. Когда он замолчал, Рутелли снова наполнил свой стакан, потер глаза, словно пытался избавиться от пелены грусти, которая навсегда заволокла их.

— Послушайте, Гэллоуэй. Десять лет я был напарником Грейс. Мы пришли в криминальную полицию почти одновременно и работали над одними и теми же делами. Мы не только были отличной командой, мы были друзьями. Очень близкими друзьями…

Он вынул из бумажника маленькую фотографию и показал ее Сэму. Рутелли и Грейс стояли у озера, за которым тянулись горы. Они были молоды и красивы. Грейс просто сияла от счастья. Рутелли был строен, он улыбался, спокойно глядя в будущее. Он был совсем не похож на того человека, который разговаривал сейчас с Сэмом, с трудом контролируя гнев.

— Позвольте спросить… — начал Сэм. Рутелли кивнул.

— Вы работали с Грейс. Значит, вы тоже были детективом…

— Совершенно верно. И тоже должен был стать лейтенантом полиции.

— Тогда почему сейчас, десять лет спустя, вы обычный патрульный?

Рутелли вытащил из кармана пачку сигарет и закурил. У него было такое выражение лица, что вряд ли кому-нибудь пришло бы в голову напомнить ему, что в общественных местах курить нельзя.

— После того как Грейс умерла, все изменилось.

— У вас начались проблемы с алкоголем, верно?

— Проблемы с алкоголем?

— Рутелли, вы пьете?

— Какое вам дело?

— Я врач, и я вас не осуждаю. Но вам, наверное, требуется помощь.

Полицейский махнул рукой.

— А, анонимные алкоголики и вся эта чушь! Нет уж, спасибо. Это не для меня.

Он хотел еще что-то добавить, но слова застряли у него в горле. Он откашлялся и продолжил:

— Грейс знала меня как облупленного. Со всеми моими недостатками. Знала обо всем, что во мне было хорошего. Она умела вытащить на свет все лучшее, чем я мог похвастаться. — Он затянулся и добавил: — Она во всем видела только хорошее, верила во все эти штуки… — И он опять взмахнул рукой.

— В какие штуки?

Взгляд Рутелли устремился куда-то вдаль.

— Она верила в счастье, в будущее, в то, что в людях, да и вообще во всем на свете, больше добра, чем зла… Она верила в человечество.

Помолчав, он продолжил:

— Но я не такой.

«Я тоже», — подумал Сэм.

— Без нее работа для меня быстро превратилась в настоящий ад. Ее не было рядом, некому было меня сдерживать…

— И вас отстранили? — спросил Сэм.

Рутелли кивнул.

— За эти годы я слишком часто переходил рамки дозволенного.

— А как вы объясните, что я видел Грейс сегодня днем?

Руки полицейского опять начали дрожать.

— Гэллоуэй, это была не она, — сказал он, снова наливая себе.

— Но я видел ее. Она выглядела точно как на фотографии в газете. Так, словно ни на день не постарела.

— Гэллоуэй, она словила пулю. Чертову пулю, которая разнесла ей череп! Вы это понимаете? — заорал Рутелли.

— Но может быть, она не умерла? — рискнул упросить Сэм.

Рутелли взвился.

— Я ходил в морг на опознание! Я видел ее лицо! Я плакал, обнимая ее мертвое тело! И поверьте, это была она.

Сэм посмотрел Рутелли в глаза и понял, что тот не лжет.

Рутелли отвез его домой. Остановившись у домика в Гринвич-Виллидж, полицейский сказал, обретя некое подобие спокойствия:

— Я смотрю, док, вы тут шикарно устроились.

— О, это долгая история, — ответил Сэм.

Было холодно, и они продолжали сидеть в машине, куря на двоих последнюю сигарету. Ночная тьма окружала их со всех сторон. Ледяной ветер раскачивал ветви гинкго и глициний. Они долго молчали. Сэм думал о Жюльет, которая сидела сейчас одна в своей камере. Рутелли вспоминал Грейс, единственную женщину, которая любила его. Он вновь и вновь жалел о том, что не успел сказать ей о своих чувствах. Сэм первым прервал молчание:

— Вы знаете, кто убил Грейс?

Рутелли покачал головой.

— Я больше года расследовал это дело, без отпуска, без выходных. Но я так и не нашел ни одной серьезной зацепки.

С этими словами он раздавил окурок и завел мотор.

— Пока, Гэллоуэй.

— Пока, Рутелли, — ответил Сэм, открывая дверцу. — Приходите ко мне, если надумаете завязать с выпивкой. Одна моя подруга говорит: «Нет проблем, есть решения».

— Грейс тоже так говорила.

Рутелли вдруг протянул ему руку, сам удивляясь непонятной симпатии, которую неожиданно почувствовал к этому молодому доктору.

— Док, вы довольно необычный тип, а?

— Да, иногда мне это говорят, — кивнул Сэм, пожимая протянутую руку.

Рутелли выглядел странно, словно ему в голову пришла какая-то мысль. Его глаза заблестели.

— Что вы собираетесь теперь делать? — спросил его Сэм.

— Кто-то в этом городе пытается выдать себя за Грейс Костелло, — сказал Рутелли. — Я должен узнать, кто и почему.

— Будьте осторожны.

— И вы тоже, док. Никогда не знаешь, что тебя ждет.

Сэм вышел из машины, и Рутелли исчез в ночи. Сэм еле держался на ногах. Голова кружилась, его тошнило. Засыпая на ходу, он толкнул дверь своего дома, мечтая только об одном — добраться до постели и заснуть.

Рутелли и Сэм, поглощенные разговором, не заметили тень, которая притаилась за углом дома на другой стороне улицы и внимательно прислушивалась к их разговору.

15

Когда он перешел через мост, навстречу ему двинулись призраки.

Субтитр из фильма «Носферату»

Сэм посмотрел на свой мобильный телефон. Он был переполнен сообщениями из больницы Святого Матфея. И, судя по биперу, до него пытались дозвониться всю вторую половину дня.

«Что происходит?»

Сэм уже собирался позвонить на работу, но вдруг услышал какой-то шум на втором этаже. Он вихрем взлетел по лестнице и распахнул дверь. По комнате пронесся порыв холодного воздуха. На фоне открытого окна виднелся чей-то силуэт. На подоконнике сидела стройная, изящная женщина. Грейс Костелло.

— Как вы сюда попали?

— Это было несложно, — ответила она, спрыгивая на пол.

— Вы вторглись в частное владение! У вас есть разрешение на обыск?

Грейс пожала плечами.

— Что вы себе вообразили? Вы не в кино.

— Я вызову полицию, — предупредил Сэм, направляясь к телефону.

Грейс Костелло остановила его.

— Полиция уже здесь.

На Сэма это не произвело никакого впечатления, и он схватил Грейс за воротник куртки.

— Да, у вас есть оружие, но я вас не боюсь.

Грейс посмотрела на него. Она была очень красива, и это никого не могло оставить равнодушным. У нее были тонкие черты лица, ее большие глаза сияли в полумраке комнаты. Она стояла так близко, что Сэм чувствовал ее дыхание на своем лице.

— Я не собиралась вас пугать, доктор, — мягко сказала Грейс. — Я просто хотела поговорить.

— О чем? — спросил Сэм, выпуская ее воротник.

— О Жюльет.

— Как вы узнали, что она покинула самолет?

Грейс отошла от него. Не отвечая на вопрос, она медленно обошла комнату, разглядывая полки, заставленные книгами.

— Доктор Гэллоуэй, вы верите в загробную жизнь?

— Нет, — решительно ответил он.

— Но может быть, вы хотя бы верите, что у многих событий есть не только материальные, очевидные причины, но и иные, мистические?

— Жаль вас разочаровывать, но в этом я разбираюсь не лучше, чем какая-нибудь креветка.

— Пусть так, — продолжала Грейс, — но когда вам случается потерять пациента, неужели вы никогда не задумываетесь о том, что его ждет после смерти?

— Иногда задумываюсь, — ответил Сэм.

На какую-то долю секунды перед ним промелькнуло лицо Федерики.

«Где она сейчас? Есть ли жизнь после смерти? Существует ли такое место, где все мы окажемся, когда умрем?»

Он сделал над собой усилие и прогнал эти мысли.

— Как по-вашему, — снова спросила Грейс, — кто решает, когда человеку умирать?

Сэм нахмурился.

— Если оставить в стороне убийства и самоубийства, то люди умирают, когда их организм исчерпывает все свои ресурсы.

— Да-да, конечно…

— Но это правда! — воскликнул Сэм. — Людям столько лет, сколько лет их артериям. Состояние здоровья зависит от телосложения, питания, вообще от образа жизни.

— А что вы скажете о несчастных случаях?

Сэм пожал плечами.

— Ну, это то, что называют риском. Череда неудач, совпадений, то, из-за чего вы оказываетесь не в то время не в том месте.

— Вам не кажется, что это несколько приземленное, скучное объяснение?

— Нет. Мне не кажется, что это скучно. И я не понимаю, куда вы клоните.

— Представьте себе, что время и обстоятельства нашей смерти известны заранее, — сказала Грейс.

— Я видел «Матрицу», но ничего не понял.

— Я говорю вполне серьезно. Представьте, что молодая женщина должна была погибнуть в авиакатастрофе.

— Я не верю во всю эту ерунду насчет судьбы.

— Представьте также, что по какой-то причине, под влиянием эмоций, она в самый последний момент вышла из этого самолета, внезапно расстроив планы Смерти.

— Ну, я бы сказал, что это невероятно везучая женщина и тем лучше для нее.

— Смерть нельзя обмануть.

— Вероятно, все-таки можно.

Грейс посмотрела Сэму прямо в глаза.

— Я пытаюсь объяснить вам, Гэллоуэй, что у всего есть смысл. На свете не происходит ничего, что не должно происходить, и даже если человеческие страсти иногда нарушают ход механизма, запущенного Богом…

— Какое это имеет отношение к Жюльет?

— Она должна была погибнуть в этой аварии, это была часть правильного хода вещей. И я прислана, чтобы исправить то, что было нарушено.

— Чтобы исправить?..

— Гэллоуэй, я посланник.

— И какое у вас задание?

— Я думала, что вы уже поняли, доктор. Я должна забрать Жюльет.

— Куда?

— Туда, — ответила Грейс, указывая пальцем вверх.

Сэм молча смотрел на нее, как врач смотрит на больного, прежде чем выписать ему рецепт.

— Если я правильно понял, вы нечто вроде чиновника, занимающегося делами умерших в загробном мире?

— Можно сказать и так.

— Больше всего меня пугает то… — Сэм снова замолчал на полуслове.

— Продолжайте.

— То, что вы действительно верите в то, что говорите. Ведь так?

— Я понимаю, это нелегко принять, — вздохнула Грейс.

— По какой-то неизвестной мне причине ваша психика оказалась нарушена, но я врач и мог бы помочь…

— Да перестаньте же непрерывно предлагать мне помощь!

— Для вашей же пользы!

— Мне не нужно ваше сочувствие. Я умерла и похоронена десять лет назад.

— Все, хватит! — взорвался Сэм. — Убирайтесь отсюда.

— Да, работать с вами не такое уж большое удовольствие, — заметила Грейс, направляясь к окну. — И вот что я еще скажу вам, доктор. Перестаньте расспрашивать обо мне. Оставьте в покое Марка Рутелли. И никому обо всем этом не рассказывайте.

— Вот еще. Можно подумать, что только вы имеете право лезть в чужую жизнь.

— Послушайте моего совета. Стоит только начать копаться в прошлом, и неприятностей не оберешься.

— Да-да, конечно…

— Я вас предупредила.

Внезапно ответственный профессионал одержал победу над рассерженным человеком, и Сэм почувствовал некое подобие чувства вины за то, что дает уйти женщине, которой явно требуется помощь психиатра.

— Если вам понадобится помощь, вы всегда можете прийти ко мне на консультацию, — снова предложил он.

— Отлично, еще увидимся, Гэллоуэй. Еще увидимся.

Грейс уже стояла на подоконнике. Но прежде чем выпрыгнуть на улицу, она остановилась и сказала:

— О, чуть не забыла. Не мучайте себя больше. Ваша жена все еще любит вас, даже после того, что вы ей рассказали тогда, на кладбище.

Сэм остолбенел от изумления и ярости. Едва опомнившись, он бросился к окну.

— И давно вы за мной следите? — крикнул он, высунувшись на улицу.

Но Грейс уже нигде не было.

16

На медицинском факультете нас учат, что последний образ, который остается в сознании, это лицо врача «Скорой помощи».

Я стараюсь никогда не забывать об этом, когда вижу перед собой глаза, полные ужаса.

Из фильма Тома Шэдиака

«Стрекоза»

Вторник, утро, больница Святого Матфея

— Вы опоздали, доктор Гэллоуэй.

— Да-да, я знаю, одну минуту, — рассеянно отвечал Сэм, застегивая халат.

Джанис Фримен, возглавлявшая отделение неотложной помощи, раздавала задания. Эта импозантная негритянка высоко ценила Сэма, и он отвечал ей взаимностью.

— У вас что, динамитная шашка на голове взорвалась? — спросила Джанис, разглядывая взлохмаченного доктора.

— У меня была бурная ночь.

— Рада за вас.

— Это не то, о чем вы подумали! — возмутился Сэм.

— О, не нужно оправдываться.

— Так, что у вас есть для меня?

— Сэм, мне нужно с вами поговорить.

Но только Джанис открыла рот, как в холл больницы ворвалась женщина с ребенком на руках.

— Нам нужен врач! Скорее!

— Я займусь ими, — сказал Сэм.

— Я помогу, — отозвалась Джанис.

— Что случилось? — спросил Сэм женщину, укладывая ребенка на каталку.

— Это мой сын, Майлз. Я вела его в школу, и его в шею укусила оса.

«Оса? Зимой?»

— Сколько ему лет?

— Четыре года.

— Вы уверены, что это была оса?

— Да… Я думаю, да…

«О черт, теперь, похоже, уже неважно, какое время года на дворе».

Сэм разрезал свитер Майлза, чтобы осмотреть место укуса. Действительно, шея у самого основания опухла.

«Черт, черт!»

— Отек Квинке? — спросила Джанис.

— Да.

— Сэм, поторопись, он уже не дышит!

— Я сделаю трахеотомию.

Он склонился над ребенком, сделал разрез и вставил трубку в трахею.

— Вентилирую легкие, — сказала Джанис.

— Дайте ему триста адреналина и четыреста солумедрола, — велел медсестре Сэм.

И, повернувшись к матери Майлза, сказал:

— Теперь все в порядке. Ваш сын вне опасности.

Стоя у кофейного автомата, Сэм с наслаждением пил первую чашку кофе за это утро. Он довольно улыбался. Ему нравилось, когда день начинался так. Правильный диагноз, немедленное вмешательство, и хоп — спасенная жизнь.

— Нравится чувствовать себя Богом? — спросила Джанис, подходя к нему.

— Нравится задавать дурацкие вопросы? — ответил Сэм.

— Что ж, отличная работа.

— Спасибо. Хотите кофе?

— Кутить так кутить! Угостите меня капучино.

— Это вы отправили мне вчера тридцать шесть сообщений на мобильный телефон?

— Я бы сказала, тридцать шесть тысяч.

— И что такого срочного было? — спросил Сэм, бросая монетки в автомат.

— Сэм, не мне вам говорить… Вы сами знаете, что наша жизнь — это череда радостей и печалей…

— Да говорите же наконец! — вдруг заволновался Сэм.

— Анджела умерла, Сэм. Вчера утром.

— Но… Это невозможно! Она была стабильна…

— Никто толком не понял, что произошло. Возможно, внезапная инфекция. Что-то необычное…

Совершенно подавленный, Сэм вышел из комнаты отдыха в коридор. Вызвал лифт. Снова и снова нажимал на кнопку. Он стоял и давил на нее, как ненормальный. Нужно подняться наверх. Он должен сам убедиться…

— Доктор Гэллоуэй, подождите!

Лифта все еще не было, и Сэм бросился наверх по лестнице, не обращая внимания на крики Джанис.

Он толкнул дверь в палату. Она была пуста. Кровать заправлена, все вещи Анджелы исчезли. Сэм чувствовал, что земля уходит у него из-под ног. Ведь он верил, что сумеет спасти девочку.

В палату вошла Джанис.

— Она оставила это для вас, — сказала она, протягивая Сэму папку.

Сэм открыл ее. Там не было записки, только рисунки: пастелью, гуашью, коллажи из картона, картинки из песка, наклеенного на бумагу. На всех рисунках были загадочные изображения, выполненные густыми мазками краски и напоминавшие Сэму картины его жены. Абстрактные формы, спирали и воронки цвета запекшейся крови и выжженной земли.

Что все это значило? Сэм был педиатром и часто прибегал к арт-терапии, чтобы помочь детям выплеснуть переживания, освободиться от страха. Выражать чувства рисунками им было легче, чем словами. Иногда он даже советовал маленьким пациентам, больным лейкемией и другими видами рака, нарисовать, как организм сражается с болезнью, изобразить битву с заболеванием. Этот метод терапии не был классическим, но Сэм заметил, что рисунки давали довольно точное представление о дальнейшем развитии болезни.

Но что же означали рисунки Анджелы?

Джанис окликнула Сэма. Пора было возвращаться к повседневным делам. Сэм вдруг вспомнил вчерашний разговор с Грейс Костелло.

— Джанис, задумываетесь ли вы иногда о том…

— О чем, Сэм?

— О том, куда они уходят?

— Вы имеете в виду пациентов, которые…

— Да.

Джанис вздохнула.

— Сэм, они никуда не уходят. Они умирают.

* * *

С бутербродом в одной руке и телефоном в другой Сэм расхаживал по верхней террасе больницы. Здесь находилась посадочная площадка для вертолетов, которые привозили из других больниц пациентов или органы для пересадки. Доступ на крышу был строго ограничен, и врачам категорически запрещалось проводить тут обеденный перерыв. Но Сэму очень нравилось это тихое место, где он мог спокойно покурить. Он слишком ценил несколько минут свободы, чтобы торчать внизу, перед зданием больницы, вместе с другими неисправимыми курильщиками, которых общественное мнение преследовало так, будто они были приспешниками самого дьявола. Купить сигареты в Соединенных Штатах было проще простого, но вот покурить было теперь негде.

Сэм позвонил адвокату, который взялся защищать Жюльет. Ее все еще не выпустили, и адвокат не надеялся, что это случится в ближайшие несколько часов. Сэм сказал, что приедет в участок, как только сможет, и внесет залог. Чтобы получить еще хоть какую-то информацию, он позвонил во французское консульство и сказал, что он жених Жюльет. Его долго пересылали от одного человека к другому, и после бесконечного ожидания он наконец удостоился чести говорить с чиновником, который заверил его, что «консульство приняло все возможные меры для защиты мадемуазель Бомон».

Но когда Сэм попытался выяснить, что же это за меры, чиновник тут же заговорил казенным языком. Он возмущался тем, что с Жюльет так обошлись, и заявлял, что Франция — образцовый пример европейской демократии! — не допустит, чтобы ее гражданин был брошен на произвол судьбы. А еще этот чиновник посоветовал Сэму не поднимать шума. Всем абсолютно ясно: версия о том, что Жюльет причастна к авиакатастрофе, не лезет ни в какие ворота, но в отношениях между Соединенными Штатами и Францией наступило некоторое охлаждение из-за Ирака. Теперь Париж пытается помириться с Вашингтоном и не станет раздувать скандал.

Сэм возмутился:

— Ну разумеется! Вам ничего не стоит испортить жизнь гражданину вашей страны, прикрываясь политическими интересами!

В тот самый момент, когда он обрушил на головы французских властей град упреков, дверь на крышу распахнулась и появилась Грейс Костелло. Послушав, как Сэм кричит в трубку, она подошла к нему, отобрала телефон и выключила его.

— Немедленно отдайте телефон!

— Успокойтесь, доктор Гэллоуэй. Вашу подругу обязательно выпустят. Рано или поздно.

— Вот только вас мне не хватало! Если вы будете меня преследовать, я…

— Но вы сами предложили мне прийти!

Сэм хотел опять закурить, но передумал и глубоко вздохнул.

— Итак, Грейс, или как там вас на самом деле зовут, что вы сегодня расскажете? Что вы убили Кеннеди?

— Вы подумали о нашем вчерашнем разговоре?

— Знаете, мне было чем заняться и кроме этого.

— Вы ведь не поверили ни одному моему слову? Не поверили, что я посланник?

Сэм опять вздохнул. Грейс подошла к краю крыши и опасливо заглянула вниз.

Отсюда открывался потрясающий вид на город. Воды Ист-ривер сверкали на солнце, с одной стороны возвышался великолепный небоскреб, с другой, на западе Квинса, тянулась промышленная зона.

— Неплохо, да? — сказал Сэм, подходя к Грейс. — Но вы-то там, на небе, уже должны к этому привыкнуть.

— Ха, отлично! Вы не пробовали писать тексты для комиков?

Она легко взобралась по чугунной лестнице на узкий карниз, на котором торчало нечто вроде антенны. Это было опасное место, и забираться туда было запрещено, но Сэм полез за Грейс, отчасти потому, что не хотел уступать ей в удали, отчасти — чтобы остановить, если ей придет в голову броситься вниз. После смерти Федерики он всех подозревал в намерении совершить самоубийство.

— Похоже, вы не в настроении, доктор. Что-то не так?

— Все не так. Женщина, которую я люблю, в тюрьме, и я только что потерял совсем юную пациентку, к которой был очень привязан.

Грейс грустно кивнула.

— Вы говорите об Анджеле?

— Откуда вы знаете?..

— Сочувствую вашему горю. Я знаю, вы хороший врач, но вас кое-чему забыли научить в университете.

— Чему же это?

— Тому, что бесполезно бороться с ходом вещей, —  — ответила Грейс, взвешивая каждое слово.

— Ход вещей! Да что это такое?! Это вы о том, что все предопределено? Я в это не верю.

— Я и не говорю, что нужно быть фаталистом, — вздохнула Грейс, — но нужно понимать, что иногда борьба бесполезна…

— Прекратить борьбу, покориться?.. От меня этого не ждите.

Грейс сухо оборвала его:

— Всем рано или поздно приходится умирать. Ничего не поделаешь!

— Да что вы об этом знаете?

Сэм смотрел на Грейс. На ее лице снова появилось жесткое выражение.

— Я знаю об этом все. Потому что я умерла.

— Вы бредите!

И он тут же пожалел, что дал выход своему гневу. Эта женщина не в своем уме. С ней нужно обращаться как с пациенткой.

— Послушайте, вы в больнице. Может быть, воспользуетесь случаем, чтобы немного отдохнуть?

— Я не устала.

— Я мог бы найти вам палату в отделении психиатрии. У нас отличные специалисты, которые…

— Прекрасно! Думаете, я сумасшедшая? Я мертва, но это не повод оскорблять меня!

— Ну да, а через пять минут вы скажете, что ваш разум захватили инопланетяне…

— Идите к черту!

— Да вы сами меня преследуете!

Грейс опять вздохнула.

— Ладно. Так у нас ничего не выйдет, — сказала она, вставая. — Вы слишком много говорите и слишком мало слушаете.

Она достала из кобуры револьвер и направила на Сэма.

— Тем хуже для вас. Сами напросились.

* * *

Кабинет Сэма представлял собой мрачную комнату, выходившую окнами на реку. На рабочем столе рядом с ноутбуком стояла пустая рамка для фотографий, лежали бейсболка с эмблемой «Янки» и старый бейсбольный мяч с автографом. На стене напротив двери висела пробковая доска с детскими рисунками.

Грейс уселась в кресло, а Сэм, которому она все еще угрожала револьвером, сел на стул напротив нее.

— Теперь вам придется меня выслушать и отнестись к моим словам серьезно. И больше никаких ехидных замечаний, договорились?

— Договорились, — ответил Сэм, одновременно испытывая и страх, и любопытство.

— Начнем с того, что все сказанное мной вчера правда. Десять лет назад меня убили, а теперь, сама не знаю почему, я послана сюда, чтобы выполнить то, что мне поручено.

Сэм хотел ответить, но прикусил язык.

— Вы по-прежнему мне не верите?

— Как я могу в это поверить?

— Хорошо. Тогда как вы все это объясняете?

— Я думаю, что вы не были убиты. Я думаю, что вы устроили представление. Я думаю, что полиция помогла вам исчезнуть, чтобы защитить вас.

— От кого?

— Ну, не знаю. От мафии, от какой-нибудь банды, которая вам угрожала… Я слышал такие истории.

Грейс закатила глаза.

— Вы что, думаете, все так на самом деле и происходит?

Она поднялась с кресла и стала прохаживаться по кабинету, раздумывая, как заставить Сэма поверить ей. Вдруг она ткнула пальцем в статью, лежавшую на столе, где говорилось о ее гибели.

— Скажите, сколько мне, по-вашему, было лет, когда я умерла?

— Тридцать восемь, — ответил Сэм, взглянув на листок.

— Кто изображен на этой фотографии?

— Вы или кто-то очень на вас похожий. Может быть, ваша сестра.

— У меня нет сестры, об этом сказано в моем деле.

Грейс подошла к нему. Двигалась она удивительно плавно.

— Вы в этом разбираетесь?

— В чем?

— В женщинах.

Стоя у стола с револьвером в руках, она слегка наклонилась к Сэму. От нее исходила волна сексуальности. Сэм понял, что она играет с ним, и напрягся, чтобы не дать вывести себя из равновесия.

— Как вы считаете, сколько мне лет?

— Не знаю.

— Ну же, давайте!

— Между тридцатью и сорока.

— Спасибо за тридцать. На самом деле я выгляжу именно так, как выглядела в день своей гибели. Так, словно время для меня остановилось десять лет назад. Вам это не кажется странным?

Сэм не ответил, и Грейс продолжила:

— Сколько же мне должно быть сегодня?

— Почти пятьдесят лет.

— И что, я выгляжу на пятьдесят?

— Сейчас очень развита пластическая хирургия. Я знаю пятидесятилетних женщин, которые могли бы сниматься в «Плейбое».

Грейс приблизила к нему свое лицо, откинула волосы и спросила:

— Вы видите какие-нибудь следы операции?

— Нет, — признал Сэм.

— Спасибо за откровенность, — ответила она, довольная тем, что выиграла одно очко.

— Но этого все равно мало, чтобы доказать то, что вы говорили мне вчера. О том, что судьба каждого человека предрешена, и…

Сэм не смог продолжить и просто взмахнул рукой.

— Вы, конечно, несколько искажаете мои слова, но в целом все верно.

— Это абсурдно! Нелепо! Кто сегодня верит в предопределение свыше?

— Извините, конечно, но все мировые религии уже больше двадцати столетий бьются над этим вопросом. И вряд ли вы найдете ответ за один вечер.

Грейс снова села в кресло.

— Доктор, постарайтесь хотя бы две минуты побыть серьезным. Я очень хорошо понимаю: гораздо приятнее думать, что мы властны над событиями, которые происходят в нашей жизни. И большую часть времени нам удается в это верить. Но бывают такие обстоятельства, с которыми ничего не поделаешь. Жюльет должна была погибнуть в той катастрофе. Мне очень жаль, но каждый должен идти предназначенной ему дорогой.

— Теперь какая-то буддистская чушь!

— Это не имеет никакого отношения к буддизму. И нравится вам это или нет, но я заберу Жюльет с собой.

— Простите за нескромность, а как вы собираетесь это сделать? На каком транспортном средстве вы отправитесь обратно в загробный мир? На летающей тарелке?

— Ну, честно говоря, средств хоть отбавляй. Мы обе вернемся одним и тем же путем.

Грейс открыла ноутбук, подключилась к Интернету и что-то набрала в поисковой строке. Потом развернула ноутбук, и Сэм увидел сайт ежедневной газеты «Нью-Йорк пост». Верхняя часть экрана была занята большим заголовком:

УЖАСНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ

НА КАНАТНОЙ ДОРОГЕ

Сегодня утром в 12.30 одна из кабин канатной дороги на Рузвельт-Айленд упала в воду. В кабине было два пассажира.

Сэм все равно не понимал. Час назад в столовой он слышал выпуск новостей, и о канатной дороге там не было ни слова. Эта женщина точно чокнутая. Она даже подделала страницу «Нью-Йорк пост», чтобы подтвердить свои слова.

— Это произойдет в следующую субботу, — объяснила Грейс. — В кабине будем мы с Жюльет.

Сэм едва не ответил: «Я вам не позволю это сделать», но тут же взял себя в руки и спросил:

— Зачем вы мне все это рассказываете?

Грейс внимательно посмотрела ему в глаза, и Сэм понял, что сейчас она скажет, зачем на самом деле пришла к нему.

— Я хочу, чтобы вы мне помогли.

* * *

Сэм не отрываясь смотрел на экран. Грейс сказала:

— Это произойдет через четыре дня. Ровно в двенадцать тридцать. Жюльет верит вам. Сделайте так, чтобы она вошла в кабину, но сами туда не входите.

— Если вы думаете, что я стану вам помогать…

— Боюсь, у вас нет другого выхода.

— Вы мне угрожаете?

— Нет, но дело в том, что все будет именно так.

Сэм уперся кулаками о стол.

— Вы не просто сумасшедшая, вы по-настоящему опасны!

Грейс покачала головой.

— Вижу, вы так ничего и не поняли. Ничто не помешает мне убить Жюльет гораздо раньше. Я даю вам отсрочку, потому что сочувствую вам. Потому что знаю, как это на самом деле тяжело…

Она показала ему револьвер.

— Но если вы мне не поможете, будьте уверены, я не стану ждать субботы, чтобы прикончить вашу Джульетту, и вы больше никогда не увидите ее живой.

— Это мы еще посмотрим.

Сэм вскочил и бросился на нее. Грейс легко отпрыгнула, и он промахнулся. Ей случалось давать отпор и более крутым парням, но она вдруг почувствовала усталость и позволила Сэму схватить себя за руку.

— Похоже, теперь мы поменялись ролями! — воскликнул он, выхватив у нее револьвер.

Держа Грейс на мушке, Сэм снял телефонную трубку.

— Алло, охрана? Говорит доктор Гэллоуэй. Я у себя в кабинете! Быстрее! В здание проникла вооруженная женщина, но я сумел ее разоружить.

Повесив трубку, он обратился к Грейс:

— Ну что, теперь вы успокоитесь?

— Вы поверили, что он заряжен? — ответила она, пожав плечами.

С раннего детства, проведенного в не самых спокойных районах города, Сэм научился обращаться с оружием. Он проверил: револьвер действительно не был заряжен. Грейс распахнула дверь кабинета. Стоя на пороге, она обернулась и сказала:

— Доктор Гэллоуэй, я в последний раз прошу поверить мне. И помочь. Это нужно нам обоим.

С этими словами она пулей вылетела в коридор.

17

Когда этого требовали обстоятельства, он умел казаться слабым.

И в этом была его сила.

Ким Возенкрафт[24]

— Очень жаль, доктор Гэллоуэй, но она сбежала, — оправдывался по телефону Скиннер, начальник службы безопасности. Ему пришлось признать, что нарушительница его провела, и он был вне себя от возмущения. — Она села в лифт на десятом этаже, но на первом, когда двери открылись, в кабине никого не оказалось. Мы просматриваем видеозаписи, но я думаю, что она уже далеко.

— Ну что ж, тем хуже, — ответил Сэм. Честно говоря, он почти не удивился.

«О черт! — думал он. — Эта шайка безмозглых идиотов даже не в состоянии просто выполнить свою работу».

Эта Костелло явно была опасной. Сэм долго раздумывал, что ему теперь делать. Заявить в полицию? Нет, это рискованно. Если он скажет, что его преследует призрак женщины, умершей десять лет назад, ему просто рассмеются в лицо. Смерть Костелло была официально зарегистрирована, а ее тело погребено. Рутелли опознал ее. Кроме того, у Сэма не было ни одного свидетеля. Всякий раз, когда Грейс появлялась, он был один.

«Но у меня все-таки есть доказательство!» — подумал он вдруг, вспомнив о сайте «Нью-Йорк пост», и бросился к ноутбуку. Он открыл журнал последних посещений, перебрал ссылки от начала к концу и из конца в начало, но не мог найти страницу с сообщением о происшествии на канатной дороге.

У него еще остался револьвер, который он отобрал у Грейс, но какая от этого польза? Кто согласится исследовать отпечатки пальцев, и даже если на оружии будут обнаружены отпечатки Костелло — что это докажет?

Заполняя отчет о происшествии в больнице, Сэм все еще был глубоко взволнован. Он снова и снова думал о том, что сказала Грейс. Разумеется, он не поверил ни единому слову, да и кто бы на его месте поверил? Но во всем этом было кое-что, что не давало ему покоя.

Сэм снова открыл ноутбук и стал записывать по порядку все, что ему казалось странным.

Действительно ли Грейс Костелло умерла десять лет назад? Если да, то кто выдает себя за нее? Если нет, зачем она вернулась на Манхэттен?

Как она могла раньше всех узнать, что Жюльет не погибла в авиакатастрофе? И откуда она знает, что я говорил Федерике на кладбище?

Что на самом деле означают ее слова о том, что она — «посланник»?

И в самом конце он написал:

Насколько эта женщина опасна?

Сэм снова попытался успокоиться и убедить себя, что все это было просто цепью совпадений. Все вместе эти события казались невероятными, но если рассматривать их по отдельности, то все поддавалось логичному объяснению.

Но были еще два вопроса, к которым Сэм без конца возвращался. «Почему появление этой женщины так взволновало меня и почему мне кажется, что она не лжет?» Этого он записывать не стал. Нет, он должен взять себя в руки. Должен разумно оценивать происходящее. Все это следует рассматривать с точки зрения медицины. Сэм взял диктофон, включил его и стал записывать:

«Доктор Гэллоуэй. Диагноз пациентки Грейс Костелло, составленный сегодня, двадцать четвертого января, на консультации в больнице Святого Матфея, до того, как она сбежала.

У пациентки выявлены симптомы психотического расстройства: бредовые идеи с мистическим подтекстом, неспособность адекватно оценивать реальность и другие существенные нарушения психики.

Пациентка явно одержима манией преследования. Уверена, что ею руководят некие высшие силы, обладающие практически безграничной властью.

Насколько я могу судить, в момент беседы Г. Костелло не находилась под воздействием наркотиков или алкоголя. Она довольно сообразительна, и очевидно, что маниакальные идеи не повлияли на ее способность рассуждать логически. Я не наблюдаю у нее ни апатии, ни кататонии.

Пациентка категорически не признает того, что больна. В настоящее время не проходит никакого лечения, соответствующего ее заболеванию, которое я определяю как параноидальную шизофрению в стадии обострения.

Тот факт, что пациентка не принимает нейролептики, заставляет опасаться, что она может внезапно перейти от слов к действиям и стать опасной».

* * *

Грейс Костелло вышла из больницы через один из служебных входов. Теперь она поднималась на север по Пятой авеню. Она чувствовала себя в безопасности, затерявшись среди туристов, слонявшихся мимо шикарных магазинов и ярко освещенных зданий. Конечно, некоторый риск все-таки был: в любой момент ее мог заметить кто-нибудь из бывших коллег. Но даже если бы это и произошло, они бы решили, что она просто похожа на их коллегу.

Нет, ей не о чем беспокоиться. Впервые с того момента, как она вернулась, Грейс позволила себе обратить внимание на то, что ее окружало.

Господи, как же ей нравилось жить и работать здесь! Нью-Йорк был самым живым городом на планете. Она знала все его кварталы, все улицы. Здесь все было особенным. Пятая авеню осталась такой же, как прежде. Все та же очередь, чтобы подняться на крышу Эмпайр-стейт-билдинг, два мраморных льва сторожат вход в Нью-йоркскую публичную библиотеку, витрины Тиффани сияют, как во времена Одри Хепберн, повсюду японские туристы, а сумки Луи Вуиттона по-прежнему стоят целое состояние.

Но что-то все-таки изменилось. Грейс не могла сказать, что именно. На Манхэттене стало чище, спокойнее, но дело было не в этом. Вокруг царила какая-то незнакомая атмосфера. Словно город чего-то лишился.

Дойдя до Сорок девятой улицы, Грейс повернула к Рокфеллер-центру, прошла через сад с шестью фонтанами и вышла на эспланаду, расположенную на одном уровне с улицей. Этот комплекс, выстроенный в стиле ар-деко, включал в себя четырнадцать небоскребов, здесь были свои парки, рестораны, торговые центры, даже своя сотня произведений искусства. Это был отдельный город внутри Манхэттена.

Грейс обошла Тауэр-плаза и вошла в кафе. Она села за маленький столик в углу, у огромного окна. Отсюда открывался удивительный вид на каток и знаменитого бронзового Прометея, несущего огонь сквозь струи воды, мимо разноцветных флагов.

Принесли меню, и Грейс вдруг почувствовала, что голодна так, будто не ела десять лет. Так, собственно, и было. Она медленно листала меню, восхищаясь огромным выбором пирогов и пирожных. Ей нравилось все: тирамису, маффины, брауни, вафли, булочки с корицей… В конце концов она заказала кофе латте и торт с тремя видами шоколада, хотя цены ее поразили. Семь с половиной долларов за кусок торта! Видимо, пока ее не было, мир сошел с ума.

Стоял прекрасный зимний день, холодный, но солнечный. Солнце отражалось от полированного льда на катке, заливало террасы, освещало фасады зданий. Грейс долго смотрела на детей, катавшихся на коньках, и чувствовала, как сжимается ее сердце. Она думала о своей дочери.

Каждый год в первый вторник декабря она водила Джоди смотреть, как вспыхивает иллюминация на огромной елке, установленной перед Рокфеллер-центром. Звезда года щелкала пальцами, и более двадцати тысяч лампочек зажигались одновременно. Это было великолепно. Джоди так любила все это, что Грейс и сама стала считать открытие рокфеллеровской елки лучшей нью-йоркской традицией.

Она порылась в карманах куртки. Бумажник был на месте, и в нем лежало то же, что и десять лет назад. Впервые после возвращения Грейс решилась взглянуть на фотографию дочери, и ее кожа тут же покрылась мурашками. Нет ничего более обманчивого, чем фотография. Мы думаем, что навсегда запечатлели счастливый момент, а на самом деле лишь прибавляем грусти, которой и так хватает в этом мире. Мы нажимаем на кнопку, а счастливое мгновение уже закончилось.

Грейс почувствовала, что на глазах у нее выступили слезы, и быстро вытерла их салфеткой. «Не время раскисать!»

У нее нет права поддаваться эмоциям. Ее послали сюда, чтобы она выполнила задание. Ее выбрали именно потому, что она была сильной, ответственной и дисциплинированной. Ее выбрали потому, что она была копом, а коп выполняет приказы.

* * *

В двух километрах от кафе, где сидела Грейс, Марк Рутелли патрулировал Центральный парк. Он остановил машину на Девяносто седьмой улице, там, где она пересекает парк, недалеко от баскетбольных площадок и теннисных кортов. С утра он уже опросил более двухсот человек, но так и не нашел никаких следов женщины, которая выдавала себя за Грейс Костелло. Разговор с Сэмом Гэллоуэем произвел на него такое впечатление, что он несколько раз просыпался ночью от кошмаров. Ему снилась Грейс. Она была жива и звала на помощь.

Конечно, он прекрасно понимал, что этого не может быть. Грейс умерла, он знал это лучше, чем кто-либо другой. Но достаточно было одного разговора, чтобы все снова поднялось на поверхность — сильные чувства, горечь, грусть…

У них с Грейс были непростые отношения. В то время Марк Рутелли пользовался у женщин большим успехом. У него была бездна обаяния и уверенности в себе, и, отправляясь с коллегами на субботнюю вечеринку, он редко возвращался домой один.

С Грейс все было иначе. Марку так и не хватило смелости признаться ей, что он ее любит. Иногда ему казалось, что она тоже влюблена в него, но он не был уверен. И главное, он чувствовал, что не вынесет отказа, потому что слишком сильно любил ее. Он очень боялся, что Грейс заметит это, обнаружит его слабое место, и скрывал свои чувства. Он вел себя как крутой мачо, которому неведомы чувства. Так он и застрял в той роли, которую выбрал сам, — в роли хорошего друга, на которого всегда можно положиться.

И в конце концов Грейс надоело ждать. Она уже некоторое время встречалась с одним лейтенантом из 4-го округа. Рутелли думал, что она делает это, чтобы заставить его ревновать и вынудить сделать признание, но и тогда он не решился открыть ей свое сердце. Он решил отступиться от Грейс, и их дружба едва не оборвалась.

Грейс совершенно не нужен был этот лейтенант из 4-го округа, просто она была беременна. Она мечтала о ребенке, и ее не пугали перспективы растить его одной. Но Рутелли, который хотел быть только первым, больше не делал попыток сблизиться с Грейс.

Он никого больше не полюбил, и его самым горячим желанием было оказаться в тот вечер на месте Грейс Костелло. Пуля, убившая Грейс, убила и его. Трещина в его душе превратилась в бездонную пропасть, а сам Марк Рутелли стал человеком, которого пожирает ярость.

Иногда, в особенно тоскливые вечера, он напоминал себе, что Грейс так никогда и не узнала о его истинных чувствах к ней. Это было его единственным утешением, этим он гордился больше всего.

* * *

Грейс пила кофе. Она убрала фотографию в бумажник и решила больше не смотреть на нее. И никаких попыток увидеться с Джоди. Она здесь для того, чтобы исправить ошибку, а не для того, чтобы внести еще большую сумятицу.

Кроме того, она знала, что уже не была той Грейс, которая погибла десять лет назад, хотя внешне ничуть не изменилась. Однако с тех пор, как она вернулась в Нью-Йорк, воспоминания о прошлой жизни то и дело настигали ее, словно она приходила в себя после комы. Она внимательно прочитала газетную статью, которую откопал Сэм Гэллоуэй, где кратко описывались обстоятельства ее гибели. Она не могла вспомнить, кто ее убил и как это произошло. Но она тут не для того, чтобы это выяснять. Перед ней четко поставлена задача, и ничто не помешает ей выполнить порученное.

Вдруг Грейс увидела за окном девочку лет пятнадцати на роликах, которая пускала мыльные пузыри. Легкие и прозрачные шары летели к окну и лопались, коснувшись стекла. Неожиданно для самой себя Грейс приветливо помахала девочке, и та улыбнулась ей. На зубах у нее были брекеты.

Как бы Грейс ни старалась думать о другом, единственным, что ее по-настоящему занимало, была Джоди. Где она, что с ней?

* * *

Рутелли сел в машину и захлопнул дверцу. Он дежурил, и до вечера было еще далеко, но ему ужасно хотелось выпить. Второй раз за день он вспоминал подробности разговора с молодым врачом. Прекратить пить? Если бы это было так просто! Он уже как-то пытался, и у него начались галлюцинации. Он видел ящериц, варанов и игуан, которые пожирали его внутренности, грызли руки и ноги. Настоящий кошмар.

Марк Рутелли ехал на юг, вдоль западной части Центрального парка, к площади Коламбус-серкл. Он поправил зеркало заднего вида и увидел собственное отражение. Собственное лицо показалось ему каким-то нечетким, расплывчатым. Что происходит с его жизнью? Будет ли он и дальше каждый день падать все ниже, пока его уже нельзя будет спасти? Он очень этого боялся, а чуда, которое могло бы все изменить, не предвиделось.

«Завязать… Бросить пить… Но ради кого? Ради чего?»

Марк знал, что у него еще осталось достаточно сил. Гнев, который сжигал его изнутри, был не только разрушительным. Иногда от гнева до решимости всего один шаг. И словно чтобы доказать что-то самому себе, Рутелли решил не пить до вечера. Пока он обойдется одним кофе.

Не доезжая до Таймс-сквер, он вдруг свернул к Рокфеллер-центру. Остановил машину у тротуара, купил кофе в картонном стаканчике и отправился с ним на Тауэр-плаза. Он не был тут целую вечность. Раньше он любил это место. Несколько лет подряд он приходил сюда с Грейс и ее дочкой полюбоваться на иллюминацию. Рутелли встал у ограждения вокруг катка и долго смотрел на счастливых людей, которые кружили на льду. Родители подбадривали детей, снимали их на видеокамеру, фотографировали. Вокруг раздавались радостные крики, шутки, смех. И все это напоминало ему о его горе.

Если бы он посмотрел направо, в сторону «Харпер-кафе», то, может быть, увидел бы ту, которая занимала все его мысли. В эту минуту Грейс Костелло была всего в десяти метрах от него.

Но он никогда не узнал об этом.

* * *

Погруженная в свои мысли, Грейс также не заметила бывшего напарника. Покончив с тортом, она вышла из кафе через выход на противоположной стороне. Застегнув куртку, она сделала несколько шагов по улице. Становилось холодно. Грейс снова испытала странное чувство, будто в городе чего-то не хватает, но она так и не понимала, чего именно. Она нахмурилась, посмотрела на север, потом на юг. В ее голове стремительно проносились картины нескольких последних дней.

И вдруг ей показалось, что она поняла. Это было невозможно, но все-таки… Не могли же они просто взять и исчезнуть!

Нужно спросить у Гэллоуэя в следующий раз.

* * *

В конце рабочего дня Сэм вернулся в свой кабинет. Уже совсем стемнело, но он решил немного посидеть в темноте у окна. Он смотрел вдаль, туда, где был Манхэттенский мост. Сэм думал обо всем, что сказала ему Грейс. Это было очень странно. Да, утратив связь с реальностью, рассудок нередко выбирает удивительные пути.

Вдруг ему показалось, что он слышит чье-то прерывистое дыхание. Здесь кто-то есть! Сэм зажег маленькую настольную лампу. Ее мягкий свет рассеял темноту.

Никого.

Но Сэм определенно ощущал чье-то присутствие. На краю стола лежали рисунки Анджелы. Он стал их рассматривать, один за другим, сам не зная, чего ищет.

Может быть, в этих рисунках есть какой-то скрытый смысл?

Когда Сэм учился на медицинском факультете, на него огромное впечатление произвела практика, которую он проходил в колонии для несовершеннолетних. Они рисовали только убийства и насилие. Сэм заинтересовался этим явлением и научился анализировать и расшифровывать детские рисунки. Он даже написал об этом статью в медицинский журнал и прочитал множество литературы, посвященной этой теме. В книгах было описано немало сложных случаев. Иногда рисунки говорили о том, что ребенок точно знает, что умрет. Дети изображали свою смерть, как бы предвосхищая то, что произойдет на самом деле, пользуясь последней возможностью отправить весточку своей семье. Как ни странно, но большинство этих рисунков были такими безмятежными, словно дети, достигнув другого берега, победили страх и страдание. Самое большое впечатление на Сэма произвели рисунки детей — узников концлагерей. На стенах бараков они рисовали бабочек.

Думая обо всем этом, Сэм добрался до последнего рисунка Анджелы, перевернул стопку и вдруг заметил маленькие знаки в каждом углу листа — круги, треугольники, звезды.

Он уже видел такие знаки на первом рисунке, который Анджела подарила ему! Он заволновался и полез в карман пальто, чтобы еще раз взглянуть на него. Действительно, на обороте рисунка были те же загадочные знаки.

«А что, если это шифр? Что, если…»

Дверь в кабинет захлопнулась, и Сэм вздрогнул. Только сейчас он заметил, что в помещении так холодно, что его дыхание превращается в пар. Он начал развешивать рисунки Анджелы на пробковой доске. Повесив последний, двадцатый рисунок, он направил на доску лампу. Рисунки сложились в большую абстрактную картину, но в ней просматривались какие-то вполне определенные формы, как на рисунках для детей, где нужно искать животных, спрятавшихся в лесу среди листвы.

Сэм, как зачарованный, не мог оторвать глаз от этой картины. Он то отходил дальше, то приближался, рассматривая ее со всех углов. Он чувствовал, что здесь точно что-то зашифровано. Призыв, просьба о помощи, предупреждение…

Он отошел к окну и снова посмотрел на картину. И разразился про себя страшными ругательствами.

«Черт бы побрал все это!»

Сэм протер глаза, отошел в сторону, потом вернулся обратно. Так, похоже, теперь он сам сошел с ума!

Он выбежал в коридор и направился в служебный туалет. Там он умылся и посмотрел на себя в зеркало, которое висело над раковиной. Он был бледен, и руки у него дрожали.

Через некоторое время Сэм вернулся к себе в кабинет в страшном волнении, полный дурных предчувствий. Он снова подошел к окну, сел на подоконник и посмотрел на картину.

Отсюда было видно, что буквы с искаженными очертаниями на рисунках складывались в надпись. В очень простую и страшную надпись:

ГРЕЙС ГОВОРИТ ПРАВДУ

18

Когда мы начинали, жизнь без наркотиков казалась невозможной, но в то же время это было ужасное рабство.

Но я все равно рада, что снова принимаю наркотики.

Я счастлива! Счастлива!

Лучше всего было вчера вечером.

С каждым разом все лучше и лучше.

Синяя трава.

Дневник пятнадцатилетней наркоманки[25]

Юг Бронкса, квартал Хайд Пирс

Пятнадцатилетняя Джоди Костелло проснулась в насквозь мокрых простынях. Ее знобило, тело сотрясала крупная дрожь. Джоди с трудом поднялась и поплелась к окну.

«Что я делаю в этой дыре?»

В любом путеводителе по Нью-Йорку сказано, что этот район лучше обходить стороной. Хайд Пирс расположен всего в нескольких километрах от великолепного Манхэттена, но это не мешает ему быть совершенно бандитским кварталом. Несколько многоквартирных домов, покрытых граффити, никаких магазинов, а вокруг пустыри, усеянные обгорелыми остовами машин, которые никто и не думает отсюда убирать.

У Джоди была ломка. Все болело. Ноги сводило судорогами, суставы трещали. Казалось, что кости крошатся на множество маленьких кусочков.

«Черт, черт, я должна достать дозу!»

Сердце билось все сильнее, грудь вздымалась. Джоди потела, ее бросало то в жар, то в холод. Живот крутило, почки болели так, словно их проткнули железной спицей.

«О черт!»

Джоди задрала ночную рубашку и метнулась к унитазу. В щербатом зеркале на двери туалета отражалось то, чего она предпочла бы не видеть. Когда Джоди была маленькой, ей часто говорили, что она очень хорошенькая. У нее были красивые золотые локоны и зеленые глаза. Но она знала, что теперь она стала совсем другой.

«Ты просто тряпка, ничтожество, сожранное наркотиками».

На ее истощенное тело было страшно смотреть. Спутанные, обесцвеченные перекисью волосы с синими и красными прядями свисали на лицо. Черные круги под глазами были похожи на потеки туши. Она высвободила волосы, застрявшие в серьге, которая украшала проколотый нос. Еще одна серьга была в пупке, и там, похоже, начиналось нагноение.

«Ай!»

У нее больше не осталось сил. А ведь раньше она много занималась спортом. Она играла в баскетбол, потому что была высокого роста. Очень высокого. Но чувствовала она себя маленькой и хрупкой, как ребенок. Потому что в ее сердце была огромная незаживающая рана. Когда Джоди было пять лет, не стало ее матери, и эта смерть заставила Джоди узнать, что такое тоска и ужас. И она не выдержала этого испытания. Они с матерью были очень близки. Настолько, насколько могут быть близки мать и дочь, растущая без отца. Но Джоди не искала себе оправданий.

Сразу после того, как ее мать погибла, Джоди отдали в приемную семью, но из этого не вышло ничего хорошего. Все твердили, что она невыносима, и это, скорее всего, было правдой. Больше всего ее беспокоило чувство незащищенности, и она делала все возможное, чтобы заглушить его.

Когда Джоди было десять лет, она начала нюхать растворитель, который нашла в ванной комнате. А потом стала наведываться в домашнюю аптечку за транксеном. Приемная семья отказалась от нее, и ей пришлось вернуться в приют. Она стала воровать по мелочи — шмотки, дешевые украшения, но скоро попалась и провела полгода в закрытом учреждении для малолетних преступников.

Там Джоди узнала, что есть вещи гораздо круче растворителя. И стала употреблять все, что попадалось под руку: экстази, крэк, героин, траву, таблетки… С некоторых пор она жила только ради этого.

Она постоянно гналась за кайфом, чтобы заглушить страх. Когда она впервые попробовала наркотики, это было так потрясающе, что она захотела снова и снова испытать это удивительное чувство. Да, потом начнется ад, но первый раз прекрасен, к чему отрицать?

Короче, наркота стала для Джоди идеальным средством от невыносимых страданий. Она помогала скрывать чувства. Все считали, что Джоди невероятно крута, но это было не так. Ей все время было страшно. Она боялась жизни, каждого следующего дня, вообще всего на свете.

К сожалению, она очень быстро попала в зависимость от наркотиков. Неприглядная правда заключалась в том, что с каждым разом доза становилась все больше. И принимать ее приходилось все чаще.

Прежде чем попасть сюда, Джоди два месяца провела на улице. Она жила тут с девчонкой, с которой познакомилась, когда покупала наркотики. Выйдя из учреждения для малолетних преступников, Джоди в школу даже не заглядывала, хотя раньше училась хорошо. Она была очень развита для своего возраста, и учителя говорили ей, что она умная. Она очень любила читать, но книги не могли спасти ее от страха. Книги не помогали стать по-настоящему сильной. Или она читала не те книги.

Джоди уже давно не доверяла взрослым. Все, что копы и воспитатели говорили ей, сводилось к тому, что она плохо кончит. Спасибо большое, она об этом и сама догадывалась. Джоди прекрасно понимала, что неуклонно движется навстречу смерти. Однажды она даже приняла целую упаковку снотворного, собираясь совершить великий переход. Но таблетки оказались недостаточно сильнодействующими, и она целую неделю провела в полной отключке. Лучше было бы перерезать вены. Не исключено, что когда-нибудь…

А сейчас нужно раздобыть дозу. И это значит, что придется идти к Сирусу.

Джоди встала с унитаза и спустила воду. Живот уже не так болел, но зато теперь ее тошнило и голова кружилась. От нее воняло, но у нее не было сил принять душ. Она натянула замызганные джинсы, свитер и старую куртку военного покроя.

«Сколько у меня денег?»

Джоди вернулась в комнату. Накануне около Парк Слоуп она вырвала сумочку у какой-то японки. «И это даже не настоящая Прада». Она открыла кошелек. В нем оказалось всего двадцать пять жалких долларов.

Этого было мало, но у Сируса наверняка что-нибудь найдется и за эти деньги. И Джоди отправилась на улицу. На город с неба сеял мелкий ледяной дождь. Джоди прикрыла глаза рукой, чтобы хоть как-то защититься от ветра, который нес по улице распоротые пакеты и грязную бумагу из переполненных урн.

Единственным, кто когда-то помог Джоди, был тот коп, Марк Рутелли, бывший приятель ее матери. Однажды он даже пытался ее отмазать, когда она украла у врача бланки рецептов. Дело получило огласку, и Рутелли едва не потерял работу. С тех пор Джоди старалась не попадаться ему на глаза. Она не хотела, чтобы у него были неприятности, и не хотела, чтобы ее сравнивали с матерью.

Джоди направилась к дому, в котором все почтовые ящики были вырваны из стены. Растолкала подростков, толпившихся на лестнице, и наконец оказалась перед нужной дверью. Она долго звонила, но никто не открывал. Она слышала, что в квартире на полную мощность работают радио и телевизор. Тогда она начала стучать кулаком.

— Сирус, открой!

Через несколько минут дверь распахнулась. На пороге стоял толстый чернокожий подросток. Он совсем недавно распрощался с детством, но был уже огромного роста.

— Привет, крошка!

— Дай мне войти.

Он схватил ее за руку и втащил внутрь. Телевизор орал так, что звонка в квартире просто не было слышно. В обшарпанной квартирке царил полумрак, повсюду валялись объедки, воздух был затхлым. Сирус вошел в комнату, которая служила ему гостиной, плюхнулся в старое продавленное кресло и убавил звук навороченной плазменной панели.

Он собирался открыть шторы и окна, чтобы впустить в дом свет и немного проветрить, но Джоди не дала ему этого сделать.

— Что у тебя есть? — спросила она.

— Это зависит от того, сколько ты принесла.

— Двадцать пять.

— Двадцать пять баксов? Ну, ты не Билл Гейтс…

Сирус порылся в кармане, достал полиэтиленовый пакетик и помахал им перед носом у Джоди. Она подошла поближе и презрительно посмотрела на то, что он ей предлагал.

— Что, больше ничего нет?

Сирус широко улыбнулся.

— За это нужно еще немного добавить, — ответил он, расстегивая джинсы.

— И не мечтай.

— Да ладно тебе, иди сюда, крошка…

— Пошел ты! — крикнула Джоди, попятившись. Она еще никогда не занималась сексом за дозу. Это был последний рубеж, который она пока не перешла. Но она знала, что рано или поздно наступит день, когда у нее опять будет ломка и она явится в эту самую квартиру без единого доллара в кармане. И никто не знает, что тогда случится.

Джоди швырнула Сирусу деньги, он бросил ей пакетик, и она поймала его на лету.

— Развлекайся, детка, — сказал он ей и, прибавив звук, начал подпевать рэперу, которого показывали по телевизору. Слова он знал наизусть.

Джоди захлопнула дверь и скатилась вниз по лестнице. Совсем окоченев, она бежала мимо одинаковых высоток. И всю дорогу ее преследовали ужасные мысли. Еще несколько метров, и можно уколоться. На худой конец, можно сделать это прямо во дворе. На стоянке, среди мальчишек, которые катаются на скейтах между мусорными баками. Джоди мечтала только об одном — зарядить дозу, расслабиться, отключиться. Ни о чем не думать. И через некоторое время почувствовать, что страх исчезает. Его просто больше нет.

Она взлетела по лестнице со скоростью света, пинком захлопнула дверь и ворвалась в ванную комнату. Трясущимися руками разорвала упаковку и вытряхнула на ладонь маленький коричневый комок. Тут было мало, чтобы покурить, и Джоди решила уколоться.

Конечно, был некоторый риск — этот придурок Сирус мог натолкать туда чего угодно: тальк, какао, толченые таблетки. А может, и крысиную отраву!

Тем хуже, значит, придется рискнуть. И надеяться, что смерть от передоза настигнет ее не сегодня.

Джоди открыла аптечку, которая висела над раковиной, и вытащила все, что нужно для укола. Она положила коричневый шарик в половинку стеклянной бутылки из-под кока-колы, добавила немного воды и несколько капель лимонного сока. Зажигалкой подогрела дно, профильтровала жидкость через клочок ваты. К счастью, один шприц завалялся у нее с прошлого раза. Очень удачно. Иглой она вытянула всю жидкость из ваты. Нащупала вену на руке. Поднесла к ней иглу. Воткнула и закрыла глаза. Глубоко вдохнула и выпустила содержимое шприца в вену.

Теплая волна прошла по всему телу, снимая напряжение. Джоди легла на пол, уткнувшись головой в ванну. Она почувствовала, что улетает, что вокруг медленно возникает нечто вроде шара. Ей казалось, что она отделяется от своего тела.

Хорошо, что ее мать никогда этого не увидит. Наверное, умирая, она думала, что ее дочь ждет прекрасная жизнь, полная любви и счастья.

«Очень жаль, мама, но я просто грязная наркошка».

В том, что твои родители умерли, есть свои плюсы. Например, ты никогда уже их не разочаруешь.

Джоди вытащила из кошелька единственную фотографию матери, которая у нее осталась. Ей самой тут три или четыре года. Мама держит ее на руках. За спиной у них озеро и горы. Наверное, это Рутелли снимал.

Медленно, круг за кругом, Джоди спускалась в лишенный всяких звуков ад, напевая песенку… Это была ария Гершвина, которую мать пела ей вместо колыбельной: «Someone to Watch over Me».[26]

Тучи за окном рассеялись. Солнечные лучи скользили по стенам домов, но Джоди их не видела.

19

Человеческая жизнь подобна дуновению.

Книга Иова

Когда Сэм открыл дверь палаты номер 808, Маккуин заканчивал партию в шахматы на электронной доске.

— Кто выиграл? — спросил Сэм, просматривая сведения о состоянии здоровья пациента.

— Я ему поддался, — ответил Маккуин.

— Поддались компьютеру?

— Ну да, захотелось сделать ему приятное. Иногда у меня бывает такое настроение. А вы, похоже, сегодня не в духе.

— Да, но тем не менее я врач…

— А я болен раком.

Едва успев закончить фразу, Маккуин зашелся кашлем. Сэм забеспокоился, но старик махнул рукой.

— Доктор, все в порядке, не волнуйтесь. Сегодня я не умру.

— Я счастлив.

— А знаете, чего бы мне хотелось?

Сэм сделал вид, что задумался.

— Ну, не знаю… Гаванскую сигару? Стриптизершу? Бутылку водки?

— Мне бы хотелось выпить с вами.

— Но послушайте…

— Доктор, я не шучу. Немного пива в мужской компании. Тут недалеко есть кафе «Портобелло»…

— Леонард, даже не думайте.

— И что мне помешает туда отправиться?

— Правила поведения, принятые в нашей больнице.

Маккуин пожал плечами:

— Ну же, доктор! Один стаканчик напоследок! Мы с вами, в настоящем прокуренном баре, где играет музыка…

— Леонард, вы же с трудом держитесь на ногах.

— Сегодня я отлично себя чувствую. У меня в шкафу есть пиджак и пальто. Подайте их мне.

Сэм покачал головой.

Маккуин был настоящим бизнесменом, предпринимателем. Сорок лет он создавал предприятия и руководил ими. Еще в молодости он сколотил целое состояние, разорился и снова поднялся на гребне волны. Он любил риск и обладал особым даром убеждать, который не изменил ему даже теперь, на пороге смерти, в больничных стенах.

— Эй, это займет всего час. И назовите хоть одну причину, чтобы отказаться от нашей затеи.

— Я с легкостью найду целую сотню причин, — ответил Сэм, не давая сбить себя с толку. — И первая из них: я рискую потерять работу.

— Чушь! Обещаю не сыграть в ящик во время нашей вылазки.

— Нет, это слишком рискованно.

— Но вы все-таки согласны, да? Ведь вы отличный парень.

Сэм не выдержал и улыбнулся. Маккуин понял, что победил.

* * *

«ПОСОЛЬСТВО ФРАНЦИИ

КОММЮНИКЕ ДЛЯ ПРЕССЫ

Наша молодая соотечественница Жюльет Бомон в ближайшие часы предстанет перед Третьим трибуналом Квинса, который должен решить вопрос о ее освобождении. Полиция Нью-Йорка признала, что мадемуазель Бомон не имеет никакого отношения к авиакатастрофе, которая несколько дней назад повергла в траур Соединенные Штаты Америки.

Наше Генеральное консульство в Нью-Йорке и посольство в Вашингтоне предприняли энергичные меры для того, чтобы сложившаяся ситуация разрешилась к удовлетворению обеих сторон».

* * *

Сэм и Леонард сидели в тихом уголке, в самой глубине зала «Портобелло». Лампа, стоявшая посреди стола, мягко освещала их лица. Леонард наслаждался обстановкой и маленькими глотками пил пиво. Сэм заказал стопятидесятую чашку кофе за день.

— Ну, доктор, что-то мне подсказывает, что у вас есть новости о главной женщине вашей жизни…

— Почему вы так решили?

— Я чувствую такие вещи.

— Может, поговорим о чем-нибудь другом? — предложил Сэм.

— Без проблем, — легко согласился Маккуин. — Вы так до сих пор и не собрались погостить у меня в Коннектикуте?

— Обязательно заеду туда на днях, — пообещал Сэм.

— Свозите туда вашу подружку, ей понравится…

— Леонард!

— Ладно-ладно, молчу. Но пообещайте, что, когда будете там, не забудете заглянуть в подвал.

— И попробовать ваши знаменитые вина?

— Совершенно верно. Там есть одна особенная бутылка: бордо «Шеваль Блан» тысяча девятьсот восемьдесят второго года, которую я хранил как зеницу ока. Потрясающее вино, просто фейерверк вкуса.

— «Шеваль Блан», — повторил Сэм с чудовищным акцентом.

— «White Horse», — перевел Леонард.

— Это виски?..

Маккуин закатил глаза.

— О боже. Вы вообще ничего не понимаете!

— Ну да, — признал Сэм.

— Ладно, неважно. Все равно выпейте это вино вместе с ней.

— Она француженка, — сказал Сэм.

— Значит, сможет оценить по достоинству.

Несколько минут никто не произносил ни слова.

Сэм сунул руку в карман и нащупал пачку сигарет, хотя знал, что закурить ему удастся не скоро. Маккуин спросил:

— Почему вы не с ней сегодня вечером?

— Потому что не могу.

— Думаете, у вас еще будет время, да? Мы всегда так говорим, но…

— Она в тюрьме.

Маккуин замолчал на полуслове.

— Доктор, вы шутите?

Сэм покачал головой.

— Я объясню… — И он рассказал старику, как влюбился в Жюльет с первого взгляда, рассказал о снегопаде, о сказочных выходных, о размолвке в аэропорту.

— Я не понимаю, зачем она сказала, что она адвокат?..

— Ну не будьте таким наивным! Она не призналась, что была официанткой, чтобы не казаться простушкой, которая заигрывает с богатым блестящим врачом.

— Но я не богат, — возразил Сэм, — и я вовсе не блестящий. Обычный специалист, и все.

— Хм, специалист? Тогда уж точно не в области женской психологии!

Сэм сначала возмутился, но все-таки признал, что Леонард прав.

— Соврала не только Жюльет. Я сказал ей, что женат.

Маккуин вздохнул.

— Опять ваша Федерика!

Сэм поднял руку, призывая его остановиться.

— Я должен вам кое-что сказать.

И Сэм рассказал старику то, о чем не говорил еще никому. Рассказал историю их трудной любви с Федерикой. Маккуин внимательно слушал, и вскоре его обычное любопытство сменилось искренним сочувствием. Как правило, Сэм был не склонен откровенничать, но в тот вечер говорил без всякого стеснения. С Леонардом он был знаком не так давно, но что-то в нем вызывало доверие. Маккуин обладал той мудростью, которая открывается тем, кто смирился с близкой смертью, и это внушало Сэму уважение и задевало чувствительные струны в его душе.

Было уже поздно, когда он закончил свой рассказ. На улице стало меньше машин. Кафе скоро должно было закрыться, последние клиенты расходились. Маккуин и Сэм молча вернулись в больницу. Леонард устал. Сэм проводил старика в палату, незаметно поддерживая его. Перед тем как проститься, Маккуин указал на карман халата, в котором Сэм всегда носил маленький диктофон, которым пользовался во время обходов.

— Думаю, вы должны рассказать Жюльет обо всем. Так, как рассказали мне.

* * *

Жюльет сидела в камере на койке, прислонившись к стене, опустив голову на руки. Она чудовищно устала и уже ничего не боялась. В голове теснились сотни вопросов. «Что такое жизнь и зачем она нужна? Что такое удача и от чего она зависит? Насколько мы вольны выбирать свою судьбу? Судьба или случай — что важнее?»

Чтобы выбить из Жюльет какие-то дикие признания, инспектор Ди Нови угрожал посадить ее на «Баржу», в плавучую тюрьму, стоявшую на якоре недалеко от Бронкса. Но она не сдалась. Сокамерницы, большей частью негритянки и латиноамериканки, называли ее Француженкой и не могли понять, за что ее тут держат.

Жюльет призналась, что подделала дату на визе, но этого было мало, чтобы считать ее террористкой. Она сделала это ради мужчины. Ради того, кто посмотрел на нее не так, как другие. Кто заставил ее почувствовать, что она особенная, удивительная, неповторимая.

И если бы понадобилось, она бы сделала это снова.

Потом Жюльет подумала о родителях, о сестре… Даже если ее выпустят из тюрьмы и отправят домой, это ничего не изменит. Она снова всех подвела. Что бы она ни делала, она никогда не будет соответствовать их высоким требованиям.

Она хотела стать кинозвездой, а стала официанткой. Она хотела понравиться мужчине, а попала в тюрьму. Просто неудачница…

Загремели ключи, охранник принес обед. Жюльет проковыляла к окошку, как птица с перебитым крылом. В горле пересохло. Она открыла бутылочку минеральной воды и выпила сразу половину.

Жюльет заметила свое отражение в металлическом подносе. Оно было мутным, но все равно было видно, что ее лицо стало бледным и осунулось, зрачки расширились от недосыпа. Грустно усмехнувшись, Жюльет вспомнила, сколько часов потратила, чтобы стать самой красивой. Сколько часов потеряно, чтобы соответствовать современным канонам красоты. «Почему считается, что за красивым фасадом обязательно скрывается прекрасная душа? Почему в наше время все хотят быть молодыми и стройными, хотя начиная с определенного возраста становится очевидно, что в этой борьбе невозможно победить?»

Жюльет пересматривала свои жизненные ориентиры. Она поклялась себе, что отныне ее выбор всегда будет в пользу естественности. Если она должна быть на кого-то похожа, то она будет похожа только на себя.

Раздалась сирена. Скоро выключат свет. Жюльет вернулась на койку, лампочка под потолком все тускнела, пока совсем не погасла.

Наступила полная темнота, и Жюльет вдруг показалось, что у нее в животе зашевелились гадкие липкие черви. Сердце отчаянно забилось, и вскоре по ее щекам полились горячие слезы. Она тихо плакала, окоченев от холода и страха. Она знала, что не сможет спать. Каждый раз, когда выключали свет, она начинала думать о тех, кто погиб в авиакатастрофе. Некоторых она вспоминала особенно ясно, хотя видела их не больше нескольких секунд, когда покидала самолет. Снова и снова пытаясь заснуть, она слышала голоса, которые будили ее, когда она вот-вот должна была соскользнуть в блаженное забытье.

Голоса, звавшие ее с того света, полные боли и ужаса.

Голоса, упрекавшие ее за то, что она осталась жива. Голоса, которые говорили, что она тоже должна была умереть…

* * *

Сэм уже собирался уходить, когда дежурная медсестра окликнула его.

— Доктор Гэллоуэй, вас ждет женщина, — сказала она, указывая в конец холла.

— Пациентка?

— Думаю, что нет.

Сэм пересек холл, надеясь, что это не Грейс Костелло.

Женщина стояла у окна, глядя в темноту. На ней было прямое пальто, шарф от Бербери, прямые волосы падали на плечи.

Одежда, прическа…

— Жюльет! — воскликнул он, бросаясь вперед.

Женщина вздрогнула и обернулась. Она была того же роста, в той же одежде, но это была не Жюльет.

— Доктор Гэллоуэй? Меня зовут Коллин Паркер, я соседка Жюльет.

Немного смутившись, Сэм поздоровался. Девушка откровенно разглядывала его. Сэм тоже пристально посмотрел на нее, отметив тонкие черты лица и зеленые глаза. Коллин была красива и знала это.

— Я читала сегодняшние газеты и до сих пор не могу прийти в себя. Жюльет подозревают в том, что она взорвала самолет! Да она даже микроволновкой пользоваться не умеет.

Сэм вежливо улыбнулся. Коллин продолжала:

— Ее адвокат рассказал о том, что вы предприняли. Он сказал мне, как вас найти.

— Мне кажется, есть надежда, что завтра Жюльет освободят.

Коллин кивнула. Сэм догадался, какой вопрос вот-вот должен был сорваться с ее губ.

— Вы давно знакомы с Жюльет?

— Не очень, — честно сказал он.

— Несколько месяцев?

— Несколько дней.

Коллин снова внимательно на него посмотрела. Чем больше она его слушала, тем яснее понимала, что в нем привлекло Жюльет: удивительное сочетание уверенности и мягкости, блеск глаз, который так волновал…

— Я должна задать вам один вопрос, — сказала Коллин после некоторого колебания.

Сэм кивнул.

— Почему вы помогаете женщине, о существовании которой неделю назад даже не подозревали?

— Это очень просто и в то же время сложно, — ответил Сэм.

Коллин помолчала.

— Я знаю только одну вещь, которая очень проста и в то же время сложна.

— И что это?

— Любовь.

* * *

Несколько часов спустя в Гарлеме, посреди нью-йоркской ночи, высокая фигура проскользнула в здание из кирпича. В этих просторных складских помещениях — неподалеку от здания, где обосновался Клинтон после того, как покинул Белый дом, — хранились отчеты о вскрытиях по закрытым или пересмотренным уголовным делам.

Грейс Костелло вошла в холл офисного здания. Вокруг было тихо. Она посмотрела на часы: чуть больше трех часов утра. Как она и думала, дежурных было не много.

— Добрый вечер, — сказала она служащему, зевавшему во весь рот за стойкой администратора.

— Здравствуйте. Похоже, на улице собачий холод?

— Да, — ответила она, сдавая удостоверение и значок, как полагалось по инструкции.

Она знала, что в эту минуту камера наблюдения записывает все ее движения, но сознательно пошла на риск. Никто никогда не просматривает эти записи, думала она. Никто из тех, кто мог бы ее узнать.

— Я бы не отказалась от кофе, — сказала она, растирая озябшие руки.

— Там есть автомат… — Дежурный указал в конец коридора.

Грейс улыбнулась ему своей фирменной улыбкой, которая безотказно действовала на любого, даже самого уверенного в себе мужчину. Это было ее универсальное оружие. Оружие, применять которое было даже не совсем честно. Но иногда приходилось, вот как сегодня вечером.

— Я сам принесу вам кофе.

— Это так мило с вашей стороны!

— Кстати, меня зовут Робби.

— Очень приятно.

Робби пошел к автомату, чтобы купить кофе, и Грейс проскользнула на его место, к компьютеру. Она ввела свое имя, и на экране появились строчки:

Грейс Лорен Костелло

Дело № 1060–674

Она записала цифры на листочек, дождалась Робби и попросила принести дело, назвав цифры, а не имя жертвы.

— Я вас тут раньше не видел, — заметил дежурный.

— Последние несколько лет у меня проблемы со здоровьем, — объяснила она.

— А выглядите вы хорошо.

Он вернулся через несколько минут и протянул ей толстую картонную папку. Слава богу, он не обратил внимания, чье именно это дело.

Поблагодарив его, Грейс нашла небольшой тихий кабинет, чтобы спокойно изучить дело. Она знала, что ей предстоит пережить то, чего не переживал никто и никогда. Перед ней лежал отчет о вскрытии ее собственного тела.

Несмотря на все попытки сохранить невозмутимость, руки Грейс дрожали, когда она открыла первую страницу.

ОБЩИЕ СВЕДЕНИЯ

Грейс Лорен Костелло

Пол: женский.

Расовая принадлежность: белая.

Возраст: 38 лет.

Рост: 1 м 79 см.

Вес: 66 кг.

«66 кг! Если бы я знала, что меня ждет, ни за что бы не села на диету!» — подумала Грейс, пытаясь призвать на помощь свое чувство юмора. Она стала читать дальше, стараясь найти то, что поможет ей вспомнить обстоятельства своей смерти. В отчете говорилось, что ее труп нашли в пять часов утра, в ее машине, на маленькой улочке неподалеку от Манхэттенского моста. «И что я там делала?»

Грейс вытащила из конверта пачку полароидных снимков. Она умела держать себя в руках, но то, что она почувствовала, когда увидела фотографии собственного трупа, было почти невозможно вынести. Она была убита. Получила пулю в голову. Стреляли сзади, пуля снесла левую часть черепа и застряла в правом полушарии мозга. На снимках задняя часть ее головы выглядела как кровавое месиво. Больше никаких следов на теле, за исключением синяка на скуле. Никаких свидетельств пыток, насилия, попыток самообороны. Она ничего не успела сделать. Кто-то, к кому она повернулась спиной, разнес ей череп.

Грейс едва не пропустила последние две страницы — токсикологический отчет. Она была уверена, что там не будет ничего интересного. Но ей пришлось трижды перечитать его, настолько ее ошеломило то, что там было написано. В ее крови были обнаружены следы кокаина.

Грейс сжалась. То, что она прочитала, потрясло ее. Что-то в этой истории не сходилось. Никогда в жизни она не употребляла наркотики! Совершенно оглушенная, она встала, подошла к стойке дежурного и сдала дело. Вышла на улицу. Ледяной ветер обжигал лицо, но она не замечала этого. В голове у нее три вопроса сплелись в клубок, как ядовитые змеи. Кто ее убил? Почему у нее в крови были наркотики? И было ли все это связано со странным заданием, которое ей было поручено?

* * *

Вторник, утро

В половине десятого Жюльет Бомон предстала перед Третьим трибуналом Квинса. Входя в зал, она надеялась увидеть знакомые лица, но слушание по ее делу не было публичным, Сэм и Коллин не могли присутствовать.

По совету адвоката Жюльет настаивала на том, что виновна только в неподчинении силам правопорядка и в нарушении иммиграционного законодательства.

Нью-йоркская полиция не смогла доказать ее причастность к авиакатастрофе, трибунал снял обвинения, и после прений с прокурором ее приговорили только к штрафу в полторы тысячи долларов.

Жюльет привезли в комиссариат, где она получила обратно свои вещи, а потом в офис иммиграционной службы, чтобы начать процедуру высылки из страны. Жюльет ожидала, что ее немедленно выдворят во Францию, но какая-то странная комиссия, занимавшаяся расследованием дел, связанных с внутренней безопасностью, созданная после трагических событий одиннадцатого сентября, внезапно сообщила, что намерена допросить Жюльет в ближайшие несколько дней. В полдень процедура выдворения из страны была приостановлена, и по иронии судьбы Жюльет вышла на свободу с визой, действие которой было в виде исключения продлено до того времени, когда ее вызовут на допрос.

Коллин ждала ее на улице. Подруги бросились друг другу на шею. Они обнимались и плакали, и в эти минуты были близки так, как никогда раньше. Они вернулись на такси в их квартиру. Был чудесный ясный день, и Жюльет казалось, что яркий солнечный свет возвращает ее к жизни.

Дома она тут же наполнила ванну горячей водой, в ванной комнате стало жарко, как в сауне. Она разделась и нырнула в душистую воду. Погрузившись в пену с головой, она на несколько секунд задержала дыхание, стараясь ни о чем не думать. Она восстанавливала силы.

Арест и пребывание в тюрьме стали для нее испытанием, к которому она не была готова. Она никогда не сможет это забыть. Можно только надеяться, что случившееся не оставит в ее душе слишком тяжелой раны. А пока она хотела просто ни о чем не думать и была благодарна подруге за то, что та не донимает ее расспросами.

Жюльет вынырнула на поверхность и сделала глубокий вдох. Она чувствовала себя измученной и в то же время обновленной и полной энергии. Ей казалось, что сейчас она может проспать трое суток или пробежать без остановки десять километров.

Надев халат, она вышла в гостиную и сказала Коллин:

— Спасибо, что встретила меня.

Коллин кивнула на дорожную сумку, стоявшую на диване.

— Я привезла тебе, во что переодеться. Жюльет стала рыться в сумке, словно это был сундук с сокровищами. Там оказались вещи, которые она носила, когда была студенткой и даже раньше.

— Знаешь, он очень волновался за тебя… — заметила Коллин как бы между прочим.

— Кто волновался?

— А ты как думаешь?

— Не знаю.

— Может быть, мистер Эндрю, наш девяностолетний сосед? Должна сказать, — продолжала Коллин, улыбнувшись, — я понимаю, что ты не устояла. Он действительно… Как это по-французски? Beau?[27] Нет, не подходит. Mignon?[28] Тоже не то слово. В общем, он настоящий мужчина.

— Я не понимаю, о ком ты говоришь.

— Ну, как хочешь. Не будем больше об этом. Жюльет продолжала перебирать свою одежду, пытаясь найти что-нибудь подходящее. Наконец она достала свитер крупной вязки, расшитый бусинами и стразами, вполне приличную вышитую блузку и застиранные, потертые джинсы со множеством карманов, которые она купила еще в Париже, когда училась в школе.

Изображая восторг при виде этих сокровищ, она обдумывала то, что ей сказала Коллин. Она уже пожалела о том, что оборвала разговор. Вопросы были готовы сорваться с ее губ. Интересно, как Коллин познакомилась с доктором Гэллоуэем?

— Скажи…

— Да?

— Что ты имела в виду, когда сказала: «он очень волновался за тебя»?

Коллин сделала вид, что не понимает.

— Вовсе ничего, дорогая. Я понимаю, у тебя есть секреты и ты их оберегаешь.

— Пожалуйста, не мучай меня!..

Коллин усмехнулась и оторвалась от экрана компьютера.

— Ну ладно! Я говорила с Сэмом Гэллоуэем и думаю, что ты ему очень нравишься.

— Знаешь, все так сложно!.. Он врач, и он женат… И я не думаю, что он сможет полюбить меня настоящую. В смысле…

— А я думаю, ровно наоборот, — перебила ее Коллин, протягивая ей маленький диктофон.

Жюльет удивленно посмотрела на него, но Коллин ничего не стала объяснять.

— Ну что ж, теперь я за тебя спокойна и могу пойти по магазинам. Я видела волшебное платье у Сакса и думаю, что должна его примерить.

Коллин ушла. Жюльет включила диктофон, и голос Сэма — такой далекий и в то же время близкий — зазвучал в комнате: «Дорогая Жюльет…»

20

О том, что я узнал, можно рассказать в двух словах: В тот день, когда кто-то вас полюбит, Всегда отличная погода. Да, вот именно — отличная погода.

Жан Габен, песня «Теперь я знаю»

«Дорогая Жюльет…

Пожалуйста, наберись терпения и дослушай до конца, даже если ты сердишься на меня. Я знаю, что последние дни были очень тяжелыми. Я думал о тебе каждую минуту. И еще я знаю, что ничего этого не случилось бы, если бы в аэропорту мне хватило смелости попросить тебя остаться. Если бы я не дал тебе подняться в этот проклятый самолет.

Дело было вовсе не в том, что я этого не хотел. Я очень хотел! Но я перестал доверять жизни, я испугался, что наша с тобой история основана на лжи».

Жюльет села с ногами на диван, подтянула колени к груди. Она и представить не могла, что сейчас ей расскажет Сэм.

«Дело в том, что я солгал тебе. Я не женат. Моя жена умерла год назад. Ее звали Федерика. Мы были знакомы с детства и выросли в одном районе Бруклина. Такие места бывают в каждом большом городе. Я не знал своих родителей, меня растила бабушка. Она справлялась как могла. У Федерики была только мать, которая накачивалась наркотиками с утра до вечера. Вот каким было наше детство. Чтобы ты лучше поняла, я расскажу тебе еще вот что. Большинство из тех, кто изображен на наших школьных фотографиях, уже в могиле или в тюрьме.

Но мы выжили. Я стал врачом, а Федерика — художником. Мы жили в прекрасной квартире. Короче говоря, мы вырвались оттуда. Так я думал до того страшного вечера…

Я помню, это было в середине декабря. Все вокруг было наполнено ожиданием Рождества. Днем был праздник в больнице. Дети украсили огромную елку самодельными бумажными игрушками. За последние две недели у меня не умерло ни одного пациента. Федерика ждала ребенка, и я был на седьмом небе от счастья.

Выйдя в тот вечер из больницы, я решил немного прогуляться. Я шел мимо великолепных витрин. Купил несколько подарков — альбом Рафаэля для Федерики, деревянную куклу и плюшевого слоненка в детскую…

Будущее давно не казалось мне таким мирным, надежным. Я возвращался домой с легким сердцем. Дверь оказалась открытой. Я поднялся по лестнице, окликнул Федерику. Она не ответила. В растерянности я толкнул дверь ванной и увидел там нечто ужасное. Стены и пол были забрызганы кровью. В ванне в красной воде лежало безжизненное тело Федерики. Она перерезала себе вены на руках и на ногах. Моя жена была беременна и покончила с собой».

Потрясенная Жюльет вытерла слезы, катившиеся по ее щекам. Прижав диктофон к уху, она вышла на балкон. Ей не хватало воздуха. Сэм продолжал.

«Что бы ни случилось дальше, я уверен, что ничего страшнее со мной уже не произойдет.

Жюльет, я хочу, чтобы ты поняла. Каждый день я работаю с детьми, пережившими насилие, смерть близких, страшную болезнь. Я должен убедить их, что они могут с этим справиться. Чаще всего мне это удается. Я стал врачом еще и потому, что знаю: жизнь продолжается и после того, как случилось нечто ужасное. Для того чтобы кого-то вылечить, мало найти причину болезни. Людям нужна надежда, что завтра будет лучше, чем вчера.

Но я не сумел убедить в этом Федерику. Женщина, которую я любил, жила в глубокой депрессии, и я не смог помочь ей. Мы жили вместе, но один плюс один никогда не стало два.

Я думаю, что помочь можно только тому, кто готов принять помощь. А Федерика все глубже уходила в свои страдания. Она так и не смогла избавиться от прошлого. Она утратила желание бороться до такой степени, которую я и представить себе не мог. Насколько нужно потерять надежду, чтобы убить себя вместе с нерожденным ребенком?..

В течение многих месяцев мне все было безразлично. Я стал невосприимчив для радости и боли. Меня не страшила даже собственная смерть. Бывали дни, когда я ждал ее как избавления.

Только работа еще вызывала у меня хоть какой-то интерес, но я просто механически выполнял свои обязанности. Я больше ни на что не надеялся, я жил как робот.

Пока не появилась ты…

Как ты думаешь, сколько у нас было шансов встретиться? Я где-то читал, что каждый день по Таймс-сквер проходит больше полумиллиона человек. Полмиллиона, можешь себе представить? Сколько нужно, чтобы разминуться? Полсекунды? Секунда?

Если бы ты шла через улицу секундой позже, мы бы никогда не встретились. Если бы я секундой раньше перестроился в другой ряд, мы бы не встретились.

Вся наша история — в этой секунде.

Одна секунда, и я бы никогда не увидел твоего лица.

Крошечная секунда, и ты бы даже не подозревала о моем существовании.

Ты бы не вышла из самолета».

«Одна секунда, и я была бы мертва», — подумала Жюльет.

«А что, если эта секунда была НАШЕЙ секундой? Нашей нежданной искрой, нашим шансом? Тем, что может навсегда изменить нашу жизнь.

Подумай об этом.

Я знаю, я солгал тебе, но поверь, я горько сожалею об этом.

Я знаю, что ты не адвокат, но это меня не смущает, даже наоборот. Официантка, актриса, какая разница. Мне не нужны ни богатство, ни слава. Я никогда не думал о деньгах, принимая решение. У меня нет состояния, у меня вообще ничего нет, даже своей квартиры. Только профессия, в которой вся моя жизнь.

И надежда.

Догадайся сама, на что я надеюсь».

Жюльет выключила диктофон, сбросила халат и, не тратя времени на то, чтобы навести красоту, быстро оделась. Обмотала шею пестрым шарфом, надела куртку и выбежала из квартиры. Но тут же вернулась: в спешке она забыла обуться. Лихорадочно перерыв сумку, она нашла пару старых кроссовок. В лифте она посмотрела на себя в зеркало, висевшее на стене. Не так уж плохо она выглядит, учитывая, в какой спешке пришлось собираться. В своей старой одежде она была немного похожа на хиппи. Сегодня это уже не пик моды, но это был ее стиль.

* * *

Она застала Сэма в больнице, и обоим тут же захотелось немедленно куда-нибудь сбежать из города. Им повезло: Леонард Маккуин снова предложил Сэму поехать в его дом в Новой Англии, и на этот раз Сэм не отказался.

Они выехали из Нью-Йорка по 95-му шоссе. Даже в машине они не отрывались друг от друга. Рука в руке, они переключали скорость и целовались на каждом светофоре. Им казалось, что наступила весна, и это их совсем не удивляло. Сразу после Нью-Хейвена они покинули шоссе и свернули на более живописную дорогу. На северо-восточном побережье много красивых бухт и заливов. По этой дороге они доехали до границы между Коннектикутом и Род-Айлендом и попали в рыбацкую деревушку, где находился дом Маккуина.

В хорошую погоду множество туристов съезжалось сюда побродить по местным галереям и лавкам, но в тот день в деревушке было пустынно. Все вокруг казалось настоящим, совсем не таким, как летом, в разгар туристического сезона.

Сэм и Жюльет гуляли по главной улице, вдоль которой стояли старые дома, принадлежавшие капитанам рыбацких шхун. Потом они пошли к океану. С утра небо было ясным, а воздух мягким, как будто посреди зимы наступило бабье лето. В самом деле, в последнее время погода становится все более непредсказуемой. Держась за руки, они гуляли вдоль берега в золотом солнечном свете и любовались кораблями.

Жюльет пошутила:

— Если бы это было кино, а я — знаменитой актрисой и если бы ты был Кевином Костнером, то мы бы поднялись на один из этих парусников и ты увез бы меня за горизонт.

— Ты просто ясновидящая. Маккуин говорил, что у него тут есть яхта.

— И как она называется?

— «Жасмин», — ответил Сэм, заглянув в документы. Через несколько минут они увидели великолепную двадцативосьмифутовую яхту, сияющую на солнце.

— Ты знаешь, как ею управлять? — спросила Жюльет, спрыгивая на палубу.

— Вот еще одно преимущество, которое дает Гарвард: иногда WASP[29] приглашают тебя провести выходные на яхте, — ответил Сэм, прыгая вслед за ней.

— Ты что, серьезно хочешь прокатиться на ней?

— Приходится соответствовать твоим киноожиданиям!

— Но я думала, чтобы управлять этой штукой, нужны права?

— Не переживай! Если нас арестуют, на этот раз в тюрьму пойду я.

Сэм развернул паруса и подготовил яхту к отплытию. Нашел ключ на связке, которую дал ему Маккуин, и завел мотор.

— Отдать швартовы! — крикнул он. — Костнер так говорил?

— Он тебе и в подметки не годится, — ответила Жюльет, забралась на верхнюю часть палубы и стала любоваться чайками, которые кружили над ее головой.

Сэм поймал попутный ветер, выключил мотор, поднял парус и закрепил его. Яхта набрала скорость, и Сэм повернул в океан. Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая небо всеми оттенками оранжевого. Сэм стоял у штурвала. Жюльет подошла к нему, прижалась. Вечерний ветер окутывал их, как невидимое покрывало. Они наслаждались тишиной и тем, что теперь они вместе. Волны убаюкивали их, и они целиком отдались счастью и мыслям о том, что жизнь решила подарить им еще один шанс.

* * *

Через полчаса они вернулись к причалу. Жюльет отправилась выпить чашку горячего чая в одном из местных ресторанчиков, а Сэм остался, чтобы навести порядок на яхте. Закончив, он стал подниматься по длинной деревянной набережной, тянувшейся вдоль берега. Он чувствовал необыкновенную легкость, все его существо ликовало. Когда ты влюблен, все вокруг окрашивается совсем в другие цвета. Ему казалось, что его жизнь наполнилась новым смыслом.

Он уже подходил к ресторанчику, где его ждала Жюльет, когда его блаженные раздумья прервал звонок. Это был не рабочий пейджер и не мобильный телефон. Звонок раздавался из кабины, стоявшей на улице. Что это, шутка? Сэм обернулся, посмотрел по сторонам. Вокруг никого. Сэм решил не обращать на это внимания, но он все-таки был врачом и тут же подумал: а что, если кому-то плохо? Что, если кому-то нужна помощь? Лучше все-таки ответить.

— Да? — сказал он, снимая трубку.

Ему ответил человек, которого он хотел слышать меньше всего на свете.

— Вы не забыли о нашей сделке, Гэллоуэй? Эта история закончится в субботу, в середине дня.

— Костелло? Чего еще вы хотите? И кстати, где вы?

— Вам отлично известно, чего я хочу, — ответила Грейс.

— Я не могу так поступить с женщиной, которая меня любит!

— Боюсь, у вас нет выбора.

— Почему это происходит с нами?! Я уже похоронил ту, которую любил! Я получил свою долю горя!

— Я знаю, Сэм. Но решаю не я.

— А кто? — закричал он. — Кто решает?

Но Грейс уже закончила разговор. Сэм в ярости разбил трубку о стену кабины.

21

Жить нужно, глядя вперед, но понять ее можно, только оглянувшись назад.

Серен Кьеркегор[30]

Утро четверга

Сэм повернулся к Жюльет. Из-под одеяла был виден только краешек голого плеча и несколько золотых прядей, которые сияли на подушке в луче утреннего света. Ему удалось проспать несколько часов, но тревога не покидала его, хотя Жюльет была рядом. Вырвавшись из объятий сна, он посмотрел на часы — четыре минуты шестого — и решил встать, несмотря на то что было еще так рано.

Он больше не мог отмахиваться от своих мыслей. Ему угрожала опасность, и он не знал, как ей противостоять. Он был в полной растерянности и чувствовал себя как персонаж «Сумеречной зоны», сериала, который он смотрел в детстве: обычный человек там незаметно пересекал границу, о которой даже не подозревал, и с ужасом понимал, что попал в другую реальность.

Сэм бесшумно выбрался из постели. По полу была разбросана одежда, которую они вчера в горячке срывали друг с друга: белье, разноцветный свитер, мужская рубашка…

В ванной он включил душ. Горячая вода загудела в трубах, ванная наполнилась паром. Стоя под обжигающими струями, Сэм продолжал терзаться сомнениями. С кем поговорить, чтобы его не приняли за сумасшедшего? К кому обратиться?

«Был один человек, — вдруг вспомнил он, — но ведь прошло столько лет…»

Он вылез из душа и энергично растерся полотенцем. Вернувшись в спальню, он быстро оделся, нацарапал записку для Жюльет и оставил ее на подушке, на самом видном месте, вместе с ключами от своей манхэттенской квартиры.

На кухне он поискал кофе, но, увы, не нашел.

«И это в то самое утро, когда мне и двух чашек было бы мало!..»

Перед уходом он в последний раз посмотрел на Жюльет и вышел из дома. Его оглушил ледяной ветер и рев волн. Погрузившись в свои мысли, он спустился по ступенькам, растирая покрасневшие руки. Несмотря на лютый холод, машина завелась сразу.

Было еще очень рано, и Сэм успел добраться до Нью-Йорка всего за час. Он собирался повернуть на восток, в больницу, но вдруг передумал и решил ехать в Бруклин.

— О чч-ч-ч!..

Он изо всех сил ударил по тормозам, чтобы избежать столкновения с фургончиком цветочника. Шины с визгом скользили по шоссе. Тормоза были в полном порядке, но он все-таки врезался в фургончик. Удар был несильным, но вполне ощутимым.

Сэм сдал назад и объехал фургончик. Водитель, молодой латиноамериканец бандитской наружности, не пострадал. Он яростно размахивал руками, грозил Сэму кулаком и осыпал его проклятиями.

Сэм решил не выходить из машины. Он достал одну из своих визитных карточек, которые всегда носил в бумажнике, и бросил ее в окно.

— Я все оплачу! — крикнул он, уезжая.

Он был готов отвечать за свои действия, но сейчас у него были дела поважнее.

Ему нужно кое-кого повидать.

Того, кто помог ему, когда все вокруг потеряло смысл.

* * *

Сэм остановил машину. С тех пор как он уехал из Бед-Стая, прошло десять лет. Он поклялся, что никогда не вернется сюда, и до сих пор ни разу не нарушил своего слова.

Он был поражен тем, как изменился Бед-Стай. Он стал более… буржуазным. Резкий скачок цен на недвижимость заставил многих представителей среднего класса покинуть Манхэттен. Люди бросились скупать недорогие дома из коричневого камня, где раньше жили отбросы общества.

Мимо медленно проехала полицейская машина, патрулировавшая улицы. Вокруг было спокойно и даже чересчур чисто, словно Маленький Бейрут за несколько лет превратился в престижный район.

Но вскоре по спине у Сэма пробежали мурашки, как в старые добрые времена. Он понял, что тот, кто жил здесь в трудные годы, всегда будет видеть призраков уличных хулиганов и торговцев наркотиками.

Сэм шел пешком. Маленькая церковь стояла все там же, зажатая между баскетбольной площадкой и складом, который вскоре должны были снести. Он поднялся по ступенькам и остановился у дверей. Отец Хатуэй никогда не запирал Божий дом, вдруг кому-нибудь срочно понадобится поговорить со Всевышним. Потом отец Хатуэй умер, на его место назначили другого священника.

Сэм толкнул деревянную дверь, и она со скрипом отворилась. Есть вещи, которые не меняются…

В убранстве церкви все было как-то… чересчур. Здесь соседствовали самые разнообразные узоры и орнаменты, создавая некое подобие гармонии, как в латиноамериканских храмах. Стены были обтянуты золотой блестящей тканью, увешаны множеством небольших зеркал и покрыты яркими росписями, изображавшими страдания Христа. Над алтарем крылатая статуя Девы Марии протягивала руки навстречу входящим.

Шагнув в центральный проход между скамьями, Сэм почувствовал волнение. В детстве это было его убежищем. Отец Хатуэй отвел ему уголок в ризнице, и он готовил там уроки. Сэм никогда не отличался особой религиозностью, но выбирать не приходилось — мест, где он мог бы заниматься, было не так много.

Сэм подошел к нише, залитой ярким светом. Там на тонких цепочках висела плошка с курившимся в ней ладаном. Вокруг горели десятки свечей. Он бросил несколько монет в ящик, взял три свечи и зажег их. Одну — за Федерику, другую — за Анджелу, третью — за Жюльет.

В церкви пахло смесью перца и ванили, и этот запах перенес Сэма в прошлое, на десять лет назад.

Этого он и хотел. Сэм долго заставлял себя поверить, что с честью прошел все испытания юности, но это было не так. Десять лет — сначала студент, потом врач — он жил как робот. Только не останавливаться! Это было главным. Как глупо! Он думал, что чем больше пациентов спасет, тем более полной будет его победа над страхами и он сможет обрести покой.

Но это не сработало. Синяки прошли, но душевные раны остались. И он не знал, как быть. Самоубийство Федерики должно было заставить его посмотреть в лицо реальности, в лицо прошлому и наконец освободиться от него. Вместо этого он превратился в статую безутешного вдовца. И жил так, пока не встретил новую надежду… Но встреча с Жюльет была омрачена его ложью и грозными пророчествами Грейс Костелло.

Сэм сел на грубую скамью. В уютном полумраке он погрузился в воспоминания. Обрывки прошлого, слишком надолго запертые в сундуке его памяти, вырывались наружу. Он вернулся в август 1994 года.

Это было то самое лето, когда две жизни оказались на самом краю пропасти…

* * *

Им было девятнадцать лет. До сих пор Сэму и Федерике удавалось держаться в стороне от мутных потоков насилия, в которых утопал город.

Сэм неплохо учился. Уже год, как он поступил в университет. Все свое время он проводил за книгами, и его усилия начали приносить плоды. Он был лучшим на курсе, и если станет продолжать в том же духе, то сможет поступить в одну из лучших медицинских школ Восточного побережья. Но ему были нужны деньги. До конца следующего года он будет получать небольшую стипендию, а потом сможет надеяться на студенческую ссуду, но этого все равно мало. Начиная с четырнадцати лет он работал летом и откладывал каждый цент, надеясь скопить побольше денег. В этом году он устроился работать в Атлантик-Сити, на пляж одного из роскошных отелей на берегу океана. «Город игр» был в двух с половиной часах пути от Нью-Йорка, и Сэм приезжал повидаться с Федерикой только раз в две недели, в свой выходной.

Федерика училась на садовода и работала на полставки помощником пчеловода из Массачусетса, который расставил десяток своих ульев в садах и парках Манхэттена.

Глядя правде в глаза, придется признать: Федерика сама никогда не употребляла наркотики, но она приторговывала ими, чтобы купить матери дозу и оплатить сиделку.

Сэм предложил Федерике денег взаймы, но она так решительно отказалась, что он не посмел настаивать. Он пытался образумить ее, предупреждая, что все это может кончиться печально. Он взывал к ее совести: распространяя наркотики, она подвергает жизнь других людей опасности и становится соучастником преступления. Но ничего не помогло. «Даже не проси меня, я не могу оставить мать без помощи», — отвечала Федерика, обрывая все разговоры на эту тему.

Довольно долгое время она ограничивалась тем, что, обходя ульи, сбывала то там, то сям всего несколько пакетиков. Потом, в начале того самого лета, состояние ее матери сильно ухудшилось. Ее нужно было немедленно оперировать, и на это требовалось много денег.

Вот тогда в их жизни и появился Дастфейс, дилер, контролировавший часть района. Он отличался особой жестокостью и бешеным нравом. До поры до времени он просто наблюдал за Федерикой. Она окружила свою жизнь завесой таинственности, как это умеют латиноамериканки, даже когда им приходится жить в полной нищете. У нее было чувство собственного достоинства и какое-то особое благородство, которые помогали избегать неприятностей даже во время полицейских облав.

Понаблюдав за Федерикой и в полной мере оценив ее талант, Дастфейс решил использовать ее как курьера, чтобы ввозить кокаин в Соединенные Штаты. Разумеется, если бы Сэм узнал об этом, он бы вмешался и, может быть, даже применил бы силу, чтобы спасти подругу. Но к сожалению, в то время он работал в Атлантик-Сити. Не сказав ему ни слова, Федерика полетела в Каракас и привезла оттуда в желудке тридцать шариков кокаина. Это было самым страшным моментом в ее жизни. Весь полет она молилась, с ужасом думая о том, что будет, если пленка, в которую завернут кокаин, порвется.

Когда этот кошмар закончился, она поклялась себе, что никогда больше не сделает ничего подобного, но Дастфейс снова предложил ей работу. Задание на этот раз было не таким опасным, а деньги он предложил приличные. Теперь нужно было съездить в Мексику и перегнать оттуда машину. Камеры шин будут набиты кокаином. Федерика не смогла отказаться. Она полетела в Мехико. Там ей дали ключи от «Тойоты», нафаршированной белым порошком. Федерика без проблем пересекла границу в Тихуане и направилась в Нью-Йорк, выбирая не самые оживленные дороги и стараясь не превышать скорость. Все шло отлично, но ей все-таки стоило помнить, что фортуна переменчива.

Недалеко от Батон-Руж[31] она остановилась на заправочной станции и пошла в туалет. Когда она вернулась, машины на стоянке не оказалось. Что это было? Случайный угон или спланированное ограбление? Это было неважно, в любом случае последствия будут ужасными. Она никогда не сможет расплатиться за наркотики, а Дастфейс был способен на все: пытать ее, сделать своей рабыней, даже убить.

Федерика не могла вернуться в Бруклин. Она села на автобус до Атлантик-Сити и, рыдая, бросилась Сэму на грудь. Выслушав рассказ подруги, Сэм словно упал с небес на землю. Федерика в отчаянии сказала, что готова навсегда покинуть Нью-Йорк. Сэм пытался отговорить ее, ведь им пришлось бы бросить все. Но он не мог оставить ее. Он твердо верил, что их судьбы связаны навсегда и они спасутся или погибнут только вместе. Он упрекал себя за то, что не увидел надвигающейся катастрофы. Но все мы так часто отказываемся видеть то, чего не хотим.

Целую ночь Федерика просила у него прощения за то, что втянула в свои дела, но отступать было поздно. Наконец Сэм решил, что вернется в Нью-Йорк один. Он наивно полагал, что все как-нибудь утрясется. Автобус «Грейхаунд» привез его домой, когда начинались сумерки. Он зашел к себе, потом отправился на поиски Дастфейса. Но сначала выкопал железную коробку, в которой хранил все свои сбережения. Почти шесть тысяч долларов. Он хотел отдать их Дастфейсу в обмен на обещание оставить Федерику в покое.

Прежде чем идти к дилеру, он зашел к своему приятелю Шейку Пауэллу. Того не было дома, и Сэм подумал, что это и к лучшему. Он влез по стене до окна Шейка и вытащил из стены кирпич, за которым Шейк прятал оружие. Это был сувенир, который оставил его другу брат, отправляясь на отдых в Рикерс-Айленд.[32]

Сэм проверил, заряжен ли пистолет, и сунул его во внутренний карман куртки. Он старался держаться подальше от оружия, но на этот раз был уверен, что без него вряд ли удастся обойтись. Так что, возможно, он был не так уж наивен…

* * *

— О, блудный сын! Все мечтаешь?

Звучный голос вернул Сэма к реальности. Он вздрогнул, словно его застали на месте преступления.

Он поднял глаза и увидел, что Шейк Пауэлл выходит из ризницы.

— Шейк!

— Здравствуй, Сэм!

Как ни странно, Шейк стал священником и сменил отца Хатуэя на его посту. Смерть брата, покончившего в тюрьме самоубийством, потрясла Шейка. Вера стала для него опорой, в которой он так нуждался.

Как в старые добрые времена, друзья обменялись тройным рэперским рукопожатием и обнялись. Высокий негр был по-прежнему огромным, как кэтчер.[33] На нем были потертые джинсы и куртка, обтягивавшая гору мышц. Коротко подстриженная обесцвеченная борода выделялась на черном лице. Шейк был воплощением силы. Сэм не мог сосчитать, сколько раз Шейк спасал его шкуру.

— Как дела?

— Лучше, чем в прошлый раз.

Они не виделись десять лет, хотя и не теряли друг друга из виду. Сэм последовал совету Шейка, который тот дал ему после той ужасной ночи: навсегда забыть о Бед-Стае, хотя это означало, что встречи с единственным близким другом станут теперь гораздо реже.

— Мы как будто виделись только вчера, — сказал Сэм, стараясь не давать воли чувствам.

— А мне показалось, что прошла целая вечность. Мы были тогда совсем мальчишками, а сегодня ты явился в костюме, работаешь в крупной больнице…

— Это все благодаря тебе.

— Не морочь мне голову!

Они помолчали. Потом Шейк сказал:

— Я слышал о Федерике. Я много раз тебе звонил…

— Знаю. Слышал твои сообщения на автоответчике. Я не мог тебе ответить, но был рад слышать твой голос.

Словно почувствовав что-то, Шейк спросил:

— Чувак, у тебя опять неприятности?

— Ну, у кого их нет…

— Пошли, расскажешь мне за чашкой кофе. Это, конечно, дом Господа, но здесь чертовски холодно.

Шейк жил в небольшой чистой и ухоженной квартире позади церкви. Он указал Сэму на табурет, который предназначался для гостей, а сам стал готовить кофе при помощи древней кофе-машины, которая много лет назад могла стоять в каком-нибудь итальянском баре. На полках были расставлены награды, которые Шейк получил, когда был боксером. Но это не выглядело гимном насилию, потому что рядом Шейк повесил рамку с пословицей: «Кровь смывают не кровью, а водой».

— Попробуй-ка и скажи, что это плохо, — произнес он, ставя перед Сэмом чашку.

— Колумбийский кофе?

— Ямайский, «Блю Маунтин». Отличный, да?

Сэм кивнул.

— Смотри. — Шейк указал на газетный лист, приколотый к стене. — Я вырезал из «Нью-Йорк таймс» статью о тебе.

— Это была статья о больнице, а не обо мне, — возразил Сэм.

— Я смотрю, ты все такой же скромник…

Сэм пожал плечами.

— Я получал твои пожертвования, — продолжал Шейк. — Каждое Рождество пять тысяч долларов на добрые дела.

— Я тебе доверяю. Уверен, что ты распорядился этими деньгами как надо.

— Да, конечно, но ты вовсе не обязан присылать так много.

— Я пытаюсь расплатиться с долгами, — ответил Сэм. — Когда мы с Федерикой уехали отсюда, отец Хатуэй одолжил нам денег.

— Знаю. Однажды он сказал, что это была его самая удачная инвестиция.

— Но эти деньги предназначались бедным.

Шейк усмехнулся.

— Тебе никогда не приходило в голову, что тогда бедными были мы?

Сэм задумался на минуту, потом повернулся к другу:

— Слушай, Шейк, со мной происходит что-то очень странное.

И он рассказал ему обо всех удивительных событиях, которые случились с ним за последние несколько дней. Он рассказал о случайной встрече с Жюльет, о давно забытом чувстве, что живешь полной жизнью, о новой любви, о надежде создать семью. О своих страхах и неловкости, которые помешали ему удержать Жюльет и привели к тому, что она оказалась в тюрьме после крушения самолета. Запинаясь, он рассказал о стычке с женщиной-полицейским, которая утверждала, что послана с небес, чтобы выполнить задание.

Шейк Пауэлл был приходским священником, он посвятил свою жизнь помощи неблагополучным семьям и трудным подросткам. Он был не силен в метафизике и богословские вопросы оставлял решать другим. И он не увлекался историями о сверхъестественном. Но тем не менее он очень серьезно выслушал рассказ друга. Он знал, что Сэм не фантазер и не верит чему попало. Став служителем церкви, Шейк пару раз сталкивался с необъяснимыми вещами. Когда это происходило, он смиренно соглашался, что в мире есть то, что выше его понимания. Иногда стоит признать, что ты не всему можешь найти объяснение. Он надеялся, что ответы, может быть, придут позже.

Но по мере того, как Сэм говорил, Шейк чувствовал, что его охватывает волнение, которое достигло апогея, когда друг рассказал ему о чудовищной сделке, которую он заключил с Грейс Костелло.

Они долго молчали. Потом Шейк задал вопрос, который просто должен был задать, хотя и так знал ответ:

— Ты по-прежнему не веришь в Бога?

— Нет, — признался Сэм, — не буду тебе врать.

— Знаешь, иногда Бог…

Сэм тут же оборвал его, не давая разговору свернуть в ту сторону, которая ему не нравилась.

— Пожалуйста, давай не будем об этом.

Потом он встал, пересел на подоконник. За окном была видна баскетбольная площадка, на которой они столько раз играли. Воспоминания об этом были самые разные. Иногда они от души веселились, иногда их прогоняли старшие, которые были сильнее и злее.

Но никто и никогда не видел там его слез, и это тоже было победой.

— И что, по-твоему, мне делать? — спросил он друга.

Шейк вздохнул.

— То, что ты мне рассказал, очень необычно, но ты не должен поддаваться на шантаж этой «посланницы небес».

— Она угрожает нам с Жюльет.

— Сэм, ты должен с ней разобраться, не впутывая Жюльет. Защити женщину, которую любишь.

— Я не уверен, что смогу.

— Ты опять себя недооцениваешь.

— Я говорю серьезно. Я просто не знаю, что делать.

— Я сам с ней поговорю, — сказал Шейк, стукнув кулаком по ладони другой руки. — Может, у меня получится напугать ее…

— Нет, Шейк, на этот раз не выйдет. Похоже, эта женщина ничего не боится.

— Так не бывает. Все чего-то боятся, уж поверь мне.

Шейк проводил Сэма до машины. Район просыпался: открылась корейская пекарня, школьный автобус медленно ехал мимо, на улице появлялись люди.

— Знаешь, и дня не проходит, чтобы я не вспоминал тот вечер десять лет назад, когда… — начал Сэм.

— Да, я знаю, — перебил его Шейк. — Если тебе станет легче, то и я думаю об этом каждый день.

— Ты уверен, что мы тогда поступили правильно?

В глазах священника промелькнула грусть.

— Никогда нельзя быть уверенным, что решение, которое ты принял, правильное. В этом и заключается свобода выбора, которую дал нам Господь.

Сэм завел машину и опустил окно.

— Пока, Шейк.

— Держи меня в курсе и сразу позови, если понадобится помощь. Да, и не жди еще десять лет, чтобы приехать повидаться. Тут теперь спокойно, бояться нечего.

Сэм не был в этом так уж уверен. Он помахал Шейку рукой и уехал.

Он часто задавал себе вопрос: как бы все повернулось, если бы он пошел на встречу с Дастфейсом без оружия? Спас бы он Федерику в тот вечер или только отсрочил бы неизбежную трагедию?

В тот день он узнал, что люди делятся на две категории: на тех, кто кого-то убил, и на всех остальных.

Он принадлежал к первой.

22

Вот, Я посылаю Ангела хранить тебя на пути и ввести тебя в то место, которое Я приготовил.

Исход, 23, 20

С сумкой на плече Грейс брела по улицам Ист-Виллиджа. Когда она только начинала работать в полиции, ее часто посылали патрулировать эту часть города. Она помнила, что здесь всегда кипела жизнь, тут можно было встретить стариков-эмигрантов из Восточной Европы, панков, растаманов и готов. Теперь этот квартал стал более благополучным, хотя некоторые островки бедности вокруг Алфавит-Сити[34] продолжали цепляться за прошлое.

Было очень холодно, но утреннее солнце обещало, что день будет хорошим. Грейс зашла в кондитерскую на углу, заказала кофе навынос и кусок шоколадного торта. Жизнь полна соблазнов, которым невозможно сопротивляться!

Джоди Костелло шла вверх по Первой авеню в сторону Томпкинс-сквер-парк. Толпы продавцов-барахольщиков разложили свой товар по обе стороны улицы. Спрятавшись за прилавками, Джоди осмотрелась, чтобы убедиться в том, что поблизости нет полицейских. Когда она собиралась на охоту за чужими сумками, то выбирала туристов: вероятность того, что у них с собой наличные, была гораздо выше.

Сегодня она выбрала не самое привлекательное для туристов место, но и полицейских тут было меньше. Джоди была не в форме. Ее била дрожь, живот сводило, она едва держалась на ногах. Сегодня нужно было выбрать что-то попроще. И не дай бог, кто-нибудь решит изображать героя и погонится за ней.

Джоди заметила женщину, которая стояла к ней спиной. На ней была кожаная куртка. Женщина выглядела спортивной и довольно молодой. Затея была рискованной, но обе руки у будущей жертвы были заняты — она держала стаканчик кофе и коробку из кондитерской. Ее кожаная сумка выглядела дорогой — вероятно, женщина была богата.

Джоди прикинула все «за» и «против»: «рискнуть, не рискнуть, рискнуть, не рискнуть…» Господи, как она все это ненавидела. Она была отвратительна сама себе, и еще ей было страшно. «Рискнуть, не рискнуть…» Но ей нужны деньги. У нее началась ломка, по спине тек пот. «Рискнуть, не рискнуть». Внезапно она решилась: рискнуть!

Левая рука Грейс дернулась вперед и едва не вылетела из сустава. Стаканчик с кофе взлетел и упал на асфальт. Грейс пошатнулась и не смогла удержаться на ногах. Она лишь мельком увидела, кто на нее напал: это была женщина — вернее, девушка в куртке военного покроя. Еще Грейс заметила ярко-красные волосы и ногти, выкрашенные черным лаком. На секунду их взгляды встретились. В потухших глазах Джоди вспыхнула надежда, боровшаяся с недоверием. Это длилось всего лишь мгновение, но время словно остановилось, превратилось в осколок стекла, впившийся в память каждой из них.

И вдруг все понеслось с бешеной скоростью. Джоди бросилась наутек, прижимая к груди украденную сумку. Раздались возмущенные крики. Грейс вскочила и бросилась вдогонку. Что-то поразило ее в этой девушке, но она не понимала что. Джоди перебежала через дорогу, едва не угодив под колеса. Обернувшись, она с досадой увидела, что жертва гонится за ней.

Она попыталась прибавить скорости и мчалась, задыхаясь и почти не чувствуя ног. Под рев гудков Грейс лавировала между машинами, чтобы добраться до тротуара на другой стороне улицы. Расстояние между ней и воровкой постепенно сокращалось. Джоди чувствовала, что ее выворачивает наизнанку; если бы она хоть что-то съела сегодня, ее бы сейчас точно вырвало. Грейс нагоняла девушку, и с каждым шагом ее волнение росло.

Джоди изнемогала. Еще чуть-чуть, и ее схватят. На перекрестке Четырнадцатой улицы она повернула налево. Впереди станция метро, осталось продержаться всего несколько минут.

— Вон она! — крикнул какой-то мужчина.

Джоди быстро обернулась и увидела двух полицейских, которые бросились за ней.

Снова встретившись с воровкой глазами, Грейс вздрогнула. Она поняла, что ее так поразило в этой девушке, но это было настолько невероятно, что она отказывалась верить.

Джоди в панике бросилась в метро, скачками спускаясь по лестнице. Собрав последние силы, она перепрыгнула через турникет, пытаясь оторваться от Грейс и полицейских. Грейс не могла упустить ее. Чтобы попасть на платформу, она, расталкивая пассажиров, ринулась вниз по эскалатору, ехавшему наверх.

Она снова увидела девушку в толпе, и ее сердце заговорило раньше, чем рассудок.

— Джоди! — крикнула она. — Джоди!

Девушка остановилась как вкопанная. Ее словно ударило током. Она медленно обернулась, уронила сумку. Ее сердце колотилось так, словно рядом взорвалась граната. Этот голос, это лицо!..

Застыв на месте, они смотрели друг на друга.

— Мам? — Голос Джоди дрожал. Она опять открыла рот, но не могла произнести ни слова, ее сотрясали беззвучные рыдания.

Время снова замерло, это было их мгновение. Мгновение, выпавшее из времени, из реальности. Узнавание.

Поезд ворвался на станцию, неся с собой ураганный порыв ветра. Джоди шагнула навстречу матери. Но двое полицейских уже нагнали их, и тот, что был крупнее, схватил Джоди.

— Я держу ее! — крикнул он, бросив девушку на пол. Он повернул ее лицом вниз и заломил руку назад, чтобы надеть наручники. Он застегнул один браслет, как вдруг получил сильный удар под ребра. Не понимая, что происходит, он повернулся к Грейс в тот самый момент, когда она нанесла ему сокрушительный удар в лицо.

— Прыгай в вагон! — приказала Грейс дочери.

Второй полицейский выхватил дубинку, чтобы защитить коллегу. Джоди не могла сдвинуться с места.

— В вагон! — повторила Грейс, когда раздался сигнал, предупреждающий о том, что двери вот-вот закроются.

Первый удар дубинкой обрушился ей на голову, за ним второй. Прежде чем потерять сознание, Грейс показалось, что она увидела, как Джоди прыгнула в вагон. Поезд тронулся. Прижавшись лицом к стеклу, Джоди смотрела, как полицейские тащат ее мать по лестнице.

* * *

Шейк Пауэлл был взволнован. Он не хотел показать это Сэму, но история о «посланнике небес» потрясла его. В его голове бился один вопрос. Он узнал в справочной телефон больницы Святого Матфея, дозвонился, представился и попросил соединить с доктором Гэллоуэем.

— Шейк?

— Скажи, старик, как зовут женщину, о которой ты говорил?

— Грейс Костелло, — ответил Сэм. — Это тебе о чем-нибудь говорит?

— Нет, — соврал Шейк. — Извини, что побеспокоил.

Он поспешно повесил трубку, опасаясь, что друг станет его расспрашивать.

«Грейс Костелло», — повторил он про себя. Это было то самое имя, которое он был готов услышать. Но как это вообще может быть? Сердце его билось так, что отдавало в виски. Ему нужен был воздух. Пошатываясь, он спустился по лестнице и вышел на баскетбольную площадку.

«Грейс Костелло!» Может быть, все-таки нужно было предупредить Сэма? Он еще раз обдумал это, но так ни к чему и не пришел. Решив, что так тому и быть, он вошел в церковь и перекрестился. Все эти годы он, чтоб сохранить веру, убеждал себя в том, что существует Бог, который все понимает и всем сострадает. Но что на самом деле ему известно о природе Небес? Конечно, Бог, с которым он постоянно говорил, был милостив и щедр. Но существует ли этот Бог где-то еще, помимо его сознания?

* * *

Жюльет проснулась, наслаждаясь уютом, который так разительно отличался от бесприютности голых стен камеры, в которой она провела три дня. Она потянулась под одеялом, мягким и теплым, как перина, посмотрела одним глазом на будильник и тут же подскочила: уже половина девятого! А ведь иммиграционная служба вызывает ее к десяти. Чтобы продлить визу, нужно пройти медицинский осмотр и сделать прививки.

Жюльет выскочила из постели, вызвала такси и посмотрела расписание поездов. Еще можно успеть, но нужно торопиться. Жюльет собиралась в душ, когда увидела записку, которую оставил ей Сэм. Она прочитала ее. Потом перечитала еще раз и еще. Набросив на плечи одеяло, она вышла на пляж, навстречу океану, ветру, небу. Она с восторгом окунулась в совершенно новое ощущение счастья, прокручивая в голове события последних часов.

Воздух был ледяным, но она все равно несколько раз прошлась колесом по песку. Она чувствовала себя прекрасной и легкой. Жизнь была восхитительна.

* * *

Грейс открыла глаза. Она сидела на заднем сиденье полицейской машины, ее рука была прикована наручниками к дверце.

— Эй, вы что?! Я тоже полицейский! — крикнула она.

Один из полицейских, сидевших впереди, повернулся и мрачно посмотрел на нее. Он прижимал к носу окровавленный платок.

— Парни, вы делаете большую глупость. Я детектив из тридцать шестого участка.

— Ага, — ответил тот, кто сидел за рулем. — А моя мамочка — Бритни Спирс.

— Посмотрите сами, документы во внутреннем кармане.

Для очистки совести полицейский с разбитым носом порылся в куртке Грейс и вытащил значок нью-йоркской полиции.

— Вот дерьмо! — выругался его напарник, тормозя. Он остановил машину на Лексингтон-авеню.

— Что это была за девушка? — спросил он.

— Мой осведомитель, — объяснила Грейс.

— Но она же украла у вас сумку!

— Это было разыграно, для отвода глаз.

— Разыграно?

— Слушайте, парни, даже не пытайтесь в это вникать. Хорошо?

— И зачем вам понадобилось так драться? Вы мне чуть нос не свернули!

Грейс пожала плечами.

— Нужно же было как-то исправить то, что вы натворили.

— Но мы выполняли свою работу! Согласитесь, вы вели себя неадекватно, — оправдывался один из полицейских, снимая с Грейс наручники.

— Ладно, ладно! Лучше помогите мне и подвезите.

— Куда?

— В больницу Святого Матфея, — ответила Грейс, растирая запястья.

* * *

Центр здоровья имени Джона Кеннеди находился в башне из стекла и металла на углу Парк-авеню и Пятьдесят второй улицы. Жюльет вбежала в здание. Она уже опаздывала на пятнадцать минут, но надеялась, что ее за это не отправят обратно в тюрьму.

«Хотя на этот счет никогда нельзя быть уверенным».

Дожидаясь лифта, она восхищенно оглядела холл. Его высокий потолок был выложен золотой византийской мозаикой. Вот за что Жюльет любила Нью-Йорк: даже если ты давно живешь тут, не бывает дня, чтобы ты не увидел вдруг что-нибудь новое и прекрасное. Жюльет поднялась на тридцать третий этаж, обещая себе, что, когда покончит с делами, обязательно вернется, чтобы как следует рассмотреть потолок в холле.

Она подошла к администратору и сказала, что ей назначена встреча. Ее попросили подождать, потом провели по коридору. Вокруг пахло больницей. Жюльет все еще витала в облаках, и даже холодный строгий интерьер медицинского центра не смог испортить ей настроение. Хотя она, конечно, предпочла бы сейчас оказаться в другом месте.

«Если хочешь быть здоров, меньше слушай докторов», — говорила ее прабабушка, которая бодро пересекла девяностопятилетний рубеж, и до сих пор Жюльет всегда старалась следовать ее совету.

— Мадемуазель Бомон? — спросил человек в белом халате.

— Да.

— Я доктор Голдвин. Начнем, если вы не против.

Жюльет вошла вслед за ним в длинный неуютный кабинет. Начался быстрый медицинский осмотр. Жюльет сделали прививки, взяли кровь на анализ. Она ответила на несколько вопросов о перенесенных заболеваниях, о наследственности.

Затем врач начал прослушивать ее легкие. Чтобы разрядить обстановку, Жюльет пошутила:

— Доктор, никакого рака, пожалуйста! Мне некогда, я влюблена.

Но врач даже не улыбнулся. В медицинском центре пациенты идут непрерывным потоком, и если вам хочется участия и приветливости, обратитесь в другое место.

— Мадемуазель Бомон, мы закончили.

— Я могу идти?

— Да. Оставьте ваш адрес, мы пришлем результаты осмотра. Или вы можете сейчас подождать?

— Сколько времени это займет?

— Полчаса.

— Тогда я подожду, — ответила Жюльет.

Уж лучше разом покончить с этим. Ее проводили в зал ожидания. Она налила себе кофе из автомата и долго стояла у окна, глядя на блики в стеклах небоскребов на Парк-авеню. В них отражалось небо, и огромные здания казались Жюльет прекрасными и в то же время пугающими. Наверное, потому, что сама она чувствовала себя маленькой, хрупкой, смертной.

Кофе был отвратительным. Жюльет почувствовала, что ее тошнит. Она смяла пустой стаканчик. Ей вдруг стало не по себе. У нее возникло какое-то смутное предчувствие, что со здоровьем у нее не все в порядке. Что за ерунда! Она отлично себя чувствует. Если бы понадобилось, она смогла бы пробежать нью-йоркский марафон или пешком подняться на семь тысяч ступеней Эмпайр-стейт-билдинг.

Жюльет тряхнула головой и стала думать о приятном. Как только она выйдет отсюда, тут же бросится в объятия Сэма. Днем у него должен быть перерыв, и они смогут погулять в Брайант-парке.

Дверь в зал ожидания открылась, на пороге появилась медсестра.

— Мадемуазель Бомон, доктор Голдвин получил результаты вашего обследования. Пройдите за мной, пожалуйста.

* * *

Джоди всю дорогу простояла, прижимаясь лбом к стеклу вагона. Мимо с бешеной скоростью проносились стены подземки.

Она была потрясена. Похоже, она окончательно чокнулась. А что еще думать, если она только что видела свою мать?

О нет, она не строила иллюзий. Ей было прекрасно известно, что Грейс умерла и уже десять лет лежит на кладбище. Все, что только что случилось, было побочным действием этих чертовых наркотиков. Галлюцинация, помрачение рассудка.

Но все это казалось таким реальным! Мать была именно такой, какой Джоди ее помнила: возраст, походка, уверенный голос, от которого сразу становилось спокойно. В ее голове проносились картины встречи с Грейс, но что-то отвлекало ее. Какой-то вопрос не давал покоя. Если это не ее мать, откуда эта женщина знает ее имя? Почему защитила от полицейских? Джоди понятия не имела. Она вообще не могла теперь точно сказать, что именно видела. С тех пор как наркотики вторглись в ее жизнь, она ни в чем не была уверена.

Джоди вышла на станции «Юнион-сквер» и пересела на северную линию. В вагоне, по дороге в Бронкс, кто-то уставился на наручники, которые болтались у нее на запястье. Она сунула руку в карман. По щекам у нее катились слезы, и она не могла их остановить. Никогда еще она не чувствовала себя такой разбитой и одинокой.

* * *

Жюльет толкнула дверь в кабинет доктора Голдвина.

— Входите, мадемуазель Бомон.

Она села напротив него. Врач смотрел на нее с превосходством того, кто знает о вас то, что вам неизвестно, и пользуется властью над вами.

— Итак? — спросила Жюльет, чтобы положить конец этой комедии.

Врач протянул ей лист бумаги: результат анализа крови. Жюльет увидела только ряды цифр, которые плясали у нее перед глазами.

— Я скоро умру? — спросила она наполовину в шутку, наполовину серьезно.

— Нет, даже наоборот… Всем нашим пациенткам детородного возраста мы делаем тест на беременность.

— И?..

— Мадемуазель Бомон, вы беременны.

23

Мы сделаны из тех, кого любим, и все.

Кристиан Бобен[35]

Больница Святого Матфея

— Вам сюда нельзя!

Грейс Костелло обошла стойку администратора в службе скорой помощи, подошла к стенду с расписанием и стала искать имя Сэма.

— Сюда можно только персоналу, — возмутились две мощные охранницы, бросаясь к ней. Они уже были готовы схватить Грейс за руки, когда она сунула им под нос значок полицейского, приколотый к отвороту куртки.

— Полиция! Я ищу доктора Гэллоуэя. Это срочно.

Конни посмотрела на расписание.

— Второй этаж, двести третий кабинет.

Грейс бегом поднялась по лестнице и ворвалась в кабинет, где Сэм заканчивал перевязывать мальчика, который не придумал ничего умнее, чем повторить один из трюков, который показали в «Придурках».[36]

Увидев Грейс, Сэм закатил глаза, но Грейс не дала ему времени рассердиться.

— Гэллоуэй, мне нужна ваша помощь.

Сэм удивился и внимательно посмотрел на Грейс.

— Что с вами случилось? — спросил он, указывая на ссадины, которые остались у нее на лбу от ударов дубинкой.

— Ничего страшного.

— Постойте, у вас кровь идет…

Грейс потрогала бровь и с недоумением посмотрела на испачканную руку. Тоненькая струйка крови текла у нее по виску. Она ударилась головой о платформу, когда дралась с полицейскими, но даже не заметила, что поранилась.

— Идите сюда, я посмотрю, что там такое, — сказал Сэм.

Грейс сняла куртку и села на стул. Сэм взял марлевые салфетки и стал обрабатывать рану.

— Кто это вас так приложил?

— Двое полицейских, но видели бы вы, как я их отделала.

Сэм усмехнулся. Он теперь лучше понимал Рутелли, который так и не смог признаться в своих чувствах этой гордой и независимой женщине.

— Знаете, мне вы можете не демонстрировать свою крутизну.

— Тем лучше, потому что мне нужна ваша помощь, но я не собираюсь умолять вас об этом на коленях.

— Какая помощь?

— Я должна найти свою дочь.

Ее голос едва заметно дрогнул. Сэму показалось, что он услышал в нем невольное признание в собственной слабости.

— Вы видели дочь?

— Это произошло случайно. Полчаса назад она хотела украсть у меня сумку.

— Ну и семейка! — вздохнул Сэм.

Грейс с упреком посмотрела на него.

— Гэллоуэй, это очень серьезно. Я действительно волнуюсь. У нее в глазах было что-то такое…

Сэм нахмурился.

— Что именно?

— Странный блеск, какой бывает у наркоманов.

Грейс подробно рассказала все обстоятельства случайной встречи с Джоди. Сэм невольно почувствовал волнение.

— Почему вы не попытались с ней поговорить? — спросил он.

Грейс вздохнула.

— Гэллоуэй, я мертва. Я думала, у вас было достаточно времени, чтобы это понять.

— Для мертвой вы в неплохой форме, — сказал Сэм, рассматривая промытую ссадину на лбу Грейс. — Это нужно зашить.

Пока он готовил инструменты, Грейс продолжала:

— Помогите мне найти Джоди. И поговорите с ней.

— И что я ей скажу?

— Вы найдете нужные слова. Я вам доверяю.

— Почему я?

— Ей нужна помощь, а вы врач. И еще…

— Да?

— У меня нет никого, кроме вас. Для всех остальных я мертва и должна остаться мертвой. Я не могу вторгаться в жизнь других людей.

Она подняла на него глаза. В них Сэм увидел надежду. И страх услышать отказ. На несколько мгновений женщина одержала верх над полицейским. Сэма тронула эта борьба силы и слабости.

Но Грейс быстро вернулась к своей обычной манере разговаривать.

— Эй, осторожней там! — вскрикнула она, подскакивая. — Вы что, нарочно?

— Конечно, мне нравится видеть ваши мучения.

— Прекрасно. Я рада, что доставила вам это маленькое удовольствие. А теперь я жду ответа. Вы поможете мне или нет?

Избегая прямого ответа, Сэм снова спросил:

— Где живет ваша дочь?

— Если бы я это знала, я могла бы обойтись без вас.

— Но вы же работаете в полиции, — заметил он. — А я всего лишь врач.

Грейс ничего не ответила. Сэм задумался, потом сказал:

— Я думаю, чтобы разыскать Джоди, нам придется обратиться к одному человеку…

Грейс нахмурилась. Сэм вытащил из бумажника визитную карточку, которую дал ему Рутелли. Грейс резко ответила:

— Ну уж нет! Марка мы в это вмешивать не будем!

— Послушайте, вы сказали, что у Джоди на руке остались наручники. Это обязательно кто-то заметит. И возможно, сообщит в полицию. Рутелли будет знать об этом…

— Необязательно. Вы же знаете, что его понизили в должности.

Сэм настаивал:

— Если мы расскажем ему, я уверен, что он сможет нам помочь. Он же был отличным копом, так?

— Он был лучшим, — не раздумывая, сказала Грейс.

— Тогда позвольте мне позвонить ему. Это не помешает нам самим что-то предпринять.

Грейс все еще сомневалась. Сэм продолжал:

— Костелло, он безумно вас любит. Но я думаю, вы это и сами знаете.

Грейс опять ничего не ответила, но в ее глазах что-то блеснуло. Не слезы. Грусть, воспоминания, сожаление.

Сэм сказал:

— Когда вы умерли, Рутелли потерял что-то важное.

— Вы думаете, я этого не знаю? Не стоить сыпать соль на рану и играть на моем чувстве вины. Хочу вам напомнить, что меня убили. Я не выбирала такой судьбы.

Сэм с сочувствием смотрел на нее. Возможно, у них было гораздо больше общего, чем казалось на первый взгляд. Если бы они встретились при других обстоятельствах, то могли бы стать друзьями.

И он спросил:

— Грейс, вы знаете, кто вас убил?

Вопрос повис в воздухе. Они все еще молчали, когда дверь распахнулась и на пороге появилась Джанис Фриман с пациентом.

— Я думала, кабинет свободен…

— Я уже закончил, — ответил Сэм. — Мне нужен сегодня свободный день.

— Даже не думайте, — возразила Джанис. — Приемный покой переполнен, и должна вам напомнить: вы уже брали полдня не далее как вчера.

— Я два года работал без выходных!

— Вот и прекрасно. Продолжайте в том же духе.

— Но это очень важно! — настаивал Сэм.

— Гэллоуэй, я сказала: нет. Моя служба должна работать бесперебойно.

Грейс начала терять терпение. Она всегда была сторонником резких решений, поэтому она встала и в упор посмотрела на главу службы скорой помощи.

— Полиция Нью-Йорка. Мы ведем сложное расследование. Нам необходима помощь доктора Гэллоуэя.

* * *

Джоди спустилась на платформу метро в Южном Бронксе. Губы у нее дрожали, лоб пылал. Она чувствовала ужасную слабость и решила отправиться прямо к Сирусу, хотя и понимала, что этого лучше не делать. У нее не было денег, значит, он снова начнет приставать. Но когда у тебя ломка, ты уже себе не принадлежишь. Ты во власти внутреннего демона, который пожирает тебя изнутри и мучает, не давая ни минуты передышки. Сила воли и голос разума тут бессильны.

Джоди пересекла двор между обшарпанными домами, срезала путь через пустырь, окруженный колючей проволокой. Несколько лет назад некоторые кварталы были обновлены на деньги, пожертвованные общественными фондами, но Хайд Пирс перемены не затронули. В телерепортажах обычно упирали на то, какая творческая атмосфера тут царит, и рассказывали о том, как местные жители стараются облагородить квартал собственными силами.

Это означало, что Южный Бронкс по-прежнему остается одним из беднейших районов города. Люди селились здесь не по своей воле, и это место никто не стал бы рекомендовать для прогулок.

Словно на поводу у какой-то злой силы, Джоди пришла к дому, где жил Сирус. На фасаде было мрачное граффити, изображавшее заключенного за решеткой, который провожал взглядом улетающего голубя. Внизу было написано: «Ад — это когда надежды больше нет». Отличный девиз, который никому не мешал употреблять наркотики.

Поднимаясь по лестнице, Джоди встретила одну из клиенток Сируса — бледную, почти прозрачную тень с кожей, покрытой язвами. Когда-то она была молодой женщиной, но уже давно перестала быть похожа на человека.

«Ты еще можешь уйти», — шептал голос в голове Джоди. Голос был отвратителен, он гнусно хихикал, издевался над ее мучениями и безволием. Чувство вины и угрызения совести шли в комплекте с наркотиками.

«Страшно, да? — говорил голос. — Я знаю, тебе страшно».

Джоди старалась не слушать его. Она поднималась по ступенькам, как робот, запретив себе думать. У нее больше не было сил бороться. Ей было холодно. Так холодно, что хотелось накрыться одеялом и заснуть навсегда.

Но голос не умолкал: «Ты просто рабыня, ты знаешь это? Просто грязная наркоманка».

Джоди подошла к квартире Сируса. Его дверь дрожала от оглушительной музыки.

«Тебе кажется, что ты уже достаточно страдала, да?

Но если ты откроешь эту дверь, то еще на шаг приблизишься к бездне».

Джоди замерла, пытаясь поверить, что пока властна над своей судьбой.

«Давай входи, — продолжал голос. — Но будет еще хуже. Гораздо хуже, уж поверь».

Джоди хотела нажать кнопку звонка, чтобы прекратить свои мучения. Ее ноги дрожали, и, собравшись с силами, она стала стучать в дверь кулаком.

— Сирус, открой, это я!

Раздался щелчок замка, дверь распахнулась, и Джоди втянуло внутрь, как в пропасть.

* * *

Сэм и Грейс поднимались по улице, которая шла вдоль больницы. Сэм говорил с Рутелли по мобильному телефону. Он хотел узнать, не получал ли тот известий о Джоди.

— А вам-то какое дело? — с подозрением спросил Рутелли.

— Я думаю, что Джоди в опасности.

— Она уже десять лет в опасности. С тех пор, как потеряла мать.

Грейс, которая слушала разговор через наушники, помрачнела.

— Вы знаете, где она живет? — спросил Сэм.

— Полгода назад она сбежала из приюта для трудных подростков, — ответил Рутелли. — С тех пор мы не можем ее найти. Последний раз ее видели где-то в Южном Бронксе, но у меня нет точного адреса, а искать наугад там невозможно.

— Послушайте, полицейские чуть не схватили ее сегодня утром.

— Где?

— Рядом с Ист-Виллидж. Она сбежала, но копы успели надеть на нее наручники.

— Господи! Откуда вы это знаете?

— Неважно.

— Вы снова ее видели?

— Кого?

— Женщину, которая выдает себя за Грейс Костелло.

Сэм посмотрел на Грейс, но та покачала головой и жестом велела ему заканчивать разговор.

— Рутелли, мне пора. Позвоните, если у вас появится информация.

* * *

Такси застряло в пробке. Жюльет не могла больше ждать и попросила высадить ее рядом с Мюррей-Хилл. Она решила, что быстрее дойдет пешком, а свежий ветер поможет проясниться мыслям в ее голове.

Потрясенная известием о своей беременности, Жюльет никак не могла успокоиться. Сердце подсказывало ей, что нужно радоваться от всей души, а рассудок советовал не отрываться от земли.

Она снова вспоминала, что ей пришлось пережить за последние дни. В жизни каждого человека бывает время, когда события словно мчатся наперегонки. Этот ребенок был зачат неделю назад, в тот вечер, когда бушевала снежная буря, от человека, с которым она была знакома всего несколько часов.

Жюльет пыталась привести мысли в порядок. Подходящее ли сейчас время, чтобы заводить ребенка? Она всегда говорила себе, что сначала нужно повзрослеть, получить постоянную работу, купить квартиру, создать семью. А еще можно было дожидаться, когда будет побеждена нищета в Африке, или нового прихода Мессии.

Да, обстоятельства пока складывались не лучшим образом, и ее жизнь никак нельзя назвать образцом стабильности. Конечно, в мире бардак, планета задыхается от загрязнения, но зачем жить, если у тебя нет и не будет детей?

Два вопроса стояли сейчас на повестке дня. Сказать ли Сэму, что она беременна? И если да, то как он отреагирует? Машина, пробиравшаяся сквозь пробку, задела ее, и водитель обрушил на нее потоки ругани. Чтобы не попасть под колеса, Жюльет стала рыться в сумке в поисках очков. Она надела их и увидела на другой стороне улицы Сэма.

Ее сердце радостно забилось. Она хотела позвать его, помахать рукой, но вдруг заметила, что он не один. Рядом с ним была женщина. Сначала Жюльет не могла ее рассмотреть. Яркое послеполуденное солнце било в глаза. Жюльет отошла немного в сторону и теперь отчетливо видела ее. Это была высокая стройная брюнетка в сапогах на высоком каблуке. Джинсы обтягивали длинные ноги, кожаная куртка придавала ей раскованный и в то же время стильный вид.

Чтоб остаться незамеченной, Жюльет решила не переходить улицу и спряталась за палаткой с пончиками.

Кто эта женщина? Коллега, подруга, любовница?

В одну секунду радость пропала, уступив место ревности и грусти. Жюльет не могла отвести взгляд от той, которую уже считала соперницей. Между ней и Сэмом, казалось, были какие-то особые отношения. Они оживленно разговаривали. Незнакомка взяла Сэма за рукав и потянула за собой в кафе. Они сели у окна, и Жюльет продолжала смотреть на них.

Странно, но эта женщина излучала свет. Она сияла. Она казалась недоступной, как Кэтрин Зета-Джонс, и в то же время была похожа на обычную «девушку из квартиры напротив», внушавшую абсолютное доверие. И это уж точно была коренная жительница Нью-Йорка. В этом Жюльет была уверена. Чувствовалось, что у незнакомки сильный характер. Она была из тех женщин, что умеют управлять своей судьбой.

Жюльет подумала: почему она вдруг испытала такой гнев и разочарование? Конечно, потому, что эта женщина была лучше, чем она, выше, красивее, увереннее. Увидев ее рядом с Сэмом, Жюльет почувствовала, как поднимают голову все ее страхи и неуверенность в том, что она может кому-то понравиться.

Что это было? Ревность? Может быть. Во всяком случае, это чувство заставляло ее по-настоящему страдать. Жюльет очень хотела доверять Сэму, но понимала, что проблема в том, что ей не хватает веры в себя.

Тогда, чтобы успокоиться, она стала думать о послании, которое Сэм записал для нее на диктофон, о записке, которую оставил ей утром, о тех часах, которые они совсем недавно провели вместе, предаваясь страсти.

Но и это не смогло избавить ее от боли.

* * *

Сидя за столиком у окна, Сэм и Грейс думали о том, что нужно предпринять, чтобы спасти Джоди.

— Если ваша дочь употребляет наркотики, она наверняка уже попадала в больницу или какой-нибудь медицинский центр.

— Вы так думаете?

— Да. К нам поступает много наркоманов после передозировки или тех, кто хочет поживиться метадоном. Я посмотрю базу данных службы скорой помощи, возможно, мы найдем какие-то следы Джоди.

— У вас есть право просматривать эту базу?

— Вообще-то нет. Но я могу кое-кому позвонить. У меня есть знакомые во многих больницах. С кем-то мы работали в Африке, с кем-то — на Балканах. Там завязываются прочные связи. Если я попрошу, они не откажут мне в помощи.

— Отлично, но нужно все делать по порядку. Марк сказал, что Джоди видели в Южном Бронксе.

— Хорошо, я позвоню в справочную, чтобы узнать телефоны больниц в том районе.

* * *

— Нет? Никаких сведений о Джоди Костелло? Точно? Ладно, Алекс, спасибо.

Сэм повесил трубку. Это был уже пятый звонок, который не помог узнать ничего нового. Он возлагал большие надежды на разговор с Алексом Стиплом, врачом, с которым он познакомился в Нигерии во время последней кампании по вакцинации местного населения от полиомиелита.

Стипл возглавлял интернатуру скорой помощи в Маунт-Кроун, самой большой больнице Бронкса. Сэм очень рассчитывал, что Стипл поможет им что-нибудь узнать. По лицу Грейс было видно, как она разочарована, и он попытался ее утешить.

— У нас все получится, — твердо сказал он. — Мы обязательно найдем Джоди.

Он собрался набрать еще один номер, но тут зазвонил его мобильный.

— Гэллоуэй слушает, — сказал он.

— Сэм? Это Жюльет…

— Я сам хотел тебе позвонить, но у меня нет твоего номера. Как прошел визит к врачу?

— Можно сказать, что хорошо.

— Где ты?

— На Парк-авеню. Может, встретимся? Пообедаем вместе?

— Слушай, я бы с радостью, но сейчас не могу. В городе эпидемия гриппа, работы невпроворот. Люди что-то слышат о гриппе по телевизору и тут же находят у себя симптомы. Приходится их успокаивать. До двух дня и шагу не смогу ступить из приемного покоя, а потом у меня консультации.

— А где ты сейчас?

Сэм заколебался. Он не хотел врать, но сейчас он просто не мог рассказать Жюльет о Грейс Костелло. Он все ей расскажет, но позже, когда будет уверен, что нависшая над ними опасность миновала.

— Где я? На работе, конечно.

— В больнице?

— Да, — скрепя сердце ответил Сэм.

Грейс бросила на него странный взгляд, словно хотела предупредить о чем-то.

— А что ты сейчас делаешь?

— Только что закончил принимать пациентку, это маленькая девочка, ей всего полгода.

— И что с ней?

— У нее бронхиолит. Это бронхит, которым болеют младенцы…

— Я знаю, что такое бронхиолит. Как ее зовут?

— Э-э… Майя. Слушай, Жюльет, ты как-то странно разговариваешь. С тобой все в порядке?

— Нет, не все.

— Что случилось?

— Ты мне врешь.

— Вовсе нет, — попытался возразить Сэм.

— ТЫ ВРЕШЬ! — крикнула Жюльет и стукнула ладонью в окно кафе.

Все посетители, и Сэм в том числе, вздрогнули. Жюльет стояла в двух шагах от Сэма, их разделяло лишь стекло. Сэм растерянно смотрел на нее. Жюльет что-то сказала; читая по губам, он разобрал:

— Я больше никогда не поверю тебе.

Сэм выскочил на улицу. Жюльет бежала прочь, он бросился за ней.

— Стой! Пожалуйста, подожди меня!

Жюльет выскочила на проезжую часть и стала махать рукой, чтобы остановить такси.

— Жюльет! Выслушай меня! Я все объясню!

Жюльет села в такси, даже не посмотрев в его сторону. Сэм бежал рядом с машиной, барабанил по стеклу. Такси рвануло с места и растворилось в потоках транспорта.

— Вот черт! — в отчаянии воскликнул Сэм.

Он вернулся в кафе. Грейс расстроенно развела руками.

— Гэллоуэй, я сожалею.

— Знаете, что я вам скажу!.. — рассерженно начал он, но тут зазвонил его телефон. Он схватил трубку, уверенный, что это Жюльет.

— Дорогая, я все объясню! Это совсем не то, что ты подумала…

— Я бы тебе поверил, — ответил ему Алекс Стипл, — но, похоже, твоя пламенная речь предназначена не мне.

— Алекс? Извини, я думал, это… Я принял тебя за…

— Ох уж эти женщины… — вздохнул Стипл. — Рано или поздно всем нам от них достается.

— Точно, — ответил Сэм, мрачно глядя на Грейс. — Ты не представляешь, как ты прав.

— Вообще-то я хотел сказать, что мы нашли Джоди Костелло. Если это тебя, конечно, еще интересует.

— Правда? — переспросил Сэм, показывая Грейс большой палец.

— Да. На это понадобилось некоторое время, потому что она сама не обращалась к нам, но три месяца назад она приводила к нам подругу, которой стало плохо после приема наркотиков. В общем, я раздобыл адрес.

— Диктуй, — сказал Сэм, доставая ручку.

Он записал адрес прямо у себя на руке, как это делают школьники, и поблагодарил коллегу. Повесив трубку, он посмотрел на Грейс уже не так сурово.

— Пойдем пешком, — сказал он. — Моя машина тут недалеко, но сейчас везде пробки, а нам нужно торопиться.

Сэм решительно шагал к больничной стоянке, обогнав Грейс на десяток метров. Вдруг она окликнула его:

— Небольшое уточнение, Гэллоуэй.

— Да?

— Поверьте, я очень ценю вашу помощь, — сказала Грейс, поравнявшись с ним. — Но при всей моей благодарности вы ничего за это не получите.

— О чем вы говорите? — спросил Сэм, нахмурившись.

— Я здесь затем, чтобы забрать Жюльет, и это невозможно изменить. Понимаете?

Несколько секунд он молчал, словно так и не смог поверить в эту странную историю, несмотря на то что доказательства множились. Грейс с сочувствием смотрела на него. Ее удивляла и в то же время трогала его решимость во что бы то ни стало действовать на благо других.

— Нужно торопиться, мы должны найти вашу дочь, — сказал Сэм, показывая на свои наручные часы, словно напоминал, что времени у них в обрез.

* * *

Садистская улыбка появилась на лице Сируса. Перед ним стояла Джоди. Она о чем-то умоляла его. Что-то выпрашивала. Что угодно: колеса, крэк, героин… У нее не было денег, но она была готова расплатиться по-другому. Сирус наслаждался ситуацией. Он знал, что однажды Джоди приползет к нему на коленях. Так всегда бывало: сначала девчонки обращались с ним свысока, но потом, когда по-настоящему попадали в зависимость от наркотиков, они возвращались на брюхе, забыв о гордости, готовые на все, что угодно.

А малышка Джоди была клевая. Чересчур тощая, конечно, из-за всей этой дряни, которую она употребляла, но все-таки очень даже ничего. Сирус давно не был так возбужден. Он не испытывал ни жалости, ни сочувствия к этой дошедшей до ручки девчонке. Сирус жил в мире, где значение имела только грубая сила. И он собирался как следует позабавиться с Джоди. Он велел ей сесть на диван и снять куртку. Она еле шевелилась, тогда он сам набросился на нее и стащил с нее свитер.

— Покажи-ка мне свой пирсинг!

Его грубость вдруг вывела Джоди из ступора. Она вскрикнула и стала вырываться. Но Сирус навалился на нее и железной рукой схватил за горло.

— Не так быстро, детка.

Джоди задыхалась. Она пыталась вывернуться из рук Сируса, но у нее ничего не получалось. Он душил ее, она чувствовала, что ей уже не хватает воздуха. Кровь стучала в висках. Сирус еще сильнее сдавил ее горло, и Джоди начала терять сознание. Сирус повалил ее на пол, лицом вниз и сел ей на спину.

Он сгорал от желания, но Джоди продолжала сопротивляться.

— Лежи смирно! — прикрикнул он и надавил коленом на позвоночник.

Это было несложно, ведь он весил вдвое больше, чем она. Он заломил ей руку назад. Джоди вскрикнула от боли.

— Да заткнешься ты наконец?! — зарычал Сирус, отвешивая ей пощечину, которая могла бы вырубить здорового парня.

Джоди стукнулась головой о пол и, похоже, потеряла сознание. Ее мышцы были напряжены, она как будто окоченела. Сирус воспользовался передышкой, чтобы сорвать с головы бандану и затолкать ее в рот Джоди.

Когда она очнулась, во рту у нее был кляп, а руки и ноги связаны. Сирус спускался по лестнице, взвалив ее на плечо, как мешок цемента. Во дворе он подошел к «Лексусу» последней модели, открыл багажник и свалил ее туда.

Отъехав от дома, Сирус достал блестящий мобильный телефон и позвонил, чтобы предупредить о своем приезде.

— Ты достал то, что я просил? — спросили у него.

— Достал, — ответил Сирус и выключил мобильник.

Морщась от боли, он пошевелил свободной рукой. Эта маленькая тварь оцарапала его до крови. Нужно было сначала взгреть ее как следует, а уж потом заниматься делами. Она это заслужила. И если он удержался, то вовсе не потому, что пожалел ее, а потому, что сейчас Джоди ожидали особые развлечения.

Оттуда, куда он ее вез, почти никто не возвращался.

24

Дела людей, порочные и злые,

Переживают их и часто также

То доброе, что сделали они,

С костями их в могилу погребают.

У. Шекспир. Юлий Цезарь.

Перевод П. Козлова

Сирус на полной скорости мчался через Хайд Пирс. Он хотел побыстрее закончить это дело. Если бы у него был выбор, он предпочел бы оказаться в другом месте, но, когда Стервятник просит вас оказать услугу, лучше поторопиться. Особенно если вам хочется еще немного пожить.

Настоящее имя Стервятника было Кларенс Стерлинг. Он контролировал большую часть наркотрафика в Южном Бронксе; почти все наркотики, которыми торговал Сирус, поступали к нему от Стервятника. Стерлинг начинал простым дилером, предлагая свои услуги любому, кто больше платил. Потом, воспользовавшись жестокой разборкой между двумя соперничавшими бандами, он занялся более серьезными делами.

Со временем за жестокость и привычку моментально расправляться с врагами его прозвали Стервятником, хотя никто не решался называть его так в лицо.

Наркобизнес вообще не предполагает мягкого обращения с конкурентами, но Кларенс Стерлинг превзошел даже принятые здесь стандарты.

Ему нравилось причинять страдания. Рассказывали, что он распял на бильярдном столе дилера, который пытался его обмануть. Говорили, что если другие обходились пулей в голову, то он всегда чудовищно пытал своих жертв.

В последнее время он стал еще более жесток. Поползли слухи, что Стервятник болен, что у него не все дома (если он вообще когда-то был нормальным).

Несколько дней назад, когда Сирус приезжал за очередной партией товара, Стервятник сказал, что ему нужна девушка: он собирается попробовать нечто особенное.

Сирус даже знать не хотел, о чем идет речь, и не задал ни одного вопроса, но, когда на прощание Стервятник еще раз напомнил ему о своей просьбе, он тут же подумал о Джоди.

Он свернул в переулок, который вел к рядам недавно отремонтированных складов. Здесь Стервятник устроил себе гнездо. Сирус остановился перед гаражом, под камерами наблюдения, и коротко просигналил.

Побыстрее бы со всем этим разделаться, думал он, слушая, как Джоди молотит ногами в крышку багажника. Ворота гаража поползли вверх, «Лексус» въехал на бетонную дорожку, которая вела на нижний этаж.

Сирус выполнил полученный приказ. Он открыл багажник, вытащил Джоди и, намотав ее волосы на руку, поволок за собой.

— Сирус, пожалуйста, не…

— Заткнись!

Джоди попыталась вырваться, но у нее была сломана ключица, и каждое движение причиняло боль. Они прошли через небольшую, тускло освещенную стоянку. Сирус втолкнул девушку в длинную и узкую комнату и заставил сесть в кресло с низко опущенной спинкой, похожее на кресло дантиста, пристегнул руки к подлокотникам и заклеил рот скотчем.

Закончив, он поспешно вышел из комнаты. Перед тем как выключить свет, он оглянулся на Джоди, уверенный в том, что видит ее в последний раз.

* * *

Марк Рутелли затормозил перед главным входом в полицейский участок.

— Здесь стоянка запрещена! — крикнул ему молодой полицейский в форме.

— Сынок, я не только оставлю здесь машину, ты за ней еще и присмотришь.

Он начал подниматься по ступеням, но полицейский направил на него револьвер:

— Я прикажу арестовать вашу машину.

Рутелли вернулся и вплотную подошел к полицейскому, который был выше его на голову. Это был какой-то новичок, красивый, отлично сложенный, он больше напоминал фотомодель, чем копа (во всяком случае, по мнению Рутелли).

— Нет, сынок, ты тут ничего не будешь арестовывать.

— Офицер, вы мне угрожаете?

— Да, — ответил Рутелли, хватая его за горло на глазах изумленных прохожих. — Если, когда я вернусь, моя машина сдвинется хоть на сантиметр, я разобью тебе рожу о капот, и, поверь, твоей крови хватит, чтобы перекрасить это здание в красный цвет. Я достаточно четко донес до тебя свою мысль?

— Хрр… Я… Я думаю…

— Что-что? — спросил Рутелли, усиливая хватку.

— Вполне… ясно… — прохрипел полицейский.

Рутелли резко оттолкнул его.

— Я рад, что мы поняли друг друга, — сказал он и, не оборачиваясь, вошел в здание.

Он не носил форму, но опыт помог ему обойти охрану. Он не стал дожидаться лифта и быстро поднялся по лестнице в кабинет Джея Дельгадилло, шефа патрульной службы нью-йоркской полиции.

Когда-то Рутелли хорошо знал его. Они вместе начинали, и оба были молодыми блестящими полицейскими. Потом их дороги разошлись. Рутелли выбрал одиночество и алкоголь, а Дельгадилло стремительно поднимался по карьерной лестнице. Он очень интересовался политикой и не скрывал, что собирается стать первым мэром-латиноамериканцем Нью-Йорка.

Рутелли беспрепятственно добрался до двери в кабинет своего бывшего друга. Тут его попыталась перехватить секретарша.

— Стойте! Туда нельзя!..

Но Рутелли вошел без доклада. Дельгадилло разговаривал с двумя посетителями. Он рассердился, что ему помешали, и возмущенно воскликнул:

— Марк, нельзя так врываться! Выйди, пожалуйста.

— Джей, только на одну минуту. Это очень важно.

В любой другой ситуации Дельгадилло тут же вызвал бы охрану, но он боялся, что Рутелли может выкинуть что угодно, и решил не рисковать.

— Господа, прошу меня извинить, — обратился он к своим посетителям.

Оставшись наедине с Рутелли, он раздраженно спросил:

— Марк, в чем дело?

В нескольких словах Рутелли объяснил, что ищет Джоди Костелло, и попросил, чтобы ему немедленно сообщили, если полиция получит хоть какие-то сведения о девушке с наручниками на правом запястье.

— Об этом и речи быть не может! — резко ответил Дельгадилло. — Ты же просто патрульный. Да и после того, что ты вытворял в прошлом году, ты вообще ничего не можешь требовать.

Он помолчал и добавил:

— Если тебе интересно мое мнение, я считаю, что ты должен быть счастлив, что тебя до сих пор не уволили.

Рутелли вздохнул. Ему хотелось броситься на Дельгадилло и как следует врезать ему. Но он подумал о Джоди и сдержался.

— Разговор окончен, — решительно сказал Дельгадилло, указывая на дверь.

Вместо того чтобы выйти из кабинета, Рутелли подошел ближе к своему шефу.

— Слушай, Джей, в твоей жизни нет ничего, кроме политики. А ведь ты тоже хорошо знал Грейс. Если я ничего не путаю, мы с тобой были друзьями…

— Верно, — кивнул Дельгадилло. — Но это было до того, как ты стал конченым психом.

— Джей, хватит.

— Знаешь, Марк, ты слабак, и я не собираюсь терпеть таких, как ты. Вы позорите полицию, и, когда у нас тут начнется большая чистка, ты вылетишь первым.

Рутелли снова сдержался. Он догадывался, что Дельгадилло хочет вывести его из себя. Но вместо того чтобы сломя голову ринуться на врага, он подошел к окну, выходившему на улицу.

— Видишь тот розовый дом?

— Да.

— За ним есть небольшой двор с площадкой, где мальчишки играют в баскетбол.

— И что?.. — устало вздохнул Дельгадилло.

— А то, — ответил Рутелли, глядя ему прямо в глаза, — что, если мы оставим тут оружие и полицейские значки и пойдем туда, чтобы разобраться по-мужски, ты быстро поймешь, кто слабак, а кто нет.

— Драться на заднем дворе? Разобраться по-мужски? — фыркнул Дельгадилло. — Марк, очнись. Что ты себе вообразил? Все это в прошлом. Как и ты сам.

Рутелли покачал головой.

— Нет, это ты думаешь, что все в прошлом. Это ты сто лет не выходил из кабинета на улицу и носишь не форму, а костюмы от Армани. Думаешь, что стал важным человеком.

— Марк, ты просто жалок.

— Я жалок? Отлично. Придется освежить твою память. Помнишь то ограбление бродвейского ювелира? Нас с тобой срочно вызвали на место преступления.

— Я понял, куда ты клонишь.

— Помнишь, что ты чувствовал, когда тебе приставили пистолет к затылку? Я уверен, что помнишь. Что это тебе до сих пор снится по ночам. В тот день ты был чертовски рад, что я оказался рядом.

— О'кей, — сказал Дельгадилло. — Пятнадцать лет назад ты спас мне жизнь. Но это была твоя работа, не более того. И коли на то пошло, если бы я тебя не защищал, тебя давно вышвырнули бы на улицу. Я думаю, что уже сполна расплатился с тобой.

— Остался последний взнос, — ответил Рутелли. — Последний, даю тебе слово. Если ты сейчас мне поможешь, я никогда больше ни о чем тебя не попрошу.

Дельгадилло скрестил руки на груди и, вздохнув, откинулся на спинку кресла. Он задумался.

Через некоторое время он сказал, поднимая телефонную трубку:

— Ладно. Я распоряжусь. Если какой-нибудь патруль что-нибудь разнюхает о Джоди Костелло, ты первый об этом узнаешь. И у тебя полная свобода действий.

— Спасибо, Джей.

— Но при одном условии. В понедельник положишь мне на стол заявление об уходе. Так, и никак иначе.

Рутелли был к этому не готов. Подать в отставку? Что он будет делать, если останется без работы? Но, не моргнув и глазом, он ответил:

— Отлично. Ты получишь мое заявление.

— Заявление, оружие и значок, — сказал ему вслед Дельгадилло.

* * *

Чтобы попасть в Бронкс, Сэм свернул из Восточного Гарлема на Триборо-бридж. Грейс предупредила его:

— Когда найдем Джоди, ни в коем случае не говорите ей обо мне, понятно?

— Это будет непросто…

— Знаю, но постарайтесь что-нибудь придумать, чтобы осмотреть ее и убедить пройти курс лечения.

Сэм покачал головой.

— Как я ей объясню свой внезапный интерес к ней? Джоди — подросток, трудный подросток. Она не позволит вмешиваться в ее жизнь, читать мораль и все такое.

— У вас получится. В вас есть что-то, внушающее доверие, и вам это прекрасно известно.

Солнце скрылось за тучами, редкие снежинки опускались на лобовое стекло. Грейс включила подогрев своего сиденья. Машина Гэллоуэя напоминала шикарную яхту, салон был отделан деревом и кожей. Она в двадцатый раз перечитала адрес, где должна была находиться ее дочь.

— Гэллоуэй, слушайте, это адрес в Хайд Пирс. Там довольно опасно, возьмите это с собой…

Сэм скосил глаза, на мгновение отвлекшись от дороги, и увидел, что Грейс протягивает ему «глок».

— Но я, кажется, отобрал у вас оружие… — удивился он.

— У хорошего копа всегда есть запасное. Возьмите.

Сэм отказался.

— Ненавижу оружие.

— Не читайте мне мораль. Если оружие правильно использовать, оно может спасти жизнь.

— Вы меня не убедили. В последний раз, когда я держал в руках пушку, это плохо кончилось.

— Как это?

— Я убил человека.

Грейс с удивлением посмотрела на него. Некоторое время они молчали. Грейс понимала, что Сэм сказал правду.

— Когда это случилось?

— Десять лет назад, в Бедфорд-Стайвесанд.

— Я хорошо знала этот район.

— Я там вырос. И Федерика тоже. Она задолжала денег дилеру. Его звали Дастфейс. Он обделывал свои дела в одном старом притоне.

— И вы пошли к нему… — догадалась Грейс.

— Я нашел деньги, чтобы отдать часть долга, и надеялся, что для начала ему этого хватит. Но на всякий случай захватил пистолет приятеля. На всякий случай…

Грейс перебила его:

— И вы его застрелили?

— Нет.

— Но вы сказали…

— Я убил не его.

— А кого?

Сэм молча включил поворотник. Его трясло, он снова, как наяву, переживал те события.

— Когда я вошел, меня никто не ждал. Дастфейс ругался с клиентом. Это был какой-то парень в бейсболке, он стоял ко мне спиной. Они начали кричать друг на друга, Дастфейс выхватил пистолет.

— И что вы сделали?

— Я знал, что он выстрелит. Тогда я сам стал угрожать ему оружием. Мы все были очень напряжены. Я закрыл глаза, и раздался выстрел. Я даже не знаю, действительно ли нажал на курок. Но когда открыл глаза, то увидел, что погиб тот, другой человек. Дастфейс прикрылся им, как живым щитом.

— Мерзкая история, — сказала Грейс.

— С тех пор не было ни одного дня, чтобы я об этом не вспоминал. Это разрушило мою жизнь. Мне никогда больше не будет покоя…

Сэм опустил окно, вдохнул свежего воздуха.

— И я не возьму ваше оружие.

— Сэм, я понимаю.

* * *

В полной темноте Джоди тряслась от ужаса. Она пыталась освободиться, но Сирус связал ее проволокой, которая впивалась в тело при каждом движении. Кляп мешал дышать, она хотела закричать, но не могла. Но даже если бы у нее получилось, кто бы ее услышал?

Джоди пыталась успокоиться и восстановить дыхание, как вдруг услышала шаги. Сердце едва не выпрыгнуло у нее из груди. Шаги приближались. Кто-то спускался по металлической лестнице. Джоди стала молиться, чтобы он прошел мимо, потому что тот, кто войдет в эту дверь, придет, чтобы сделать с ней что-то ужасное.

Засов со скрипом отодвинулся, под потолком вспыхнул тусклый пыльный плафон. На пороге стоял мужчина. Увидев огромную фигуру, занимавшую весь проем, Джоди почувствовала, что кровь стынет в жилах. Мужчина шагнул в комнату. Он был худой, мускулистый, с бритой головой. Джоди заметила разноцветную татуировку на его длинной шее. Шее стервятника.

Это был Югаренс Стерлинг.

Как и большинство жителей района, Джоди слышала немало жутких историй о нем, но никогда не думала, что их пути пересекутся. Чего он от нее хочет? Она озиралась, как загнанное животное, отчаянно ища путь к спасению. Но в комнате, кроме кресла, к которому она была привязана, и стола, больше ничего не было.

Стерлинг держал в руках стальной чемоданчик. Он положил его на стол и подошел к Джоди, глядя на нее пустыми, как у зомби, глазами. Его бледная кожа блестела, как перламутр. Он был похож на выходца с того света.

Джоди хотела закричать, но не могла издать ни звука. Неожиданно Стервятник отклеил скотч, которым был залеплен ее рот.

— Ну давай, кричи, плачь… Мне это нравится.

Джоди отвернулась и заплакала.

Стерлинг открыл чемоданчик и оглядел его содержимое: набор шприцев, пузырьков, хирургических ножей. Он тщательно выбирал, и, когда повернулся к Джоди, в руках у него был шприц с какой-то желтой жидкостью.

Джоди извивалась в кресле, пытаясь увернуться, но все было напрасно. Стерлинг схватил ее за руку и ввел иглу в вену.

— Тебе были нужны наркотики? — спросил он ее голосом, лишенным всякого выражения. — Сейчас ты их получишь.

И нажал на поршень.

Вскоре Джоди почувствовала, что больше не владеет своим телом. Страшная боль пронзила ее. Ей казалось, что все ее тело охвачено огнем. Она откинула голову назад, потолок бешено завертелся у нее перед глазами. И наступила темнота.

25

Вампирам повезло: они питаются другими. А нам приходится жрать самих себя.

Из фильма Абеля Феррары

«Плохой лейтенант»

Джоди с трудом разлепила глаза. Сначала она не видела ничего, кроме огненной пыли, плотной и слепящей, которая кружила вокруг. Еще был шум: крики детей, как в школьном дворе на перемене. Она закрыла глаза руками, потом осторожно раздвинула пальцы. И увидела арку Вашингтон-сквер.

Как она здесь оказалась? На скамейке посреди Гринвич-Виллидж? Она посмотрела на часы: с того момента, как она попала к Стервятнику, прошло не больше получаса. Джоди попыталась встать, но не смогла. Ее грудь стягивало нечто вроде корсета, спина ужасно болела.

Она попыталась повернуть голову, но тут же почувствовала болезненный укол, плечо онемело. Она едва не вскрикнула. Ее бил озноб, казалось, что кости хрустят и ломаются, как будто стали стеклянными. Дрожащей рукой она коснулась груди: похоже, у нее сломаны ребра.

Джоди медленно расстегнула куртку. Под ней она увидела жилет, похожий на спасательный. Она долго сидела, пытаясь понять, что происходит. Потом сунула руку в карман и нашла записку:

ОДНО ДВИЖЕНИЕ, И ТЫ ВЗОРВЕШЬСЯ

ОДНО СЛОВО, И ТЫ ВЗОРВЕШЬСЯ

ПОМНИ, Я СЛЕЖУ ЗА ТОБОЙ

Джоди снова распахнула куртку. Теперь она поняла: то, что казалось спасательным жилетом, оказалось поясом, набитым взрывчаткой.

* * *

«Наконец-то до нее дошло!»

Стервятник, сидевший перед монитором, был в восторге. Через установленные в парке веб-камеры он мог видеть все, что происходит на Вашингтон-сквер. Экран был разделен на четыре части: три камеры показывали парк, одна — Джоди крупным планом.

Стервятник коснулся оранжевой кнопки: стоит нажать на ее, и сработает детонатор, соединенный с мобильником Джоди.

Будет взрыв. Он разместил на теле Джоди больше килограмма тротила, перемешанного с металлической начинкой. Будет взрыв, погибнут люди, начнется паника. В прошлом месяце террорист-смертник взорвал себя в московском метро. Вот тогда у него и возникла эта идея. По телевизору рассказывали, что двадцать человек погибло, шестьдесят было ранено. Он надеялся, что тут жертв будет больше. Через двадцать минут у фонтана начнется еженедельное представление студенческого театра. Вокруг всегда собирается много зрителей. Вот будет бойня!

В его извращенном мозгу давно родилась мысль, что уничтожение — это высшая форма обладания. Конечно, он мог взорвать все прямо сейчас. Но он решил насладиться ожиданием и погубить как можно больше людей. Ему особенно нравились приготовления, затишье перед тем, как все начнется, нравилось мечтать о том, как все будет…

Несколько щелчков мышью, он увеличил лицо Джоди и упивался ее отчаянием и беспомощностью. С восторгом наблюдал, как растет ее ужас, как она пытается взять себя в руки. Он видел, что она вот-вот поддастся панике. Пока все шло хорошо, но нужно было не терять бдительности. Он снова опустил палец на оранжевую кнопку.

Особенно тянуть тоже не стоило.

* * *

В коридоре кто-то выломал все звонки. Когда Сэм нашел нужную квартиру, ему пришлось стучать в дверь кулаком. Он услышал шаги, потом шорох: кто-то притаился с той стороны и смотрел на него в глазок.

— Убирайтесь! — раздался голос.

Сэм посмотрел на дверной замок. Было видно, что его уже взламывали.

— Я не вор, — сказал он, — и я не из полиции.

Дверь приоткрылась, показалось недовольное лицо. Это была Бриди, соседка Джоди. На ней был минимум одежды: шортики и короткая карамельно-розовая футболка, между ними виднелась полоска голого живота.

— Что надо?

— Меня зовут Сэм Гэллоуэй, я врач, ищу Джоди.

— Ее нет дома, — ответила Бриди, пожалев, что открыла дверь.

— Это очень важно, — сказал Сэм и поставил ногу на порог, не давая захлопнуть дверь.

— Чего вам от нее надо?

— Я хочу ей помочь.

— Ей не нужна никакая помощь.

— А я думаю, что нужна.

— У нее неприятности?

— Джоди употребляет наркотики, правда?

— Так, чуть-чуть…

Сэм внимательно посмотрел на Бриди. Ее глаза были грустными, пустыми, в потеках туши.

— Послушайте, я знаю, что вы попали в больницу после передозировки и Джоди вас сопровождала. Она помогла вам в трудный момент. Теперь ваша очередь помочь ей. Просто скажите, где ее найти.

Бриди колебалась.

— Ну… В последнее время она тусуется с Сирусом. Это наш… дилер. Я дам адрес, только не говорите никому…

— Обещаю.

Бриди нацарапала на листке несколько слов. Сэм поблагодарил и протянул ей визитную карточку со своим рабочим телефоном.

— Если захотите завязать, приходите, я помогу вам.

Бриди карточку не взяла.

— Лучше дайте двадцатку.

— Извините, нет, — разочарованно ответил он.

Каждый раз, видя кого-то в беде, в нищете, Сэм испытывал чувство вины оттого, что не может помочь. Он хотел бы спасти всех, хотя и понимал, что это невозможно. В больнице над ним посмеивались, но он знал, что в этой черте его характера и заключается его основной ресурс. В ней он черпал силы жить дальше.

Он уже начал спускаться по лестнице, но вдруг вернулся.

— Подождите!

Он достал из бумажника две десятки, сложил пополам и сунул между ними визитную карточку. Если Бриди захочет взять деньги, она возьмет и карточку. Бриди выхватила доллары и захлопнула дверь.

Она пошла на кухню и выбросила визитку в мусорное ведро. Деньги она сунула в лифчик. Потом вернулась в гостиную, уселась перед телевизором и стала делать то, что делала до того, как Сэм постучал в дверь, — смотреть музыкальные клипы. На двадцать долларов можно купить две-три дозы. Два-три билета в прекрасный мир.

Сэм подошел к Грейс, которая ждала его, сидя на капоте.

— Ну? — нетерпеливо спросила она.

— Джоди там нет, но мне дали другой адрес. Поехали, расскажу по дороге.

Бриди валялась на диване, свесив голову вниз, скрестив руки на груди, — так ей казалось, что музыка наполняет ее всю. Вдруг ее словно подкинуло. Она пошла на кухню, вытащила карточку Сэма и пришпилила к доске для записок, которая висела на холодильнике.

«Может быть, в один прекрасный день…»

* * *

Замерев от страха, Джоди слушала, как ее сердце стучит под поясом со взрывчаткой. Колени тряслись, в животе образовалась пустота, словно она падала в бездонную пропасть.

Несколько часов назад жизнь была бессмысленна и пуста и смерть казалась избавлением. Но сейчас Джоди была твердо уверена в одном: она не хотела умирать. При мысли, что все закончится сегодня, этим зимним днем, ее охватывал ужас и трясло как в лихорадке.

Запрокинув голову, она с изумлением и восторгом смотрела в бездонное небо. Мягкая снежинка упала на щеку, растаяла и покатилась вниз горячей слезой. Стараясь не шевелиться, Джоди огляделась. Все ее чувства были обострены; ей казалось, что теперь она одно с каждым человеком в этом парке.

Вашингтон-сквер находилась в одном из самых красивых районов Манхэттена. Небоскребы потеснились, уступив место небольшим уютным домам из красного кирпича. Приближалось Рождество, на деревьях и балконах появились ангелы и звезды, контуры которых были очерчены яркими светящимися гирляндами.

Шел снег, но в парке было много народу. Это место обожали студенты Нью-Йоркского университета, корпуса которого окружали Вашингтон-сквер. Юноши и девушки готовились к представлению, запускали фрисби, жонглировали, катались на роликовых коньках. Многие пришли с музыкальными инструментами. Играть здесь, на виду у прохожих, было гораздо веселее, чем в тесных квартирках.

В западной части парка за деревянными столами расположились любители шахмат. Несколько зрителей увлеченно наблюдали за яростным сражением между старым евреем в кипе и начинающим Бобби Фишером.

Матери гуляли с детьми, поправляли им шарфики и натягивали на уши шерстяные шапки, прежде чем отпустить побегать за белками.

Тут чувствовался дух настоящего Нью-Йорка — города, в котором смешалось много разных народов и культур. На несколько мгновений можно было поверить в то, что перед вами сбывшаяся утопия — мир, в котором возможна братская любовь между людьми.

Джоди смотрела на все это с совершенно новым для нее чувством сопричастности. На скамейке рядом с ней пара влюбленных ела вафли и целовалась. Джоди подумала, что ей придется умереть, так и не узнав, что значит быть влюбленным.

Вдруг у главного фонтана группа студентов, ожидавших начала спектакля, запела хором «Аллилуйя» Леонарда Коэна. Они исполняли ее в манере Джефа Бакли.[37] Привлеченные пением, люди останавливались послушать. Все вокруг дышало миром.

Откуда-то появился бродячий предсказатель с Библией под мышкой. Он хватал прохожих за руки и уверял, что вот-вот разразится катастрофа. Но никто не обращал на него никакого внимания.

* * *

Марк Рутелли патрулировал Мидтаун, ожидая, хоть и без особой надежды, сообщения о том, что кто-то видел Джоди. Он с утра не притрагивался к алкоголю. Дельгадилло был бы просто счастлив увидеть его пьяным, и Марк не собирался доставить ему такое удовольствие. Какая-то гордость у него все-таки осталась.

Но он чувствовал, что с каждой минутой его руки трясутся все сильнее. Он сам не заметил, как притормозил у магазина, который торговал спиртным. Хватит мечтать. Если он и бросит выпивку, то уж точно не сегодня.

Он вошел в магазин и вышел оттуда с небольшой бутылкой водки в бумажном пакете. Сел в машину и сделал первый глоток. Алкоголь обжег язык, нёбо и горло, блаженное тепло разлилось по телу. Рутелли отлично знал, что ощущение покоя, которое приносит выпивка, эфемерно, но этот яд позволял ему собраться хотя бы ненадолго.

Рутелли чувствовал себя надломленным внутри и избитым снаружи. Его считали сильным, практически железным, но на самом деле это было не так. Чем дольше он работал полицейским, тем труднее ему было справляться с эмоциями.

На работе ему, как правило, приходилось видеть человечество не с самой лучшей стороны. Все чаще он думал, что реальная жизнь совсем не такая, какой должна быть. Поэтому он пил. Чтобы не чувствовать себя частью этого мира и чтобы справиться с тоской, которая накатывала, когда он видел грязь и страдания.

Когда он работал с Грейс, жизнь казалась легче. Вдвоем было проще переносить трудности профессии, которую они выбрали. У Грейс был настоящий талант: она умела радоваться каждому дню и легко находила во всем положительные стороны. Сам он чуть что погружался в депрессию, выбраться из которой было нелегко.

Каждый день Марк чувствовал, как ему не хватает Грейс. Иногда, когда он бывал по-настоящему пьян, ему удавалось убедить себя, что она жива. Но это продолжалось недолго, и возвращаться в реальность было все больнее.

Как раз об этом он думал, когда затрещала рация:

— Офицер Рутелли?

— Да, это я.

— Похоже, мы нашли Джоди Костелло.

* * *

Сэм остановился, но не выключил мотор. Снегопад усилился, улицы опустели, Нью-Йорк был похож на город-призрак. Грейс еще раз попросила его быть осторожным, он пожал плечами.

— Слушайте, Гэллоуэй, — повторила Грейс. — Мы в Бронксе, и вы идете разговаривать с наркоторговцем. Это опасно!

— Я знаю.

— Не считайте его придурком и не расслабляйтесь.

— Да, сэр!

Грейс помолчала, потом добавила:

— Я вот подумала…

— О чем?

— Дилер, о котором вы рассказывали… Дастфейс… Он жив?

— Нет.

— И как он умер?

Сэм открыл дверцу. Ледяной порыв ветра ворвался в салон.

— Это старая история. И она не из тех, что рассказывают за семейным обедом.

Грейс смотрела, как он идет под снегом, потом вдруг тоже выскочила из машины и в два прыжка догнала его.

— Стойте!

Она вытащила свой пистолет, разрядила и протянула Сэму.

— Он пустой. Вы никого не сможете убить, зато сможете напугать…

Сэм не дал ей договорить.

— Нет, и не уговаривайте меня. У каждого свой метод.

— Ладно, пусть вас убьют, если вам так хочется, — раздраженно ответила она.

Сэм вошел в ближайший подъезд, но тут же вышел: там кто-то громко ссорился. В одном Грейс права: не стоит изображать из себя героя и нарываться на нож. Глупо погибнуть ни за грош. Он вошел в другой подъезд и стал читать имена на почтовых ящиках. На то, чтобы найти Сируса, потребовалось некоторое время, многие таблички были сорваны. Но он нашел его, ни к кому не обращаясь за помощью. Он провел детство в таком же районе и знал, что рассчитывать можно только на себя.

Подойдя к двери, Сэм несколько раз позвонил, но никто не открыл. Внутри грохотала музыка. Тогда он стал барабанить в дверь кулаками, пока наконец на пороге не появился молодой негр, который мрачно смотрел на него.

— Чувак, тебе чего?

— Ты Сирус?

— Возможно.

— Я ищу Джоди Костелло. Она у тебя?

— Не знаю такой, — коротко ответил Сирус.

— Не валяй дурака. Мне прекрасно известно, что ты снабжаешь ее всякой дрянью.

— Слушай, чувак, вали отсюда, или я разобью тебе рожу. Сказано, не знаю я никакой Джоди.

Он собирался закрыть дверь, но Сэм с силой ударил по ней.

— Просто скажи, где она.

Но дилер не собирался помогать ему. Он неожиданно пнул Сэма так, что тот отлетел в другой конец коридора.

— Черт тебя дери! Вали отсюда! — заорал Сирус, довольный тем, что удачно применил один из приемов кикбоксинга. И захлопнул дверь.

Сэм встал, он был унижен, и ему было больно. Удар пришелся по печени, он стоял согнувшись и задыхался. На лестнице послышались шаги.

— Ого… Похоже, ваши методы тут не работают, — усмехнулась Грейс.

— Да, не всегда получается, как задумано, — кивнул Сэм, отряхивая пальто.

— Мы торопимся, значит, придется сделать по-моему.

— Не возражаю.

— Заранее приношу извинения за то, что вам покажется слишком грубым, — сказала Грейс, вытаскивая пистолет из кобуры.

Она встала напротив двери и двумя выстрелами вышибла замок. Сэм ударил в дверь ногой, и они вошли в квартиру.

26

Я согласен гореть в аду, лишь бы тебя защитить.

Из фильма Фрэнсиса Форда Копполы

«Крестный отец»

Джоди окоченела. Куртка, пропитанная ледяным потом, была слишком тонкой, джинсы мерзко липли к ногам. В бункере Стервятника она описалась от страха. Она тряслась, как в блендере, и ей казалось, что ее тело скоро станет жидким. Страх растворял его.

— Привет, Джоди.

Она в ужасе подняла глаза. Засунув руки в карманы, к ней направлялся Марк Рутелли. Она хотела предупредить его, чтобы он не подходил и не разговаривал с ней. Ведь Стервятник не спускает с нее глаз. Все взорвется.

Стараясь не спугнуть Джоди, Рутелли осторожно сел на соседнюю скамейку. Он сразу заметил, что с Джоди не все в порядке.

— Как дела? — спросил он, чтобы как-то начать разговор.

— Не очень, — ответила она.

Ее голос был еле слышен, он дрожал, как огонек свечи на ветру.

— У тебя неприятности?

Джоди долго сидела неподвижно, потом едва заметно кивнула. Рутелли увидел, что она плачет.

— Джо, я могу тебе помочь?

Всхлипывая, она с трудом произнесла:

— На мне… На мне бомба.

— Бомба?

— …На мне.

— Что ты несешь?!

— Под курткой.

Рутелли встал.

— Дай-ка я посмотрю.

Он хотел подойти к ней, но Джоди взглядом дала ему понять, чтобы он не приближался. В ее глазах был такой ужас, что Марк сел обратно.

Он попытался собраться с мыслями. Это какой-то бред. У Джоди галлюцинации. Она приняла слишком много наркотиков, он такое уже видел. Если он хочет помочь, нужно просто вызвать «Скорую помощь». Он уже собирался передать вызов по рации, как вдруг посмотрел Джоди в глаза. Вообще-то он старался этого не делать, потому что у Джоди были глаза Грейс и он с трудом выносил ее взгляд. Но он все-таки посмотрел.

В глазах Джоди он увидел пылающее море. Слезы, страх, наркотики, хронический недосып. И еще в них ясно читался призыв: СПАСИ МЕНЯ!

* * *

Стервятник в ярости ударил кулаком по столу. Что это за придурок разговаривает с Джоди? Черт возьми, нужно было прицепить к ней микрофон! Но он был так возбужден, когда готовился, что забыл об элементарных вещах. Вне себя от бешенства, он начал молотить по клавиатуре, изменяя настройки камеры, которая показывала Джоди. На заднем плане была видна фигура Рутелли. Стервятник нахмурился. Интересно, Джоди его знает? Нет. Точно нет. Похоже, это один из тех извращенцев, которые пристают в парках к девочкам…

Но они продолжали разговаривать, это было странно. Стервятник посмотрел на экраны других камер. Представление вот-вот должно было начаться, все больше народу собиралось вокруг фонтана.

«Еще две минуты», — решил он и дрожащей рукой потянулся к оранжевой кнопке.

* * *

— Он что, видит нас?

Снова едва заметный кивок. Почти не шевеля губами, она рассказала Рутелли о том, что с ней случилось за последние несколько часов, как дилер ее похитил и отдал Стервятнику.

— Ты думаешь, что он где-то рядом?

Джоди покачала головой. Рутелли не понимал.

— Но как он тогда может нас видеть?

— Камеры.

Рутелли обернулся.

— Какие камеры? Тут нет никаких…

— Веб-камеры, — объяснила Джоди.

Рутелли выругался вполголоса. Он не знал, что это такое. Последние десять лет он вообще не интересовался новинками техники. Мобильные телефоны, наладонники, электронная почта, вайфай… Ничего этого в его жизни не было. Он думал о том, что недавно сказал ему Дельгадилло. Похоже, он был прав, когда сказал, что Рутелли остался в прошлом.

— Простите, — вдруг сказала Джоди.

— За что? — спросил Рутелли, поднимая голову.

— За то, что раньше вам не доверяла…

Рутелли почувствовал, как его сердце сжалось. Ему тоже было о чем сожалеть.

— Джоди, ты не виновата. Это моя ошибка. Я не сумел тебя защитить. Я должен был быть рядом.

— Я вам не позволила, — ответила Джоди.

Их взгляды снова встретились, и внезапно Рутелли почувствовал прилив сил.

— Я вытащу тебя, — твердо сказал он. — Но ты должна мне помочь. Где сидит эта гадина? Ты знаешь адрес?

Джоди не знала. Сирус привез ее туда в багажнике и тут же запер в темной комнате. Она пыталась думать, но она ужасно устала, мысли путались. У нее очень болела голова, казалось, она вот-вот расколется.

— Я не знаю… — пробормотала она.

— Постарайся вспомнить хоть что-нибудь, — настаивал Рутелли.

Понимая, что от этого зависит ее жизнь, Джоди сосредоточилась, но силы ее были на исходе.

— Кажется, это где-то на Траверс-роуд, на западе Хайд Пирс.

— А точнее?

— Не знаю… Больше ничего не знаю.

Рутелли старался не показать, как он разочарован.

— Ладно, — сказал он, вставая, — я разберусь с этим. Нужно торопиться.

— Мне страшно тут одной, — всхлипнула Джоди.

— Я знаю, — сказал Рутелли. — Просто сиди и не двигайся. Я скоро вернусь.

Вообще-то он не умел утешать, успокаивать, особенно совсем юных девушек. Но к его удивлению, он говорил сейчас именно так, как нужно.

— Знаешь что? Пока я не вернусь, составь список того, чем ты хотела бы заняться в следующие двадцать лет. Поняла?

Джоди кивнула.

— Когда все закончится, я помогу тебе наверстать упущенное время. Обещаю.

* * *

— Теперь направо, — сказал Сирус дрожащим голосом.

Он сидел на заднем сиденье джипа. Пистолет Грейс был приставлен к его виску. После весьма энергичного допроса она заставила его показать, где живет Стервятник.

— Дальше куда? — спросил Сэм.

— Прямо, потом второй поворот налево.

Сэм включил дворники. Снег шел уже стеной. Впереди показался пустырь, на котором стояло несколько ангаров.

— Это здесь? — Грейс пихнула Сируса в бок.

— Да, — ответил он. — Крайний слева.

Сэм осторожно приблизился к воротам.

— Нужен код, — сказал он. — Ты знаешь?

— Нет, — помотал головой Сирус. — Он всегда сам открывает, когда знает, что я должен приехать.

Грейс сунула пистолет в рот Сируса.

— Код!

Сирус в ужасе размахивал руками, пытаясь объяснить, что ничем не может помочь.

— У тебя три секунды. Раз… Два…

— Стойте! — крикнул Сэм. — Он говорит правду.

— Откуда вы знаете?

— Я психолог. Я вижу, когда человек врет.

— Вы меня не убедили, — ответила Грейс, но все-таки вытащила пистолет изо рта Сируса. — Пойдешь со мной.

Она выволокла его из машины, заставила поставить руки на капот и обшарила карманы в поисках мобильного телефона.

— Номер Стервятника?

— Не знаю, — начал отпираться Сирус. — Он сам звонит мне, когда у него есть товар.

Грейс передала мобильный телефон Сэму. Тот быстро просмотрел адресную книгу, но номера Стервятника не нашел. Грейс бросила телефон на землю и растоптала.

— Проваливай! — сказала она Сирусу.

— Ч-что?.. Я могу…

— Если попытаешься его предупредить, я найду тебя и убью. Понял?

— Да!

Но Сэм был не согласен.

— Грейс, это же торговец наркотиками! Мы что, так его и отпустим?

— Гэллоуэй, вы же не полицейский.

— Но вы…

— Забудьте об этом. Мы здесь по другому поводу.

Пока Сирус улепетывал во все лопатки, Грейс добавила:

— Врач не может спасти всех больных, а полицейский — арестовать всех преступников. Вот так обстоят дела.

— И что мы теперь будем делать?

Грейс медленно обошла вокруг машины, внимательно разглядывая ее, словно собиралась купить. Это был дорогой тяжелый джип, похожий на военный, с массивной решеткой радиатора, широкими шинами и высоко расположенными сиденьями. Короче говоря, на этой машине можно было попытаться протаранить ворота.

— Сколько стоит эта штука? — спросила Грейс.

— Очень дорого. И к вашему сведению, я еще не до конца за него расплатился.

— Странно, — продолжала Грейс. — Это совершенно не ваш тип машины.

Сэм смутился, отвел глаза и сказал:

— Вообще-то я купил его сгоряча… В тот день, когда Федерика сказала, что беременна. Я был так счастлив, что бросился в первый попавшийся салон. Я думал, что, если куплю огромную машину, у меня обязательно будет большая семья. Я мечтал, как мы будем ездить куда-нибудь на выходные, все вместе. Глупо, да?

— Нет, Сэм. Вовсе нет, — сказала она, положив руку ему на плечо.

Сэм посмотрел на джип и сказал:

— Я знаю, о чем вы подумали. И я согласен.

— Отлично, тогда не будем терять время.

Они сели в машину. Сэм сдал назад, чтобы как следует разогнаться. Мощный мотор зарычал.

— Пристегнитесь, — велел он Грейс.

На бортовом компьютере Сэм выбрал режим «езда по пересеченной местности».

— Я знал, что рано или поздно этот джип для чего-нибудь понадобится, — сказал он и рванул вперед.

Машина мчалась вперед, как огромный железный бык. Джип весом две тонны на полной скорости врезался в металлические ворота.

* * *

Стервятник не мог оторвать глаз от монитора. Вашингтон-сквер — одно из самых оживленных мест города, и это приводило его в полный восторг, хотя сам он ни разу в жизни не почувствовал себя живым. Он с наслаждением рассматривал мельчайшие подробности чужой жизни: цвет волос вот этой студентки, улыбку вон той матери, движения двух танцующих рэперов…

На мгновение он закрыл глаза и представил… Грохот взрыва будет слышен за несколько километров и ввергнет в панику множество людей. Сначала будет недоумение, непонимание того, что мирная жизнь закончилась. Потом на земле окажутся разорванные в клочья тела. Раздадутся ужасные вопли. Все будут метаться из стороны в сторону, с окровавленными лицами и кишками наружу.

В воображении Стервятника мелькали обрывки этих страшных картин, словно все уже произошло. Все было таким реальным… Девочка, которую придавило скамейкой, звала маму. Молодой человек, которого взрывом отбросило к фонтану, пытался встать на ноги. Его голова превратилась в кровавое месиво. Женщина тряслась и кричала, она только что поняла, что лишилась руки.

Повсюду мертвые и раненые. Паника. Неописуемый хаос. Тела в лужах крови. Это будет так страшно, что об этом никогда не забудут.

Он сумасшедший? Конечно. Но что это меняет? Стерлинг долго думал и пришел к выводу, что обществу нужны такие, как он. Великие преступники нужны человечеству хотя бы для того, чтобы оно могло понять, что такое Зло. Добро существует только потому, что есть Зло. Если нет болезни, то нет врачей, если не пожара, нет спасателей, без врага нет солдата.

«Да! — думал он. — Только Зло отворит дверь Добру».

* * *

С третьей попытки Сэм наконец сорвал ворота с петель. Стервятник подскочил, услышав шум у себя над головой. Полиция? Как они его нашли? Он посмотрел на монитор камеры слежения, которая висела у входа, и увидел, что его крепость взяли приступом. Но тут же с облегчением понял, что машина только одна и те, кто вломился к нему, не были полицейскими.

Взбешенный тем, что ему помешали, он схватил автомат, который лежал в ящике стола. Кто бы ни были эти люди, они пожалеют, что сделали это.

Сэм съехал по бетонной дорожке в подвал. Там было темно, и он хотел включить фары, но Грейс посоветовала не делать этого. Так их будет труднее заметить. Он выключил мотор, и тут на них обрушился град пуль. Лобовое стекло разлетелось на тысячу осколков.

— Пригнитесь, — приказала Грейс, дернув Сэма за рукав.

Они сползли с сидений и скорчились на полу. Пули свистели мимо, рикошетили, уши закладывало от оглушительного грохота. Джип стоял посреди стоянки. Грейс посмотрела на Сэма. Он был очень бледен.

— Оставайтесь на месте, — приказала Грейс.

Сжимая в руке револьвер, она тихо открыла дверцу машины и перекатилась по полу. На машину снова обрушился свинцовый дождь.

Грейс удалось проскользнуть в бетонную нишу. Прижавшись к стене, она выстрелила несколько раз. На короткое время воцарилась зловещая тишина. Вдруг раздались шаги. Грейс осторожно высунулась и увидела, что Стервятник убегает по коридору. Она выстрелила, промахнулась и бросилась за ним в погоню. Грейс осторожно продвигалась вперед. Коридор был освещен тусклыми красноватыми лампами, впереди под дверью виднелась полоска яркого света.

Сэм пытался дотянуться до своего пальто, оставшегося на заднем сиденье. Извернувшись, он вытащил из внутреннего кармана мобильный телефон. Нужно было вызвать полицию, и как можно быстрее. В темноте кнопки было почти не различить.

Он попытался включить подсветку, но ничего не получилось. Черт, телефон разрядился! Вчера, когда они гостили в доме Леонарда Маккуина, он обнаружил, что забыл взять зарядку. Сейчас он горько сожалел, что несколько минут назад они уничтожили телефон Сируса.

Сэм вылез из джипа. Как помочь Грейс? Он прищурился и увидел ее в двадцати метрах впереди. Она храбро бросилась в темный коридор, в конце которого была дверь. А за ней, возможно, Джоди.

Сэм напрягся. Грейс слишком рисковала, действуя в открытую. Стервятник наверняка ждал ее там, спрятавшись за дверью. Вдруг его сердце едва не выпрыгнуло из груди: он увидел, как за спиной у Грейс мелькнула тень. Стервятник спрятался в коридоре, пропустил Грейс вперед, и теперь она оказалась в ловушке. Он хотел крикнуть, чтобы предупредить ее, но не успел.

— Не меня ли ты ищешь? — спросил Стервятник.

Грейс замерла, потом стремительно обернулась. Но было поздно. Стервятник выстрелил, Грейс подкинуло и отшвырнуло назад.

— Не-е-ет! — закричал Сэм.

Он бросился на Стервятника и, воспользовавшись его замешательством, успел нанести удар. Оглушенный Стервятник упал, выронил автомат. Сэм попытался схватить его за волосы, чтобы ударить коленом в лицо, но тот вывернулся и швырнул Сэма на пол. Они одновременно вскочили, готовые к схватке. Сэм забыл о своем страхе, он кипел от ярости. У его ног лежала бездыханная Грейс. Он забыл, когда дрался в последний раз, но он был в ярости. Он напал первым и нанес серию ударов. Стервятник отразил их и ударил Сэма локтем в висок. Сэм ударил его ногой в живот, Стервятник согнулся пополам, притворяясь, что не может пошевелиться от боли. Сэм на секунду утратил бдительность, и тут противник бросился на него и швырнул на пол. Следующий удар отправил его в нокаут.

— Класс, да? — сказал Стервятник, подбирая пистолет. — Японцы называют это фумикоми. Идеально подходит, если нужно кому-нибудь сломать колено или щиколотку.

Сэм катался по полу, держась за ногу. Бетонная площадка для автомобилей была по-прежнему погружена в полумрак. Стервятник нажал выключатель. Он хотел увидеть лицо противника, прежде чем убить его. Для него всегда было очень важно видеть Зло в тот момент, когда он его совершал.

Вспыхнул яркий свет. Сэм закрыл глаза. Значит, вот как он умрет. Получив пулю в голову, один, в каком-то заброшенном ангаре в Бронксе. Это несправедливо! Он не готов! Утром он проснулся рядом с Жюльет и ни одной секунды не думал, что этот день — последний. Конечно, он будет не первым, чья жизнь оборвется внезапно, но это вряд ли может служить утешением. Он уже не чувствовал страха, это было что-то другое. Ему казалось, что его сердце сейчас разорвется.

Но Стервятник не выстрелил.

Собрав последнее мужество, Сэм открыл глаза, чтобы посмотреть смерти в лицо. И с изумлением увидел человека, которого знал.

— Кларенс Стерлинг!

Сирус, говоря о человеке, к которому отвез Джоди, ни разу не назвал его по имени, он упоминал только кличку. Стерлинг тоже узнал Сэма и жутко расхохотался.

— Гэллоуэй!..

Сэм медленно поднялся. Воспоминания нахлынули на него. Он видел Стерлинга только раз в жизни, десять лет назад, но не смог забыть его.

Стервятник сказал:

— Итак, я знаю, кто ты, а ты знаешь, кто я.

Кларенс Стерлинг, наемный убийца, которому Сэм заплатил за убийство Дастфейса. В то время Стерлинг был еще мелкой рыбешкой, хотя уже тогда был известен своей жестокостью.

— Мне незачем тебя убивать. Давай двигай. Вперед, я сказал.

Сэм, пошатываясь, брел по коридору под дулом направленного на него автомата.

После неудачной попытки встретиться с Дастфейсом он понял, что дилер будет преследовать их с Федерикой, пока не уничтожит. И он стал думать. Тысячу раз возвращался к тому, что и так было очевидно: пока Дастфейс жив, начать новую жизнь невозможно. В городе ходили слухи о «чистильщиках», которые берутся за самую грязную работу. И Сэм предложил одному из них те шесть тысяч евро, которые сумел скопить.

«Чистильщика» звали Кларенс Стерлинг. Через два дня Дастфейс был мертв. Никто так и не узнал, что за его убийством стоял Сэм. Ни Пауэлл, ни Федерика. Это было только его решение и только его ответственность. И каждое утро, глядя в зеркало, он продолжал платить.

Платить за кровь.

Они дошли до конца коридора, спустились по металлической лестнице в помещение, похожее на кабинет. Сэм был уверен, что увидит там Джоди, привязанную к столу. Но в комнате был только компьютер и множество мониторов. Стервятник сел в кресло и велел Сэму встать у стены.

— У нас места в первом ряду. Открой глаза и смотри. Сейчас начнется потеха.

На главном экране Сэм увидел Джоди, сидевшую на скамейке. Он узнал Вашингтон-сквер, но все еще не мог догадаться, в чем дело. Потом он увидел, как Стерлинг тянется к кнопке, и понял, что сейчас произойдет.

— Поехали! — воскликнул Стерлинг.

Сэм бросился к нему, но из-за полученных травм не смог двигаться так быстро, как было нужно. Стерлинг схватил автомат и направил на Сэма.

— Что ж, тем хуже для тебя!

Он выстрелил. Первый выстрел взорвал тишину подвала, за ним, словно эхо, тут же последовал второй.

Сэму показалось, что его плечо разлетелось на тысячу кусков, кровь брызнула ему в лицо. Но когда он увидел, что Стерлинг упал, то понял, что кровь была чужой. Обессилевший, измученный болью, Сэм осел на пол, зажимая рану. В дверях стоял Марк Рутелли, в руке он держал пистолет.

Рутелли быстро осмотрел Сэма и убедился, что его рана не смертельна. Потом подошел к трупу Стервятника и выпустил в него еще две пули, словно это могло помочь ему забыть годы страданий и боли. Вдалеке завывали полицейские сирены и машины скорой помощи.

Рутелли подошел к столу и окинул взглядом нагромождение техники, с помощью которой Стервятник следил за своими жертвами. Он посмотрел на центральный монитор. Огромные глаза Джоди глядели прямо на него. Рутелли наклонился к экрану и прошептал:

— Все кончилось. Теперь все будет хорошо.

27

Они защищают друг друга от всех остальных. Они заключают в себе друг для друга всех остальных.

Филипп Рот. Людское клеймо

Больница Святого Матфея,

служба скорой помощи, 20.46

— Сидите спокойно, доктор Гэллоуэй.

Клер Джулиани, интерн скорой помощи, заканчивала перевязывать плечо Сэма, который сидел перед ней в больничной пижаме. Он закрыл глаза. Грохот перестрелки сменился тишиной. Через несколько секунд после того, как Стервятник умер, толпа полицейских и врачей ворвалась в ангар, и Сэма, нисколько не интересуясь его мнением, немедленно доставили в ту самую больницу, где он работал. И вынудили пройти всякие обследования, сдать анализы и сделать рентген.

— Вам повезло, — заметила Клер, — пуля не задела кость. Но мы только через несколько дней поймем, попала в рану инфекция или нет. Мышечная ткань разорвана, и…

— Ладно-ладно, вообще-то я тоже врач. А что с ногой?

Клер протянула ему рентгеновский снимок:

— Перелома нет, но есть серьезное растяжение. А то, что вы тоже врач, не избавит вас от необходимости провести две недели в покое. Если будете себя хорошо вести, сделаю вам отличную повязку…

Сэм поморщился и посмотрел на свою руку. Капельница сковывала движения, но не помешала ему заметить в коридоре, у самых дверей палаты, огромную фигуру в темном костюме.

— Клер, окажите мне услугу.

— А что я с этого буду иметь? — спросила она, убирая с его ноги пакет со льдом.

— Мою глубокую благодарность, — ответил Сэм.

— И обед в «Жан-Жорже». Там потрясающие десерты.

— Хорошо, и обед, — согласился Сэм и, когда медсестра принесла ему костыли, глазами указал на агента ФБР, который вошел в палату вслед за ней. Он был подстрижен почти наголо и огромен, как шкаф. Подойдя к кровати, он показал Сэму удостоверение.

— Агент Хантер. Добрый вечер, мистер Гэллоуэй. Я знаю, вам нелегко пришлось, но мне нужно задать вам несколько вопросов.

— Я к вашим услугам, — ответил Сэм, притворяясь, что готов сотрудничать.

Клер догадалась, чего хочет Сэм, и тут же вмешалась.

— Исключено, — сурово сказала она. — Мой пациент серьезно ранен, ему нужен отдых.

— Я быстро, — пообещал Хантер. — Только кое-что уточню, чтобы подтвердить показания офицера Рутелли.

— Категорически протестую, — заявила Клер, пытаясь выставить агента из палаты.

Но Хантер не собирался так быстро отступать.

— Дайте мне всего полчаса.

— Я могу вам дать только приказ немедленно покинуть помещение.

— Вы угрожаете федеральному агенту! — наконец возмутился Хантер.

— Отлично, — ответила Клер, не сбавляя тона. — Я отвечаю за мистера Гэллоуэя, а его здоровье в настоящий момент не позволяет участвовать в допросе. Поэтому прошу вас больше не настаивать.

— Что ж, прекрасно, — сдался Хантер, недовольный тем, что приходится уступить женщине. — Я вернусь завтра утром.

— Очень хорошо, — кивнула Клер. — Предупредите меня, я вас встречу с цветами.

Агент Хантер вышел, проглотив ругательство и жалея о тех временах, когда женщина знала свое место. Как только агент ФБР вышел из палаты, Сэм отбросил одеяла, сел и вытащил капельницу из руки.

— Что это вы делаете?

— Мне нужно домой.

— Немедленно ложитесь обратно! — велела Клер. — Вы кем себя возомнили? Джеком Бауэром?[38] И речи быть не может о том, чтобы уйти из больницы.

Сэм оттолкнул ногой тележку с перевязочным материалом и схватил свою одежду.

— Я подпишу любые бумаги, чтобы снять с вас ответственность.

Клер разозлилась.

— При чем тут моя ответственность?! Где ваш здравый смысл? Вы только что избежали смерти, плечо и нога требуют покоя. Сейчас девять вечера, на улице минус десять. Чем вы таким собираетесь заниматься, что не можете остаться в постели?

— Я должен найти одну женщину, — ответил Сэм, вставая с кровати.

— Женщину?! — воскликнула Клер. — Вы что, собираетесь произвести на нее неизгладимое впечатление своими костылями и повязкой?

— Дело не в этом.

— Да кто она такая?

— Не думаю, что это вас касается.

— Представьте, касается!

— Она француженка… — начал Сэм.

— Только этого не хватало, — фыркнула Клер. — В кои-то веки я подумала, что заполучила вас на всю ночь, а вы собираетесь сбежать к какой-то француженке!..

Сэм улыбнулся и заковылял к выходу.

— Клер, спасибо за все.

Она помогла ему пройти по коридору и вместе с ним дождалась лифта. На прощание она спросила:

— Сэм, объясните мне кое-что.

— Да?

— Почему всегда везет одним и тем же?

Их глаза встретились, когда двери лифта уже закрывались.

* * *

Сэм вышел в больничный холл, похожий на зимний сад, — повсюду огромные окна и зеленые растения. Он помедлил у окна, глядя, как падает снег. Сэм любил свою больницу ночью, когда стихала дневная суета. Он знал все корпуса как свои пять пальцев и мог бы пройти здесь с закрытыми глазами. Это было его место. Единственное место на земле, где он чувствовал себя нужным.

Он проковылял через внутренний дворик, чтобы попасть в отделение, где лежала Джоди. Прежде чем отправиться на поиски Жюльет, он хотел убедиться, что с девочкой все в порядке. Подойдя к двери, которую ему указала дежурная медсестра, он тихонько толкнул ее. Джоди спала, но ее сон был тревожным. У изголовья, сложив на груди руки, стоял Марк Рутелли и смотрел на нее. Он был похож на тигра, готового к прыжку при малейшей опасности, которая могла бы ей угрожать.

Марк и Сэм молча пожали друг другу руки. Они еще не виделись после событий в ангаре, но оба чувствовали, что между ними протянулась невидимая нить.

Рутелли кивнул и вопросительно посмотрел на Сэма, интересуясь его самочувствием. Тот покачал головой, словно говоря, что и не такое видал. Он подошел к кровати, на которой лежала Джоди, накрытая одеялом до самого подбородка. Видно было только ее бледное лицо.

Мягкий рассеянный свет лампы, стоявшей на тумбочке, освещал палату. Сэм проверил капельницы, заглянул в отчет о состоянии здоровья, висевший в ногах кровати.

— Нужно придумать, как помочь ей завязать со всем этим, — тихо сказал Рутелли. — Иначе однажды она просто умрет.

Сэм уже думал об этом.

— Я этим займусь, — пообещал он. — Я знаю один наркологический центр в Коннектикуте. Они действительно могут помочь. Мест там обычно не бывает, но я сам позвоню им завтра.

Рутелли пробурчал что-то вроде благодарности. Они помолчали, потом Рутелли сказал:

— Доктор, идите. Вам самому надо лечь. Даже героям нужен сон. Вы выглядите как только что выкопанный покойник.

— На себя посмотрите, — ответил Сэм, выходя из палаты.

* * *

Жюльет металась по квартире. После утренней ссоры она никак не могла дозвониться до Сэма. Каждый раз, когда она набирала его номер, включался автоответчик. Тогда она решила поехать к нему домой и ждать его там.

Прижавшись лбом к холодному стеклу, Жюльет смотрела на огни, сиявшие где-то вдалеке. Даже если их с Сэмом история на этом закончится, она должна в последний раз поговорить с ним. Жюльет не знала, что думать об этой «другой женщине». Но одно было ясно: она очень сердилась на Сэма за то, что он ей соврал.

Жюльет зажгла в гостиной свечи; их мягкий свет напомнил ей об их первой ночи. Но она тут же прогнала эти воспоминания. Сейчас не время. Она горько упрекала себя за то, что опять поверила в любовь, хотя прекрасно знала, какие ловушки и разочарования ее подстерегают. Она много читала и прекрасно помнила предостережения Канта и Стендаля: любовь заставляет страдать. Любовь — это призрачное солнце, наркотик, который мешает видеть реальность такой, какая она есть. Мы думаем, что любим кого-то за его достоинства, но на самом деле мы любим… саму любовь.

Чтобы отвлечься, Жюльет включила телевизор и стала смотреть новости. Через весь экран мигала красная полоса с надписью «Террористическая угроза в Нью-Йорке». Пышная брюнетка, похожая на Монику Левински, комментировала главную новость дня: полиция предотвратила теракт на Вашингтон-сквер. В репортаже, похожем на трейлер к боевику, рассказывали о пятнадцатилетней девушке, которую какой-то психопат превратил в живую бомбу.

Призывая граждан быть бдительными, ведущая снова и снова повторяла слова: «Аль-Каеда», «зарин», «грязная бомба», «сибирская язва»…

Живя в Нью-Йорке, Жюльет уже привыкла к тому, как раздувают в новостях любое событие. Она устало выключила телевизор, чтобы не слышать больше истеричного голоса.

* * *

В холле больницы, рядом с кофемашинами, висело несколько телефонов. Сэм порылся в карманах в поисках мелочи. Он должен поговорить с Жюльет. Сначала он решил позвонить Коллин. Она взяла трубку, но, увы, понятия не имела, где ее подруга. Сэм пожалел, что побеспокоил ее.

Немного раздосадованный, он вышел на стоянку и сел в одно из такси, поджидавших случайного пассажира. Его знобило. Рана болела, он не смог переодеться и набросил поверх пижамы пиджак. Пальто осталось в джипе.

— С вами все в порядке? — спросил таксист, глядя на него в зеркало.

— Да, вполне, — успокоил его Сэм, трясясь на заднем сиденье.

Такси тронулось, из радиоприемника зазвучал мягкий голос Сезарии Эворы. Сэм пощупал свой лоб и понял, что у него температура. Он совершенно вымотался. Это был один из самых тяжелых дней в его жизни. Смерть Грейс глубоко огорчила его, и он так и не мог понять смысла событий, происходивших с ним в последние дни.

Убаюканный голосом дивы с островов Зеленого Мыса, он закрыл глаза и забылся тревожным сном.

* * *

Сквозняк распахнул плохо закрытое окно, хлопнула дверь. Жюльет вздрогнула.

Она пришла, чтобы рассказать Сэму, что беременна. Она обязана была сказать ему правду, но независимо от того, что он скажет, она оставит этого ребенка. Она думала об этом весь день. К ее глубокому удивлению, ей сразу стало ясно, каким будет ее решение. Только теперь она поняла, что всегда знала: однажды она подарит кому-нибудь жизнь.

Даже если нет уверенности в завтрашнем дне.

Даже если в мире так много страданий.

Даже если человечество обезумело.

Жюльет замерзла и попыталась включить отопление на максимум, но не сумела. Чтобы согреться, она надела куртку Сэма, которая валялась в кресле, и свернулась в углу дивана. Куртка пахла Сэмом, и ее сердце сжалось. Она вся вдруг покрылась гусиной кожей, как будто ее облили холодной водой, которая мгновенно превращалась в лед.

Рукавом куртки она вытерла слезу, катившуюся по щеке.

«Черт возьми, как ему удалось довести меня до такого состояния?!»

Вдруг она заметила, что из кармана куртки торчит смятый листок бумаги. Она вытащила его и развернула. Это была ксерокопия газетной страницы с отчетом о происшествии, случившемся много лет назад.

«Грейс Костелло, детектив из 36-го округа, прошлой ночью найдена мертвой за рулем своей машины. Убита выстрелом в голову. Обстоятельства ее гибели до сих пор не выяснены…»

Жюльет рассеянно пробежала глазами первые строчки и вдруг увидела две фотографии. На них была женщина, которую она видела сегодня с Сэмом. Жюльет в недоумении разглядывала фотографии: нет, никакой ошибки! Это была именно она.

Но почему на ее лице не было ни одной морщины? Ведь прошло столько лет. И что она делала на улицах Манхэттена, если ее убили десять лет назад?

Жюльет ломала голову над этими вопросами, когда услышала, как открылась входная дверь. Она бросилась к ней и вздрогнула, увидев, как Сэм, опираясь на костыли, поправляет повязку на руке. Вся ее злость тут же пропала, уступив место беспокойству.

— Что случилось?!

Сэм обнял ее и зарылся лицом в волосы. Напряжение этого дня впервые отступило, когда он почувствовал запах ее волос.

Жюльет высвободилась из его объятий и в ужасе отпрянула. Ее посиневшие от холода губы дрожали.

— Ты весь горишь, — сказала она, касаясь его щеки.

— Все в порядке, — ответил он.

Жюльет помогла ему подняться по лестнице. Наверху Сэм сразу увидел ксерокопию статьи, которую она бросила на стол.

— Кто эта женщина? — спросила Жюльет срывающимся голосом.

— Моя подруга, она была полицейским, — ответил он, разрываясь между желанием сказать правду и невозможностью сделать это. — Она попросила меня найти ее дочь.

— Но она умерла десять лет назад!

— Нет. Она умерла сегодня.

Он снова попытался обнять Жюльет, но она оттолкнула его.

— Я ничего не понимаю, — сдавленным голосом сказала она.

— Послушай, я не могу тебе все рассказать, но прошу, поверь мне. Я клянусь, что эта женщина не моя любовница, если это тебя беспокоит.

— Да, представь, это меня беспокоит.

Сэм понимал, что должен все объяснить Жюльет. В общих чертах он рассказал ей о Джоди и о том, как ее похитил Стервятник. Рассказал, как погибла Грейс и как сам он остался в живых только благодаря Марку Рутелли. Он сказал, что в той статье написали, что Грейс погибла, потому что десять лет назад ей пришлось сменить имя. Она участвовала в программе защиты свидетелей. И это была единственная ложь в его рассказе.

— Ты же мог умереть! — воскликнула Жюльет, когда он закончил.

— Да, когда этот псих направил на меня оружие, я понял, что сейчас умру. И я подумал…

Сэм замолчал. Подошел к Жюльет и коснулся ее лица.

— И ты подумал…

— Что нашел человека, которого смог полюбить, но не успел ему это сказать.

Жюльет подняла голову и прижалась к нему. В промежутке между страстными поцелуями Сэм сумел выговорить:

— Я хотел кое о чем тебя попросить…

— Говори, — сказала Жюльет, кусая его за губу.

Он расстегнул две верхние пуговицы на ее блузке.

— Ты, конечно, решишь, что я сошел с ума, но…

— Да говори же!..

— Что, если нам завести ребенка?

Через час

Сэм и Жюльет, обнявшись, лежали на диване, их ноги были переплетены. Они включили отопление на максимум и открыли бутылку вина. На проигрывателе крутилась пластинка. «Rolling Stones» во весь голос пели «Angie».

Сэм посмотрел на Жюльет. Она спала, положив голову ему на грудь. Длинная светлая прядь упала ей на щеку. Он прикоснулся к ее груди, которая поднималась и опускалась в ритме дыхания. Когда Жюльет была рядом, он чувствовал себя удивительно спокойно. Он старался не шевелиться, чтобы не разбудить ее, и только положил руку ей на живот. Ребенок! У него будет ребенок! Когда Жюльет сказала ему об этом, он заплакал от радости.

Это и правда был самый удивительный и насыщенный событиями день за всю его жизнь. Но он не мог полностью отдаться своему счастью. Потому что оно было под угрозой.

«Когда у тебя все хорошо, это обычно быстро кончается», — подумал он, и тут раздался резкий звонок домофона. Жюльет вздрогнула и проснулась. Она села и завернулась в одеяло.

— Хочешь, я отвечу? — спросила она.

— Давай, — согласился Сэм. Рана болела, ему трудно было встать. Он взял пульт и убавил звук. Мика Джаггера было теперь почти не слышно.

— Это твой сосед, — сказала Жюльет, вернувшись в комнату. — Он говорит, что ты поставил свою машину на его место.

Сэм нахмурился. «Какой еще сосед?»

И откуда здесь его машина? Ведь она осталась в подвале Стервятника! Смутное беспокойство, которое он почувствовал несколько минут назад, нарастало.

— Пойду посмотрю, в чем дело, — сказал он, набрасывая пальто поверх халата.

Он спустился по лестнице, вышел на улицу. Ночь была холодной, все вокруг сверкало.

— Кто здесь? — крикнул он.

Никто не ответил. Туман окутывал дома. В полной темноте, почти на ощупь Сэм сделал несколько шагов.

— Гэллоуэй…

Услышав этот голос, он резко обернулся. Грейс Костелло грустно смотрела на него, прислонившись к фонарю. Ее лицо в электрическом свете было белым, словно фарфоровое.

— Грейс?

Потрясенный, он бросился к ней. Этого просто не могло быть! Он видел ее тело, прошитое пулями, неподвижно распростертое на полу. Стервятник стрелял метко: плечо Сэма и ветровое стекло его джипа служили тому доказательством.

— Я… Я не понимаю!..

Ему приходилось видеть чудесные исцеления, но никто и никогда не вставал на ноги через несколько часов после того, как попадал под град пуль.

— Вы не…

Грейс распахнула куртку и отстегнула липучки бронежилета. Она сняла его и бросила под ноги Сэму.

— Сэм, мне очень жаль.

И тогда в нем что-то сломалось. Еще ни разу в жизни его рассудок не подвергался такому испытанию.

В его голове все перемешалось. Горечь, чувство вины, не оставлявшее его после смерти Федерики, потрясение от того, что он едва избежал смерти, вырвавшись из когтей Стервятника, мучительные воспоминания о прошлом, радость, наполнившая его, когда Жюльет сказала, что у них будет ребенок, и появление Грейс, которую он считал мертвой.

Обхватив голову руками, Сэм рухнул на заснеженную лестницу и заплакал от страха, гнева и оттого, что не мог понять, что происходит.

— Мне очень жаль, — повторила Грейс, — но я предупреждала. Я останусь здесь, пока моя миссия не будет выполнена. Я могу уйти только с Жюльет.

— Не сейчас, — взмолился Сэм. — Не отбирайте ее у меня!

— Все договоренности остаются в силе. Послезавтра на канатной дороге Рузвельт-Айленд.

Сэм с трудом встал на ноги. Боль в плече снова проснулась, но он не обращал на нее внимания.

— То, что происходит, сильнее меня, — сказала Грейс, уходя.

Сэм в отчаянии бросился за ней.

— Я не позволю вам это сделать!

— Мы еще поговорим. Но не сейчас.

— Когда?

— Завтра утром, — ответила Грейс. — Приходите в Бэттери-парк.

Он услышал сочувствие в ее голосе. Словно она была врачом, а он ее пациентом.

Так ли уж странно было все это? Ведь в глубине души он знал, что счастье не продлится долго, словно на нем лежало проклятие и беды преследовали его по пятам.

Прежде чем раствориться в ночи, Грейс сказала:

— Сэм, я бы с радостью осталась. Я бы хотела, чтобы все закончилось иначе…

И он поверил, что она говорила искренне.

28

Нет ничего более определенного, чем смерть. Нет ничего менее определенного, чем ее час.

Амбруаз Паре[39]

Пятница, 08.12

Грейс подняла воротник куртки. Порывистый ветер налетел на островок зелени на южной оконечности Манхэттена, зажатый между водой и небоскребами Уолл-стрит. Грейс прошла через весь Бэттери-парк и вышла на набережную, тянувшуюся вдоль реки. Вид отсюда открывался просто потрясающий. Несмотря на холод и ранний час, тут было много туристов и спортсменов, вышедших на пробежку. Грейс села на скамью и стала смотреть на залив, по которому сновали буксиры и паромы.

Чистый холодный воздух щипал нос. Грейс почувствовала легкий озноб. После своего возвращения она стала замечать мелочи, на которые раньше не обращала внимания: цвет неба, крик чаек, ветер в волосах. Она знала, что ее пребывание тут подходит к концу и скоро ей придется забыть обо всем, что составляет особую сладость бытия. После встречи с дочерью Грейс снова почувствовала вкус к жизни, и это делало ее особенно уязвимой.

Разумеется, она знала, что не сможет бросить свою миссию. Ее придется довести до конца, но сама мысль об этом была теперь невыносима. Грейс мучило множество вопросов. Почему ей никак не удается вспомнить несколько дней перед самой смертью? Почему на вскрытии в ее организме были обнаружены следы наркотиков? И главное, почему именно ее выбрали для выполнения этого странного задания?

* * *

Сэм открыл глаза. Жюльет не было рядом. Они не спали всю ночь, но с первыми лучами солнца Сэм задремал под действием обезболивающего. В панике он вскочил, но тут же увидел записку, которую Жюльет оставила на подушке.

Любовь моя.

Мне нужно в консульство. Увидимся позже. Береги себя.

Я тебя люблю.

Жюльет

P.S. Пора придумать ребенку имя!

Мне нравится Маттео для мальчика и Эллис для девочки.

А может, Джимми и Вайолет?

* * *

Сэм со стоном упал обратно на подушку, которая еще пахла духами Жюльет. Через некоторое время он встал и пошел в ванную. Там на зеркале он увидел написанные помадой слова: «Адриано и Селеста? Мэт и Энджел?»

«А вдруг будут близнецы?» — подумал Сэм, включаясь в игру. На кухне он увидел, что на холодильнике из магнитов в виде букв составлено еще одно послание: «Гильермо и Клер-Лиз».

Сэм задумался: интересно, как это звучит по-французски? Он оделся, стараясь не обращать внимания на боль в плече, и вышел на улицу. Было еще очень рано, и он быстро поймал такси.

— В Бэттери-парк, пожалуйста, — сказал он водителю.

Такси остановилось у башен Нижнего Манхэттена. Сэм вспомнил, что уже сутки ничего не ел, и в первом же «Старбаксе» купил обычный нью-йоркский завтрак: бейгл и большой кофе. Со стаканом в руке он двинулся на свидание с Грейс.

В кармане зазвонил мобильный телефон. Кто-то оставил сообщение. Сэм нажал кнопку и услышал голос Жюльет: «Манон, Эмма, Люси, Хьюго, Клеман, Валентин, Гаранс, Тони, Сьюзан, Констанс, Адель…»

Сэму стало больно от того, что он не мог радоваться вместе с Жюльет. Прихрамывая, он обошел расположенный в центре парка замок Клинтон — небольшую крепость, которая раньше защищала порт. Теперь тут продавали билеты на паром. Сэм оставил костыли дома и уже не раз пожалел об этом.

Он подходил к пристани, когда увидел идущую ему навстречу Грейс. И снова он удивился тому, что видит ее живой. Проснувшись утром, он надеялся, что вчерашняя встреча — не более чем плод его воображения.

У него был жар, наверное, он бредил во сне. Но это был не сон.

Грейс осторожно коснулась его плеча и неловко сказала:

— Надеюсь, вам не очень больно…

— Как видите, я отлично себя чувствую, — ответил Сэм, и в голосе его слышалось раздражение пополам с отчаянием. — Может, партию в теннис?

— Сэм, мне очень жаль.

Он взорвался.

— Хватит повторять: мне жаль, мне жаль! Это вам ничего не стоит! Вы ворвались в мою жизнь и заявили, что женщина, которую я люблю, должна умереть! Я что, по-вашему, должен плясать от радости?!

— Вы правы, — сказала Грейс.

Они оба окоченели от холода. Чтобы согреться, они влились в толпу пассажиров, двигавшихся к парому на Стейтен-Айленд. Сэм пытался не показывать, как ему трудно идти, но Грейс все равно заметила. Она хотела помочь ему, но он оттолкнул ее руку. Паром стоял у причала и должен был вот-вот отправиться. Они молча поднялись на борт. Поездка была короткой, но бесплатной и в тепле.

Паром был почти полон. Сэм, несмотря на холод, остался снаружи на задней палубе, Грейс последовала за ним. Как и при первой встрече, она протянула ему стаканчик кофе.

— Похоже, это самый скверный кофе во всем Нью-Йорке. Он у них целый день кипит в огромных кастрюлях.

Сэм сделал глоток.

— Действительно, особенный вкус, — поморщился он. Кофе был дрянной, но у него было одно неоспоримое преимущество: он был горячий.

Сэм и Грейс некоторое время молчали, глядя вдаль, на линию горизонта. Грейс смотрела на бруклинские доки и Эллис-Айленд так, будто видела их в первый раз. Сэм закурил, выдохнул дым. В нескольких сотнях метров от них статуя Свободы поднимала факел к небесам, не обращая внимания на ветер.

Через несколько минут Грейс попыталась начать разговор.

— Сэм, даже если я откажусь выполнить задание, они пришлют кого-то другого.

— Кого?

— Другого посланника. Чтобы исправить ошибку.

— Ошибку?! Вообще-то речь идет о жизни Жюльет! И о моей жизни!

— Я прекрасно помню об этом, но я уже объясняла: Жюльет должна была умереть. Именно поэтому меня сюда и послали. Я никого об этом не просила, и, мягко говоря, меня это все не радует.

Сэм взорвался.

— Я ненавижу разговоры о том, что все предопределено! Всю жизнь я шел наперекор судьбе. Я родился в самом поганом районе Нью-Йорка. Я должен был стать преступником, но я сопротивлялся и сумел вырваться из этого круга.

— Сэм, мы уже говорили об этом. И я никогда не утверждала, что все поступки человека известны наперед. Или что жизнь — это всего лишь игра по заранее написанному сценарию.

Она посмотрела ему прямо в глаза и сказала:

— Я говорю совсем о другом: есть вещи, которых нельзя избежать.

Сэм исчерпал аргументы. Вчера вечером, когда он увидел Грейс, то понял, что проиграл. Но из глубины его души вырвались слова:

— Я люблю ее!

Грейс с сочувствием смотрела на него.

— Вам прекрасно известно, что одной любви недостаточно, чтобы избежать смерти. Я любила свою дочь, я любила Марка Рутелли, но это не помешало мне получить пулю в голову.

Она задумалась, потом сказала, словно обращаясь к самой себе:

— Больше всего я жалею, что тогда, десять лет назад, не сказала ему, что люблю его.

Сэм снова закурил, но сигарета тлела в его пальцах, а он не отрываясь смотрел на Грейс. Паром медленно причалил к Стейтен-Айленд, но большинство пассажиров остались на борту, чтобы вернуться обратно в Манхэттен.

Сэм уже не мог не верить невероятной истории Грейс о ее возвращении из мира мертвых, и он без конца задавал себе вопросы о том, что такое жизнь и смерть. Он думал об этом половину ночи, и сейчас эти тревожные, но неотвязные мысли не давали ему покоя. Есть ли у человека предназначение или его жизнь — всего лишь последовательность биологических процессов? А смерть… Что это? Просто распад физической оболочки или же она открывает путь в другую жизнь? Туда, куда перейдем все мы?

После того как Сэму в юности пришлось выстрелить в человека, он так и не смог смириться с тем, что люди умирают. Он стал врачом, но даже это не помогло. Каждый раз, когда кто-то умирал, он чувствовал себя ужасно беспомощным. Он пытался отрицать смерть, но она всегда брала свое. Он вспомнил лицо Федерики, которую не сумел спасти, лицо Анджелы, которую недавно потерял. Он вспомнил даже Стервятника. Сэма преследовали картины его ужасной гибели. Где теперь все эти люди?

Он часто разговаривал с пациентами из Азии, которые верили, что в человеке есть что-то, что никогда не умирает, а просто принимает другую форму. Он с волнением слушал рассказы тех, кто пережил клиническую смерть: свет в конце тоннеля, чувство блаженства, встречи с умершими. Но до конца он не верил ни тем ни другим. Его не убедили даже беседы с отцом Хатуэем, который подталкивал Сэма к поискам Бога и предлагал заключить пари, что Он есть.

Но сегодня встреча с Грейс открыла ему новые горизонты. Грейс пришла с той стороны. Она могла открыть ему тайну. И вот, сгорая от любопытства и в то же время мучаясь от неясного страха, он спросил:

— Грейс, а что происходит после?

— После чего?

— Вы прекрасно понимаете, о чем я спрашиваю.

Грейс ответила не сразу. Да, она понимала. Она с самого начала знала, что рано или поздно они об этом заговорят.

— После смерти? Мне жаль вас разочаровывать, но я ничего не помню.

— Я вам не верю…

— Но это правда.

— Вы не помните последние десять лет?

— Да. Мне кажется, что их просто не было.

— Значит, смерть — это просто огромная черная дыра?

— Вовсе нет. Если я ничего не помню, это еще не значит, что ничего не было. Меня бы тогда сюда не послали. Я думаю, что когда посланники отправляются на землю, правда о смерти становится тайной и для них. Живые люди не должны ничего знать о том, что происходит за чертой. Единственное, что я точно знаю, — жизнь дается нам не случайно.

Грейс заметила, что Сэм в растерянности.

— Не думайте, что меня саму все это не волнует. Я чувствую себя беспомощной, слабой, и, если уж говорить начистоту, мне страшно возвращаться назад. Но я точно знаю: есть задание и я должна его выполнить. А вмешиваться в жизнь других людей, не связанных с моим заданием, я не имею права.

— Но когда вы бросились защищать свою дочь, тут вы себя не стали ограничивать!

— Да, — кивнула Грейс. — Пытаясь спасти Джоди, я отвлеклась от дела.

Сэм пожал плечами. Когда паром повернул, чтобы войти в порт, его телефон снова зазвонил.

— Да?

Это была Жюльет, но связь была плохая, ее голос доносился издалека. На палубе гудел ветер, но Сэм расслышал несколько слов: «я спешу…», «люблю тебя», «не простудись» и целую обойму новых имен: Хорхе, Марго, Полина… Потом в трубке раздались помехи, словно предвестник того, что Жюльет уже ускользает от него.

Первые пассажиры начали сходить на берег.

Сэм решил достать главный козырь. В последние дни он, сам себе не признаваясь, часто обдумывал другой вариант развития событий. С того вечера, когда он разгадал послание в картинках Анджелы, он понял, что не сможет выйти невредимым из схватки с Грейс Костелло. Он перебрал все способы спасти Жюльет. Оставался только один шанс. И Сэм спросил:

— Если вам обязательно надо забрать кого-то с собой, — начал он, — если действительно надо соблюдать этот ваш «порядок вещей»…

— Да?

— Тогда заберите меня. На канатную дорогу с вами отправлюсь я, а не Жюльет.

Грейс посмотрела на него. Странно, но она не выглядела удивленной. Она молчала. Сэм хотел снова заговорить, но не стал.

— Речь идет о вашей жизни, — наконец ответила Грейс. — Такое решение не принимают впопыхах. Вы ведь можете передумать в последний момент.

— Я как следует все обдумал. Чтобы спасти Федерику, я пошел на преступление, но не спас ее и потерял себя. Сейчас я знаю: у меня нет другого способа спасти Жюльет. Я должен отдать за нее мою жизнь. Возьмите же ее.

— Хорошо. Значит, со мной пойдете вы.

Налетел резкий порыв ветра. Сэм старался не выдать своего волнения, но у него начали дрожать ноги.

— Канатная дорога на Рузвельт-Айленд, да?

— Да, завтра в час дня, — подтвердила Грейс.

— Как мне с вами связаться, если вдруг понадобится?

— Я сама подам вам знак.

— Нет, Грейс, — сказал Сэм, доставая телефон. — Отныне правила устанавливаете не только вы.

И пока она не успела отказаться, Сэм сунул ей телефон в карман куртки и сошел с парома.

Грейс несколько минут стояла на палубе и смотрела вслед уходящему Сэму. Пока все шло строго по плану.

29

Как бы нам хотелось перечитать страницу, на которой мы любим. А страница, на которой мы умираем, навсегда остается под нашими пальцами.

Ламартин[40]

Вторая половина дня,

больница Святого Матфея

В маленькой палате Джоди Костелло было темно. Дверь тихо отворилась, кто-то просунул голову внутрь. Убедившись, что Джоди крепко спит, Грейс тихо подошла к ее кровати.

Осторожно дотронулась дрожащей рукой до лба дочери. Она неподвижно стояла рядом, слезы катились у нее по щекам. Никогда еще она не чувствовала так сильно радость от того, что снова видит дочь, и боль от того, что не может с ней поговорить. Она чуть было не решилась разбудить ее, чтобы сказать, как сильно она ее любит, как ей горько, что все так вышло. Но она знала, что не имеет на это права, что этого делать нельзя. После огромного нервного потрясения Джоди нужен покой. Грейс еле слышно прошептала:

— Прости, что все эти годы меня не было рядом.

Она взяла дочь за руку.

— Надеюсь, теперь у тебя все будет хорошо.

Джоди спала неглубоким сном. Она повернулась, что-то пробормотала. На тумбочке около кровати Грейс увидела фотографию. Точно такую же она носила в своем бумажнике. Она прекрасно помнила, когда был сделан этот снимок.

Это было в начале 1990-х, осенью, в прекрасный воскресный день. Грейс и Марк Рутелли решили поехать на остров Нантакет, к югу от Бостона. Они расположились в Мадакете, на пляже, который облюбовали серферы. Расстелили одеяла на берегу океана. Джоди, которой только что исполнился год, весело копалась в песке и грызла печенье. По старенькому радиоприемнику передавали песню Саймона и Гарфункеля. В ней говорилось о том, как крепки узы, связывающие людей. Грейс закрыла глаза. Ей было хорошо. Спокойно. Шум волн и легкий летний ветерок убаюкивали ее. Они пообедали на воздухе: бутерброды с рыбой, пирог с курицей и — для Джоди — кексы с черникой и кленовый сироп.

В тот день они строили планы на будущее, говорили о своей работе. Бывший коллега открыл страховую компанию и предложил им работу, где зарабатывать можно было больше, а рисковать жизнью меньше. Рутелли, который уже устал от работы в полиции, хотел попробовать что-то другое. Но Грейс считала, что для нее этот вариант не подходит.

— Марк, я люблю свою работу. Мне нравится то, что я делаю…

— Тебе нравится ничтожная зарплата, разваливающаяся машина и облезлая квартира?

— Не преувеличивай! И потом, у меня не облезлая квартира!

— Работать в полиции слишком опасно. Особенно женщине.

— Ну, начинается! Мужской шовинизм в действии!

— Я вовсе не шовинист!

— Мне нравится то, чем я занимаюсь. Я не хочу перекладывать бумажки. Мне нравится рисковать жизнью, чтобы кого-то спасти…

— Грейс, ты слишком увлеклась риском. У тебя теперь дочь. Подумай о ней.

— Я верю в свою удачу.

— Однажды она тебя покинет.

— Значит, так тому и быть. Я ведь и так могу попасть под машину, выйдя за покупками.

Рутелли сфотографировал Грейс и Джоди на фоне океана.

— Я ни за что не брошу эту работу, — сказала Грейс, обнимая дочь.

— Но ты все равно должна быть осторожней, — сказал Рутелли. — Жизнь дается только один раз.

Грейс пожала плечами и улыбнулась.

— Как знать, Марк, как знать.

Дверь вдруг скрипнула, Грейс очнулась. В палату заглянула медсестра, чтобы проверить, как там Джоди. На Грейс она не обратила никакого внимания и тут же закрыла дверь.

Грейс с облегчением выдохнула, но тут же спохватилась: здесь нельзя задерживаться.

Джоди снова заворочалась в постели, и Грейс, совсем как раньше, когда дочь была маленькой, стала тихо напевать песенку Гершвина. «Та, что присматривает за мной» вполне годится, чтобы петь ее вместо колыбельной.

На прощание Грейс наклонилась и тихо сказала:

— Не знаю, куда я потом отправлюсь, не знаю, что со мной будет, но я надеюсь, что какая-то часть меня останется с тобой, даже если ты не сможешь меня видеть и слышать.

Джоди внезапно проснулась. В комнате кто-то был! Она включила лампу, но Грейс уже исчезла.

* * *

Челси, 34-я улица, 151

Универмаг «Мэйси» (сто тысяч квадратных метров, десять этажей) занимал несколько зданий на 7-й авеню. Сюда, в эту мекку шопинга, «самый большой магазин в мире», Сэм и Жюльет пришли вечером. Гуляя по Сохо, прервавшись, чтобы поесть мороженого в ресторане «Серендипити», они несколько часов строили планы на пятьдесят лет вперед. Выбрали имена для троих детей, цвет ставен в доме, марку машины и решили, куда поедут в отпуск.

Жюльет сияла от счастья. Она бродила по магазину, с восхищением рассматривая коляски, плюшевые игрушки и ползунки. Сэм шел чуть позади, стараясь не показывать, как ему тяжело. Целый вечер он говорил о счастье, которого никогда не узнает. А в это время заканчивались последние часы его жизни. Завтра его уже не будет в этом мире, и, честно говоря, ему было очень страшно. Но он ни секунды не жалел о своем решении. Он спасет Жюльет, и эта мысль помогала ему держаться.

На его совести смерть двух человек. Да, это были торговцы наркотиками, но чувство вины отравило его жизнь. Можно было найти множество оправданий, но в глубине души Сэм всегда знал, что рано или поздно придется отвечать. И смерти Федерики оказалось мало, чтобы закрыть долги. Поэтому он и солгал Жюльет при первой встрече. Груз, который давил на его плечи, был так тяжел, что он запретил себе быть счастливым.

— Сэм!

Жюльет, ушедшая далеко вперед, обернулась и помахала ему рукой. Она в восторге стояла перед пятиметровым плюшевым динозавром. Сэм заставил себя улыбнуться ей. Он чувствовал себя так, словно был за сотни километров. Словно уже был мертв.

О черт. Он умирал от страха. А ведь он не раз провожал своих пациентов до самого порога смерти. Он держал за руку людей, у которых не осталось никого на свете, умел найти слова, чтобы их ободрить и отогнать ужас. Но теперь, когда умирать нужно было самому, все было по-другому.

Сэм был в отчаянии, что никогда не увидит своего ребенка. Мальчик это будет или девочка? Даже этого он не узнает. А ведь он всегда мечтал иметь семью, которой не было у него самого. Он хотел детей, чтобы укрепить свою связь с миром, в котором жил. Вокруг становилось все больше жестокости, бесчеловечности, и он мечтал создать вокруг себя пространство, полное любви, прочных связей, где можно чувствовать себя в безопасности.

Но ничего этого уже не будет. Завтра его не станет. Жюльет, наверное, уедет во Францию, начнет новую жизнь. Может быть, его ребенок даже никогда не узнает о его существовании. Да и что он может ему оставить? У него не было состояния, чего-то такого, что говорило бы, что он жил на земле.

Да, он вылечил несколько человек, но кто об этом вспомнит? Вдруг ему в голову пришла мысль: а что, если жениться на Жюльет, пока он жив? Вот оно, решение! Это будет означать, что он официально признал своего ребенка. Несколько минут он обдумывал все это, потом достал мобильный телефон, который одолжил у Жюльет, и позвонил в мэрию, чтобы узнать, как осуществить то, что он задумал. Можно ли заключить брак сегодня вечером или завтра утром? Ему ответили, что тут не Лас-Вегас и любая пара, которая хочет вступить в брак, должна получить лицензию, которую полагается оформить за сутки до церемонии. Это было логично: у людей было время одуматься и не наделать дел в порыве страсти. Но ему не нужно было это время. Сэм повесил голову и задумался.

— Ты всегда будешь меня любить?

Сэм поднял голову. Жюльет тянулась к нему, стоя на цыпочках.

— Всегда, — ответил он, целуя ее.

Как бы он хотел, чтобы это было правдой, но, как говорила Грейс, бывают обстоятельства, которых не избежать.

Они поймали такси, и, когда Жюльет уже садилась в него, у Сэма вдруг возникла одна идея:

— Ничего, если я тебя ненадолго оставлю? Мне нужно заехать в больницу.

— А я так надеялась провести вечер вместе!

— Дай мне всего два часа. Это очень важно.

Жюльет расстроилась.

— Два часа, не больше! — пообещал Сэм, закрывая дверцу такси и посылая Жюльет воздушный поцелуй.

Оставшись один, он посмотрел на часы. Было еще не поздно. Если он поторопится, то успеет. Не дожидаясь такси, он бросился к ближайшему метро. Жюльет он сказал, что поедет в больницу, но сам отправился в банк.

— Вообще-то наши финансовые консультанты принимают только по предварительной записи, — сказал ему сотрудник, встречавший посетителей. — Но возможно, у кого-нибудь найдется свободное место в расписании. Я узнаю.

Сэм сидел в зале ожидания и перебирал рекламные проспекты. Когда он вошел в кабинет Эда Зика-младшего, консультанта по инвестициям, в его голове окончательно созрел план.

— Чем могу помочь? — спросил консультант.

— Меня интересует страхование жизни, — сказал Сэм.

— У нас есть прекрасная программа, простая и недорогая.

Сэм кивнул.

— Вам известен принцип страхования жизни? Каждый месяц вы вносите определенную сумму. Если все в порядке — дай бог, чтобы так и было, — вы теряете эти деньги. Но в случае вашей внезапной смерти мы выплачиваем заранее оговоренную сумму тому, кого вы укажете: жене, детям… или любому другому человеку. И в этом случае вашим близким не нужно вступать в права наследства.

— Это именно то, что нужно.

Меньше чем за полчаса они обсудили размер взносов, период действия страховки, ее размер (семьсот пятьдесят тысяч долларов) и того, кто ее получит (Жюльет Бомон).

Сэм заполнил медицинскую анкету и подтвердил, что завтра же пройдет обследование и сдаст анализ крови. Учитывая его возраст, обследование не займет много времени. Эд Зик дал список учреждений, в которых можно было пройти обследование. К счастью, в этом списке оказалась и больница, в которой работал Сэм. Он все сделает завтра утром. Еще одна удача: Эд Зик работает в субботу и подпишет договор, как только получит факс с результатами обследования. Сэм уже собирался поставить свою подпись, когда консультант, доверительно понизив голос, предложил дополнение к договору: сумма страховки удваивается в случае, если клиент умирает в результате несчастного случая. Сэм нахмурился. Он прослушал курс лекций по медицинскому страхованию и знал эту уловку. По статистике, только один из двенадцати человек, застраховавших свою жизнь, погибал в результате несчастного случая. Страховые компании не очень рисковали, а увеличение суммы взносов позволяло им получать неплохой доход.

— Хорошо, — согласился Сэм, думая о катастрофе на канатной дороге, которая унесет его жизнь.

Эд Зик, улыбаясь, протянул ему руку, довольный тем, как легко обработал идеального клиента. «Завтра ты уже не будешь так радоваться», — подумал Сэм, прощаясь. Но это было слабым утешением.

На улице было холодно, вечерело. На небе появились первые звезды. Сэм с облегчением вздохнул. Ну что же, по крайней мере, Жюльет будет обеспечена. Хотя он прекрасно понимал, что деньги решают не все.

* * *

Юг Бруклина, Бенсонхерст, начало вечера

Марк Рутелли поднялся на второй этаж небольшого кирпичного дома. Открыл дверь в свою квартиру, но свет включил не сразу. Жалюзи были подняты, и комнату заливал синеватый лунный свет. Рутелли жил в маленькой квартире, обставленной скромно и так, словно ее владельцу было все равно, какие предметы его окружают, но его знакомые удивились бы тому, насколько в ней было чисто.

Рутелли уже два дня не был дома. Прошлую ночь он провел в больнице, а потом вышел на дежурство. Работа отвлекала его от ненужных мыслей, но теперь он угрюмо думал, что вечер придется опять провести в одиночестве.

Он поставил компакт-диск в проигрыватель. Зазвучала симфония Прокофьева. Рутелли знал и любил классическую музыку. Люди, знакомые с ним поверхностно, считали его опустившимся алкоголиком, и он не пытался их разубедить. Но те, кто помнил, каким он был раньше, знали, что он далеко не прост.

Марк принял душ, побрился и переоделся в черные джинсы и темно-синий свитер, который когда-то давно ему подарила Грейс. Он уже несколько лет не надевал его. Впервые за последние месяцы он отважился посмотреть на себя в зеркало. Обычно ему не нравилось то, что он там видел, но после того, как он спас Джоди, что-то изменилось. Он твердо смотрел в глаза своему отражению.

Потом он пошел на кухню и достал из холодильника упаковку пива: шесть банок «Будвайзера». Это была его ежевечерняя доза, единственное средство, помогавшее заснуть. Он отлично знал, что будет дальше. Он будет пить, пока под действием алкоголя не провалится в беспокойный сон. В три утра он проснется в панике, весь дрожа, и выпьет водки, чтобы снова заснуть.

Он поставил пиво на стол, но пока не притрагивался к нему.

«Кого ты хочешь обмануть? Все равно ты его выпьешь».

Он открыл первую банку, но все еще не начал пить.

«По-прежнему уверен, что сумеешь остановиться?»

Он вылил пиво в раковину. Вторую банку, за ней третью… Пока не осталась только одна.

«Ну и?.. Продолжай! Посмотрим, как это у тебя получится».

Ему до смерти хотелось выпить. Но он вылил и последнюю банку тоже. Открыл воду, чтобы уничтожить запах.

Закурил и вышел на балкон. Завтра он пойдет за помощью к Сэму Гэллоуэю. Если понадобится, пройдет курс лечения. Впервые после смерти Грейс ему показалось, что есть то, ради чего стоит это сделать. Он сделает это для себя и для Джоди.

Марк подул на руки, чтобы согреться. Холодный воздух обжигал кожу. Он собирался вернуться в комнату, когда услышал за спиной шаги.

— Привет, Марк.

Он обернулся.

Грейс стояла в трех метрах от него. Прекрасная, уверенная в себе, именно такая, какой он ее помнил. В глазах у Рутелли потемнело. Это было слишком даже для него.

«Черт, я ведь не пил уже два дня». Все ясно, он сходит с ума. Он шагнул к Грейс, попытался заговорить, но голос его не слушался.

— Я… Я не понимаю…

— Думаю, тут нечего понимать, — ответила она и прижала палец к его губам.

Она обняла его, и Рутелли забыл обо всем. Они долго стояли, прижавшись друг к другу. Рутелли вспомнил ее запах — молоко и ваниль.

— Мне так тебя не хватало, — сказал он.

— Мне тоже, Марк. Мне тоже.

Сердце Рутелли отчаянно билось от радости и волнения. Он цеплялся за рукав Грейс, не в силах отпустить ее ни на шаг. Его накрыл страх, что он снова потеряет ее.

— Ты действительно вернулась? — наконец спросил он.

— Да…

Грейс замолчала. Ей тоже было трудно справляться со своими чувствами.

Она посмотрела ему в глаза, коснулась его щеки.

— Да, Марк… но я не смогу остаться.

Лицо Рутелли исказилось. Грейс положила голову ему на плечо.

— Я все тебе объясню.

* * *

Через час Грейс закончила свой рассказ. Рутелли был потрясен. История, которую он услышал, была невероятной, но ему пришлось в нее поверить. Он знал, что Грейс говорит правду. Сейчас он был счастлив, что видит ее, и не стал задавать вопросы, на которые — он знал это — ответов не будет.

Зато вопросы были у Грейс.

— Возможно, ты сумеешь мне помочь, — сказала она, протягивая ему кипу бумаг.

Рутелли открыл папку. Это был отчет о вскрытии Грейс. Он видел его несколько раз, но снова стал внимательно перечитывать.

— Тебе ничего не кажется тут странным?

— Что именно?

— Следы героина, Марк! Откуда? Я же не употребляла наркотики!

Рутелли вздохнул и отвел глаза.

— Ты что, не помнишь?

— Нет.

Грейс со страхом ждала, что скажет Марк. Она уже ни в чем не была уверена. Кем она была на самом деле? Неужели в ее жизни были темные страницы?

— Твое начальство предложило тебе работать под прикрытием…

— Я что, была подсадной уткой?

Рутелли кивнул.

— Тебя убили, когда ты работала, внедрившись в банду наркоторговцев.

— И поэтому в моей крови нашли наркотики…

— Да. Сама знаешь, когда внедряешься, приходится идти на то, чего бы ни за что не стал делать в обычной жизни.

Грейс медленно кивнула. Воспоминания постепенно возвращались. Чтобы стать членом банды и остаться в ней, нужно было регулярно колоться на глазах у всех. Грейс знала, что многие из полицейских, работавших на этом задании, сами стали наркоманами и перешли на другую сторону закона.

— Поверь мне, я очень старался отговорить тебя от участия в этом, — сказал Рутелли. — Но ты была молодым бесстрашным полицейским, душой и телом преданным своей работе.

— Я хотела быть полезной обществу. Хотела, чтобы мир, в котором будет жить моя дочь, стал лучше.

— Да. И еще ты была упряма как осел. И вот чем все это кончилось.

— Жизнь часто бывает жестокой, — ответила Грейс, думая о том, что стало с Джоди.

— Верно. Жестокой и короткой.

Им обоим было очень грустно. Грейс рассердилась на себя за то, что из-за нее их встреча была омрачена печальными воспоминаниями.

— Марк, не будем портить этот вечер. Поужинаем где-нибудь? — спросила она, пытаясь быть веселой.

— Куда ты хочешь пойти?

— В наш ресторан, — ответила она, улыбнувшись.

Они поехали на север и оставили машину у Бруклинских высот, в двух шагах от «Ривер-кафе». Это был знаменитый ресторан, откуда открывался потрясающий вид на Манхэттен и Бруклинский мост. Раньше они патрулировали этот район и часто говорили друг другу, что когда накопят денег, то обязательно сходят в «Ривер-кафе». А пока им хватало пиццы от «Гримальди», которую они ели прямо в машине. Пицца в машине, вот что они называли «наш ресторан». Не так шикарно, как «Ривер-кафе». Но вид на Манхэттен от этого хуже не становился.

Грейс ждала в машине, пока Рутелли ходил за пиццей. Он постучал в стекло и забрался внутрь с картонными коробками.

— Тебе «Пицца дель Маре», если я правильно помню…

— Да, ты все правильно помнишь.

Они ели как в старые добрые времена, слушая радио и глядя на Бруклинский мост. Нейл Янг играл на гитаре «Полнолуние». Небоскребы Нижнего Манхэттена лежали у их ног, и Грейс с Марком снова казалось, что город принадлежит им двоим. Здесь они часами разговаривали, шутили, строили планы.

Они помолчали, потом Рутелли задал вопрос, который жег ему губы:

— А ты не можешь задержаться хоть ненадолго?

Грейс покачала головой.

— Нет, Марк. То, что я сейчас делаю, и так слишком безответственно.

— Как и когда ты… уйдешь?

И она рассказала ему, что произойдет завтра на канатной дороге Рузвельт-Айленда. Рутелли не проронил ни слова. Его плечи поникли.

Грейс попыталась утешить его.

— Сними меня с пьедестала. Ты должен научиться жить без меня.

— Я не могу.

— Можешь. Ты еще молод, у тебя куча достоинств. Ты можешь начать жизнь сначала, завести семью, быть счастливым. И пожалуйста, позаботься о Джоди.

Рутелли повернулся к ней.

— Но… А ты сама?..

— Я умерла, — мягко ответила Грейс.

С этим Рутелли так и не смог смириться.

— Я должен был пойти с тобой в тот вечер. Я должен был защищать тебя, никогда не оставлять одну!

— Нет, Марк! Нет. Тебе не в чем себя упрекнуть. Все так, как оно есть. Это жизнь.

Но Рутелли не сдавался.

— Все могло быть совсем иначе!

Они оба замолчали. Наконец Грейс провела рукой по его волосам.

— Хватит носить по мне траур, — прошептала она.

Рутелли молча кивнул.

— Сделай это для меня. Пора разрушить стену одиночества, которую ты воздвиг вокруг себя.

— Грейс, если бы ты знала, как я по тебе скучаю.

Его голос сорвался, и он отвернулся, чтобы она не видела, как он плачет.

— Я тоже, — ответила она и потянулась к нему.

Они забыли обо всем и поцеловались, в первый раз за этот вечер.

В Бенсонхерст они вернулись после полуночи. Остановив машину у своего дома, Рутелли подумал, что настала пора прощаться. Его сердце сжалось.

— Я хочу, чтобы ты знала…

Но Грейс тихо прервала его:

— Я знаю. Я все знаю.

Она боролась с волнением. И весело сказала:

— Ты что, не пригласишь меня пропустить последний стаканчик? Я думала, ты знаешь, как себя вести с женщинами…

Оба испытывали легкую неловкость, поднимаясь по лестнице, но, когда они оказались в квартире, смущение исчезло, и они бросились друг другу в объятия. Они знали, что это их ночь. И что она последняя.

Они не потратили даром ни одной минуты. Время исчезло. Остались только два безумно влюбленных человека, для которых не существовало больше ничего в мире.

Рутелли проснулся на рассвете. Его разбудило пение птиц. Квартира была залита бледным утренним светом. Он медленно повернул голову. Чуда не случилось. Грейс не было, и он знал, что она не вернется. Он встал и подошел к окну. Он долго думал обо всем, что рассказала ему Грейс, и вдруг понял, что должен сделать. Он еще раз все взвесил и принял решение.

30

Я позволю страху пройти сквозь мою душу, и когда он уйдет, ничего больше не останется.

Ничего, кроме меня.

Фрэнк Герберт[41]

— Любимый, мне пора.

Сэм проснулся и подскочил. Жюльет, свежая и сияющая, поцеловала его в шею и поставила поднос с завтраком на кровать.

— Куда ты? — удивленно спросил он, глядя, как она собирается.

— Коллин переезжает, я должна ей помочь.

Сэм выскочил из постели, расстроенный, что не встал раньше. Как он вообще умудрился уснуть?

— Но… — пробормотал он. — Но я думал, что мы проведем утро вместе…

— Я вернусь через четыре часа, мы можем вместе пообедать.

«К тому времени я буду уже мертв!..»

Жюльет протянула ему бейгл, намазанный джемом. Он не мог отвести от нее глаз. Она смотрела на него, улыбаясь, наслаждаясь его вниманием. На губах у нее остался след от йогурта, солнце сияло в волосах. Под окном раздался гудок машины.

— Это Коллин, — сказала Жюльет, посмотрев в окно. — Я попросила ее заехать за мной.

Она застегнула пальто, схватила свой пестрый шарф.

— Подожди! — воскликнул Сэм.

Он догнал ее около двери, взял за руку. Она поцеловала его и прижалась к нему, он вдыхал ее запах, цветочный и абрикосовый аромат.

— Дорогой, меня не будет всего несколько часов, — засмеялась она.

«А меня не будет уже никогда».

Сейчас, в эту минуту, он терял ее. Он больше никогда не увидит ее. Он не думал, что это произойдет вот так. Каким она запомнит его? Они так мало времени провели вместе. Ему столько еще хотелось ей сказать. Ему бы хотелось, чтобы она лучше узнала его. Ему бы хотелось…

Но может быть, ей будет не так больно? И он отпустил ее руку.

Жюльет спустилась по лестнице. Сэм проводил ее и видел, как она села в старенький «Шевроле» Коллин. Машина тронулась, завернула за угол. Перед этим Жюльет обернулась и помахала ему телефоном. Он разобрал по ее губам: «Я позвоню» и «Я тебя люблю».

* * *

Сэм поехал в больницу, чтобы пройти обследование для страховой компании. Накануне он договорился с коллегами, и все заняло меньше часа. Сэм отправил результаты в страховую компанию, испытывая мрачное удовольствие от того, что умрет абсолютно здоровым.

Если бы это зависело от него, он провел бы последние часы своей жизни за работой. С тех пор как он проснулся, тревога не покидала его. Он боялся оставаться один. Но Джанис Фримен, которая была не в курсе событий, произошедших в его жизни, решительно выставила его из больницы и велела как следует воспользоваться вынужденным отдыхом.

Город был завален снегом, который сверкал в солнечных лучах. Сэм шел по улице и был рад тому, что вокруг так много людей. Он чувствовал себя как капля внутри волны. Человек в толпе. Анонимное братство с себе подобными согревало его, страх ощущался не так остро.

Он быстро шагал, чтобы согреться, наслаждаясь скрипом снега под ногами. Зашел в кафе «Портобелло» и заказал капучино.

Прежде чем он уйдет, нужно сделать еще несколько важных дел. Он набрал номер «Баттерфляй центра» в Хартфорде. Этот центр занимался реабилитацией подростков-наркоманов. К ним записывались за несколько месяцев вперед, а курс лечения стоил десять тысяч долларов. Как Сэм и предполагал, свободных мест не было на год вперед, но он сумел договориться, чтобы Джоди туда приняли, рассказал, какое потрясение ей недавно пришлось пережить, и убедил врачей, что ей требуется немедленная помощь. Через двадцать минут он получил положительный ответ при условии, что оплата за весь курс поступит на счет центра в течение дня. Сэм позвонил в банк, чтобы узнать, сколько денег у него на счету. Работа в государственной больнице приносила гроши по сравнению с тем, что он мог бы получать, если бы работал в частной клинике. Он только недавно закрыл кредит, который брал на обучение.

— У вас осталось одиннадцать тысяч триста двадцать долларов, — сообщили ему в банке.

Сэм тут же распорядился перевести эту сумму на счет «Баттерфляй центра» и сообщил туда, что лечение Джоди оплачено.

«Это последнее, что я сделал как врач…» — подумал он, и его сердце сжалось.

Чтобы не думать о том, что его ждет, он поднял голову и огляделся. Сегодня ему не надоедало разглядывать людей, которые его окружали. Ему хотелось поговорить с каждым из них. Любая мелочь, казалось, обладала особым смыслом и красотой: солнечные лучи, которые проникали сквозь стекло, смех за столиками, запах кофе и выпечки… Почему нужно было ждать, когда смерть постучит в дверь, чтобы оценить вкус жизни?

Он посмотрел на часы, висевшие на стене. Стрелка чересчур быстро отсчитывала остававшиеся ему секунды. И что, неужели это все, что он видел в жизни? Не много. Он подумал о странах, в которых не был, о книгах, которые не прочитал, обо всем, что отложил на потом…

Когда Сэм вышел из кафе, ему было очень грустно. В его голове стремительно проносились воспоминания о последних днях. Он безуспешно пытался найти какой-то смысл во всех этих событиях. Ему казалось, что он упустил что-то важное.

И тут он вспомнил нечто, что его зацепило, но тогда он не придал этому особого значения. Он вышел на перекресток Второй авеню и Тридцать четвертой улицы, где таксисты поджидали клиентов, и поднял руку. Нужно в последний раз повидать Шейка Пауэлла.

* * *

Шейк не удивился, когда увидел Сэма, выходящего из такси. Уже два дня он ждал его. И боялся его приезда.

У входа в церковь Шейк вместе с волонтером грузил коробки с едой в фургончик, принадлежавший городскому приюту для бездомных.

— Помочь? — спросил Сэм.

— Это работа не для слабаков, — усмехнулся Шейк.

— Сам ты слабак, — ответил Сэм, берясь за самый тяжелый ящик.

Они работали быстро и молча и вскоре всю еду погрузили в машину. Шейк принес одеяла и пакет с принадлежностями для туалета.

— Давай, Чаки, потихоньку! — крикнул он.

Пикап, которому пора было отправляться на свалку еще при Рональде Рейгане, тронулся с места. Волонтер дважды просигналил на прощание.

Шейк повернулся к Сэму.

— Чувак, в чем дело? Ты выглядишь хуже некуда.

— Сделай мне кофе.

Они поднялись в квартиру. Шейк хлопотал вокруг древней кофеварки, Сэм задумчиво смотрел на распятие, выколотое на предплечье друга.

— Я никогда Его не видел, — сказал он, и в голосе его слышалась сдерживаемая ярость.

— Кого это? — спросил Шейк, подходя к нему с двумя чашками кофе в руках.

— Твоего Бога. Я никогда Его не видел. Ни в нашем квартале, когда был ребенком, ни у себя в больнице, ни в одной из воюющих стран, куда ездил добровольцем…

— Однако Он был там, — ответил священник, открывая окно. — Нужно лучше смотреть, чувак.

Сэм посмотрел во двор.

Двое детей, мальчик и девочка, играли на баскетбольной площадке. Негр и азиатка, лет десяти. Девочка нарисовала мелом классики, мальчик пытался забросить мяч в корзину. Через несколько минут сюда явятся дети постарше и выставят их с площадки. Но пока она принадлежит им. Мальчик был толстенький и невысокий, мяч в его руках казался огромным. Как он ни старался, ему не удавалось подбросить его так, чтобы он хотя бы коснулся края корзины, но подружка все время подбадривала его. Через некоторое время мальчик, видимо, решил, что пора передохнуть. Несмотря на холод, он сел на невысокую стену, которая окружала площадку, достал из сумки шоколадный кекс, разломил и отдал половину смеющейся подружке.

Сэм повернулся к другу.

— Замечательно, но мне этого мало, — сказал он.

— Мало?

— Да.

Ответ был четким и ясным.

— Чего же еще ты хочешь?

— Я хочу понять.

— Что именно?

— Зачем все это нужно: бессмысленные войны, неизлечимые болезни, теракты…

— Сэм, ты меня достал. Человек волен выбирать — как лучшее, так и худшее. И не пытайся взвалить на Бога ответственность за этот выбор.

Шейк встал и закурил сигару. По запаху Сэм догадался, что в ней не только табак.

— Что с тобой происходит?

— Я боюсь.

— Почему?

— Потому что я скоро умру.

— Хватит уже, а?

Налетел порыв ветра, створка окна хлопнула. Сэм встал, чтобы закрыть его. Солнце исчезло. Небо заволокло темными тучами, и вскоре в комнате стало темно. Шейк хотел включить свет, но лампочка лопнула.

— Мне пора.

Сэм уже подошел к лестнице, когда Шейк догнал его и схватил за руку.

— Подожди!

— Что?..

— Я тогда тебе не все сказал…

Сэм, как подкошенный, опустился на верхнюю ступеньку лестницы. Но даже если он и знал, что сейчас услышит, он все-таки хотел, чтобы его друг сам это сказал.

— Ты ее знаешь, да? Ты поэтому звонил мне в госпиталь.

— Грейс Костелло? Да, — вздохнул Шейк. — Я уже видел ее.

— Когда?

— Десять лет назад.

— В тот год, когда она умерла?

Шейк молча кивнул.

— Во время перестрелки с Дастфейсом ты думал, что убил его клиента.

— Да, — сказал Сэм. — Там было темно, я видел его только со спины. Но я помню, что это был мужчина. Он был в бейсболке.

— Это был не мужчина.

Сэм не хотел понимать.

— Что это значит?

— Через несколько секунд после того, как ты выстрелил, Дастфейс бросился бежать. Он услышал, как подъезжает машина, и думал, что это полиция. Но это был я. Федерика волновалась за тебя и позвонила мне.

— Это я знаю, — кивнул Сэм.

Их воспоминания, как вспышки, выхватывали куски прошлого, вытаскивали его на свет. Они восстанавливали события того ужасного вечера, им казалось, что они чувствуют запах страха, который испытывали тогда.

Шейк продолжал:

— Войдя в комнату, я сразу понял: что-то пошло не так. Сэм, я хотел тебя защитить.

— Ты сказал, чтобы я взял твою машину и бежал. Я не хотел, но ты так орал, что мне пришлось это сделать, — мучительно вспоминал Сэм, которого все так же мучили угрызения совести.

— Так было нужно, — сказал Шейк. — Если бы парень вроде тебя сел в тюрьму, мне бы пришлось окончательно разочароваться в этом мире. Ты должен был закончить учебу. Это было важнее всего. Для тебя, для Федерики. Для всех нас.

— Но…

Шейк не дал себя перебить.

— Я остался в комнате один. Мне было немного страшно, но я знал, что справлюсь. Нужно было просто убрать труп. Я встал на колени около тела и перевернул его. Это была женщина.

Сэм окаменел.

— Я обшарил ее карманы. Я нашел ключи от машины, вышел во двор и быстро вычислил, на какой машине она приехала. Ее нельзя было оставлять здесь, иначе полиция начала бы расследование в Бедфорде. Я отнес тело в машину и отвез как можно дальше, чтобы никто не смог связать это дело с тобой.

Сэм молчал. Он не мог произнести ни слова. Шейк закончил рассказ:

— Через два дня я прочитал в газете, что убитую женщину звали Грейс Костелло. Она была полицейским. Я понял, что она работала в отделе по борьбе с наркотиками и внедрилась в банду, чтобы покончить с этими ублюдками.

Лицо Шейка осунулось, он будто постарел на несколько лет. Сэм был потрясен. Его ноги дрожали, сердце колотилось как сумасшедшее. Шейк положил ему руку на плечо.

— Знаешь, почему я вырезал ту статью из «Нью-Йорк таймс», где говорилось о тебе? Чтобы показывать мальчишкам из нашего района и говорить: «Видите этого парня? Он стал врачом. Он родился здесь, как и вы. В этом районе, в полном дерьме. У него не было отца, а его мать свалила сразу, как его родила. Но у него все получилось. У него все получилось, потому что он все для этого сделал и не слушал всяких засранцев, которые хотели сбить его с толку. Его зовут Сэм Гэллоуэй, и он мой друг».

— Спасибо, — ответил Сэм.

— Мы оба сделали то, что должны были сделать, — твердо сказал Шейк. — И я не думаю, что мы должны отчитываться кому-то на этом свете.

— Должны, Шейк. Мы должны Грейс Костелло…

Сэм сказал это, и его собственные слова напомнили ему о том, что он должен сделать. Он посмотрел на часы. Грейс сказала «в час дня». Уже было почти двенадцать.

— Мне пора.

Он выбежал на улицу. Шейк пытался его удержать.

— Куда ты? Она назначила тебе встречу?

К счастью, Сэм попросил такси подождать его. Он вскочил на заднее сиденье.

— Я поеду с тобой! — крикнул Шейк.

— Нет. На этот раз я иду один.

Сэм захлопнул дверцу. Потом опустил окно:

— Не волнуйся. Я дам тебе знать.

Машина мчалась в Манхэттен. Шейк Пауэлл стоял на ступенях церкви, пытаясь понять, что означали последние слова Сэма.

31

Вселенной я смущен; и, видя мощь часов,

В них мощь часовщика я прозревать готов.

Вольтер. «Сатиры». «Интриги» (1772).

Перевод А. Кочеткова

12.01

Такси застряло у въезда на Бруклинский мост.

— Быстрее! — умолял Сэм.

Таксист пожал плечами и кивнул на длинную вереницу машин, которые еле плелись впереди.

Второй раз за неделю на Нью-Йорк обрушилась снежная буря. Порывистый ветер согнал плотные тучи, которые клубились над небоскребами. Странно было вспоминать, каким солнечным было утро.

Сэм порылся в карманах, нашел пачку сигарет, открыл. В ней осталась последняя сигарета.

«Как у приговоренного к смерти», — подумал он, затягиваясь.

Водитель указал на наклейку «Не курить!».

Сэм опустил окно, но сигарету не выкинул.

Рассказ Шейка потряс его, но многое прояснил. Это он убил Грейс. И теперь умрет сам. Ему было все так же страшно, но теперь он понимал: это расплата за его собственное преступление. Значит, Грейс вернулась, чтобы отомстить. Это было логично, но он хотел быть в этом уверен.

— У вас есть мобильник? — спросил он у водителя.

— Мобильник? — переспросил тот, делая вид, что не понимает.

— Да, мобильный телефон.

— Нет, сэр.

Сэм вздохнул, достал двадцать долларов и прижал к стеклу, отделявшему кабину водителя.

— Всего один звонок.

Водитель схватил двадцатку и протянул Сэму маленький блестящий аппарат, который чудесным образом нашелся в бардачке.

«Деньги открывают любую дверь», — подумал Сэм.

Он набрал номер, и Грейс ответила.

— Вы не забыли о нашей встрече?

— Не волнуйтесь.

Он был в ярости и не стал сдерживаться.

— Вы знали, что это так кончится, правда?

— О чем вы говорите?

— Вся эта история с Жюльет — все это было нужно для того, чтобы покрепче привязать меня к вам. Вы хотели мне отомстить!

— Сэм, о чем вы? За что отомстить?

Сэм смотрел в окно. Небо было серым, как пепел, снег падал огромными хлопьями. Грейс притворялась или на самом деле ничего не знала?

— Довольно. Вы отлично знаете, почему именно вас выбрали для этого задания.

— Нет, клянусь вам!

И Сэм с ужасом понял, что Грейс не лжет и ему придется рассказать ей. Он не знал, как начать. Нет, только не так! Не по телефону! Он хотел бы видеть Грейс, смотреть ей в глаза. Но он не мог больше медлить. Дрожащим голосом он сказал:

— Человек, который выстрелил в вас десять лет назад… Человек, который виновен в вашей смерти и всех несчастьях ваших близких…

Он замолчал, словно ему не хватало воздуха, и закончил:

— Это я.

Грейс молчала, и он продолжил:

— Я хотел убить Дастфейса, чтобы спасти вас, и промахнулся.

Сэм слышал дыхание Грейс.

— Мне так жаль! Так жаль, что все так вышло!

Грейс заплакала. Сэм повторял:

— Мне так жаль…

Потом связь прервалась.

12.07

Такси с трудом пробиралось по заснеженному Манхэттену. Машины, отчаянно сигналя, ползли впритык друг к другу. Сэм пытался снова дозвониться Грейс, но она отключила телефон. Он посмотрел на часы. Времени оставалось совсем мало. Если движение не наладится, он всегда может сесть в метро.

Но что-то не давало ему покоя. Если Грейс пришла не для того, чтобы отомстить, почему она так легко согласилась на его предложение поменяться местами с Жюльет?

Сэм чувствовал, что никак не может найти последний кусок головоломки. Вдобавок ко всему, как только он вышел от Шейка, у него началась чудовищная мигрень. Он сжал голову руками и стал думать. Дьявол скрывается в мелочах. Ему это было прекрасно известно. Он стал внимательно перебирать события последних дней. Первую встречу с Грейс в Центральном парке, статью в газете, которая должна была выйти только на следующий день и в которой было написано, что Жюльет жива, спор о том, что от судьбы не убежишь и бесполезно с ней бороться, послание из загробного мира в рисунках Анджелы, сообщение об аварии на канатной дороге, появившееся в новостях и бесследно пропавшее, слова Грейс о том, что иногда ничего нельзя изменить.

Вот что его смущало: если ничего нельзя изменить, почему Грейс согласилась забрать его вместо Жюльет? Что-то не сходилось. Вдруг он вспомнил. Когда Грейс показывала ему сайт, на котором было сообщение об аварии, там было указано время: катастрофа произошла в половине первого. А Грейс назначила встречу на час дня.

Вот теперь все сходится. Грейс манипулировала им, она специально назначила встречу на полчаса позже. Она прекрасно понимала, что он не бросит Жюльет и сделает все, чтобы помешать ее гибели. Чтобы усыпить его бдительность, она заставила его поверить, что принимает его жертву. Он ей поверил, а она не сдержала слово.

Жюльет в опасности.

12.12

Если авария будет в 12.30, у него меньше двадцати минут. Он выхватил телефон у водителя такси.

— Эй! Вы же сказали, один звонок!

Сэм набрал номер Жюльет. Первый гудок. Второй. Третий.

«Здравствуйте, вы позвонили Жюльет Бомон. Оставьте сообщение, и я вам…»

Проклятый автоответчик!

12.14

Сэм снова посмотрел на часы. Слишком поздно. Он ни за что не успеет туда за пятнадцать минут, даже на метро.

Такси увязло в пробке, они еще не добрались и до Астор-плейс. Снегопад усилился. Сэм в отчаянии от собственного бессилия не знал, что делать. Сунув водителю пятьдесят долларов, он вышел из машины. Несколько молний внезапно прорезали небо. Прогремел гром. Сэм поднял голову. Даже погода сегодня свихнулась.

Он огляделся. Нужно что-то делать! Но что? Между машинами пробирался небольшой мотоцикл. Сэм, не раздумывая, бросился на дорогу. Мотоциклист еле успел затормозить. Заднее колесо занесло, «Судзуки» опрокинулся.

— Вы что, псих?! — заорал мотоциклист.

Сэм подошел к нему, но вместо того, чтобы помочь подняться, отшвырнул в сторону.

— Прошу меня извинить, — сказал он, — но у меня нет времени на объяснения.

Он прыгнул на мотоцикл, выжал сцепление, нажал на стартер, и мотор захлебнулся.

— Придурок, да ты не умеешь с ним обращаться! — крикнул мотоциклист.

Но Сэм уже был далеко.

12.17

Легкий и маневренный мотоцикл несся вперед между еле ползущими машинами. Сэм изо всех сил старался ни в кого не врезаться. Теперь на счету каждая минута. Он думал, как поступить. Шанс спасти Жюльет еще был, если только он застанет ее там.

12.19

Она сказала, что проведет первую половину дня с Коллин. Значит, искать ее нужно там. Он помнил адрес, который она назвала: небольшой дом в конце Морнингсайд-парка. Сэм посмотрел в зеркало заднего вида, включил поворотник и помчался на север.

Когда ему было шестнадцать лет, Шейк купил старый мотоцикл, и Сэм помогал его ремонтировать. Целое лето они носились на нем и до секунды знали, сколько времени занимает любой маршрут через квартал.

Сэм вспомнил об этом, когда мчался по Бродвею, Коламбус-серкл и западной части Центрального парка.

12.21

В Морнингсайд-парке Сэм быстро нашел дом Коллин и ее имя на почтовом ящике. Шестой этаж. Лифт? Нет, пешком. Несмотря на свою рану, он бегом поднимался по лестнице. В его душе ожила надежда.

Он забарабанил в дверь кулаком. Ему открыла девушка в футболке Колумбийского университета и джинсовом комбинезоне, в руках она держала кисть. Из-под бейсболки выбилась светлая прядь.

— Где Жюльет? — крикнул он, хватая ее за плечи.

Она посмотрела на него, как на буйнопомешанного.

— Сэм, да что с вами такое?

— Где Жюльет?! — повторил он, встряхнув ее.

— Она ушла, — сказала Коллин, отталкивая его.

— Когда?

— Четверть часа назад. За ней кто-то приехал.

— Кто?

— Не знаю… Какая-то женщина. Жюльет говорила с ней, как будто они знакомы. Они уехали вместе.

— Как эта женщина выглядела?

— Брюнетка, лет тридцати пяти, в кожаной куртке, и…

— Куда они поехали?

— Понятия не имею.

О черт.

12.24

Сэм спустился по лестнице еще быстрее, чем поднимался. Задыхаясь, он вскочил на мотоцикл и помчался к канатной дороге. Его страхи получили подтверждение. Грейс пришла за Жюльет, чтобы забрать ее с собой.

Его руки судорожно сжимали руль, он ехал так быстро, как только мог. Он выбросил пальто, и ледяной холод пробрал его до костей. Снег налипал на волосы, слепил глаза. Дороги уже почти не было видно.

12.25

Сэм обогнул Центральный парк с севера, спустился по Пятой авеню и должен был проехать мимо Музея современного искусства, но свернул в переулок. Он надеялся сократить путь, но там оказался тупик. Ему пришлось развернуться и ехать обратно по тротуару, под возмущенные гудки машин. Дорога была скользкой, как каток, и он молился, чтобы не пришлось тормозить.

12.26

Сэм вылетел на площадь Великой Армии на скорости больше ста километров в час. Порыв ветра едва не опрокинул его, но он сумел удержаться. За ним погналась машина полиции, но Сэм не стал останавливаться. Он уже был почти на месте. Едва он повернул на восток у Трамп-тауэр, как начался град. Градины оставляли вмятины на капотах, разбивали стекла, витрины и фонари. В мгновение ока улица превратилась в каток, мотоцикл не был приспособлен к таким условиям. Сэм попытался затормозить, мотоцикл занесло, и через несколько метров он врезался в машину на стоянке.

12.27

Сэм встал. Брюки были порваны, локоть в крови, плечо болело так, что в глазах темнело. Но он еще мог идти. Он бросил мотоцикл на тротуаре и последние сто метров бежал так быстро, как только позволяла боль в ноге.

12.28

Сэм выбежал на площадку канатной дороги на пересечении Второй авеню и Шестидесятой улицы. Обычно над Ист-ривер постоянно курсировали кабинки канатной дороги, соединявшей Манхэттен и Рузвельт-Айленд, но сейчас из-за снежной бури площадка была закрыта, путь преграждала натянутая лента и желтая табличка с изображением черепа и костей.

Но одна кабинка собиралась отъехать от площадки, нырнуть в пустоту. И в ней кто-то был.

12.29

Сэм четко различал фигуры двух пассажиров.

— Жюльет! Грейс! — крикнул он, бросаясь вперед.

Но было поздно. Автоматические двери закрылись, кабинка стала набирать высоту.

— Ее надо остановить! — кричал он, пытаясь перекричать ветер, но его никто не слышал.

Он упал на колени, не в силах отвести глаза от кабинки, поднимавшейся в небо. Вспыхивали молнии, гремел гром. Град шел вперемешку со снегом. Кабинка ехала над Ист-Сайдом, поднялась на высоту семьдесят метров над штаб-квартирой ООН.

Сердце Сэма едва не вырывалось из груди. Он пытался успокоиться. Что, если Грейс все это выдумала? С чего вдруг эта кабинка попадет в аварию? Что за глупость! Никто не может знать будущее. Ничего не случится…

12.30

Эти мысли проносились в его голове, когда резкий порыв ветра раскачал кабинку, она сорвалась с каната, пролетела несколько метров вниз и с ужасным лязгом и грохотом врезалась в металлическую опору и замерла на несколько мгновений. Взметнулся сноп искр. Свет в кабинке несколько раз мигнул и погас. Налетел новый порыв ветра, кабинка покачнулась и рухнула в реку.

32

Мир — это мост. Перейди по нему, но не строй там своего жилища.

Новозаветные Апокрифы, 35

Снег падал и падал, накрывая город блестящим перламутровым панцирем. Сэм брел по улицам, раздавленный грузом вины. Он снова не смог спасти женщину, которую любил. И на этот раз ему не было прощения. Смерть предупредила о своем приходе. У него было время подготовиться.

Он был в самом низу Парк-авеню, когда заметил свое отражение в витрине. То, что он увидел, было страшно. Брюки превратились в лохмотья, рубашка была в крови, лицо посинело от холода, он был похож на мертвеца.

Дрожа всем телом, он продолжил свой крестный путь, вспоминая вечер, когда, раскладывая рисунки Анджелы, прочитал слова: «Грейс говорит правду». Да, Грейс говорила правду. Она уйдет, только забрав Жюльет. И она это сделала.

Улицы были пустынны. Сэм заметил, что оставляет кровавый след на чистом белом снегу. Он попытался осмотреть рану. Когда он упал с мотоцикла, то ободрал руку о педаль. То, что он принял сначала за царапину, оказалось глубоким порезом, рука была рассечена до кости. Но боль от этих ран была ничтожной по сравнению с болью, которую испытывала его душа. Сэму казалось, что внутри у него зияет черная дыра. Он знал, что уже не оправится от этого удара и больше ничто не удержит его здесь.

Недалеко от Юнион-сквер он прошел мимо маленького французского кафе, куда водил Жюльет утром после их первой ночи. В этом старомодном зале они шутили и ели пирожные. Именно тогда он по-настоящему влюбился. Глядя, как она смеется и подпевает старым песням, он подумал: вот женщина, вместе с которой я хочу прожить всю жизнь. Вот та, которую я сумею защитить и которая защитит меня. Словно небо послало ангела, чтобы прекратить его мучения.

Воспоминания о том, как они были счастливы, нахлынули на Сэма и утопили в отчаянии. Почему судьба подарила ему счастье, а теперь требует такой жестокой расплаты? Но он очень хорошо знал, что ответа на этот вопрос не будет. Измученный, побежденный, он сложил оружие.

Сэм рухнул в снег в нескольких метрах от своего дома и больше не пытался подняться. Он теперь принадлежал миру мертвых больше, чем миру живых.

Сколько он так лежал?

Очень долго.

Пока не заметил в конце улицы прозрачный и призрачный силуэт.

Это была Жюльет.

Она брела в оглушительной тишине, пробиваясь сквозь летящие хлопья снега. Потом заметила его и побежала.

Словно небо послало ангела, чтобы прекратить его мучения.

ЭПИЛОГ

На следующий день

Снежная буря, бушевавшая целые сутки, прекратилась так же внезапно, как началась. Мгла рассеялась, лучи вечернего солнца дотянулись до небоскребов. Жизнь в Нью-Йорке входила в обычную колею. Снегоуборочные машины разгребали снег, люди расчищали дорожки к дверям своих домов, дети высыпали на улицы со сноубордами.

Неизвестно откуда взявшаяся птица с серебристым оперением парит над Средним Манхэттеном. Она камнем падает вниз, сквозь оранжевый свет, омывающий стены домов, и опускается на окно больницы Святого Матфея.

В 606-й палате спит Сэм. Одна нога у него в гипсе, плечо перевязано. В кресле рядом с кроватью сидит Жюльет, прислушиваясь к его дыханию. Когда Сэм открывает глаза, по радио передают новости:

«…сильная буря, обрушившаяся на Манхэттен, похоже, улеглась. В городе снова все спокойно. Ущерб, нанесенный разбушевавшейся стихией, довольно серьезен: в Центральном парке повалены деревья, улицы засыпаны битым стеклом, пострадало много машин…»

Некоторое время Сэм слушал радио, а когда повернул голову, то увидел Жюльет. Она была рядом и улыбалась ему. Разрываясь на части между тревогой и надеждой, Сэм сел на кровати. Он еще не понимал, что произошло. Жюльет коснулась его щеки, наклонилась, чтобы поцеловать. Радио продолжало бубнить:

«…служба скорой помощи сбилась с ног. Пострадавшие штурмуют больницы…»

Сэм не знал, с чего начать.

— Ты была на канатной дороге?

Жюльет покачала головой. Сэм с облегчением вздохнул, но все-таки… Он был уверен, что видел в кабине две фигуры. Если Грейс ушла без Жюльет, кто же был с ней там?

И он тут же получил ответ:

«…после вчерашнего трагического происшествия канатная дорога на Рузвельт-Айленд будет закрыта на ремонт, который займет несколько недель. По словам очевидцев, в момент катастрофы в кабине было два человека. Ныряльщики продолжают исследовать реку, но тела пока не найдены. Кабину подняли, но в ней обнаружены только значки полицейских. Один из них принадлежал Марку Рутелли, офицеру 21-го участка, другой — женщине-детективу, которая погибла десять лет назад…»

Лицо Сэма омрачилось. Значит, Рутелли решил последовать за Грейс. Последнее доказательство его любви. Жюльет взяла Сэма за руку и спросила:

— Это была Грейс Костелло, да?

Сэм удивленно посмотрел на нее.

— Откуда ты знаешь?

— Она приходила к Коллин, когда я была там, и оставила тебе вот это.

Жюльет взяла с тумбочки конверт, вынула из него листок и протянула Сэму.

Сэм.

Десять лет назад наши пути впервые пересеклись, и цепь событий привела к трагедии. Но вы не были в этом виноваты. Я даже думаю, что, сложись все иначе, мы могли бы быть друзьями.

Спасибо, что помогли раскрыть тайну моей смерти. Я получила ответы на вопросы, которые так мучили меня.

И должна признаться, теперь я вовсе не уверена, в чем именно заключается мое задание. Что, если я с самого начала ошибалась? Зачем меня сюда отправили? Затем, чтобы я привела Жюльет? Или затем, чтобы я спасла свою дочь и помирилась с вами? Этого я не знаю.

Я знаю только одно: я не заберу у вас женщину, которую вы любите.

Если когда-нибудь будете вспоминать меня, думайте обо мне без горечи и чувства вины. Скажите себе, что, возможно, я не так уж далеко, и не грустите обо мне.

И еще. В вашей больнице в одной из палат лежит пятнадцатилетняя пациентка. У нее была трудная жизнь. Она выглядит взрослой, но на самом деле еще ребенок, и она — самое дорогое, что у меня есть. Вы уже один раз спасли ей жизнь, но ей все еще нужна ваша помощь. Она должна кому-то доверять. Прошу вас, помогите ей.

Что ж, мне пора.

Не знаю, что ждет меня там и каковы будут последствия моих поступков… Если честно, я боюсь. Но мне хочется думать, что у меня был выбор. Я прислушалась к своему сердцу, и оно подсказало мне оставить Жюльет с вами.

Было ли у меня право принять такое решение? Понятия не имею, но вообще-то мне все равно…

Небеса подождут.

Грейс

БЛАГОДАРНОСТИ

Я благодарю Сюзи.

Моих родителей и братьев.

Всех, кто прочитал «После» и в письмах или лично рассказал, чем ему понравилась эта история.

Благодарю Бернара Фиксо, Эдит Леблон и Каролин Лепе.

Работать с вами — большая удача.

Примечания

1

Au pair — международная программа, позволяющая молодежи прожить год в семьях за рубежом, совершенствуя знание иностранного языка, зарабатывая деньги и знакомясь со страной. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Одно из названий Нью-Йорка.

3

Французский поэт, писатель и драматург.

4

Деловые женщины (англ.).

5

Американский писатель.

6

Система оценки коматозного состояния по шкале Глазго — численная система оценки уровня сознания больного после полученной им травмы черепа. Все параметры, по которым оценивается состояние больного, имеют в соответствии с этой шкалой определенные числовые значения: открывание глаз (4), двигательные реакции (6), словесный отклик (5). Чем выше числовое значение, тем меньший уровень сознания отмечается у пациента: цифра 7 свидетельствует о том, что больной находится в коматозном состоянии.

7

Если ты это прочитал, значит, ты слишком близко.

8

Клевый.

9

Любовь с первого взгляда (англ.).

10

«Ты так прекрасна» (англ.).

11

Французский поэт, писатель и историк конца эпохи Возрождения.

12

Маринованное и копченое мясо, как правило говядина.

13

Французский поэт.

14

Кеды фирмы «Converse».

15

Эй-чек (A-check) — проверка, которая производится примерно раз в месяц, или каждые 250 часов налета: А1, А2, А4, А8. Чем выше цифра, тем больше объем работ. Эй-чек, как правило, делается ночью в ангаре аэропорта. Содержание этой проверки зависит от типа самолета, количества циклов (количество взлетов и посадок называется «цикл») или количества часов налета с момента последней проверки. Проверка может быть отсрочена авиакомпанией в зависимости от определенных условий.

16

Си-чек (C-check) — эта форма технического обслуживания является более сложной, чем предыдущие, и выполняется каждые 15–20 месяцев, или 4000 часов налета. Эта форма обслуживания подразделяется на С1, С2, С4, С6 и С8. Для выполнения этой проверки требуется вывести самолет из эксплуатации на какое-то время (порядка 2 недель), а также требуется много пространства — как правило, в большом ангаре аэропорта. Сроки проведения этой проверки зависят от многих факторов, в частности от типа самолета.

17

Ди-чек (D-check) — это самая трудоемкая форма обслуживания самолета. Эта проверка происходит примерно раз в 4–5 лет. Во время ее проверяется весь самолет, все его узлы и детали. Узлы, выработавшие ресурс или не прошедшие проверку, подлежат замене. Эта проверка воздушного судна требует еще больше места и времени, чем все другие, и выполняется на соответствующей технической базе.

18

«Люди строят планы, а Бог над ними смеется» (англ.).

19

«Mayday» — сигнал бедствия, аналог «SOS».

20

В результате расхождения позиций США и Франции по поводу вторжения американских войск в Ирак в США были сильны антифранцузские настроения.

21

Лекарственные средства для лечения высокого артериального давления; их также применяют для лечения нарушений, связанных со страхом публичных выступлений или действий, обычно именуемым страхом сцены. Бета-блокаторы успокаивают учащенное сердцебиение и уменьшают покраснение и повышенную потливость.

22

New-York Police Departament — Полицейское управление Нью-Йорка.

23

Займешь мое место — разобью тебе лицо (англ.).

24

Актриса, сценарист и писательница.

25

«Дневник Алисы», или «Синяя трава. Дневник пятнадцатилетней наркоманки» (англ. Go Ask Alice), 1971, — книга о жизни девочки-подростка, ставшей наркоманкой. Имя автора неизвестно.

26

«Та, что присматривает за мной» (англ.).

27

Красивый (фр.).

28

Милый (фр.).

29

Американская элита, состоящая из потомков первых переселенцев. White anglo-saxon protestant — белый англосаксонский протестант.

30

Датский философ.

31

Город на юго-востоке США, столица штата Луизиана.

32

Тюрьма на острове между Квинсом и Манхэттеном. Знаменита строгостью режима.

33

В бейсболе игрок обороняющейся команды.

34

Одно из названий Гарлема.

35

Французский писатель.

36

Реалити-шоу на канале MTV, в котором четверо друзей демонстрируют опасные трюки.

37

Джеф Бакли (1966–1997) — американский музыкант, певец и гитарист.

38

Персонаж остросюжетного телесериала «24 часа» («24»), глава антитеррористического подразделения.

39

Французский хирург XVI века.

40

Французский писатель и политический деятель XIX века.

41

Американский писатель-фантаст.

Content

Гийом Мюссо
СПАСИ МЕНЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

ЭПИЛОГ

БЛАГОДАРНОСТИ

Примечания