Сквозь свинцовую вьюгу

Пустынцев Николай Петрович

Светлой памяти однополчан — гвардейцев-криворожцев, погибших в боях за Советскую Родину, посвящаю.

Автор

Герой Советского Союза Николай Петрович Пустынцев родился в 1911 году в селе Покровском, Хабаровского края, в семье фельдшера. В 1927 году окончил семилетку, учился в техникуме и в Лесотехническом институте во Владивостоке, два года находился на военной службе, а демобилизовавшись, стал работать учителем. Одновременно Николай Петрович продолжал учебу и в 1941 году окончил Воронежский педагогический институт — факультет русского языка и литературы. С августа 1942 года и до конца Великой Отечественной войны Н. П. Пустынцев находился на фронте, был рядовым бойцом-разведчиком, потом командиром отделения. Ныне Герой Советского Союза Н. П. Пустынцев проживает в Мурманске, работает учителем, много и плодотворно занимается литературным трудом. В книге «Сквозь свинцовую вьюгу» он рассказывает о героических действиях советских разведчиков на фронтах Великой Отечественной войны, делится боевым опытом, дает молодым воинам полезные советы.

Мы учимся побеждать

Я становлюсь разведчиком

Май 1942 года. Идет формирование 264-й стрелковой дивизии. На широкой зеленой лужайке выстроились длинные шеренги бойцов. Тут и обстрелянные воины, уже понюхавшие пороху, и «желторотые» новички. Первых узнаешь по старым, прожженным в боях шинелям и стоптанным сапогам. У новичков — добротные, недавно полученные со склада шинели и пилотки, на ногах — новенькие ботинки с обмотками. Стоят они вытянувшись, плотно прижав ладони «по швам», не шелохнутся. Поза бывалых — спокойно-небрежная.

Я среди новичков. И такой же, как они, чуточку неуклюжий, нескладный, в топорщившейся шинели, перетянутой брезентовым ремнем.

Подошел комиссар дивизии Н. С. Стрельский. Среднего роста, смуглолицый. Большие глаза смотрят на солдат доверчиво и пытливо.

— Артиллеристы, выходи!

От рядов отделилось около двух десятков бойцов.

— Минометчики, два шага вперед! Снова задвигались шеренги.

— Разведчики, ко мне!

Я стою и думаю: а что, если рискнуть? Родина моя — далекий Хабаровский край. Еще босоногим мальчишкой ночевал в лесу, вдыхал сладковатый дым костров, переправлялся вброд через холодные пенистые речки, поднимался по гранитным кручам сопок, забирался в глухие, таежные дебри. Я лучше других закален, знаю законы леса, умею выследить любого зверя и осторожно подкрасться к нему. Кому и быть разведчиком, как не мне. Разведка — та же охота. И я делаю два шага вперед.

Все разошлись по своим командам. На плацу там и здесь виднелись кучки солдат. Одни сидели на лужайке, другие собрались возле решетчатой изгороди, третьи толпились у деревянных бараков.

Солдат переписывали, зачисляли в роты, дивизионы, полки.

А где же разведчики? Мне небрежно указали на отдельно стоявший грибок с пестрой верхушкой. Придерживая рукой кирзовую сумку, со всех ног бросаюсь туда.

— Здесь комплектуют разведроту?

— Здесь, здесь, — отозвался белобрысый боец-писарь, сидевший за крохотным столиком. Взглянув на меня, он кивнул головой: — Обращайтесь к командиру роты.

Иду к стоящему немного в стороне горбоносому лейтенанту. Тот смерил меня строгим, оценивающим взглядом:

— Кем работали до армии?

— Учителем.

— Образование?

— Высшее.

— Понятно. Записывайте, — кивнул командир роты писарю.

Нас размещают в длинном дощатом бараке. До войны в нем находился какой-то торговый павильон. На стене в углу все еще висит запыленная фанерная дощечка с надписью: «Продавец Орехова».

Укладываемся спать на деревянном полу. Солдаты где-то раздобыли соломы. Она мягкая, душистая.

Армейская фронтовая жизнь! Месяц назад распростились мы с простынями, подушками, одеялами. Теперь все заменяет добрая солдатская шинель: шинелью укроешься, шинель подсунешь под бок.

Справа от меня лежит долговязый солдат Алексей Давыдин — спокойный, медлительный в движениях человек с круглым скуластым лицом и маленькими зеленоватыми глазами. Еще днем он почему-то сразу выделил меня из новичков, подошел вразвалку, спросил:

— А ты, паря, случаем, не сибиряк?

Узнав, что я дальневосточник, обрадовался:

— Значит, землячком доводишься? Иркутянин я. С Байкала. В бою не бывал? — И доверительно сообщил: — А я еще на Калининском порох нюхал. Пока уцелел.

Сейчас, лежа бок о бок со мной, Давыдин вполголоса говорит:

— Учителем, значит, работал до фронта. Чудно, паря. У нас в роте тоже учитель был. Так он взводом командовал. Два «кубаря» носил. А ты учитель — и без «кубарей».

В нашем отделении разведчик Илья Брук — невысокий, плотного сложения солдат. Ему уже за тридцать. До войны работал художником, и эта специальность как нельзя кстати пригодилась ему сейчас. Он прекрасно чертил схемы, быстрее других мог обнаружить цели, отлично маскировался. Сам командир роты не раз отмечал его как дельного и знающего разведчика.

В роте есть еще один художник, и очень хороший, — Саша Трошенков. Саша еще до войны занимался в изостудии Дома культуры имени Кирова в заполярном Мурманске и сюда, на фронт, принес свою неуемную страсть к рисованию. Когда выдавалась свободная минутка, он раскрывал альбом и быстро-быстро набрасывал карандашом на бумагу портреты бойцов, причем так верно схватывал неуловимые черточки характера человека, будто в самую душу заглядывал.

К нам в разведроту Саша прибыл незадолго до ухода дивизии на передовую. Бойцы встретили его вначале недоброжелательно: «Совсем еще пацан. Материно молоко на губах не обсохло». Однако на ротных учениях Саша показал себя так, как будто всю жизнь тем и занимался, что по-пластунски ползал. А сколько сообразительности, смекалки разведчика оказалось у него. Однажды, надев на ноги лапти и сделав из березовых ветвей панцирь, он так неслышно подобрался к «траншеям противника», что сумел захватить «пленного». Поразительно цепкая у него была память. Стоило ему хоть один раз пройти какой-либо дорогой, как он уже подробнейшим образом мог рассказать о всех ориентирах, какие встречались на пути. Саша быстро, по-кошачьи взбирался на деревья, мог подражать птичьим свистам, распознавать следы животных. Как-то раз я спросил его:

— Где ты всему этому научился?

Он коротко ответил:

— В школе еще. Ходил в осоавиахимовский кружок.

Утром узнаю, что кроме меня в роте еще педагог. За завтраком, когда мы, обступив походную кухню, протягивали повару котелки, меня окликнул неказистого вида солдат: гимнастерка не заправлена, пряжка ремня сбита на бок, пилотка сидит кляпом, на лице — виноватая улыбка:

— Если вас не затруднит, возьмите и на мою долю. — Он нерешительно протягивает мне котелок. В улыбке что-то милое, кроткое. — Ведь мы с вами коллеги. Будем знакомы. Кезин Федор Александрович, математик.

Мы усаживаемся на лужайке, не спеша вынимаем из-за голенищ ложки и с аппетитом хлебаем пшенный суп.

Незадолго до войны Кезин окончил Владимирский пединститут, учительствовал в сельской школе, мечтал поступить в заочную аспирантуру, но тут мобилизация, фронт...

— Математика — моя страсть! — задумчиво говорит он. — Вот кончится война, обязательно поступлю в аспирантуру.

Алгебраическими формулами, уравнениями Федор просто бредит. Как только выпадает свободная минута, он отходит куда-нибудь в сторону, вытаскивает из брезентовой сумки книжку Лобачевского и с головой уходит в мир цифр и вычислений. В роте его зовут «академиком». Однако на занятиях по тактике Федору явно не везет. Оказывается, куда легче решать задачи по высшей алгебре, чем переползать по-пластунски или маскироваться на местности.

Комроты им недоволен. Однажды мы, тренируясь, переползали болото. Выпачкались с ног до головы. Лейтенант, глядя на Кезина, иронически сказал:

— Тоже мне пластун! За целый километр видно. Если будете так ползать и впредь, в первом же бою погибнете. — И добавил зло: — Поучитесь у Давыдина. Он без институтского диплома, зато пластун отличный.

Надо было видеть, как сильно подействовали слова командира на Кезина. Бледное лицо его покрылось багровыми пятнами. Шатаясь словно пьяный, он подошел ко мне, вполголоса заговорил:

— Дипломом упрекает. Будто я виноват в том, что институт окончил. Нет, я этого так не оставлю. Все ему выскажу.

Случай вскоре представился.

Как-то на стрельбище Кезин опять потерпел неудачу. Он стрелял из винтовки тремя патронами, две пули угодили в верхний угол мишени, а след третьей так и не удалось найти.

Кто-то из солдат не преминул сострить:

— За молоком улетела.

Лейтенант сказал:

— Интегральные и дифференциальные уравнения решаете, а стрелять метко не умеете. Какой же вы разведчик?

Побелевшими губами, весь дрожа, Кезин выпалил:

— Вы просто издеваетесь, товарищ лейтенант! Вы ненавидите людей с дипломом, с высшим образованием.

Мы притихли, зная крутой нрав своего командира: сейчас разразится гроза. Но ничего похожего на грозу не произошло. Лейтенант спокойно выслушал Кезина, взгляд его стал задумчивым, сосредоточенным. Он потянулся рукой к планшетке, висевшей у него сбоку на длинном ремне, вытащил оттуда синюю книжечку, на обложке которой золотыми буквами было написано: «Диплом», — и сказал:

— Политехнический я окончил. Инженер. Работать бы мне теперь на авиационном заводе, моторы строить. Война же распорядилась по-своему. Сменил пиджак на солдатскую гимнастерку и уехал на фронт... А теперь вот остался один как перст. Ни семьи, ни родных. Все погибли.

Лейтенант замолчал, стоял несколько секунд потупившись, потом быстро взглянул на Кезина. В его расширенных зрачках сверкнули гневные искорки.

— Теперь не время вспоминать, кто кем был. Для меня вы прежде всего боец. И только боец. Зарубите это себе на носу. И потрудитесь быть дисциплинированным. За пререкание с командиром на первый раз ставлю на вид!

Слова командира глубоко взволновали и меня. «Сколько народу гибнет на фронте и в тылу, — подумал я. — Сколько появилось новых вдов и сирот, у какого количества людей война исковеркала жизнь». С этого дня мне стало несказанно жаль нашего лейтенанта, жаль за то, что никогда почтальон не вручит ему письма от родных, за то, что мы не можем утешить его. От всех нас он требует обращаться к нему только сухо-официально.

Однажды, после раздачи очередной почты, я застал командира за чтением дивизионной многотиражки «Вперед к победе». Он сидел поодаль на лавке и рассеянно пробегал глазами газетный лист. Мне захотелось сказать ему что-то теплое, ободряющее. Я незаметно подошел сзади и тихонько спросил:

— Василий Моисеевич, что новенького в газете?

Лейтенант поднял голову. В больших темных глазах его опять загорелся злой огонек.

— Потрудитесь обращаться как положено. Это вам не школьная аудитория. Кру-у-гом!

Я отошел. На сердце у меня было невыразимо тягостно. Почему он такой замкнутый, нелюдимый? Почему он окружил себя такой непроницаемой оболочкой отчужденности? У него большое горе. Но разве все мы, бойцы, не сочувствуем ему? Разве мы обидели его чем-либо? Он почти со всеми сух, резок, официален, беспощадно распекает за малейшую оплошность дежурного по роте, строго взыскивает за плохо убранное помещение казармы, за невычищенную винтовку. Только и слышишь от него: «Не разговаривать!», «Делать, как приказано», «Быстрей, быстрей!».

Нашелся еще один коллега — учитель-словесник, и тоже сибиряк, — Борис Эрастов — высокий, крупнотелый солдат лет двадцати трех. Мы подружились и часто на привале вели бесконечные споры о литературе, о школьных методиках, и та жизнь за чертой войны казалась теперь нам обоим необыкновенно милой и привлекательной.

К учителям, зачисленным в разведроту, многие относились с некоторым предубеждением. Им ли, людям самой мирной профессии, вести ежечасную игру в прятки со смертью, схватываться с фашистами, преодолевать тысячи всяких случайностей. Вот Федор Кезин: самый затрапезный солдат. Но Борис оказался другим. Глядя на его статную, молодцеватую фигуру, на быстрые, упругие движения, когда он, обогнав нас всех, полз по-пластунски, на то, как мастерски, сноровисто захватывал и обезоруживал «пленного», я часто думал: добрый из него будет разведчик. И не ошибся.

Однажды в перерыве между занятиями ко мне подошел солдат Спивак. Он был старше многих из нас — ему уже под сорок. На войне он тоже не новичок: прошлой зимой получил боевое крещение на Калининском. В роте Спивака уважали: ходил он всегда аккуратно, по форме одетый, подтянутый. Привлекали его открытое лицо, певучий украинский говор. Знал я, что он — коммунист и в роте избран секретарем партийной организации.

— Вот что, Мыкола, — сказал он, усаживаясь рядом со мной на лужайку. — Бачил я: ты до фронта учителем работал. Дило доброе. На вот, — он протянул мне свежий номер «Красной звезды», — прочитай хлопцам и от себя кое-что скажи...

Я старательно выполнил поручение. Спивак похвалил меня:

— Гарная беседа получилась... Хлопцы довольны. На вот еще. — И он снова снабдил меня газетами. — Прочитай, як время буде.

Так я стал ротным чтецом-беседчиком. И мне, молодому солдату, было приятно, что партийная организация заметила меня и дает мне поручения.

Со Спиваком мы вскоре стали хорошими друзьями. Дел у этого беспокойного и неугомонного человека всегда было по горло. Помимо своих обязанностей бойца-разведчика он все свободное время посвящал общественной работе, организовывал читки газет, политбеседы, выпуски боевых листков. Ротная парторганизация вначале была небольшой: на учете в ней состояло всего четыре человека — командир роты, политрук, разведчики Спивак и Щапов. Однако влияние на бойцов она оказывала заметное.

Запомнился мне коммунист Дмитрий Щапов. Солдат лет 26. Собой видный — высокий, стройный, атлетического сложения. Он был замечательным спортсменом, неутомимым следопытом-разведчиком. Бывало, вернутся бойцы с утомительного марша, все устанут, выбеленные на солнце гимнастерки хоть выжимай, а Дмитрий только ухмыляется да подбадривает:

— Ничего, ребятки, не унывай, крепче сон будет. Вспомните, что Суворов говорил: «Тяжело в учении — легко в бою».

Щапов быстро и сноровисто переползал по-пластунски, хорошо знал материальную часть оружия, был отличным стрелком. Командир роты всегда ставил его в число лучших. Глядя на него, я часто думал: «Вот с кого надо брать пример! Настоящий коммунист. Правильный человек. Такой в бою не сдрейфит».

Обо мне Щапов отозвался однажды так:

— Здорово получается! Беспартийный красноармеец, но вместе с партией работает. Одно дело делает. Очень хорошо.

* * *

В разгаре лето сорок второго года. Тревожные приходят сводки. Вооруженные до зубов фашистские полчища рвутся на восток, подходят к Сталинграду. Когда же остановят их?

Родина-мать! Сколько раз за твою многовековую историю злые недруги терзали тебя, испепеляли огнем твои города и села, в полон брали твоих сынов и дочерей. Помнишь ты и лютые татарские орды, и немецких псов-рыцарей, и наполеоновское нашествие. Трудно приходилось тебе в кровавое лихолетье, ох как трудно! Но ты не сдавалась, не становилась на колени, не просила пощады. Сурово расправлялась ты с каждым, кто пытался завоевать тебя, поработить твой народ. Побьем и фашистское чудище, выгоним прочь гитлеровские полчища с нашей земли.

Каждое утро мы наперебой спрашиваем политрука роты старшего политрука Солдатенкова, что там на фронте? Но, глядя на его строгое, сосредоточенное лицо, на чересчур спокойные, медлительные движения руки, достающей из планшетки вчетверо сложенный лист, наперед знаем, что новости неважные.

У политрука своя особая манера читать сводку Советского информбюро. Прочтет одну строчку, другую, а потом прокомментирует.

Как теперь, помню его глуховатый, чуть с хрипотцой голос:

— «Наши войска оставили ряд населенных пунктов, отошли на новые оборонительные рубежи». — И комментирует: — А рубежи эти для немцев — могила. И возят они с собой целый похоронный реквизит: гробы, деревянные кресты. Каждого фашиста Гитлер обязательно наградит крестом. Кому железный, кому деревянный.

На лицах ребят появились улыбки.

— «Гитлеровцы хотят любой ценой захватить Сталинград», — продолжал читать политрук. И тут же добавлял: — На Москве фюрер обжегся, не видать бесноватому и Сталинграда как своих ушей.

За время формирования дивизия, как снежный ком, обрастала, людьми, пополнялась вооружением, боеприпасами.

Поговаривают, что нас скоро отправят на передовую. Куда — неизвестно. Пока же мы совершаем ночные марши по азимуту, ползаем по-пластунски, учимся меткой стрельбе. С нами занимается командир взвода младший лейтенант Волобуев. Нередко и сам командир роты. Поздно вечером возвращаемся в свою «казарму» и, наскоро перекусив «шрапнельной» похлебки, засыпаем мертвым сном.

Нужно признаться, учимся мы без большого желания. Некоторые открыто ворчат: «Лучше бы отдохнуть в тылу, чем бесцельно ползать по грязи. На фронте научимся». Прошло не так много времени, и мы убедились, насколько правильно поступал командир, властно пресекая наше нытье. Страшно подумать, что произошло бы, выйди мы на поле боя неподготовленными. Перестрелял бы нас опытный противник, как куропаток.

Стоят безоблачные летние дни. В короткие минуты перекура растягиваемся на мягкой прохладной траве где-нибудь под кустом. Солнце палит зверски. Небо знойное, белесое и, кажется, само пышет жаром. В духовитом разнотравье неистово звенят кузнечики, неуемные пчелы хлопотливо перелетают с цветка на цветок. И думается, что в мире нет ни грохота войны, ни увечий, ни смерти.

Леша Давыдин мечтательно вздыхает:

— Эх, паря, помахать бы сейчас литовочкой. В колхозе самый покос. Размахнешься — ж-ж-жик! А трава как пахнет...

— Жук земляной! Покосник! — ворчит Бархотенко. Этот хорошо сложенный черноволосый солдат ловок, строен, подтянут. Но вечно чем-то недоволен. — О фронте треба думать, а не о траве. И якого биса мы сидим здесь который месяц, нияк не разумию. Робим разные артикулы с ружьем. Вперед — коли, назад — коли. От кавалерии закройся... Там люди кровь проливают, а мы, як сычи, сидим. В солдатики играем. Надоело!

Перед тем как попасть в разведку, Бардотенко находился в стрелковом полку, а теперь, став разведчиком, спит и видит, как поползет в тыл к фашистам.

Глаза Давыдина щурятся от улыбки.

— Ты, Петро, — советует он, — напиши рапорт комдиву. Так, мол, и так. Разведчик я храбрый, и нет у меня никакого желания в тылу кантоваться. Хочу совершать подвиги. Уважьте мою просьбу и пошлите досрочно на передовую. И завтра, увидишь, пришлют самолет за тобой.

Солдаты хохочут.

К нам подходит Ягодкин, тоненький, невысокий, но красивый боец, напоминающий подростка. Обмундирование на нем, начиная с вылинявшей гимнастерки и кончая кожаными сапогами, ладно пригнано, словно шито по мерке. Из-под небрежно заломленной набок пилотки выглядывает золотистый чуб. Ягодкин успел побывать на передовой, с месяц «отбухал» в полковой разведке и с тех пор начал выказывать полное пренебрежение к солдатам-пехотинцам.

— Не слушай их, Бархотенко, — говорит он, садясь на траву. — Пускай себе смеются. Увидим, какие на фронте будут. Кое-кому нравится здесь сидеть. Ползают до седьмого пота, а попадут на передовую — первая пуля им.

— Теперь, паря, не знаешь, кого первого за упокой поминать, — спокойно возражает Давыдин. — А тебе, Ягодкин, напрямик скажу, кого пуля сразу находит — вертлявых да шалопутных.

Спокойный и уравновешенный Давыдин явно недолюбливает хвастливого и самоуверенного Ягодкина. Тот же считает Давыдина простоватым и недалеким, хотя Алексей числится на хорошем счету в роте, и лейтенант нередко ставит его в пример другим.

— А тебе какое дело, вертлявый или не вертлявый? — дерзко вскинул брови Ягодкин. — Лучше на себя взгляни. Облом сибирский. Впору вместо пожарной каланчи поставить. Ты одно запомни, что Юрий Ягодкин призвание имеет к разведке, талант у него к ней сызмальства. Скажем, туговато у нас с харчами...

— Не спорю. В этом деле смекалки у тебя хоть отбавляй. Харч ты всегда достанешь, — спокойно произнес Давыдин.

Позади нас слышится глуховатый голос:

— Интеграл икс в степени эм бэ икс равен...

Оглядываемся: растянувшись на траве, Кезин колдует над своими задачами. Правой рукой он чертит в воздухе какие-то замысловатые знаки. Мы еле удерживаемся от смеха.

— Попадем на передовую, «академик» наш теоремы будет немцам доказывать, — говорит Ягодкин.

Раздается дружный смех. Приподняв голову, Кезин растерянно оглядывается, не понимая, в чем дело.

Новички тянутся к Ягодкину. Бархотенко подражает ему во всем. Даже пилотку начал носить по-ягодкински, набекрень. Командир отделения старший сержант Дорохин сделал ему замечание. Бархотенко сердито выпалил:

— Пехотинцев хотите из нас зробить? — И с явной неохотой поправил пилотку.

Как-то я слышал от Дорохина:

— Горек будет нам этот Ягодкин. Хлебнем с ним беды.

Так оно вскоре и случилось. В середине июля начались дивизионные учения и, как назло, хлынули дожди. В палатках лужи, притулиться негде. На проселочных дорогах — непролазная грязь.

Как-то в такую мокрую погоду забуксовала машина с продуктами. Делать нечего. Пришлось потуже подтянуть ремни и ждать. Сидим, обсушиваемся у костров. Бархотенко, как всегда, с Ягодкиным. Во время привала на окраине деревушки они вдвоем успели забежать в одну избу. Вышли оттуда сияющие, довольные: под мышкой несли какие-то свертки. Сейчас, разложив костер, принялись поджаривать в котелке яичницу с салом. Вокруг разносился аппетитный запах. У нас текли слюнки. Откуда у них такое лакомство? Ягодкин весело прищелкивал языком.

Дорохин сердито покачал головой:

— Харчей вам солдатских не хватает. Шляетесь, как овцы приблудные, по деревне.

— На то мы и разведчики, — ухмыляется Ягодкин.

— Вот именно: разведчики по салу и яйцам.

К костру подошел командир роты. Взгляд его упал на котелок с яичницей.

— Откуда это?

В голосе лейтенанта слышалась еле сдерживаемая ярость. Солдаты притихли.

— Я спрашиваю: откуда это?

Носком сапога лейтенант с силой опрокинул содержимое котелка в костер и удалился.

Вечером вся рота выстроилась вдоль опушки. Пришел лейтенант. Усы у него торчали, левое веко нервно подергивалось.

— Рядовые Ягодкин и Бархотенко, выйдите из строя!

Те послушно выполнили команду. Лейтенант в упор смотрел на них.

— Рассказывайте, где поживились салом и яйцами, мародеры?

Молчание. Наконец Ягодкин уныло сказал:

— Зашли в избу к одной бабке. Сало выменяли на мыло. А когда уходили из избы, заметили в сенцах кошелку с яйцами. Ну и прихватили пяток.

Слова лейтенанта, резки, отрывисты, падали, как удары бича:

— Воровством занялись! Судить мародеров!

Час спустя в роте стало известно решение командира: обоих арестовать на трое суток с содержанием на гарнизонной гауптвахте. С «губы» Ягодкин вернулся таким же неунывающим, как и раньше. Зато в поведении Бархотенко произошла заметная перемена. Он стал замкнутым, нелюдимым. Вскоре мне случайно удалось услышать, как Петр, подойдя к командиру роты, настойчиво попросил:

— Отпустите меня из разведроты... Тяжко мне. Пойду к своим пулеметчикам.

И командир роты, обычно резкий и грубый, неожиданно для меня сердечно проговорил:

— Не советую уходить. К роте вы уже привыкли. Здесь у вас друзья, товарищи. Они вас всегда поддержат. Попадете на передовую, еще каким бравым разведчиком станете!..

Так вот он каков, лейтенант! Под суровой и угрюмой внешностью таится большое, доброе сердце. Мне стало ясно, что лейтенант в нужную минуту найдет для бойца теплое, дружеское слово и отеческую ласку. И в душе у меня был настоящий праздник, когда Петр после разговора с командиром подошел к нам и со смущенной, виноватой улыбкой произнес:

— Ну что ж, хлопцы, ладно. Вместе воевать будем.

Дорога на фронт

В ночь на 20 августа роту подняли по тревоге: дивизия отправлялась на передний край. Началась сутолока, нервная торопливость, присущая ночным сборам. При свете дымного пламени коптилки бойцы спешно увязывали скатки шинелей, вещмешки, набивали подсумки патронами. Несколько солдат помогали укладывать на повозки ротное имущество, боеприпасы, продукты.

Я вглядывался в лица товарищей. Одни откровенно радуются, что наконец-то на фронт. Таких большинство. На лицах других заметна растерянность. Эти излишне торопливы, стараются подбодрить себя ненужными словами. Один без толку бегал из «казармы» к повозкам и несколько раз повторял: «Ну, теперь дадим немцу перцу!» — на что Леша Давыдин с усмешкой сказал:

— Ты бы, паря, посмотрел лучше, как обулся, а то опять ноги сотрешь.

Дивизия далеко растянулась по жесткому каменистому шоссе. Отовсюду слышались стук солдатских сапог, скрип повозок, цокот копыт. Мы шли молча. Ночь была приветливой, мягкой. Купол неба с редкими мерцающими звездами и ожерельем Млечного пути выглядел мирным, ласковым. Не верилось, что где-то совсем недалеко грохочет война. А мы шли навстречу ей, в самое ее пекло, и каждый невольно думал о том, какие испытания ждут его впереди.

Той же ночью дивизия грузилась в эшелоны. Бесконечная, уходящая в серую мглу линия однообразных вагонов-теплушек. Я взглянул в ночное небо. Оно было таким же, как и раньше: набухшее густой синевой, с лучистыми светлячками-звездочками, но северо-восточная окраина его заметно побледнела, и в самом низу, у горизонта, виднелась узкая серебряная полоска рассвета.

Эта полоска вызывала у меня тревогу. Стоявший рядом железнодорожник, заметив, как я напряженно прислушиваюсь, усмехнулся:

— Думаете, бомбить будут? Нет. Теперь не те времена. Сбили ему спесь. Отучили фашистов соваться сюда. Плотным огоньком встречают врага ребята-зенитчики.

Наше отделение разместилось на нижних нарах. Солдаты сразу же завалились спать. Я втиснулся между Бархотенко и Файзуллиным. Кто-то у вагона сказал: «Сейчас тронемся». Громко отозвался свисток кондуктора. Вагон дрогнул, залязгали колеса...

Дорогой мы видели изуродованные фугасками вокзалы, затемненные полустанки, одиноко торчащие трубы на месте сожженных поселков.

На станцию Елец наш эшелон прибыл в полдень. Высунувшись из крохотного вагонного оконца, я с грустью смотрел на полуразрушенное здание вокзала. Бомба угодила в самый центр здания. Пустые глазницы окон смотрели на мир мертво и немо.

Рядом с вокзалом стоит тополь. Осколком срезало его верхушку. Однако инвалид этот, казалось, совсем не хотел замечать своего увечья. Листва его, густая, темно-зеленая, лоснилась и млела на летнем солнце.

«Нет, — думал я, — никогда не убить фашистам жизнь. Фашизм погибнет в развязанной им войне, а наш народ, наша Родина будут жить вечно».

От станции Елец рукой подать до того села, где проживала моя семья. Всего каких-то восемьдесят километров. Я живо представил себе жену, учительницу сельской школы, с двумя малолетними детьми. Хлопотно ей сейчас. В разгаре уборочная. Наверное, уже собрала школьников и ушла в поле помогать колхозникам. Как хотелось хоть на минутку вырваться к ней, приласкать, ободрить: «Видишь, какой я, солдат твой. Не печалься, родная, счастье мирной жизни вернется к нам. Мы завоюем его».

В сумерках эшелон остановился на полустанке, неподалеку от станции Хомутово. Орловская земля! Здесь дали приказ разгружаться. Дальше предстояло следовать в пешем строю. Погода испортилась. Набежали серые дымчатые тучи. Стал накрапывать дождь. Солдаты спешно выносили из вагонов ящики с патронами, ротное имущество, все это укладывали на повозки.

Уже совсем стемнело, когда бойцы, разобравшись в колонну по четыре, стали двигаться по проселку. Шли всю ночь. Временами впереди нас северо-западная окраина неба вспыхивала красноватым заревом и доносился отдаленный гром. Фронт был где-то совсем рядом.

Утром остановились на привал в наполовину сожженной деревушке. Тяжелый запах тления стоял в воздухе. На одной из улиц, в канаве, лежал распухший, зловонный труп коровы.

Старший политрук принес в роту дивизионную газету. Послышались нетерпеливые возгласы:

— Ну, что там новенького?

— Что со Сталинградом?

Номер был свежий: только вчера его отпечатали в эшелоне. В сводке Совинформбюро все то же: отход наших войск, оставленные населенные пункты.

С собой на передовую я захватил томик Владимира Маяковского. Солдатам нравятся его яркие, зажигающие стихи. Сегодня на привале зачитал отрывок из поэмы «Хорошо!» — девятнадцатую главу.

Солдаты сгрудились вокруг меня. Никто не произнес ни слова. Все внимательно слушали, и мне казалось даже, что многие повторяли вслед за мной:

Надо мною небо —

синий шелк.

Никогда не было

так хорошо!

Солдаты улыбались. Но лица суровели, когда поэт напоминал, что мы строим нашу счастливую жизнь в окружении злобных врагов, мечтающих уничтожить нас.

Однако империалистам не удастся осуществить их злодейские планы. Мы свою Родину будем защищать до последней капли крови.

Лезут?

Хорошо.

Сотрем в порошок.

— Правильные слова! — не дослушав, сказал Давыдин и даже скрипнул зубами в ярости: — Вот именно: «сотрем в порошок»!

* * *

Поздно вечером, когда рота находилась на марше, лейтенант, подойдя к бойцам, сказал:

— Завтра прибудем на передовую.

Я представлял себе передний край в виде длинной изломанной линии траншей с блиндажами и дотами, с пулеметными амбразурами, обнесенной колючей проволокой. Мне казалось, что на передовой непрерывно трещат пулеметы и что пространство вокруг окопов перепахано снарядами, изрыто фугасными бомбами. Каково же было мое изумление, когда рано утром разведрота подошла к лесной опушке и лейтенант, стирая с лица пот, произнес с видимым облегчением:

— Ну, вот и прибыли...

Вокруг ничто не напоминало о войне: густой молодой лес, то там, то сям, словно свечки, белели стволы березок. На кустах лещины бойцы отыскали много спелых, вкусных орехов.

— А где противник? Где наши траншеи? — спросил я.

Ягодкин насмешливо пожал плечами:

— Эх ты, чудак человек! До немца еще целых три километра. Слышишь, как он из своих пулеметов постреливает. Без роздыху, стервец, шпарит. Там и окопы отрыты. Пехотинцы оборону заняли. А мы здесь будем окапываться. Поближе к штабу.

Поднявшись на пригорок, смотрю на гребень рыжего, выгоревшего от солнца холма. Значит, там передний край, там сидят теперь наши стрелки-пехотинцы. Только вчера я видел этих запыленных парней. Они шли вразнобой по проселку, с потными усталыми лицами, с винтовками за плечами, с толстыми скатками шинелей, тяжелыми подсумками и казались мне самыми обыкновенными, ничем не примечательными. А сегодня они в траншее переднего края! Как я им завидую!

— Что вы там размечтались? — донесся до меня голос старшего сержанта Дорохина. — Идите сюда! Сейчас будем землянки рыть.

Солдаты собрались на поляне. Пришел лейтенант. На его худом лице светится улыбка. Редко таким видишь командира. Присев на траву, развернул перед нами карту. Я увидел красную извилистую линию обороны. Она проходила перед деревней Озерна.

— Дивизия находится на Западном фронте, входит в состав Третьей танковой армии, — сказал лейтенант. — Севернее нас — Калининский фронт. Южнее — Брянский. Против нас крупная вражеская группировка — армии так называемого «Центра». Предприняв наступление на юге, фашисты полагали наступать и здесь, в центре, в том числе вот отсюда, — лейтенант показал на карте, — из районов Вязьмы и Болхово. Как стало известно, гитлеровцы пытаются улучшить свои позиции, создать благоприятную обстановку для нанесения нового удара на Москву. Войска Западного фронта успешно отразили все атаки противника, но бои продолжаются. Задача фронта — надежно прикрывать Москву. На атаки врага отвечать контратаками, изматывать и сковывать противника, перемалывать его живую силу и технику, лишать возможности маневрировать резервами, оказывать тем самым существенную помощь войскам, обороняющим Сталинград и Кавказ.

Мы слушали затаив дыхание. А командир, рассказав, что можно было рассказать, поднялся, положил в планшетку карту и как бы шутя добавил:

— А теперь лопатки к бою. На войне, хочешь остаться живым и победить — окапывайся, окапывайся и окапывайся в любом месте, где остановился пусть на время, пусть на час. Как крот, в землю зарывайся.

И на несколько часов мы становимся землекопами, плотниками, столярами. Роем укрытия для повозок, лошадей, для нашей походной кухни, строим землянку для командира роты.

Тут же, на склоне лесистого холма, начинаем рыть окопчики. Работа адская: толстые узловатые корневища берез переплелись, перепутались. Земля — сухмень, жесткая, подзолистая. Вскоре я окончательно взмок. Гимнастерку хоть выжми. Позавидуешь Давыдину. Сразу видно, что крестьянин. Движения ловки, работа спорится, и совсем незаметно, что утомился.

Во время перекура Давыдин сочувственно посмотрел на меня:

— А ты, Петрович, как из бани, прямо из парной. Здесь, на фронте, всему научишься. Небось раньше, кроме пера, в руках и не держал ничего.

К полудню окопались. Окопчики удались на славу: метр глубины, два метра длины. В них можно лежать, растянувшись во весь рост.

— Не хватает только перины, — говорит кто-то.

Давыдин старательно укладывает на дно своего окопа ветки березы и орешника.

— А чем не перина, паря? — деловито замечает он. — Мягкая да теплая. Лучше не сыскать.

Рядом прозвучал чей-то негромкий голос:

— Воздух!

Я по привычке оглянулся вокруг, ожидая увидеть поджарую фигуру лейтенанта. Но слух внезапно уловил глухой вибрирующий гул, он падал откуда-то сверху, напоминая отдаленные раскаты грома. Мы запрокинули головы. В небе парил самолет.

— «Рама», — нарочито равнодушным голосом произносит Ягодкин. — Теперь жди «юнкерсов».

Бархотенко не отрывает глаз от самолета:

— А шо це таке — «рама»?

Хотя в нашем отделении четверо солдат, уже побывавших в боях, но Ягодкин считает, что лучше его никто не разбирается в военных делах и что только он один может поучать новичков.

— «Рамы» не знаешь? «Рама» — это разведчик «фокке-вульф». Она, проклятая, все сейчас высмотрит, разнюхает.

И верно: покружившись, «рама» скрылась. А вскоре а вышине нудно завыли уже другие моторы. На этот раз не один, а целая шестерка самолетов была в воздухе. С каждой секундой зловещий вой нарастал. Разбегаемся по окопчикам. Один из «юнкерсов» переходит в пике. От него отрываются три маленькие, еле заметные, точки.

«Бомбы!» Приподнявшись в окопе, вижу, как темные точки отрываются от других бомбардировщиков.

И в это мгновение где-то поблизости взрыв, словно тяжелый обвал, потряс окрестности. За ним другой, третий... Переживаю несколько тяжелых секунд. Вот она — смерть! Обойдет ли тебя ее страшное дыхание или ударит, испепелит?

Раскидав фугаски, «юнкерсы» улетают, и вокруг глохнет тишина.

Из штаба дивизии в роту прибежал связной начальника разведотдела, нахмуренный и озабоченный.

— Какие новости, Вовка? — окликнул его Ягодкин.

Тот махнул рукой и исчез в землянке командира роты. Спустя четверть часа к нам подошел старший сержант. В голосе его тревога:

— Дела скверные. Учбатовцы не успели окопаться. Многих побило.

Я взглянул на свою траншею и с благодарностью вспомнил наказ лейтенанта: зарываться в землю всюду, если даже остановишься на час.

Мы уже знаем, что против нас действовал, начав с утра до вечера бомбить позиции и тылы нашей 264-й стрелковой дивизии, немецкий авиационный корпус. Гитлеровское командование перебросило его с изюмского направления. Тяжело быть под бомбами, но радовало то, что немцы не только не перебрасывают с центрального направления войска на юг, но вынуждены с юга переводить сюда.

Нам приказано менять позицию. С наступлением темноты покидаем свой бивуак. Ночь выдалась звездная, без единой тучки. Это была первая ночь на переднем крае. Рота шла вдоль берега какой-то безыменной речушки.

Справа от нас, в той стороне, где проходили немецкие траншеи, попеременно вспыхивали голубые огни ракет. Чем-то страшным, мертвящим веяло от этого мерцающего фосфорического огня. Иногда тишину разрывали короткие пулеметные очереди, и стая разноцветных пуль пролетала по краю неба.

— И с чего это гитлеровцы ракеты кидают? Не пойму! — спросил Бархотенко.

— Небось покидаешь, — улыбнулся в темноте Давыдин. — Сидит горемычный фашист в окопе. Дрожит. Все ждет, как бы русский ему шею не намылил.

Среди солдат вспорхнул смешок.

Новое наше место — открытая луговая пойма. Едва успели снять с плеч винтовки, как подошел лейтенант.

— Всем становиться на рытье траншей, — приказал он. — Рыть в полный профиль. — И процедил сквозь зубы: — Завтра опять прилетят, гады...

Это была трудная ночь. Покуда снимали первый слой, дело шло сносно, но, когда добрались до жесткого суглинка, ладони покрылись волдырями.

Над головой, вверху, сквозь узкую окопную щель небо заметно посветлело. Приближалось утро. Дорохин бросил со дна траншеи на бруствер последний ком глины и устало сказал:

— Шабаш! Хватит!

Бойцы тихо переговаривались, выбирались наверх. Многим давалось это с трудом. В предутренних сумерках стали видны расплывчатые контуры небольшой рощицы. Я взглянул вниз, в траншею. В чахлом утреннем свете дно ее совсем не различалось, она казалась страшно глубокой, словно пропасть.

— Теперь фугаски не страшны, — заметил Ягодкин, — От любого осколка защитит.

Бархотенко с тревогой спросил:

— Ну, а прямое попадание? Тогда як?

— Тогда, паря, амба! И хоронить не надо, — улыбнулся Давыдин.

Завернувшись в шинели, засыпаем тяжелым тревожным сном. Но отдых недолог. Еще до восхода солнца нас будят на завтрак.

Повар Сергеев, низенький, серьезный, невозмутимый, разливает по котелкам суп. У нас заспанные лица. Со сна нет аппетита, а есть надо. Позавидуешь Ване Опарину. Низко склонившись над котелком, с наслаждением уплетает суп, и от всей его кругленькой неуклюжей фигурки веет спокойствием и добродушием.

Ягодкин внимательно поглядывает на багровую каемку зари.

— Сейчас немцы кофе пьют. Как солнышко взойдет, на бомбежку полетят. В этом деле фриц точный...

И действительно, с восходом солнца опять возник стонущий гул. В глубине неба обозначились силуэты вражеских бомбардировщиков. Шум моторов нарастал.

И снова проклятый визг падающих фугасок, тяжкие взрывы. Сама смерть, страшная и чудовищная, грохочет над головой.

Забившись в угол окопа и зажав пальцами уши, согнулся в три погибели Кезин. Его трясет словно в лихорадке.

Давыдин чувствует себя спокойно.

— Я, паря, к самолетам уже привыкать стал. Знаешь, откуда он пикировать начнет, какой бомбы надо опасаться. Вот чего боюсь — так это мин. До чего противно, холера, воет. И откуда прилетит — не узнаешь.

Под грохот бомб он невозмутимо свертывает цигарку, затягивается крепким махорочным дымом и рассуждает, будто сам с собой:

— И какой же, однако, нахальный фашист. Так содит, так содит.

— Нахальничает, бо некому, подлюке, по рылу стукнуть, — перебивает Бархотенко. — Эх, жалкую, шо наших летаков нема, а то би вин не так храбрился.

Спереди доносятся редкие выстрелы. Словно цепом бьют на току: тук-тук-тук.

— Это петеэровцы[1] палят, — тоном знатока заявляет Ягодкин. — Установили свои бандуры в небо, а что толку-то...

Бархотенко вдруг хватает ППШ и прицеливается. В общем гуле раздается легкий треск его автомата.

В воздухе тает сизое облачко дыма. А «юнкерсы» как ни в чем не бывало делают крутой разворот, готовясь к новому заходу. Бархотенко в бессильной ярости кидает автомат на дно окопа. Но в это мгновение один из бомбардировщиков окутывается пламенем и, волоча черный хвост дыма, стремительно падает.

Раздались восторженные крики: «Сбили «юнкерса»!», «Сбили!».

Остальные бомбардировщики, видимо израсходовав бомбы, ушли. И, как первый раз, снова тяжелая, непривычная тишина разлилась вокруг.

Ко мне подошел Бархотенко. Вид у него скорбный, растерянный. В глазах тоска.

— Нияк не пойму, Петрович, — сказал он. — Где же летаки наши? Где? Почему герман так лютует? — Он приблизил ко мне свое бледное лицо, голос его осекся, перешел на шепот: — А мне, поверишь ли, невмоготу. Вся душа изболелась. Ведь сюда бы летаков наших всего десятка два. Герман сразу бы стрекача дал. Кровью бы умывся, окаянный.

Как и у лейтенанта, фашисты все отняли у Бархотенко. Еще прошлым летом, в первые месяцы боя, пришла похоронная на отца: погиб смертью храбрых под Гомелем. В то суровое огненное лето Петр потерял и мать: срезало насмерть осколком фугаски. А родная Харьковщина стонет под игом гитлеровцев.

В разговор ввязался худенький беловолосый Воронцов, Голос у него хриплый, будто простуженный. Лицо желтое, нездоровое, исклеванное оспой.

— Прошлой осенью на Ленинградском мы из окружения выходили. Попали всей дивизией под Киришами в «котел». И начали фашисты нас крупнокалиберными угощать, а «мессеры» чуть брюхом кусты не задевали, из пулеметов поливали. Ад сущий! А у нас даже винтовок не хватало на каждого... Чащобой лесной, болотами шли. Еле выбрались.

— На Гитлера все военные заводы Западной Европы работают, — говорю я.

Бархотенко дико сверкает белками глаз:

— Нехай у них автоматов богато. Все равно им, фашистам, крышка. В глотку вопьемся. Перегрызем! Нема нам жизни, пока гитлеровцы по нашей земле ходить будут.

В вышине снова возникает вибрирующий звук. Эскадрильи тяжелых «юнкерсов» идут на очередную бомбежку. Мы разбегаемся по окопам. В воздухе пахнет гарью. Деревушка, находящаяся в полутора километрах от нас, окутана дымом, объята пламенем. Слева, на проселочной дороге, догорают остатки разбитого грузовика. Сумеречное небо в мутно-белесой мгле.

Первые поиски — первые выводы

Когда на каком-либо участке фронта наступало затишье, Совинформбюро сообщало, что здесь ничего существенного не произошло. Велись поиски разведчиков. Теперь я хорошо знаю, что это за поиски.

К нам прибежал связной лейтенанта.

— Дорохина к командиру роты!

Минут через десять Дорохин возвращается. Говорит официальным тоном:

— Приготовиться к выходу на боевое задание!

Вот оно начинается главное — служба разведчиков. Не сробеем, не сдрейфим ли мы при встрече с фашистами? Многие из нас только-только принимают боевое крещение, впервые в жизни будут применять оружие против человека.

В поисковую группу назначены семь человек: Давыдин, Ягодкин, Бархотенко, Файзуллин, Брук и я. Возглавляет группу старший сержант Дорохин. До выхода в поиск еще больше часа. Просматриваем автоматы и винтовки (автоматов на всех не хватает), заряжаем диски, сдаем на хранение политруку комсомольские билеты, красноармейские книжки, письма от родных.

Смотрю на ребят и за внешним спокойствием угадываю у одних тревожную озабоченность, у других — тихую грусть, третьи не в меру возбуждены и стараются казаться веселыми.

Брук говорит:

— Держу себя в руках, а все-таки сердечко ёкает. Но что поделаешь? Надо идти. Война.

Бархотенко, передавая политруку красноармейскую книжку, сказал:

— Жалкую, что не комсомолец. — Помолчав, добавил: — Если шо случится, то считайте комсомольцем. — Он торопливо что-то написал карандашом на бумаге и подал политруку.

Файзуллин идет на задание с винтовкой. Однако это ничуть не огорчает парня. Он тщательно протер свою драгунку, похлопал ладонью по гладкому ложу и сказал:

— Подстрелю фашиста не хуже, чем из автомата. Нажал крючок — и капут.

Солдаты засмеялись.

Думаю, какая же сила заставляет бойца пренебрегать смертельной опасностью, подниматься в атаку, идти вперед сквозь свинцовую вьюгу, несмотря ни на что? И отвечаю сам себе: эта сила — горячая, неугасимая любовь к матери-Родине, к священной земле предков. Родине грозит смертельная опасность, и она позвала своих сынов, благословила их на подвиг. На защиту своей страны поднялся весь народ. Кто же посмеет ослушаться зова Родины, кто посмеет остаться в стороне от великой борьбы, отказаться взять оружие! Проклят будет такой человек на веки вечные. Никогда ничем не искупит своего позора и тот, кто струсит в бою.

По пятам за старшим сержантом ходит Кезин и все зудит:

— Это же несправедливо. А меня не назначили почему?

Дорохин пожимает плечами:

— Обратитесь к лейтенанту. Он назначал.

Вчера политрук предложил Кезину должность ротного писаря, тот наотрез отказался и сейчас настойчиво просит старшего сержанта:

— Поверьте, я не хуже других буду действовать. А бумажки — что! Их кому хочешь поручить можно.

— Правильно, «академик», — поддерживает Ягодкин. — Бумажки — дело плевое, нестоящее. Разведчику ли с ними возиться? Его дело «языка» доставать.

Дорохин перебивает его:

— Кому-то нужно и пером воевать.

— А кому-то и ложкой, — добавляет Ягодкин, кивая на краснощекого и упитанного Опарина. Солдат, присев возле кухни на перевернутое ведро, уплетает гречневую кашу.

Раздается взрыв веселого смеха: еще с утра Опарин жаловался на головную боль. Комроты освободил его от боевого задания. Он, конечно, хорошо знал, что Опарин здоров, но, как и многие из нас, новичков, боится первого выхода. Лейтенант давал ему возможность привыкнуть к боевой обстановке.

Наступил назначенный час. В полной боевой выкладке, с автоматами, винтовками, патронными дисками, подсумками у пояса, гранатами, мы, семеро, стоим перед лейтенантом. В темноте смутно различаю его поджарую фигуру. До нас доносится глуховатый басистый голос:

— Зря соваться не следует. Себя берегите... Ну, желаю удачи. — Он крепко пожимает нам руки.

Растянувшись цепочкой, идем по обочине проселочной дороги. Я вижу перед собой спины товарищей в парусиновых плащ-накидках, каски, колыхающиеся дула винтовок. Спокойно и невозмутимо глядят с высоты до блеска начищенные звезды. Сколько их в этом неоглядном ночном океане!

Невдалеке гулко разнеслась пулеметная дробь. Не разберешь — наш бьет или вражеский.

— «Максим», — уверенно произносит Ягодкин. — Его говорок я хорошо знаю.

Левее нас, судорожно теряя огневые капли, вспыхнула немецкая ракета. Впереди что-то негромко зарокотало, забулькало. Этот рокот чем-то напомнил мне лягушечье кваканье. И словно наяву всплыли передо мной видения милого детства: родной Бикин, ночевка на берегу Соколовского озера и эта захлебывающаяся горготня озерных лягушек.

— Трах-тах-тах! — прогрохотали вблизи два орудийных выстрела. Им зычно отозвались еще несколько пушек. У немцев нервно одна за другой замельтешили огни ракет. Потом все стихло.

Нам приказано подползти к траншеям боевого охранения немцев, ворваться в окопы и захватить «языка». В группу захвата выделены Дорохин, Ягодкин, Бархотенко и я. Давыдин назначен руководить группой прикрытия.

В половине одиннадцатого прибываем на командный пункт роты. Рассаживаемся в узких траншеях, свертываем цигарки, курим в ладонь.

У нас в запасе еще несколько минут. Потом начнется поиск.

И вот мы за бруствером окопов, на «ничейной» земле. Какая-то оторопь охватывает каждого. Слух до боли обострен. В ночной мгле кажется, что всюду враг. Много раз потом приходилось мне ходить в разведку — и «языков» брать, и во вражеские траншеи врываться, но первый ночной поиск запомнился на всю жизнь.

Мы ползем вспаханным полем. Справа от меня — Дорохин, слева — Ягодкин. Близость товарищей ободряет, вселяет уверенность, что все будет хорошо. Только бы подобраться незамеченными к немецким траншеям.

Поле кончилось. Мы спускаемся в глубокую лощину. На дне ее густая трава, чуть влажная от росы. Вокруг тишина. Над головой опрокинулось родное небо.

Орловская земля! Не в этих ли буераках бродил когда-то с ружьем Тургенев? Не здесь ли, на Орловщине, писатель создавал поэтические образы русских людей? Как это далеко от нынешних тревожных военных дней...

Группа захвата выдвигается вперед. До немецких траншей остается не больше сотни метров.

Внезапно с сухим треском в ночное небо взвилась ракета. Стало светло как днем. Мы лежим, плотно прижавшись к земле, и кажется, что в этом холодном мерцающем свете нас видят все. Земля пахнет полынью.

После ракетной вспышки темнота становится плотнее. Дорохин негромко произносит:

— Бросок!

И этот «бросок» испортил все дело. Едва мы поднялись, как опять вспыхнула ракета. За ней другая, третья... Успеваю заметить метрах в шестидесяти немецкие окопы. Стремглав падаем на землю. Но поздно: нас обнаружили. Над головой проносится длинная пулеметная очередь, разноголосо взвизгивают десятки стальных шмелей.

— Надо отходить, — донесся до меня голос Дорохина, — фашист теперь даст прикурить.

Досадно. Ведь мы были почти у цели. И вдруг эта проклятая ракета. А не слишком ли рано мы поднялись для броска? Почему бы не подползти ближе к траншеям, прислушаться, понаблюдать и только тогда совершать бросок. Поиск наверняка бы удался. Да, погорячился наш командир, не рассчитал, и приходится возвращаться ни с чем.

Мы стали отползать к своим траншеям. Пулеметный обстрел не затихал ни на минуту. Ко мне подполз Дорохин. Слышу его встревоженный шепот:

— Бархотенко ранило... Метрах в двадцати отсюда.

Возвращаемся к раненому. В темноте различаю нечеткие контуры лежащего человека. Сбрасываю с себя плащ-палатку, расстилаю на земле. На нее осторожно укладываем раненого. Он тихо стонет:

— Ох, осторожнее, братцы... Нога... як огнем палит.

Взяв зубами концы плащ-палатки, вместе с Дорохиным начинаем осторожно ползти. Над головой с сердитым визгом пролетают пули. Тело покрывается испариной. Нас догоняет Ягодкин и начинает помогать тащить раненого. Чуточку стало легче.

Узнаем, что ранен Файзуллин. Пуля вскользь задела ему левую руку выше локтя.

Давыдин успокаивает его:

— Недельки на три отвоевался, паря. В медсанбате на чистых простынях поваляешься.

В лощине, включив карманный фонарик, осматриваем рану Бархотенко. Разрывная пуля угодила ему в правую ногу, раздробила кость, и на месте ее вылета, в бедре, зияет что-то большое, красное, кровоточащее. В плащ-палатке лужа крови. Надо скорей доставить раненого в свои окопы.

Немцы начинают минометный обстрел. Одна за другой с противным воем проносятся мины.

— Тяжелыми шпарят, — проворчал Давыдин, и в ту же минуту, метрах в сорока впереди, вспыхнул оранжевый султан огня, тяжелый удар потряс землю.

Следующая мина, немного не долетев до нас, плюхнулась сзади.

— Вперед, быстрее вперед! — выкрикнул Дорохин.

Мы поднялись, держа руками края плащ-палатки, где лежал раненый, торопливо пошли.

— Быстрее, быстрее! — торопил старший сержант.

И минуту спустя метрах в тридцати позади нас взорвалась третья мина.

Дорохин вытер рукавом лоб:

— Счастливо отделались. В «вилку» взяли, дьяволы.

На рассвете добрались до своих окопов. Пришли санитары с длинными носилками и положили на них Бархотенко. Лицо у него серое, внезапно осунувшееся. Остро обозначились скулы. Он потерял много крови. Давыдин укрывает раненого плащ-палаткой и быстро отходит. Вижу, как по его щеке катится слеза.

С кислыми физиономиями возвращаемся в роту. Лейтенант, не дослушав рапорт Дорохина, сердито говорит:

— Зачем было спешить? Зачем так рано перешли на бросок? И человека потеряли ни за что, да какого человека!

За завтраком ко мне подошел Кезин. На худощавом лице улыбка.

— Поздравь меня, Петрович, — сказал он, — лейтенант к вам в отделение назначил... Вместо Бархотенко. Вместе за «языком» будем ползать.

Да, лейтенант прав. Нам бы еще метров с полсотни на брюхе проползти, а потом уж бросок... Мы бы наверняка подобрались к самым окопам. Все вынюхали, высмотрели бы, в точности разузнали бы по голосам немцев, сколько их в траншее, где тот часовой, которого следовало сцапать.

И начались для разведчиков страдные дни. Поиск за поиском. Кроме того, день и ночь ведем наблюдение за противником.

Сегодня лейтенант направил в наблюдение трех разведчиков: сержанта Зозулю, Белыбердина и меня. Небо в тучах. Погода нелетная. Пожалуй, это и хорошо. А то опять прилетели бы проклятые «юнкерсы». Часам к одиннадцати дня добрались наконец до своих траншей. Они тянутся извилистой линией — по скату высотки. Ползком выдвигаемся вперед на «нейтралку». Отыскиваем воронку от фугасной бомбы. Здесь наш наблюдательный пункт. Сержант Зозуля в бинокль осматривает немецкие траншеи. До них не более трехсот метров. Местность открытая, кое-где пересеченная безлесными холмами.

Сидим час, другой. У немцев как будто все вымерло. Что за чертовщина! Но вот во втором часу дня вдали, под холмами, где проходит шоссейная дорога, заклубилась пыль. В бинокль отчетливо видны крытые грузовики. Мы насчитали до десятка машин. Видно, фашисты подбрасывали подкрепление на этот участок фронта. Зозуля дал знак подползти ближе. Но едва мы поднялись из воронки, как над головой стрекотнули пули. Целый рой. Вот незадача! Видимо, нас заметил автоматчик! Головы не дает поднять. Кое-как мы доползли до ближайшей воронки. Она маленькая, тесная. Согнулись в три погибели. Выстрелы стихли.

— В этой скорлупе долго не просидишь, — с досадой сказал сержант. — Давайте махнем вон туда, — показал он на большую воронку.

До нее было метров пятнадцать.

Сержант поднялся первым. Полусогнувшись, он кинулся вперед и был почти у цели, когда застрочил автоматчик. Сержант упал как подкошенный. Я и Белыбердин подползли к нему. Зозуля лежал ничком. Пуля угодила ему в ногу повыше колена. Разостлали плащ-палатку и положили на нее раненого. Поползли. Автоматчик не отставал и палил без передышки. Находился он от нас недалеко, в кустах, метрах в ста — ста пятидесяти. Над ухом разноголосо посвистывали пули. Ох и злы мы были тогда на него! Попадись бы в руки...

Наконец еще одно усилие — и мы у цели, в своих окопах. Раненого сдаем санитарам.

Мы охотимся за фашистами, фашисты — за нами. Крепко досаждают нам автоматчики.

Отправляюсь вести наблюдение за вражескими огневыми точками. Выполз я на бугорок — время было дневное, солнечное — и только успел засечь один пулемет (бил он справа из-за кустов), как вдруг над ухом тоненько взвизгнули пули и рядом фонтанчиком вздыбилась пыль. Очевидно, меня заметил автоматчик. Что делать? Сменить позицию? Как? Если подняться и бежать полусогнувшись, он меня наверняка срежет. Я поднял над головой саперную лопатку. Ее чуть не вырвало у меня из рук. В ней оказались две пробоины.

Неприятное положение — быть дичью. Жизнь моя висела на волоске. Малейшее неосторожное движение, и на мою родину пойдет похоронная. Что я не учел? В чем враг перехитрил меня?

«Попробую так», — решил я и стал осторожно перекатываться вниз, чтобы уйти из-под обстрела. Это мне удалось. Холм скрыл меня, и автоматчик отстал. А я засек еще две вражеские пулеметные точки.

Все эти дни у нас в роте только и разговору, что о Дмитрии Щапове. Соберутся ребята и обязательно о нем гутарят: «Молодчина! Крепко он фашиста стукнул!»

Дело было так. Послал Щапова командир роты в ночное наблюдение с заданием засечь по вспышкам выстрелов новые вражеские артиллерийские батареи. В сумерки он добрался до своих траншей, перемахнул через бруствер и пополз по «нейтралке».

Он решил как можно ближе подобраться к траншеям вражеского боевого охранения: оттуда лучше обзор.

Ночь выдалась звездная, без единой тучки. Щапов достиг ската одной высотки и здесь облюбовал место для наблюдательного пункта. Дмитрию посчастливилось: до полуночи он засек четыре новые артбатареи.

В полночь до слуха разведчика донесся какой-то стук из окопов противника. Щапов насторожился.

«Придется туда наведаться, — подумал он, — узнать, что за стукотню подняли фашисты».

Дмитрий так близко подполз к вражеским траншеям, что уже различал темные силуэты размеренно наклонявшихся и взмахивавших руками немцев.

«Обрабатывают дерево. Видимо, строят блиндаж», — догадался Щапов.

Чуть левее постройки виднелись темные купы кустов краснотала. У подножия их змеилась невидимая во мгле и кустах речушка. Щапов пополз обратно. Захотелось пить. Разведчик подполз к ручью. На темной маслянистой поверхности замерцало несколько звездочек. Щапов собрался уже приникнуть к воде, как вдруг справа в кустах послышался хруст валежника. Разведчик замер. Кто-то шел, раздвигая кусты. Сомнений быть не могло: фашист! Гулко зазвенело порожнее ведро. Вот и сам гитлеровец. До него десять — двенадцать шагов. Щапов пополз к нему, но выдал себя неосторожным движением. Фашист крикнул с перепугу и дал короткую очередь. Над ухом Дмитрия дзенькнули пули. Вскочив на ноги, он в два прыжка настиг гитлеровца и нанес ему прикладом удар в висок. Фашист рухнул на землю.

Отважный разведчик захватил у убитого солдатскую книжку, взял как трофей немецкий автомат и к рассвету благополучно вернулся в свои окопы.

* * *

Чувствуется приближение осени. На небе громоздятся сумрачные однообразно-серые тучи, похожие на шинельное сукно. Зарядил обложной дождь. Окрестности затянуло мутной туманной завесой. Мы принялись ставить палатки. В соседней роще нарубили березовых кольев, на колья натянули парусину. Монотонно щелкает о брезент дождь: тук-тук-тук.

Войска фронта сорвали все попытки немецкого командования подготовить и провести новое наступление на Москву, замкнуть вокруг советской столицы «малые клещи» через Калугу в дополнение к «большим клещам» через Сталинград. Продолжая ранее начатое наступление, наши подразделения в ходе ожесточенных, длительных боев прорвали оборону 9-й немецкой армии и выдвинулись к железной дороге Ржев — Вязьма, охватив с юга ржевскую группировку врага.

Дивизия наступает по реке Вытебеть. Отбивая непрерывно следовавшие одну за другой яростные контратаки 2-й танковой немецкой армии, она шаг за шагом продвигается вперед и ведет бой за деревню Озерна. Едва рассвело, как с наших позиций ударили тяжелые орудия. Началась артиллерийская подготовка. Земля застонала от разрывов. Серый пепельный дым, словно грязная вата, окутал и Озерну, и стоящую за ней темную громаду леса.

Ребята собрались на пригорке. Лица у всех радостные, возбужденные.

— Несладко сейчас фашистам, — говорит Ягодкин. — Огонек знатный! Артиллеристы поддают жару!

Подошел командир взвода младший лейтенант Волобуев.

— Вы понимаете, — сказал он, — как важно отобрать у немцев эту Озерну, а затем захватить лес. За этим лесом начинается равнина. Брянщина. Мы обеспечиваем выход танкам на оперативный простор.

После получасовой артподготовки в атаку поднялись пехотинцы. После ожесточенного боя деревня Озерна была взята у немцев.

А затем начались многодневные и упорные сражения на подступах к лесу. Но гитлеровцы подтянули резервы, и захватить лес нашим пехотинцам так и не удалось.

Старший сержант Дорохин принес нам какой-то объемистый сверток.

— Товарищи, — сказал он, нахмурив брови, — мы получили задание снести эти листовки, — он указал на сверток, — во вражеские траншеи. — И, помолчав, добавил: — Повторяю, задание очень ответственное.

Ягодкин, сделав серьезную мину, спросил:

— А разве есть задания безответственные?

С наступлением ночи мы вчетвером двинулись на передний край. Погода — хуже не придумаешь: дождь, слякоть. На ротном КП опять сделали перекур. Потом поднялись на бруствер своих окопов и поползли прямо по грязи.

В плотной, сырой мгле желтыми расплывчатыми пятнами мельтешат немецкие ракеты. К ним я уже привык и даже несколько доволен, что гитлеровцы сами освещают нам путь. Теперь уж не повторим прошлой ошибки и постараемся подобраться к вражеским окопам как можно ближе.

Где-то совсем рядом послышался треск. Почти над самой головой в туманном небе вспыхнула ракета. Четко обозначились выхваченные из темноты брустверы немецких окопов. До них было не больше десяти — пятнадцати метров. Выходит, действительно не так страшен черт, как его малюют. Можно, значит, обмануть бдительность гитлеровцев и подобраться к их окопам, не будучи обнаруженными! Когда солдат попадает на фронт необстрелянным, такому чудятся всякие ужасы, кажется, что все пули летят в него. Учиться воевать надо еще в мирные дни, и в полную силу. Тогда меньше будет потерь из-за неопытности солдат. Умелого солдата смерть обходит стороной.

Мы осторожно подползли к окопам, прислушались. Вокруг монотонно стучал дождь. Теперь оставалось главное: разбросать листовки по траншеям. Сделали мы это так быстро, что немцы и не заметили. Видать, в такую мокропогодицу гитлеровцев из землянок не выгонишь.

Семья наша солдатская

Кроме Озерны дивизия освободила населенный пункт Грынь. Гитлеровцы предпринимали отчаянные усилия, чтобы вернуть утраченные позиции. Дивизия несла потери, но не отступила ни на шаг. В ходе боев 2-я танковая немецкая армия была в значительной степени обескровлена, потеряла сотни солдат и офицеров убитыми и ранеными, много танков, орудий, минометов.

Под вечер, вернувшись из штадива, лейтенант приказал старшине Копотову готовить роту к ночному переходу. Дивизию перебрасывали на правый фланг нашей 3-й танковой армии, в район селения Перестряж, Калужской области. В этот день все выходы на задания были отменены.

Когда стемнело, солдаты, разобравшись в колонну по четыре, вышли на проселочную дорогу.

Я с грустью смотрел на оставляемый бивуак. За две с лишним недели боевой жизни мы привыкли к нему — к своим траншеям, к притоптанным брустверам. Однако, как я успел заметить, многие из солдат отнеслись к переходу равнодушно, иные даже радовались ему. Рослый Давыдин, ставший от надетой шинели еще более массивным, крупным, глядя на меня, сказал:

— А чего жалеть, паря?.. За всю войну столько стоянок сменишь, что и не сочтешь.

Погода ухудшилась. Мелкий, надоедливый дождь превратился в ливень. Дорожная пыль замесилась в липкую грязь. Идти стало трудно. Особенно доставалось нашим обессилевшим лошадкам. Они еле тянули тяжело груженные телеги, часто останавливались. Подоткнув полы шинели за поясной ремень, мы чуть ли не перед каждым подъемом дороги, взявшись за постромки, помогали своим четвероногим друзьям, выкрикивая традиционное; «Раз-два, взяли!.. Раз-два, взяли!..»

Некоторые из бойцов, поскользнувшись, падали в дорожные лужи, беззлобно чертыхались, честили недобрым словом и мокропогодицу и Гитлера.

Поднялись на изволок, пошли открытой степью. Справа угадывалась недальняя передовая. В серой сетке дождя временами загорались радужные, расплывчатые огни немецких ракет. Они чуточку, всего на полчетверти, поднимались от ломаной кромки горизонта.

— Никуда от этих проклятущих ракет не уйдешь, — зло выругался Воронцов. — На передовой всю ночь мельтешат и здесь тоже.

Утром рота достигла опушки соснового бора.

— Здесь, — сказал лейтенант.

* * *

Позавчера к нам в роту вернулся из медсанбата Файзуллин. Больше двух недель он пролежал на лазаретной койке, отдохнул, посвежел. И нам чистосердечно признался:

— Надоело лежать. Делать ничего не надо. Кушай только. Дохтуру все говорил: лечи рука быстрей, разведка ходи надо. «Языка» тащи.

В роте его ждала радость: старший политрук Солдатенков вручил ему автомат Бархотенко:

— Бей из ППШ фашистов без промаху!

На счастливом лице парня была, однако, заметна растерянность:

— А куда же винтовку?

— Винтовку старшине отдай, — усмехнулся политрук.

В дивизии недовольны действиями разведчиков. Вчера я слышал, как лейтенант распекал старшего группы сержанта Зобулина:

— Ну какие из вас «глаза и уши»? Что вы наблюдаете? Что? За своим передним краем смотрите?

— Но мы же обнаружили минометную батарею, — оправдывался сержант.

— Минометную батарею? Но ведь о ней давно известно. Автоматчиков немецких испугались. В блиндаже отсиживаетесь!

Сегодня наблюдать за противником направили нашу пятерку: Давыдина, Файзуллина, Кезина, Хворостухина и меня. Хворостухин идет вместо Ягодкина.

Не нравится мне этот Хворостухин. Высокомерен он. Чувствуется, что в его словах много фальши, неискренности. Сегодня, например, перед выходом на задание он, выждав, пока соберется побольше солдат, сказал:

— В наблюдении не уроним чести бойца-разведчика. Смерть мы презираем.

Кто-то из бойцов хихикнул:

— Ну и балабон же ты, Хворостухин.

Старший группы Давыдин брал его с опаской.

— Язык у него что помело. Какой будет на задании — не знаю.

...Линия немецкой обороны проходит за скошенным ржаным полем, на скате высотки. Разведгруппе приказано наблюдать с переднего края стрелкового полка. На поле раскиданы неубранные суслоны ржи.

Очень важно в нашей работе найти удобный наблюдательный пункт. Давыдин, захватив с собой Кезина и Хворостухина, уползает вправо, к дальнему кустарнику. Мне с Файзуллиным приказал оборудовать НП здесь, на высотке, среди поля. Мы осторожно роем окопчик, обкладываем его снопами ржи. С высотки хорошо просматривается немецкая оборона. Вражеские траншеи отрыты тоже на поле, и брустверы тщательно замаскированы снопами. Издали казалось, что окопы и траншеи безлюдны.

Я поднимаю перископ и приступаю к наблюдению. Но не тут-то было: немцы тоже выставили наблюдателей. Нас обнаружил фашистский автоматчик.

— И работу нам сорвет, и перископ доконает, вражина, — с досадой говорю я Файзуллину.

Тот молчит и вдруг хлопает себя по лбу:

— Автоматчика стрелять надо! Из ППШ.

План уничтожения вражеского автоматчика у Фазуллина весьма прост: засечь по вспышкам выстрелов, где притаился фашист, незаметно подползти и взять на мушку. Чтобы установить, откуда стреляет немец, применяю хитрость: к черенку лопаты привязываю карманное зеркальце и поднимаю его вверх. Над головой снова начинают дзенькать пули. Одна из них попадает в зеркальце. Оно разлетается на мелкие осколки. Вдали, за крайним суслоном ржи, взметнулось едва заметное облачко дыма. Так вот он где, гитлеровец! Однако бьет метко. Ну что ж, потягаемся — кто кого.

Смерть на фронте ходит в образе вражеского солдата. Надо научиться воевать лучше его, быть умнее, опытнее, хитрее, и тогда враги будут бояться смерти, а не мы.

Выбравшись из окопчика, Файзуллин пополз влево. Томительно текут секунды. Все дальше и дальше уползает от меня Абдулл. Вот он пересек высотку и скрылся за суслонами. Я стараюсь отвлечь внимание немецкого автоматчика. Выставляю над головой лопату, а затем несколько раз не торопясь попеременно то опускаю, то поднимаю ее. Отполированная поверхность вспыхивает на солнце режущим глаза блеском. «Вж-вж!» — проносится над ухом.

И вдруг короткая автоматная очередь. Сомнений нет: это Файзуллин расправился с гитлеровцем. Он подползает к окопчику усталый, запыленный, лоб покрыт бисеринками пота, а глаза сияют.

— Автоматчик капут! Самую голову попал.

Так и хочется обнять и расцеловать парня. Молодчина!

Прильнув к окуляру, замечаю свежую насыпь окопных брустверов. Она проходит чуть левее ржаных суслонов. Окопы были отрыты, видимо, этой ночью. Глаз отчетливо различает влажные, лоснящиеся на солнце комья земли.

Я рассказал о своих предположениях Файзуллину и передал ему перископ. Он внимательно вгляделся и решительным тоном сказал:

— Немец боевое охранение делал. Хитрый, супостат. Ночью окоп рыл.

В полдень к нам приползли Давыдин с Кезиным и Хворостухиным. Вид у ребят хмурый, утомленный.

— Шабаш, паря! — усмехнулся Давыдин. — Поползаешь по этой кострике, самого волка слопаешь.

Он жадно втянул в себя махорочный дым оставленной Файзуллиным самокрутки и сказал:

— Айда, братва, на батальонный КП. Там и перекусим.

Командный пункт стрелкового батальона разместился на месте сожженной деревушки Ожигово. На косогоре торчат печные трубы, бурно разросся чертополох. Солдаты построили здесь добротные землянки.

Находим какой-то погреб, чудом уцелевший при бомбежке, оборудуем импровизированный стол: на порожнюю кадку кладем дубовую дверь. Предприимчивый Леша Давыдин отыскал гильзу противотанкового ружья, приладил фитиль, заправил гильзу ружейным маслом — и лампа готова. Кезин чиркнул спичкой, поднес ее к фитилю. Вначале несмело, потом все более оживляясь, затрепетал язычок пламени.

Файзуллин куда-то исчезает. Вскоре он возвращается с котелком, доверху наполненным жирным свежим мясом. Мы недоуменно переглядываемся.

— Где ты свеженины раздобыл?

— А тут в одном подвале нашел. Мясо — первый сорт, — нимало не смутясь, отвечает Файзуллин.

Достать дров и разжечь печурку — дело одной минуты. Кезин сходил вниз, к речке Вытебеть, и принес оттуда полный котелок воды. В погребе разнесся аппетитный запах мяса.

За повара у нас Файзуллин. Помешивая алюминиевой ложкой в котелке, он чему-то таинственно улыбается. Наконец свеженина готова. Рассаживаемся вокруг дымящегося котелка. Мясо кажется необыкновенно вкусным. Давно не едали такого. Надоели пшенные концентраты, супы-пюре, тушенка. За несколько минут опорожнили весь котелок.

Облизывая ложку, Давыдин мечтательно говорит:

— Вот это говядина. Первый сорт, паря! Не послать ли еще?

Файзуллин добродушно усмехается:

— Мяса сколько хочешь. Возле речки, в кустах, молодая кобылка лежит. Осколок летел, бок вырвал. Мяса много...

Давыдин начинает ругаться.

В наблюдении нам предстоит провести еще целую ночь. Надо засечь новые немецкие батареи. До наступления темноты остается еще часа три. Что бы сейчас приготовить на ужин? О концентратах никто не вспоминает.

— Опять бы кобылятины отведать, — вслух мечтает Кезин. — Да из такого мяса лучшие ресторанные блюда можно готовить. Рагу, бифштексы, шницели...

— Бери, «академик», котелок. Принесем твоего бифштекса, — по-хозяйски распоряжается Файзуллин.

Они уходят.

В погребе на столе лежит затрепанный томик Лобачевского: это Кезина. Он никогда не расстается с ним. Внимательно листаю страницы. Из-за плеча заглядывает Давыдин. В его окающем говорке чувствуется большая сердечность и теплота.

— А наш «академик», паря, настоящим солдатом становится. Думал, какой из него, растяпы, разведчик выйдет. Видать, ошибся. Таких ребят, как он, еще поискать надо. Сегодня молодцом держался. Вокруг пули жужжат. Автоматчик строчит. А он ползет себе, помалкивает. Такой чудак! А помнишь, первое время как от самолетов хоронился, плашмя в окопе лежал.

Вечером, перед уходом группы в ночное наблюдение, Кезин подошел ко мне:

— Хочу, Петрович, поговорить по секрету...

Мы вышли из погреба. Над землей уже спустились лиловые сумерки. На западе догорал мутный кирпичного цвета закат. Разноцветные плети трассирующих пуль полосовали темнеющее небо.

Вид у Федора угрюмый, почти озлобленный. Не глядя на меня, он сердито начал:

— Каким подлецом оказался этот Хворостухин. Ходили мы с ним за дровами к речке. А вода в ней, сам знаешь какая — лед. Смотрю, Хворостухин разулся и потными ногами — в воду. «Зачем ты так делаешь?» — спрашиваю. «Закаляться решил». Я сразу понял эту «закалку»: простудиться захотел, кашлять начнет. А с кашлем, известно, кто его на задание пошлет? Я все это ему и высказал. А он, стервец, просить начал, дескать, никому не рассказывай, и пусть этот случай между нами останется. От этих слов меня затрясло. Не стерпел и дал ему в зубы.

Рассказ Кезина не удивил меня. Фальшь в поведении Хворостухина я замечал давно. Когда столкнулся с делом, вся его отвратительная душонка раскрылась полностью.

Мы вернулись в погреб. Кезин по моему совету обо всем рассказал Давыдину. Обычно спокойный, уравновешенный, сибиряк еле сдерживал себя:

— Негодяй, предатель! Вот ты каким треплом оказался!

Ссутулившийся, бледный, Хворостухин выглядел жалким и ничтожным. На следующий день он действительно почувствовал недомогание и начал кашлять. Из разведроты он был немедленно отчислен.

* * *

Рота разместилась в сосновом бору. Вокруг чудесный, напоенный душистой смолой воздух. Высокие прямоствольные сосны, как столбы, подпирают небо, и сквозь зеленую пушистую хвою вершин лишь кое-где проглядывают голубые просветы.

Хорошо! Дышишь — не надышишься!

Наш «академик» Кезин уже успел сказать бойцам, что сосновый воздух богат кислородом и удлиняет жизнь человека. Меланхоличный Воронцов сердито покачал головой:

— Как же! Тут удлинишь! Разевай рот шире!

И действительно, в то же утро немцы начали обстреливать наш бор. В вершинах сосен что-то грохнуло, затрещало, посыпались обломки сучьев, зеленые иглы хвои, и где-то невдалеке ухнул снаряд.

Правда, обстрел скоро прекратился. За день фашисты бросили всего десятка три снарядов. В общем, жить можно. Еще хорошо, что сюда не наведываются «юнкерсы».

Тут же, среди сосен, мы устроили себе окопчики. На каждого отдельно. Рыть их легко: земля сухая, песчаная. Вздремнуть в такой траншее — одно удовольствие. Подстелешь на дно прохладной, духовитой хвои, сверху укроешься шинелью, и такой крепкий, дремучий сон охватит тебя, что порой и от обстрела не проснешься.

Песок доставлял бойцам много неприятностей: не доглядишь, и мелкие песчинки уже попали в казенную часть винтовки или автомата — затвор застопорил. Не дай бог, если в эту минуту придет лейтенант. Распушит, разругает на чем свет стоит.

Тут же, под соснами, разместилась походная кухня. Бойцы окрестили ее метко — «ходовариха». Как она мила солдатскому сердцу! Когда усталый возвращаешься в роту и видишь, как из трубы «ходоварихи» кудрявится вкусный дымок и рядом с половником в руках суетится в белом колпаке приземистый Коля Сергеев, наш ротный кок, то какое-то волнующее чувство радости охватывает тебя. Ты добрался до дому.

Чуть поодаль от ротных повозок, в низине, затемненная низкорослым подлеском, змеилась прозрачная и быстрая речонка. Вода в ней такая студеная, что стоило подержать руку всего несколько секунд, как она начинала нестерпимо ныть. Утолять жажду можно было только крохотными глотками.

У речки всегда был кто-нибудь из бойцов, свободных от задания. Одни, примостившись на бережке, занимались постирушкой, другие пришивали пуговицу или оторванный хлястик, третьи шли сюда просто так, чтобы, растянувшись на песке, послушать звонкоголосый говор речки, переносясь мыслью в родные места. Куда ты мчишься, милая лесная речонка? Как далеко доходят твои воды? В какую реку впадаешь ты?

На бережок нередко приходил и наш ротный чеботарь Андрей Векшин, маленький сухотелый солдат с густыми, уже седеющими усами, свисавшими, как у Тараса Шевченко. Было ему за сорок с гаком. В роте «дядя Андрей» значился в должности ездового, но на досуге ремонтировал солдатские сапоги или ладил упряжь. К речке Векшин приносил свой немудрый сапожный инструмент: нож, шило, дратву, колодку, и тогда отсюда доносилось дробное, словно стук дятла, побрякивание чеботарного молотка.

Векшин в гражданскую служил в Первой Конной армии Буденного, знал много занимательных историй. Часто, отставив колодку и расправив усы, старый солдат рассказывал молодым бойцам: «Этак двинулись мы лавиной на беляков и давай крошить их, как капусту...»

Под кронами сосен землянка старшего политрука Солдатенкова. Здесь мы собирались на беседы и политинформации. Положение на фронтах было по-прежнему тревожным. Война подбиралась к Волге. Ожесточенные бои шли на ближних подступах к Сталинграду. Часто, вернувшись с задания, мы рассаживались рядом с землянкой на песок и с надеждой смотрели на своего военкома:

— Ну, что там? Как они, держатся?

И каждый знал, что понимается под словом «они».

Часто в роту наведывался комиссар дивизии Н. С. Стрельский. Обычно он приходил один. Завернет вначале на кухню, к нашему коку, узнает, какой обед готовится бойцам, какой приварок, потом направится в расположение роты. Солдаты, увидев его, вытягивались в струнку, но он запросто подходил к ним, пожимал руки, расспрашивал о здоровье, о харчах, о том, что пишут из дому, — и глядишь, через минуту-другую между ним и разведчиками завязывалась самая непринужденная, задушевная беседа.

О чем только не расспрашивал комиссар солдат! И о том, как чувствуют они себя на задании, не скучают ли о невестах, хватает ли махорки, исправна ли обувь, теплы ли портянки... Солдаты охотно рассказывали комиссару о всех своих радостях и горестях и в свою очередь задавали десятки вопросов, спрашивали, что происходит в мире, вступят ли в воину против нас Япония и Турция, будет ли открыт второй фронт.

Сколько душевной теплоты, искренности было в беседах комиссара с солдатами. Каждый приход комиссара становился для солдат праздником.

Подвиг Вани Опарина

Для разведчика нет ничего хуже обороны. Наблюдение сменяется ночным поиском, поиск — наблюдением. Все становится обычным, примелькавшимся.

Поэтому известие о готовящейся атаке разведчики встретили с радостью. Был конец августа. Ржавые листья уже вкрапывались в густые темно-зеленые косы берез. Сегодня выдался ясный день. Легкий беловатый туман, лежащий в низинах, рассеялся, и на небе засияло огнистое солнце. В половине десятого к окраине деревушки Ожигово, к лесным посадкам, стали подтягиваться автомашины. Вместо кузовов у них торчали какие-то металлические рамы с рельсами.

— «Катюши» родненькие прибыли! — первым догадался Ягодкин. — От них гитлеровцы ревмя ревут.

Столпившись, осматриваем диковинные установки, названные нежным девичьим именем.

Машины выстроились в ряд. Командир подает сигнал. Водители рассаживаются по своим кабинам.

— Огонь!

С пронзительным воем летят ввысь десятки мин. Десятки ярких пунцовых огней мелькают на синем холсте неба. Один залп, другой, третий...

Грозный рокот «катюш», словно чудесная музыка, звучит в ушах. Выбросив смертоносный груз, установки тотчас же меняют позиции.

Раздаются залпы наших дальнобойных орудий. Земля дрожит от гула разрывов. В небе появляются звенья краснозвездных самолетов.

— Вот они, наши летаки! — кричит Брук, и я невольно с грустью вспоминаю Бархотенко. — Кто говорил, что у нас самолетов нет?!

В десять сорок, после артиллерийской подготовки, в атаку поднимаются пехотинцы. Мы идем с ними. Чувства страха, подавленности, какое я испытывал, идя на боевое задание в первые дни, и в помине нет. Мы готовимся к бою, уверенные в своих силах, в превосходстве над врагом. Немного даже любуешься собой, гордишься тем, что ты воин могучей Советской Армии и участвуешь в великом деле, которое навеки войдет в историю, бьешь заклятого врага, очищаешь родную землю от фашистской нечисти. Если останешься жив, тебе потом не стыдно будет смотреть в глаза людям. Ты честно исполнил свой долг. Ты был солдатом в самом прекрасном значении этого слова.

Нашей группе, возглавляемой Дорохиным, приказано вместе со стрелками ворваться в траншею и захватить пленного.

Бежим по скошенному полю, приминая жесткую стерню. Отчаянно стучит сердце. Кажется, что оно ударяет о ребра грудной клетки.

Рядом со мной с автоматом в руках Опарин. Вооружен он, что называется, до зубов: на поясном ремне поверх маскхалата болтаются два патронных диска, три ручные гранаты и охотничий нож.

Еще перед атакой Ягодкин сострил:

— Теперь все гитлеровцы разбегутся, как нашего Ваню увидят.

Вот уже отчетливо различаются впереди глинистые брустверы немецких траншей. Почему же молчат фашисты? Хотят подпустить ближе?

Вдруг где-то рядом затрещала гулкая очередь. Над ухом тоненько, по-комариному, запели пули. Я увидел, как бежавший метрах в пяти от меня солдат нелепо взмахнул руками и ничком упал на землю. Рядом кто-то застонал.

— Ложись! — послышался голос Дорохина.

Я посмотрел на Ваню и пожалел его. Оказывается, еще не втянулся парень в боевую жизнь. В широко раскрытых глазах застыл страх. Побледневшие губы шепчут:

— Вот хочу не бояться, а не могу. Что ты хошь делай. Боюсь. Сильно боюсь...

Очередь оборвалась, перестали петь пули.

— Вперед! — закричал Дорохин.

Мы делаем короткие перебежки, стреляя на ходу. Могучее «ура» проносится по рядам бойцов. Фашисты уже не перестают стрелять. Но теперь мы не обращаем никакого внимания на пули. До вражеских брустверов рукой подать. Мы почти у цели. Какое-то радостное, волнующее чувство охватывает каждого. Спрыгиваем в окоп. Наконец-то! Вот она, заветная траншея. Я мельком взглянул на Ваню: лицо раскраснелось, глаза блестят. И кажется, что прикажи ему еще и еще раз подняться в атаку — и он пойдет, невзирая ни на что. Он победил себя, нашел в себе силы преодолеть роковую черту, и я рад за него.

Двигаемся по узкой траншее. Вдруг впереди, за поворотом ее, в нескольких метрах от себя я увидел гитлеровца. Худенький, мозглявый, с надвинутой на лоб пилоткой, он стоял, притаившись у стенки окопа. На остроносом птичьем лице его застыл страх. Во всей сгорбленной, неуклюжей фигурке, в грязном френче лягушачьего цвета чувствовалась какая-то приниженность, тупая покорность. В первый раз я увидел так близко от себя немца-солдата.

Так вот он какой, завоеватель Европы, враг нашего народа, мой враг! Его послали сюда убивать нас, меня. Вот он нажмет курок — и оборвется моя жизнь, останется вдовой моя жена, сиротами мои дети. Но кто ему дал право на это? Они пришли, чтобы убивать нас. Мы будем убивать их ради наших жен, наших детей, ради свободы и независимости нашей Родины.

Гитлеровец сделал еле заметное движение правой рукой, придвинул ее к прикладу висевшего на груди автомата. Еще бы какие-то доли секунды... Но я предупредил его и, нажав на спусковой крючок своего ППШ, выстрелил в фашиста в упор. Татакнула нервная очередь. Отчаянный животный крик огласил воздух. Сизый дымок заклубился над траншеей.

Сзади подбежали наши.

— Твой?! — коротко бросил Дорохин, указав на лежавшего на дне окопа вражеского солдата.

Я молча кивнул головой и вместе с бойцами ринулся вперед по траншее. За поворотом видим еще одного гитлеровца. Поднявшись на бруствер, он пытается бежать. Старший сержант, подняв автомат, дал короткую очередь. Фашист мешком свалился на дно окопа. Перед нами третий солдат. Вскинув винтовку, он направил ее на Дорохина. Но в этот момент из-за спины старшего сержанта вынырнул Ваня Опарин и закрыл командира собой. Прогремел выстрел. Ваня плашмя упал на землю. Вперед вырвался разъяренный Файзуллин. Он в два прыжка настиг фашиста и, размахнувшись, ударил его по голове прикладом автомата. Гитлеровец рухнул замертво.

Траншея наполнилась бойцами-пехотинцами. Уцелевшие фашисты отчаянно сопротивляются. Завязывается рукопашная схватка. Стон, лязг, хруст. Гитлеровцы не выдерживают штыкового удара и в панике покидают окопы.

Наши стрелки преследуют их.

...В скорбном молчании стоим вокруг Опарина. На его груди, на маскхалате, видно маленькое пулевое отверстие.

Вспоминается короткая фронтовая жизнь Вани. Нерасторопного, мешковатого, его с неохотой брали на задания, частенько подтрунивали над его аппетитом, а когда пришло время, Ваня не раздумывая отдал свою жизнь за командира.

Да, здесь, на передовой, в бою, в человеке проверяется все: его стойкость и мужество, его преданность Отчизне. Кажется, пришел сюда совсем обычный, ничем не примечательный человек со своими слабостями, недостатками. Но вот наступает решительная минута, и все ненужное, мелочное, словно шелуха, спадает с него, и перед вами — настоящий герой, солдат.

Я был свидетелем необычайного взлета души человека, проявления подлинного мужества, самоотреченности. Сколько лет прошло, а я и сейчас во всех деталях помню и вижу схватку в траншее! Как сложна духовная жизнь человека! Как опрометчиво поступает тот, кто говорит, что «видит человека насквозь с первого взгляда». Особенно вредна торопливость в суждении о людях для нас, педагогов. Сколько таких увальней, как Ваня Опарин, нерасторопных, на первый взгляд слабохарактерных, встречает учитель! И теперь, когда мне нужно сделать о каком-либо ученике окончательный вывод, я вспоминаю Ваню Опарина и останавливаю себя...

Из-за поворота траншеи показался Давыдин. Правой рукой он держал за шиворот долговязого гитлеровца, бледного, испуганного, левой сжимал автомат.

— Хотел из окопа драпать, — кивнул он на пленного, — на бруствере сцапал. Еле удержал. Пинаться вздумал.

На рукаве у гитлеровца, захваченного Давыдиным, эмблема — череп и скрещенные под ним кости.

— Вельхес регимент?[2] — спрашиваю пленного.

Тот молчит, настороженно оглядывается вокруг. От него нестерпимо несет потом и нестиранным бельем. Давыдин ругается:

— Псиной воняет... А Россию хотел завоевать, гад!

Бойцы с любопытством осматривают пленного. Самый обыкновенный солдат-фронтовик, грязный и вшивый, заросший рыжей щетиной. И совсем небольшой физической силы. Грудь узкая, цыплячья. Тряхни такого покрепче — и дух вон. Мне даже становится смешно и немного досадно, что я когда-то боялся их, вот таких, как этот, вшивых завоевателей. Не их, точнее, а смерти, но ведь это все равно: смерть посылали они. И я невольно перевел взгляд на разведчиков: все они, как на подбор, крепкие, закаленные физически и резко отличаются от этого фашистского ублюдка.

Бой окончен. Атака увенчалась успехом.

С пленным направляемся в роту. Опарина бережно несем на носилках. Мы похоронили его в своем обжитом бору, у подножия одной из сосен. Громко и грозно прозвучали прощальные залпы из автоматов. Лейтенант первым бросил в могилу горсть земли. Под сосной вырос невысокий печальный холмик с деревянным обелиском...

Отгремят жестокие бои. Пройдут годы. Травой зарастут траншеи, пулеметные гнезда. И может быть, здесь, в сосновом бору, раскинется пионерский лагерь, зазвенят веселые ребячьи голоса. Скромная могила солдата всегда будет напоминать детям о том, как в кровавых боях с фашизмом их отцы и старшие братья защищали свободу и независимость своей Родины, свободу и счастье своих детей и грядущих поколений.

Сегодня я, как ротный политбеседчик, вместе с Сашей Трошенковым выпустил боевой листок, посвященный героическому подвигу Вани Опарина. Саша отыскал в своем альбоме портрет Вани и перерисовал его в боевой листок. Получилась волнующая картина: наш Ваня со своей милой улыбкой, с ямочками на щеках, как живой, смотрел на ребят.

Я предложил обвести портрет траурной рамкой, но Саша воспротивился.

— Зачем этот траур? — сказал он. — Ваня погиб героем. И в памяти нашей он навсегда останется живым.

Вечером нас собрал старший политрук.

— Есть предложение, — сказал он, — написать письма на родину Вани. Одно пошлем матери, другое — в колхоз, в сельсовет. Пусть узнают односельчане о подвиге их земляка. Попросим увековечить память о герое, может быть, назвать одну из улиц в родном селе его именем.

На другой день оба письма были отправлены в далекую Сибирь.

...Сегодня фашисты особенно нервничают. Дался же им наш сосняк. Через каждые пятнадцать минут слышится противный свист. Снаряд врезается в самую гущу сосен, совсем близко от наших окопчиков. Сильный взрыв потрясает окрестности.

Но в роте к обстрелам привыкли. Жизнь идет своим чередом. Вот, растянувшись под сосной, что-то пишет на четвертушке бумаги Давыдин. У него сегодня превосходное настроение: писарь вручил ему письмо. Незаметно подхожу сзади.

— Наверное, от зазнобы?

Лицо Давыдина светлеет:

— И ведь что, паря, задумала Нинка-то моя. — Он тычет пальцем в сложенный треугольником листок. — Как уходил на фронт, она в ту пору буфетчицей в чайной работала. А нынешней весной ее в колхоз направили. На тракторные курсы откомандировали. Выучится — трактористкой будет. Вот девка — чистый огонь!

Файзуллин, усевшись на дно окопчика, поет песню. Ягодкин, лихо заломив набок пилотку, сражается в домино. До меня долетают звук костяшек и отрывистые возгласы играющих.

Штурмовые ночи

С каждым днем разведчики действуют все смелее и отважнее, особенно Саша Трошенков. На передовой он с первых дней прочно вошел в число наиболее активных и бесстрашных солдат. Бывало, пойдут разведчики на наблюдение, изберут свой НП, а Саше все не терпится, хочется поближе подползти к фашистам, все лучше высмотреть, разузнать. И сведения из его наблюдательного пункта всегда были лучшие, наиболее достоверные и поэтому наиболее ценные.

Однажды за свою пытливость и любознательность он едва не поплатился жизнью: немцы заметили его, дали очередь. Пули в двух местах пробили пилотку, одна вскользь прошла по темени, вырвала кожу. Пришлось ему несколько дней проваляться в медсанбате. После кто-то из бойцов сказал:

— Эх, Сашка, не сносить тебе головы. Уж больно ты настырный. Прямо к гитлеровцам в логово прешься.

В ответ Саша только рассмеялся:

— Ничего не поделаешь. Разведчику рисковать положено.

С каждым днем все ожесточеннее бои. Не утихает артиллерийская канонада. С наступлением темноты небо — в красных сполохах огня.

Уже сентябрь. Моросит холодный дождь. Низко над землей плывут лохматые тучи. Самое подходящее время для действий разведчиков.

Сегодня днем в землянку командира роты прибыл связной из штаба. И вскоре всем стало известно: ночью предстоит поход за «языком».

В роту прикомандировано несколько пехотинцев из стрелкового полка. В ожидании выхода на боевое задание они сидят под соснами, попыхивают цигарками. Пехотинцы по сравнению с разведчиками выглядят немного неуклюжими, нерасторопными. Среди них есть и пожилые, видимо воевавшие еще в гражданскую, есть и безусые юнцы.

С одним из них — Игнатием Кряжевым, крупным ширококостным детиной, — я разговорился. Игнатий — уроженец Костромы, у него доброе, немного скуластое лицо и пышные буденновские усы пшеничного цвета, которые он постоянно подкручивает. Говорит он не торопясь, несколько покровительственным тоном, как человек бывалый и знающий себе цену. Вокруг него всегда кучка молодых солдат.

Каждый, кто был на войне, знает, как дорого новичку слово бывалого воина, его опыт. Игнатий делает большое дело, поддерживая боевой дух молодых солдат, воспитывая у них презрение к врагу, уверенность в своих силах.

— Что немцы, — сиплым басом говорит он. — Я еще в восемнадцатом году под Псковом их лупил.

Востроносый солдат в большой, не по росту шинели качает головой:

— Может, и лупил. А теперь немец черт те куда прет. У Волги бои идут...

— Зашел немчура далеко, — отвечает Кряжев, — да ног не вытащит, завязнет. Вот попомните меня. Хотел Гитлер еще прошлой осенью парад принимать в Москве, а уже второй год воюет, и не видать ему Москвы, как свинье неба. Благодушными мы очень были и пустили врага к себе. А теперь злее стали и воевать научились.

С наступлением темноты разведывательная группа направилась к переднему краю и разместилась в двух тесных, сырых землянках. Возглавляет группу сам лейтенант. Присев к столу, он вместе с командиром взвода в последний раз просматривает карту, уточняет маршрут. При свете ночника мне хорошо виден его острый профиль. Удивительный человек! Всего полчаса назад он нещадно распекал двух бойцов за то, что они не захватили саперных лопаток. А сейчас, сидя за столом, вполголоса говорит командиру взвода:

— Пусть отдохнут бойцы. Большое впереди дело.

И сколько сердечности, теплоты в этих словах!

Временами до меня долетают обрывки разговора:

— Немецкие траншеи проходят рядом с совхозом. Там вспаханное поле. Его переползем по-пластунски. Группа врывается в окопы...

В группу захвата подобраны надежные бойцы: Давыдин, Трошенков, Ягодкин и четверо из приданных стрелков. За старшего — Дорохин. Самый молодой из всех — Саша Трошенков. Вот он сидит, согнувшись, в углу землянки, поставив меж ног свой неразлучный автомат. Желтый свет коптилки падает на его румяное, совсем еще мальчишеское лицо...

В половине двенадцатого вылезаем на бруствер окопов. Ночь темная, глухая. Нудно накрапывает дождь. Поползли. Справа от меня — Игнатий Кряжев. Слышу его тяжелое прерывистое дыхание. Нелегко старому солдату: дают о себе знать годы. Однако он не сдается и еще до выхода на задание настойчиво просил командира роты включить его в группу захвата. Но ему наотрез отказали. Командир роты коротко сказал:

— Останетесь в прикрытии. С пулеметом.

Какая-то тревожная тишина разлита кругом. Ни выстрела, ни шороха. До чего же оно неприятно — безмолвие! Кажется, конца ему нет. Вдруг — что это? Сквозь шорох дождя донесся до нас протяжный испуганный крик. И сразу же ночное мглистое небо озарилось матовым светом. Одна ракета, другая, третья...

Невдалеке на фоне длинного выбеленного сарая различаю несколько бойцов. Полусогнувшись, они бегут в сторону от немецких окопов, волоча что-то по земле. Это, видимо, группа захвата.

Тишина мгновенно раскалывается бешеным лаем вражеских пулеметов. Левее проносится ливень пуль. Надо прикрывать отход группы. Кряжев нажал на спуск ручного пулемета, и тот затрепетал гулкой нервной очередью. Нестройными залпами из винтовок и автоматов мы поддерживаем его.

Немецкая сторона крепила огонь. С злобным колючим треском ударили вражеские пулеметы. Лейтенант приказал отходить.

И тут-то ранило нашего «академика». Пуля раздробила ему плечо.

— Тащите его к своим окопам, — распорядился лейтенант, — мы будем прикрывать отход.

Ох и трудной была эта ночь! Вражьи пулеметы неистовствовали. Плотно прижавшись к земле, держа за концы плащ-палатку с раненым, мы медленно передвигались вперед, к своим. Наконец преодолены последние метры — и мы у себя в траншее. В углу ее сиротливо светит ночничок. Файзуллин быстро разорвал чехольчик индивидуального пакета, наложил бинты, стал перевязывать Кезина. Раненый заскрипел от боли зубами, впал в забытье.

Стали возвращаться бойцы, участвовавшие в поиске, В траншею спрыгнул Дорохин. Он устало опустился на самодельную скамью, закрыл лицо руками. От него мы узнали, что убит Ягодкин.

Неожиданно очнулся Кезин.

— Все живы? Да? Как с «языком»? — прошептал он.

Трошенков, насупившись, указал на силуэт сидящего в стороне человека.

— Фашист. Только чуточку дырявый, — каким-то безразличным тоном сказал он. — Пока тащили, свои же в ногу угодили.

— А ведь как вытаскивали этого стервеца, вспомнить тошно! — подхватил Давыдин. — Подползли мы к окопам. Метров восемь до них осталось. Слышим, немцы на своем языке балакают. Двое их. Притаились мы. Все стихло. Примечаем: один немец в блиндаж ушел, а другой часовым остался. Самое подходящее время в траншею ворваться. Мы разом поднялись. Ягодкин с Трошенковым первыми добежали до бруствера и спрыгнули в траншею. А тут и мы со старшим сержантом подоспели. Немец даже не пикнул: в рот ему пилотку всунули, а сверху накрыли плащ-палаткой. Выволокли на бруствер и давай поскорее тащить. Метров уже двадцать оттащили, как сзади раздался отчаянный крик. Видимо, другой солдат пришел. Заполыхали ракеты. Небу жарко стало. Тут было одно спасение: не отрываться от земли, прижиматься к ней покрепче. А Ягодкин приподнялся, тут его сразу очередью и прошило. И еще трех стрелков-пехотинцев сразило, пока ползли. Пришлось нам вчетвером и Ягодкина тащить, и пленного, — закончил свой рассказ Давыдин.

Рядом с землянкой, покрытой плащ-палаткой, лежало тело Юрия Ягодкина. Не верится, что нет больше с нами веселого, неунывающего паренька. Кажется, что поднимется он сейчас из-под мокрой плащ-палатки, тряхнет своим золотистым чубом, подойдет к нам и скажет: «Ну, вот и «язычка» прихватили».

А дождь, студеный, мелкий, глухо и надоедливо барабанит по жесткой парусине солдатских плащ-палаток, и в шуме его слышится что-то тоскливое и грустное.

— Вчера перед уходом на задание Ягодкин письмо получил, — вполголоса, ни на кого не глядя, добавил Давыдин. — Так обрадовался. Говорит, от матери. Она у него на Волге, под Саратовом, живет. Читает он это письмо, а у самого на глазах слезы. Потом наказывает мне: «Если что случится со мной, уж поласковей напишите матери, я ведь у нее один». Он и письмо это оставил мне.

Все молчали. А Саша Трошенков тихонько сказал:

— А меня Юра просил — нарисуй да нарисуй его при всей форме: с автоматом за плечами, с гранатами за поясом. Хотел матери послать.

Мы — гвардейцы

И на правом фланге дивизия повела активные боевые действия, истребляя живую силу и технику врага. Предприняв успешное наступление, она овладела местечком Ожигово — одним из важных пунктов вражеской обороны по реке Вытебеть на подступах к Перестряжу, где были сосредоточены важные коммуникации врага. Чтобы задержать наступление дивизии, гитлеровцам пришлось спешно перебросить на наш участок фронта значительные подкрепления. Мы вели тяжелые оборонительные бои, сдерживая натиск численно превосходящего противника. И воины 264-й дивизии не посрамили славы русского оружия, сражались с беззаветной храбростью, мужеством, проявляя железную стойкость и массовый героизм.

20 сентября дивизию вывели из боя на отдых и переформирование.

Стоял конец сентября. Поздним вечером разведрота достигла окраины какого-то села. Бойцы отыскали пустой сарай, принесли туда свежей соломы и залегли спать.

Меня назначили часовым. Над селом нависла глухая осенняя ночь. Это была первая ночь вдали от фронта. Тишина. Необыкновенная тишина! Все вокруг будто пронизано ею: и хмурое, набухшее дождем небо, и холодный ночной воздух, и костлявый дуб рядом с сараем.

В четыре часа меня должен сменить Давыдин. Не хочется будить парня. Так бы и стоял не двигаясь, вслушиваясь в тишину ночи. А бойцов даже во сне не покидают тяжелые видения войны. Кто-то спросонья крикнул:

— Гранатой, гранатой давай!

И снова все стихло.

Куда только не уносит солдата мечта! В старенькой шинелишке, в стоптанных кирзовых сапогах я переступаю порог отчего дома. У ног жены, боязливо держась за юбку, стоят два мальчугана — мои сыновья. Младший еще совсем крохотный. Ему меньше года. Он родился без меня. Оба испуганно таращат глазенки.

— Да это ваш папа, не бойтесь, — ласково гладит ребячьи головы жена, а сама не успевает утирать слезы.

И опять кто-то заскрежетал зубами, кто-то вскрикнул спросонья:

— Кроши гадов, бей их прикладом!

Потекли однообразные дни, похожие друг на друга, как автоматные патроны. Наступил декабрь сорок второго. Завыли метели. Нашу землянку засыпало толстым слоем снега. Мы в шутку окрестили ее «родным уголком». Она кажется необыкновенно милой и уютной особенно в те часы, когда чертовски усталый возвращаешься на ночлег после ротных занятий.

В тылу, когда я был еще зеленым новичком, я наивно представлял себе, что стоит только прийти на передовую, как сразу увидишь немца. Подползай к нему осторожно, хватай, обезоруживай, затыкай рот пилоткой, и «язык» твой. В действительности все оказалось сложнее. Враг умен и хитер. Он старается предугадать твои действия. Чтобы взять «языка», нужно перехитрить противника, проявить максимум сноровки, сообразительности, упорства, выдержки. Мы научились ползать, маскироваться в складках местности, использовать для этого все, вплоть до воронок от авиабомб и снарядов. Воронки нередко служили нам и наблюдательными пунктами. Овладели немецкими автоматами, парабеллумами, винтовками, стали метко, без промаху стрелять как из своего, так и трофейного оружия. В зеленых маскировочных халатах, нередко надев поверх сапог веревочные лапти, бойцы неслышно, как кошки, подбирались к вражеским траншеям, быстро разведывали передний край, засекали огневые точки, устанавливали пути подхода к блиндажам. Мастерами-наблюдателями стали и юный Саша Трошенков, и Леша Давыдин, и Борис Эрастов.

Но допускали и много ошибок, за которые расплачивались кровью. И теперь мы снова учимся переползать, метать гранаты, метко стрелять, с известной точностью простейшим способом определять расстояние до намеченных ориентиров, а самое главное — маскироваться.

Лейтенант выводил нас в поле и ставил задачу:

— Местность до мельчайших деталей изучена противником. Каждый кустик на учете. Возможны действия вражеских разведчиков: наблюдение ведем не только мы, но и немцы. Где расположите наблюдательный пункт, чем замаскируетесь?

И начиналось решение задачи из области высшей математики, или, точнее, сложнейшее шахматное состязание. Мучительно обдумываешь каждый ход. Куда ни кинешься — лейтенант бракует: у врага здесь сильная защита. Порой приходишь в отчаяние: сделать ничего невозможно. Но в конце концов находишь то, что ищешь. Нужно учитывать, где находится противник, в какой стороне света, солнечный день или пасмурный, облака высокие или низкие, утро, полдень или вечер. Вспоминаешь законы света, оптики. Да, многое нужно знать не только офицеру, но и солдату в современной войне.

Из «старичков» в нашем отделении осталось трое: Давыдин, Трошенков и я. Одних отправили в госпиталь, других похоронили на орловской земле.

В самые последние дни ранило осколком мины Дорохина. В тяжелом состоянии его эвакуировали в армейский госпиталь.

Командир отделения у нас сейчас новый — Алексей Шмельков, старший сержант, невысокий плотный паренек лет двадцати двух. По характеру Шмельков совсем не похож на суховатого и официального Дорохина. В кругу солдат он завзятый шутник и весельчак. Его краснощекое лицо то и дело озаряется улыбкой.

— С таким воевать легко будет, — говорят солдаты. — Командир нашенский.

С приварком у нас туго. За ужином, глотая похлебку из «шрапнели», молодые недовольно бурчат:

— Скорей бы на передовую. Там, говорят, еды вволю.

Давыдин с усмешкой качает головой:

— Житье там — разлюли малина: на обед жаркое из фугасок, отбивные из полковых мин.

Из солдат нового пополнения я больше всех сдружился с Сашей Тимровым и Андреем Лыковым.

Тимров — мой коллега, педагог-словесник. Это длинный сухотелый парень лет двадцати пяти, в короткой, до колен, шинелишке, обмотках и здоровенных армейских башмаках. От всей его чуточку нескладной фигуры веяло добротой и радушием.

Саша редко бывает один. Чаще видишь его окруженным солдатами. То он читает им свежий номер «дивизионки», а то просто задушевно беседует, рассказывает о былом.

Как я любил его в эти минуты!

Сядет он, бывало, на нары, подвернет под себя по-татарски длинные ноги. Глаза озорно блестят, голосок приятный, окающий:

— Учился я до войны в Ярославле, в институте. Педагогическом. Стипендия с гулькин нос. Прирабатывать приходилось. Двинемся с ребятами на Волгу, на пристань... Сколько за день мешков-трехпудовичков на горбу перенесешь — и счесть мудрено. Зато закалка...

Любил Саша и помечтать. Как-то поздним вечером мы возвращались с ротных занятий. Ночное небо сияло перламутрами звезд. Саша остановился, долго смотрел на них и сказал:

— Вот посмотреть бы, какой будет жизнь на земле этак лет через полсотни. На Марс и Венеру будут летать люди. И вдруг, улыбнувшись, добавил: — А все-таки живем мы, черт возьми, в интереснейшее время. Потомки завидовать будут нам!

Андрей Лыков — уроженец Сибири. Неутомимый песенник, плясун, он сразу стал общим любимцем роты. Было в этом кудрявом парне много милой деревенской простоты, искренности и живого участия к людям.

* * *

Скрипнула дверь. Клубы молочного пара ворвались в жарко натопленную землянку. В проеме двери показались лейтенант и старший политрук.

Мы все встали, удивляясь внезапному приходу командиров.

— Садитесь, садитесь, товарищи!

Голос лейтенанта звучал как-то по-особому тепло и сердечно. Смуглое горбоносое лицо было празднично и торжественно.

Мы потеснились, дали место у грубо сколоченного деревянного стола.

В землянке стало необычно тихо. Мы слышали, как в железной, раскаленной докрасна печке звонко потрескивали дрова.

— Товарищи! — заговорил лейтенант. Я видел, как у него задрожала щетинка усов, нервно вздернулась бровь. — Товарищи, только что передали по радио экстренное сообщение. Сегодня, девятнадцатого ноября, войска Юго-Западного и Донского фронтов перешли в контрнаступление в районе Сталинграда. Враг окружен...

Словно прорвалась невидимая плотина. Мы повскакивали с мест, захлопали, закричали: «Ура сталинградцам! Ура героям!» А Леша Давыдин, отвернувшись в сторону, смахнул рукавом непроизвольно появившуюся слезу и, ни к кому не обращаясь, сказал:

— Выстояли все-таки братишки, выстояли!

В тот вечер я долго не мог заснуть. Вспоминались тяжелые, кровопролитные бои под Болховом и Перестряжем.

Чего только не делали гитлеровцы, чтобы раздавить, выбить советских воинов с занимаемых позиций! Каких только калибров снаряды, мины, фугасные бомбы не перепахивали нашу оборону! Сколько раз фашистские танки бросались в атаки! Но бойцы стояли не дрогнув.

В эти тяжелые дни нас вдохновлял высокий пример защитников Сталинграда, стоявших насмерть.

Новая радость: нашей дивизии за отличные боевые действия, героизм и мужество личного состава, проявленные в недавних боях, присвоено почетное, вызывающее законную гордость звание — гвардейской, и она переименовывается в 48-ю гвардейскую.

Конец декабря 1942 года. Зима уже обрела свою силу, бахромой инея запеленала ветви тульских берез.

Рано утром бойцы разведроты, четко печатая шаг, направились к большой заснеженной поляне, где уже строились полки и спецподразделения нашей 264-й стрелковой дивизии.

Ждали командующего 3-й танковой армией генерал-лейтенанта П. С. Рыбалко.

На плацу крутила поземка. Студеный ветер обжигал щеки. Солдаты, чтобы согреться, стучали каблук о каблук. «Ну, скоро ли прибудет наш командующий?!»

Вдали показался крытый «виллис».

Колонны задвигались, начали выравниваться. Наконец все стихло. Однообразные темно-серые шеренги солдат застыли на снегу.

На брезентовом верхе автомашины виднелось древко завернутого в парусину Знамени.

«Виллис» остановился.

— См-и-и-рн-о-о! — торжественно и звонко разнеслось в морозном воздухе.

Придерживая ладонь у папахи, командир дивизии генерал-майор Н. М. Маковчук быстрым шагом направился к командующему:

— Товарищ генерал...

Я хорошо запомнил невысокую, немного сутулую фигуру командарма в армейской шинели, в барашковой папахе с красным верхом. С тех пор мне больше не пришлось видеть его живым. И только спустя шесть лет, осенью 1948 года, я стоял у гроба этого выдающегося полководца, маршала бронетанковых войск, дважды Героя Советского Союза, смотрел на его спокойное лицо, и в памяти моей возникал тот студеный декабрьский день на солдатском плацу.

— Поздравляю вас со славным гвардейским званием! — донесся до меня голос генерала Рыбалко. — С честью носите его. Будьте бесстрашны в боях.

Знамя вынули из чехла. И вот оно, ярко-пунцовое, отороченное по краям золотой бахромой, зашелестело на ледяном ветру.

Командир дивизии генерал-майор Н. М. Маковчук опустился на колено, поцеловал край шелкового полотнища, произнес слова гвардейской присяги.

Вслед за комдивом их повторили бойцы всей дивизии, и мощный тысячеустый голос разнесся над заснеженным плацем:

«...Клянемся до последнего дыхания бороться с врагами Родины, не посрамить чести гвардейского Знамени!»

Знаменосец, сопровождаемый ассистентами, пронес Знамя вдоль рядов солдат. Все взоры устремлены к пунцовому полотнищу, на котором золотом сияют слова: «48-я гвардейская».

Я тоже не отрываясь смотрю на алый шелк, и в душе моей зреет большое чувство, которое трудно передать словами. «Я — гвардеец». Какое емкое это слово! Оно вобрало в себя все лучшее, что есть в нашем народе: мужество, бесстрашие, смелость, преданность Родине, народу, презрение к смерти.

Когда я думаю о гвардейце, вижу перед собой воина, кованного из чистой стали, не знающего страха, не умеющего отступать. Образцом гвардейца для меня были солдаты-панфиловцы и защитники Сталинграда.

Нашей дивизии предстоят еще жестокие бои. Враг силен. Но под святым гвардейским Знаменем мы будем идти вперед и вперед, освобождая от ненавистного врага нашу землю. С этим Знаменем мы придем к полной победе.

— Приготовиться к маршу! — раздалась команда.

Строевым шагом мы двинулись по плацу.

В землянку возвращались с песней. Вихрем неслась задорная «Тачанка». Запевала Андрей Лыков звонким голосом выводил:

Ты лети с дороги, птица,

Зверь, с дороги уходи!

Видишь, облако кружится,

Кони мчатся впереди!..

И десятки молодых голосов дружно подхватывали:

Эх, тачанка-ростовчанка,

Наша гордость и краса —

Конармейская тачанка,

Все четыре колеса.

В землянке нас ждал праздничный обед. Старшина выдал каждому по сто граммов водки.

— Раздобрел наш лейтенант! — переговаривались бойцы. — Обед закатил знатный. Сам как именинник ходит.

...В роте поговаривают, что на днях нашу дивизию отправят на передовую. Скорей бы! Как осточертели эти однообразные будни! Хочется в дело, на фронт. Мы теперь уже обстрелянные.

Сегодня я разговаривал с Борисом. Глаза у парня блестят.

— Руки чешутся, — сказал он. — Сейчас бы в поиск да на настоящего фашиста. А то закисли мы в этом лесу.

В наступлении веселее

По следам окруженных фашистов

Январь 1943 года. 3-я армия передана Воронежскому фронту. Снова передний край. Он проходит в пятнадцати километрах северо-западнее Кантемировки. Снова ходим за «языком», ведем наблюдение. Все привычное, много раз испытанное. Нельзя сказать, что не боишься обстрела, трудно не вздрогнуть при свисте пуль. Но теперь уже знаешь, кто стреляет, зримо представляешь себе фашиста и злобно думаешь: «Подожди, дай срок. Я тебе постреляю».

Саша Трошенков пошел на повышение: сегодня лейтенант назначил его старшим группы наблюдения.

— Подготовьте объект для захвата «языка», — сказал командир. — Двигайтесь сегодня же в район деревни Калиновки. — Он развернул карту и острием карандаша провел по синей извилистой линии немецких траншей. — Вот здесь, вблизи Калиновки, посмотрите, послушайте, наметьте пути подхода. Послезавтра сюда направим поисковую группу. Ясно?

Саша поднялся раскрасневшийся, сияющий, приложил ладонь к шапке:

— Все будет сделано, товарищ гвардии лейтенант! Гвардии рядовой, гвардии лейтенант! Как это красиво звучит.

Под вечер бойцы направились на задание. Небо мглистое, белое, под цвет заснеженной безлесной лощины. Я долго смотрел им вслед, пока они шли по грязному, наезженному проселку: впереди маленький Саша, за ним рослые Борис Эрастов и Михаил Пеклов. Под Калиновкой — враг. Часами придется лежать на снегу, вслушиваться, всматриваться. Благо у ребят теплые фуфайки, ватные брюки, валенки, овчинные полушубки.

Удачи вам, друзья!

На следующий день разведчики вернулись. Все было сделано как нельзя лучше. Саша начертил обстоятельную схему. Указал в ней наиболее удобные пути подхода к двум немецким блиндажам. Расписал все как по нотам. Теперь дело за поисковой группой. Комроты назначил в нее лучших разведчиков: Бориса Эрастова, Николая Вахрушева, Мурашова, Пеклова, Лешу Давыдина, Тарасевича, Колю Синявского, Гончарова, Авдеева. Ребята все, как на подбор, крепкие, здоровые, рослые. И настроение у всех отменное, боевое. Возглавлял группу лейтенант Волобуев.

Но назавтра бойцы вернулись с пустыми руками. Чуть своих не потеряли. Двоих раненых привезли на санках. На одних я увидел Бориса Эрастова, на других — Михаила Пеклова. Обоих ранило осколками гранаты. Особенно досталось Борису: парень был, что называется, изрешечен от ступни до поясницы. Он повернулся ко мне, попробовал улыбнуться, но улыбка получилась слабая, еле заметная.

— Я сейчас, как нафаршированный, лежу, — сказал он. — Осколками.

Ребят в то же утро направили в госпиталь.

— Подползли мы втроем, группа захвата, к немецким траншеям, — рассказал потом участник поиска Николай Вахрушев. — Видим, темнеет каска часового: на снегу она здорово заметна. Михаил и шепчет нам: «Берем» — и вперед кинулся. За ним мы. Спрыгнули в траншею. Михаил взмахнул рукой и тяжелым кулачищем гвозданул по башке фашиста. Но перестарался парень: гитлеровец упал замертво. А тут и другой из блиндажа выскочил. Схватили мы его. Но он оказался прытким, увертливым. Сбил меня ударом головы, а сам куда-то бросился вниз, в яму. Не долго думая, Борис кинулся за ним вдогонку. Настиг на дне оврага. И тут бы Борису только скрутить немца, обезоружить — и «язык» наш. Но Борис поторопился, спорол горячку, стукнул того гранатой по голове. Раздался взрыв. И фашист на тот свет отправился, и Бориса осколками изрешетило. Так закончился первый поиск разведчиков в новом, 1943 году.

На другой день командир роты назначил в наблюдение за немецкой обороной меня и Лыкова.

И вот мы в траншеях своего переднего края. День выдался ясный, безоблачный. Щеки покусывал острый морозец.

Оборона немцев тянулась по заснеженному скату высотки. Я поднес к глазам бинокль и стал внимательно вглядываться в еле заметные бугорки брустверов траншей, находившиеся чуть левее темных кустиков лесопосадок. Это были окопы вражеского боевого охранения. Проходил час, другой — траншеи не подавали никаких признаков жизни. Уже стали коченеть ноги.

— Этак в ледяшку превратишься, пока немцев увидишь, — с досадой сказал Лыков.

Неожиданно у края бруствера, что подходил к лесопосадкам, мелькнула одна, затем другая человеческая фигурка. Их темная одежда на снежном фоне была хорошо заметна.

Лыков схватил меня за рукав:

— Смотри, смотри. Там дымок поднялся.

Я вгляделся. И действительно, откуда-то из-под земли, кудрявясь, выходил голубоватый дым. Очевидно, тут блиндаж. Озябшие немцы не выдержали и решили растопить печурку — средь бела дня.

Обстановка прояснялась: блиндаж находился почти рядом с лесопосадкой. Вот туда-то и следует направить группу захвата, там поживиться «язычком».

Лейтенант принял наше предложение. В группу захвата выделили Лыкова, Зиганшина, Даникирова и меня. За старшего — Шмельков.

Надев поверх полушубков и ватных брюк белые маскхалаты, захватив автоматы, гранаты, мы направились к своему переднему краю. Вокруг расстилалась снежная целина. Поскрипывал под валенками снег.

Передний край остался позади. Ложимся в снег и осторожно ползем вдоль темных кустов лесопосадки. Мороз, а нам жарко. Тело покрывается испариной. Ох и тяжелы эти заснеженные метры «нейтралки»!

Впереди, метрах в пятнадцати от нас, замельтешили вражеские траншеи. Горбинки брустверов отливают голубизной. Ползем затаив дыхание, часто останавливаемся. Вот наконец угадываются контуры блиндажа. У входа темный силуэт часового. Скрипнула дверь землянки. На пороге показался немец. Он что-то сказал часовому и снова нырнул внутрь.

Тишина. Лежим не шелохнувшись. На фоне блиндажа фигура часового выглядит неуклюжей и слишком громоздкой. Голова укутана каким-то черным платком, на ногах толстые эрзац-валенки. Не солдат — баба. Да, нынче мороз знатный... Уж на что мы тепло одеты, а начинаем мерзнуть. Тело постепенно остывает, и стужа начинает прохватывать до костей.

Вот оно, соревнование в выносливости. Кто лучше закален, кто более приспособлен к холоду. Немец не выдержал первым. Он затопал эрзац-валенками, подошел к стенке траншеи, повернулся к нам спиной. Этого мы как раз и ждали. Шмельков прошептал:

— Вперед!

Я и Лыков быстро наваливаемся на немца, впихиваем ему тряпку в рот. К нам спешат Шмельков вместе с Зиганшиным и Даникировым. Впятером волочим добычу. Некоторое время тишина. Но вдруг в небо взвились огни ракет. Заголосили пулеметы, — значит, гитлеровцы хватились часового. Поспешно сваливаемся в кювет. Наблюдаем, как пули взвихривают снег. К себе прибыли благополучно.

Сравнивая первые зимние поиски с поисками 1942 года, видишь, как смелее и отважнее стали действовать разведчики. Больше стало у них умения, выдержки, злости. Да и немец уже стал другим. Нет в нем былой спеси, высокомерия. Разгром под Сталинградом отрезвил многих, отравленных нацистской пропагандой. Сейчас уже не о походе за «новым жизненным пространством» мечтают фашисты, а лишь о том, как бы унести ноги из нашей страны.

Немцы выбиты из Калиновки. В хуторе из полутора десятка изб уцелело только три. На месте остальных бесформенные груды кирпича, кое-где присыпанного снегом, да угрюмо маячат, нацелившись в мутное небо, печные трубы.

Январь дохнул морозами, вздыбился лихой поземкой, вьюгами. По ночам уцелевшие хибарки до отказа забиты бойцами. Солдаты спят вповалку на полу, укрывшись шинелями, полушубками.

Лейтенант приказал мне и Зиганшину ночью пронести в расположение немцев листовки и разбросать их там. Погода словно по заказу: на «нейтралке» беснуется ветер, клубы снежной пыли слепят глаза. Уже через минуту мы словно растворились в пенистой мгле. Немцев в такую пургу из блиндажей не выгонишь. Мы беспрепятственно, не считая бешеного сопротивления ветра, доползли до немецких траншей и успешно выполнили задание.

Возвращаемся в Калиновку. Теперь вздремнуть бы часик-другой. Но где тут: в избы не втиснуться — все заполнено спящими.

Стоим, раздумывая, что делать.

— На чердак надо лезть, — говорит Ахмет. — Там солома. Спать можно.

Тут же, у завалины, отыскали лестницу, приставили ее к чердачному лазу и через несколько секунд были на верхотуре. Чердачная дверь закрывалась плотно, и на чердаке не дуло. Действительно, здесь оказалось много мягкой душистой соломы. Мы с комфортом улеглись, зарывшись в нее.

Ахмет вскоре захрапел, а я еще долго ворочался с боку на бок, невольно раздумывая о жизни солдат на войне.

Снаружи, почитай, все минус пятнадцать. Бушует вьюга — зги не видать. А мы, как поросята, зарылись в солому и храпим во всю ивановскую. Или возвращаешься с боевого задания под дождем, ноги промокли, в шинели ни одной сухой нитки. Ко сну так и клонит (всю ночь в разведке был). Подложишь под себя ветки, укроешься мокрой шинелью и спишь.

А помню, как заботились о моем здоровье на «гражданке». Жили мы в селе, в райцентре. До железнодорожной станции 35 километров. Зимой единственный транспорт — сани. Едешь в город — сколько советов, наставлений даст супруженька: не простудись, не схвати насморк, шею получше укутай, на сквозняке не стой. Оделит меня кучей всевозможных таблеток.

Сейчас об этом вспоминаешь с улыбкой. Здесь не знаешь ни насморков, ни простуды, ни аспирина — никаких аптекарских изделий. Дома на мягкой постели, бывало, часами ворочался, проклиная бессонницу. Здесь после утомительного перехода или ночного поиска засыпаешь глубоким сном на жесткой стерне.

...Заглушая свист ветра, гулко резанула пулеметная очередь. Одна, другая. Потом сразу все стихло. Видимо, окоченевший немец, стоя в траншее, стрелял для острастки. Страшно ему, горемычному вояке, в чужой стране. Кровь холодит грозное завывание русской бури.

И снова думы. Пересматриваю заново всю свою жизнь, свое поведение. Часто был я невыдержан, капризен. Не раз допускал в работе торопливость, излишнюю нервозность, за что потом приходилось расплачиваться.

Когда грянула война, подумал: «Сумею ли преодолеть все это? Хватит ли у меня упорства? Приобрету ли качества настоящего воина, солдата? И могу сказать — становлюсь совершенно другим. Все скверное, наносное, ненужное отпадает, как шелуха. Развивается и крепнет хорошее, лучшее, что только может быть в человеке.

Скольким людям в роте я обязан своим становлением! Мужественный лейтенант Берладир, наш отделенный Дорохин, добродушный, отзывчивый Леша Давыдин, старый ездовой Андрей Векшин, юный следопыт Саша Трошенков, мой коллега Борис Эрастов, неугомонный Юрий Ягодкин. Каждый по-своему учил и воспитывал меня, от каждого из них по крупице перенимал я качества, необходимые воину-разведчику.

* * *

Мы участники разгрома немецкой группы армий «Б» на Верхнем Дону.

Наступление началось 12 января. Наши войска прорвали сильную глубоко эшелонированную оборону противника, с боями продвинулись вперед на десятки километров и к исходу 18 января окружили крупную вражескую группировку в составе 13 дивизий, расчленив ее на части. Попавшие в «котел» предпринимали отчаянные попытки найти разрывы между нашими подразделениями, метались от села к селу в поисках крова и пищи, но. всюду их встречали сокрушительные удары.

По дорогам движутся бесконечные вереницы пленных. Это солдаты разгромленной 2-й венгерской армии и 8-го итальянского альпийского танкового корпуса. Грязные, давно не бритые, они бредут по заснеженному большаку, равнодушные ко всему на свете.

По обочинам дороги валяются разбитые грузовики, изуродованные «фердинанды», сожженные танки с черными крестами на броне. Все это следы славных боевых дел наших артиллеристов, бронебойщиков, летчиков.

Глядя на это кладбище фашистской техники, я становлюсь безмерно рад за наш народ-исполин. То ли еще будет, когда он по-настоящему развернет свои богатырские плечи.

Грозно идет неудержимая лавина советских полков. Позади Митрофановка, Россошь, десятки других населенных пунктов, освобожденных советскими воинами. Наши танки уже прорвались к Валуйкам.

Матушка-пехота, не отставай! Вот они, нескончаемые солдатские версты. Мы уже не сидим по неделям на одном месте, не обживаем сельские избушки, не оборудуем капитально землянки. Короткие привалы, и снова походы, бои...

Однажды остановились на ночлег в каком-то воронежском селе. Здесь проходила линия фронта. Село полуразрушено. Вместо изб то здесь, то там навалены груды кирпича. Уцелевшие хатки приветливо сверкают белизной снега.

В одной из таких хаток, притулившейся на окраине села, разместилась и наша разведгруппа.

Хозяйка, пожилая женщина с кротким болезненным лицом, усердно угощает нас варениками, молоком и прочей снедью, какую только могла сберечь.

Надеемся переночевать спокойно, в тепле. Притаскиваем охапки соломы, разравниваем на полу, смеемся — вот будет перина.

Неожиданно старшего сержанта Шмелькова вызывают к командиру роты. На лицах ребят любопытство — зачем? Вскоре он возвращается, весело напевая:

В путь-дорожку дальнюю

Я тебя отправлю...

В прищуренных глазах загадочная улыбка. Вопросительно переглядываемся: ждет ли нас этой ночью дорожка дальняя или так распелся парень.

— Поотдыхали, братишки. Пора и честь знать. Небось и хозяйке надоели. Подъем! — командует он.

Хозяйка, стоя у притолоки, растерянно разводит руками:

— И переночевать не успели. Каково это на ночь глядя опять в поход идти!

— Дело наше солдатское, — отвечает Шмельков, — нынче — здесь, завтра — там.

Через несколько минут, одетые в белые маскхалаты, с автоматами за плечами и с гранатами у пояса, мы уже выходим за околицу села.

Нам поручено достичь отдаленного лесного хуторка Кукуречин, выяснить там, куда и как передвигаются «тыльные немцы», и к утру вернуться в свою часть. Старшим группы идет младший лейтенант Весин, совсем еще юноша, только недавно окончивший училище.

Глубокой ночью мы наконец достигли Кукуречина, воронежского хуторка, затерянного в степной глухомани. Я, как теперь, вижу эти низенькие подслеповатые избушки, до самых окон засыпанные снегом, и могучие сосны, с трех сторон окружавшие хутор.

Тогда и в голову никому из нас не приходило, что ночной поход в Кукуречин затянется надолго.

На окраине хутора нас встретили четыре партизана. На шапках наискось пришиты красные ленты — эмблема народного мстителя. Узнав, что перед ними бойцы Красной Армии, они радостно пожали нам руки, принялись расспрашивать о положении на фронтах, о Сталинградской битве. Мы поделились с ними махоркой.

— Совсем замаялись без курева, — пожаловался один из них. — Сухую листву заместо махры пользуем.

Партизаны привели нас в просторную избу. За столом, в переднем углу, сидел, видимо, командир отряда. Желтое пламя коптилки освещало его крепкую, могучую фигуру. Одет он был в желтый дубленый полушубок и своей окладистой бородой невольно напоминал былинного богатыря Илью Муромца.

Бородач, увидев нас, порывисто поднялся, едва не достав кудлатой головой до самого потолка, крепко пожал руки.

— На подмогу, значит, к нам, хлопцы. — Голос у него басовитый, с резко выраженным украинским «г». — А то нам эти голодные фрицы совсем не дают житья. Навалились как саранча...

Младший лейтенант спросил бородача о том, что ему известно о «тыльных немцах».

Вместо ответа тот развернул лежавшую перед ним затрепанную карту и прокуренным пальцем ткнул в ее верхний угол.

— Вот тут, в хуторе Красном. В пяти километрах отсюда. Еще днем орда налетела. Все разнесла — подвалы, погреба...

Шел второй час ночи. После двадцатикилометрового перехода ребят клонило ко сну. Я сидел, забившись в угол избушки, вслушиваясь в голоса младшего лейтенанта и командира отряда партизан.

— Надо непременно дойти до хутора Красного, — сказал взводный. — Выяснить, сколько там этих окруженцев.

До Красного вела малоезженая проселочная дорога. Через час мы были уже на окраине хутора. До нас явственно доносились чужие гортанные голоса. Немцы!

Подползли к одному дому. Он стоял на самом краю хутора и казался безлюдным. Постучались в маленькое оконце. Никто не отозвался. Стучим еще. Наконец в сенцах тихонько скрипнула дверь. Кто-то внутри настороженно прислушивался.

— Откройте! Свои мы, русские...

Наружная дверь немного приоткрылась, на пороге показалась женщина, укутанная шалью.

— Да вы не бойтесь...

Женщина впустила нас в избу, по-матерински обняла каждого и тотчас же начала рассказывать о своих невзгодах.

— Уже вторые сутки нет спокою от этих иродов, — слезно жаловалась она. — Разграбили все, сожрали. Днем их в нашем хуторе, почитай, больше сотни было. Ко мне двое забежали. Последней курице голову свернули и ушли.

— А куда они направились? — спросил Шмельков.

— Известно куда, на большак, — ответила женщина. — В хуторе все поели. Теперь к большим селам подбираются. На Подгорное, должно быть, тронулись.

Младший лейтенант вытащил из планшетки карту и что-то пометил карандашом.

— Дело ясное, — сказал он, — можем считать, что задание выполнено.

В половине четвертого мы вернулись в Кукуречин. И надо было сразу, без всякой передышки двигаться в роту, но комвзвода разрешил бойцам часика два-три вздремнуть в хуторских избах. И эта передышка едва не стоила некоторым из нас жизни.

Для ночлега отыскали три избы. В самой окраинной расположились мы с Сашей Тимровым, рядом в белой мазанке — Зиганшин с Лыковым, в третьей, находившейся почти в центре хутора, — командир взвода, Шмельков и Давыдин.

Эх, старший группы!.. Зачем ты разбросал бойцов на ночлег по всему хутору?! Забыл о предосторожности, о врагах, что рыщут вокруг?

Изба, в которой мы ночуем, маленькая, тесная, с двумя небольшими оконцами, до половины засыпанными снегом. В узких сенцах остро пахнет хомутным дегтем. Духота. Нещадно чадит коптилка.

Дряхлый старик, стоя у притолоки, долго всматривается в нас слезящимися, с красными веками глазами.

— Служивые, значит, — шамкает он беззубым ртом. — Вся Расея-матушка на супостата поднялась. Давай вам бог, детушки. Увидите моего Иванушку, поклон передавайте. На позиции он. Второй год фашиста лупит.

Из-за печи, занимающей почти треть избы, выходит средних лет женщина с испитым, бледным лицом. Она скорбно качает головой:

— Вот всегда так. Не верит старый. А Ивана-то еще в первый год убили. Под Вязьмой... Похоронку принесли, а он не верит. Говорит, разобьем супостата, а Иванушка живехонький вернется. Чистое дите стал.

Женщина украдкой смахивает концом платка слезу.

Мы с Сашей быстро снимаем с себя маскхалаты, полушубки, фуфайки, валенки. А тело так отчаянно чешется. Женщина понимающе кивает головой:

— А вы разболакайтесь, ребята, разболакайтесь. Покуда спите, я всю одежу в печке выжарю...

Не заставляем себя долго ждать. Через минуту наше белье и гимнастерки с брюками лежат на табуретке, а мы, забравшись под стеганое одеяло, засыпаем мертвым сном.

Просыпаемся от сильного стука в окно. Спросонья не разберешься, в чем дело. Прислушиваемся. С улицы доносится беспорядочная ружейная стрельба.

Снаружи чей-то встревоженный голос предупреждает:

— В хуторе немцы!

Одеться, обуться, накинуть на плечи автомат — дело одной-двух минут. Пригодились учебные тревоги. Выбегаем на улицу. Спешим к избе, где находятся командир взвода со Шмельковым и Давыдиным.

Но не тут-то было. Там уже хозяйничают немцы. В мутном сумеречном свете видны их темные силуэты. Слышны гортанные возгласы, трескотня выстрелов. Что делать?

Влево от нас огородами, увязая по колено в снегу, бегут партизаны.

— Айда, ребята, с нами! — крикнул один из них в долгополой шинели (я сразу узнал в нем вчерашнего знакомца). — Айда с нами, — он указал рукой на темную чащу леса.

— Бросить товарищей! — говорю я. — Нет. Идем туда. Если погибнем, так все вместе...

— Немцев вы не одолеете, а ребятам навредите, — сказал партизан. — Они, может быть, схоронились в надежном месте. Зачем же врага настораживать?

Нам ничего другого не оставалось, как присоединиться к партизанам. Вскоре нас догнал Лыков.

— Где Зиганшин? — Я пытливо посмотрел на Андрея.

Лыков, не сбавляя шага, буркнул:

— Ахмет к командиру побежал...

Километрах в четырех от хутора, в лесной чаще, делаем привал. Уже совсем рассвело. На привале собирается до полусотни партизан. Одежда на них пестрая, живописная. Полушубки, шинели, шапки-ушанки, островерхие буденовки, папахи. Кто в чем. И вооружены они тоже по-разному: начиная от охотничьей двухстволки и кончая трофейными автоматами и винтовками.

Среди партизан заметил я и бородача, командира отряда. Он не торопясь подошел к нам, поздоровался, расспросил об оставленных разведчиках.

— А вы не горюйте, хлопцы. Освободим их. А вас зачислим на партизанское довольствие. Разведчик партизану — родной брат.

В то же утро после завтрака он пригласил нас к себе:

— Хочу с вами, хлопцы, покалякать, как с людьми военными. Академий я никаких не кончал. В гражданскую в Конной армии служил. Помкомвзвода был. А при мирной жизни в МТС работал бригадиром. Вот и посудите, какой из меня полководец. А партия поставила отрядом командовать...

Он развернул на столе карту, взял в руки ученический циркуль.

— Вот большое село Вакуловка, — командир указал концом циркуля на обведенный красным карандашом кружочек. — Отсюда до Вакуловки рукой подать: всего шесть километров. Сегодня связные доложили, что в Вакуловку еще прошлой ночью вошло до двух сотен немцев и мадьяр. Голодные ходят, допусти их, все заберут у колхозников. Вот я и кумекаю: что, если ночью ворваться в село и ударить по фашистам. Сделать это можно так: лесной балочкой, — он провел пальцем по карте, — я с одной группой партизан обойду Вакуловку с тыла, а другая зайдет ей во фланг.

Бородач лукаво щурит маленькие глазки, оглядывает нас с сияющим видом, словно заранее хочет получить одобрение.

Ничего не скажешь! Стратег из него отличный.

На задание выходим с наступлением темноты. Нас, трех разведчиков, зачисляют в тыловую группу под начальство самого командира. Обе группы (тыловая и фланговая) должны незаметно подойти к Вакуловке к 20.00 и по сигналу красной ракеты атаковать село.

До Вакуловки движемся лесными оврагами, увязая по колено в снегу. Гимнастерки хоть выжми. Наконец достигаем окраины села. Невдалеке в окнах маячат желтые огоньки. Лежишь на снегу, не шелохнешься.

В темноте мелькает чья-то тень. К нам подползает мальчишка. Слышу его приглушенный голос:

— Это я, Васек... Просили передать, что вторая группа подошла.

Командир одобрительно кивает головой и, подняв ракетницу, стреляет вверх. Ночное небо вспыхивает розовым пламенем. Четко видны вырванные из темноты деревянные избы с розовыми шапками снега на крышах, изгороди, куртинки садов, розовые сугробы.

Начинает бить станковый пулемет. С противоположной окраины села бабахают дружные ружейные залпы. Отряд врывается на центральную улицу. Гитлеровцы в панике выбегают из хат и тут же падают, сраженные партизанскими пулями.

Командир приказал нашей тройке осмотреть отдельно стоявший дом. Осторожно подошли к нему, распахнули дверь. Перед нами любопытное зрелище: на столе, установленном в углу, тускло мерцает стеариновая плошка. На полу вповалку лежат солдаты.

— Хенде хох! — кричим мы. Дула трех автоматов направлены на лежащих. Солдаты быстро вскакивают, поднимают вверх руки. Я включаю карманный фонарик. Худые, заросшие щетиной лица. Голодный блеск в глазах.

— Герман? Дойчзольдатен?

— Никс герман. Вир унгар[3], — испуганно, скороговоркой бормочут они, с надеждой глядя на нас.

Кто их разберет: венгры они или только называют себя ими, чтобы облегчить свою участь, попав в плен к партизанам. Они-то знают, как велика ненависть советских людей к гитлеровским захватчикам, чьи руки обагрены кровью миллионов ни в чем не повинных детей, женщин, стариков.

И час возмездия пришел.

У пленных берем оружие, ведем их к сборному пункту — помещению сельской школы. Она битком набита. Больше сотни вражеских солдат и офицеров захвачено в плен.

Ночуем в селе. Втроем размещаемся в тесной избе.

Тревожные думы о товарищах. Что с ними? Как им помочь?

— По-моему, надо командира упросить, — предлагает Саша Тимров. — Ворваться в Кукуречин и устроить там хороший сабантуй.

Однако командира упрашивать не пришлось. На следующее утро он сам пришел к нам в избу.

— Хочу вас обрадовать, хлопцы, — сказал он, — этой ночью идем на Кукуречин.

Мы не верим своим ушам. Лыков делает неловкое движение, чтобы обнять бородача.

Время тянулось медленно. Ребята не находили себе места. Скорей бы вечер!

Ночью по всем правилам военного искусства партизаны ворвались в Кукуречин.

Взяв автоматы наизготовку, спешим к той избе. Вот и калитка. В ту же минуту раскрывается наружная дверь и на крыльце неожиданно появляется... четверка наших боевых друзей: младший лейтенант Весин, Шмельков, Давыдин и Зиганшин.

Живы! Радости нет границ. Мы по-братски обнимаемся со своими однополчанами.

— Как спаслись? — наперебой спрашиваем их.

— Как началась эта заварушка, — сказал Шмельков, — мы еще в хате находились. Смотрим: вбегает Зиганшин. На нем лица нет. А сам рукой в окно показывает: «Немцы в хуторе». Только успели мы одеться, а тут уже трое гитлеровцев к калитке подошли. Что делать? Теперь уже поздно из хаты выходить. А хозяйка нам рукой машет: на чердак, дескать, лезьте. Там и отсиделись.

Теперь вся наша разведгруппа в сборе. В тот же день мы простились с партизанами и направились в свою часть.

Геройская смерть командира роты

В роте новичок. На вид ему лет под тридцать. Высокий, длиннорукий, он поразил меня необычайной худобой бесцветного лица, на котором выделялись цепкие, настороженные глаза. Он напоминал человека, длительное время не видевшего света. На нем новый овчинный полушубок, шапка-ушанка, валенки, только на днях полученные из каптерки.

Писарь, кивнув на новичка, сказал:

— Из пополнения направили. Довбыш Федор. — И, наклонившись, вполголоса произнес: — Из местных жителей.

По рассказу писаря, Довбыш еще в первый год войны был в действующей армии. Потом при отступлении его, тяжело раненного осколком мины, подобрали местные жители, выходили, спасли от смерти. Во время оккупации он скрывался в подвале у одной вдовушки.

Странный он человек! Соберутся, бывало, бойцы, шутят, балагурят. А Довбыш, словно рак-отшельник, сядет в сторонке и молчит.

Однажды разведгруппа, в которую он был зачислен, вернулась с ночного поиска. Поиск прошел удачно: разведчики захватили «языка». Старшина расщедрился: дал каждому по полтораста граммов водки.

Достали гармошку. Лихо растянув затрепанные мехи, гармонист заиграл плясовую. Бойцы один за другим вскакивали в круг.

Я обернулся к Довбышу. Он сидел в углу избы, немного раскрасневшийся от выпитой водки. Голова его была опущена, в глазах застыло безнадежно-тупое уныние. Он, казалось, совсем не замечал этой шумной солдатской пляски.

Тихонько трогаю его за плечо:

— А ты что же отстаешь?

Довбыш растерянно взглянул на меня, пожал плечами:

— Так не треба. Нема от чего веселиться.

В первые дни февраля в нашей роте только и говорили о замечательной победе под Сталинградом.

Помню, эту солнечную весть принес нам Саша Тимров. Он порывисто вбежал в избу, держа над головой, как знамя, газетный лист:

— Товарищи! Победа! Великая победа под Сталинградом! Сам Паулюс пленен!

Хотя из последних сводок Совинформбюро мы знали, что там, в городе на Волге, доколачиваются остатки гитлеровской армии, что операция по разгрому движется к концу, но слова Саши вызвали у ребят неописуемую радость и ликование.

Что творилось: солдаты обнимались, целовались, кричали «ура».

А фронт с каждым днем все дальше и дальше уходил на запад. Освобождены Валуйки, много украинских сел и хуторов.

— Теперь и до Харькова рукой подать, — радовались бойцы.

По-иному чувствует себя боец в наступлении. Остается позади нудное однообразие окопной жизни, и за плечами, рядом с вещмешком, кажется, вырастают крылья.

Вперед на запад!

Едва заняв оборонительный рубеж, фашист уже спешит «смазать пятки». И некогда ему рыть траншеи, ставить проволочные заграждения. Всюду грозит дуло русского автомата.

Тяжелыми, беспокойными выдались эти февральские дни для разведчиков. 48-я гвардейская завязала бои на дальних подступах к Харькову. День и ночь не утихала артиллерийская канонада. Немцы отчаянно сопротивлялись. Но часы их были уже сочтены.

16 февраля наши войска освободили Харьков. В девять утра мы вошли в город по Старо-Салтовскому шоссе. Тысячи жителей, стоя на тротуарах, радостно махали руками, встречая своих освободителей. У многих на глазах слезы. Выдался серенький, промозглый день. Но всем казалось, что на дворе солнце, весна.

В городе следы только что отгремевшего боя. На мостовых разбитые снарядами вражеские грузовики, самоходные пушки, трупы гитлеровцев. Неподалеку стоит покалеченная снарядом аптека, и тут же над входом торчит свернутая набок и никому теперь не нужная вывеска на немецком языке: «Apoteke». Кто-то из бойцов успел прошить ее очередью из автомата. На заборах видны обрывки немецких воззваний, старых афиш. Какой-то морщинистый седой человек в старом демисезонном пальто прикрепил над входом, видимо, в свою квартиру древко с красным флагом и, обнажив седую голову, долго и любовно смотрит, как полощется на ветру алый стяг.

После шестичасового отдыха в Харькове — снова в поход. На дворе настоящая весенняя распутица. Снег на мостовых превратился в жидкую кашицу. На ногах не валенки, а пудовые гири. И откуда такая оттепель в феврале?!

Наш ротный командир тяжело болен: у него язва желудка. Сегодня с утра связной подносит ему грелки с горячей водой. Ротный нервничает, проклинает свою язву. Вскоре боли утихли, лейтенант повеселел, даже запел свою любимую песню:

По военной дороге

Шел в борьбе и тревоге

Боевой восемнадцатый год...

Вместе с командиром роты неотлучно находится наш взводный младший лейтенант Волобуев. Сегодня, будучи дневальным по роте, я слышал, как лейтенант, обратившись к нему, спросил:

— А меня, наверное, в роте не любят? Называют жестоким, самовластным? — И, не дождавшись ответа, заговорил, казалось, сам с собой: — А как же иначе? Война! Ни малейшей расхлябанности. Сжать себя в кулак! Вот что требует от нас фронт...

Лейтенанта неожиданно вызвали в штаб, к начальнику разведотдела. Оттуда он вернулся в приподнятом настроении.

— Предстоит вылазка в Бабаи[4], — сказал он. — Дельце пустяковое. На задание пойду сам. Захвачу с собой связного и трех бойцов.

Волобуев с тревогой взглянул на ротного:

— Вы нездоровы, Василий Моисеевич. Может, я пойду с группой?

Берладир сердито насупился. Верхняя губа его стала нервно подергиваться.

— К черту все болезни! Не время сейчас по койкам валяться. Какой я командир, если обстановки не знаю...

Спорить с ним было бесполезно.

Через несколько минут он натянул поверх полушубка белый маскхалат, захватил автомат, пару гранат, бинокль.

— Ну, бывай! Жди к ночи, — прибавил он с порога.

С ним пошли связной командира Алексей Павлов, солдаты Витя Певцов, Осипов и Балыбин. Погода выдалась тусклая, облачная. Под вечер разведчики по мелколесью стали незаметно подползать к Бабаям. Надо было узнать, есть ли там немцы. Рядом с деревней тянулся пологий заснеженный холм, поросший редкими молодыми дубками и березками. Шурша голыми ветками, жалобно насвистывал февральский ветер. Холм казался пустынным.

— Удрал немец. В Бабаях ни души.

Лейтенант присел на снег, сложив под себя по-турецки ноги, стал вглядываться в ту сторону холма, за которым находилась деревушка. Бойцы сделали то же.

Так прошло с полчаса.

Внезапно впереди, метрах в ста пятидесяти, между деревьями замелькали темные фигурки немецких солдат. Лейтенант прилег за пень, осмотрелся. Рассыпавшись цепью, гитлеровцы, численностью до взвода, передвигались по заснеженному холму. На белом фоне они с каждой секундой выделялись все яснее и отчетливее.

Лицо командира стало озабоченным. Он знал, что в пятистах метрах позади, у дороги, проходит наш передний край. Надо было предотвратить внезапное появление гитлеровцев. И лейтенант решил принять бой. Он оглядел бойцов, улыбнулся, вполголоса сказал:

— Сейчас мы их встретим по-гвардейски. Без команды не стрелять!

Когда до врага оставалось не более семидесяти метров, лейтенант скомандовал:

— По фашистам огонь!

Одновременно ударили пять автоматов. Короткими очередями разведчики стали поливать растерявшихся гитлеровцев. Десятка полтора их рухнуло на снег. Остальные начали отходить. Но вскоре гитлеровцы поняли, что перед ними лишь горсточка русских солдат. Они остановились, а затем, перебегая от дерева к дереву, стали окружать наших. Вражеские пули все чаще и чаще взвихривали снег.

Маленький Витя Певцов, лежа на снегу, экономил патроны, стрелял короткими очередями, тщательно прицеливаясь. И когда от его огня падал фашист, он восклицал: «Еще одному капут!» Но кончались патроны. Справа, пригнувшись, бежал здоровенный немец. До него оставалось не больше двадцати метров. Певцов привстал, бросил гранату, но в ту же секунду сам упал, сраженный пулей.

Боец Осипов, плотный, широкоплечий, раненный в правую руку, схватил автомат в левую и продолжал стрелять.

Смертельно раненный Балыбин, лежа с лейтенантом, умолял его:

— Возьмите патроны. У меня целый диск...

Немцы все тесней и тесней сжимали кольцо.

— Рус, сдавайсь! — доносились хриплые возгласы.

Короткие автоматные очереди были ответом.

Рядом кто-то застонал. Лейтенант увидел, как неуклюже завалился на бок Осипов. Пуля пробила ему грудь.

Теперь в живых оставались только двое: командир и его связной Лешка Павлов. Пуля задела лейтенанту щеку, вторая перебила левую руку. Он подполз к связному, зашептал:

— Выбирайся к своим... А я... Я буду драться.

Лешка умоляюще посмотрел на командира:

— Никуда я от вас не пойду, товарищ гвардии лейтенант!..

— Приказываю! Немедленно уходить. Слышишь?! Поднявшись во весь рост, с залитым кровью лицом, лейтенант бросил одну за другой две гранаты и в ту же минуту упал на снег, перерезанный автоматной очередью.

...Прошли годы. Стираются постепенно следы войны. Но в памяти народной никогда не изгладится подвиг смельчаков-разведчиков во главе с лейтенантом Берладиром, отдавших свои светлые жизни за счастье поколений.

На войне всякое бывает

Поздним вечером 17 февраля наша дивизия вступила в Мерефу — крупный железнодорожный узел, расположенный в 28 километрах юго-западнее Харькова.

Утомленные переходом, распутицей, бессонными ночами, бойцы с вожделением смотрели на приветливые огоньки поселка и мечтали об отдыхе. Но редко удается разведчику поспать ночью. Шмелькова вызвали в штаб.

— Прощай ночлег, да здравствует разведка! — говорит Лыков.

Так оно и вышло. Получено задание узнать, есть ли немцы в Утковке.

Утковка — железнодорожная станция. Шоссейной дорогой до нее не более пяти километров. Но, двигаясь по шоссе, мы рискуем попасть в засаду, подорваться на минах.

— Есть другой путь, — сказал Шмельков, внимательно вглядываясь в карту, — идти в обход. Он, правда, на два километра длиннее, зато безопаснее и вернее.

Мы столпились вокруг карты. Рядом с Мерефой голубел эллипсовидный кружок озера, дальше заштрихованный четырехугольник — совхоз «Коминтерн», справа от совхоза змейкой вилась пестрая ленточка железной дороги. От нее до Утковки недалеко.

Меня назначили в головной дозор. Иду впереди «ядра» на расстоянии видимости: пятнадцати — двадцати метров. Подморозило. Вокруг снежная целина. Через час вдали показались расплывчатые контуры строений. Это усадьба совхоза. Я почему-то убежден, что в совхозе нет гитлеровцев. Зачем немцам занимать этот крошечный поселок, расквартировываться в нем?

Подхожу к крайнему домику. Он не жилой: окна снаружи заколочены досками, на дверях — замок. Даю ребятам сигнал следовать дальше.

В начале поселка вырисовывается силуэт какого-то длинного барака. Не разберешь — не то конюшня, не то коровник. Я осторожно подошел к нему, прислушался, сделал шаг вправо и провалился по пояс в снег. Вероятно, угодил в кювет или яму. Взгляд мой упал на дорожное полотно. Я обомлел: на нем отчетливо обозначались свежие следы кованых немецких сапог! В голове сумятица мыслей. Влопался! И в это же мгновение слух мой различил чужие голоса. Фашисты были совсем рядом, где-то за углом конюшни. Лежу в снегу затаив дыхание. Может, не заметят: мой белый маскхалат делает меня невидимым на снежном фоне. Ну а если заметят? Что ж, буду драться, как дрался мой командир. И еще посмотрим, чья возьмет!

Голоса и скрип приближаются. И вот буквально в двух шагах от меня прошли два немецких солдата. Прошли хлестко, постукивая каблук о каблук: на улице изрядный морозец. Шаги и голоса затихли. Я подполз к своим.

Шмельков укоризненно пожал плечами:

— Вот тебе и нет немцев. Это же патруль прошел. Сейчас, на таком холоде, много не напатрулируешь.

И амуниция у них, сам небось видел, какая: шинелишки на рыбьем меху, сапожишки. А то бы... В каждом доме, видать, ночуют.

По обе стороны улицы тянулось десятка два одноэтажных домиков, похожих друг на друга, как братья-близнецы. Было немного жутко: каждую минуту нас могли обнаружить. Втайне я ругал себя за опрометчивость в оценке обстановки. С чего это мне взбрело в голову утверждать, что в совхозе нет немцев? Ведь такая моя беспечность могла кончиться трагически для всей группы.

— Гранаты надо бросать. — Зиганшин показал рукой на окна домов. Сидя на снегу, он настороженно следил за улицей.

— Чего ты этим добьешься? — возразил Шмельков. — Немцы тревогу поднимут. Перестреляют нас, и задание не выполним. Надо вот что: осторожно проскочить по поселку, а потом выйти к линии. Только смотреть в оба!

Вытягиваемся цепочкой, стараясь ставить ноги беззвучно, бежим по обледенелой, скользкой улице. Пять белых ночных призраков: Шмельков, Лыков, Зиганшин, Лухачев и я. Отчаянно колотится сердце.

Но вот и окраина. Минуем последние домики. За поселком сразу же начинается темная чаща орешника. Можно передохнуть. Сидим, смеемся сами над собой: вот было попали! Дольше всех не может прийти в себя Лухачев. Он и здесь боязливо оглядывается, держит наготове автомат. В этом худеньком, тщедушном пареньке еще много угловатости, неловкости и мало военного. Шапка глубоко надвинута на глаза, маскхалат велик, висит мешком. «Ничего, — думается мне, — в разведку походит, за «языком» поползает и таким еще славным разведчиком будет».

Снова в пути. Позади остались кустарник, лощина. Перед нами высокая железнодорожная насыпь. С трудом карабкаемся по ее крутому скользкому склону. Наконец взобрались. Усаживаемся на рельсы. Справа в темноте угадывается расплывчатая громада железнодорожного моста.

Прикрывшись полой маскхалата, Шмельков включил фонарик, определился по карте. Оказывается, Утковка совсем рядом. До нее не больше трехсот метров. Прислушались. Со стороны станции слышен рокот моторов, свистки паровозов. Вероятно, в Утковке немцы.

Часы показывали без четверти три. Только что мы собрались идти к станции, как Зиганшин зашептал:

— Черный человек!

Действительно, со стороны Утковки на железнодорожном полотне обозначился силуэт человека. Он приближался к нам.

— Я останусь здесь, на полотне, — вполголоса скомандовал Шмельков, — а вы ложитесь вдоль насыпи.

Мы поняли, что задумал старший сержант. Он был одет в форму немецкого разведчика. Как и все мы, знал с десяток немецких фраз. Но сейчас мне почему-то показалось, что он их забыл, и я шепотом наставляю его:

— Так и скажи немцу, когда подойдет: «Ихь бин ауфклэрэр»[5]. И долго с ним не рассусоливай.

Шмельков, сев на рельсы, хитровато подмигнул:

— С фрицем-то я поговорю...

Еще раз оглядываю командира: в своей трофейной масккуртке он здорово смахивает на немца.

Затаив дыхание, ложимся вдоль насыпи. Наверху все отчетливее и громче, как удары маятника, стучат по шпалам сапоги.

Внезапно все стихло. Затем вопрос по-немецки и негромкий встревоженный крик. Не сговариваясь, мы вскакиваем из-за насыпи. И видим: сидя верхом на немце, Шмельков старается закрыть ему ладонью рот. Тот беспрестанно, как автомат, повторяет одну и ту же фразу:

— Гитлер капут! Гитлер капут!

Пленному быстро связываем руки, поднимаем на ноги. Какой он жалкий, плюгавый, трясущийся!

Идет четвертый час. Надо спешить.

— А ведь ты крепко научился по-немецки разговаривать, — похвалил я Шмелькова. — В два счета договорился.

— До Берлина дойдем — профессорами по «языкам» будем, — засмеялся он.

Перед рассветом, разведав все, что поручалось, мы благополучно прибыли в свою часть.

Сегодня Леша Давыдин попросил квартирную хозяйку нагреть ему воды.

— Тело чешется, нет спасения, — чистосердечно признался парень и, почему-то смутившись, предложил: — Нам бы на всех троих баньку сварганить.

Из рощицы, лежащей прямо за огородами, мы принесли сухих сучьев. Хозяйка растопила печь, и через полчаса в крохотной деревенской кухоньке мы устроили отличную баню.

Рослый белотелый Давыдин с гордостью показал на два лиловых шрама — один на плече, другой на бедре, — следы пулевых ранений.

— Вот метки войны. На всю жизнь клейма остались.

Намыливая себе голову и лицо, жмурясь от пены, Леша добавил:

— Я, паря, так думаю: кончится война, и эти рубцы почетнее орденов и медалей будут.

В эту минуту я взглянул на Довбыша. Присев в уголке кухни на лавку, длинный, худой, с резко выделяющимися ключицами и ребрами, он как-то смешно согнулся, съежился, словно хотел спрятать свое большое нескладное тело.

Давыдин тоже внимательно посмотрел на него:

— Ну, а где же твои зарубки, Довбыш? Ведь ты говорил, что ранение у тебя было тяжелое. В какое место стукнуло?

Довбыш поднял голову:

— Ну, чего ты прицепился? В какое да в какое. В спину мне осколок вдарил.

— Ну-ка, ну-ка? — Лешка, схватив его за руку, легко поднял с лавки. Было как-то неловко от такого тщательного осмотра обнаженного тела.

Давыдин недоуменно вскинул брови:

— Вот это да! Хоть бы одна царапина. Значит, ты все врал нам про мину, про осколок. Ну и тип же...

Довбыш стоял неподвижно, не меняя позы.

...Отступая в феврале от Харькова, гитлеровцы готовили новый план окружения и пленения наших войск, чтобы дать реванш за Сталинград. И надо сказать, гитлеровские генералы верно учли сложившуюся обстановку. За два месяца беспрерывных наступательных боев дивизии несли большие потери, танки и артиллерия из-за ранней распутицы были где-то далеко позади наступающих стрелковых частей. Однако пехотинцы занимали хутор за хутором, село за селом, все дальше отрываясь от своих тылов.

Разведчики шли впереди наступающих подразделений, стараясь не упускать противника из виду, не дать ему оторваться. По ночам лиловую мглу разрывали вспышки вражеских ракет, и тогда становилось особенно заметно, что дивизия втягивается в какой-то огромный мешок. Ракеты взлетали и сзади, и справа, и слева. Только на северо-востоке оставалась маленькая лазейка. Подойдут к ней фашисты, завяжут ее — и мы в «котле «. Тревога и беспокойство невольно овладевали солдатами.

Леша Шмельков, обычно веселый, никогда не унывающий, вздыхает:

— Эх, таночки бы сюда! Немец опять пятками бы засверкал. Помните, как в январе под Россошью? А то с драгунками много ли навоюешь...

Да, обстановка усложнялась с каждым днем. Возвращаясь с задания, разведчики доносили одно и то же: «Наткнулись на танки. Обстреляны из самоходных орудий».

Было ясно, что немцы готовят контрудар. А наша армия по-прежнему шла вперед, занимая хутор за хутором, село за селом.

Я смотрел на бойцов, веселых, энергичных, бодро шагавших по мокрой ростепели проселка, а в сердце мое вкрадывалась тревога: вдруг не подоспеют танки, дальнобойные орудия, и тогда... Не верилось, что это страшное произойдет.

Второго марта полки дивизии заняли позицию на окраине Минковки, большого украинского села, раскинувшегося на пологих безлесных холмах. С раннего утра густой туман окутал окрестности. Что-то зловещее, грозное скрывалось в этой белесой молочной мгле.

В полдень тишина взорвалась ревом моторов. Под покровом тумана десятки немецких танков и самоходных орудий внезапно ворвались в село. Шквал артиллерийского и минометного огня обрушился на наши позиции. Начался ад. Пушки били прямой наводкой. Земля вздрагивала от орудийных разрывов. Люди гибли от осколков, от пулеметных очередей. Слышались стоны раненых.

Минковка была оставлена. Наши войска беспорядочно отступали. Всю ночь лесными тропами, оврагами, по бездорожью двигались на восток.

Утро 3 марта застало нас в селе Огульцы. Хмурое, мглистое небо. По улицам шли и шли нескончаемые колонны солдат, обозы, грузовые автомашины. Отступление! Как взглянуть теперь в глаза жителям? Ведь всего несколько дней назад мы проходили мимо этих деревенских хаток. Сколько добрых улыбок, напутствий, пожеланий дарили нам обрадованные селяне. А теперь?

Нам встретился сгорбленный, в вытертом полушубке нараспашку старик. Он стоял у калитки, облокотившись на палку, и безотрывно смотрел на проходивших солдат. И в глазах его было столько горечи, что каждый спешил побыстрей миновать его.

В Огульцах нас встретил начальник разведотдела дивизии капитан В. В. Рахманов. Он смерил нас насмешливым взглядом:

— Ай да разведчики! Впереди всех от немца бежите. Нечего сказать — храбрецы!

Мы стояли, опустив головы.

— Ну, что носы повесили?

Затем, перейдя на деловой тон, приказал:

— Надо немедленно проникнуть в деревню Черемушную и узнать, есть ли там гитлеровцы. В Огульцах будем держать оборону.

До Черемушной пять километров. Попробуй сунься туда днем! А на улице нет конца солдатскому потоку. И все на восток, к Харькову.

У калитки стоит тройка сытых разномастных лошадок, запряженных в розвальни.

Милые четвероногие друзья! Сколько раз выручали вы нас из беды! Вчера в разгаре боя в Минковке, когда немцы перешли в контратаку, они вынесли нас из зоны обстрела, по снежной целине через холмы, буераки домчали в безопасное место.

До Черемушной ведет хорошо укатанная проселочная дорога. Кони бегут крупной рысью.

Минут через двадцать замельтешили первые хатки. Деревушка кажется безлюдной. Заходим в крайнюю хатку. В нее битком набились бабы и ребятишки. Женщины украдкой вытирают слезы. В их печальных взглядах застыл немой вопрос: «Почему ушла отсюда Червона Армия?»

Что им сказать? Как утешить?

Седая старушка в черном платке грустно качает головой:

— Эх, хлопцы, хлопцы. Уж я все разумию. Видно, поганый герман приде. Шо воно буде?

Шмельков низко поклонился женщине:

— Мы еще вернемся, мамаша, непременно.

Едем к центру деревушки. Невольно привлекает внимание чистенькая, побеленная хата с высоким крыльцом. Над входом ее висит дощечка с надписью: «Сильмаг». Рядом с магазином — ветхая церквушка с покосившимся крестом. На улице чуткая, настороженная тишина, и говорить хочется тише, вполголоса.

Шмельков внимательно оглядывается:

— Чую, ребята, что фашисты недалеко.

На старшем сержанте снова немецкий маскхалат с остроконечным шлемом. И что он к нему привязался? Будто нет своего, русского. Смотреть тошно. Засвоевольничал старший сержант. Будь жив Берладир, подобного не допустил бы. Несколько дней назад Шмелькова чуть не пристрелил кто-то из разведчиков, приняв за немца.

Останавливаемся у одной хаты. До чего же тягостна эта тишь! Даже собачьего лая не слышно. Какое-то тревожное внутреннее чувство подсказывает, что дальше ехать нельзя.

Боец Коваленко, грузный, медлительный детина, подсыпает лошадям овес. Входим еще в одну хату. Она тоже полна ребятишек и женщин. Опять те же немые укоры в глазах. То же беспокойство, тревога, страх.

Сижу у входной двери. Она чуть приоткрыта. Внезапно доносится глухой воющий гул. Нет, это не самолет. Я выскакиваю во двор. Отсюда хорошо видно, как на южной окраине Черемушной, метрах в трехстах от нас, движутся четыре самоходных орудия. На снегу их аспидно-черные длинные стволы и броневые коробки кажутся необыкновенно рельефными. Вот и разведка припожаловала.

Видимо, опасаясь засады, самоходки не рискнули ворваться в село по центральной улице, а решили обойти его по склону холма. Деревушка для немцев теперь как на ладони.

Все ясно. Теперь надо мчаться во весь опор в Огульцы и доложить штабу о самоходках. Быстро усаживаемся в розвальни. Коваленко за кучера. Кони срываются с места. Повернув голову, гляжу на косогор, на самоходки. Подводу заметили. Все четыре ствола нацелены на нас. Мы живая мишень. Теперь уж ничего не сделаешь. Всякое на войне бывает. Из всякого положения можно найти выход. Но в подобное едва ли кто попадал: четыре орудия против повозки. Шансы уцелеть ничтожны. Разве только самонадеянность или плохая выучка вражеских солдат могут спасти нас. Закрываем глаза и ждем. Секунды кажутся вечностью. И словно в калейдоскопе, проносятся перед тобой видения далекого детства: старый домишко с развесистой березой у изгороди, лесистая сопочка — место всегдашних игр в казаки-разбойники. Вижу отца, высокого, плечистого, с доброй улыбкой. Встает передо мной и мать, такая славная, хлопотливая, заботливая. Сестра, братья...

И вдруг словно горохом ударило. Совсем рядом, у самого виска, просвистели пули — одна, другая, третья... Целая стая пуль... Вот где мне уготована могила! На Западном выжил, здесь — конец!.. А может быть, есть еще надежда. Потуже втянул голову в плечи. Кони наддали. Чуть левее, метрах в тридцати от нас, громыхнул снаряд. Второй ударил правее, рядом с хатой. В небо летят мерзлые комья земли.

Быстрее, быстрее, кони! Только бы доскакать до низины. Там мы в безопасности. Еще раз невдалеке ухнул тяжелый разрыв. Затем все стихло: лошади вынесли из смертной зоны. Самоходок уже не видно: они скрыты за бугром. И на этот раз смерть прошла мимо.

Снова жизнь, жизнь! Какими милыми кажутся и эти присыпанные снегом холмы, и это пасмурное небо, затканное лохматыми тучами, и улыбающиеся лица друзей!

Спрашиваем друг друга, почему промазали немцы? Ведь стоило только на какой-то миллиметр поднять прицел... Потому ли, что мы мчались по пересеченной местности и в нас трудно было целить? Или потому, что в экипажах самоходки сидели неопытные юнцы, только недавно прибывшие на передовую? Туго сейчас у Гитлера с кадрами...

Коваленко, остановив лошадей, отпрягает пристяжную. Во время обстрела ее ранило несколькими пулями. Из ран сочится кровь. На снегу алеют пятна. Раненую трясет мелкой дрожью. Она сразу же ложится на снег, судорожно хватает ноздрями воздух. Большой фиолетовый глаз печально глядит на солдат.

Коваленко сумрачно произносит:

— Сгинула на боевом посту.

Несколько секунд он стоит неподвижно, потом берет автомат и, поставив его на одиночный выстрел, всовывает в ухо лошади. Раздается глухой треск. Лошадь вздрагивает, вытягивается и затихает.

Коваленко отходит в сторону и говорит как бы сам с собой, ни к кому не обращаясь:

— Фашиста проклятого в упор могу из пулемета зризать, а вот животину жалко.

Мы знаем, что гитлеровцы этой зимой расстреляли в селе его жену с ребенком.

Спешим в Огульцы. Бодро бегут кони. Впереди, на взгорье, дорогу пересекает заяц. Шмельков вскидывает автомат, прицеливается. Заяц, перевернувшись, падает в снег. Подбираем, кладем в розвальни. Ощупывая мягкие, еще теплые заячьи бока, Лыков усмехается:

— Славное жаркое будет!

Зиганшин глядит с укоризной:

— Зачем стрелял? Зайцу жить надо...

Лухачев машет на него рукой:

— Эх ты, жалобщик! А зайчатина — первое блюдо.

Вот и Огульцы. По сторонам мелькают приземистые, в снежных шапках хаты. Шмельков спешит в штаб.

На Северном Донце

С марта по июль 1943 года рубежом между нашими и немецкими войсками был Северный Донец. До войны мне не раз приходилось бывать в этих живописных местах Придонья. Какие славные девичьи песни звенели тогда над зеленой речной гладью! Теперь эта река стала пустынной и зловещей. На ее правом берегу среди пестрой густой зелени скрыты немецкие дзоты, пулеметные гнезда, артиллерийские батареи. Изредка отсюда с воем летят мины. Черный, удушливый дым стелется по обожженной, израненной земле.

Наша дивизия передана 57-й армии и находится в составе Юго-Западного фронта. На левом берегу Донца, на месте сожженной деревни Хотомля, протянулся передний край нашей обороны. Гвардейцы надежно вгрызлись в землю: окопы, блиндажи, пулеметные амбразуры.

На фронте — затишье. Но разведчики продолжают свое трудное дело. Днем долгими часами, сидя в прибрежных камышах, ведем наблюдение, всматриваемся в зеленую громаду правого берега. Ночью на утлой лодчонке пытаемся переправиться туда. Сколько неудач! Вот предательски вспыхнула ракета — и опять зашелестели в темноте мины. Тяжелый удар! Пенные фонтаны воды вздымаются кверху. Все летит к черту! Подготовка к поиску начинается сызнова. С пустыми руками возвращаемся в подразделение.

Вместо погибшего лейтенанта Берладира нами командует старший лейтенант Д. М. Неустроев. Новый командир в прошлом учитель, и это чувствуется в его обращении к бойцам. Он нередко называет нас по-школьному — «ребята», хотя кое-кто из нас значительно старше его. Стройный, подтянутый, старший лейтенант не терпит неряшливости, считает это недисциплинированностью, разгильдяйством.

— Я так и знал, — сумрачно отвечает он на рапорт Шмелькова о том, что поиск не удался, и, взглянув на расстегнутый ворот гимнастерки старшего сержанта, добавляет: — В следующий раз перед докладом приводите себя в порядок. Небритый, пуговица оторвана. На кого вы похожи? Пришить пуговицу и побриться.

В начале апреля в роту из госпиталя вернулся Борис Эрастов. Ребята окружили его, посыпались шутки:

— Ну как, вынули из тебя фарш?

— И дырки залатали?

— Все в полном ажуре, — ответил Борис, — кожа у меня теперь дубленая, непробиваемая.

А «языка» все же удалось захватить, но не нам, а разведчикам группы сержанта Казакевича. Это был первый пленный, взятый на правобережье Донца. Здоровенный, рыжий, он жадно хлебал суп из котелка и, угодливо оглядывая солдат, улыбался:

— Гут, гут, руссиш!

Черноволосый, богатырского сложения Арсентий Авдеев насмешливо сказал:

— Сейчас «гут» говорит, кланяется, ручным сделался. А когда брали, вдвоем с Баклановым еле осилили. Кулаки в дело пустил, лягался, как жеребец.

— Героя вам надо дать за такой подвиг, — насмешливо пожал плечами Шмельков. — Смотрите, какого приволокли. Вместо пожарной каланчи можно поставить.

Чувствуется, что у Шмелькова, добывшего в зимних поисках немало «языков», сейчас задето самолюбие.

— А ты не горюй, Лешка. — Сержант Казакевич добродушно хлопает товарища по плечу. — «Языков» этих у немца сколько хочешь.

Мне не терпелось узнать, как же этот рыжий попался разведчикам, да еще в таком трудном месте — на правом берегу Донца.

— Потрудились изрядно, — хвалится сержант. — Наблюдаем мы на Донце день, другой — все впустую. Прямо осточертел тот берег. И все на нем, казалось, видено-перевидено. И эта узкая просека, и береза с отломанной верхушкой на взгорье. Решил я послушать немцев ночью. Захватил с собой Авдеева. Залегли мы в кустах на берегу, ждем. А ночь выдалась — хоть глаз выколи.

Проходит час, другой. Никакого звука. Но вот около полуночи Арсен толкает меня под бок: «Слышите, сержант?..» И в самом деле доносится какой-то стук. Похоже, строят что-то. Почти до самого рассвета не прекращалась стукотня.

Утром, когда мы поднялись, Авдеев мне и указывает:

— Глядите, за ночь там, где сломанная береза, новые деревья выросли.

Взял я бинокль, всмотрелся — и верно: рядом с нашей инвалидкой появились новые кустики. Такие зеленые, сочные. Зачем врагу понадобилась маскировка? Решаем ночью переправиться через реку и разузнать, для чего немцы проводят «лесонасаждение».

Сели мы впятером в лодку и вскоре благополучно причалили к тому берегу. Лодку спрятали, а сами стали осторожно подниматься в гору. Ступаем след в след.

Вот уже десятка два метров осталось до нашей березы. Послал я вперед Авдеева. Он вернулся и доложил: блиндаж там выстроен, траншея отрыта. Видать, пулеметную точку оборудовали.

Задумался я: что делать? Вдруг снизу, от реки, послышались чьи-то шаги, треск сучьев.

Мы подползли к просеке. Шаги приближались. Проглянул силуэт человека. Когда он поравнялся с нами, Авдеев сразу бросился к нему, схватил в охапку. Бакланов накинул на голову мешок. А тут и мы подоспели.

Рассказ сержанта заставил меня задуматься. Такой с виду незаметный штрих — «новые кустики выросли», а помог разведчикам большое дело сделать: разгадать вражеские замыслы и схватить пленного. Как нужна в нашей работе внимательность.

Смотрю на Авдеева. Это человек необычайной отваги и поистине геркулесовой силы. Шутя он сжимал подкову, легко поднимал трехпудовую гирю. Был он на редкость отзывчивым человеком. Последней щепоткой махорки делился с бойцами. Про смелость и необычайную силу Арсена в роте ходили легенды.

На том берегу Донца, в нейтральной зоне, немцы-саперы каждую ночь минировали подступы к своей обороне.

— Вот где и «язычком» поживимся, — сказал Арсен, — позиция самая удобная. Место для засады у речки, рядом с мостом. Фашисты будут возвращаться к себе, мы там их и перехватим.

Все знали, что до этого неутомимый Арсен целый день проползал на том берегу, все высмотрел, все разузнал.

Вечером разведчики переправились через Донец, проделали проходы в минных полях, в проволочных заграждениях и уже к полуночи подползли к мосту. Командовал группой сержант Борис Эрастов. Он расположил ребят по обе стороны моста.

Ждать пришлось долго, до самого рассвета. Уже сомнение закрадывалось: а вдруг фашисты раздумают, не подойдут по этому мосту, а свернут на другую дорогу. Тогда все труды впустую? Однако терпение ребят было вознаграждено. На рассвете послышались чужие голоса, топот шагов. Вскоре в сумеречном свете обозначились фигуры минеров-немцев. Шли они беспечно, переговаривались, смеялись. Винтовки и пулеметы несли на плечах, как грабли. Их было человек двадцать пять.

Когда передние перешли мост, Эрастов скомандовал: «Огонь!», — и разом заговорили все одиннадцать автоматов. Фашисты кричали, стонали, ползали по земле, извивались. Через минуту стрельба прекратилась. Тут Арсен подбежал к фашистам, выбрал из раненых наиболее «живого» и, как мешок, взвалил себе на плечи.

Сержант приказал отходить. Минут через сорок бойцы без потерь переправились на свою сторону.

Гитлеровец, захваченный Арсеном, оказался офицером.

В конце апреля нашу дивизию отозвали на отдых. Мы возвращались с последнего боевого задания с Северного Донца, распевая сочиненную нами песенку:

Прощай, родная Печенега,

И ты, бушующий Донец,

Тебя я больше не увижу,

И ловле «языка» конец.

* * *

Я, Саша Трошенков и Иван Мохов, ползая по тылам врага, заразились сыпным тифом и лежим в госпитале, на станции Уразово.

Стоят чудесные майские дни. В распахнутые окна палаты ласково заглядывает солнце, пахнет цветущими яблонями, и нередко налетевший ветерок усыпает подоконники и пол нежными белыми лепестками.

Но в мире по-прежнему грохочет война. Фронт стабилизировался, идут бои местного значения.

Гитлеровцы уже несколько раз принимались бомбить станцию. Однажды — время было к обеду — санитары принесли в палату большой бак с аппетитно дымящимся борщом, поставили его на подоконник и пошли за мисками. Как раз и налетели «юнкерсы». Недалеко от госпиталя упала тяжелая фугаска. Взрывом вышибло в палате стекло. Осколки посыпались в бак. Голодные, проклиная Гитлера, мы разошлись по своим койкам.

Помню — это было незадолго до моей выписки из госпиталя, — к нам в палату прибыло несколько офицеров для комплектования тыловых военных учреждений за счет выздоравливавших бойцов. Мне предложили перейти на службу в войска НКВД.

— Никуда я из своей гвардейской дивизии не пойду! — резко выпалил я.

— Не пойдете добровольно, переведем приказом, — пообещали мне. — Вы — солдат и обязаны идти туда, куда посылают старшие начальники.

...В тяжелом раздумье ушел я к себе в палату. На самом деле, отдадут приказ, и прощай тогда 48-я гвардейская. Неужели придется служить в тылу в то время, когда мои товарищи гвардейцы будут идти вперед на запад?! Нет, для меня это хуже смерти!

Только перед рассветом забываюсь тревожным сном. Однако утром все устроилось как нельзя лучше. За завтраком встретил своих ребят. Саша Трошенков пытливо взглянул на меня:

— Что нос повесил, совсем захандрил?

Я рассказал ему про свои злоключения.

— А ты не горюй, Николай. — Саша дружески похлопал меня по плечу. — Собирайся вместе с нами. Завтра нас с Жоховым выписывают. Ты это не проморгай. Заяви главврачу, что хочешь выписаться досрочно. Вместе в дивизию и пошагаем.

В то же утро главврач обходил больных.

— Ну, как настроение? Как силенка? Растет? — послышался рядом с моей койкой его добрый, отеческий голос.

— Настроение отличное, — сказал я. — А если бы завтра выписали меня, то век бы благодарил вас.

Главврач сделал большие, изумленные глаза:

— Но ты же, голубчик, и месяца не лежишь. Рановато, рановато. — И вдруг, вспомнив что-то, понимающе кивнул головой: — Бежишь, значит? Ну что ж, благословляю... Иди, воюй!

На другой день я получил завернутые в узел вещи, продовольственный аттестат и вместе с товарищами направился в свою гвардейскую.

Ребята в роте встретили нас по-братски. Притащили белого хлеба, молока, яиц.

Андрей Лыков, глядя на наши бледные физиономии, сокрушенно покачал головой:

— Ну и доходяги же вы, братишки. Одна кожа да кости. На откорм надо ставить. На специальный.

— Покуда формируемся, отдыхайте вволю да отъедайтесь, — посоветовал Леша Давыдин.

Вечером из караула вернулся Довбыш. Он подошел ко мне, изумленно развел руками:

— Нияк не узнать. Вот что хвороба с человеком делает.

Было что-то новое, невиданное раньше в этом тощем долговязом человеке. Исчезла прежняя угрюмость, замкнутость, он как будто распрямился, сбросил с плеч тяжелую ношу и глядел вокруг подобревшим взглядом.

Своим мнением о Довбыше я поделился с Сашей Тимровым.

— Да, Довбыш во многом изменился, — подтвердил он. — С бойцами дружит. Стал как и все. Его к медали представили, за «языка». Вот только один Давыдин на него косо поглядывает. «Этот Довбыш, — говорит, — продажная душа, от войны кантовался».

Я отыскал Довбыша, дружески пожал ему руку:

— Поздравляю тебя, Федор... Скоро медаль будем обмывать.

Довбыш как-то неопределенно махнул рукой:

— Як дождешься медали, три раза сховают в землю.

В этот день мы долго беседовали с Сашей Тимровым, прогуливаясь по зеленым улицам хуторка Бабачи, где расквартировалась наша рота. У одной хаты Саша кивнул мне головой в сторону плетня. Метрах в пяти от нас, прислонившись к изгороди, стояла тоненькая девушка в солдатском обмундировании. Светло-зеленая гимнастерка и коротенькая юбочка плотно облегали ее стройную фигурку.

Я вопросительно взглянул на Тимрова:

— Что за гостья?

На лице Саши мелькнула таинственная улыбка.

— Это, — оглянувшись, Саша до шепота понизил голос, — это знакомая нашего Борьки... Лухачева... Сестричка из медсанбата. Он сегодня в наряде, в карауле. Она и ждет его.

Я еще раз оглядел девушку. Недурна. Из-под пилотки выбивались темные локоны волос. На смуглой загорелой щеке рдел густой румянец.

— Мы сами вначале удивились, — сообщил Саша. — Ну, чем такую красавицу мог увлечь Борька? Собой невзрачный, неказистый, самый что ни на есть заурядный. А, почитай, вот уже скоро месяц как между ними любовь. И все это началось с тех пор, как дивизию на отдых отвели. Помнится, Лухачев тогда гриппом заболел. Отправили его в медсанбат. Денька три там провалялся. Вернулся оттуда — совсем не узнать парня. Веселый, сияющий. Потом и она к нему зачастила. Чуть не каждый день в роту наведывается.

Не раз наблюдал я, как происходили на войне мимолетные солдатские встречи и расставания. Все делалось подчас бездумно, просто, люди жили сегодняшним днем, не заглядывая далеко в будущее, не размышляя о последствиях. Я сказал об этом Саше. Он отрицательно покрутил головой:

— Нет, тут совсем другое дело. У них, брат, чистая любовь. За все время, пока с нею дружит, Лухачев даже ни раз не поцеловал ее.

Час спустя я видел, как Борис, сменившись с караула, встретился со своей подругой. Совсем не узнать было в прежнем мешковатом и неловком солдате теперешнего Лухачева. Он будто стал выше ростом, стройней, выглядел чище и опрятнее.

— Заметь, — сказал мне за ужином Тимров, — и на занятиях Борька тоже стал неузнаваемым: напористый, расторопный.

...Стоят знойные июльские дни. Наша дивизия в составе резервной армии находится во втором эшелоне. Опять на Харьковщине. Совершаем форсированные марши, ползаем по-пластунски, тренируемся в плавании. На привалах жадно читаем сводки Совинформбюро. Сюда, в тыл, доносятся громовые раскаты знаменитой битвы на Курской дуге.

Самым волнующим и незабываемым для меня событием тех дней было вступление в кандидаты партии.

Как-то вечером, вернувшись с ротных занятий, секретарь партийной организации Спивак подошел ко мне, дружески положил на плечо руку.

— Ну, вот что, Микола, — в голосе его я уловил добрые, ободряющие нотки, — завтра пойдем в политотдел. Тебе будут вручать кандидатскую карточку.

Вечером долго не спалось. В памяти всплывали суровые дни боев. Невольно спрашиваю себя: все ли ты сделал, чтобы доказать боевыми делами свою преданность Отчизне?

Назавтра тщательно выбритые, в выстиранных гимнастерках с белыми подворотничками, в сапогах, начищенных до блеска, идем, словно на праздник, в политотдел дивизии.

Вместе со мной идут Леша Давыдин и Саша Тимров, тоже вступающие в кандидаты партии.

На скуластом загорелом лице Лешки заметно беспокойство.

— Как начнут, паря, по политике гонять, — признается он, — обязательно зашьюсь.

— Ну, якие же вопросы не розумиешь? — в десятый раз спрашивает его Спивак. — Первомайский приказ Верховного Главнокомандующего читал? Там он о воинском мастерстве говорит. Шо же тебе зараз неясно?

Давыдин машет на него рукой:

— Это я знаю... А вдруг про открытие второго фронта спросят?

— Скажи, что американцы высадились в Африке. Ведут бои в Сицилии...

— И в сорок пятом году попадут в Европу, — перебивает его Давыдин. — Нет, я так и заявлю комиссару, что союзнички наши третий год резину тянут...

Кандидатские карточки вручил нам комиссар дивизии Н. С. Стрельский.

— Воевали вы хорошо, — говорит он. Мне кажется, что он даже украдкой поглядывает на мой орден Красной Звезды. — Хорошо воевали, но сейчас, вступив в кандидаты партии, должны воевать еще лучше. Поздравляю вас, боевые друзья, от всей души.

Комиссар крепко пожимает нам руки.

Счастливые и радостные, возвращались мы в расположение роты.

Я — командир отделения

И вот наконец настал долгожданный день. Наша 57-я армия, находящаяся на левом фланге Степного фронта, перешла в наступление. 11 августа был форсирован Северный Донец. Освобожден Чугуев. Начались бои на подступах к Харькову.

Гитлеровцы превратили вторую столицу Украины в опорный узел обороны. Вокруг нее возвели две кольцевые, сильно укрепленные оборонительные линии. Сосредоточили огромное количество орудий, танков.

Гитлер дал приказ своим войскам любой ценой удержать Харьков. Но дни фашистских вояк уже были сочтены. Гвардейцы Воронежского и Степного фронтов разгромили оперативную группу «Кемпф» и 4-ю танковую армию, защищавшие город. Знамя победы засияло над Харьковом.

23 августа Москва салютовала в честь освобождения от немецких захватчиков второй столицы Украины. На душе у нас празднично: ведь это же салют и в честь гвардейцев.

Меня вызвал командир роты. Обветренное лицо его щурилось в улыбке.

— Поздравляю вас, — сказал он, — с повышением и присвоением звания «старший сержант». Вот приказ комдива. Принимайте группу!

— А Шмельков? — оторопел я.

— Шмелькова переводят в армейскую разведку. Вам вот, — старший лейтенант протянул мне новенькие полевые погоны с зеленым полем, перетянутые поперек широкой красной лычкой, — носите на здоровье.

Зажав погоны в ладони, бегом направился к хате, где квартировали разведчики. Здесь никого не было, и я, быстро сняв выбеленную солнцем гимнастерку, сменил мятые солдатские погоны на новенькие, сержантские. Не таясь, скажу, был рад и присвоению нового звания и тому, что отныне не рядовой, а командир. Душа моя ликовала. Подойдя к тусклому, засиженному мухами настольному зеркалу, я в течение нескольких минут приглядывался к себе, поворачивался и в профиль и в анфас.

Час спустя командир роты представил меня бойцам.

Вот стоят они, мои боевые друзья: Андрей Лыков, Ахмет Зиганшин, Борис Лухачев, Георгий Дмитриев, Михаил Даникиров. Еще вчера мы были в одном ранге, бойцы-разведчики, гвардии рядовые. Сегодня я уже для них командир, непосредственный начальник. Это радовало и беспокоило. Радовало, что меня заметил и выделил сам комдив, генерал. Беспокоило, что на мои плечи, как старшего группы, ложится много новых обязанностей. Я должен обучать и воспитывать подчиненных, следить за каждым, чтобы на боевом задании вел себя как положено, зря не подставлял голову под пули, знать, что кому можно доверить, у кого какие достоинства и недостатки, заботиться об их быте, здоровье, благополучии.

Да, нелегкая ноша свалилась на твои плечи, гвардии старший сержант!

Думаю, каковы были мои первые наставники, первые командиры отделений — строгий подтянутый Дорохин и весельчак Леша Шмельков.

Плохого о них не скажешь. Храбрые ребята. Опыта и умения им не занимать. А вот с бойцами Дорохин был немного суховат, официален, а иногда даже резок. Его побаивались, и особой откровенности в беседах между ним и солдатом не было. Шмельков, наоборот, вел себя с бойцами чересчур демократично, В отделении его любили, но как товарища. И звали его по имени — Лешка. Как командира себя он не нашел, и солдаты не смотрели на него как на командира. Он был равный им (таким себя показал), поэтому ни поверить ему в чем-либо безотчетно, ни положиться на него, ни пойти за ним они не могли. Счастье Шмелькова, что не попадал он в сложные ситуации, где бы от него потребовались воля, талант и выдержка командира, что в отделении все разведчики честно выполняли свои обязанности, руководствуясь велениями долга и совести. Иначе поведение, а может, и качества Шмелькова обернулись бы бедой для отделения. Слабохарактерность командира, нерешительность, безволие на войне гибельны.

Каким же должен быть командир? Где та золотая середина, которая позволит ему правильно построить взаимоотношения с подчиненными? Я невольно приходил к выводу, что все дело в умении сочетать строгость, требовательность с чуткостью и душевной заботой о каждом подчиненном, ну конечно, и в личном примере, в высоких моральных качествах командира. Стоит только сфальшивить в чем-нибудь, проявить качества, не свойственные традициям и законам нашего общества, — все! Авторитетом у подчиненных, тем более их любовью пользоваться не будешь. Ведь и в школах так. Ой как нужны каждому учителю качества хорошего командира и, наоборот: качества учителя — командиру.

Многое ли я знаю о своих подчиненных?

Вот маленький черноволосый Ахмет Зиганшин. В роте он почти всегда молчит, словно горе у него какое на сердце. Если с чем-либо не согласен, выскажет это прямо и резко. На задании проявляет решительность, сметку. Одно его губит: уж очень горяч. Всегда его надо одергивать.

У Андрея Лыкова мне нравится неистощимая веселость и бодрость. В какие бы переплеты мы ни попадали, никогда не падает духом: шутки, прибаутки так и сыплются с языка. Мне он часто напоминает погибшего Ягодкина.

Борис Лухачев в дни обороны на Северном Донце показал себя настоящим солдатом. Куда только девалась его обычная нерасторопность, мешковатость! Помню, ходили мы всей группой в наблюдение к Донцу. Ночь — зги не видно. А тут еще, как на грех, дождь шпарит.

Подошли впятером к самой реке. Плащ-палатки на плечах — хоть выжми. Сапоги чавкают в вязком иле. Житьишко — хуже не выдумаешь.

Шмельков вполголоса говорит:

— Вот тут, в камышах, и будет наш наблюдательный пункт. Дежурить по очереди.

Он оставил на берегу Лухачева с Зиганшиным, а нам с Лыковым шепнул:

— Вы их через полтора часа смените.

Оставили мы наблюдателей, а сами пошли прочь. Иду и думаю: «А где же эти полтора часа прокоротать? Здесь, на берегу, вместо деревни Хотомли одни развалины да трубы торчат. Ни одной уцелевшей хатенки. Солдаты сделали себе на месте пепелищ землянки. Но с жилплощадью у них очень туго: не разживешься.

Предприимчивый Леша Шмельков все же отыскал убежище — полуразрушенную землянку. Дверей в ней нет, раму вышибло. Продувает насквозь. Одна слава, что над головой крыша. Примостились мы кое-как на земляном полу, пригрелись, сон начал одолевать.

Через час меня разбудил Шмельков:

— Подъем, хлопец! Надо Лухачева с Ахметом сменить.

Направились мы снова к Донцу. Дождь чуточку приутих, и вокруг немного посветлело. Близилось утро. На той стороне реки уже выделялись контуры высокого лесистого берега. Оттуда испуганно, словно стремясь напомнить о себе, отстукала пулеметная очередь. Из камышей подполз к нам Борис. Смотрим: перемерз парень; зуб на зуб не попадает, губы лиловые, а глаза сияют.

— Две артбатареи засек, — прошептал он с гордостью. — Противник долго вначале манежил. Выстрелит из своей пушечки, потом молчит. Мы глаз не отрываем, наблюдаем. А дождь как из ведра. Невеселая картина. Сверху — вода и снизу — вода. Лежишь — ни гугу. И все-таки две батареи запеленговал. Вот смотрите где...

Мы укрылись мокрой плащ-палаткой. Шмельков чиркнул фонариком, и Борис жестким, не гнущимся от холода пальцем указал на карте местоположение двух засеченных им вражеских батарей.

Совсем недавно пришел к нам в разведгруппу Георгий Дмитриев. Высокий, стройный как молодой дубок. Он добровольцем, когда ему еще не было восемнадцати лет, ушел на фронт. Был зачислен в артиллерийский полк, но там не ужился и стал писать рапорт за рапортом, чтобы его перевели к нам. С бойцами роты как-то сразу сдружился. Но характерец у него свой, особый. Если что не по нем, вскипит, загорится. Не подходи. Однако через минуту уже остывает и зла не помнит. Разведчик из него будет добрый. Раза два уже ходили с ним на задание. Находчивый, инициативный.

Трудно привыкать к командирской должности. Часто забываешь, что ты уже в новом качестве. Правда, напоминают сами бойцы. Все реже слышишь при обращении прежнее «Петрович», «Николай», все чаще и чаще звучит «товарищ гвардии старший сержант».

* * *

— Готовьте группу на задание, — приказал мне на следующее утро старший лейтенант, встретившись со мной у ротной каптерки. — «Язык» сейчас нужен как воздух. По сведениям, немцы перебрасывают на наш участок фронта свежие части. Надо проникнуть в тыл и захватить пленного.

Командир роты вытащил из планшетки карту и, взяв карандаш, указал на ней заштрихованный четырехугольник — населенный пункт. Мерефа! Знакомое село. Полгода назад, февральской ночью, мы прошли отсюда в тыл к немцам. А сегодня Мерефа занята гитлеровцами.

Направляюсь к своим ребятам. Иду, а самого берет оторопь. Ведь это первая вылазка, которой буду руководить я, старший группы, командир. Не опозоримся ли? Справимся ли с задачей? А вдруг неудача? Тогда придется краснеть перед старшим лейтенантом, перед всей ротой. Пальцами будут указывать: новоиспеченный сержант сел в калошу.

Собираю солдат, рассказываю им о поставленной задаче. Повторяю слова ротного о том, что «язык» нужен как воздух» и что от «нашего поиска зависит успех наступления». Ребята меня выслушали молча и сразу же принялись протирать автоматы, заряжать патронные диски, а Лухачев как бы мимоходом заметил:

— Ну что ж, обновим командира...

Равнодушие бойцов меня крайне огорчило. Задание ответственное: поход в тыл, захват пленного. А им и горюшка мало. Выслушали задачу — и молчок. А ты, командир, мозгуй...

И вот мы на боевом задании: я, Дмитриев, Лухачев, Зиганшин, Лыков. На нас светло-зеленые маскировочные халаты. На ногах мягкие сапоги.

К вечеру мы осторожно подобрались к Артемовке, маленькому полусожженному хуторку. Есть ли тут немцы?

— Разрешите, я мигом разведаю, — обратился ко мне Жора Дмитриев. Я кивнул головой, и Жора исчез в кустах. Минут через десять он вернулся и скороговоркой доложил:

— Гитлеровцы еще вчера ушли. Половину хутора спалили.

Итак, Артемовка — «нейтральный» хутор. Входим в него. Вокруг нас столпились жители. Завязался разговор.

Подошел тощий, сгорбленный старик в поношенном суконном пиджаке. На лацкане его белел георгиевский крест. Узнав, что мы разведчики и на рассвете собираемся проникнуть в Мерефу, занятую немцами, он сказал:

— Я вам, хлопцы, такую тропку покажу, — дед озорно подмигнул, — что вы у германа под носом пройдете и он вас не заметит.

Концом суковатой палки старик показал на земле, как нам двигаться.

— Открыто в Мерефу ходить не треба, — пояснил он, — на патрулей наткнетесь. А вот кукуруза до самого села ведет. Тильки, хлопцы, осторожность велику соблюдайте. Я сам ще в японскую войну тоже в разведке служил. Лихая работа! Як говорят: «Или грудь в крестах, или голова в кустах».

В Мерефу вышли задолго до рассвета. По совету старика свернули на кукурузное поле. От обильно выпавшей росы маскхалаты хоть выжми. Около двухсот метров ползем по-пластунски. Вымокли с головы до ног, словно в воду окунулись. Наконец на посветлевшей кромке горизонта замечаем островерхие крыши хат. Начались огороды.

До нас доносятся наводящие тоску звуки.

— Псы завыли, — прошептал Лыков. — Ну и фашисты. Всем насолили, даже собакам.

И вдруг — что это? Словно из-под земли, среди картофельной ботвы, показывается старушечья голова в платке. Приглядевшись внимательней, различаем среди длинных стеблей какие-то сундучки, жестяные ведра, одеяла. Подползли ближе и только тут увидели, что старушка стоит на дне выкопанной траншеи, обложившись домашней рухлядью.

В недоумении переглядываемся. Старуха тоже смотрит на нас удивленно и испуганно, не понимая, что мы за люди.

Дмитриев откинул зеленый капюшон маскхалата, снял с себя пилотку и показал на звездочку:

— Не бойся, бабуся, русские мы...

Истомленное лицо старушки вспыхнуло:

— Родненькие вы мои, хлопцы милые! Да откуда же вы? — Она с тревогой оглянулась по сторонам, зашептала: — Куда же вы идете? Ведь в селе герман...

Лыков, усмехнувшись, ответил тоже шепотом:

— А мы, бабуся, его как раз и ищем.

— Почему вы на огороде прячетесь? — спросил я. Старушка сокрушенно покачала головой:

— Все это дед мой зробил. Герман, говорит, на сих днях тикать должен. Возьмет да напоследок и спалит хату. Вот и порешили мы с ним добро на огороде схоронить. Прошлой ночью старый мой яму вырыл, сюда рухлядь и снесли, а вот нияк не уложим. — Женщина указала рукой на сундучки и ведра. — А я жалкую и старого ругаю: зачем вин такое дело начав. Умирать, так в ридной хате, а вин и слухать не хочет. Из ума выжил старый! А вон и вин!

К нам подходил высокий старик. У него еще бодрая осанка, крепкие жилистые руки. Узнав, что мы красноармейцы, по-отцовски обнял каждого.

Старик указал на соломенные верхушки крыш, видневшиеся справа:

— Германа тут в хатах совсем нема: партизан боится як огня, а це хаты с краю стоят. А вот в тех, — он указал узловатым пальцем влево на ряд белевших между кустами домов, — богато. В каждой на постое солдаты.

Поблагодарив старика, осторожно поползли огородом. Вот заросший лебедой двор. Оглядываемся — вокруг ни души. Полусогнувшись, перебегаем двор, бесшумно открываем калитку, и густая зелень сада надежно принимает нас в свои объятия.

В саду пышно разрослись яблони. Колючие низкорослые кусты крыжовника, буйная поросль малины, смородины делают наше убежище еще более скрытым от людских глаз.

Постепенно разгуливается день. Солнечные лучи, проникая сквозь частую сетку листвы, образуют на траве пестрый кружевной узор. На листьях алмазами сверкает роса. Пахнет яблоками, и кажется, что на земле — мир, спокойствие, тишина.

Сад окружен высоким плетнем. Сразу за ним — сельская улица, слева изгородь примыкает к соседнему двору. Временами до нас доносятся чужие голоса. Подползаем вплотную к плетню, неотрывно смотрим сквозь щели. По улице изредка проходят немецкие солдаты. Вид у них неважный: худые, заросли жесткой щетиной.

Ахмет нервничает. Зрачки его сузились, в них заметен жесткий блеск. Слышу его горячий шепот:

— Очередью бы их срезать!..

Не спеша, журавлиным шагом прошел долговязый офицер. Этот выхоленный, надменный: сапоги блестят, китель отутюжен. Видимо, из штабных. Вот бы заарканить такую птицу!

Солнце в зените. Если никто из немцев случайно не забредет в наше убежище, до темноты можем себя считать в безопасности. А ночью при уходе в подразделение наверняка захватим какого-нибудь завалящего гитлеровца.

До темноты! Какая же выдержка нужна разведчику, чтобы целый день просидеть на земле под носом у врага, не имея возможности ни встать, ни пройтись, ни даже кашлянуть, ни захрапеть, если ненароком уснешь! Да, только ночь, темная глухая ночь — подруга и спутница разведчиков.

— Вот что ты хошь делай, — шепчет Лухачев. — Смотрю сейчас на немцев, а у самого поджилки дрожат. Днем... Светло. Страшно! Ночью — другое дело. Хватай его в обхват, запихивай в рот пилотку и волоки волоком.

К часу дня на улице становится пустынно. Наверное, у немцев начался обед.

Выбрав в саду самый глухой уголок, мы тоже принимаемся за трапезу. Лыков вытащил из вещмешка банку консервов, нарезал хлеб.

— По стопке бы еще, — Андрей щурит в улыбке свои васильковые глаза, — совсем бы здорово вышло! А потом бы песню сыграть. Представляю, как бы фашисты переполошились...

Лухачев прыскает и закрывает в страхе рот рукой.

Внезапно со стороны калитки послышался какой-то шорох. Кто это?

Взяв автоматы наизготовку, мы осторожно ползком обогнули кусты и замерли! Немец! Отперев калитку, он идет не торопясь, рассеянно оглядывая на яблонях румяные плоды. Собой высокий, поджарый. На голове офицерская фуражка. До него не более десяти метров. Взглянув друг на друга, без слов решаем, что делать. Захватить в плен офицера для разведчиков весьма соблазнительно. Вместе с Лухачевым подползаем к немцу справа, Зиганшин с Лыковым — слева, Дмитриев — с тыла. Офицер ничего не подозревает и все дальше уходит в глубь сада. Что его потянуло сюда? Видимо, колхозные яблочки. И в тот момент, когда он, подойдя к одной из яблонь, занес было руку, вдруг, как удар бича, раздался возглас:

— Хенде хох!

Немец быстро обернулся и машинально поднял вверх руки. Пятеро вооруженных парней, одетых в зеленые маскхалаты, в упор наставили на него дула автоматов. Лицо офицера покрылось мертвенной бледностью. Серые губы бессвязно шептали:

— Партизанен! Партизанен!

Я быстро вынул у него из кобуры парабеллум, а из внутреннего кармана френча — бумажник с документами.

Занятые офицером, мы не заметили, как в сад вошел еще один фашист. Раздвинув кусты, он испуганно взглянул на нас, на захваченного офицера и затем кинулся бежать. Дмитриев быстро переставил автомат на одиночный патрон и спустил курок. Фашист упал. Теперь нельзя терять ни секунды. Нас могут обнаружить в любой момент. Брючным ремнем связываем пленному руки. У убитого берем документы. Теперь остается главное — уйти незамеченными. Самое страшное — проскочить улицу. В эту минуту она пустынна.

— Дмитриев, вы за направляющего! — приказал я Жоре.

Вытягиваемся цепочкой. Впереди — Дмитриев, за ним Лухачев, Зиганшин, Лыков, пленный немец и я — замыкающим. Немцу трудно: мешают связанные руки. Но я подталкиваю его сзади прикладом автомата, тороплю:

— Шнеллер лауфен, шнеллер лауфен![6]

Забегаем в чей-то двор. Только бы не напороться на вражеских солдат. И вдруг тонко просвистели пули. Нас, видимо, обнаружили. Мы поползли. Стрельба не утихает. Но вот она, спасительная кукуруза! Мы уже не видны немцам. Да и сами фашисты, наверное, напуганы и ошеломлены. Кто, как не партизаны, средь бела дня могли ворваться в село, убить солдата и утащить офицера?

Вскоре мы благополучно прибыли в Артемовку. Снова собираются жители, сурово смотрят на пленного. Одна из женщин, выдвинувшись вперед, указала ему на пепелище:

— Что ты наделал, фашист поганый?

Я просматриваю бумажник пленного. В синем конверте нахожу завернутый в бумагу орден Железного креста и удостоверение на имя офицера-эсесовца.

Потом, после допроса пленного в штабе дивизии, ко мне подошел переводчик Игорь Глаголев.

— А знаете, Николай, как отозвался о вас этот фриц? — сообщил он. — Сказал, что он удивляется смелости и отваге советских разведчиков...

Сегодня бойцы отдыхают. В хате — духота, жарища, мухи. Андрей, растирая кулаком покрасневшие от бессонницы веки, предложил мне:

— А что, если в хозяйском саду, под яблоней? Здорово бы храпанули!

Я согласился. Ребята перенесли туда шинели, плащ-палатки, разостлали их в холодке, под яблоней, разлеглись рядком, и через минуту сад огласился звонкими носовыми свистами, густыми басовыми храпами.

Вот они лежат, разметавшись во сне, мои милые побратимы. Андрей распластался на животе, приложив ухо к земле, словно прислушивается к чему-то; Ахмет с Борисом согнулись калачиком, точь-в-точь как детишки; Жора лежит на спине, раскинув руки.

Спите, друзья мои, спите...

Одно меня беспокоит: как бы не сыграли тотчас подъем. Ох и трудны эти бесконечные переходы для нашего брата солдата!

Я тоже захотел вздремнуть вместе с ребятами. Но едва закрыл глаза, как меня окликнули: вызывал старшина роты. Я направился к каптерке, сердце у меня так и екнуло: наш кок Коля Сергеев уже укладывал в повозку продукты, а ездовой Андрей Векшин запрягал Чубарого. Значит, скоро снимаемся.

Эх, не дадут выспаться ребятам!

Подошел старшина Копотов. Человек он хозяйственный, большой хлопотун и ротное имущество содержит в отличном состоянии. К бойцам относится несколько свысока и всегда обращается лишь официально: «Товарищ боец», «Товарищ красноармеец». Наоборот, сержантов называет только по фамилии и всегда на «ты».

— Ну, вот, Пустынцев, — старшина протянул мне несколько пачек махорки, — получай на всю группу. Экономьте. Это на целую неделю. Через час готовьтесь к переходу. Кстати, как у вас с обувью? Нужно ремонтировать? Завтра на привале просмотри и дырявые отнеси Векшину.

Я пошел к своим ребятам. На душе скверно: жаль будить! Ведь сколько бессонных ночей впереди!

Через полчаса дежурный по роте скомандовал: «Подъем». Ребята, поднимаясь, потягивались, беззлобно чертыхались.

Я еще издали увидел у наших запряженных повозок какую-то девушку в солдатской форме.

«Уж не медичка ли Тоня? — подумал я. — Может, Борьку пришла проведать?»

— Не ваша ли зазноба пожаловала? — спросил я Лухачева.

Борис отрицательно мотнул головой, но на его худощавом лице почему-то появились беспокойство, растерянность. Он торопливо натянул сапоги, надел гимнастерку и нетвердым шагом направился к обозным повозкам.

Наш ротный кок Коля Сергеев вперевалочку спешил ему навстречу. Вот они поравнялись, и Коля с виноватым видом что-то стал ему говорить. До меня донеслись слова:

— Вот незадача, брат... Тоньку-то твою того... при бомбежке накрыло... Вчера налет был. Сейчас санитарка из санбата сказывала.

Борис стоял не двигаясь, ко всему безучастный, и ни один мускул не дрогнул на его будто окаменевшем лице.

— Вчера ее и похоронили, — продолжал кок. — Да ты не горюй, Борис. Она, война, никого не щадит.

Вокруг собрались бойцы. Уже все знали о горе солдата, стояли молча, потупившись, только Воронцов небрежно бросил:

— Брось, браток, о них убиваться... Этих девок...

На него зашикали, а Зиганшин зло выдохнул:

— Дурак! Ничего не понимаешь. Тоня хороший девушка был. Борис любил ее. А ты... Глупость болтал...

— Сам ты глупость, — огрызнулся Воронцов. — Подумаешь... Любовь нашел.

Дмитриев подскочил к нему и, сжав кулаки, процедил:

— Заткни глотку, трепло несчастное. Вывеску разрисую!..

Андрей Векшин тихонько дотронулся до плеча Бориса:

— А ты, парень, поплачь, поплачь... Оно сразу и полегчает. Выплакать его, горе, нужно. Слезьми...

Говорит «Венера»

Погожим сентябрьским утром мы возвращались с боевого задания. Шли мимо хутора Сычевки. Над хутором долго кружил «юнкерс», словно высматривая что-то. Потом, круто развернувшись, он спикировал, сбросил на хуторок одну за другой три фугаски и скрылся.

В небо взвились столбы черного дыма. Запылали хаты. Лыков с Зиганшнным кинулись к крайней избе, крыша которой уже была объята пламенем. Через несколько минут они вернулись. Лыков что-то бережно держал за пазухой и улыбался.

— В избе ни души, — сказал он. — Наверное, все попрятались. А вот животинку спас.

Андрей вытащил из-за пазухи крохотного котенка. Тот испуганно таращил свои круглые зеленоватые глазки и жалобно мяукал.

Дома Лыков раздобыл у хозяйки молока, налил в блюдце и с умилением долго смотрел, как присмиревший котенок жадно лакал, захлебываясь и отфыркиваясь.

...Третья фронтовая осень. Темп нашего наступления нарастает с каждым днем. Войска Степного фронта теснят группировку противника, прикрывавшую кременчугское направление. Разгром врага здесь дает нам возможность выйти к Днепру и развернуть в последующем боевые действия на Правобережной Украине. К Кременчугу, к переправам через Днепр выходили немецкие дивизии из-под Полтавы, Ахтырки, Харькова. Предстояли ожесточенные бои.

В эти дни к нам в разведгруппу прикомандировали двух радистов с переносной радиостанцией.

Начальник радиостанции старший сержант Попов, низенький, сухощавый паренек, не понравился разведчикам. Он замкнут, молчалив и на все вопросы бойцов отвечал односложно: «да», «нет». Его большие серые глаза смотрели на людей угрюмо, исподлобья.

— Ну и характерец! В каком только лесу рос? — качали головами разведчики.

Зато его помощник Беспалов — плечистый, длиннорукий — отличался веселым нравом и часто подтрунивал над своим начальником.

Разведгруппа получила задание проникнуть в деревню Карповка, занятую гитлеровцами, и оттуда радировать о скоплении танков и автомашин. Нам выдали кодированную карту. Она разграфлена, как шахматная доска, на квадраты, и каждый из них обозначен особыми значками.

Я смотрел на новичков и думал, как они покажут себя в деле? Ведь от умелой работы радистов во многом зависит успех предстоящей операции. Знал же я о них немного: оба участвовали в боях, показали себя с хорошей стороны. Но ведь здесь разведка, поход в немецкий тыл, все новое, незнакомое, связанное с большим риском.

Вплотную к Карповке примыкал густой орешник. Попробуй-ка найди кого в такой зеленой чаще! Захватив радиостанцию, мы незаметно проникли на окраину села, залегли вблизи проселочной дороги, размытой недавним дождем. По ней проносились немецкие грузовики, лязгали прицепами самоходные орудия.

На противоположной окраине деревни вилась невидимая в кустах речка. Через нее перекинут деревянный мост. Послал Зиганшина к переправе. Через час он вернулся.

— У моста грузовики. Много. Двадцать штук насчитал.

Приказываю Попову развернуть рацию. Тот быстро установил полутораметровый штырь антенны и вопросительно посмотрел на меня:

— Что будем передавать?

Составляю текст радиограммы: «В квадрате 4-а, у переправы, обнаружено до двадцати автомашин».

Попов молча кивнул головой, надел наушники. Слышу его глуховатый голос:

— Ну вот, «Венера». За дело, значит, примемся...

Монотонно пиликает морзянка: пи-пи-пи-пи. Где-то в вышине, в сумрачном ночном небе, летят шифрованные слова донесения. Сейчас их примут в нашем штабе, и тогда заговорит артиллерия.

Беспалов ухмыляется в темноте:

— Вот, Семен, сейчас твоя радиограмма до самого генерала дойдет. Шутка ли! Генерал и спросит: «Кто это передавал?» А ему по всей форме отрапортуют: «Начальник рации гвардии старший сержант Попов». — «Молодчина, — скажет, — этот старший сержант. Немедленно представить его к награде». Тут, конечно, писаря засуетятся, наградные листы начнут заполнять. И дело уже запахнет не медалью, а орденом... Скоро по всей армии будут знать радиста Семена.

Попов сердито машет рукой:

— Да отвяжись ты, балабон!

Спустя четверть часа в районе переправы бабахнули взрывы. Черная окраина неба вздыбилась желтыми языкатыми огнями.

Незадолго до рассвета по невидимому проселку прогрохотал тяжелый грузовик. Он оказался последним.

В деревне воцарилась тишина. Поеживаясь от сырости, торопливо составляю донесение: «Противник оставил Карповку».

Теперь уже не остерегаясь, Попов кричит в микрофон:

— «Земля»! Я — «Венера»! Противник оставил Карповку.

Розовый свет контрольной лампочки освещает счастливое, возбужденное лицо радиста.

К утру возвратились в свою часть и заснули как убитые. В полдень дневальный по роте Карасев тормошит нас:

— Подъем! Обед проспите!

Голос у него зычный, как полковая труба.

Лыков спросонья бурчит:

— Ну чего глотку дерешь? Пристал как банный лист...

После обеда старший лейтенант выстроил роту. Недоуменно переглядываемся: что за парад? Оглядев притихшие ряды, командир роты приказал:

— Разведгруппа Пустынцева, четыре шага вперед!

Что бы это значило? Может, головомойку учинят? За что только?

— Сми-и-р-н-о-о! — проносится по рядам голос ротного. — Слушайте приказ командующего армией: «За образцовое выполнение боевого задания, выразившееся в своевременной передаче данных об отходе противника из населенного пункта К., разведчикам группы гвардии старшего сержанта Пустынцева от лица службы объявляю благодарность.

Командующий пятьдесят седьмой армией генерал-лейтенант Н. А. Гаген».

В этот день мы словно именинники. Нам пожимают руки, поздравляют.

— А ведь, братцы, так и до ордена недалеко! — без умолку тараторит Лыков, блестя своими ясными, как весеннее небо, глазами. — Есть у меня медаль. Скучновато ей одной. Неплохо бы рядом орденок прицепить, скажем Славу или Красную Звезду.

Давыдин дружески хлопает его по плечу.

...Прошло уже больше трех недель как меня назначили старшим группы. За это время я хорошо пригляделся к своим ребятам... В Георгии Дмитриеве меня больше всего восхищает смелость и выдержка. В любой обстановке он никогда не дрейфит, не теряется.

Лухачев незаменим во время наблюдения, особенно ночью. Тут уже можно быть уверенным: глаз не сомкнет, все прослушает, высмотрит.

Зиганшин — мастер броска. Лучше его никто не сможет абсолютно бесшумно подкрасться к фашисту и схватить его.

У Андрея Лыкова цепкая память и острый глаз следопыта. По каким-то еле заметным признакам он может безошибочно сказать, сколько немцев проходило по этой тропке, кто из них офицеры, кто рядовые, когда останавливались на привал, что ели. Очень хорошо запоминает ориентиры.

И вот мы снова на задании. Идем обочиной проселочной дороги. Чуть брезжит хмурый сентябрьский рассвет. Тяжело радистам. Щупленький Попов часто останавливается, вытирает ладонью лоб. Ящик с рацией после семикилометрового перехода словно набит камнями. Но от Семена не услышишь ни одной жалобы. Зато его помощник Беспалов поминутно чертыхается.

Подходим к Николаевке. В сером сумраке, опершись в небо, маячат острые крыши хат. Я развернул карту: большое село. Не напоремся ли на противника? Ползком подобрались к первой хате. Дмитриев постучал в низенькое, занавешенное изнутри дерюгой оконце. Никакого отзыва.

Ко мне подполз Лыков, протянул запыленный окурок:

— Нашел на дороге. Еще горяченький. Враг где-то недалеко.

Мы постучали еще раз:

— Свои же мы, русские. Откройте!

Опять ни звука. Что за чертовщина!

В сенцах осторожно скрипнула дверь. Тонкий мальчишеский голосок сказал изнутри:

— Так я вам и поверил. В селе герман, полицаи. Нема Червоной Армии.

— Мы русские, понимаешь?

В сенцах слышно приглушенное шушуканье. Потом звякнула щеколда, и на пороге показалась немолодая женщина вместе с босоногим мальчишкой лет двенадцати. Вид у мальца был воинственный. Худенький, вихрастый, в заплатанной ситцевой рубашонке, он заслонил собой женщину, держа за спиной топор. Оба боязливо смотрели на нас, незнакомых людей в зеленых маскировочных халатах.

— Да ты брось топорик-то, мальчуган, — сказал Лыков. — Он еще тебе пригодится. А мы русские, малец, самые настоящие, красноармейцы...

Но женщина и мальчик продолжали настороженно оглядывать нас.

— От самой Москвы идем, — добавил Жора.

Слово «Москва» будто растопило подозрительность хозяев.

— Сынки вы мои! — только и сумела промолвить женщина и тонко, по-бабьи запричитала: — Угнали германы и полицаи наших людей, жинок богато... Тильки зараз их провели...

Раздумывать было некогда: ведь почти на наших глазах угоняли в Германию беззащитных людей. Я подозвал к себе Лыкова и Лухачева.

— Выясните, сколько конвоиров сопровождает.

Разведчики вскоре вернулись, сообщили, что конвоиров — полицаев и солдат — человек десять.

Мы решили отбить наших людей. В центре села шел большой обоз. По обе стороны его шагали конвоиры. Скрипели телеги. Слышался женский плач, грубые окрики, матерная брань. С правой стороны обоза, ближе к нам, рослый полицай в синей немецкой шинели держал наизготовку немецкую винтовку. Он повернул к обозным красную пьяную рожу и закричал:

— Не хныкать, бисовы души!

Так вот он каков, предатель в фашистской шкуре!

Мы подобрались совсем близко. Я дал сигнал, и сразу же короткие автоматные очереди резанули по конвойным. Прошитый пулями, ткнулся в обочину дороги краснорожий полицай. Конвойных охватила паника. Бросая винтовки, они начали разбегаться. Вот один из них, пригнувшись, впопыхах забежал на чей-то двор, сбросил с себя шинель. Но предателю не удалось скрыться: и во дворе его настигла меткая пуля.

Обоз остановился. Нас сердечно обнимали, горячо благодарили. У многих на глазах были слезы. Слышались возгласы:

— Век вас, хлопцы, не забудем!

— Вызволили из проклятой неметчины!

Теперь на лицах людей сияют счастливые улыбки, кто-то успел уже затянуть песню — так велико было ликование людей, которые всего несколько минут назад считали себя обреченными. Многое пришлось повидать на войне, но и теперь не перестаешь убеждаться, какими заклятыми врагами нашего народа были фашисты. Гитлеровцы начали обстреливать село из орудий. Со злобным ревом, судорожно вздымая вверх черные комья земли, рвались снаряды. Мы забежали в один из дворов, отыскали в нем неглубокую траншею, укрылись в ней. Начальник рации Попов проделал в окопе нишу, поставил туда свою радиостанцию и виновато посмотрел на ребят:

— Боюсь, как бы осколком не стукнуло.

Бойцы рассмеялись:

— Заботливый сержант! О своей голове так не старается, как рацию бережет. Молодец!

Пересекая улицу, делая короткие перебежки, бежал босоногий мальчишка, тот самый, что еще утром так неохотно открывал нам двери своей хаты. Курносое лицо его раскраснелось.

— Куда тебя несет, пострел? — выругался Попов. — Еще попадешь под снаряды.

— Дяденьки, а дяденьки, — .тоненьким голосом защебетал малец. — Вас ищу. Я знаю, где у германа пушки стоят. Тут недалеко, в хуторке. Там конюшня колхозная, так пушки позади, в лощинке, в кустах. Стволы у пушек длиннющие-длиннющие. Вчера вечером я корову мимо хутора прогонял, все видел.

— Товарищ Дмитриев, — обратился я к Георгию, — попытайтесь узнать, сколько в хуторе немцев.

Тот кивнул головой и исчез в кустах.

— И меня направьте в разведку, товарищ командир, — попросил мальчуган. — Дорогу туда хорошо знаю.

Дмитриев вернулся через полтора часа. Нам и ждать его надоело. По разгоряченному лицу градом катился пот.

— Чуть на часового не напоролся... Немцев там человек полсотни, не больше. Малец правду сказал. Шесть орудий установлены за конюшней. Крупнокалиберные, видать. Лежу в кустах, а сам глаз не отрываю от одной хатенки, что на окраине хутора стоит. Хатенка самая обыкновенная, под соломенной крышей. К стене приставлена лестница. Смотрю и думаю, для чего тут лестница? Прошло минут пятнадцать — двадцать. Вижу, два немца по лестнице на чердак взбираются. Эге, думаю, здесь у них НП. Видно, с чердака корректируют огонь.

Я быстро составил радиограмму, передал ее Попову. Тот молча положил листок на землю и сам лег животом на траву. Слышу его настойчивый голос:

— «Земля, земля», я — «Венера»! В квадрате восемьдесят шесть обнаружена артиллерийская батарея и наблюдательный пункт...

Дмитриев обернулся ко мне:

— Разрешите, я мигом туда домчусь. Посмотрю, как будут ложиться наши снаряды.

— Правильно, действуйте! Только глядите, как бы под свои не угодить.

— Свои-то они добренькие, пожалеют, — улыбнулся Георгий, вскинув на плечо автомат.

Мы ждем. Минуты кажутся вечностью. Но наши молчат. Неужели не получили донесение?

Внезапно вдали возник глухой воющий гул, похожий на отдаленные громовые раскаты. Тишина мгновенно разорвалась, и страшные взрывы потрясли окрестность. Это ударили наши гвардейские батареи.

Прибежал Дмитриев, сияющий, взволнованный:

— Эх и задали фашистам жару. Сам видел, как ахнет наш стодвадцатидвухмиллиметровый! В самую батарею угодил. От ихних пушек только одно мокрое место осталось.

Прильнув к микрофону, Попов докладывает:

— Говорит «Венера»... В квадрате восемьдесят шесть батарея накрыта.

Я вижу, как в усталых глазах старшего сержанта блестят слезы радости.

Под вечер мы возвращались в свое подразделение. На дворе уже догорали последние дни бабьего лета, удивительно теплые и сухие, какие часто бывают в здешних местах, на Днепропетровщине. В прозрачном воздухе неслись тонкие серебряные нити паутины и пахло терпким запахом зрелого винограда.

В одном из хуторов колхозники угостили ребят арбузами. Сочные розовые ломти словно таяли во рту. Хотелось есть еще и еще. Но на душе у всех было как-то тоскливо, неспокойно. Чем-то бередил ребят этот духовитый арбузный аромат. Бойцы молчали. А Лухачев тихонько заговорил, казалось, сам с собой:

— Эх и здорово все-таки до войны жили... Сколько этих арбузищев у нас в колхозе, на Смоленщине, выращивали! Пропасть! Посмотришь: лежат на бахче, точь-в-точь как шары. Крупные, атласные... Их целыми полуторками на базар вывозили.

А вот и рота. В безлесной балке стояли знакомые повозки, кудрявился дымок из трубы нашей «ходоварихи», тут же хлопотал кок в белом колпаке, помешивая половником в котле. Пахло вкусным, аппетитным борщом.

Ко мне подошел Леша Давыдин. Скуластое лицо его было сумрачно и печально.

— У нас несчастье... Большое, — вполголоса заговорил он, не поднимая головы. — Саша Трошенков убит... Вчера на задании... Осколком снаряда.

— Саша? Не может быть?! — Я судорожно схватил его за руку, еще не веря в возможность такой потери.

— Вчера и похоронили, — продолжал Леша каким-то странно спокойным голосом. — Пошел в наблюдение... Подобрался к самому боевому охранению... Он знаешь какой отчаянный был. Все высмотрел, доложил командиру. И опять пополз. И тут его стукнуло. Метрах в семи снаряд разорвался. Осколком в самую спину угодил.

И вот нет Саши. Как тяжело слышать об этом. Ходишь по расположению роты и все думаешь: «Вот заверну за каптерку — и увижу его, плотного, краснощекого, с милой лучистой улыбкой».

В тот вечер, еле сдерживая слезы, я написал некролог о Саше и отнес его в редакцию «дивизионки» «Вперед к победе». Вырезку из нее, пожелтевшую от времени, храню до сих пор.

Для советского солдата нет преград

В боях за Днепр

День и ночь по пыльным проселкам, по большакам неудержимым потоком идут бойцы на запад. Даешь Днепр!

Уже остались считанные километры, отделявшие нас от великой русской реки. И вот через несколько часов мы у цели: вступаем в деревушку, расположенную на берегу Днепра. Выглядит она печально. Хаты изрешечены осколками снарядов и бомб, уныло маячат глинобитные стены без крыш. Тревожно плещутся о берег холодные днепровские волны...

Не о тебе ли, Днепр, думали мы в морозные январские ночи, отправляясь в боевые походы от заснеженного Дона? Не о тебе ли мечтали, идя в бой, теряя в свинцовой метели верных друзей, часами лежали на снегу, прижатые шквальным пулеметным огнем? И в солдатских блиндажах, и в землянках звенела о тебе крылатая песня:

У прибрежных лоз, у высоких круч

И любили мы и росли,

Ой, Днипро, Днипро, ты широк, могуч,

Над тобой летят журавли...

Осеннее небо, затканное в серую наволочь туч, опрокинулось над рекой и степью.

Вечером меня вызвал начальник разведотдела дивизии майор В. В. Рахманов. Худощавое лицо его было бледным и утомленным. Он пододвинул мне табурет. На столе испещренная разноцветными знаками карта. Майор осторожно ведет остроотточенным карандашом по извилистой голубой линии. Днепр! Я читаю названия населенных пунктов правобережья — Бородаевка, Домоткань... Голос майора спокойный, неторопливый.

— Изо всех сил цепляются гитлеровцы за этот рубеж. Понимаете, как важно сейчас переправиться на тот берег, проникнуть к ним в тыл и оттуда передать по рации данные о расположении батарей, скоплениях танков? Сегодня же подготовьте группу и с наступлением темноты выходите на задание — переправляйтесь на правый берег.

Еще засветло мы отыскали на протоке лодку-плоскодонку, спрятали ее в кустах.

Вначале все, казалось, складывалось в нашу пользу. И сплошная облачность (значит, бомбежки не будет), и предстоящая ночная темень. Но с наступлением сумерек ветер разогнал тучи и в лиловой пустыне неба стали зажигаться звезды.

— Ну, теперь жди «юнкерсов»!

Правее нас готовятся к переправе пехотинцы. Время плыть. За рулевого у нас Ахмет Зиганшин. Дело ему знакомое, привычное: родился и вырос под Казанью, на Волге. Радисты Попов и Беспалов осторожно перенесли на корму радиостанцию. Лодка отрывается от берега. Вместо весел обломки досок. Сменяя друг друга, гребем ими. В темноте вода кажется черной, как машинное масло.

Попов, уроженец воронежских степей, впервые на такой реке. Усевшись на дно лодки, он крепко вцепился пальцами в края бортов, Беспалов тихонько подтрунивает над ним:

— А ты, Сеня, не бойся. Вода в реке проточная, течение быстрое. Упадешь — обязательно к берегу прибьет.

Тишина. К бортам, тихонько позванивая, жмется Днепр. И вдруг, словно по сигналу, в ночное небо взвивается несколько зеленых ракет. Яркая малахитовая стежка судорожно затрепетала на поверхности воды. Метрах в двухстах от нас в реку ударил снаряд, взметнув вверх водяной столб. В вышине загудели невидимые «юнкерсы».

— Смотри, смотри, — Лыков указал на небо. — Вот и «свечки» фашист повесил. Теперь жди гостинцев. Самых горяченьких.

— Эх, говорил я, надо было раньше переправу начать! — с досадой вымолвил Лухачев. — А теперь еще как сказать. Такая кутерьма начнется...

— Ну и нудный ты, Борька, — перебил его Лыков. — Все наперед знаешь...

Сверху нарастал вой моторов. Теперь снаряды и авиабомбы все чаще падали в район переправы. Пенные фонтаны воды вздымались на месте взрывов. Усиливался артиллерийский обстрел. Яростные волны, поднятые разрывами, изрядно качали нашу утлую лодчонку — вот-вот перевернут. Но все ближе и ближе темная громада правого берега. Гребем изо всех сил. Вдруг рядом с лодкой шлепнулась фугаска. На нас обрушился ливень. Лодка накренилась, стала наполняться водой. Радисты успели взвалить себе на плечи ящики с рацией. И по пояс в воде, держа над головой автоматы, мы наконец добрались до берега.

Я указал бойцам на затопленную лодку:

— Надо побыстрее замаскировать наше суденышко.

Взявшись за борта, ребята вытащили лодку на песок и спрятали в прибрежных кустах.

Правее нас, на крутом яру, деревушка Бородаевка.

Невдалеке по берегу высаживаются наши пехотинцы. При свете ракет, висящих над Днепром, нам хорошо видно, как они карабкаются по крутому песчаному откосу. Не умолкает ружейно-пулеметная стрельба. Бородаевка была взята с ходу. Это первый крохотный плацдарм нашей части на Правобережье.

Вытянувшись цепочкой, осторожно пробираемся между кустами. Идем на юго-запад. Невдалеке должна быть проселочная дорога. Прислушиваемся. И ночью не утихает бой за Днепр. Посылаю в разведку Лыкова. Минут через десять он возвращается. Голос Андрея встревоженный:

— Слышал гудок автомашины.

По-пластунски доползаем до обочины дороги. Ложимся в кустах: Отчетливо доносится шум мотора. С каждой секундой он все явственнее. Вот между ветвями вспыхнули синие огни фар. Машина проходит на большой скорости. На какие-то доли секунды в кабине водителя возник острый, как у хищной птицы, профиль немецкого офицера. Он показался мне зеленым и страшным, как ночное привидение.

Миновав проселок, пошли по сжатому полю. Через час наткнулись на скирд соломы. Здесь решили сделать привал. Радисты сняли с плеч ношу.

Беспалов опять подтрунивает над своим начальником:

— Надо в историю записать, как Семен Днепр форсировал. Небось вся душа от страха в пятки ушла.

В другом месте шутка балагура Беспалова вызвала бы оживление среди бойцов, но разве теперь до этого? Вокруг тревожная ночная мгла. К полуночи небо вновь замазалось густым тестом облаков и стал нудно накрапывать мелкий дождь. Каждый шорох заставлял вздрагивать, прислушиваться.

Решили взобраться на скирд и там укрыться до рассвета. Первым на него по-кошачьи ловко залез юркий Зиганшин. Он спустил веревку. За конец ее радисты привязали ящики. Ахмет осторожно поднял их наверх. Потом влезли и разведчики.

Я достал карту, сориентировался. Метрах в восьмистах правее нас, в лощине, рощица. Ее нужно разведать. Посылаю Дмитриева и Лухачева. Через час они вернулись. Дмитриев коротко сказал:

— В роще танки и самоходки. Немцев там полно. А тут еще чертовщина! — Он крепко выругался. — На провод наткнулись... метрах в десяти отсюда. Туда шли — не заметили, а вернулись — Борис ногой зацепил.

— Влопались! — угрюмо пробормотал Лухачев.

Сквозь шорох дождя с реки доносился приглушенный грохот разрывов. А что, если связисты-немцы вздумают проверить провод и на наш скирд набредут? Тогда все пропало. Что же предпринять?

— А по-моему, лучше этого места не сыскать! — отозвался Лыков. — Куда сейчас по дождю брести? Да и гитлеровцы без нужды в ночь не сунутся.

Решили здесь дождаться утра. А сейчас надо было немедленно радировать штабу о скоплении в роще немецких танков и самоходок.

По карте определяем координаты. Семен, надев наушники, отстукал радиограмму. Распределили дежурства. Все, кроме Дмитриева и Лухачева, зарывшись в солому, улеглись. Вот, свернувшись калачиком, посапывает во сне Зиганшин. Лыков громко захрапел. Лухачев то и дело сует ему кулак в бок:

— Вот затянул — не остановишь. Словно у тещи на перине.

Лыков переворачивается на другой бок и через минуту снова храпит. Привыкли ребята. В тылу врага, рядом со смертью, под нудным дождем — спят.

В ночном небе нарастает рокот моторов. Наши штурмовики. Так и есть: над рощей вспыхнули осветительные ракеты, и сразу словно тяжелые обвалы потрясли окрестность.

Славно сработали наши летчики!

Утром меня разбудил Лыков. Он указал на гребень недальнего лысого холма. Там проходило шоссе. На фоне сиреневой кромки горизонта отчетливо вырисовывались силуэты крытых грузовиков, идущих в сторону Днепра. Я насчитал шестнадцать машин. Что же делать? Передавать ли координаты движущихся машин? Ведь пока прилетят «илы», их уже и след простынет.

— А вы не раздумывайте, товарищ старший сержант, — сказал Лыков. — Машины спешат вон к тому хутору, — он ткнул пальцем в карту. — Там и грохнут их.

А ведь правильно посоветовал Андрей. Я быстро написал донесение и передал Беспалову. Тот нагнулся к приемнику.

Прекратившийся было к утру дождь в полдень опять забарабанил глухо и назойливо. Видимость стала никудышной. Окрестности затянуло туманом. Мы укрылись плащ-палаткой и прижались друг к другу. Так теплее.

Вечером прояснилось. Кое-где в просветах облаков зачернели кусочки неба с редкими звездочками. Вся юго-восточная сторона по-прежнему в розовых вспышках разрывов.

...Самое неприятное началось перед рассветом, во время дежурства Дмитриева и Лухачева. Георгий тихонько тронул меня за плечо:

— Вы спите, Пустынцев? Только что слышал голоса немцев. Наверное, связисты прошли.

Просыпаюсь мигом:

— Может, показалось?

— Нет. Вот и Борис подтвердит. Боюсь, как бы на обратном пути на скирд не набрели.

Лежим затаив дыхание. Проходит около получаса. Издали доносится неясный говор. Он все слышнее и слышнее. Немцы! Тихонько бужу остальных ребят. Те без слов понимают, в чем дело. Приготовились: Пусть только вздумают фашисты полезть на скирд! Вот они поравнялись с нами. Как громко чавкают сапоги в сырой почве! Хриплый голос негромко произносит:

— Дер криг ист ферлерен... Руссише армее комт бис цум Берлин.

Потом шаги и голоса затихли.

— О чем немцы балакали? Ты разобрал? — спросил Дмитриев.

— Жаловались, что война проиграна и что русские до Берлина дойдут, — ответил я.

— Немцы теперь на все жалуются, — заметил Лухачев. — А вот нам надо сматываться отсюда.

Да, предложение разумное.

Спускаемся вниз и долго петляем по мокрому жнивью. К рассвету добрались до пологой лощины, остановились в кустах орешника. Беспалов устало сел на ящик.

— Шабаш! От этой проклятой упаковки мозоли на горбу набил.

Утро выдалось серенькое, неласковое. Небо сплошь в лохматых тучах. Погода нелетная. Я вытащил карту. Что же это за кусты, за лощина? Как сориентироваться? Огляделся. Слева от нас, на холме, маячило какое-то село. До него около полутора километров. Рядом с ним рощица. Так вот оно что. Мы северо-западнее деревни Пушкаревки.

Заросли орешника тянулись вдоль балки. Их надо разведать. Посылаю Лыкова и Зиганшина.

Проходит полчаса, час... От посыльных ни слуху ни духу. А что, если нарвались? Попали в какую-нибудь заварушку? Горячий этот Ахмет!

Внезапно в кустах что-то завозилось, треснула ветка. Мы насторожились.

— Свои! — Из-за кустов показалась статная фигура Лыкова. Вид у ребят встревоженный.

— Прошли метров пятьдесят по орешнику, — начал Андрей, — пересекли речушку, слышим — разговор впереди. Подползаем потихоньку. И что же? Орешник дальше вырублен. Орудия торчат. Видать, недавно установили.

Сообщение ребят важное. Я развернул карту и обомлел: батарея немцев разместилась в верхнем углу квадрата шифрованной карты, где наша стоянка. Мы можем попасть под огонь своих пушек.

Несколько секунд длилось тягостное молчание. Бойцы в упор уставились на меня.

— Чего же теперь предпринимать, старшой?

— Передать в штаб координаты новой батареи.

А в душе тревога, чуть недолет — нас заодно с немцами похоронят. И все-таки в эфир летит радиограмма: «В районе квадрата шесть артбатарея. Дайте огоньку».

Проходят томительные минуты. Вот сейчас хрястнет — и амба тебе. Косточек не соберешь.

Первые два снаряда грохают совсем близко от нас. В воздухе верещат осколки.

Попов по рации дает поправки. Следующие снаряды накрывают цель. Мы вздыхаем с облегчением.

Под вечер Семен принял из штаба короткую, волнующую радиограмму: «Поздравляем успешным выполнением задания. Возвращайтесь в часть».

Как окрылили и обрадовали нас эти слова!

— Братцы! — воскликнул Лыков и бросился обнимать всех. — Да ведь это нас сам генерал поздравляет!

С наступлением темноты мы стали осторожно продвигаться к своим. Миновали лощину, вышли к проселочной дороге. Вдоль дороги мелькнул желтый огонек. Притаились. Что же это могло быть?

— Наверное, какой-нибудь фашист со своей машиной забуксовал, — шепотом высказал предположение Лухачев.

Свернув с дороги, незаметно подкрались к огоньку. В сумраке ночи нечетко выделялась человеческая фигура. Это был немец-мотоциклист. В левой руке он держал электрический фонарик, а правой ковырял отверткой в заглохшем моторе. Он так был поглощен работой, что не заметил нашего подхода.

— Хенде хох!

Мотоциклист испуганно поднял вверх руки. Поздно ночью с «языком» мы вернулись к своим.

Дни, полные незабываемых событий

Когда-нибудь потомки наши развернут пожелтевшие страницы дивизионных многотиражек, боевые листки, написанные в окопах, и встанет перед ними живая летопись войны... Тысячи безымянных высоток, прошитых пулями, отбитые у немцев хутора и села, десятки больших и малых рек, форсированных под шквальным огнем... Но легендарная днепровская эпопея, бои за плацдарм останутся ярчайшими в этой летописи.

Мы на Правобережной Украине. Здесь каждый метр обильно полит кровью наших солдат, перепахан снарядами, авиабомбами.

Наш Степной фронт с 20 октября переименован во Второй Украинский.

Продолжается великое наступление...

И часто на привале секретарь парторганизации Спивак, собрав вокруг себя бойцов, знакомит их с очередной сводкой Совинформбюро. Сводки сейчас радостные. Гитлеровцев бьют и в хвост, и в гриву. Освобождено много населенных пунктов.

— Да ты про наш фронт сказывай, — нетерпеливо спрашивают бойцы. — Про нас почитай.

И голос чтеца, глуховатый, с сильным украинским акцентом, захватывает слушателей:

— «За истекшие сутки войска Второго Украинского фронта, успешно развивая наступление, заняли населенные пункты...»

И перед моим мысленным взором сразу встают украинские села и хутора на Правобережье с сожженными хатками, обезображенными палисадниками, степные балки, измятые вдоль и поперек гусеницами фашистских танков.

Село Казанка... Еще вчера здесь горела земля, а сегодня по улицам деловито снуют возвращающиеся со своим скарбом жители. Пройдет неделя, другая — и станет это село глубоким тылом. А пока... За дальними холмами все еще мельтешат огненные вспышки вражеских ракет.

Ко мне подошел Лухачев. Вид у парня сконфуженный. Переминаясь с ноги на ногу, он сказал:

— Товарищ гвардии старший сержант, совсем не гоже гвардейцу в такой рвани ходить...

И только тут я увидел, что его рыжие кирзовые сапоги совсем прохудились: спереди подошва ощетинилась, как пасть. Борис прикрутил ее проволокой.

— А потом, девчата встречаются... От стыда некуда деться, — добавил он, чуточку покраснев.

Мне стало неловко. В сутолоке неотложных дел я совсем запамятовал, что давно надо сдать в починку обувь солдат, просмотреть их нательное белье, обмундирование. Где же твоя забота о бойцах-товарищах, гвардии старший сержант!

— Идем к старшине, — сказал я Борису, — там и обменяем. Такие сапоги гвардейцу носить позорно.

Наши окопы тянутся по скату высотки. На карте она обозначена цифрой «365». Яростный бой разгорелся вчера из-за нее. Немцы дважды пытались ее вернуть, но всякий раз откатывались назад с большими потерями.

Снова поход в тыл врага. Нашей группой руководит сам старший лейтенант Д. М. Неустроев. Группа большая. В ней 12 человек: разведчики, радисты, саперы.

Старший лейтенант, развернув карту, уточняет обстановку. Правее командного пункта роты тянется глубокая безлесная балка. Здесь стык немецких частей. Пехотинцы советуют проходить в тыл как раз в этом месте.

В первом часу ночи поднимаемся на бруствер. Немного жутко. Сразу берем вправо, спускаемся в лощину. Вокруг ни звука. Что бы это значило? Проходит еще полчаса. По-прежнему ни единого выстрела. Загадочная тишина. Лишь ночную темень прорезывают ракеты. Но вот вспышки их уже позади. Значит, передний край пройден. Ориентируемся по карте. Скоро должна быть деревушка Орешково.

Но что это? Слух уловил какой-то шорох. Чья-то тень мелькнула в стороне. Втроем бежим наперерез. В сумраке виден силуэт идущего человека.

— Хенде хох!

Задержанный оказался немецким солдатом. На вид ему не больше двадцати лет. Худой, долговязый, он испуганно озирается вокруг и, показывая в сторону своих окопов, несколько раз повторяет одно и то же слово:

— Ангриф, ангриф!

«Ангриф» по-немецки обозначает «атака», «наступление».

Так вот почему такое загадочное затишье в немецких траншеях! Под покровом ночи гитлеровцы хотят внезапно атаковать наши передовые подразделения.

— Ум вифиль ур дер ангриф?[7] — спрашиваю у немца.

— Ум хальб фир[8], — отвечает он.

Я взглянул на часы. Без десяти три. До начала атаки остается сорок минут. Успеем ли? До своих окопов около четырех километров. Надо успеть во что бы то ни стало. Эта мысль владеет теперь каждым. Отчаянно колотится в груди сердце. Только бы не опоздать!

Через полчаса мы у своих. Старший лейтенант успел-таки предупредить командование о готовящейся немецкой атаке.

Пехотинцы заняли свои места. Замерли у орудий артиллеристы. Все приготовились достойно встретить врага.

Минутная стрелка подошла к половине четвертого. Жду, цепенея: будет атака или нет. Может быть, солдат располагал сведениями, сообщенными ему для дезинформации?

С немецкой стороны в ночное небо одновременно вонзилось несколько красных ракет. Тишина взорвалась треском пулеметных очередей. Десятки разноцветных трассирующих пуль прошили лиловый сумрак. Залаяли вражеские минометы, заухали пушки. Со стороны неприятельских траншей возник нестройный шум голосов:

— Ла-ла-ла...

Гитлеровцы поднялись в атаку. Подпустив их поближе, наши стрелки и пулеметчики открыли плотный огонь. Противник отхлынул.

Мы возвращались в свое подразделение.

Ну и наделал хлопот нам этот пленный! Чуть не удрал во время заварушки. Как услышал, что его соотечественники в атаку пошли, вырываться начал, все к своим убежать старался. Наконец-то с ним справились: связали.

На допросе в штабе у пленного в бумажнике нашли порнографические открытки.

— Это откуда? — спросил переводчик.

— Франкрейх[9], — невозмутимо ответил немец.

Ненастным и дождливым выдался ноябрь на Днепропетровщине. Дивизия вела тяжелые бои. Немцы, заняв выгодные оборонительные рубежи, отчаянно сопротивлялись.

Однажды утром (это было в день 26-й годовщины Великого Октября) нас вызвал к себе заместитель командира дивизии по политической части полковник Н. С. Стрельский.

Я, как теперь, вижу этого невысокого худощавого человека с добрыми, усталыми глазами.

Невольно всплыла в памяти весна 1942 года. Подмосковный городок Звенигород, формирование дивизии. Это он, комиссар Стрельский, заставил меня, тогда еще неопытного новичка, поверить в свои силы, овладеть профессией войскового разведчика.

И вот теперь полковник Стрельский будет вручать нам партийные билеты. Много собралось нас, бойцов и офицеров, пришедших прямо с поля боя. Никогда мне не забыть этой волнующей минуты.

Вручив партбилеты, полковник сердечно поздравил нас.

— Высоко держите знамя ленинской партии, — сказал он. — Самое высокое звание на земле — это звание коммуниста.

Я смотрю на красную книжечку — партийный билет, — и в душе моей поднимается горячее желание отдать все свои, силы, весь жар своего сердца Родине.

В морозные декабрьские дни 1943 года наша дивизия занимала оборону по реке Ингулец, на дальних подступах к Кривому Рогу. Штаб дивизии разместился в селе Искровке. В разведроте идут обычные приготовления к ночному поиску. Бойцы заряжают автоматные диски, просматривают оружие, шутят, балагурят.

— И когда только фашиста проклятущего с нашей земли вытурим, — говорит Лухачев, старательно заряжая автоматный диск. — Третий год воюем.

Дверь настежь. Клубы морозного пара врываются в хату. Входит связной начальника разведотдела Никитин. Лицо у Володи сияющее. Он подходит ко мне, крепко пожимает руку:

— Поздравляю, Николай, со званием Героя! Указ в газете напечатан.

Меня окружают друзья, обнимают, жмут руки. Я и обрадован и растерян. Никто мне не сказал, что представляют меня к званию Героя. Я бы упросил не делать этого. В роте и даже в отделении есть разведчики более достойные высокой награды, чем я. Да и в чем моя заслуга? Ведь я только командовал, а разведку вели, выносили всю тяжесть ее на себе мои подчиненные — Дмитриев, Зиганшин, Лухачев, Лыков.

Из штаба дивизии прибежал нарочный:

— Старшего сержанта Пустынцева к генералу!

Быстро надеваю полушубок, ушанку, бегу в штаб. Он разместился в крестьянской избе-пятистенке. Первая комната полна офицеров-штабистов, вторая — приемная комдива.

Адъютант сразу распахнул дверь к генералу.

Рапортую по всей форме:

— Товарищ генерал, гвардии старший сержант Пустынцев по вашему приказанию прибыл!

Командир дивизии генерал-майор Г. Н. Корчиков, плотный, чернявый, сидя за столом, приветливо оглядывает меня:

— Да ты проходи, товарищ Пустынцев, проходи. Чего в дверях стал?

Нерешительно делаю один шаг и опять застываю на месте.

Генерал поднимается и подходит ко мне. На его лице светится добрая улыбка.

— Ну, поздравляю, Герой!

Он сердечно обнимает меня, подводит к столу, показывает свежий номер газеты «Правда», в котором напечатан Указ Президиума Верховного Совета СССР.

От волнения строчки прыгают перед глазами:

«...За успешное форсирование реки Днепр и прочное закрепление плацдарма на западном берегу присвоить звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда» бойцам и офицерам...» Пробегаю глазами фамилии награжденных и вот наконец нахожу: «Гвардии старшему сержанту Пустынцеву Николаю Петровичу».

Вечером в просторном деревянном бараке собрались друзья однополчане, разведчики. Барак электрифицировали. Белыми простынями накрыли столы. Играет духовой оркестр. Входят командир дивизии, начальник штаба полковник М. Н. Ячменьков, начальник разведотдела, начальники служб.

Праздничное собрание открывает генерал.

Не передать того волнующего и радостного чувства, которое я испытал в эти минуты: простой разведчик за свой ратный труд удостоен самой высокой награды Советской Родины!

Боевые ордена получили все мои друзья разведчики: Лыков, Лухачев, Зиганшин, Попов, Дмитриев.

Под Кривым Рогом

В декабре — январе шли ожесточенные бои на криворожском направлении.

Кривой Рог немцы превратили в опорный узел своей обороны и защищали его с упорством обреченных. Особенно досталось здесь нашему брату — разведчикам. Ночные поиски, наблюдения, рейды во вражеский тыл сменялись один другим. Очень дерзко и смело действовала в тылу противника группа сержанта Бориса Эрастова.

Как-то под вечер начальник разведотдела дивизии гвардии майор В. В. Рахманов вызвал Бориса к себе.

— Готовьте группу для прохода в тыл, — сказал он. — Ваша задача наблюдать за противником. О всяких его передвижениях немедленно сообщайте в штаб. Захватите рацию. Ваш район наблюдения, — майор провел карандашом на карте, — вот это шоссе. Оно идет на Лозоватку. Задание очень важное. Желаю успеха. — Майор крепко пожал Борису руку.

В тот же вечер (это было в конце декабря) семеро разведчиков в белых халатах, с автоматами за плечами, гранатами за поясом направились к своему переднему краю.

По совету пехотинцев Борис Эрастов решил провести свою группу в тыл на стыке двух немецких частей. Разведчики скрытно спустились в заснеженную балку, потом оврагами добрались до проселочной дороги. Передний край немцев остался позади. Дорога была пустынна. Эрастов определился по карте и по бездорожью, лесной опушкой повел своих ребят к шоссе.

Через час разведчики уже залегли в кювете, в кустах, рядом с Лозоватским шоссе. Вначале все было тихо. Потом издали, со стороны Лозоватки, послышался гул моторов и лязг гусениц. Стали ждать. Через несколько минут показались тяжелые танки. Выставив вперед длинные стволы пушек, они со страшным грохотом мчались по шоссе. Снежная пыль взвихривалась под гусеницами.

Их было много, этих бронированных машин. Эрастов насчитал свыше пятидесяти. Самое страшное, что танки шли к переднему краю, в тот район, где оборонялась наша дивизия.

Эрастов приказал радисту связаться по рации со штабом и передать данные. Но сколько ни пытался тот говорить с командованием, все было тщетно. Штаб молчал. Видимо, забарахлил передатчик.

Что делать? Время не ждет. Немцы наверняка готовят наутро атаку. Танки пойдут в бой. Будут бить наших солдат. И тогда Эрастов приказал всей группе двигаться обратно в часть.

По дороге разведчики подобрались к крытой автомашине. В ней находилось несколько гитлеровцев. Смельчаки забросали их гранатами, а сами прежней дорогой стали пробираться к переднему краю и перед рассветом прибыли к своим. По докладу Эрастова командование перебросило в район скопления вражеских танков артиллерийские подразделения. На рассвете заголосили наши орудия. Мощный шквал огня обрушился на немецкие позиции. Танковая атака врага захлебнулась.

В январе 1944 года наша дивизия перешла в состав 46-й армии и была передана 3-му Украинскому фронту. Тридцать первого был получен приказ о наступлении на Кривой Рог!

На дворе стояла настоящая распутица. Солдаты брели по колено в вязком украинском черноземе, подоткнув полы шинелей, помогали лошадям тащить тяжелые артиллерийские двуколки, орудия. Нередко на себе несли снарядные ящики.

Во второй половине февраля бои завязались на ближайших подступах к Кривому Рогу. Уже в синей дымке маячили далекие заводские трубы. Противник отчаянно сопротивлялся. День и ночь не утихала пушечная канонада.

* * *

Вечером к нам пришел командир роты.

— Дело вот какое, ребятки, — сказал он, присаживаясь к столу. Развернул карту, указал на пригородный поселок — узел немецкой обороны. — К этому поселку ведет глубокий овраг, — продолжал командир. — Надо скрытно пробраться туда. Выяснить, где у немцев расположены огневые точки... Задание очень рискованное. Но без этих данных нельзя.

Поднялся Кобзарь:

— Разрешите мне. Я пройду в поселок.

Командир удивленно посмотрел на Василия. Справится ли он с таким делом? Ведь в роте Кобзарь всего полтора месяца. До этого он служил в полковой разведке.

— А вы не беспокойтесь, товарищ гвардии старший лейтенант, — уверенно проговорил Василий. — Сам я родом с Полтавщины, но перед войной здесь слесарем работал... На заводе. Места эти мне знакомы. Все стежки-дорожки знаю как свои пять пальцев.

Кобзарю под тридцать. Он хорошо пел украинские песни. Иногда исполнял арии из опер, был и искусным плясуном. Никто в роте не мог его переплясать, и он этим быстро завоевал расположение бойцов.

В тот же вечер Кобзарь подобрал в каптерке одежду, накинул на плечи старенькое пальто, кепку, на нос насадил очки. Когда стемнело, ушел.

Вернулся Василий в роту следующей ночью... Пошатываясь от усталости, он вручил командиру карту, испещренную карандашными пометками. Это были места расположения артиллерийских и минометных батарей врага.

Бойцы окружили Василия:

— Ну, рассказывай, что там делается?

— А что рассказывать-то, — ответил Кобзарь, уплетая кусок жирной баранины. — Пробрался я в поселок, зашел к знакомой старушке. У нее когда-то квартировал. Узнала-таки меня бабуся, обрадовалась, даже всплакнула. Я ей и расскажи все. Вот и решили мы с ней на «военном совете», что я сделаюсь слепым бандуристом, а в поводыри она мне снарядит внучонка, десятилетнего Петьку.

Утром привел меня мой маленький поводырь к магазину. Поселок кишмя кишел фашистами. Сел я на крыльце, заиграл на бандуре и запел. Народ вокруг собрался. Немцы подошли тоже, слушают. «Гут-гут», — говорят. Поиграл я немного у магазина, повел меня Петька дальше. И так мы весь поселок и обошли. А я все пою и на бандуре играю. Аж пальцы распухли. А сам все запоминаю, что вижу. Конечно, не сладкое это занятие. Поешь, а у самого думка: вдруг у гитлеровцев подозрение появится и схватят тебя, как овечку. Но все обошлось. А после я все занес на карту и карту в подошву спрятал.

В боях за Кривой Рог отличился и наш ездовой Федякин — молодой боец лет двадцати. Он в свободное время сапожничал.

Помню, стоит он перед командиром — тоненький, вихрастый — и упорно твердит:

— Отправьте меня в разведку, за «языком». Надоело с конями возиться. Я за ними навечно, что ли, закреплен?

Командир роты ему так и этак доказывает, что на войне каждый свое дело делает, будь то повар или ездовой. Все одной цели служат. А Федякин не унимается:

— Кого хотите ищите обозным. А с меня довольно. Хочу в разведку!

Подумал командир и говорит:

— Хорошо. Пойдешь на боевое задание.

Федякин даже подпрыгнул от радости. Приложил руку к шапке и во все горло гаркнул:

— Есть, идти на боевое задание, товарищ гвардии старший лейтенант!

Зачислили Федякина в группу Пшеничко. И той же ночью вместе с бойцами ушел он за «языком». Наутро разведчики вернулись. Спрашиваем:

— Ну, как Федякин?

Пшеничко недовольно качает головой:

— С ним прямо беда. Настырный какой-то. Суется куда не нужно. Подползли мы к проволочному заграждению. Слышим, в окопах немцы о чем-то лопочут. Решили: следующей ночью на этом самом месте нужно проходы сделать. Приказал я тогда рядом с проволокой окопчики отрыть. Перед рассветом приползли к своим, а Федякин и говорит: «Я там, на проволоке, красную тряпку повесил». Меня такое зло взяло. «Зачем, — говорю, — шило сапожное, это сделал? Ты же нам всю работу сорвал! Завтра туда и соваться нечего. Из пулемета срежут».

Мы рассмеялись.

— Сидел бы ты лучше со своими рысаками, — посоветовал Лухачев.

Федякин в стороне стоит, носом шмыгает и, казалось, вовсе не чувствует себя виноватым.

Пшеничко приказал своей группе спать, а Федякину не спится. Вместо отдыха он занялся странным делом: достал соломы, разыскал немецкую куртку с брюками, набил их соломой, ремнем подпоясал. А сверху чучело немецкой каской накрыл. Получился настоящий гитлеровец.

Удивляемся мы: для чего это? Федякин ни слова в ответ, улыбается только.

Когда стемнело, группа Пшеничко опять ушла на задание. Федякин прихватил с собой чучело.

Утром привели «языка». На этот раз Пшеничко на все лады расхваливал бывшего ездового.

— Да таких лазутчиков еще поискать надо! Не парень, а золото. Подползли мы к тому месту у заграждения. Немец из всех пулеметов лупит. Жаркое дело! Помогли мы Федякину чучело к проволоке поставить и залегли в свои окопчики. Смотрю: подполз ко мне Федякин и шепчет: «Надо до рассвета подождать. Как развиднеется, увидят фашисты у проволоки своего солдата — обязательно за ним поползут». Так оно и случилось. Только рассвело, смотрим: высовываются немцы из окопов, в нашу сторону руками показывают. Для нас стало ясно: признали немцы в чучеле своего соотечественника. Вот трое вылезли на бруствер и осторожно поползли прямехонько к чучелу. Один из них, самый прыткий, обогнал всех, подполз к заграждению, проделал в нем проход ножницами. Двое за ним следом. Когда до них осталось метров десять, поставил я свой автомат на одиночный выстрел, прицелился — и обоих солдат укокошил. А прыткий, что первый полз, со страху сиганул назад, но запутался в проволоке. Тут мы выскочили из укрытия и схватили его. Вот и все.

22 февраля 1944 года, накануне годовщины Советской Армии, наши гвардейцы штурмом овладели Кривым Рогом. Разведчики шли в атаку вместе с пехотинцами, и в этом бою Федякин снова показал себя молодцом. Он первым ворвался в немецкий окоп и заколол гитлеровца. Тут его ранило: пуля попала в грудь, пробила легкое. Из медсанбата он был эвакуирован в госпиталь.

А на другой день к ребятам подошел сияющий Спивак, держа в руках свежий номер «дивизионки»:

— Здравствуйте, товарищи гвардейцы-криворожцы! Вот читайте. — Он ткнул пальцем в газетный лист. — Наша сорок восьмая отличилась при взятии Кривого Рога. В приказе Главнокомандующего ей присвоено звание: «Криворожская». Слухайте, как звучит: «Гвардейская! Криворожская!»

— Это дело надо обязательно обмыть! — воскликнул Лыков, направляясь к старшине.

Я подумал — очень правильно давать наименования воинским частям, отличившимся при освобождении больших населенных пунктов. Пройдут годы. Залечатся раны войны. Солдат бережно поднимет со дна сундучка свою старую, видавшую виды фронтовую гимнастерку и с гордостью вспомнит, как в грозное лихолетье он насмерть стоял у стен Сталинграда, освобождал Воронеж, Харьков, Кривой Рог и сотни других городов и сел, как на боевом Знамени его дивизии немеркнущей славой сияют слова: «Сталинградская, Харьковская, Криворожская...»

В Привольном у Ингульца

В марте дивизии предоставили короткую передышку. Разведрота расквартировалась в селе Привольном на берегу Ингульца. Какое поэтическое название!

На востоке, рядом с селом, прижавшись к обрывистому берегу, тихонько позванивает река, за ней щетинится дубовая роща, а все пространство к югу и западу от села, вплоть до самого горизонта, занимают безбрежные поля, ровные, без единого холмика.

Спокойствием и радушием веет от чистеньких хаток, выстроившихся вдоль широкой улицы. Было удивительно, как война пощадила этот уголок.

В Привольном к нам в роту прикомандировали солдата Михеева — общительного, добродушного, из числа тех, с которыми быстро сходишься накоротке. Он знал много разных шуток-прибауток и пересыпал ими, к великому удовольствию разведчиков, свою речь. Когда его спросили, почему не поехал в свой полк, он с усмешкой произнес:

— Мой полк тю-тю! Покуда я в госпитале отлеживался, его в Белоруссию перевели. Но я не особенно горюю. Для нашего брата разведчика везде дом.

Близился вечер. У бойцов приподнятое настроение. Они бреются, пришивают к гимнастеркам подворотнички, распевают полюбившуюся еще с Кривого Рога новую фронтовую песенку:

И когда не станет немца и в помине,

И когда к любимым мы придем опять,

Вспомним, как на запад шли по Украине...

Эти дни когда-нибудь мы будем вспоминать!

Андрей Лыков суконкой надраил свои ордена и теперь, любуясь в карманное зеркальце, самодовольно щурит васильковые глаза:

— Ну, чем не жених, братцы? Все в полном ажуре.

— Да еще звание какое у этого жениха! — в тон ему вторит Беспалов. — Гвардеец-криворожец! Одно плохо: лычек у тебя на погонах нет. Даже ефрейторских. — И, кивнув на каптерку, предлагает: — А что, ребята, не взять ли для такого дела у старшины сержантские погончики напрокат. Девчата страсть сержантов обожают.

Лыков искоса посмотрел на него, зажегся было этой идеей, но, вспомнив свою недавнюю перепалку со старшиной, безнадежно махнул рукой:

— А ну их к лешему! Можно и без лычек.

Вместе с Лебедевым, кудрявым статным бойцом, они, тихонько напевая, пошли в село.

В дни передышки солдаты отоспались, помылись в бане, привели в порядок обмундирование, постриглись, побрились, и сейчас любо посмотреть на них — красивые, загорелые, справные. Они отдыхают, а я все думаю об одном и том же, о своем командирском престиже. Как выдержать ту грань, которая отделяет теплое, товарищеское отношение бойца к командиру от фамильярничания и панибратства?

Вот сколько ни бьюсь, а не могу вытравить в Андрее Лыкове эту черточку. Совсем недавно подошел он ко мне, похлопал по плечу и говорит: «Ну, как дела, Петрович? Все небось о школе, об учениках своих вспоминаешь?» Что, думаю, ответить ему? Оборвать — нельзя, слишком грубо выйдет. Подумает, что я вельможа, зазнайка. «Время сейчас такое, — говорю, — что больше об автомате надо думать, Андрей, а не о чем-либо другом». Смотрю: парень покраснел, пробормотал что-то и быстро отошел. Видимо, вспомнил, как несколько дней назад я пробрал его за невычищенный автомат.

Дивный вечер опускается на землю. Солнце скрылось за дальним океаном полей. Вокруг мягко разливались синие сумерки, и лишь узкая нежно-розовая каемка нависала над темнеющей степью. Где-то вспыхнула и поплыла над селом знакомая мелодия солдатской песни:

Вспомню я пехоту,

И родную роту,

И тебя за то,

Что дал мне закурить.

Недавно из госпиталя вернулся Давыдин. Устроившись в хате, где разместились разведчики, он первым делом по-хозяйски обошел двор, починил обвалившийся плетень, сделал черенок для лопаты, чем несказанно обрадовал старушку-хозяйку.

Сидя на пороге, окруженный разведчиками, Давыдин неторопливо рассказывает:

— Лечился я далеко — в самой Казани. Вначале и попривык было. Ребятишки-татарчата цветы приносят, книжки читают. Такие забавные, шустрые пострелята. У себя в палате кино смотрели, артисты выступали. А потом надоело мне все это. Скучать стал. Лежишь, бывало, а сам все о своей роте вспоминаешь. Где, думаю, сейчас шагают ребятки? Какие города освобождают? И такая тоска на меня нападала — не выговоришь.

Несколько секунд Давыдин молчит, как бы что-то вспоминая или к чему-то прислушиваясь. Затем скуластое лицо его светится в улыбке.

— А ведь Нинка-то моя, паря, сейчас какими делами заворачивает! Пишет, что в Иркутске была. Грамоту ей там почетную выдали, как лучшей в области трактористке. Три письма получил от нее, пока в госпитале лежал... Да, славная она у меня, работящая.

Над Привольным незаметно разлеглась ночь, мартовская ночь, удивительно чистая, хрустальная. И редкие светлячки-звездочки, и полурог месяца, нависший над лиловым небосклоном, кажется, сделаны из чистейшего золота. На противоположной окраине села чуть слышно звенит девичья песня-думка.

...Проснулся я на рассвете — и спросонья не могу понять, что происходит: где-то близко беспорядочно срываются пулеметные очереди, раздаются ружейные залпы.

Я быстро оделся, схватил автомат и побежал к сборному пункту. Здесь в полной боевой уже собрались все разведчики. Старший лейтенант Д. М. Неустроев торопливо сообщил, что немцы численностью до трех взводов переправились через Ингулец и ведут обстрел села. Это были остатки вражеской группировки, окруженной нашими войсками в районе Березнеговатое. Часть из них, выбираясь из окружения, двигалась через Ингулец и Привольное на соединение со своими.

— Берите группу и двигайтесь в район переправы! — приказал мне командир роты.

Захватив побольше гранат, мы побежали в указанное место. Вот и окраина села. Здесь идти уже небезопасно: над головой посвистывают пули. От дома к дому делаем короткие перебежки. Вскоре все становится ясно: в подвалах домов, примыкающих непосредственно к деревянному мосту через Ингулец, засели гитлеровцы. Из подвальных окон с визгом режут воздух пулеметные очереди.

К нам на помощь спешат бойцы из учебного батальона.

— В лоб не возьмешь. Только своих погубишь, — замечает один из офицеров учбата. Вдруг он выпрямился и громко крикнул: — Обтекай дома, ребята!

Рассыпавшись между домами, мы ползком подобрались к подвалам, где засели немцы. Над ухом дзенькают пули. Рядом со мной Зиганшин. Лицо Ахмета раскраснелось, глаза полны отчаянной решимости.

До ближайшего подвала теперь не более пяти-шести метров. В два прыжка Ахмет оказался у стены, вровень с окном, и, размахнувшись, кинул туда противотанковую гранату. Проходит несколько секунд — и тяжелый взрыв потрясает здание. Из подвальных окон ползет черный, удушливый дым.

Выбрав момент, я тоже подбегаю к одному из окон и тоже бросаю связку гранат. Снова тяжелый удар.

Разведчики окружили подвалы. Взрывы гранат следуют один за другим. Разносится трескотня выстрелов. Все вокруг окуталось белесым дымом.

Уцелевшие гитлеровцы с поднятыми вверх руками выходят из подвалов.

В этом коротком бою в Привольном горсточка разведчиков вместе с бойцами учебного батальона захватила двадцать пленных. Немало гитлеровцев нашли здесь себе могилу.

...Кто-то из наших бойцов, находясь в разведке, привел в роту пленного.

Это был невзрачный, коротконогий солдат, один из тех незадачливых вояк «фольксштурма», которые теперь часто встречались на нашем участке фронта. Перед отправкой в тыл он долго жил в нашей роте: время было горячее, дивизия шла почти без передышки, преследуя врага, отступавшего за Южный Буг.

Мы наступали, и он с нами. И дело нашлось подходящее: помогать ездовому за лошадьми ухаживать. Остановимся на привале, а немец, переваливаясь как утка, уже колтыхает с ведрами за водой или овес коням подсыпает. Поглаживает сытые лошадиные бедра и языком прищелкивает:

— Гут пферд[10], гут...

А потом возьмет скребницу и щетку и давай наяривать по лошадиным бокам.

Аппетит после работы у пленного всегда разыгрывался отменный: даст ему повар котелок жирного, наваристого борща — вмиг уплетет.

Как-то на привале, собрав все познания в немецком языке, я разговорился с Паулем. Тыча себя кулаком в грудь, смешно надув щеки, пленный объяснил, что по профессии он рабочий-батрак, трудился у какого-то гроссбауера на ферме, что у него семья, четверо «киндер» и что его взяли на фронт только в прошлом году, до этого он числился нестроевым.

Я поинтересовался армейской специальностью немца. Пленный опять ткнул себя в грудь и показал на мирно жующих лошадей:

— Зольдат — пферд...

— Ясно, ясно, — рассмеялся подошедший Давыдин, — в обозе числился. За лошадьми ухаживал. Дело ему привычное.

Пауль с улыбкой закивал головой.

Насчет войны у пленного уже твердо установившееся мнение. Он считает, что для его соотечественников она окончательно проиграна и закончится в самое ближайшее время. Своей судьбой он доволен: в плену под пули его не посылают и даже в «кальтен Сибирен» не направляют. Идет он вместе с воинской частью на запад, ближе к своей Германии.

Однажды во время ночного марша случилось происшествие, чуть не стоившее пленному жизни. Ночью он потерял какую-то деталь обозной повозки, отстал и уныло тащился среди бойцов незнакомого ему подразделения.

В это время колонну догнал верховой офицер. Увидев шагавшего по обочине дороги Пауля, всадник остановил его:

— Товарищ боец, вы из какой роты?

Пауль забормотал что-то неразборчивое.

Офицер чиркнул фонариком и в испуге попятился:

— Немцы!

Поднялась тревога. И только спустя некоторое время установили, что это «немец разведчиков». Мы тогда строго-настрого запретили Паулю отставать от обоза.

Двадцатый «язык»

В роту прибыл еще один солдат — Степан Горшков. Был он саженного роста, плечистый.

Бойцы ахнули:

— Ну куда такого верзилу в разведку! Только демаскировать будет.

Однако он доказал, что верзила верзиле рознь. Оказалось, что он опытный разведчик. На его счету числилось уже девятнадцать «языков».

Когда наступали в районе Кривого Рога, шли дожди. Нелегко приходилось в те дни бойцам. Грязь непролазная. Подходы к своим окопам немцы заминировали, опоясали проволочными заграждениями, усилили боевое охранение. Попробуй сунься!

Вид у нас был кислый. Только Степан Горшков не унывал и сутками пропадал на переднем крае. Он умел лучше всех скрытно подползти к вражеским траншеям.

Хорошо орудовал и миноискателем. Проходы в минном поле обычно проделывал сам, без саперов. Вообще, он был незаменимым человеком, а нашему брату разведчику как раз это и нужно.

Возвращаясь с задания, ребята шутили:

— Наш Степан не ползает, а летает.

Алеша Петров, низкорослый худенький солдат, с завистью глядя на статную фигуру Степана, разводил руками:

— Никак не пойму! Такой здоровяк, а пройдет рядом — не услышишь: не человек, а кошка.

На реплики и шутки Горшков обычно не отвечал, отмалчивался. Возьмет в руки книгу и читает где-нибудь в сторонке.

Однажды разведчики получили от командира задачу разведать очередной участок обороны противника и захватить «языка». От наших траншей до немецких было около четырехсот метров. Ночью бойцы поползли. Наткнулись на проволочное заграждение. Степан ножницами проделал проход. Но когда они стали переползать, кто-то из них зацепил маскхалатом проволоку. Загремели пустые консервные банки, нацепленные на проволоке. Ночную мглу прорезали вспышки ракет. Гитлеровцы открыли бешеный огонь. Пуля попала Степану в ногу, раздробила кость. Когда Горшкова увозили в медсанбат, он с сожалением сказал:

— Эх, не удалось добыть двадцатого «языка».

Этот случай заставил меня задуматься. Из-за одного растяпы провалилась операция, выбыл из строя человек. Но ведь этого могло и не случиться. А не мы ли, младшие командиры, повинны в таких вещах? Беседовали ли мы с каждым бойцом поисковой группы? Рассказывали ли ему обо всех предосторожностях, о выдержке, которая так необходима бойцу-разведчику? Случайности не оправдание. Больше работать надо с каждым бойцом. Воспитывать в нем настоящего солдата, смелого, решительного, твердого и инициативного.

Когда мы формировались, нам много говорили о значении воинской дисциплины. Кое-кто из солдат пренебрежительно отмахивался: все эти уставы для парадов. А я скажу: дисциплина — все. В ней победа и спасение. В бою солдат беспрекословно и молниеносно выполняет любое приказание командира, повинуется любому его жесту (не всегда можно подать команду голосом). Если он проявит хотя бы секундное колебание, тем более попытается вступить в пререкание, он погубит и себя и своих товарищей. Ведь враг не ждет. Малейшая растерянность, замешательство в чем-либо — и враг не замедлит использовать благоприятную для него обстановку, нанесет здесь удар.

Солдатам в бою, тем более разведчикам, приходится быть все время предельно напряженными, строжайше контролировать каждое свое движение. Думать не столько о себе, сколько о товарищах, о том, как лучше выполнить боевое задание. Год назад погиб один наш опытный разведчик только из-за того, что кто-то из состава группы, ведшей поиск, неосторожно наступил ногой на сухие сучья. Их треск насторожил немцев, в небо полетели ракеты, ударил пулемет, и группе пришлось отступить, не выполнив задания, неся с собой смертельно раненного товарища. Дорогой он скончался.

...Шли недели. Скучали мы без Степана. Крепко сдружились с этим простым, славным парнем.

Возвращались как-то мы с боевого задания, которое выполнить, к сожалению, не удалось. Настроение у всех было гадкое, не хотелось и в глаза смотреть друг другу. И вдруг видим: около землянки стоит наш Степан Горшков, улыбается. Такой же богатырь, как и прежде, та же улыбка на лице, добрая, застенчивая. Радости нашей не было границ. Засыпали мы его вопросами, папиросами угощаем. А он и говорит:

— Хотели было совсем списать. Но я врача упросил, чтобы в свою роту направили.

— Молодец! Куда же тебе, кроме роты, идти. Тут все свои.

В тот же день Горшкова вызвал командир роты. Посмотрел он на раненую ногу солдата и покачал головой:

— Придется вас, Горшков, в обоз направить. Повару будете помогать.

— Это как же понимать, товарищ старший лейтенант? — спросил Степан. — Вместо разведки кашеварить, значит. Не пойду!

Командир сочувственно посмотрел на Горшкова:

— Нога-то у вас не в порядке...

Мы тоже поддержали командира:

— Нельзя тебе в разведку, Степан. Одумайся, с такой-то ногой!

Горшков стоял на своем. Но командир не разрешил и зачислил его помощником повара. Погрустнел Степан. Плечи его ссутулились, хромота стала заметней. Постепенно он смирился с новой должностью, усердно помогал повару, чистил картошку, возил воду. Но на разведчиков не мог смотреть без зависти. Бывало, присядет около нас и жадно слушает рассказы о проведенном поиске.

Через месяц нашу дивизию перебросили на другой участок фронта. Местность кругом голая. Куда ни посмотришь — ни бугорка, ни кустика. Стоило только показаться из окопа, фашисты открывали ураганный огонь. Только и разговоров было у нас, как достать «языка».

Прибавилось забот и у Горшкова. Он безнадежно смотрел на холодную кухню и думал, где бы разыскать дровишек, чтобы вовремя сварить обед и накормить разведчиков.

— Плохи наши дела, — подойдя вечером к Горшкову, посочувствовал командир роты. — Дрова есть, да только не у нас, а у немцев, — в шутку бросил он и кивнул на чащу лозняка, зеленевшую в расположении врага.

Степан тяжело вздохнул, почесал затылок и, повернувшись, пошел в землянку.

Незаметно спустились сумерки. Закусив холодной тушенкой с сухарями, мы легли спать. Утром нас разбудил старшина. По его веселому, возбужденному голосу мы догадались: произошло что-то необычное. Выбежали из блиндажа — и глазам не поверили: из трубы кухни вьется легкий дымок, доносится аппетитный запах борща, а рядом, на земле, огромная вязанка лозняка.

Но больше всего мы были удивлены, увидев рядом с Горшковым гитлеровского офицера, который покорно сидел на перевернутом ведре и с вожделением смотрел на дымящийся борщ.

— Добыл двадцатого... — Степан, улыбнувшись, кивнул на офицера и принялся за свое обычное дело.

Родная земля очищена от врага

Под грохот орудий

В конце апреля 1944 года наша гвардейская дивизия была передана в состав войск Первого Белорусского фронта. Я стоял у открытой двери теплушки и с грустью смотрел на проносившиеся мимо степные просторы Днепропетровщины, Полтавщины, Черниговщины... Прощай, Украина, с твоими бесконечными степями, широкими шляхами, обильно политыми солдатским потом и кровью! Сколько наших бойцов полегло в твоих безлесных балках, в тополевых левадах, у синих речек, в седых ковыльных степях!

Ранним утром эшелон разгружался на станции Новозыбково, на Брянщине. Здесь расквартирован штаб нашей 20-й армии. Резиденцией штадива и разведроты стал поселок Шеломы. От него до города рукой подать: всего пять километров.

Памятным остался для меня первомайский праздник: командующий 20-й армией генерал-лейтенант А. А. Лучинский вручил мне и моему товарищу сержанту разведчику Василию Петрову орден Ленина и медаль «Золотая Звезда».

Короткой была наша передышка в Шеломах. В конце мая дивизию направили на передний край, в район Жлобина.

К этому времени две трети белорусской земли все еще находились под пятой врага. Немцы рассчитывали на неприступность своей обороны на Белорусском фронте. Но дни фашистской армии были уже сочтены.

24 июня 1944 года в пять часов утра мощный огненный шквал внезапно обрушился на оборону противника. Мы столпились на опушке березовой рощи. У всех счастливые, взволнованные лица.

...Три с лишним часа не утихает грохот орудий. Над нами беспрестанно пролетали эскадрильи краснозвездных штурмовиков. Они шли утюжить вражеские дзоты.

В половине девятого смолк орудийный рев. Над бивуачным полем — звенящая тишина. Я почувствовал себя будто оглохшим. По кочковатому, заросшему травой лугу с винтовками наперевес двигались фигурки бойцов. Это пехотинцы поднялись в атаку. Вместе с ними приказано и нам ворваться в район вражеской обороны и захватить «языка». Старшим группы назначен лейтенант Денисенко, наш новый командир взвода.

Бежать трудно: то и дело спотыкаешься о кочки, ржавая вода хлюпает под ногами.

А вот и вражеские окопы. Эх и славно же потрудились наши артиллеристы и летчики! Отличная работа! Словно гигантский плуг вкривь и вкось перепахал траншей с их дзотами, пулеметными гнездами. Хаотически нагромождены вырванные с корнем деревья.

Впереди чудом уцелевший дзот. Вокруг трупы гитлеровцев. Распахнули дверь. Всюду в беспорядке раскиданы гильзы, каски, коробки из-под пулеметных лент. В углу притаился живой фашист. Выволакиваем его наружу. В широко раскрытых глазах гитлеровца застыло бессмысленно-тупое выражение. Его трясло как в лихорадке.

— Какой из него «язык»? Одна видимость. Можно смело сдавать в сумасшедший дом, — сказал кто-то из бойцов.

— Да, от такого огонька сразу мозги набекрень, — рассмеялся Давыдин.

Артиллеристы уже перенесли огонь дальше, в глубину, на вторую линию вражеской обороны.

— Под такую музыку и воевать легко, — шутили солдаты. — Нет, господа фашисты, это вам не сорок первый год!

Я смотрю на радостные, возбужденные лица своих друзей и невольно вспоминаю грозное лето 1942 года, тяжкие, невыразимо тяжкие бои на болховском направлении.

Поистине сказочной богатырской мощью наполнилась наша армия за три военных года!

Оборона врага прорвана. Пехотинцы преследуют отступающего противника. К вечеру наша группа добралась до какого-то безыменного хуторка. Он лежал в небольшом распадке. С двух сторон к нему вплотную подступал густой березняк, а с третьей, где змеилась проселочная дорога, круто взбегала безлесная возвышенность.

Войти в хутор мы не решались. Лейтенант приказал Зиганшину разведать, есть ли там немцы.

Ахмет взобрался на дерево. Не прошло и пяти минут как он, торопливо спустившись вниз, рассказал:

— Фашиста видел. Машины крытые... Пять штук насчитал.

Было ясно, что только в сумерках немцы покинут хутор: ехать днем, при солнце, они не отважатся, опасаясь налета «илов».

Скрытно, березняком мы подобрались к самому хутору, к огородам. Лейтенант подозвал Давыдина:

— Постарайтесь проникнуть в хутор. Узнайте, в каких избах расквартированы гитлеровцы.

Посланный вскоре вернулся.

— Немцы, видать, к ужину готовятся, — сказал он. — Солдат во дворе дрова заготовляет. В хате печь затопили. — И, помолчав, добавил:

— Трудновато, паря, пробраться к ним. У ворот часовой прохаживается. Видно, важная птица в доме.

— А что, братцы, если я вам сейчас огурчиков принесу, — Лыков, подмигнув, показал на огород. — Самых свеженьких! Одним мигом!

Лейтенант не стал возражать:

— Валяйте! Только поосторожнее.

Лыков пополз, держа наготове автомат.

Прошло четверть часа. Наш огородник все не возвращался. Вдруг Давыдин указал на калитку и выругался:

— Леший немца несет!

И действительно, открыв калитку, в огород вошел немец с ведром и направился прямо к огурцам. Мы забеспокоились.

— Андрей не сдрейфит, парень он смекалистый, — сказал Давыдин.

И действительно, через несколько минут уже два человека двигались к нам из огуречника: впереди немец с ведром, наполненным огурцами, а за ним Андрей Лыков.

— Дельного ты, Андрюха, помощника себе достал! — смеялись бойцы, уплетая свежие огурчики.

...Этой ночью не удастся передохнуть. Получен приказ: двигаться дальше. Идем проселочной дорогой.

Над головой деревья сплели густой шатер. Сквозь редкие просветы между листьями проглядывают лиловые куски неба с вкраплинами звезд. В лесу душно, безветренно.

Между бойцами завязывается негромкий разговор.

— Немцы сейчас, паря, до самого Бобруйска тягу дали, — деловито замечает Давыдин.

Лыков машет на него рукой:

— Что Бобруйск! Немец на машину сел — и ищи ветра в поле. По сорок километров в час шпарит. Поди догони его на своих ходилках.

Солдаты умолкают. И снова однообразный топот шагов, скрип обозных повозок, лошадиное ржание.

— А вот и союзнички зашевелились. — В голосе Давыдина слышны насмешливые нотки.

Давно я замечаю, что любит Леша беседовать с бойцами на политические темы. Это его партпоручение. Он беседчик в роте.

— Дулись, пыжились целых три года, — продолжал он, — и наконец второй фронт открыли. Высадились в Нормандии...

— Вот удивили кого! Второй фронт! Да он нам и даром не нужен, — выругался Лухачев. — Без него обойдемся.

— А знаешь, почему им так приспичило? Союзничкам-то! — отозвался Давыдин. — Боятся, как бы Советская Армия до самого моря не дошла, во всей Европе башку фашистам не свернула. Вот и спешат поскорей с запада. А потом скажут: «Мы тоже пахали».

И снова тишина. Нигде не слышно ни выстрелов, ни орудийного гула. А где же все-таки немец?

Жаркий июльский полдень. Проселочная дорога во всю ширину запружена военными. Обливаясь потом, с раскрасневшимися загорелыми лицами, нестройно, вразнобой шагают пехотинцы. Колышутся за плечами стволы винтовок. Мелькают немудрые принадлежности солдатского снаряжения: скатки шинелей, вещмешки, тяжелые подсумки с патронами.

Уже вторые сутки по проселочным трактам идут на запад полки нашей гвардейской. Впереди безмолвие: ни пулеметных очередей, ни грома пушек. Не видно ракетных вспышек.

Противник исчез. Но это обстоятельство мало смущает пехотинцев. Они продолжают идти вперед, занимая местность, оставленную врагом, то есть делают то дело, к которому призваны. Зато положение разведчиков совсем плевое. Вместе с солдатскими колоннами уныло бредем по пыльному проселку.

— Ему что, фашисту, — переговариваются бойцы. — Вскочил на машину и драпать...

— Этак до Бреста дойдем, а немца не увидим...

Позади взвизгнула автомобильная сирена. Солдаты, расступившись, жмутся к обочине дороги.

«Виллис» комдива медленно движется между притиснувшимися друг к другу рядами солдат. Увидев нас, комдив генерал-майор Г. Н. Корчиков с улыбкой покачал головой:

— Ну что нового, разведчики? Где немец? Каковы его намерения? Не знаете? Как же воевать?

Повернувшись к сидевшему позади него начальнику штаба полковнику Степанову, толстому и добродушному человеку, комдив что-то вполголоса говорит ему. До нас долетают обрывки фраз:

— Пустить разведчиков вперед... Не можем мы двигаться вслепую... Передайте майору Рахманову... Пусть готовит группу...

Дальше пошло как в сказке. Минут через десять к нам подкатила полуторка. В кузове ее установлены два спаренных пулемета. Лейтенант Денисенко дерзко встряхнул чубом:

— Теперь с ветерком газанем! Мигом немца догоним!

В кузов машины уселось пятнадцать бойцов: одиннадцать разведчиков, два пулеметчика и два сапера. Вздымая клубы серой пыли, машина понеслась по проселку. По сторонам мелькают березовые рощицы, аккуратно сложенные пирамидами кирпичики торфа, хатки с соломенными крышами — обычный белорусский ландшафт. В ушах звенит ветер. На каждом перекрестке дороги саперы выбрасывают наружу фанерную дощечку с надписью: «Хозяйство Корчикова».

Вдали, на лысом взгорье, словно игрушечные, рассыпались хаты села Осиничи. «Как бы там на немца не напороться!» — с тревогой подумал я. Но машина не сбавляет скорости.

— Газуй, Ваня, газуй! — слышен из кабины голос лейтенанта.

Выезжаем на центральную улицу. Машину окружила толпа крестьян. К нам тянутся десятки рук. По русскому обычаю, седобородый старик преподносит бойцам на вышитом рушнике каравай хлеба и чашечку с солью. Приняв хлеб-соль, лейтенант троекратно целуется с крестьянином. Из глаз старика катятся слезы.

— Вот, дождались своих. Не чаяли и свидеться... Вчера он тикал, окаянный...

Нас наперебой приглашают белорусские крестьянки:

— Да вы, хлопцы, хоть борщу нашего отведайте. В хату загляните.

Но разве сейчас до обедов? Снова мчатся навстречу малахитовые перелески, поля, чуть тронутые желтизной, одинокие хатки, хутора.

В одной из деревень нас предупредили:

— Будьте осторожны, хлопцы. Немец только сегодня утром ушел отсюда на Кривичи.

До Кривичей всего шесть километров. Дорога гладкая, укатанная, как асфальт. Высунувшись из кабины, Денисенко показывает в сторону деревушки:

— Теперь смотреть в оба!

Машина набирает скорость. Сквозь заднее оконце кабины гляжу на спидометр: 65... 70... 75 километров. Впереди сквозь зелень садов забелели хаты. Уже хорошо можно различить на выбеленной стене какого-то барака темные контуры штабелей торфа. Между ними мелькнули одна, другая человеческие фигурки. Немцы!

Автомашина мчится с бешеной скоростью. Стрелка на спидометре перевалила за 80. Того и гляди, сорвет с головы пилотку. Справа от дороги вырос ветхий, покосившийся домишко. Окраина Кривичей. Водитель затормозил.

Выйдя из кабины, лейтенант быстро распорядился:

— Старшему сержанту Пустынцеву захватить с собой пять бойцов и прочесать восточную окраину. Старшему сержанту Рыженкову — западную. — И, неожиданно улыбнувшись, спросил: — Не подкачаем, сибирячки?!

Рассыпавшись цепью, осматриваем каждый дом, сарай, палисадник. Вот впереди двое немцев, выскочив из избы, бросились наутек к лесу. Обернувшись, один из них приложил к животу приклад автомата. Ударила короткая очередь.

— Ну, погоди, стервец! — Давыдин, присев на колено, прицелился и выстрелил вдогонку. Один фашист рухнул на землю. Другой поднял руки. Давыдин подбежал к нему и занес над головой приклад автомата. Фашист съежился, закрыл лицо руками.

— Лешка, опомнись! Лежачего не бьют! — закричал Лыков и схватил товарища за руку.

Тяжело дыша, Давыдин отер рукавом лоб:

— Эх ты, благодетель! Да их всех в распыл надо!

Наша машина в центре Кривичей.

— Тра-та-та... Тра-та-та! — бойко отстукивают пулеметы, установленные в кузове. Немцы в панике удирают. Около четырех десятков гитлеровцев захвачено в плен. Сейчас их конвоируют по проселку в тыл. Все они грязные, обносившиеся, давно не бритые. Эх и хорошим же уроком был для них Сталинград! Всюду и везде мерещатся им «котлы», окружение, дуло русского автомата. Вот и спешат поскорей унести ноги. От наших передовых частей успели они драпануть на целых 65 километров!

Над головой блеклое от зноя небо. Настоящее пекло! Но откуда этот противный ноющий звук? Я взглянул вверх и обомлел: в светлой лазури парил черный самолет. Нет, неспроста прилетел, разбойник!

Идет третий час пополудни. В небе опять пустынно и тихо. Внезапно тишина разорвалась пронзительным воем и свистом. Из-за леса на бреющем вынырнули три «мессершмитта» и, поливая деревню ливнем пуль, сделали три захода.

Забегаем в хату, прячемся где попало. С резким стуком и хрустом стальные шмели впиваются в деревянные стены, в печку. Падает на пол отбитая штукатурка.

Лыков забрался под лавку.

— Братцы! — Голос Андрея смешливый, неунывающий. — Вот попадет в тебя какая-нибудь шалопутная пуля — прямо под лавкой в боженькино царство попадешь. Спросят: где погиб славный гвардеец Лыков? Сказать стыдно: в избе, под лавкой.

После третьего захода «мессеры» улетают. С улицы прибежал запыхавшийся Давыдин:

— Лейтенанта ранило!

Во дворе, рядом с окопчиком, лежит наш командир. Лицо его сразу поблекло, осунулось, иссиня-черные прядки волос свалились на лоб.

Достали индивидуальные пакеты, сделали перевязку. Пуля угодила лейтенанту в бок. Дело серьезное. Надо немедленно везти в медсанбат.

С тревогой глядим на небо. А вдруг опять «мессеры»? Раненого положили в кузов. Приподняв голову, он зашептал:

— Начнет обстреливать — разбегайтесь. А мне уж, видно, так положено.

Выехали на дорогу. Все глаза устремлены на небо. Только бы успеть проскочить до прилета «мессеров»! Водитель жмет на всю железку.

Вот и знакомая деревушка. Дорога запетляла в молодом осиннике. Теперь уже не взять нас «мессеру»!

Давыдин склонился над раненым:

— Отвоевались, товарищ лейтенант. Пока вылечитесь — и войне конец.

Старший сержант Фома Рыженков недоверчиво покачал головой:

— Нет, Лешка, еще воевать да воевать... Вытурим немца со своей земли, потом в другие страны пойдем. Надо с корнем эту фашистскую заразу вырвать. Навсегда!

Наш спутник — миноискатель

Июль 1944 года. Пламя войны полыхает в Западной Белоруссии. Солнце меркнет от дыма пожарищ.

По Брестскому шоссе безостановочно идут колонны бойцов. Громыхают гусеницы танков, тягачей, самоходных пушек. Скорей к Бресту, к границе! Эта мысль владеет каждым из нас.

22 июля дивизия завязала бои непосредственно на подступах к городу. Эскадрильи краснозвездных «илов» сбрасывают на позиции противника сотни фугасных бомб. Город окутан бурой завесой пыли и дыма.

Крепко доставалось гитлеровцам от наших У-2, прозванных на передовой «кукурузниками». «Кукурузник» появлялся внезапно, летел низко, и, когда доносился стрекот его мотора, схожий с шумом швейной машины, одновременно сыпались и бомбы.

Однажды «кукурузник» помог нам захватить «языка». В поиск направили группу сержанта Пшеничко. Ночью разведчики проникли в хуторок, занятый немцами. Над хутором затарахтел «кукурузник» и сбросил фугаски.

С криками: «Ньюмашине!»[11] — гитлеровцы в панике стали разбегаться. Один из них, спасаясь от «кукурузника «, забежал во двор как раз того дома, где засели разведчики. Его быстро скрутили.

Все дороги, ведущие к Бресту, гитлеровцы заминировали. Мины понатыканы всюду: и на шоссейных трактах, и на узеньких тропках, петляющих среди луговой поймы, и на железнодорожных насыпях. Всюду притаилась смерть. Берегись! Сделаешь неосторожный шаг — взлетишь на воздух!

И стал нашим незаменимым спутником в разведке миноискатель. Только один сержант Пшеничко все от него отмахивался:

— Буду я с такой штуковиной возиться. Без него обойдусь.

И верно. Пшеничко, казалось, носом чуял мины. Бывало, идем проселочной дорогой, он вдруг остановится и командует:

— Стоп!

Удивляемся мы: дорога как дорога, ничего нет подозрительного. А он твердит:

— Вот тут коробочка с шоколадом спрятана, а тут мармелад зарыт.

Присмотримся — и впрямь: тут земля чуточку взрыхлена, там дерн потревожен.

В роте Пшеничко откровенно завидуют: ну и везет же сержанту. Как ни пойдут пшеничковцы в поиск, с пустыми руками не возвращаются: то «языка» приволокут, то трофей прихватят. А мне кажется, не в везении дело, в мастерстве. Прежде чем проникнуть куда-либо, Пшеничко все просмотрит, все продумает до мелочей. С «авоськой» да «небоськой» не дружит сержант. Зато и любят своего командира бойцы! И за отличное знание дела, за высокие душевные качества, за простоту и скромность. Он никого не изругает понапрасну, не назовет черным словом.

26 июля меня вызвал командир роты:

— Захватите с собой группу и проберитесь в город. — Он на секунду задержал меня и каким-то проникновенным тоном сказал: — Знайте, что это боевое задание на нашей советской земле — последнее. Завтра мы начнем освобождать Польшу.

Командир подвел меня к карте. Вот он, Брест. Заштрихованные четырехугольники уличных кварталов, темные кружочки бастионов, пестрая лента железнодорожной магистрали. Брест-Литовск. Последний город Советской Белоруссии, находящийся еще у фашистов.

Сердце у меня ликовало. Думал ли я тогда, простой разведчик, стоявший в развороченном фугаской окопе под Болховом, под страшным неприятельским огнем в грозный август сорок второго года, что мне выпадет счастье сражаться за Брест — город на границе. О легендарной стойкости его гарнизона, защищавшего город в первые дни войны, мы еще не знали.

На задание вышли во второй половине дня. Пересекаем болотистый луг. Ноги вязнут в иле. Однако идти болотом безопаснее, чем проселочной дорогой: четверть часа назад, двигаясь по проселку, мы едва не напоролись на мины. Первым их заметил Давыдин. Указывая на свежевскопанные кружочки земли, он сказал:

— Вот, паря, где она, смертушка-то, поджидает. Мины расположены в шахматном порядке.

Сразу же за поворотом дороги натыкаемся на труп. Женщина. Лет шестидесяти. Растрепанные седые волосы. Лежит прямо на дне воронки. У нее оторваны обе ноги. Лицо землистое, в кровоподтеках.

Никого не щадят проклятые фашисты!

В семнадцать ноль-ноль забасили крупнокалиберные пушки. Застонала земля. Пепельная мгла окутала город. Начался штурм. На кочковатом лугу, примыкающем непосредственно к городским окраинам, поднявшись во весь рост, идут цепи солдат.

До первых домов осталось не более шестидесяти метров. Из ближнего каменного дома стрекотнули пули. Бойцы залегли.

В сумеречном свете во дворе дома показался гитлеровец. На ходу он сбросил с себя френч и пустился наутек. Солдаты бросились за ним вдогонку. Вот он, миновав угол дома, ринулся в курятник. Оттуда его и выволокли, грязного, перепачканного птичьим пометом.

Стрельба не утихает. Темнеющее небо по всем направлениям полосуют цветастые плети трассирующих пуль. Бойцы штурмуют дом за домом, улицу за улицей.

28 июля 1944 года советские воины освободили Брест от немецких захватчиков.

...Наступил тот долгожданный час, о котором мы мечтали все фронтовые годы: наши войска вышли на границу с Польшей.

По случаю такого события собралась вся рота. В одном из домов в городе отыскали большую комнату с круглым столом. На лицах бойцов — радостное оживление. Не смолкают смех, шутки. Лешка Давыдин раздобыл где-то банку трофейного спирта. Ротный кок Коля Сергеев приготовил отличное жаркое из баранины. Непоседливый Андрей Лыков, надев на себя белоснежный колпак и фартук, стал носить на стол миски.

Пришел командир роты. Все притихли. Он оглядел разведчиков повлажневшими глазами, и голос его дрогнул:

— Дорогие мои ребятки! Славные однополчане! Смотрю я на вас, и такой у меня на душе праздник, что и слов не подберешь. Только наш, советский солдат способен на такое геройство: пройти тысячи верст сквозь свинцовые метели, разгромить вооруженную до зубов, мощную гитлеровскую армию, равной которой нет в капиталистическом мире, и выгнать врага с родной земли. Поздравляю вас, ребятки, от всей души...

По-особенному тепло и задушевно звучало это «ребятки» в устах командира роты старшего лейтенанта Д. М. Неустроева, бывшего учителя, хотя перед ним были не вихрастые мальчишки, а пропахшие пороховым дымом воины.

Многим из разведчиков не удалось дождаться этого счастливого дня. В боях на Орловщине, под Болховом, сложил свою буйную голову Юрий Ягодкин, спит вечным сном в сырой земле Ваня Опарин. В неравной схватке с гитлеровцами под Харьковом геройски погиб лейтенант Берладир. В каком-то безвестном хуторке на Днепропетровщине сражен осколком снаряда Саша Трошенков. На высоком берегу Ингульца, обдуваемый ветрами, высится скромный обелиск над могилой Жоры Дмитриева. Скончался на берегу Северного Донца, сраженный пулеметной очередью, русский чудо-богатырь, смелый и бесстрашный боец Арсен Авдеев. Сколько таких солдатских могил раскидано по нескончаемым военным дорогам от Волги до Буга!

Мой дорогой друг! Кто бы ты ни был: убеленный сединами старец или светловолосая молодица, отец семейства или юный подросток, — поклонись до земли этим скромным солдатским оградкам с деревянными обелисками или простой могильной насыпи. Здесь лежат незаметные герои, защитившие нашу землю родную, до конца выполнившие свой сыновний долг перед Отчизной. Слава им бессмертная!

На земле Польши

Вечером 28 июля наша дивизия переправилась через пограничную реку Западный Буг. Бойцы уже успели врыть на том берегу пестрый пограничный столб. На нем отчетливо видны надписи: «СССР» — «Польша».

Мы на польской земле. Гитлеровцы с упорством обреченных цепляются за каждый хуторок, каждую деревушку, каждый городишко. Оставленные села превращены в пепелища, на месте каменных домов — груды развалин.

У наших солдатских кухонь выстраиваются длинные очереди детей и женщин. У них исхудалые, землистые лица, голодный блеск в глазах. Детские ручонки торопливо протягивают повару миску или кружку.

В одном из польских хуторов с нами встретился пожилой мужчина. У него пышные седые усы, бодрый взгляд, каждый его жест, каждый шаг выдает армейскую выправку. Зовут его Юзеф Кошаник. Он бывший унтер-офицер царской армии, участник первой империалистической войны.

Кошаник подошел к ротным повозкам. Старшина поднес ему стопку водки. Тот расправил серебристые усы, ухмыльнулся:

— Давно хотел я своими глазами посмотреть, каковы они теперь, русские офицеры, — сказал он. — Вот и довелось встретить.

А вот еще один эпизод. В полдень пришли мы в небольшой польский хутор. В центре его, под ветвистым тополем со срезанной снарядом верхушкой, могильный холмик, сплошь покрытый венками из живых, еще не увядших цветов. Две русоволосые девочки в коротких белых платьицах принесли еще корзину цветов. Рядом с могилой сидела морщинистая женщина в черном платке.

Мы остановились, сняли пилотки:

— Кто здесь похоронен, мамаша?

Женщина смахнула рукой слезу. Из-под платка глянули добрые усталые глаза.

— Хлопцы ваши загибли. — Голос у старушки мягкий и певучий. — Вчера это было. Большой бой начался. Нияк не думали живыми быть. Я с внучками, — она указала на девочек в белых платьицах, — в погребе хоронилась. Ох и страху богато натерпелись. Земля гудом гудела. Сижу, а сама все молитвенник читаю. И вдруг як горохом сверху посыпало. Потом стихло все. Чую, кто-то осторожно стал спускаться в погреб. Сижу ни жива ни мертва. Притаились мы, ждем! А рядом голос родной, русский: «Не бойтесь, выходите! Прогнали немца».

Распахнула я дверь и сама своим очам не верю: стоит на ступеньках русский офицер в погонах, автомат в руках держит, улыбается. «Дзень добри», — говорит он. Остолбенела я от радости, а у самой слезы по щекам катятся и язык во рту як присох. Кинулась я ему на грудь, обняла.

Поднялись наверх. Дивлюсь я: не успели фашисты сжечь наш фольварк. И дом мой целехонький стоит. Поклонилась я тому офицеру и солдатам и говорю: «Дзенькую вам, что от огня спасли фольварк. Нияк не забудем вас!»

А офицер вдруг грустный стал. Отвел меня в сторонку и указал на убитых. Лежали они рядышком.

Сколько их было! А офицер и говорит: «Вот, мамаша, кто жизнь свою отдал за ваш хутор...»

Осторожно откинула я плащ. Лежат они совсем младенькие. Заплакала я, сыночка своего вспомнила — отца этих девочек. Его еще в первый год войны фашисты замордовали.

Тут же, под тополем, вырыли братскую могилу и погребли в ней хлопцев ваших. Народу богато собралось. Салют из ружей был...

Старушка умолкла и натруженными пальцами стала доплетать венок.

Я часто думал тогда: кончится война — и будет воздвигнут памятник в честь нашей победы. На гранитном пьедестале скульпторы установят статую бойца. И куда бы ты ни шел, с какой бы стороны ни смотрел на памятник, отовсюду тебе будут видны золотом горящие слова: «Советскому воину-освободителю». И этот памятник будет самым высочайшим из всех постаментов, установленных когда-либо на земле!

На фронтовых дорогах Польши гуляют столбы песчаной пыли. Пыль проникает всюду: забивается в рот, хрустит на зубах, густым слоем покрывает шинели, гимнастерки.

На передовой неспокойно. Немцы нервничают. Злобно верещат над головой мины. Сидя в траншее, Давыдин ворчит:

— Ишь холера, опять заныла. — Потом поворачивается ко мне: — Фрицы, паря, вроде осенних мух. Конец свой чуют. Вот и кусаются перед смертью. — Попыхивая цигаркой, он откровенно признается: — В каких только переплетах не приходилось бывать в эту войну! Ко всему, кажется, уже привык. А вот к минам — ну никак не могу! Воет она, окаянная, а у меня нутро переворачивается.

Лухачев сочувственно качает головой и, как гадалка, предсказывает:

— Примета плохая. Неспроста от мин хоронишься. Значит, чует сердце, что в ней-то и таится твоя судьба.

— Не каркай! — сердито перебивает Давыдин. — Примета плохая! Скажешь тоже. Просто не принимает душа этих проклятых душегубок.

Борис не выдерживает своей роли предсказателя и прыскает со смеху.

Давыдин в сердцах сплевывает, поняв, что его разыграли.

В то утро гвардейцы вели бой за какой-то польский хутор. Гитлеровцы здорово огрызались. Но наши артиллеристы таким плотным огоньком попотчевали их, что те предпочли, не задерживаясь, отступить.

И вот мы на улицах хутора. Домики покалечены снарядами, зияют воронки, видны отпечатки гусениц танков. Я иду последним. Вдруг до меня доносится отчаянный крик:

— Берегись! Танк!

Мои товарищи уже успели забежать во двор соседнего дома. Они машут руками, показывают на угол избы.

Слышу угрожающий рев мотора. Близко. Совсем рядом. Мысль срабатывает молниеносно. Надо во что бы то ни стало успеть переползти улицу, добраться до калитки. Метров десять отделяет меня от нее. Пополз. Руки и ноги скользят по зыбкому песку. Только бы успеть! Успеть! Наконец делаю последнее усилие и перекатываюсь во двор. В ту же секунду, окутанный клубами песка и пыли, мимо дома прогрохотал танк с черно-белым крестом на борту. Вот она, смертушка. Опять меня обошла, только студеным ветром от нее потянуло.

Подбежал Давыдин:

— Живы! А мы думали, что из вас отбивная получилась.

Вчетвером побежали на окраину хутора.

— Вж-вж-вж! — противно пропели пули. Кто-то строчил из автомата. Завернули за угол избы: из окна полуразрушенного домишки медленно ползли клочья голубоватого дыма. Так вот он где, чертов фашист!

Мы осторожно стали подползать к домишку. Автоматчик неистовствовал. Огненный веер пуль судорожно резал воздух. Нет, в лоб его не возьмешь!

Давыдин, нагнувшись, зашептал:

— Разрешите! Я в обход, к самой двери.

Распластавшись на земле, Леша скрытно пополз. Затем, поднявшись во весь рост, одним прыжком вскочил на крыльцо и распахнул дверь. Мы ворвались в избу. Рыжеволосый фашист-подросток, бросив автомат, забился в угол и смотрел злыми глазами, словно затравленный звереныш.

Ребята окружили его:

— До последнего патрона отстреливался, гад!

— Кокнуть его — и делу конец!

На вид юнцу не больше шестнадцати-семнадцати лет. Худенький, тщедушный, малорослый. На рукаве френча — эсэсовская эмблема. Я взял у него документы. Это был выкормыш молодежной организации «Гитлерюгенд». С такими молодчиками нам не раз приходилось встречаться на этом участке фронта.

— Ви хайзен зи? Ин вельхес регимент?[12] — несколько раз повторил я, старательно выговаривая каждое слово.

Пленный даже головы не повернул.

— Ну, хорошо. — Давыдин засучил рукава маскхалата. — Я его заставлю заговорить!

Огромный и плечистый Лешка изобразил на своем лице свирепую мину, поднес к носу пленного увесистый кулак и гаркнул во всю мощь:

— Доннер веттер, чертов нацист! Долго будешь в молчанку играть?

Гитлеровский молодчик сразу переменился. Он быстро вскочил на ноги и, униженно кланяясь, залепетал:

— Ихь бин зольдат! Ихь бин зольдат!

* * *

...Уже на исходе август. По утрам густой, как вата, туман стелется по лощинам, по низинам балок. В малахитовых кронах берез нет-нет да и вспыхнет золотом одинокий лист — предвестник осени.

В конце августа дивизию перебросили в район Буго-Нарева. Опять предстоит форсирование реки.

Утром 31 августа меня вызвал командир роты:

— Берите с собой четырех разведчиков и следуйте в хутор Слопск, ведите наблюдение за противником. — Старший лейтенант развернул передо мной карту. — Когда стемнеет, в хутор придут разведчики и саперы. Ночью мы форсируем Нарев и направимся к немцам в тыл.

...И вот мы в Слопске, маленьком польском селении, разбросанном на берегу реки Нарев. Здесь Нарев впадает в Западный Буг. Скрытый в густой, разросшейся чаще чернотала, Нарев огибает селение полукругом.

В хуторе ни души. На том берегу горбятся желтые суглинистые брустверы неприятельских траншей. Проходит час, другой. Окопы кажутся безлюдными. Что за чертовщина!

— Может быть, немца там и в помине нет, — вслух рассуждает Лухачев, — а мы наблюдаем...

— Драпанул фашист! — в тон ему отзывается Рябков, маленький, юркий боец.

Вблизи окопчика, откуда мы ведем наблюдение, растет высокий кряжистый дуб. Его-то я и решил использовать под наблюдательный пункт. Взглянув на Рябкова, я подумал: «Кандидатура подходящая. Ему взобраться на дерево дело пустяковое. Легкий, проворный. Кстати, и проверю, каков он в деле» — и вслух сказал:

— Товарищ Рябков, взберитесь вон на тот дуб и ведите наблюдение.

Тот быстро поднялся из окопа и бегом пустился к дубу.

— Ползком, ползком! — шепчу я, но поздно. Немцы, видать, заметили его: рядом с дубом одна за другой грохнулись две мины. Тревожно вскрикнули ребята:

— Прихватило парня! Под самую угодил!

Пыль, смешанная с пороховым дымом, медленно растекалась по земле. Когда дым рассеялся, я приказал Лухачеву и Зиганшину осторожно подползти к дубу,узнать, что с Рябковым. Они вскоре вернулись и приволокли его на разостланной плащ-палатке. Осколком задело ему правую руку. Солдату посчастливилось: успел укрыться за стволом дуба, а то бы всего изрешетило.

И снова потекли томительные часы наблюдения. Немецкие окопы по-прежнему безмолвствуют. А у меня из головы не выходит этот неприятный случай с Рябковым. Ругаю себя: зачем послал его. Он еще зелен, новичок в военном деле. Ему нужно еще приобретать опыт, сноровку, мастерство. Ох и здорово же мы расплачиваемся на войне за все наши промахи, оплошности, недоделки! Война — суровая школа.

Незаметно спустились сумерки. Ночь обещает быть светлой. Из-за колючей лесистой кромки выкатился огромный багрово-красный диск луны, словно она только что выкупалась в кровяной купели.

В хуторок вместе с командиром роты пришли разведчики, саперы, радисты. Всего семнадцать человек. Разместились в просторном бетонированном блиндаже.

Вошел наблюдатель Воронин. Тихонько доложил:

— Все спокойно, товарищ гвардии старший лейтенант. С немецкой стороны ни ракеты, ни выстрела. Луна на закате.

С заходом луны мы начнем переправу через Нарев, покинем этот уютный погреб. С нами идет проводник — поляк. Он укажет брод. Дальше все будет зависеть от нашей смекалки, выдержки, умения.

Проходит час за часом. Скоро утро. Слышится спокойный голос командира:

— Приготовиться к выходу!

И в это же мгновение доносится резкий звук летящих мин. Где-то совсем рядом с нашим погребом стукнули два тяжелых взрыва. Третья мина угодила в погреб. Нас осыпало обломками кирпича, железа, кусками цемента. В потолке зияет огромная дыра.

В левом бедре я чувствую боль, но сгоряча не обращаю на нее внимания. Выбегаем наружу. Вокруг — кромешная тьма. Хуторок под массированным обстрелом. Взрывы следуют один за другим. То там, то сям ночную темень судорожно вспарывают багровые языки. В воздухе звенят осколки.

С кем-то втроем втиснулись в крошечную канаву. Сгибаемся в ней в три погибели. Боль в бедре становится все чувствительней. Видимо, ранило.

Гитлеровцы переносят огонь в глубину, на командный пункт стрелковой роты.

Чтобы выйти из-под обстрела, мы идем к роще. До нее не больше двухсот метров. Товарищи держат меня под руки...

Утром стало известно, что во время ночного обстрела убито четверо: два сапера, радист и разведчик из новичков. Ранило шестерых. Всех нас отправили в медсанбат. Так неудачно закончилась попытка форсировать Нарев.

Откуда мог знать противник, что в эту августовскую ночь с заходом луны русские разведчики выйдут на задание?

Скорее всего, произошло вот что. Еще днем гитлеровцы заметили в хуторке нашего Рябкова. Конечно, у них зародилась мысль, что русские здесь неспроста, вероятно, готовятся форсировать реку. Надо предотвратить вылазку. И вот брошены мины. Установлен точный прицел. Теперь остается только ждать, когда русские пойдут на задание. Ночь светлая. При луне рус-солдат не рискнет. Она зайдет только в два двадцать. Вот тогда-то по команде «Фейер» жарь из всех минометов!

Да, война заставляет думать и думать и за себя, и за противника, уметь предугадывать, какой ход сделает противник, если мы поступим так, какой ход сделает, если поступим этак...

* * *

Осень. Над головой опрокинулось холодное октябрьское небо. Льет дождь. Наша дивизия теперь в составе Третьего Белорусского фронта. Им командует прославленный генерал И. Д. Черняховский.

Начался утомительный пеший переход. Идем только ночью. Беловежская пуща. Литовские села и хутора.

Дорога в рытвинах, скользкая. Полы шинелей и сапоги забрызганы жидкой грязью. Кажется, конца не будет этим мокрым проселкам, слякоти. Ноги механически шагают, а в сонном мозгу легкие приятные видения о домашнем уюте, о весне, о солнце.

На привале Андрей Лыков, зябко кутаясь в плащ-палатку, мечтательно заговорил:

— Вот побьем фашистов, ворочусь домой и первым делом взберусь на полати. За всю войну отосплюсь. Трое суток храпака буду задавать без роздыху!

— Последнюю осень, братцы, воюем! — уверенно сказал Лыков. — А я, как вернусь в свой колхоз, обязательно женюсь. И такую девку сосватаю, чтобы всем взяла: и красотой, и характером, и чтобы первой ударницей в колхозе была. Я ведь тоже не последний человек. Гвардеец!

— Как в сказке получается, — рассмеялся Саша Тимров. — Иван-царевич и Василиса Прекрасная.

— А ты, Ахмет, как думаешь жизнь устроить? — спрашивают солдаты Зиганшина.

— Учиться пойду. Буровым мастером буду. Нефть добывать буду, — ответил Ахмет.

И снова подъем, снова ночной марш. В третьем часу ночи солдатские колонны свернули на шоссе. Кто-то торжественно произнес:

— Сейчас вступим на территорию фашистской Германии!

Необычайное волнение охватило каждого из нас. Какова она, неметчина, откуда три с лишним года назад ринулись на нас гитлеровские орды, неся с собой смерть и разорение? Что это за земля, взрастившая разбойников, убийц и громил?

Сейчас, в предутренние часы, все вокруг кажется особенно зловещим. Осторожно переходим неглубокий кювет. На другой стороне его, рядом с обочиной дороги, виден фанерный щит. На нем белилами выведено: «Вот она, проклятая Германия!»

Да, проклятая миллионами людей всего земного шара, миллионами матерей, вдов и сирот.

Безмолвные, проходят бойцы. Суровы и сосредоточенны их лица. Каждый на секунду задерживает свой взгляд на этой короткой надписи.

Идем по шоссе, обсаженному со всех сторон тополями. Кроны наверху переплелись, образовали над головой арку. Под ногами шуршит опавшая листва.

Уже чуть-чуть брезжило, когда мы вошли в немецкий хутор. Стучимся в первый у дороги домик. Никто не отвечает. На цыпочках заходим в прихожую, зажигаем карманные фонарики. В доме ни души. Садимся в углу на диване. Надо как-то докоротать остаток ночи. Бродить по комнатам небезопасно: еще нарвешься на мины. Сон постепенно начинает смежить глаза.

Через три часа скомандовали подъем. Бойцы разбрелись по хутору. Дома кирпичные, с красными черепичными крышами. Аккуратные ограды, тротуары. Рядом с домами надворные постройки: сараи, конюшни, свинарники.

Хуторок безлюден. Жители так спешно покинули его, что в хлевах забыли погасить свет. Во дворе мычат голодные коровы.

В соседнем доме кто-то из бойцов заиграл на пианино первую часть «Лунной сонаты» Бетховена. Волнующие, необыкновенно яркие, чарующие звуки разнеслись вокруг.

Я задумался. Бетховен. Его родиной тоже была Германия, но не эта, нацистская, другая...

Разведрота расположилась в небольшом поселке Вирбельн. Обозные повозки, лошадей, нашу походную «ходовариху» мы поставили в деревянном сарае, наполовину заполненном душистым сеном.

Смотрю на лесистые холмы. Октябрь уже щедро покрасил их охрой и киноварью. Оттуда временами погромыхивает. Там проходит передний край вражеской обороны. Война пришла и в дом гитлеровцев, в эти чистенькие фольварки с ровными асфальтированными улочками, аккуратно подстриженными кустами сирени.

К полудню ветер разогнал облака, и на небе засияло солнце. Откуда-то вынырнуло звено «мессеров». Следом за ними мчатся краснозвездные «ястребки». Завязался воздушный бой. Как быстры и стремительны атаки наших воздушных асов! Вот один из «мессеров» окутался дымом, рухнул вниз. Двое других пустились наутек.

Вместо эпилога

Уже давно отгремели залпы Великой Отечественной войны. Затягиваются душевные раны. Подрастают, становятся на место погибших их дети — молодая поросль страны. На месте руин и развалин выросли новые города и села. Советская страна стала еще лучше и краше, чем прежде. Наш народ самоотверженно строит коммунистическое общество. Но суровое лихолетье, трудные дороги войны никогда не забудутся.

Пишу эту книгу и думаю: «Где же вы теперь, друзья однополчане? Какими славными делами вы множите гвардейскую славу? Где ты, весельчак-непоседа Андрей Лыков, милый, добродушный Саша Тимров, скромный Ахмет Зиганшин и неунывающий Леша Давыдин? Как сложились ваши послевоенные пути-дороги?»

Время неудержимо мчится вперед. Теперь на ваших лицах, наверное, сеточка морщин, на висках уже серебрится седина. Но я уверен, что вы по-прежнему молоды, неутомимо несете гвардейскую вахту и в мирном труде, выступая в первых рядах строителей коммунизма. И не раз на досуге вспоминаете нашу тревожную боевую юность, рассказывая молодежи о том, как защищали Родину в суровые годы Великой Отечественной войны...

Примечания

1

Солдаты,вооруженные противотанковыми ружьями-{ПТР}

2

Какого полка?

3

Мы венгры

4

Бабаи — деревушка под Харьковом.

5

Я разведчик

6

Быстрей бегите!

7

Во сколько часов начнется атака?

8

В половине четвертого

9

Франция

10

Хорошая лошадь

11

Швейная машина

12

Как вас зовут? Какого полка?

Content

Сквозь свинцовую вьюгу
Пустынцев Николай Петрович

Мы учимся побеждать

Я становлюсь разведчиком

Дорога на фронт

Первые поиски — первые выводы

Семья наша солдатская

Подвиг Вани Опарина

Штурмовые ночи

Мы — гвардейцы

В наступлении веселее

По следам окруженных фашистов

Геройская смерть командира роты

На войне всякое бывает

На Северном Донце

Я — командир отделения

Говорит «Венера»

Для советского солдата нет преград

В боях за Днепр

Дни, полные незабываемых событий

Под Кривым Рогом

В Привольном у Ингульца

Двадцатый «язык»

Родная земля очищена от врага

Под грохот орудий

Наш спутник — миноискатель

На земле Польши

Вместо эпилога

Примечания