Майк Бар-Зохар

Третья правда

1

Тело министра иностранных дел Советского Союза было обнаружено 25 августа в 3.47 утра сержантами Аланом Дадли и Брюсом Фланаганом во время обычного ночного патрулирования тоннеля имени Линкольна. Дадли заметил огромную дыру в ограждении дороги на повороте. Искореженные края металлического ограждения свисали с двух столбов. Дыра была футов шесть в ширину, как раз по ширине лимузина. Скорее всего водитель не справился с управлением, и какая-то большая машина упала вниз.

Дадли растолкал дремлющего напарника.

— Эй, Брюс, смотри! Что скажешь?

Высокий ирландец потряс головой и сразу проснулся.

— Что ты расшумелся, приятель? — Он потер глаза и слегка нагнулся вперед. — Ничего особенного. Обычная авария. Могу поспорить, что машина лежит внизу.

Конечно, Фланаган оказался прав. На повороте Восточного бульвара, прямо при выезде из тоннеля, примерно, в ста футах ниже дороги лежала машина. Трудно сказать, почему она не загорелась, когда сорвалась с обрыва. Сейчас «линкольн Континенталь» стоял, сильно накренившись. Левая сторона оказалась значительно выше правой. Дадли спустился по крутому склону и осветил фонариком искореженную груду металла, которая недавно была шикарным лимузином. Первое, на что он обратил внимание, были номера.

— Номера дипломатические, — сообщил Дадли напарнику.

Тело водителя было зажато между рулем и сиденьем. Лицо, рассеченное десятками осколков лобового стекла, превратилось в кровавую маску. На кожаном сиденье темнела большая лужа крови, еще одна лужа была на светло-сером коврике, лежащем на полу. На мужчине был темно-синий костюм, шелковая рубашка и темный галстук. Рядом с ним на полу лежал черный дипломат из дорогой кожи. Алан Дадли нагнулся и достал из-под сиденья водительскую фуражку. На подкладке виднелись какие-то иностранные слова.

— Кажется, это по-русски, — неуверенно сказал Фланаган.

— По-русски? Думаешь, это водитель посла? — Дадли нагнулся на заднее сиденье и неожиданно выпрямился.

— Эй, Брюс, взгляни-ка на это. Что скажешь?

Он протянул напарнику дорогую шляпу из превосходного темного фетра.

— Ага! Похоже, дело усложняется. Сдается мне, что мы нашли двуглавый труп. Но где же вторая голова?

— Очень остроумно, — проворчал сержант Дадли и вновь нагнулся над задним сиденьем.

— Не беспокойся, скоро все прояснится. Все должно быть просто. — Фланаган обошел машину и осветил фонариком мертвого водителя. Достал из внутреннего кармана пиджака документы и начал неторопливо просматривать. Неожиданно сержант замер, как вкопанный.

— Что случилось? Что-нибудь нашел?

— Дипломатический паспорт! — взволнованно ответил Фланаган. — Алан, поживее поднимайся к машине и звони в управление. Передай, что мы нашли тело советского министра иностранных дел. И скажи, что он разбился.

— Советский министр иностранных дел? Ты уверен? Как же его зовут… Пономарев, кажется?

— Он самый. А теперь поторапливайся!

Подъем был крутой. Запыхавшийся и вспотевший Дадли добрался до патрульной машины, передал о находке трупа советского министра и попросил выслать скорую помощь и полицейских.

Через считанные минуты подъехали еще три полицейские машины. Но только через час, когда серая заря слегка осветила небосклон, полицейские нашли в груди мертвого русского две маленькие дырочки. Пономарев был застрелен, и одна из двух пуль попала прямо в сердце.

Смерть наступила мгновенно, когда машина находилась еще на дороге.

* * *

Государственный секретарь Соединенных Штатов Америки, Стэнли Хоббс, в пять часов утра уже позвонил Дмитрию Гайдукову, советскому представителю при ООН, на квартиру, расположенную на Парк Авеню. Секретарь хотел лично передать трагические новости. Гайдуков резко проснулся, услышав громкий телефонный звонок. Сначала он никак не мог понять, что пытается ему сообщить голос на другом конце провода. Еще не проснувшись окончательно, он прижимал одной рукой трубку к уху, а другой — шарил в темноте, пытаясь найти выключатель настольной лампы. Стэнли Хоббсу пришлось несколько раз повторить свои тщательно отрепетированные слова, прежде чем посол наконец-то понял, что случилось.

— Убит? Вы уверены? Убит? — Пальцы Гайдукова взволнованно пробежали по седым волосам.

— Да, мистер посол. К несчастью, в этом не может быть сомнений. Люди, которым мы поручили расследование этого дела, уверены, что министр Пономарев убит. Поверьте, мы не меньше вас потрясены случившимся. Пока мы не имеем ни малейшего понятия, что же произошло. Но можете не сомневаться, мистер посол, мы не пожалеем усилий, чтобы…

— Убит! Министр иностранных дел Советского Союза убит на американской земле! Вы понимаете, что это значит? — На смену ужасу пришел гнев. — Это отвратительное политическое убийство может иметь невообразимые последствия. Вы… вы…

В голосе Хоббса послышались смущение и растерянность.

— Мистер Гайдуков, пожалуйста, не делайте поспешных выводов. Я потрясен не меньше вас. Это катастрофа для всего мира. Не только для Советского Союза, но и для Соединенных Штатов. — Помолчав несколько секунд, государственный секретарь добавил: — Я звоню из Белого Дома. Президент… с вами хочет поговорить президент Соединенных Штатов.

На другом конце провода послышался знакомый голос, но сейчас вместо обычной уверенности в нем звучала глубокая тревога.

— Мистер посол, позвольте выразить мои самые глубокие и искренние соболезнования. Я уже продиктовал телеграмму генеральному секретарю ЦК КПСС, мистеру Кузнецову, но прежде чем ее отправлять, хочу поговорить с вами. Смерть мистера Пономарева — трагедия для наших стран. Пожалуйста, поверьте мне: я обещаю, что мы сделаем все возможное, чтобы найти виновных в этом ужасном злодеянии. Секретарь Хоббс немедленно вылетает на специальном самолете в Нью-Йорк, чтобы встретиться с вами.

— Это ужасно! Ужасно! Ужасно! — Дмитрий Гайдуков повторял слово «ужасно», как автомат.

— Я прекрасно понимаю ваши чувства, — продолжил президент. — Я тоже потрясен смертью мистера Пономарева. Как президент Соединенных Штатов, друг русского народа, и как человек, который искренне хочет укрепить связи между нашими двумя странами, я обещаю вам, что мы не пожалеем усилий, чтобы найти виновных в этом страшном преступлении. Я только прошу у вас, чтобы вы и персонал советского представительства при ООН оказали всю возможную помощь нашим людям, занимающимся этим делом.

Голос президента на несколько секунд стих, и Гайдуков услышал звуки приглушенного разговора на другом конце провода.

— Пожалуйста, извините, мистер посол, но минуту назад мне сообщили, что уже создана специальная группа для расследования убийства Льва Пономарева. В нее входят лучшие сотрудники ФБР и нью-йоркской полиции. Я также попросил государственного секретаря лично доставить мое письмо с выражением глубокого соболезнования миссис Пономаревой. Трагическая смерть министра иностранных дел нанесла тяжелый удар отношениям между нашими странами. Но я уверен, мистер посол… и я подчеркнул это в послании мистеру Кузнецову… что наши совместные усилия позволят разрешить этот кризис. Спасибо, мистер посол, и до свидания. И позвольте мне еще раз повторить, что я полностью понимаю все значение этой трагедии.

Еще не придя в себя от шока, Дмитрий Гайдуков медленно покачал головой и сказал в трубку, в которой уже раздавались короткие гудки:

— Нет, мистер президент, я не сомневаюсь в ваших добрых намерениях, но вы совсем не понимаете полного значения этой трагедии.

* * *

На первой странице газеты «Правда» чернели большие буквы заголовка: «ГНУСНЫЙ ЗАГОВОР ИМПЕРИАЛИСТОВ». Статья без фамилии автора гневно обвиняла «магнатов с Уолл-Стрит, фашистское правое крыло и разжигателей войны в Соединенных Штатах Америки». Официальный орган Коммунистической партии Советского Союза яростно нападал на американскую администрацию, обвиняя ее в том, что американцы не обеспечили безопасность министра иностранных дел СССР на американской земле. «Мы обвиняем Соединенные Штаты в том, что они воткнули в спину нам нож накануне конференции по разоружению в Цюрихе… Виновные в этом страшном злодеянии должны понести заслуженное наказание независимо от того, какие бы посты они не занимали…»

«Известия» сообщали о внеочередном заседании Политбюро и пленуме Центрального Комитета КПСС. «Это отвратительное преступление полностью соответствует кровожадным традициям сил мировой реакции, которые не остановятся ни перед чем, чтобы остановить наступательное движение сил прогресса и свободы…»

«Красное знамя», орган Советской армии, оказалась наиболее воинственной из всех советских газет. Главный редактор, Сергей Лаврентьев, красноречиво назвал свою статью — «ПРИНЕСЕН В ЖЕРТВУ МОЛОХУ». Лаврентьев писал: «Товарищ Лев Пономарев пал жертвой ужасного заговора. Агенты сил империализма и наемники ЦРУ хладнокровно убили представителя СССР в семье народов… Правительство Советского Союза должно немедленно порвать всякие дипломатические отношения с этой бандой убийц… Дальнейшие встречи с апологетами воинствующего империализма и всемогущего доллара должны быть прекращены. Мы не примем участия в цюрихской конференции по разоружению!»

Радио Пекина цитировало передовую статью «Ежедневной народной газеты»: «Убийство министра Пономарева является плодом гнусного заговора, организованного вашингтонскими империалистами и московскими ревизионистами. Правительства Соединенных Штатов и Советского Союза поставили перед собой общую цель — избавиться от этого несгибаемого борца за справедливость, равенство и социализм, товарища Пономарева, любой ценой. Его смерть расчищает дорогу шайке реакционных псов в Москве и Вашингтоне, которые только и мечтают о преступном нападении на Китай. Но это нападение бумажных тигров встретит достойный отпор сил прогресса, объединившихся под руководством нашего председателя Мао Цзедуна».

По столицам многих стран мира прокатилась волна антиамериканских демонстраций. В Москве тысячи рабочих молча прошли мимо американского посольства, возможные вспышки насилия были пресечены конной милицией. Но в Каире, Дамаске и Аммане толпы разъяренных манифестантов, повинуясь старинным арабским обычаям, сожгли культурные американские центры.

В Будапеште, Праге и Софии демонстранты забросали камнями американские посольства. Американские туристы подверглись нападениям в Чили и Гвинее. В Бразилии только чудо помешало неизвестным похитить американского посла. А в Пекине толпа красных гвардейцев окружила машину британского консула, которому целых четыре часа пришлось просидеть в лимузине. Китайцы выкрикивали оскорбления, стучали кулаками в окна и размахивали «Маленькой красной книгой Мао». Париж, Бонн и Стокгольм также стали аренами бурных демонстраций, организованных крайними левыми, главным образом, маоистского толка.

«Убийство Льва Пономарева может иметь самые серьезные политические последствия», — предрекал главный политический обозреватель лондонской «Таймс». — «Пономарев представлял твердых сталинцев и генералов Красной армии. Благодаря поддержке советских военных он занимал привилегированное положение в правительстве, и гражданские министры не осмеливались ограничить его власть. На Западе мистер Пономарев считался одним из самых главных противников цюрихской конференции по разоружению. Существуют все основания считать, что он был связан с некоторыми кругами коммунистического Китая и намеревался создать с ними общий фронт против Соединенных Штатов Америки. Внезапная смерть министра Пономарева ставит многочисленные вопросы. Запад серьезно опасается, что русские генералы теперь окажут сильнейшее давление на Кремль с целью заставить советское руководство отказаться от участия в цюрихской конференции».

«Ле Монд», словно дельфийский оракул, мрачно предсказывал: «Таинственная смерть единственного члена советского правительства, который выступал против цюрихской конференции по разоружению и сближению между СССР и США, дает серьезную пищу для размышлений. Хотя политические убийства уже вышли из моды в свободном мире, мы не должны забывать тот важный факт, что неожиданное исчезновение с арены главного советского дипломата очень выгодно Белому Дому и еще выгоднее кремлевской „тройке“… Обвинения, сделанные пекинской „Ежедневной народной газетой“, недвусмысленно намекают на существование заговора между определенными кругами России и Америки с целью устранения неугодного Пономарева. На первый взгляд эти обвинения могут показаться абсурдными, но при серьезном размышлении нельзя не признать, что в них есть своя логика».

Американская пресса единодушно выражала глубокую тревогу и требовала скорейшего и самого полного расследования убийства. За исключением «Южной звезды и геральда», выразившего радость по поводу «исчезновения с международной арены этого непримиримого врага Соединенных Штатов», американские газеты надеялись, что убийцы будут быстро найдены и что убийство не повредит отношениям между Советским Союзом и Соединенными Штатами. «Мистер Пономарев не делал тайны из своего враждебного отношения к Соединенным Штатам, и одного этого факта вполне достаточно, чтобы как можно скорее раскрыть убийство русского министра», — многозначительно подчеркивала «Нью-Йорк Таймс». — «Народы Соединенных Штатов и Советского Союза надеются на сближение между двумя великими державами. Поэтому конференция по вопросам разоружения, которая скоро должна состояться в Цюрихе, имеет крайне важное значение для судеб всего мира. Сейчас конференции угрожает серьезная опасность, и только быстрое раскрытие преступления может спасти ее».

Комментатор «НБС», Джордж Скидмор, заявил перед телевизионными камерами: «После смерти Льва Пономарева наиболее вероятным кандидатом на пост министра иностранных дел является Дмитрий Гайдуков. Мистер Гайдуков представляет Россию в Совете Безопасности Организации Объединенных Наций. Он отличается сдержанностью и считается твердым сторонником сближения между Москвой и Вашингтоном».

* * *

Дмитрий Гайдуков снял толстые очки в роговой оправе и устало потер глаза. Последние двадцать четыре часа он не знал ни минуты покоя. В представительстве СССР при ООН еще никогда не царила такая суматоха. Непрерывным потоком поступали соболезнования от коллег по ООН, постоянно звонили репортеры, высокие чиновники из Организации Объединенных Наций и иностранные дипломаты, не говоря уже о многочисленных анонимных звонках с угрозами расправы, без которых обходился редкий день в советском представительстве. Гайдуков весь день обменивался с Москвой телеграммами и каждый час разговаривал по телефону. Только что на стол послу положили очередную телеграмму. Она была напечатана на листке тонкой белой бумаги, две красные диагональные линии означали повышенную секретность. Телеграмма была подписана Яковлевым. Этой фамилией подписывал телеграммы Григорий Ефременко, председатель КГБ, Комитета Государственной Безопасности Советского Союза. Гайдуков редко обменивался телеграммами с Ефременко, поскольку не имел никакого желания поддерживать связь с КГБ. За безопасность представительства отвечал Анатолий Серафимов, который значился в списке дипломатов как «представитель Академии Наук СССР при комиссии ООН по делам науки». На самом же деле Серафимов являлся резидентом советской разведки во всей Северной Америке. Этот высокий неприметной наружности молчаливый мужчина даже ходил как-то незаметно. Он действительно был когда-то ученым, и это обстоятельство делало его «легенду» очень надежной.

Серафимов терпеливо ждал, когда Гайдуков прочитает телеграмму. Посол закончил читать, вытер лицо, подпер подбородок кулаками и задумался. Не поднимая головы, сказал:

— Должен признаться, эта телеграмма потрясла меня.

Анатолий Серафимов продолжал молчать.

— Всесторонняя помощь, — недоуменно пожал плечами Дмитрий Гайдуков и пристально посмотрел на разведчика. — Здесь черным по белому написано о всесторонней помощи американцам! — Тыча толстым пальцем в каждое слово, посол прочитал: — «Мы просим, чтобы вы оказывали полное содействие американским секретным службам в расследовании убийства товарища Пономарева». Анатолий Ильич, ваши коллеги не просто удивили, они ошеломили меня. Председатель КГБ приказывает мне открыть американцам все секреты советской делегации. Это… это невероятно!

— Извините, товарищ Гайдуков, но прочитайте, пожалуйста, что написано чуть дальше. «Это не относится к текущим делам представительства, его повседневной деятельности и документам. Вы должны охранять их с еще большей бдительностью». Это означает…

— Знаю, знаю, — нетерпеливо взмахнул рукой Гайдуков. — Я тоже умею читать, Анатолий Ильич. Однако нравится мне это или не нравится, но телеграмма означает, что я должен открыть дверь американским агентам, разрешить им беседы с нашими сотрудниками, расспрашивать их о личной жизни и друзьях покойного министра.

— Если в двух словах, то Москва решила удовлетворить просьбу Вашингтона о сотрудничестве в расследовании убийства Пономарева.

Гайдуков замолчал на несколько секунд.

— Странно. Очень странно. Если откровенно, после бурной реакции Москвы я уже приготовился собирать чемоданы. И вот вместо приказа вернуться домой приходит приказ впустить американских секретных агентов в наше представительство!

— Ваши выводы, товарищ Гайдуков… как бы это сказать?., немного преждевременны. Только «Красное знамя» потребовало вашего отозвания из Нью-Йорка и открыто обвинило американскую администрацию в организации убийства Пономарева. «Правда» и «Известия» вели себя на этот раз очень осторожно и заняли взвешенную позицию.

Дмитрий Гайдуков задумался.

— Да, наверху, похоже, на самом деле придают огромное значение цюрихской конференции. — Он внезапно встал и спросил деловым тоном: — Итак, что от меня требуется? Американцы уже здесь?

— Да, только что приехали. Билл Паттисон из ФБР, Роджерс из нью-йоркской полиции и молодой сотрудник из государственного департамента, отвечающий за связь.

— Вы уже разговаривали с ними?

Впервые с начала разговора по лицу Серафимова промелькнула тень слабой улыбки.

— Конечно, нет! Надеюсь, они даже не догадываются о моем существовании. С ними уже побеседовал Шувакин, начальник службы безопасности представительства. Сергей Шувакин официально представляет нас в этом расследовании.

— Хорошо, — кивнул Дмитрий Гайдуков и, нажав кнопку внутренней связи, проворчал: — Проводите ко мне американцев.

Серафимов вышел из кабинета посла, остановился около двери и услышал, как Гайдуков проговорил низким голосом по-английски:

— Входите, джентльмены, входите. Мистер Шувакин, глава службы безопасности представительства, и я сделаем все возможное, чтобы помочь вам в вашем расследовании. И мое правительство, и я лично… — Серафимов довольно улыбнулся и покинул советское представительство при ООН.

* * *

Когда голубой «торонадо» остановился у тротуара на 50 Восточной улице, гроза была в самом разгаре. Дождь лил, как из ведра, и мгновенно вымочил до нитки трех мужчин, которые выскочили из машины и нырнули под козырек «Уолдорф Тауэрса». Несмотря на раннее время… было только пять часов… из-за свинцовых туч в городе стало темно, как ночью.

Увидев, как трое мужчин вошли в холл гостиницы, молодой человек в сером костюме снял трубку внутреннего телефона и сказал:

— Они приехали, сэр.

— Пусть поднимаются. Секретарь ждет.

Стэнли Хоббс нервно мерял шагами просторную комнату апартаментов на восемнадцатом этаже «Уолдорфа». Номер состоял из спальни, двух комнат, в которых днем работали помощники государственного секретаря, и кабинета-гостиной, из окон которой открывалась живописная панорама Нью-Йорка. В огромной комнате стояли два стола и несколько глубоких кожаных кресел. Друзья секретаря любили говорить, что вид раскинувшегося у ног Хоббса огромного бурлящего города придает этому выходцу из новоанглийской деревушки энергию. Но сейчас ни впечатляющая картина Нью-Йорка, ни частые звонки помощников из Вашингтона не могли ослабить напряжения, охватившего Стэнли Хоббса с раннего утра. Каждые пятнадцать минут он звонил в главное управление полиции Нью-Йорка и интересовался, есть ли какие-нибудь новости в деле об убийстве Пономарева. С обеда у представительства СССР при ООН дежурила машина, которая должна была забрать Паттисона, Роджерса и сотрудника госдепа и немедленно отвезти их в «Уолдорф Тауэрс».

Билл Паттисон вошел в кабинет первым. Паттисон был невысокого роста, с толстой шеи вперед торчала голова. Торчащая вперед голова, небольшой подбородок и выражение постоянного упрямства делали Паттисона похожим на бульдога. Он был одним из лучших агентов ФБР, и в его послужном списке значились несколько громких дел против мафии в те годы, когда Генеральным прокурором еще был Роберт Кеннеди.

Сейчас Билл Паттисон смущенно переминался с ноги на ногу.

— Сэр, боюсь, пока мы не можем сообщить вам ничего нового.

Хоббс пригласил их присесть. Роджерс, полицейский офицер, вошел вслед за Паттисоном и сел на краешек кресла. Молодой сотрудник государственного департамента прислонился к стене и слился с обоями, как и положено вышколенному маленькому чиновнику из американского дипломатического ведомства.

— И все равно я хочу узнать хотя бы ваши предварительные выводы, — сказал Стэнли Хоббс. Он закурил и бросил спичку в огромную медную пепельницу, до краев наполненную окурками. — Если хотите, можете назвать их своими первыми впечатлениями о деле.

Паттисон достал из внутреннего кармана пиджака два блокнота и начал листать один.

— Хорошо, мистер секретарь. Начало вам известно. Машина, мертвое тело… Вскрытие определило, что смерть наступила примерно за полчаса до обнаружения трупа. Смерть наступила мгновенно. Оба выстрела были сделаны с расстояния сто — сто пятьдесят футов. — Он посмотрел на государственного секретаря и объяснил: — Расстояние легко вычислить по силе удара пули. Стреляли из винтовки «винчестер» 32 калибра. Я обращаю ваше внимание, мистер секретарь, на то обстоятельство, что именно к этой модели есть очень точный и эффективный оптический прицел. Вне всяких сомнений убийца большой мастер своего дела. Выстрелы были сделаны один за другим, почти мгновенно. Пули прошли через лобовое стекло и угодили мистеру Пономареву в грудь. — Несколько секунд Паттисон молчал. — Сэр, я хочу особо подчеркнуть: убийца является превосходным снайпером. Таких метких стрелков, например, в американской армии всего несколько человек. Их можно пересчитать по пальцам. Здесь следует помнить, что убийство произошло ночью.

— Вы знаете, как был убит Пономарев?

— Пока только предположения, сэр. Из того, что нам известно, мы думаем, что в убийстве участвовали как минимум два человека: сам убийца и его сообщник, который сидел за рулем. Судя по всему, они оставили машину на второстепенной дороге рядом с возвышением над дорогой. Убийца ждал, когда появится машина министра. Пономарев должен был сбросить скорость перед поворотом. Мы нашли отпечатки ног преступника. Было темно, и он не мог разглядеть водителя «линкольна», но он, наверное, знал машину. — Паттисон постепенно увлекся рассказом, и в его монотонном голосе появились живые нотки. — Машина министра подъезжает к повороту. Убийца уже навел винтовку на нужное место. Когда «линкольн» приближается на сто — сто пятьдесят футов, он дважды стреляет. Машину бросает вправо. Она пробивает ограждение и падает вниз…

Тут государственный секретарь прервал Паттисона.

— Минуточку. Но это означает, что Пономарев ехал не из Нью-Йорка.

— Совершенно верно, сэр. Машина двигалась из Нью-Джерси в Нью-Йорк.

Хоббс взволнованно вскочил со стула.

— Вы можете мне сказать, что делал советский министр иностранных дел один, без телохранителя, в самый разгар ночи в Нью-Джерси и почему, черт побери, он возвращался в Нью-Йорк в три часа ночи?

Паттисон обменялся быстрым взглядом с Роджерсом и смущенно пожал плечами.

— Очень важный вопрос, сэр, но сейчас, к сожалению, мы не можем на него ответить.

— Вы разговаривали с сотрудниками русского представительства? Они вам чем-нибудь помогли?

— По-моему, пока русские ведут честную игру. Посол разрешил нам опросить всех, кого мы хотели. Конечно, глава службы безопасности представительства, Шувакин, все время ходил с нами, но не думаю, что русские пытались что-нибудь скрыть. Мне кажется, они так же встревожены, как и мы.

— Билл, почему ты не расскажешь мистеру Хоббсу, что делал министр перед убийством? — вмешался в разговор Роджерс.

— Вам это интересно, сэр? — осведомился Паттисон и вновь заглянул в блокнот.

— Конечно, интересно. Я хочу знать все, что делал Пономарев с той минуты, как сошел на американскую землю.

— Посмотрим. Мистер Пономарев прилетел в Нью-Йорк за два дня до убийства, другими словами, позавчера после официального визита на Кубу, продлившегося неделю. В Нью-Йорке Пономарев, как всегда, остановился в «Плазе». После обеда не выходил из своего номера. К нему приезжал посол Гайдуков, и они обсудили текущие дела в преддверии начала работы Ассамблеи ООН. Вечером министр дал ужин в честь послов Венгрии, Польши и Болгарии. Скорее всего этот ужин был экспромтом, поскольку другие послы из стран Восточной Европы: из Чехословакии и Румынии, даже не находились в это время в Нью-Йорке. После того, как гости около одиннадцати разошлись, мистер Пономарев вернулся к себе в номер. Телохранитель и два секретаря провели ночь в соседних номерах.

В день убийства министр почти весь день до обеда провел в здании советского представительства на Первой авеню. Перед самым обедом он нанес официальный визит Генеральному секретарю ООН. Потом пообедал с послом Гайдуковым и вернулся в представительство. В половине пятого поехал в «Плазу», но пообещал Гайдукову вернуться в семь часов вечера. Посол давал званый ужин в честь президента Египта. — Паттисон открыл второй блокнот. — Дальше. В четверть седьмого Пономарев позвонил Гайдукову и сказал, что не может приехать на прием, и попросил извиниться перед египтянами. Причины не объяснил. В представительстве нас заверили, что за отказом не стоят никакие политические мотивы. Министр также попросил, чтобы к нему приехал водитель посла Гайдукова, Аркадий Слободин. В Москве Слободин два года был у Пономарева шофером, а год назад его перевели в Нью-Йорк. Всякий раз, когда министр приезжал в Нью-Йорк, его возил Слободин. Посол естественно давал Пономареву свой лимузин, а сам пересаживался на другую машину, которая тоже принадлежала представительству.

В четверть седьмого прием уже начался. Слободин спросил у посла, понадобится ли ему лимузин. Конечно, Гайдуков ответил, что машина ему не нужна, и Слободин поехал в «Плазу». В половине десятого он должен был ждать у служебного входа в гостиницу. Слободин приехал к половине десятого, как было велено. Из гостиницы вышел министр без телохранителей и велел Слободану ехать домой. Он сказал, что сядет за руль сам. Слободан дал ему ключи от машины и вернулся на метро домой.

— Неужели такая просьба не удивила Аркадия Слободина? Я имею в виду желание министра Пономарева самому сесть за руль. — Хоббс встал и закурил очередную сигарету. — Неужели Лев Пономарев знал Нью-Йорк и окрестности настолько хорошо, чтобы ездить без шофера?

— Слободин сказал, что министр не в первый раз сам ездил по Нью-Йорку, — пожал плечами Билл Паттисон. — Не забывайте, что до назначения на пост министра иностранных дел мистер Пономарев три года проработал послом в Вашингтоне и естественно ему приходилось часто бывать в Нью-Йорке.

— Да, да, конечно. Но неужели Слободин не знает, куда поехал министр?

— Не знает. По крайней мере Аркадий Слободин нам сказал, что не знает. Он был последним человеком, который видел Льва Пономарева живым. Министр вышел из гостиницы в половине десятого, а через шесть часов его нашли мертвым в разбитой машине. Что он делал эти шесть часов, нам неизвестно.

Хоббс решил вновь встать, но Роджерс наклонился вперед, надеясь привлечь внимание государственного секретаря.

— Вы хотите что-то добавить? — спросил полицейского Стэнли Хоббс.

— Не знаю, имеет ли это какое-нибудь отношение к убийству, мистер секретарь, — почтительно произнес Роджерс, — но мы с Биллом обратили внимание на одну любопытную деталь. Министру Пономареву вообще-то незачем было приезжать в Нью-Йорк.

— Что вы хотите этим сказать? — резко поинтересовался Хоббс. — Нам сообщили, что перед возвращением в Москву министр Пономарев заедет в Нью-Йорк с кратким неофициальным визитом.

— Да, я знаю. Послу Гайдукову тоже сообщили о приезде министра, но он признался, что это была самая обычная остановка по пути домой. Дела представительства не требовали присутствия министра иностранных дел. Пономарев мог улететь в Москву прямо из Гаваны, и в Нью-Йорке не случилось бы ничего страшного. Гайдуков думал, что Пономарев захотел поговорить с сотрудниками делегации, чтобы лучше подготовиться к цюрихской конференции. Но никаких срочных дел, требующих его присутствия в Нью-Йорке, не было.

Хоббс пристально посмотрел на полицейского и пожал плечами.

— Может, в этом что-то есть, а может, Пономарев приехал в Нью-Йорк, чтобы просто немного развеяться перед возвращением в Москву… Значит, вам показалось, что русские не хитрят? Я хочу сказать…

На столе секретаря зазвонил телефон. Хоббс снял трубку.

— Вас, — сказал он и протянул трубку Паттисону. — Из главного управления.

Агент ФБР несколько минут молча слушал, потом закрыл ладонью мембрану и повернулся к государственному секретарю.

— Немного неожиданный поворот, сэр. В управление только что позвонил Аркадий Слободин. Он хочет встретиться со мной или с Роджерсом. Говорит, что дело важное. Разговор должен состояться с глазу на глаз. Согласиться на встречу?

Стэнли Хоббс испуганно вздрогнул.

— Что значит «с глазу на глаз»? Слободин хочет, чтобы Шувакин не знал о вашей встрече?

— По крайней мере дежурный так считает. Он говорит, что Слободин очень взволнован. Он сейчас ждет моего ответа. Наш человек попросил проверить, откуда звонит русский. Слободин в телефонной будке в «Говард Джонсоне», это на углу Бродвея и 47 улицы.

— Хорошо. Соглашайтесь на встречу, — кивнул Хоббс. — Поговорите с ним, но не сегодня. Договоритесь о встрече завтра утром. Может, нам удастся сначала выяснить, почему он боится Шувакина.

— Хорошо, — сказал Паттисон в трубку. — Передайте ему, что я готов встретиться завтра ровно в восемь утра… в кафе напротив Главного Центрального вокзала. Утром там тихо, и нам никто не будет мешать.

* * *

Но встреча с Аркадием Слободиным так и не состоялась. Вскоре после полуночи управляющий дома 77 на 16 Восточной улице, где жил Слободин, нашел мертвого русского у двери. Слободина застрелили из «винчестера» 32 калибра.

2

Татьяна Слободина, небольшого роста, материнского вида, женщина лет сорока, встретила их с красными глазами. На ней было черное платье, толстый шерстяной свитер и крепкие простые туфли. Из-под коричневого шарфа выбивались несколько прядей черных волос. Она спокойно сидела на стуле, сложив руки на коленях. Слободина уже прошла стадию слез и гнева и сейчас находилась в состоянии апатии, которая часто охватывает людей, перенесших большое горе.

Шувакин и Паттисон сидели напротив нее и тоже молчали. Паттисон очень устал. С пяти часов утра, когда его разбудил телефонный звонок, день проходил в сумасшедшем ритме: разговоры по телефону с государственным секретарем, директором ФБР, Шувакиным, тяжелая беседа с послом Дмитрием Гайдуковым, стремительная поездка в полицейскую лабораторию, осмотр места преступления и отчаянные попытки уговорить нью-йоркскую полицию не сообщать репортерам об убийстве Слободина. Сейчас агент ФБР устало сидел в этой убогой маленькой квартире напротив печальной русской женщины в черном и молчал. В голове у него крутилось только «Я несу ответственность за смерть вашего мужа» или «Если бы я согласился встретиться с ним вчера, может, он был бы сейчас жив». Но Паттисон продолжал молчать и только время от времени бросал взгляды украдкой на Шувакина, сидевшего рядом с непроницаемым лицом.

Молчание прервала Татьяна Слободина. Она сказала что-то по-русски Шувакину. Тот повернулся к Паттисону и перевел:

— Миссис Слободина плохо говорит по-английски. Поэтому она будет говорить по-русски, а я буду переводить.

Билл Паттисон кивнул.

Женщина произнесла еще несколько коротких фраз совершенно спокойным голосом.

— Она говорит, что вы должно быть спрашиваете себя, — перевел Шувакин, — почему ее муж хотел поговорить с вами с глазу на глаз, чтобы я ничего не знал.

Паттисон не сумел скрыть свое смущение.

— Все в порядке, — успокоил его Шувакин. — Такое бывает. Может, у него были для этого веские причины. Во всяком случае именно миссис Слободина посоветовала ему обратиться к вам, когда увидела, как он страдает от того, что не рассказал вам всего, что знал. Но сначала она хочет знать, как он был убит. Пока никто ей ничего не рассказал. Я тоже не знаю детали убийства.

В последних словах русского послышался легкий упрек, но Паттисон решил пропустить его мимо ушей.

— Я только что получил подробный отчет об убийстве. Скорее всего, Слободина убили те же люди, что министра Пономарева. В полиции провели баллистическую экспертизу и уверены, что оба убийства совершены из одной и той же винтовки.

Шувакин быстро перевел. На лице вдовы водителя посла не дрогнул ни один мускул.

— Разница между убийствами заключается только в месте. Министр был застрелен на пустынной дороге, и риск был минимальный. В случае же со Слободиным убийцы очень торопились. Первое убийство, на наш взгляд, было тщательно спланировано и подготовлено, а второе, по-нашему мнению, чистой воды импровизация. Только благодаря какому-то чуду им удалось скрыться. Убийца расположился на втором этаже здания, расположенного напротив дома Слободина, у окна лестничной площадки. Место мы определили по углу, под которым пули вошли в тело. Аркадий Слободин подошел к двери своего дома. Преступник сделал два выстрела, быстро спустился и сел в ожидающую машину. Мы опросили жильцов дома. Большинство слышали какие-то резкие хлопки, но не обратили на них внимание, решив, что это выхлопная труба автомобиля или мотоцикла. Несколько человек узнали выстрелы, но побоялись выходить. Сами знаете, какая сейчас жизнь в Нью-Йорке: люди боятся во что-нибудь вмешиваться и стараются держаться подальше от неприятностей. Как бы то ни было, но двое жильцов все-таки позвонили в полицию. Жилец с шестого этажа выглянул в окно… его окна выходят на улицу… и увидел, как какой-то человек выбежал из дома сразу после выстрелов и сел в машину. Машина тут же тронулась с места и умчалась. С шестого этажа он не сумел разглядеть, сколько человек сидело в машине, и ее номер. К тому же было уже темно. Он только увидел, что это была большая машина темного цвета. Она ждала с включенным мотором и потушенными фарами.

Мы перекрыли все тоннели, мосты и выезды из города, но судя по всему преступники выехали из Нью-Йорка в первые пятнадцать минут после убийства. Сейчас мы проверяем все полицейские архивы и ищем винтовку, из которой были совершены оба убийства. Если сильно повезет, то, может, даже найдем ее владельца. Конечно, шансы равны почти нолю. Ведь если из «винчестера» раньше никого не убивали, значит, ее не будет в полицейских архивах.

Вдова быстро произнесла несколько слов с вопросительной интонацией.

— Он сильно страдал? — перевел Шувакин.

Билл Паттисон посмотрел на Слободину. За весь разговор она даже не шелохнулась. Сейчас она смотрела на пол, и только слегка дрожащие руки выдавали волнение.

— Нет, — покачал головой агент ФБР, — ваш муж вообще не страдал. Смерть наступила мгновенно.

Несколько минут в комнате царило тяжелое молчание. Паттисон никак не мог заставить себя задать вопрос, который ему так хотелось задать. Он не хотел, чтобы Шувакин подумал, будто он предлагает Слободиной сделку. Я расскажу вам, отчего умер ваш муж, а вы расскажете мне то, что я хочу знать…

И снова первой заговорила Татьяна Слободина.

— Она говорит, что ее муж знал, куда ездил министр в ночь убийства.

Паттисон выпрямился и резко посмотрел на русскую.

— Она говорит, что Аркадий не хотел говорить вам об этом во время вчерашнего разговора в представительстве. Ее муж был сильно привязан к Пономареву. Он служил под началом товарища Пономарева во время Второй мировой войны. Министр был полковником в дивизии и попал в окружение под Киевом. Пономареву удалось вырваться с несколькими солдатами и бежать, за что он получил орден Красной Звезды. Слободин находился в группе, которая прикрывала их прорыв. Он попал в плен. Его перевозили из одного лагеря для военнопленных в другой, пока он не очутился в Германии, в Дахау.

— В Дахау? — удивился Билл Паттисон. — Я и не знал, что в Дахау были русские узники. Мне казалось, что там сидели только евреи.

— Нет, не только евреи. Об этом знают немногие, но в Дахау находились и русские. Когда Слободин вернулся после войны в Россию, с ним обращались, как с отверженным. У нас плохо относились ко всем пленным. Вы, наверное, знаете, что после войны каждый русский, попавший в плен, автоматически считался предателем. Лев Пономарев сделал большую карьеру в партии, вмешался и сделал так, чтобы Слободина реабилитировали. Министр взял его к себе шофером, они подружились. Аркадий Слободин боготворил Пономарева и был готов ради него сделать все, что угодно.

— Тогда почему он ничего не сказал мне вчера?

По лицу Шувакина пробежало смущение.

— Наверное, боялся испортить репутацию министра.

Паттисон пристально посмотрел на русского и удивленно спросил:

— Вы хотите сказать, что в ту ночь министр Пономарев совершил какой-то нечестный или постыдный поступок?

— Нет, — покачал головой Сергей Шувакин. — В том, что он сделал, пожалуй, нет ничего нечестного или постыдного. Скорее всего это обычная человеческая слабость. Да, простая слабость. В конце концов, товарищ Пономарев был таким же человеком, как и все мы. Мне кажется, Слободин понял, что я вам ничего не рассказал, и тоже решил промолчать.

Паттисон начал злиться.

— Так вы оба знали, куда Пономарев ездил позавчера ночью? Знали и ничего мне не сказали? Это у вас называется «всесторонней помощью»? Вы ведете нечестную, грязную игру…

— Сейчас не время для оскорблений, мистер Паттисон. — Шувакин говорил таким расстроенным тоном, что агент ФБР быстро успокоился. — Я ничего не сказал, поскольку не знал, имеет ли эта информация какое-нибудь отношение к убийству. Слободин думал иначе. Он считал, что эта информация поможет вам найти убийц, и хотел все рассказать.

— Ну хорошо… Где Пономарев провел ту ночь?

Шувакин вновь спрятался в свою раковину.

— Татьяна Слободина говорит, будто ее муж знал, что Пономарев мог навестить… одного человека и что этот человек ждал его.

— И кто этот человек? — Каждое слово из этих скрытных русских приходилось вытягивать клещами.

— Женщина.

— Что! — воскликнул Билл Паттисон, и его лицо залила краска. — Женщина? Министр Пономарев ездил к женщине? Здесь, в Америке?

Шувакин кивнул.

— У него была здесь русская подруга.

— Кто эта женщина? — На этот раз Паттисон смотрел прямо в глаза Слободиной. — Какайя дженшина? — запинаясь, пробормотал он на ужасном русском.

Татьяна сказала несколько слов Шувакину, и тот перевел:

— Она не знает. Ее имя знал только Аркадий Слободин. Он сказал ей только, что министр ездил к женщине.

Несколько минут Паттисон молча думал, подперев подбородок кулаками. Русские ждали, не прерывая его раздумий. Наконец американец поднял голову и проницательно посмотрел на Шувакина.

— Она, может, и не знает, но вы то знаете, правда?

Сергей Шувакин несколько секунд пристально смотрел на агента ФБР, потом неожиданно встал и подошел к Татьяне Слободиной. С удивившей Паттисона мягкостью он пожал ей руку и похлопал по плечу.

Затем повернулся к Паттисону и сказал:

— Пойдемте. Я отвезу вас к ней.

* * *

«Торонадо» с тихим ворчанием промчался по тоннелю имени Линкольна. За рулем сидел Билл Паттисон. На выезде из тоннеля, в Нью-Джерси, он заметил рабочих, ремонтирующих ограждение. На обочине стояли несколько машин, и небольшая толпа зевак с открытыми ртами глазела на место преступления. Паттисон криво улыбнулся и подумал о не поддающемся логическому объяснению очаровании, которые таят в себе убийства для некоторых людей. Это очарование смерти заставляет их смотреть на казни и толкаться изо всех сил, чтобы получше разглядеть жертву какой-нибудь аварии или несчастного случая. Такие люди с открытыми ртами и широко раскрытыми глазами жадно смотрят на места кровавых трагедий и часто увозят что-нибудь оттуда на память.

— Посол Гайдуков не знал, — неожиданно произнес Шувакин.

Это были первые слова русского офицера, произнесенные в машине. Прежде чем ехать к женщине, у которой провел роковую ночь Пономарев, он попросил Паттисона никого с собой не брать. Шувакин объяснил дорогу и погрузился в мрачное молчание. Билл Паттисон изредка сочувственно поглядывал на своего спутника. Он понимал, как тяжело русскому человеку рассказывать интимные подробности о жизни министра иностранных дел Советского Союза американскому агенту. Любой русский назвал бы это предательством. Паттисон понимал, что в душе Шувакина сейчас идет борьба и решил оставить его в покое. Сейчас русский сам нарушил молчание.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Паттисон.

— Гайдуков ничего об этом не знал. Я имею в виду женщину, к которой ездил Пономарев. Никто из сотрудников представительства не знал об этом… За исключением Слободина и меня, конечно. Слободин однажды возил министра к ней домой и всю ночь прождал в машине. Больше Пономарев никогда не брал его с собой и ездил один. Всякий раз, когда министр говорил, что сам сядет руль, Слободин знал, куда направляется Пономарев.

— А вы как узнали?

— Глава службы безопасности должен знать о таких вещах, — улыбнулся Шувакин. — Во время приездов Пономарева в Нью-Йорк я отвечал за его безопасность. Я следил за ним, очень осторожно, конечно. О женщине мне рассказал Аркадий Слободин. Пару раз я сам ездил за Пономаревым, но министр заметил меня и приказал оставить его в покое. С тех пор он ездил на рандеву один.

— И вы не рассказали об этом послу? — спросил Билл Паттисон, поворачивая на 57 шоссе, ведущее в Симпсон.

— Конечно, нет. Гайдукову не нужно было об этом знать. Я рассказал ему о подруге Пономарева только сегодня утром после того, как узнал об убийстве Слободина и о том, что он собирался встретиться с вами. Гайдуков велел мне все вам рассказать. Надеюсь, вы понимаете, что по собственной инициативе я бы никогда не пошел на это. Я бы не позволил и жене Слободина разговаривать с вами. Ей и той, другой, женщине…

Паттисон не стал спрашивать, с помощью каких мер Шувакин не дал бы женщинам говорить с ним.

Коттедж 860 по улице Мимозы в Симпсоне, штат Нью-Джерси, был похож на сотни тысяч других таких же домиков в окрестностях Нью-Йорка: два этажа, маленькая лужайка перед улицей. Паттисон автоматически прикинул в уме его примерную стоимость — тысяч двадцать долларов.

— Это ее дом? — поинтересовался он у Шувакина.

— Конечно, нет. Дом принадлежит советскому правительству.

Агент ФБР не скрыл своего удивления.

— Неужели я вам не говорил?.. — с притворной наивностью удивился Сергей Шувакин. — Ее муж, Дмитрий Кириленко, атташе по вопросам сельского хозяйства нашего представительства при ООН.

Русский повел Паттисона по тропинке к дому, поднялся на три ступеньки и уже поднес руку к звонку, когда дверь открылась.

— Доброе утро, Ольга Петровна, — поздоровался он.

Ольга Петровна Кириленко кивнула. Ее нельзя было назвать красавицей в обычном понимании этого слова. Отнести ее к классическим красавицам не позволял большой рот, слишком широко расставленные серые глаза и легкая полнота. Но в ней ощущалось чувство собственного достоинства, держалась она с истинно королевским величием. В пристальном взгляде было что-то привлекательное. Темные волосы, длинные и густые, вздрагивали на плечах, как живые. Нет, в этой женщине что-то было. Биллу Паттисону не пришлось сильно напрягать свое воображение, чтобы представить, почему Пономарев ездил в этот дом ночами, когда был в Нью-Йорке. Ольга Кириленко как небо от земли отличалась от бледной полной жены министра, фотографии которой он видел в газетах. Кириленко не было еще и сорока, но она уже начала превращаться в классическую русскую «бабушку».

— Здравствуйте, — поздоровался Билл Паттисон и повернулся к Шувакину. — Она знает, кто я?

— Я говорю по-английски, — сказала она с сильным славянским акцентом. — Наверное, вы коллега Сергея Ивановича. — Шувакин кивнул. — Входите, пожалуйста.

Это было скорее не приглашение, а тактическая уступка. Ольга Кириленко не села сама и не предложила сесть гостям.

— Я прекрасно понимаю, в каком вы сейчас состоянии… — Билл Паттисон запнулся. — Но мы должны задать вам несколько вопросов. И я гарантирую абсолютную тайну.

— Что вы хотите знать?

— Мне бы хотелось, чтобы вы рассказали нам о своих отношениях с министром иностранных дел Советского Союза и о той ночи, когда его убили.

Ольга Петровна Кириленко посмотрела на американца и заговорила бесцветным голосом, полностью лишенным всяких чувств. Она говорила, как робот, внутри которого спрятан магнитофон.

— Когда Лев Пономарев работал послом в Вашингтоне, я была его личной секретаршей. Тогда и начались наши… отношения. Мой муж был простым сотрудником посольства. В 1962 году мы вернулись в Москву, в 64-м нас послали на Дальний Восток. Со Львом в эти годы мы встречались очень редко. В 1968-м нас перевели в Нью-Йорк, и моего мужа назначили атташе по вопросам сельского хозяйства в советском представительстве при ООН. С тех пор, всякий раз, когда Пономарев приезжал в Нью-Йорк, мы старались встретиться. Чаще всего Лев приезжал сюда. Муж часто уезжает в командировки, он объездил уже все Соединенные Штаты… Лев Пономарев приезжал ко мне позавчера ночью, той самой ночью, когда его убили. Он приехал в десять часов вечера и уехал в самом начале четвертого утра. Это вас устраивает?

Паттисон почувствовал себя немного смешным в присутствии этой женщины, которая неожиданно овладела ситуацией. Разговор вел не он, а она. Причем миссис Кириленко рассказывала только то, что хотела. Твердая, как сталь, подумал он.

— В ту ночь министр вел себя как обычно? Не заметили в его поведении ничего странного? — спросил он. — Может, мистер Пономарев был Чем-то встревожен… он не говорил, что за ним кто-то следит?

— Нет, не говорил.

— Мистер Кириленко знает о ваших отношениях со Львом Пономаревым?

Впервые с начала разговора Ольга Кириленко ответила не сразу.

— Трудно сказать. Не думаю, что знает. И я не знаю, что бы он сделал, если бы узнал.

— Вы думаете, что он мог бы убить министра из ревности?

По ее лицу пробежало презрение.

— Нет. Мой муж не убивал Льва Пономарева.

— Где сейчас мистер Кириленко?

— Отправился на прошлой неделе на Средний Запад в поездку по кукурузному поясу. Сейчас он должен находиться где-то в Милуоки или Канзас-Сити. Я жду его на следующей неделе.

— Министр не говорил вам, что заставило его прилететь в Нью-Йорк?

— Говорил, — ответила миссис Кириленко, и в ее голосе ясно послышались нотки гордости. — Лев сказал, что ему незачем приезжать в Соединенные Штаты и что он приехал в Нью-Йорк только для того, чтобы повидаться со мной. Он подчеркнул, что приехал только из-за меня, только для того, чтобы встретиться со мной. Лев сказал: «Консультации, ужины, официальные визиты в ООН — все это только ширма. Главная цель моего приезда в Нью-Йорк — ты». Не думаю, что кто-нибудь знал о наших отношениях. Хотя, если честно, то его шофер, Аркадий Слободин, знал. Я также подозревала, что и Сергей Шувакин знает о нашем романе. Ведь он возглавляет службу безопасности представительства, и по долгу службы должен был ездить повсюду с Пономаревым, куда бы тот ни направлялся. Значит, он тоже должен был знать. Но кроме Слободина и Шувакина, больше о наших отношениях не знал никто.

— Когда вы узнали о приезде Пономарева в Нью-Йорк?

— Накануне приезда. За день до его приезда меня пригласила на вечер… вместе с другими женами сотрудников представительства… Аня Ефремова, жена первого помощника посла Гайдукова. Она и рассказала мне, что на следующий день в Нью-Йорк с неофициальным визитом прилетает министр иностранных дел Лев Пономарев.

— Перед отъездом он ничего не рассказал вам о своих планах?

— Только сказал, что на следующий день после обеда улетает домой.

Воспользовавшись тем, что Билл Паттисон на мгновение замолчал, Ольга Кириленко сказала:

— Если у вас больше нет вопросов, я бы хотела на этом закончить нашу беседу. Сейчас мне хочется побыть одной.

Когда за ними закрылась дверь, Паттисону показалось, что он услышал звуки приглушенных рыданий.

Перед тем, как сесть в машину, агент ФБР сказал:

— Я должен связаться с управлением. Вы не могли бы…

Шувакин немедленно все понял и кивнул.

— Пойду немногу пройдусь. Разомну ноги.

И он пошел по улице, с притворным интересом разглядывая красивые клены.

Паттисон сел в машину и позвонил в управление полиции Нью-Йорка.

— Это очень срочно. Мне нужна информация на Дмитрия Кириленко, атташе по вопросам сельского хозяйства советского представительства при ООН. Он сейчас в командировке в кукурузном поясе и должен находиться где-то в Милуоки или в Канзас-Сити. Я хочу знать все его передвижения со дня выезда из Нью-Йорка и по настоящую минуту. Особенно меня интересует следующее: не мог ли Кириленко позапрошлой ночью незаметно выбраться из своего отеля, прилететь в Нью-Йорк и на рассвете улететь обратно. И то же самое насчет прошлой ночи. Узнайте, не мог ли он вчера в районе полуночи находиться в Нью-Йорке. Еще я хочу знать, были ли у него контакты с подозрительными личностями. Мне нужен полный список людей, с которыми он встречался не по делам работы. Большую часть этой информации вы можете получить в секторе Советского Союза иностранного отдела ФБР. Специальные сотрудники этого отдела ведут наблюдение за всеми русскими дипломатами. Они должны были следить за Дмитрием Кириленко и в командировке. Повторяю еще раз: я хочу знать, не было ли в течение нескольких последних месяцев у Кириленко каких-либо контактов с подозрительными личностями, будь то политические или уголовные элементы. И пожалуйста, проверьте по своим источникам, не встречался ли Кириленко с кем-нибудь из «синдиката». Ответ мне нужен сегодня.

— Это все, сэр? — В голосе дежурного послышались металлические нотки.

— Нет, не все. Чуть не забыл. Пусть полиция Нью-Йорка и Нью-Джерси проверит миссис Ольгу Петровну Кириленко, адрес: дом 860, улица Мимозы, Симпсон, штат Нью-Джерси. Узнайте, есть ли у нее машина, и если есть, часто ли она ездит на ней. Выясните, покидала ли она дом в три часа в ночь убийства и была ли она дома в районе полуночи прошлой ночью. Мне нужен подробный отчет о ее жизни за два последних месяца и особенно любые подозрительные контакты за это время. ФБР должно обладать информацией и по миссис Кириленко. У них должно быть на нее досье. Вот теперь все.

Билл Паттисон помахал Шувакину, которому уже давно хотелось прервать свою ботаническую экскурсию и вернуться. Русский молча сел в машину и не задал ни одного вопроса.

— Я попросил проверить, есть ли у обоих Кириленко алиби на ночи убийств.

Сергей Шувакин ничего не сказал. На приборном щитке загорелась зеленая лампочка. Паттисон снял трубку и сказал:

— Б 33 слушает.

— Управление Б 33. У меня для вас важное сообщение, сэр. Вас с мистером Шувакиным попросили сегодня после обеда срочно вылететь в Вашингтон. В восемь вечера вас ждут в Белом Доме. Повторяю: в восемь часов вечера вас с мистером Шувакиным ждут в Белом Доме. На эту встречу приглашены государственный секретарь, главы секретных служб и посол Гайдуков. В шесть часов машина заедет за вами в советское представительство при ООН и отвезет в аэропорт «Ля Гардия». Там вас будет ждать специальный самолет. Это все.

Шувакин удивленно посмотрел на Паттисона.

— Что это значит?

Агент ФБР достал из внутреннего кармана пиджака огромную сигару, сорвал целлофановую обертку, откусил конец и сердито выплюнул в открытое окно.

— Парень из Белого Дома начинает нервничать, вот что это значит. — Он включил зажигание и резко нажал на педаль газа. Мотор взревел, и машина рванула с места.

* * *

— Я пригласил вас на неофициальную встречу, — сообщил президент Соединенных Штатов, — и поэтому решил провести ее в Голубой комнате. — Он улыбнулся, но улыбка вышла очень напряженная.

Пако Рамирес, фотограф филиппинец, работающий в Белом Доме, появился в дверях, молчаливый и незаметный, как тень.

— Только не сейчас, Пако, — покачал головой президент.

Билл Паттисон наклонился к Джеймсу Долану, советнику президента по национальной безопасности, и сказал:

— Если бы вы три дня назад сказали мне, что в Белом Доме состоится такая встреча, я бы ни за что не поверил.

Долан напряженно улыбнулся в ответ.

На огромном диване, стоящем перед столом президента, сидели Дмитрий Гайдуков, Сергей Шувакин и Алексей Лаврентьев. Лаврентьев был советским послом в Вашингтоне. Это был опытный дипломат старой закваски, трусливый и не делающий ни шагу без консультаций с Москвой. Поэтому американцы и предпочитали иметь дело с Гайдуковым. Хотя Гайдуков и находился в Нью-Йорке, а не в Вашингтоне, все знали, что настоящим представителем Советского Союза в Америке является он, а не Лаврентьев.

Стэнли Хоббс, государственный секретарь, сидел справа от президента. Рядом ним полукругом расположились Джеймс Бродке, начальник нью-йоркской полиции, Арт Бейли, директор ФБР, и Гарольд (Хал) Ричардс, директор ЦРУ. Даже в своих самых диких снах советские дипломаты не могли представить, что их пригласят принять участие в секретном совещании, в котором примут участие директора ЦРУ и ФБР. Присутствие Ричардса ясно свидетельствовало о том, что президент решил выложить все карты на стол.

Президент Соединенных Штатов не стал терять время даром.

— Сегодня днем посол Лаврентьев привез мне срочное послание от генерального секретаря ЦК КПСС, мистера Василия Кузнецова. Послание очень жесткое. Кузнецов недвусмысленно выражает свое неудовольствие тем, как идет расследование убийства Льва Пономарева. Сегодня утром ему сообщили об убийстве шофера мистера Гайдукова… — Президент бросил взгляд на лежащий перед ним лист бумаги. — …Аркадия Слободина. Генеральный секретарь Кузнецов выражает очень сильное возмущение тем, что он называет «серьезными просчетами» американских секретных служб и спрашивает меня, как бы отреагировало правительство Соединенных Штатов, если бы американских министров и их помощников стали убивать в центре Москвы? Мистер Кузнецов пишет, что второе убийство еще больше укрепило в Москве мнение о том, что это антисоветский заговор, организованный в высших кругах американской администрации. Он сообщает, что давление на него со стороны военных растет не по дням, а по часам. От него требуют немедленно отозвать из Соединенных Штатов советских дипломатов. Генеральный секретарь подчеркивает, что убийство Льва Пономарева серьезно подрывает веру в благоприятный исход цюрихской конференции по вопросам разоружения. Василий Кузнецов решительно заявляет, что если оба убийства не будут раскрыты в течение ближайших двух дней, советское правительство будет вынуждено предположить самое худшее. Тогда отношения между нашими двумя странами окажутся в серьезной опасности.

Долан слегка наклонился к Паттисону и тихо сказал:

— Генералы оказывают на Кузнецова страшное давление. Он всем сердцем за цюрихскую конференцию и разоружение, но армия изо всех сил старается сорвать ее. Убийства Пономарева и Слободина льют воду на мельницу военных.

Русские на диване тоже зашептались. Президент положил текст послания советского лидера на стол, снял очки и обвел мрачным взглядом присутствующих.

— Джентльмены, я пригласил вас затем, чтобы зачитать это заявление. Но я должен сказать вам еще кое-что. — Президент нагнулся вперед. Из голоса исчезла официальная тревога, и он заговорил, как человек, который просит о личном одолжении. — Я хочу сказать вам о том, какие надежды я лично и моя страна возлагают на конференцию по вопросам разоружения, которая должна скоро открыться в Цюрихе. Разоружение было главным пунктом моей избирательной кампании, и от итогов конференции зависит судьба моя и моей администрации. Я хочу, чтобы цюрихская конференция состоялась и успешно закончилась. Я хочу, чтобы гонка вооружений, которая в течение целого поколения оставалась страшным проклятием для обеих наших стран, закончилась. Американский и русский народы устали от нее. У нас есть лучшие применения для наших мозгов, энергии и денег. И в этом вопросе я опираюсь на твердую поддержку секретаря Кузнецова. — Голос президента неожиданно дрогнул. — И я хочу, чтобы вы поняли еще одно. Я не позволю, чтобы трагические события последних двух дней сорвали важную конференцию.

Он замолчал и расслабился. Следующие слова президент обратил к Дмитрию Гайдукову.

— Вам известно, что едва было найдено тело министра иностранных дел Советского Союза, я приказал организовать специальную следственную группу, в которую вошли самые опытные сотрудники наших секретных служб. В своем расследовании они опираются на всестороннюю помощь сотрудников русского представительства при ООН. Я пригласил сегодня сюда человека, возглавляющего эту следственную группу, и хочу попросить его доложить о ходе расследования. Это единственный известный мне способ убедить вас в доброй воле американского правительства и в нашем желании поскорее раскрыть убийство мистера Пономарева.

И тут Лаврентьев, почти не подававший признаков жизни, неожиданно спросил.

— Почему нас должен интересовать ход расследования? Нам нужен конечный результат. Мистер президент, мы ни в коем случае не можем согласиться с такой процедурой. Это может быть хитрость с вашей стороны. Вы можете хотеть заставить представителей СССР в Вашингтоне подписаться под вашими выводами, которые фактически снимут вину с Соединенных Штатов. Я не могу пойти на это.

Президент нахмурился и гневно посмотрел на Лаврентьева.

— Мистер посол, я сделал все, что мог, чтобы подавить этот кризис в самом зародыше и не дать ему разгореться. И я не потерплю, чтобы кто-то из присутствующих в этой комнате делал злобные инсинуации в отношении честности Соединенных Штатов. Можете мне поверить, у меня также нет ни малейшего желания заставлять вас «подписываться» под выводами следственной группы. Если вы боитесь этого и если вы считаете, что целью нашей сегодняшней встречи является заманить вас в ловушку, то можете идти. Вас никто не держит. Вы можете покинуть эту комнату в любую минуту. Я только хотел, чтобы мы все вместе выслушали отчет о ходе расследования из первых, так сказать, рук, чтобы мы узнали, какие результаты достигнуты за два дня, и попытались найти способы, если они, конечно, существуют ускорить следствие. Я вам уже сказал в самом начале, что это не официальная встреча. Никто ничего не должен делать. У меня и в мыслях не было просить вашего одобрения или подписи под каким-то отчетом.

Дмитрий Гайдуков нагнулся к коллеге и спокойно сказал:

— По-моему, это неплохая идея — услышать, что скажет мой друг, мистер Паттисон.

Напряженная атмосфера в комнате значительно разрядилась. С помощью нескольких тщательно выбранных слов Гайдуков спас встречу от провала. Лаврентьев побледнел от злости, но не осмелился ответить на оскорбление товарища.

Билл Паттисон достал из портфеля бумаги и кратко, и в то же время ничего не упуская, описал ход расследования. Он подробно остановился на отношениях министра Пономарева с Ольгой Кириленко, на своем разговоре с ней и на результатах проверки четы Кириленко.

— Сведения о том, что Кириленко делали в последние несколько дней, пришли перед самым моим вылетом в Вашингтон. Мы внимательно их изучили и пришли к категоричному выводу: мистер и миссис Кириленко не имеют никакого отношения ни к одному из убийств. Мы убеждены, что мистер Кириленко не покидал Среднего Запада в последние несколько дней. — Русские, садящие на диване, облегченно вздохнули. — У миссис Кириленко тоже железное алиби. Она водит машину мужа, но машина стоит в гараже с начала недели. Мы проверили все местные такси и автобусы, опросили соседей, обратились в местную полицию и не нашли ни одного свидетельства того, что миссис Кириленко покидала дом по ночам во время убийств. Конечно, нельзя полностью отказываться от версии, что по какой-то причине… скажем, ревности мистера Кириленко или разочаровании миссис Кириленко… кто-то из них мог нанять убийц. Доказать это крайне трудно, но из той информации, что у нас есть, можно сделать вывод: это маловероятно.

Вы спросили меня, мистер президент, пришли ли мы к каким-нибудь предварительным выводам за два дня. Должен признаться, что ответа на главный вопрос — кто же убил Пономарева и Слободина — у нас до сих пор нет. Мы собрали определенную информацию и можем выдвинуть несколько версий. Если позволите, я бы хотел подробнее остановиться на них.

Первая версия заключается в том, что министра Пономарева убил мистер или миссис Кириленко или нанятый ими убийца. Шофера Слободина застрелили на следующий день для того, чтобы не дать ему рассказать об отношениях между министром и миссис Кириленко. Как я уже сказал, мы считаем эту версию маловероятной.

Вторая версия: мистер Пономарев оказался жертвой вооруженных грабителей, которые не знали, кто он такой. Но тогда зачем им понадобилось на следующий день убивать Аркадия Слободина? Эта версия тоже не выдерживает никакой критики.

Третья версия представляется вполне вероятной. Лев Пономарев убит по политическим мотивам. Кто-то заинтересован в устранении советского министра иностранных дел. В Америке живут многочисленные эмигранты из стран Восточной Европы. У нас также имеется несколько групп антисоветских экстремистов. Нельзя исключать возможность того, что какая-то третья держава наняла профессиональных убийц для устранения мистера Пономарева. Не исключено, что это провокация. Организаторы преступления надеялись, что убийство министра иностранных дел Советского Союза на американской земле резко обострит отношения между Москвой и Вашингтоном. Я не выдам никаких секретов, если скажу, что такое развитие событий может интересовать как минимум одну великую державу.

Долан и Гайдуков обменялись понимающими улыбками.

— Но и в этой версии имеются большие нестыковки, — пожал плечами агент ФБР. — Если бы Льва Пономарева убили по политическим мотивам, то мы бы имели дело с тщательно спланированным и подготовленным убийством. Все должно быть заранее разработано и продумано до самых мелочей. У нас же совершенно противоположная картина. Убийство Пономарева не могло быть давно разработано и подготовлено, поскольку практически никто не знал о неожиданном визите министра в Нью-Йорк. О неофициальном визите Пономарева пресса объявила всего за день до его прилета. А это означает, что убийцы не имели времени тщательно подготовить убийство. Здесь возникает очередная проблема: откуда убийцы могли узнать, что министр отправится ночью на свидание с любимой женщиной один, без телохранителя? Ведь все думали, что Пономарев поедет в советское представительство на прием в честь египетского президента. Он изменил свои планы в самую последнюю минуту после разговора с миссис Кириленко. Телефонистки из «Плазы» подтвердили, что в шесть часов вечера мистер Пономарев звонил кому-то в Нью-Джерси.

У меня существуют очень серьезные сомнения, что какая-нибудь тайная организация, какой бы мощной она ни была, могла за такое короткое время осуществить столь сложное убийство. Мне также кажется очень маловероятным то, что профессиональный убийца станет сильно рисковать и сидеть с оружием в руках в припаркованной машине около «Плазы» в надежде на невозможное — что министр выйдет из отеля без телохранителя и куда-то поедет ночью. Согласитесь, убийцам фантастически повезло, что они оказались в нужное время в нужном месте и увидели, как министр без охраны покинул отель, проследили за ним, устроили засаду и убили его. Но даже в том случае, если это все возможно, как объяснить убийство Слободина? Конечно, что-то придумать можно всегда. Ну например, Аркадий Слободин мог предать Пономарева, он мог рассказать убийцам, что министр отправился на свидание к любимой женщине. Тогда преступники должны были убрать и его, чтобы он не проболтался. Но это объяснение кажется логичным только с первого взгляда, слишком уж много в нем дыр. И самая главная — Слободин был очень предан мистеру Пономареву. Мы с мистером Шувакиным ни минуты не сомневаемся, что Аркадий не мог предать Пономарева. Мы с мистером Шувакиным уверены в том, что в последнее время у Слободина не было ни одного подозрительного контакта.

И мы вновь оказываемся в тупике, хотя не имеем права полностью отбросить ни одну из трех версий.

Что же у нас остается? Последняя версия. Боюсь, она может показаться вам странной и даже безумной, но чем больше я о ней думаю, тем больше нахожу в ней смысл. Я считаю, что мистера Пономарева убили по ошибке.

* * *

Во всеобщем смятении, которое последовало за этими невероятными словами агента ФБР, только директор ЦРУ, Хал Ричардс, сохранил полное спокойствие. Остальные отреагировали с различными степенями недоверия, подозрения или гнева. Больше всех встревожился президент.

— Что вы хотите этим сказать, мистер Паттисон? — Он даже не попытался скрыть свое раздражение.

Лаврентьев тоже хотел что-то сказать, но передумал. Дмитрий Гайдуков изумленно нагнулся вперед.

Билл Паттисон посмотрел на президента Соединенных Штатов и невозмутимо ответил:

— Мистер президент, позвольте мне объяснить. Все объяснения, которые я вам предложил, полны больших и маленьких дыр. Только одна версия, последняя, предлагает логичное объяснение случившегося. Я считаю, что преступники не собирались убивать министра Пономарева. По-моему, они с самого начала хотели убить Аркадия Слободина.

— Но это невозможно! — воскликнул Шувакин. — Кому понадобилось убивать Слободина?

— Одну секунду, — громко произнес Паттисон, стараясь вернуть контроль над ситуацией. — Попытайтесь представить следующую картину. Кто-то по неизвестной причине захотел убрать Слободина. Я пока не знаю эту причину, но мы попытаемся ее найти. Предположим, что эти люди несколько дней следили за Слободиным, изучали его привычки, распорядок дня. Они знали адрес Слободина, но предпочитали убить его где-нибудь в пустынном месте без свидетелей.

В день убийства преступники следили за Аркадием Слободиным. Они видели, как он подъехал к «Плазе», вышел из машины и скрылся в здании. Позвольте вам напомнить, во что был одет мистер Слободин в тот вечер. На нем был темный костюм, шоферской фуражки на голове не было. Фуражку нашли после убийства в машине. Через несколько минут из отеля выходит человек в темном костюме, садится в машину и уезжает. С большого расстояния в темноте различить Слободина и Пономарева практически невозможно. К тому же убийцы считали, что в машину может сесть только Слободин, и поэтому не стали проверять.

Преступники поехали за «линкольном» к дому Ольги Кириленко. Они несколько часов следили за домом. Наконец в три часа ночи из дома вышел человек и сел в «линкольн». Убийцы обогнали его и устроили засаду на повороте. Они убили водителя «линкольна» и вернулись в город в полной уверенности, что убрали нужного человека — Аркадия Слободина.

На следующий день преступники узнают о своей ошибке и приходят в ужас. Оказывается, они убили министра иностранных дел СССР Льва Пономарева. Катастрофа! Они не просто убрали не того человека, а убрали видного политического деятеля. Теперь полиция сделает все возможное и невозможное, чтобы найти и поймать убийц. И конечно же, охрана сотрудников советского представительства при ООН будет усилена. Положение очень опасное и трудное. Им необходимо побыстрее убираться из Нью-Йорка, но сначала они должны убить Слободина. Он может много рассказать, и если полиция узнает, что убить хотели не Пономарева, а его, то детективы могут выйти на их след. Тогда все, занавес. Все тщательно разработанные планы пошли коту под хвост! Преступники продолжают следить за Слободиным, собираясь убить его при первой подвернувшейся возможности. Поэтому они устраивают в полночь засаду перед домом Слободина. Риск очень велик, но им везет. Они выполняют намеченную задачу и быстро исчезают, прежде чем полиция закрыла город. Преступники добились своего, хотя для этого им пришлось убрать и советского министра иностранных дел.

— По-моему, слишком неправдоподобно, — покачал головой президент.

Хал Ричардс негромко откашлялся.

— Мистер президент, вы позволите?.. Согласен, слова Билла звучат, как вы сказали, «слишком неправдоподобно», но если хотя бы немного задуматься, то следует признать, что это все же возможно. Кто знает, а может, все произошло именно так, как говорит Билл. Может, на самом деле в дело вмешалась госпожа случайность. У меня есть предложение. Билл Паттисон проделал замечательную работу в Нью-Йорке. Я предлагаю, чтобы он с помощью советского представительства продолжал работать над версией убийства по политическим мотивам. Я же возьму на себя версию об убийстве по ошибке и поручу это дело своим самым лучшим людям. Конечно, мне нужно ваше согласие на проведение параллельного расследования, и согласие Арта Бейли. Директор ФБР не должен возражать против того, чтобы мои люди перешли на его территорию.

— Что скажете, джентльмены? — В голосе президента по-прежнему слышалось сомнение.

— У меня нет возражений, — пожал плечами директор ФБР.

Русские молчали.

— Мне бы хотелось самому провести расследование, — покачал головой Паттисон.

— Нет, Билл, — возразил Хал Ричардс. — Вы отлично работаете в Нью-Йорке и, по-моему, должны остаться здесь и довести дело до конца.

— Хорошо, я принимаю ваше предложение, — кивнул президент Соединенных Штатов. — Попробуйте доказать эту версию, хотя она и кажется мне совершенно безумной. Мы ничего не потеряем, если проведем два параллельных расследования. — Он повернулся к русским. — Я прошу у вас только одного, господа: чтобы вы сообщили о нашей встрече своему правительству и попросили генерального секретаря Кузнецова подождать еще несколько дней… ну скажем, неделю… прежде чем предпринимать шаги, о которых мы все пожалеем. Я сильно надеюсь, что через неделю мы многое узнаем. Но мы должны избегать любых опрометчивых решений и поступков. Мне по-прежнему хочется верить, что мы встретимся с мистером Кузнецовым в Цюрихе… — Президент широко улыбнулся и обратился к Дмитрию Гайдукову: — Что скажете, мистер министр иностранных дел?

Русский смутился. Он хотел что-то ответить, потом передумал и лишь молча улыбнулся в ответ.

Президент с притворной наивностью обратился ко всем присутствующим:

— Я забыл сообщить вам, господа, что перед самой нашей встречей из Москвы пришла телеграмма. Мистера Гайдукова просят вернуться в Москву. Он назначен временно исполняющим обязанности министра иностранных дел и будет оставаться на этом посту до тех пор, пока Верховный Совет не назовет преемника Льва Пономарева. Я сожалею о трагических обстоятельствах, вызвавших ваше назначение, мистер Гайдуков, но, пожалуйста, примите мои искренние поздравления и наилучшие пожелания. Это большой успех!

Президент встал и вышел из-за стола. Он подошел к Дмитрию Гайдукову и тепло пожал ему руку.

Встреча закончилась. Выходя из комнаты, все прощались с президентом и поздравляли Гайдукова с назначением. В коридоре Арт Бейли отвел Хала Ричардса в сторону и усмехнулся.

— Старая лиса! Видел, как он обвел их всех вокруг пальца? Старик уже пытается льстить Гайдукову. Готов поставить последний доллар на то, что русские подождут неделю.

— Я тоже уверен в этом, — согласился директор ЦРУ.

— Интересно, как ты собираешься доказывать, что Пономарева убили по ошибке? — полюбопытствовал Бейли, даже не пытаясь скрыть недоверие.

— Пока не имею ни малейшего представления, но кажется, у меня есть подходящая кандидатура для этого дела.

* * *

Без двадцати три ночи в квартире Джеффа Саундерса зазвонил телефон.

Джефф ждал этого звонка много месяцев. И он знал, что они позвонят именно так: посреди ночи, без предупреждения. Он знал, что спокойный холодный голос скажет: «Мистер Саундерс, с вами хочет поговорить мистер Ричардс». Потом он услышит хрипловатый голос Ричардса: «Привет, Джефф! Как поживаешь, старина? Давно не виделись… Послушай, Джефф. Как насчет того, чтобы побыстрее одеться и приехать ко мне? Есть серьезный разговор. Что скажешь?» И Джефф ответит: «Извините, но сейчас я, к сожалению, очень занят. Правильно я сказал, Санди?» (Или Тина, Ширли, Энн, а может, Вирджиния.) И она пробормочет: «Да, Джефф, правильно. Ты сейчас ужасно занят». «Видите, Хал, она против, — скажет он. — Может, как-нибудь в другой раз». И он положит трубку.

Это и будет его маленькая месть. Джефф Саундерс понимал, что это глупо и по-детски, но именно так он представлял этот разговор. Они должны упрашивать его, а он откажется. После того, что они сделали с ним, после того пинка под зад, они напрасно думают, что стоит им только свистнуть и он примчится на полусогнутых!

Но этой ночью рядом с ним не было ни Тины, ни Ширли, ни даже Вирджинии. На столике стояла наполовину пустая бутылка виски, а где-то под кроватью лежала пустая. По всей комнате валялись книжки в обложках, стол был заставлен грязными стаканами, горами окурков и остатками обедов трехдневной давности. Поднимая трубку, Джефф вспомнил, что уже два дня не брился.

В сценарии Саундерс допустил единственную ошибку. В трубке послышался голос не какого-то помощника директора ЦРУ, а самого Ричардса.

— Привет, Джефф!

Молчание.

— Мне срочно нужно с тобой поговорить, Джефф. Сможешь приехать через полчаса?

Джефф Саундерс забыл все, что собирался сказать, забыл и едкую иронию, и насмешливое безразличие, которыми хотел ответить мистеру Ричардсу.

— В контору?

— Да.

— Через полчаса буду.

Саундерс помчался в ванную комнату. Залез под ледяной душ и позволил острым иглам воды хорошенько пропесочить свою кожу. Во время бритья распевал отрывки из коммерческих джинглов, потом вернулся в спальню за чистым нижним бельем. Неожиданно он замер, как вкопанный, и громко произнес:

— Джеффри Саундерс, как же тебе не стыдно! Стоило им только позвонить, и ты уже мчишься, сломя голову.

Но Джефф все равно не смог побороть огромной волны восторга, захлестнувшей его. Он был готов на все, лишь бы вернуться на работу. Судя по всему, его ссылка закончилась.

По дороге к двери Джеффри Саундерс пнул бутылку, лежащую на полу. Сделав последний глоток виски на посошок, вышел из квартиры и закрыл дверь.

Хал Ричардс ждал в своем огромном кабинете в компании Билла Паттисона и Джима Салливана, начальника оперативного отдела ЦРУ. Директор не стал тратить время на пустые разговоры и сразу перешел к делу.

— Я могу представить твои чувства, Джефф, и не собираюсь извиняться. Не сомневаюсь, ты бы не отказался снять с меня скальп. Может, ты прав, а может, и неправ. Может, ты до сих пор считаешь, что поступил тогда правильно. А может, я считаю, что поступил правильно я. Но сейчас я хочу поговорить с тобой о другом. Наш разговор не имеет никакого отношения к тому делу. Хочу сделать тебе предложение. Мне нужны лучшие мозги в нашем ведомстве, и я выбрал тебя. У меня для тебя есть очень важное задание. Если не веришь, я могу попросить президента Соединенных Штатов перезвонить тебе через пять минут и подтвердить мои слова. Но не думаю, что ты захочешь этого. Думаю, тебе надоело сидеть без дела. И у меня есть для тебя интересная работа. Ну как, согласен?

— Вы хотите, чтобы я нашел убийцу Пономарева? — с легкой улыбкой поинтересовался Джефф Саундерс.

— Как всегда все схватываешь на лету, да, Джефф? Совсем, вижу, не изменился. Такой же острый, как раньше, ум… Да, ты прав. Я хочу, чтобы ты нашел убийцу Пономарева. Даю тебе неделю. Американское правительство окажет тебе любую помощь, которая понадобится. Наши люди, полиция, ФБР, все будут в твоем распоряжении. Не хочу, чтобы ты обвинил меня в любви к театральным эффектам, но не исключено, что будущее Соединенных Штатов окажется в твоих руках.

Джефф Саундерс решил, что сейчас не время для шуток.

— Ладно, я найду вам убийцу Пономарева, — кивнул Саундерс и решил пуститься во все тяжкие. Пару секунд он молча смотрел Ричардсу в глаза, потом заявил: — Но я найду убийцу Пономарева при одном условии. Это будет мой спектакль, от начала и до самого конца. Никаких помощников, никаких начальников. Ваши люди, полиция и ФБР будут мне помогать только тогда, когда я сам попрошу о помощи. Договорились?

Этого Хал Ричардс вытерпеть не смог.

— Черт побери, Джефф! — возмутился директор ЦРУ. — Эта операция имеет громадное значение для судеб всего человечества. Ты не можешь требовать…

Саундерс пожал плечами и невозмутимо закурил панателлу.[1]

— Но я требую, Хал. Или вы соглашаетесь, или я ухожу.

Несколько секунд руководитель разведывательного ведомства США пристально смотрел на наглеца. Казалось, он что-то взвешивает в уме. Потом Ричардс внезапно взял себя в руки и произнес совершенно спокойным голосом:

— Хорошо, я согласен. А сейчас иди в кабинет к Джиму… Ты знаком с Биллом Паттисоном?

Джефф кивнул.

— Мы с Биллом старые друзья.

— План следующий. У Билла есть очень интересная версия об убийстве Пономарева. Он думает, что русского убили по ошибке. Он расскажет тебе все подробности. Вся информация по делу у него. Вы с Джимом сами решите, как будете сотрудничать с ФБР и остальными службами. Я пообещал ФБР, что вы не будете мешать друг другу. — Ричардс улыбнулся и протянул руку. — Счастливо, Джефф. Если возникнут проблемы, что-то срочное, без раздумий звони мне сюда или домой. Звони в любое время дня и ночи.

Из кабинета Джима Салливана Джефф Саундерс вышел, когда за окнами уже забрезжил рассвет. Голова гудела от полученной информации. Билл Паттисон относился к педантам, которые любят во всем докапываться до сути. Во время долгой беседы агент ФБР не забыл ничего, не упустил ни одной даже самой маленькой детали. Потом, чтобы Джефф ничего не забыл, он дал ему еще отчеты и пленки всех разговоров и всего, что имело хоть какое-то отношение к убийству Пономарева.

«Странная идея, — мысленно пожал плечами Джефф. — Убийство по ошибке! Но кто его знает, как оно было на самом деле? Билл не из тех людей, которые порят горячку. Если бы в этом ничего не было, он бы не стал даже говорить. По крайней мере говорит он очень уверенно».

Саундерсу страшно хотелось спать, но поспать ему так и не удалось. Не успел он лечь в постель и накрыться одеялом, как зазвонил телефон. Он снял трубку и услышал голос Джима Салливана.

— Джефф, в деле новый поворот, — взволнованно сообщил начальник оперативного отдела ЦРУ.

— Что случилось?

— Мы тебе говорили, что разослали по всей стране запрос на «винчестер» 32 калибра, из которого был убит Пономарев?

— Да, Билл говорил. Ну…

— Флоридская полиция сообщила, что десять дней назад в пляжном домике отеля «Дофин»… это в Майами Бич… застрелили одного парня. Убийцу они еще не нашли, зато вытащили из тела две пули из «винчестера» 32 калибра.

— Та же самая винтовка?

— Та же самая. Результаты баллистических экспертиз подтверждают, что убийства совершены из одной и той же винтовки.

— Кого убили в Майами?

— Богатого холостяка средних лет по имени Стивен Драгнер.

— Фантастика, — буркнул Саундерс, помолчав несколько секунд. — Может, Билли Паттисон прав и Пономарева убили по ошибке?

— Через сорок минут ты улетаешь в Майами. За тобой уже вышла машина. Мы забронировали тебе билет на рейс 603 «Истерн Флайт». Собирайся побыстрее и спускайся.

— Господи, да у меня даже нет чистой одежды.

— Бери грязную, в Майами вычистишь. Если твой самолет не захватят террористы и не заставят его сесть на Кубе, то ты будешь во Флориде в 9.45. Приятного полета и постарайся не щипать стюардесс за задницы.

— Иди к черту! — заревел взбешенный Джефф, но Салливан уже положил трубку.

3

С девятого этажа отеля «Дофин» в Майами Бич открывался очень живописный вид. Огромное белое здание, по форме напоминающее подкову, сверкало под лучами жаркого утреннего солнца. Между двумя крыльями отеля можно было найти все, о чем только может мечтать самый взыскательный любитель комфортного отдыха. Отель окружали огромные лужайки и сложные геометрические фигуры цветочных клумб. Между этими разноцветными пятнами зелени петляли аккуратно посыпанные отборным белым песком дорожки. В самом центре этого туристского рая располагался бассейн, в котором можно было проводить соревнования по плаванию — таким большим он был. Бассейн был битком набит купающимися. Вокруг голубой воды лежали отдыхающие и лениво потягивали через соломинки ледяные коктейли, которые разносили официанты в белоснежных куртках. Слева от бассейна протянулся песчаный пляж, расцвеченный разноцветными точечками зонтиков. На белый песок лениво накатывали волны океана. Напротив, на другой стороне бассейна, стояло длинное двухэтажное здание с экзотическим названием — «Кабана Клаб». «Кабана» предоставлял своим членам просторные пляжные домики, выходящие на бассейн. Джефф Саундерс мог даже разглядеть, правда, с трудом фигурки отдыхающих. Одни лежали на белых шезлонгах, другие играли в карты, третьих массировали кубинские массажистки, накрыв плечи белыми полотенцами.

— Это же надо — умереть в таком потрясающем месте! — покачал головой Саундерс.

— Прекрасная реклама для нашего города, — с легким сарказмом согласился начальник полиции Майами.

— Господи спаси и помилуй! — воскликнул управляющий отелем Дэвид Волинский, и все рассмеялись.

На балконе 908 номера «Дофина» столпилось много народа — все, кто встречал Джеффа Саундерса в аэропорту: начальник полиции Майами, начальник отдела по расследованию убийств, начальник детективов с двумя людьми, два офицера из полиции, двое сотрудников местного отделения ФБР. Не говоря уже о служащих «Дофина»: встревоженном управляющем, старшем портье и одном из местных детективов.

— Говорите, стреляли из этой комнаты? — повернулся Джефф к начальнику полиции.

За шефа ответил начальник отдела по расследованию убийств:

— Мы в этом абсолютно уверены. Драгнера застрелили, когда он лежал на шезлонге в своем пляжном домике «Кабана Клаба», номер 217, четвертый домик слева. Видите, сейчас он единственный, незанятый. Сначала мы его опечатали, но сегодня утром решили открыть специально для вас. Мы вычислили угол стрельбы. Да, стреляли отсюда.

— Но если в момент выстрелов Драгнер слегка переменил положение, то угол обстрела мог оказаться другим, и стреляли бы из другого номера, правильно?

— Мы подумали и об этом, мистер Саундерс. Все другие комнаты в тот день были заняты, и их владельцы имеют железные алиби. Это был единственный свободный номер.

— Странное совпадение, вы не находите? По-моему, даже немного забавное.

— А по-моему, в нем нет ничего забавного. Мы и это можем объяснить. Но самое главное — мы нашли следы пороха на шторах.

— Где стоял убийца?

— Я вам сейчас покажу.

Полицейский почти полностью задвинул две огромные стеклянные двери и задернул шторы, оставив между ними щель в пару дюймов шириной. Неожиданно в комнате стало темно. После жары, царящей на улице, было приятно оказаться в созданной кондиционером прохладе.

— Убийца стоял, примерно, здесь, в футе от двери и высунул дуло винтовки в щель между шторами. Снаружи винтовку никогда не заметить. — Офицер повернулся к одному из своих людей. — Джек, дай-ка мне винтовку. Спасибо. Это «винчестер», та же самая модель, из которого было совершено убийство. Теперь, пожалуйста, оптический прицел. — Он установил на винтовку оптический прицел и прижал приклад к плечу. — Попробуйте сами, мистер Саундерс. Если целиться отсюда, то невозможно промахнуться.

Саундерс взял винтовку, поднес к глазам оптический прицел и навел на шезлонг 217 домика тонкий белый крест.

— Да, все кажется действительно очень простым.

— Он мог даже использовать треножник, — продолжил полицейский. — К «винчестеру» этой модели прилагается очень легкий раскладной треножник, который можно раскрыть на пять-шесть футов. Во время убийства Драгнер спал в шезлонге. Дверь в его домик была открыта. Преступник мог элементарно поставить треножник, установить на него винтовку, хорошенько прицелиться и спустить курок.

— А как с шумом от выстрела? Неужели никто ничего не слышал? Неужели выстрелы не слышали люди у бассейна?

— В этот час бассейн уже закрыт. Он закрывается в шесть часов вечера. Но члены «Кабана Клаба» могут оставаться дольше. Время после шести — самое лучшее время для отдыха. Около бассейна никого нет, все тихо и спокойно, никто не мешает. Прислуга из «Клаба» обычно расходится после шести по домам, а окна отеля, выходящие на бассейн, чаще всего закрыты. Гости или ужинают в ресторане внизу, или смотрят телевизор. Драгнера застрелили в семь сорок пять. Управляющий «Кабана Клаба» дважды проходил мимо 217 домика, но не заметил ничего подозрительного. И только в восемь часов, когда все остальные отдыхающие уже ушли, он заглянул в домик и увидел, что Драгнер за все это время даже не пошевелился. Так как Драгнер всегда уходил до восьми, управляющий вошел внутрь, чтобы разбудить его, и обнаружил, что он мертв.

— Но я спросил вас о другом. Неужели никто не слышал выстрелов? Ведь у винтовки особенно громкий выстрел.

— Не такой уж и громкий, как кажется. К тому же убийцы придумали неплохой выход. В то время по телевизору показывали «Дикий, дикий Запад». Там полно индейских воплей и стрельбы. Люди из соседних комнат рассказали, что телевизоры в тот вечер работали на полную громкость, но кроме звуков сериала, они не услышали ничего подозрительного. Конечно, преступники использовали все подушки и одеяла в номере, чтобы создать звуковую изоляцию от коридора, и открыли в ванной все краны на полную мощность.

— Выходит, они очень тщательно спланировали убийство?

— Правильно, мистер Саундерс. Мистер Митчелл, старший портье «Дофина», расскажет вам о том, как убийцы позаботились, чтобы этот номер был свободен.

Мистер Митчелл не заставил себя упрашивать. Он заговорил с большой охотой.

— Немало постояльцев заказывают номера по телефону. У нас есть гости, которые каждый год останавливаются в полюбившихся комнатах. Они или пишут, или звонят, чтобы забронировать нужный номер. Официально сезон открывается 15 октября, поэтому в это время года мы чаще всего идем клиентам навстречу. За две недели до убийства, 1 числа, если быть точным, по телефону заказали 808 номер на неделю, начиная с 13 августа. Какой-то мужчина предупредил, что приедет поздно ночью, и прислал задаток, чтобы оплатить ночь.

— В каком виде он прислал деньги?

— Три десятидолларовые купюры с кратким письмом, напечатанным на машинке. Письмо было отправлено из Чикаго.

— Закон запрещает посылать деньги по почте, — добавил один из полицейских, — но это все равно очень часто делают. Гостиницы в Майами часто получают деньги в письмах.

Мистер Митчелл кивнул и продолжил рассказ:

— 4 августа был еще один звонок. Какая-то женщина попросила забронировать на четыре дня комнату 908, начиная с 14 августа. Она тоже прислала наличные в письме, только письмо было написано от руки и отправлено из Монреаля. 8 августа позвонили из нашего нью-йоркского отделения и сообщили, что у них заказ на 608 номер на две недели с 16 августа. Правда, они не получили задаток и попросили, чтобы мы не сдавали номер до десяти вечера 16 августа. Ни в одном из этих трех номеров никто так и не появился.

— Вам не показались странными эти заказы? — поинтересовался Саундерс.

— Не забывайте, что у нас очень большая гостиница, почти две тысячи номеров. Каждый день мы получаем десятки, а иногда даже сотни заказов. Такое бывает нередко, когда люди заказывают номера, а потом что-то происходит и они не приезжают.

— Мы не заметили ничего особенного до дня убийства, — вступил в разговор детектив из «Дофина». — Только после того, как стали проверять, откуда лучше всего виден 217 пляжный домик, поняли, что убийцы сняли три номера друг над другом с 13 по 16 августа. Служанки прибрались в номерах около часа дня, так чтобы не беспокоить гостей после обеда. А двери можно открыть любой, самой простой, отмычкой.

— Конечно, письма ничего не дали? — обратился Джефф Саундерс к начальнику полиции Майами.

— Ничего, кроме мест отправления и фальшивых имен.

Начальник отдела по расследованию убийств предложил:

— Кажется, нам удалось воссоздать картину преступления. Хотите послушать?

— Очень, — кивнул Саундерс.

— Все указывает на то, что в убийстве участвовали два человека: мужчина и женщина. Скорее всего это те самые люди, которые и сняли номера. Кто-то из них или оба вместе приезжали в Майами и останавливались в «Дофине» во второй половине июля. Они начали следить за Стивеном Драгнером и выяснили, что он каждый день приходит в «Кабана Клаб». Драгнер был очень пунктуальным человеком, и по нему можно было сверять часы. Преступники, как нам кажется, еще в свой первый приезд определили, из каких комнат лучше всего стрелять. Потом вернулись на север и заказали оттуда три номера друг над другом на определенные дни. Нам удалось проследить звонки. Первый был из уличной телефонной кабины из Чикаго. Женщина тоже звонила из уличной кабины, только из Монреаля. Откуда заказывали номер в Нью-Йорке, мы так и не узнали.

Мистер Саундерс, обратите внимание на одно интересное обстоятельство. Во всех трех городах: в Монреале, Чикаго и Нью-Йорке большие аэропорты, и они находятся на относительно небольшом расстоянии друг от друга. Мы считаем, что преступники сели на самолет в Монреале… а может, даже в Европе… и останавливались в аэропортах Чикаго и Нью-Йорка, чтобы позвонить и отправить письма с деньгами. И конечно, они воспользовались вымышленными именами.

Они прилетели в Майами, но в первый день, тринадцатого августа, у них, похоже, что-то не получилось. Может, в тот день Драгнер не пришел в клуб, или они не успели подготовиться, или случилось еще что-то. На следующий день, четырнадцатого августа, преступники проникли в этот номер, спокойно застрелили Драгнера и смылись.

— Как им удалось покинуть отель?

Начальник полиции пожал плечами.

— Тысячи способов. Они оба или кто-то один мог остановиться в «Дофине» под другими вымышленными именами. «Винчестер» легко разбирается быстрее чем за минуту. Его можно спрятать в маленький чемоданчик или пляжную сумку, вынести из отеля и сдать в багаж в аэропорту. Они могли спрятать его и в машине, или отправили в Нью-Йорк по почте, или придумали еще что-то. Вполне возможно, что преступники решили на всякий случай остановиться в другой гостинице и со своей пляжной сумкой вошли в эту комнату. Обслуживающий персонал «Дофина» не знает в лицо большинство гостей, к тому же сотни людей приезжают и уезжают каждый день.

— Наверное, так оно и было, — кивнул Джефф Саундерс. — Похоже, больше здесь делать нечего. Спасибо, мистер Волинский.

Управляющий гостиницы слегка поклонился и с облегченным вздохом вышел из номера.

— Шеф, — обратился Саундерс к начальнику полиции, когда они шли к лифтам, — можно заехать к вам в управление? Мне хотелось бы поговорить с вашими людьми о жертве. Кем был этот Стив Драгнер, чем занимался и все такое.

— Стивеном Драгнером он стал называться после того, как переехал в Соединенные Штаты. Его настоящие имя и фамилия — Степан Драгунский. Он эмигрировал в Штаты около пятнадцати лет назад.

— Драгунский? — Саундерс остановился, как вкопанный. — Откуда он приехал в Америку?

— Из Италии, но родился Драгунский в Одессе. Это город в Советском Союзе, на Черном море. Стивен Драгнер был русским. Разве мы вам этого не говорили, мистер Саундерс?

* * *

В полтретьего разочарованный Джефф Саундерс вышел из полицейского управления Майами на жгучее солнце, перешел на другую сторону улицы и вошел в маленький ресторан. Сел за столик, заказал сэндвич со стаканом пива и закрыл глаза.

Итак, что он узнал? Три часа назад Джефф, полный надежд, вошел в управление полиции. Он надеялся, что находится на правильном пути, который быстро приведет его к разгадке тайны. Драгунский, Слободин и Пономарев были русскими. «Это не может быть простым совпадением, — мысленно сказал он. — Ключ к разгадке должен находиться в их прошлом». Но после трех часов разговоров с полицейскими и изучения материалов по Драгнеру он ничего не добился. Ноль, абсолютный ноль! Из того, что ему рассказали в полиции, складывалась следующая картина. Драгунский сумел перебраться на Запад в самом конце войны. Тогда ему было тридцать восемь лет, и он был полон сил и энергии. Два года Драгунский провел в лагерях для перемещенных лиц в Италии и жил за счет контрабанды и черного рынка. К 1950 году он накопил достаточно денег и купил небольшое суденышко. Следующие пять лет Драгунский проплавал вдоль итальянских и французских берегов. Он подозревался в контрабанде, но полиции ни разу не удалось поймать его на месте преступления. В 1955-м при помощи родственников, которые уехали в Соединенные Штаты сразу после русской революции, он эмигрировал в Америку и открыл в Майами с одним итальянцем небольшую верфь. Они строили дорогие яхты и катера. Яхты шли нарасхват, и бизнес приносил большую прибыль. Итальянец умел обращаться с деньгами и обладал прекрасной интуицией, русский отлично знал море. Их фирма сделала себе имя не только во Флориде, но и за ее пределами. Они не гнались за количеством и основной упор делали на качество. У них была своя клиентура — новые и старые богачи, готовые заплатить хорошие деньги за качество. После смерти партнера в 1969 Драгнер решил уйти на пенсию. У него был приличный банковский счет и с умом купленные акции. Все пятнадцать лет Драгунский прожил один, и после его смерти не осталось наследников. До трагического вечера 14 августа Стивен Драгнер был примерным гражданином и не совершил ни одного правонарушения, если не считать пару штрафов за превышение скорости. Он не принадлежал ни к какой политической партии или организации. В Майами Драгнер пользовался всеобщей любовью и уважением.

Саундерс очень рассчитывал на досье ФБР, но там тоже не нашел ничего полезного. Стивен Драгнер не поддерживал никаких отношений ни с русскими, ни с американцами, которые могли бы работать на Россию, и не представлял для ФБР интереса.

— После отъезда на Запад в 1945 году Драгнер порвал все связи со своей родиной, — сообщил Саундерсу начальник майамского отделения ФБР.

Джефф оставил пятьдесят центов на чай официантке кубинке и отправился в дальний угол ресторана, где стояла телефонная будка. Позвонил в аэропорт Майами и заказал билет на рейс 512 «Истерн Флайт» в Вашингтон.

Равнодушный женский голос на другом конце провода принял заказ и предупредил:

— Пожалуйста, приезжайте к пяти часам, сэр. Не опаздывайте.

Джефф посмотрел на часы. До отправления самолета оставалось еще два с половиной часа. Времени вполне достаточно, чтобы быстро осмотреть дом Драгнера.

Стивен Драгнер жил в красивом одноэтажном коттедже, окруженном ухоженным садом с тропическими цветами и деревьями. У дома он увидел патрульную машину, на крыльце стояли двое полицейских. Дом Драгнера был опечатан, но начальник полиции обещал открыть его для Саундерса, если тот захочет побывать внутри.

Саундерс шел по тенистой стороне улицы и уже собирался перейти на другую сторону, когда неожиданно увидел перед собой маленькую пожилую женщину в белом платье. Она сердито посмотрела на полицейских и сказала:

— Всегда суют свои носы не в свое дело. Мало им того, что беднягу убили и закопали в землю. Никак не хотят оставить его в покое…

Джефф Саундерс не понял, с кем она говорит: сама с собой или с ним. У старушки было приятное лицо, в проницательных карих глазах застыла тревога.

— Вы знали мистера Драгнера? — спросил Саундерс и улыбнулся, надеясь разговорить ее. Он знал, какими подозрительными и пугливыми могут быть старые леди и боялся, что она откажется с ним разговаривать. Но эта женщина оказалась боевой.

— Знала ли я Стива Драгнера? Могу поспорить на что угодно, что я знала Стива! — Женщина воинственно положила руки на бедра, словно ожидала взрыва смеха от невидимой публики. — Наверное, вы приезжий, иначе не задали бы такой глупый вопрос. — Она помолчала несколько секунд, потом по-заговорщически улыбнулась. — Стив был одним из моих лучших друзей. Да, сэр, один из моих лучших друзей. И сейчас его нет в живых. Какой ужас!.. Знаете, что я думаю? — Она подошла к Саундерсу. — Я думаю, что его убили по ошибке. Да, сэр, по-моему, бедного Стива Драгнера убили по ошибке!

О Господи, только не это, мысленно застонал Джефф Саундерс! Неужели очередное убийство по ошибке?

— Держу пари, они хотели убить кого-нибудь из мафии, — продолжила пожилая леди. — Какого-нибудь контрабандиста, или не знаю… может, кого-то из синдиката. К нам приезжают погреть кости много богатых мерзавцев. В банке миллион долларов, а на совести десяток убийств. И полиция ничего не может сделать с такими типами, можете себе представить? Ладно, могли бы по крайней мере защищать порядочных людей, типа Стива. Вы здесь приезжий, а то бы знали, что в Майами живет полно мафиози. И можете мне поверить, это не мелкая сошка! — Она неожиданно замолчала и подозрительно спросила: — А кто вы такой? С какой стати я должна вам все это рассказывать?

Саундерс вежливо поклонился и представился:

— Меня зовут Джефф Саундерс, я работаю на правительство Соединенных Штатов. Я один из тех людей, которые пытаются раскрыть это возмутительное преступление.

— Вот именно! Возмутительное! — Она с новым интересом посмотрела на собеседника и спрятала несколько выбившихся прядей седых волос в узел на затылке. — Значит, вы детектив? Но я думала, что расследование уже закончено.

— Нет, не закончено. Убийцы не найдены, и расследование продолжается. Я специально приехал из Нью-Йорка, чтобы получше узнать мистера Драгнера. Пока я слышал о нем только хорошие отзывы. Никак не могу понять, кто мог захотеть убить такого хорошего человека?

Краешком глаза Джефф заметил, что старушка заглотнула наживку. Она улыбнулась и сказала:

— Я Дорис Каплан… Послушайте, на улице такая жара. Пойдемте ко мне. Я угощу вас стаканом отличного холодного пива. Я живу в соседнем доме. Мы со Стивом были соседями.

Дом Дорис Каплан не был похож на дома подавляющего большинства бедных стариков, доживающих свои дни под жарким флоридским солнцем. Ее дом был весь залит ярким солнечным светом и обставлен современной мебелью, на стенах сочные картины.

Джефф Саундерс опустился в удобное кресло и, поблагодарив, взял стакан холодного пенящегося пива, который хозяйка поставила перед ним.

— Угощайтесь арахисом. А может, сделать вам сэндвич? Хотите? У вас усталый вид. — Миссис Каплан помчалась на кухню и принесла крекеры, сухие крендельки, посыпанные солью, и еще один стакан пива. — Знаете, когда я вас увидела, то сразу себе сказала: «Вот еще один славный еврейский юноша ищет дом для своих родителей». Честное слово! — Дорис Каплан негромко рассмеялась. — Это одна из самых распространенных ошибок среди евреев. Нам хочется видеть евреев во всех людях, особенно в красивых и воспитанных юношах, вроде вас.

Саундерс посмеялся вместе с хозяйкой и решил сменить тему разговора.

— Вы сказали, что хорошо знали Стива Драгнера?

— Конечно, знала. Замечательный человек. Таких, как Стив, немного! Знаете, он приходил ко мне дважды в неделю выпить, поболтать и посмотреть со мной телевизор. Иногда мы играли в джин рамми,[2] иногда он приводил с собой пару друзей. А порой Стив приглашал меня к себе. Он был такой приветливый, добрый… Говорят, что у многих русских раздвоение личности. Одна половина жесткая, часто жестокая, а вторая — добрая и полная любви. Ну так вот, если хотите знать, Стив был весь наполнен любовью. Он был хорошим и верным другом. Мне будет сильно его не хватать. — Миссис Каплан помолчала несколько секунд и грустно добавила: — По-моему, самой большой его трагедией было то, что он всю жизнь прожил один. Ни родителей, ни жены, ни детей. Чудесный мужчина, но все время один. Только не думайте, что он не смог бы жениться, если бы захотел. Но что-то его все время останавливало. Не знаю, почему, но Стив не хотел заводить семью.

— Это ваш сын? — Саундерс показал на выцветшую фотографию, стоящую на полке.

— Нет. У меня три дочери. Все хорошенькие девочки и все замужем за славными еврейскими ребятами. Каждый месяц ко мне приезжает погостить одна из дочерей с детьми. После смерти моего мужа… царство ему небесное!., они стараются не оставлять меня надолго одну. — Она посерьезнела. — Нет, этот мальчик на фотографии — мой брат. Он умер, примерно, в вашем возрасте. Это была такая трагедия! За два месяца до начала Второй мировой войны он поехал в Польшу навестить родителей. Они жили в Варшаве. Когда началась война, не захотел оставлять их. — В глазах Дорис заблестели слезы. — Конец, как у миллионов других евреев: желтая звезда, гетто, концентрационный лагерь. Он умер в Освенциме с родителями.

— Простите, миссис Каплан, — извинился Саундерс, — я не знал…

— Что прошло, то прошло. Сама не знаю, зачем я вам все это рассказываю? — Она печально вздохнула и вытерла глаза. — Знаете, когда сидишь в солнечной Флориде, все эти ужасы кажутся такими далекими и нереальными. Очень немногие могут понять то, что пришлось им пережить. Ткаих людей совсем мало… Стив Драгнер был одним из этих немногих. Ведь он сам прошел через этот ад!

— Через какой ад он прошел? — рассеянно поинтересовался Джефф Саундерс.

— Через концентрационный лагерь. Он целых три года провел в концентрационном лагере.

— В Освенциме?

— Нет, Стив был в Дахау. Но это то же самое, что Освенцим.

Саундерс вздрогнул, как будто его ударило током.

— Стив Драгнер был в Дахау?

— Да. Что здесь такого странного? Правда, когда я узнала об этом, то тоже удивилась, как вы. Он никогда никому об этом не рассказывал. Как-то вечером я заговорила о брате, который погиб в Освенциме. Он неожиданно нагнулся ко мне, взял за руку и сказал: «Я понимаю твои чувства, Дорис. Я три года провел в Дахау. Это был настоящий ад». Я спросила: «Но почему ты мне никогда об этом не рассказывал, Стив?» «Я никому об этом не рассказывал, — ответил он. — Об этом не хочется ни говорить, ни вспоминать. Такой кошмар хочется раз и навсегда забыть». И он мне рассказал о войне. Стив служил в Красной армии, потом оказался на Балтийском море и попал в плен со всем экипажем своего корабля. Его отправили в Дахау. Он так и не понял, как выжил. После войны попал в Италию. Там ему повезло…

Саундерс перестал слушать. Дахау! Он не мог ослышаться. Возможно ли это? Неужели он нашел ключ к разгадке? Он вспомнил, что сказала Паттисону Татьяна Слободина. «Его перевозили из одного лагеря в другой, пока он не оказался в Дахау…»

Как во сне, Джефф Саундерс встал, рассеянно простился и вышел на пышущую жаром улицу.

Дахау!

* * *

Через шесть часов, валясь от усталости, в потной, прилипающей к телу одежде, в нью-йоркском аэропорту имени Кеннеди Джефф Саундерс сел в «Боинг-747». Через семь часов он будет в Лондоне, еще через два часа — в Вене, у Эгона Шнейдера.

Джефф упал в кресло и ослабил узел галстука. После разговора с Дорис Каплан события стали развиваться с головокружительной скоростью. Сначала он помчался, как угорелый, в управление полиции Майами, чтобы вновь просмотреть досье на Драгнера, потом позвонил Халу Ричардсу.

— Послушайте, Хал, кажется, я раскопал кое-что интересное. Две, а может, и все три жертвы в одно и то же время находились в Дахау. Кто знает, может, Билл Паттисон говорит дело. Похоже, кто-то убивает людей, которые почти тридцать лет назад сидели в одном и том же концентрационном лагере. Сначала эта мысль показалась мне безумной, но сейчас я все больше и больше думаю, что так оно и есть.

В его ушах загремел взволнованный голос Хала Ричардса.

— Джефф, я уверен, ты нашел след! Господи, старина, это именно то, что нам нужно! — Немного успокоившись, Ричардс стал разрабатывать план дальнейших действий. — Ты должен выяснить, что произошло в Дахау. Вылетай в Европу ближайшим рейсом. Поезжай в Вену к Шнейдеру. Он хорошо знает тебя и наверняка поможет. Я сообщу ему о твоем приезде телеграммой. Из Вены отправляйся в Людвигсбург. В «Централштелле» тебе тоже помогут. Думаю, там ты и найдешь разгадку, Джефф. Я немедленно разошлю телеграммы нашим людям: в Вену и Штутгарт, чтобы тебе помогали. А сейчас немедленно еду к президенту.

Шнейдер, Вена. Вот он и возвращается в Вену, чтобы раскрыть тайну, корни которой уходят в крематории Дахау, в кошмар, который закончился больше четверти века назад.

По спине Джеффа Саундерса пробежали холодные мурашки. Но Дахау было не при чем. Джефф вспомнил свою первую поездку в Вену, ровно два года назад, и ту ужасную ночь спустя год. Воспоминания о той страшной ночи останутся с ним до конца его дней.

4

— Не хотите посмотреть фильм, сэр? — спросила рыжая стюардесса со вздернутым носиком и длиннющими ногами, с заученной улыбкой наклонившись над креслом.

Джефф Саундерс покачал головой. У него не было ни сил, ни желания тратить два часа на просмотр какого-то глупого фильма, который показывают для развлечения неугомонных туристов, отправляющихся открывать Старый Свет. Джефф попросил маску и затычки для ушей. Потом перевел кресло в лежачее положение и попытался заснуть. Но искусственная темнота сыграла с ним злую шутку, и перед глазами появились воспоминания. Он вспомнил свои мысли два года назад, когда ехал в Вену, как в ссылку. Тогда его отправили в этот забытый Богом уголок, даже не спросив, что он сам думает по этому поводу. Два года назад Джефф был уверен, что оказался жертвой ужасной несправедливости. Он считал себя незаслуженно обиженным, но в то же самое время понимал, что все же допустил где-то серьезную ошибку.

Это был его первый прокол. После того, как он демобилизовался из морской пехоты и устроился в ЦРУ, триумфы следовали один за другим. Джефф объяснял свои успехи везением и тем фактом, что он всегда оказывался в нужное время в нужном месте. В 1960-м, когда Саундерс был еще мальчишкой, он участвовал в разработке разведывательных полетов «У-2» над Китаем, Советским Союзом и Средним Востоком. Именно он предложил послать «У-2» в Израиль, чтобы снять подозрительное здание в пустыне Негев. Израильтяне утверждали, что это текстильная фабрика. Когда в вашингтонской лаборатории ЦРУ проявили снимки, эксперты сразу увидели, что «текстильная фабрика» на самом деле является мощным атомным реактором. Саундерс принимал и самое деятельное участие в инциденте с так называемыми «рыбацкими судами» в Северном море, под сетями которых находилось самое современное электронное оборудование.

Мать Саундерса была француженка, поэтому он прекрасно знал французский язык. Прошло несколько лет, и Джеффа назначили начальником парижского филиала ЦРУ. В Париже он познакомился с Мартин. Красивая, обаятельная, умная и фанатичная, Мартин Дювергер открыла ему новый мир, о существовании которого он и не догадывался. В то время он пребывал в возбужденном состоянии, взволнованный новым назначением и первой встречей с родиной своей матери. Джефф потерял бдительность и позволил Мартин соблазнить себя так, как его никогда не соблазняла ни одна женщина. Но он до сих пор был твердо уверен, что несмотря на весь свой ум, она так и не заподозрила, что он разведчик. Он считал себя в безопасности и повсюду ходил с ней, встречался с её друзьями, слушал их разговоры и впитывал мысли и идеи. Скоро Саундерс совершенно неожиданно для себя обнаружил, что полностью погрузился в атмосферу типично французской интеллектуальной жизни, наполненную скептицизмом и антиамериканскими настроениями. («Ты совсем другой, — говорили они ему. — Не забывай, что ты наполовину француз».) Мартин со своими друзьями из Сорбонны и Нантерра настроили Саундерса против войны во Вьетнаме, американского империализма и непримиримой вражды Америки ко всему коммунистическому. Когда в 1967 году Джеффа отозвали в Вашингтон, он догадывался, что его уже подозревают в опасных идеях. Его начали избегать коллеги. Блестящее прошлое не позволило начальству сразу избавиться от него, но его перестали подпускать к секретной информации, которая имела отношение к странам советского блока.

— Ты слишком хорошо их понимаешь, — пошутил Джим Салливан. — Я же прошу тебя не понимать их, а шпионить за ними.

Через два дня Салливан сказал:

— Босс считает, что ты засиделся в Париже. Он хочет, чтобы ты занялся Германией и Австрией. Нас беспокоят успехи неонацистской партии Адольфа фон Таддена. Нужно, чтобы агент с твоим опытом покопался в их прошлом. Мы не хотим однажды утром проснуться и узнать, что объявился новый Гитлер.

Джефф ни слова не сказал против нового назначения, но прекрасно догадывался, что его звезда начала стремительно закатываться. Другого объяснения тому, что его, главного специалиста по Советскому Союзу, посылали шпионить за кучкой истеричных идиотов, чья партия оказалась настолько слаба, что не смогла получить ни одного места в бундестаге, он не видел. Но Саундерс проглотил свою гордость и, засучив рукава, взялся за новое задание.

Вернувшись в Европу, Джефф Саундерс и познакомился в Вене со Шнейдером. Эгон Шнейдер был одиночкой. Он едва сводил концы с концами, но был полон решимости посадить за решетку всех немцев, ответственных за Освенцим, Треблинку, Дахау и остальные концентрационные лагеря. Саундерс и Шнейдер днями напролет просматривали досье, хранящиеся в огромных белых коробках. Шнейдер познакомил его со своими друзьями и организациями бывших узников лагерей, которые помогали ему в розыске нацистских преступников. Джефф часто ездил в Людвигсбург и долгие часы просиживал в «Централштелле», западногерманском хранилище документов о военных преступлениях нацистов. Его работа принесла весомые плоды. Через несколько месяцев он нашел среди членов партии фон Таддена более двухсот военных преступников, нацистов. Проверяя прошлое членов партии фон Таддена, Саундерс также разоблачил несколько высоких чинов гестапо и СС, которые скрывались под вымышленными именами, но не предпринял против них никаких шагов. Он уже не был желторотым юнцом и знал, что начальство не требует от него вершить правосудие. Он должен был только шпионить, то есть собирать информацию, и больше ничего.

Когда Джефф Саундерс занимался прошлым членов неонацистской партии, им заинтересовались русские.

* * *

Во время работы в немецких и австрийских архивах дороги русских и Джеффа Саундерса часто пересекались. В этом не было ничего удивительного, поскольку КГБ также интересовали люди фон Таддена, причем не только их прошлое, но и будущее. Джеффу нередко приходилось работать бок о бок с их «исследователями», которые несомненно упоминали о нем в своих донесениях в Москву.

Нередко между разведчиками, занимающимися одними и теми же делами на нейтральной территории, возникают особые отношения. Конечно, между русскими и американцами существовало взаимное недоверие, но временами им случалось даже в чем-то помогать друг другу. В нескольких случайных беседах Саундерс позволил себе ряд резких высказываний в адрес американского правительства, и русские быстро сообразили, что имеют дело с очень интересным случаем. Они вышли на важного американского агента, симпатизирующего Советскому Союзу!

Симпатии к Москве, наверное, и послужили основной причиной для выбора Джеффа Саундерса объектом той роковой операции. В начале 1969 года молодой чех вышел на Саундерса через сложную цепочку «друзей» и предложил встретиться в Зальцбурге с глазу на глаз с соблюдением всех правил конспирации. Джеффа рассмешили повышенные меры безопасности, поскольку он думал, что речь пойдет о его работе в архивах. Его заблуждение рассеялось очень быстро. Не успел Саундерс сесть в машину на узенькой улице Зальцбурга, как совсем еще молодой парень взволнованно сообщил:

— Вы должны помочь мне! Я хочу вывезти из Чехословакии Эдуарда Затека.

Несколько минут Джефф Саундерс ошеломленно молчал. Просьба ошеломила его, и ему потребовалось время, чтобы прийти в себя и собраться с мыслями. Эдуард Затек возглавлял тайную полицию Чехословакии. Во время стремительной «пражской весны» Дубчек не только не тронул Затека, но и включил в узкий круг людей, которые правили страной. Затек наверняка был либералом, разделял идеи Дубчека в отношении коммунизма и демократии и полностью его поддерживал. Когда в августе 1968-м в Прагу вошли русские, Затек неожиданно исчез. Одни говорили, что он бежал за границу, другие — что его сослали в Сибирь. Ходили даже слухи, что русские его казнили… И вот на узенькой зальцбургской улочке молодой чех просит сотрудника ЦРУ помочь спасти Затека!

Через два часа Джефф уже сидел в своей комнате в «Кайзерхофе» и писал отчет о встрече. Едва написав отчет, он тут же порвал его, сжег, высыпал пепел в унитаз и спустил воду. Саундерс решил ничего не сообщать в Вашингтон до тех пор, пока полностью не убедится, что его не водят за нос. Если история со спасением Затека окажется провокацией, то, кроме него, никто ничего не узнает. Если же все было чисто, то тем больше оснований самому подготовить операцию и в случае успешного исхода получить заслуги.

Джефф Саундерс всерьез взялся за организацию спасения Эдуарда Затека. Он еще трижды встречался с молодым чехом, студентом, который называл себя «Вальтером». Всякий раз чех приводил с собой сестру Мару, высокую деревенского вида сутулую девушку. На каждой встрече Джефф узнавал что-то новое. Оказалось, что сразу после вторжения в Чехословакию русские не тронули Затека. Они решили воспользоваться им и его службой, чтобы захватить контроль над партией и ключевыми постами в правительстве. Затек понимал, что от него требуют, но не оказал сопротивления. После возвращения из знаменитой поездки в Москву Дубчек и генерал Свобода попросили его помочь русским. Они подчеркнули, что Затек должен любой ценой сохранить свой пост. Но 14 апреля 1969 года русские неожиданно сняли Затека с поста начальника тайной полиции и перевели в министерство сельского хозяйства начальником отдела «долгосрочного планирования». 17 июля Затека убрали и с этого поста и сослали в Братиславу бухгалтером в один из филиалов «Бати». Затек прекрасно знал, что такое «постепенная ликвидация», и поэтому со дня на день ждал ареста.

— Он в отчаянии, — повторяли Мара и Вальтер. — Каждый день для него пытка. Он уверен, что арест — дело времени. Мы во что бы то ни стало должны вывезти его из Чехословакии, пока еще не поздно!

Саундерс потребовал серьезные доказательства и… получил их. Вальтер и Мара принесли целую кипу подлинных документов, потом написанное от руки письмо от самого Эдуарда Затека. После этого Саундерс попросил организовать встречу. К его большому удивлению, они согласились и организовали встречу с невероятной быстротой. Джефф поехал в Братиславу под своим обычным «прикрытием» — он выдавал себя за европейского представителя американской фирмы, производящей компьютеры. С Затеком они встретились в маленькой квартирке в одном из самых бедных районов Братиславы.

— Это квартира друга, — извинился Затек.

Саундерс немедленно узнал Эдуарда Затека по десяткам фотографий в газетах. Он был уверен, что перед ним на самом деле бывший глава тайной полиции Чехословакии. После долгого откровенного разговора Джефф пообещал:

— Мы вам поможем.

Только теперь настало время обо всем сообщить в Вашингтон. Саундерс послал подробный отчет о своих встречах с юными чехами и самим Затеком и настроился на длительное ожидание, но не прошло и двадцати четырех часов, как в дверь к нему позвонил Элмер Коннели, начальник чешского отдела ЦРУ.

— Поздравляю, Джефф. Ты провернул прекрасное дельце. Но почему ты сообщил в Вашингтон так поздно? Я принимаю руководство операцией и надеюсь на твою помощь.

Пока все шло по плану. Саундерс был согласен помогать Коннели. Во-первых, если все пройдет успешно, его несомненно вернут из ссылки. А во-вторых, Элмер Коннели был старым другом, с которым он прошел огонь, воду и медные трубы.

Друзья с энтузиазмом взялись за работу. Саундерс организовал несколько встреч между Коннели и молодыми чехами и отправился в Братиславу на вторую встречу с Затеком. Наконец настал вечер, когда Коннели сообщил ему в роскошном вестибюле венской гостиницы «Империал»:

— Можешь передать Вальтеру и Маре, что мы готовы. 17 ноября в четыре часа дня за Затеком придут наши люди. Мы будем ждать на границе. В Австрии он будет 18 или 19 ноября.

— Как ты собираешься вывезти его? — поинтересовался Джефф.

— Извини, старина, но я не могу тебе этого рассказать, — пожал плечами Элмер. — Сам понимаешь, государственная тайна и все такое… Могу только сказать, что лучше нас никто не справится с такой операцией. У нас отлично отлаженная система, с помощью которой мы уже спасли десятки чехов. Русские в полном замешательстве. — Решив подсластить пилюлю, он добавил: — Но я обещаю, что ты будешь первым, кто встретит Затека на австрийской границе.

В нужный час Джефф Саундерс лежал на животе в сосновом лесу поблизости от чешской границы вместе с Коннели и двумя австрийскими агентами. Сначала он думал, что Затек пересечет границу около Братиславы, которая находилась ближе к Австрии, но у Коннели был другой план. Затек должен был перейти границу, примерно, в сотне миль от Братиславы, в холмистой местности поблизости от Влтавы. Они с Коннели организовывали операцию в Линце, ближайшем австрийском городе. Там они заготовили меховые пальто, теплые одеяла, бинокли ночного видения, оружие, горячий кофе в термосах и бренди.

В три часа ночи Коннели по-дружески хлопнул Саундерса по плечу, с трудом поднялся и пошел по снегу на другую сторону границы. На чешской территории из темного леса вышел человек и двинулся навстречу. Они встретились и скрылись в деревьях.

Растянувшись на снегу, Джефф Саундерс любовался потрясающим пейзажем. Яркая луна освещала белую долину, окруженную лесистыми холмами. Пока все шло по плану. Его только немного удивил поступок Коннели. Зачем Элмер пошел на чешскую территорию, когда мог дождаться Затека здесь? Ведь это было очень рискованно! Но он давно знал друга и знал ответ. Коннелли не мог поступить иначе. И он, Саундерс на месте Коннели поступил бы точно так же. Им было по душе самим делать дела не столько из чувства ответственности, сколько из-за непобедимой тяги к приключениям и опасностям.

— Обратили внимание, что после одиннадцати часов мы не видели ни одного патруля? — обратился к нему один из австрийцев.

Саундерс улыбнулся в темноте. Благодаря Элмеру операция пройдет без сучка и задоринки.

И в эту самую минуту он заметил смешную фигуру человека, появившуюся из-за маленького холма на севере. Человек делал странные движения руками и неуклюже прыгал в снегу. Саундерс не сразу понял, что происходит. Бедняга изо всех сил старался побыстрее добраться до границы, но ему мешал глубокий снег, доходящий местами до пояса.

Забыв обо всякой осторожности, Джефф вскочил на ноги и воскликнул:

— О Господи, почему он не бежит через лес? Ведь на открытой местности его видно, как на ладони!

Словно в ответ на его вопрос, тишину разорвали автоматные очереди. В лесу по обеим сторонам узкой долины вспыхнули красно-синие огоньки. И только тут он понял, что это была ловушка. Человек бежал по белой долине к границе, но у него не было ни одного шанса уцелеть. В нескольких сотнях ярдов ют австрийской территории он упал в снег и замер.

Один из австрийцев прошептал:

— Нужно уходить, пока не поздно.

Той ночью Элмер Коннели не вернулся в Линц. Он остался лежать в луже крови посреди жуткого безмолвия сказочной долины, неопознанное тело человека, безуспешно попытавшегося пересечь границу.

— Он хотел уйти на Запад, — скорее всего сказал чешский пограничник, нагнувшись над трупом.

На следующий день австрийские газеты напечатали коротенькую заметку, в которой говорилось, что «при попытке перехода через границу был застрелен чешский беженец».

В Вене, в «Империале», Саундерса ждал Хал Ричардс. Руки директора ЦРУ были сжаты в кулаки, губы превратились в тонкую линию. Даже не предложив Джеффу сесть, он сказал после продолжительного тяжелого молчания:

— Надеюсь, ты знаешь, что виноват в его смерти.

Саундерс ничего не ответил.

— Твои русские приятели поставили отличную ловушку и одним камнем убили сразу двух птиц. Наши советские товарищи в Праге долго не могли придумать, как закрыть границу. Как помешать бегству сторонников Дубчека? Русские вообще не могли понять, как они переходили границу. Они терялись в догадках, кто же им помогает? Потом кого-то из них осенило: «Это должно быть американцы». А другой сказал: «У меня идея». И у него на самом деле была неплохая идея. «Я знаю одного наивного американца, в голове которого каша, — сообщил он. — Он позволил одной красивой француженке запудрить себе мозги „прогрессивными“ идеями. Это важный агент ЦРУ, и он немного неуравновешен. Верит в „хороших коммунистов“, человечен и хочет доказать, что его рано списали». И русские дружки сказали нашему американцу «ути-ути», помахав у него перед носом приманкой. Приманкой оказался никто иной, как Эдуард Затек, начальник тайной полиции Дубчека, который готов продать родную мать, лишь бы спасти собственную шкуру. Кэгэбисты послали двух молокососов, только что закончивших шпионскую школу в Москве к нашему американцу с возвышенными идеями. Чехи бросились к его ногам и заблеяли: «Спасите его! Спасите!» Наш благородный американец не заставил себя долго упрашивать и быстро проглотил приманку. Он сделал все, о чем его просили: встретился с Затеком и за милую душу скушал все то дерьмо, которое они состряпали по такому случаю.

Он втянул в это дело своего старого друга, Элмера Коннели, одного из самых блестящих американских разведчиков, и Коннели с закрытыми глазами пошел за своим приятелем. Если старый друг говорит, что все в порядке, то значит, все так и есть. Он должен знать, о чем говорит. Ведь он сам на этом съел собаку. И вот 17 ноября один из наших лучших агентов в Чехословакии постучал в дверь Эдуарда Затека. Затек пошел с ним. Его переводили с одной явки на другую, передавали из одних рук в другие. Затек пересек всю Чехословакию, а русские следовали за ними и по очереди забирали всех наших людей. К тому времени, когда Затек добрался до границы, они думали, что взяли всех, но нет! На границе их ждет большой сюрприз, крупная дичь — сам Элмер Коннели. Коннели поверил своему старому другу Саундерсу и бросился в самое пекло, не пожелав ждать Затека на австрийской территории. «Неплохо! — сказали наши русские товарищи. — Прихватим еще и этого!» А когда Коннели попытался спастись, они просто убили его. И вот сейчас наш благородный молодой американец с возвышенными прогрессивными идеями вернулся в Вену. У него слегка расстроенный вид, но в остальном все в порядке. Ничего страшного не случилось.

Джефф Саундерс продолжал молчать.

— Ладно, Саундерс, — махнул рукой Хал Ричардс. — Без пятнадцати семь рейс в Штаты. Садись на самолет и улетай отсюда. И чтобы больше я тебя не видел! С меня хватит, ты уволен!

После того далекого дня год назад и до позавчерашней ночи Джефф Саундерс ни разу не встречался и не разговаривал с Халом Ричардсом. Воспоминания о той страшной ночи, когда у него на глазах застрелили старого друга, вновь заставили его вздрогнуть от боли.

Год назад Саундерс покидал Вену сломленным человеком. Много месяцев он размышлял над той роковой операцией и никак не мог прогнать мысль, что с ним поступили слишком жестоко. Его несправедливо наказали за ошибку, которую мог допустить любой на его месте.

И вот сейчас Джефф возвращается в Вену. Это его последняя возможность доказать, что на нем рано поставили крест, что он… да ладно, ведь так оно и есть на самом деле… может даже предотвратить новую мировую войну.

Саундерс заказал двойное виски и посмотрел в иллюминатор. «Боинг» начал спускаться в «Хитроу».

5

Работая в архивах, Саундерс и Эгон Шнейдер сдружились. Постепенно Джефф собрал историю жизни австрийца из кусочков. Несмотря на невысокий рост у Шнейдера были широкие плечи, огромная голова с густой черной шевелюрой и красивые голубые глаза. Энергия, бившая в нем через край, позволяла ему выглядеть моложе чем на свои пятьдесят два года. Эгон не сломался, пройдя ад Дахау, Освенцима и Бухенвальда. Нацистским палачам не удалось сломить его дух.

В 1936 году восемнадцатилетний венский паренек, Эгон Шнейдер, убежал из дома. Через шесть месяцев родители получили первое письмо. К своему изумлению, они увидели на конверте испанские марки. Оказалось, что их шалопай сын вступил в ряды интернациональной бригады, которая сражалась в Испании с генералом Франко. В 1938-м Шнейдер вернулся в Австрию весь в шрамах, разочарованный, но с неослабевающей жаждой борьбы. Вскоре после «аншлюса» и аннексии Австрии Третьим рейхом Эгон Шнейдер снова исчезает и организовывает подпольную организацию интеллектуалов, журналистов и писателей, настроенных против немцев. В 1940 году Эгона арестовали, однако причина ареста не имела ничего общего с его подпольной деятельностью. В мае того же года, всего за несколько недель до вступления немцев в Париж, во Франции вышла первая книга Шнейдера, яркое описание гражданской войны в Испании. Книга произвела в Париже маленькую сенсацию. Критики предсказывали молодому писателю блестящее будущее, но вскоре после оккупации Франции книга попала в руки СД.[3] Немцам понадобилось всего две недели, чтобы найти подающего большие надежды писателя и арестовать его.

Наверное, в это трудно поверить, но нацисты так и не узнали о подпольной деятельности Эгона Шнейдера. Это обстоятельство спасло ему жизнь. Его отправили с большой группой других интеллектуалов в Дахау. В 1943-м перевели в Бухенвальд, а с 1944-го и до конца войны Эгон находился в Освенциме.

После возвращения в Вену к Шнейдеру бросились толпы издателей с предложением написать книгу, которая могла бы сделать его богатым человеком, но он отказался от выгодных предложений.

— В Освенциме, — сказал тогда Эгон Шнейдер, — над незасыпанными могилами своих товарищей я поклялся посвятить всю свою жизнь поискам и наказанию их убийц.

Эгон продал родительский дом и переехал с молодой женой в домик на окраине. Он начал искать свидетелей, собирать информацию и разработал сложную, но эффективную каталожную систему. Прошло совсем немного времени, и обвинители союзных держав, а потом и сами австрийцы с немцами стали уважать Шнейдера за аккуратность и педантичность. Он сумел найти сотни военных преступников, начиная от известных на весь мир палачей и кончая незначительными охранниками, и передал их в руки правосудия. Много раз, когда у бывших узников лагерей кончались деньги, Эгон голодал, но не бросал поисков.

Джефф Саундерс помнил первую встречу со Шнейдером в 1968 году. Ему пришлось тогда долго ждать в бедно обставленной комнате на первом этаже двухэтажного дома на окраине Вены. Молодая супруга Шнейдера предложила гостю чай. Джефф пил чай, рассеянно гладил немецкую овчарку и наблюдал за нескончаемым потоком посетителей, поднимающихся и спускающихся по скрипящей лестнице. В основном это были люди среднего возраста. Они приезжали со всех концов Европы, чтобы узнать о судьбе своих родственников, потерявшихся в годы войны, а на прощание всегда оставляли Шнейдеру немного денег, чтобы тот не прекращал работу.

Эгон Шнейдер тепло встретил американца и не задал ни одного вопроса. Он предложил ему доступ ко всем своим архивам и наотрез отказался от денег. Когда Саундерс уезжал, Эгон Шнейдер сказал:

— Если от меня понадобится помощь, пожалуйста, обращайтесь без промедления. Я всегда к вашим услугам.

* * *

И вот Джефф Саундерс опять в той же самой комнате на втором этаже дома на окраине Вены. У него только неделя на поиски убийц. И сейчас ему больше, чем два года назад, нужна помощь Эгона Шнейдера.

— Люблю летние дожди, — улыбнулся Шнейдер. — По-моему, только летние дожди имеют право называться дождями.

Австриец попыхивал трубкой и смотрел в открытое окно, как крупные капли стучат по веткам деревьев. Мокрые листья блестели в свете настольной лампы.

— Знаешь, мне нравятся крупные капли, — добавил он. — Такие дожди напоминают мне тропические ливни, о которых я читал в книгах. В тропиках неожиданно начинается сильный ливень, и в воздухе быстро появляется ни с чем не сравнимый запах чистой, вымытой земли. Вы когда-нибудь были в тропиках, герр Саундерс?

Не дожидаясь ответа, Эгон Шнейдер подошел к электрическому чайнику, свистящему в углу, и аккуратно высыпал по огромной ложке «нескафе» в глиняные чашки. Потом долил воды и бросил по кусочку сахара.

— Один кусочек, я прав? — повернулся хозяин к Саундерсу, и американец кивнул.

Шнейдер убрал на пол с маленького столика, стоящего перед диваном, гору темно-коричневых папок и поставил на него свою чашку.

— Пожалуйста, присаживайтесь, герр Саундерс, — вежливо предложил он.

Кабинет был завален бумагами, документами, досье. Сотни коричневых и выцветших от времени папок лежали на стульях, столе, полу, полках. Они торчали между книг, лежали наверху книг. Некоторые были открыты, и в них виднелись пожелтевшие документы. В одном углу друг на друге стояли несколько деревянных ящиков, заполненных личными делами тысяч нацистских преступников. Некоторые уже сидели в тюрьмах, но большая часть еще где-то скрывалась под вымышленными именами.

Эгон Шнейдер сел за стол и отодвинул бумаги в сторону. Телеграмма от Саундерса лежала под настольной лампой.

— Если бы вы не написали в телеграмме, что приехали по очень важному и срочному делу, я бы напомнил, что за последние несколько месяцев вы не потрудились прислать даже почтовой открытки.

— Если бы дело не было таким важным и срочным, я бы признал mea culpa[4] и принес тысячу извинений, — с улыбкой ответил Джефф Саундерс.

Шнейдер поудобнее устроился в кресле и положил руки на стол.

— Хорошо. Хватит формальностей. Расскажите, что привело вас в Вену и почему ваше дело такое срочное?

Саундерс собрался с мыслями и медленно заговорил:

— Мне нужно просмотреть кое-какие материалы по Дахау. Около тридцати лет назад там что-то произошло. Сейчас я расследую довольно странное происшествие, в котором участвовали двое русских, сидевших в Дахау во время войны. Они были солдатами Красной Армии и попали в плен к немцам.

Джеффу показалось, что в глазах Шнейдера мелькнуло понимание, когда он произнес слово «русские»? Он не знал, то ли это игра его воображения, то ли Шнейдер действительно напрягся в кресле и на секунду задержал дыхание. Австриец сложил руки на груди и вежливо попросил:

— Не могли бы вы говорить конкретнее, герр Саундерс?

— К несчастью, я не могу рассказать вам больше того, что уже сказал. Мне очень жаль, но, пожалуйста, поверьте, когда я говорю, что дело имеет огромную важность. Может, даже от него зависит судьба человечества. — Американец смущенно улыбнулся. — К сожалению, я могу вам рассказать очень мало. Во время Второй мировой войны в Дахау произошло какое-то странное событие. Может, о нем знал кто-то из узников лагеря, может, это было маленькое происшествие, которое осталось незамеченным, а может, это была тайна, о которой знали несколько человек. Я пока не знаю, что это было, но в нем участвовали двое русских узников. У меня есть их фамилии. Я приехал в Вену, чтобы с вашей помощью узнать, что же тогда случилось.

Эгон Шнейдер молчал. Саундерс встревоженно посмотрел на него. В поведении старого друга было что-то таинственное. Привычное чувство юмора куда-то исчезло, и сейчас он с нескрываемым беспокойством слушал гостя.

— Как звали тех двоих людей? — наконец спросил австриец.

— Степан Драгунский и Аркадий Слободин. — Саундерс был уверен, что Шнейдер ничего не знает об убийствах. В газетах не было ни слова об убийстве Слободина, а об убийстве Стивена Драгнера написал только майамский «Геральд».

— Неужели от этого дела зависит судьба человечества? — равнодушно уточнил Шнейдер.

Саундерс постарался избежать ответа на этот вопрос.

— Может, я немного преувеличил, когда сказал это, — осторожно ответил он.

Шнейдер записал имена и фамилии и пожал плечами.

— К сожалению, сейчас я ничем не могу вам помочь. Как вы знаете, дома у меня хранятся только личные дела военных преступников. А вам нужны дела заключенных, чтобы узнать, в каком бараке они находились. Только так можно попытаться найти какое-нибудь странное происшествие. Как только мы узнаем номер барака, то вернемся сюда и посмотрим, что у меня есть. Информация по Дахау довольно полная. Кажется, я почти ничего не упустил.

— Неужели у вас дома нет материалов по заключенным?

Шнейдер улыбнулся.

— Дорогой друг, я лично собирал после войны дела на заключенных Дахау, но в архиве сотни тысяч имен. Вы, наверное, даже не догадываетесь, сколько людей прошли через эту «фабрику смерти», когда она работала на полную мощность. Не беспокойтесь, вам не придется куда-то ехать. Архивы находятся здесь, в Вене. У меня нет дома места, поэтому они хранятся в металлических шкафах в огромной комнате, которую мне выделили в старом Ратхаусе. — Он добавил с горечью: — Это было еще тогда, когда я оставался persona grata[5] и когда власти считали, что я работаю не только на благо австрийского народа, но и всего человечества… В общем, личные дела узников Дахау существуют и находятся в подвале Ратхауса. Если хотите, мы можем поехать туда завтра утром.

Эгон Шнейдер проводил гостя из Америки до передней двери. После того, как американец скрылся в темноте, вернулся в кабинет, взял с полки, висящей над рабочим столом, тонкую папку и открыл. Прочитав несколько раз содержимое папки, Эгон встал и начал задумчиво ходить по кабинету. Потом подошел к открытому окну и замер, глядя в темноту. Через несколько минут Эгон Шнейдер принял решение, повернулся и подошел к столу. Снял трубку телефона, назвал телефонистке номер и принялся ждать.

— Я набрала ваш номер, сэр, — произнес равнодушный голос. — Ждите ответа.

Но трубку на другом конце так никто и не снял.

На следующее утро Джефф Саундерс и Эгон Шнейдер спустились в подвал Ратхауса. Шнейдер вытащил из кармана спички и собирался зажечь одну, когда впустивший их смотритель щелкнул выключателем. В просторной комнате с низким потолком и легким запахом сырости загорелся ослепительно яркий свет.

— Видите, герр Шнейдер, — улыбнулся смотритель, — мы провели электричество. Раз уж вы так часто приходите сюда, теперь будете работать при ярком свете. Эти тусклые газовые лампы только зрение портят.

Он забрал с металлического стола, стоящего посреди комнаты, две лампы и направился к двери.

— Большое спасибо, — поблагодарил Шнейдер.

Саундерс внимательно наблюдал за австрийцем. И снова его, как вчера вечером, встревожило непонятное напряжение Шнейдера. У Эгона был усталый вид, они почти не разговаривали сегодня.

— Вот эти архивы, — сказал Шнейдер.

Старые металлические шкафы с облупившейся зеленой краской выстроились вдоль стен. К каждому была приклеена буква алфавита.

Не сняв шляпы и не расстегнув застегнутого до самого верха плаща, Эгон Шнейдер двинулся к шкафу, стоящему напротив двери, и быстро просмотрел карточки. Потом вытащил один ящик и начал ловко перебирать содержимое.

— Вот то, что нужно. Я нашел одного из ваших русских. — И австриец прочитал: — «Драгунский Степан, номер КГ/435627. Страна: СССР. Матрос, Балтийский флот. Служил на эскадренном миноносце „Свердловск“, потоплен в июне 1942 года немецкой подводной лодкой в Финском заливе у берегов Эстонии. В 1942 году отправлен в Дахау, где и оставался до самого освобождения лагеря 15 апреля 1945 года. До мая 1944-го находился в бараке № 7, с мая 1944-го и по день освобождения — в бараке № 13. После освобождения лагеря американскими войсками и курса реабилитации отказался возвращаться на родину и попал в лагерь для перемещенных лиц поблизости от Тарвизио, Италия».

Это все, что у меня есть по Драгунскому, — сказал Шнейдер. — К сожалению, информация только по июль 1946 года.

Саундерс разочарованно покачал головой. Шнейдер быстро подошел к другому шкафу и достал ящик.

— Саб… Сед… Слободин. Вот, нашел. «Слободин Аркадий, КГ/752698. СССР. Военнослужащий, старшина 37-й армии. Попал в плен под Киевом в сентябре 1941 года. Помещен в лагерь для военнопленных в Катовице, потом переведен в Лейпциг…» — Шнейдер поднял голову и сказал: — Список длинный. Хотите, чтобы я перечислил все лагеря, в которых он побывал?

— Пока не надо, — покачал головой Саундерс. — Если у меня будет время, я сам прочитаю.

Австриец кивнул и продолжил читать:

— «В сентябре 1944 года переведен в Дахау, в барак № 13».

Джефф Саундерс вздрогнул.

— Барак № 13! Оба находились в бараке № 13!

Шнейдер пожал плечами и вернулся к чтению:

— «После освобождения лагеря, 15 апреля 1945 года, захотел вернуться в СССР. Реабилитационный курс затянулся надолго. В Россию вернулся через Польшу на поезде Красного Креста». Это все, больше по Слободину у меня ничего нет.

— Оба сидели в 13 бараке, — взволнованно повторил Саундерс. — Причем в одно и то же время. С сентября 44-го и по апрель 45-го. У вас есть материалы по этому бараку за последние полгода?

— Да. — Эгон Шнейдер подошел к трем небольшим шкафам, стоящим в дальнем углу комнаты. На ящиках вместо букв были приклеены номера.

— У меня есть копии этих папок… у каждого барака есть своя папка… дома, — объяснил Шнейдер. — Но будет лучше просмотреть их здесь. Можно найти имена и других заключенных.

Не переставая рассказывать, он доставал ящик за ящиком. Наконец в самом нижнем ящике нашел толстую папку, которую и положил на стол. На обложке было написано красными чернилами: «Барак № 13, Дахау».

— Как у вас с немецким? — поинтересовался австриец, листая пожелтевшие от времени страницы.

Саундерс вздохнул.

— Говорю довольно бегло, а вот с чтением проблемы.

— Так я и думал…

Шнейдер опустил голову и продолжил перебирать бумаги в папке. Саундерс с трудом на колченогом стуле, который грозил в любую секунду развалиться под его весом, достал пачку панателл и закурил. Он знал, что Шнейдер любил работать в тишине и терпеть не мог, когда ему заглядывают через плечо.

Австриец закончил просматривать содержимое папки с поразительной скоростью.

— Большая часть документов не представляет никакого интереса. 13-й барак был небольшим деревянным строением с деревянными койками. В других бараках размещалось по пятьсот заключенных в то время, как в 13-м — только около пятидесяти… правда, так мало их было только поначалу. Все узники были немцами: коммунисты, социалисты, католики, либералы. Все политические заключенные. К середине 42-го года в 13-й барак стали сажать и французов, участников Сопротивления. К маю 44-го немцев почти не осталось немцев. Большинство из них были казнены или просто умерли от голода и болезней. Несколько человек перевели в другие лагеря. С весны 44-го фашисты начали сажать в этот барак военнопленных. К горстке французов добавили много русских и поляков. Вскоре в 13-м бараке было двести пятьдесят человек. Можете себе представить, в каких ужасных условиях они жили. — Шнейдер задумался на пару секунд, потом продолжил: — Уверен, немцы сажали русских и поляков в один барак специально. Они знали, что русские и поляки не переносят друг друга. Наверное, надеялись, что заключенные перебьют друг друга. По моим сведениям, за 13-й барак отвечал один из самых жестоких палачей Дахау, штурмфюрер СС, Иоаким Мюллер. Настоящее чудовище… заключенные прозвали его «Сатана». Мюллер как в воду канул сразу после войны, и мы потеряли его след. Наверное, живет где-нибудь сейчас в красивом маленьком домике, владеет страховым агентством, а в свободное время возглавляет местное общество по защите животных.

Он вернулся к папке.

— Ага, вот этот документ, по-моему, может вас заинтересовать. Это отчет американского майора, в котором тот описал барак № 13 в момент освобождения.

Он протянул Саундерсу фотокопию документа, в шапке которого значилось: «Армия Соединенных Штатов». Отчет подписал майор Джордж О’Хара, штабной офицер Восьмой дивизии 30 апреля 1945 года. Заголовок гласил: «Лагерь смерти Дахау, барак № 13».

* * *

Отчет был написан сухим стилем, почти холодно. Саундерсу майор О’Хара сразу не понравился. Наверное, коренастый бездушный ирландец. Потом ему пришло в голову, что эта сухость является просто психологической защитой от увиденных в Дахау ужасов.

«Я приехал в концентрационный лагерь Дахау, что расположен поблизости от Мюнхена, в обед 15 апреля 1945 года. Лагерь уже находился под контролем американских войск. Два полка Восьмой армии заняли его на рассвете без единого выстрела. Рассказы заключенных подтверждались данными нашей разведки. 9 апреля, почти неделю назад, немецкие охранники присоединились к отступающей колонне какой-то части вермахта и предоставили узников Дахау своей участи.

По приезде в лагерь я немедленно отправился в здание комендатуры, где уже собрались офицеры. Нас пригласили в кабинет полковника Мастерса, коменданту Дахау. Полковник Мастерс ввел нас в курс дела. Он кратко описал историю лагеря, рассказал о зверствах, которые чинили здесь СС, и попросил особенное внимание обратить на физическое и моральное состояние заключенных. Каждому из нас выделили по бараку. Мы должны были составить списки оставшихся в живых, определить физическое состояние людей и выяснить, что им требуется в первую очередь. Времени нам было отведено совсем немного, до вечера.

Я отправился в барак № 13 в сопровождении доктора Брауна из 743-го полка. По пути в барак мы прошли мимо штабелей мертвых тел, по большей части голых. Трупы были разбросаны и вдоль дороги. Все они напоминали обтянутые кожей скелеты. Доктор Браун сказал, что подавляющее большинство погибло от голода и истощения.

Барак № 13 находится в юго-западном секторе лагеря. Он последний в ряду четырех бараков: 13, 14, 15 и 17. Эти бараки окружены колючей проволокой. На входе в эту часть лагеря висит табличка „Kriegsgefangene“, что означает „военнопленные“. Однако капитан Пентон из 734-го полка, который уже успел заглянуть в эти четыре бараках, сказал, что вместе с русскими и польскими военнопленными здесь находятся и немного французов и голландцев, политических заключенных.

13-й барак — прямоугольное деревянное строение, самое маленькое из этой четверки. Перед дверью лежит гора трупов. Заключенные из других бараков, которые стояли поблизости (мы разговаривали с ними с помощью переводчика), не обращали на мертвых никакого внимания. В ответ на наши вопросы они рассказали, что давно привыкли жить среди мертвецов.

Войдя в барак, я сразу понял, что в живых осталось совсем немного. Узники находились в таком ужасном состоянии, что только двое могли стоять. Остальные неподвижно лежали на толстых досках, которые заменяли им кровати.

Мы не сразу догадались, что большая часть людей, лежащих на досках, мертвы. Сержант Кранский из 824-го полка, приставленный к нам в качестве переводчика, заговорил с одним из заключенных по-польски. Он выяснил, что все они погибли в течение нескольких последних дней после бегства немцев. Условия содержания в этом бараке были особенно страшными. Заключенных почти не кормили. До 9 апреля уровень смертности в 13-м бараке был от пяти до десяти человек в день. После ухода немцев заключенные из других бараков стали выходить на поиски еды и хоть как-то жили. Узники же моего барака были настолько слабы, что не могли даже передвигаться. Поэтому смертность резко возросла, и за четыре дня от голода умерли около семидесяти человек.

Мы насчитали шестьдесят три оставшихся в живых узника. Все они находились в ужасном состоянии. Около пятнадцати человек, включая и тех двоих, кто мог стоять, лежали на досках в дальнем углу, за деревянной перегородкой. Эта группа состояла из русских, поляков, француза и двух голландцев.

Я спросил у одного из польских заключенных, почему условия здесь отличались от условий в других бараках. Он рассказал, что с ними обращались особенно жестоко, потому что среди них были русские и польские военнопленные. Правда, их, как евреев, не сажали в газовые камеры и не бросали после этого в печи. Зато кормили с таким расчетом, чтобы в конце концов уморить голодом. Он рассказал, что особенно трудно и страшно здесь было зимой, когда у части заключенных еще сохранились какие-то силы и они часто прибегали к насилию. От голода многие сходили с ума. В бараке происходили ужасные драки за ложку супа или кусок хлеба, в которых погибло много людей. Драки прекратились только тогда, когда люди ослабли до такой степени, что уже не могли не то, что драться, но даже стоять.

Список оставшихся в живых я составил согласно номерам на арестантской одежде. Доктор Браун с помощью двух санитаров немедленно занялся самыми тяжелыми больными. По приказу доктора обычные пайки были уменьшены в несколько раз, но даже несмотря на эту предосторожность в первый же день умерли еще десять человек.

Я приказал вынести из барака трупы и продезинфицировать помещение. Принесли одежду и одеяла. Заключенным оказали интенсивную медицинскую помощь, им сделали уколы и раздали витамины. Однако несмотря на все наши усилия до конца месяца скончались еще двадцать пять человек. Только двадцать восемь заключенных из 13-го барака остались в живых».

В этом месте отчет американского майора заканчивался. Джефф Саундерс пристально смотрел на папку, которую держал в руках. Пока он не нашел ничего, что могло бы дать ключ к разгадке тайны. Саундерс перевел взгляд на Шнейдера. Австриец нагнулся над ящиком и доставал из него какие-то страницы. Джефф еще раз посмотрел на отчет О’Хары и только сейчас заметил, что к нему прикреплен скрепкой еще один документ. На нем было написано «Список оставшихся в живых узников барака № 13, Дахау. Составлен 30 июня 1946 года». Под заголовком находились имена и фамилии. Список состоял из двадцати трех человек. Это означало, что за год после освобождения лагеря умерли еще пятеро. Джефф достал блокнот и начал переписывать фамилии и имена. Его внимание сразу привлекла одна любопытная деталь. Напротив нескольких фамилий стояли маленькие красные крестики. Он пригляделся повнимательнее. Крестами были помечены восемь человек из двадцати трех. Сердце Саундерса взволнованно забилось, когда он увидел среди них две знакомые фамилии. Аркадий Слободин и Степан Драгунский тоже были помечены крестами. Но самым интересным оказалось не это. Джефф не сомневался, что маленькие крестики нарисованы тонкой шариковой ручкой. Им не могло быть четверти века. Они были нарисованы совсем недавно.

* * *

На улице моросил неприятный дождь. Джефф Саундерс мрачно посмотрел по сторонам и сказал:

— По-моему, нет картины печальнее, чем Вена в плохую погоду. Такой дождь отлично подходит, скажем, Парижу. Гармонирует с домами, людьми, самой атмосферой города. В Вене же он навевает тоску.

Эгон Шнейдер улыбнулся, но ничего не сказал.

Неожиданно американец остановился и пощупал карманы.

— Черт побери, кажется, я забыл в подвале блокнот. Наверное, оставил на столе. Подождете пару минут? Я мигом.

— Я пойду с вами, — предложил Шнейдер.

— Нет, нет, оставайтесь здесь. Не стоит беспокоиться.

Саундерс скрылся в старинном Ратхаусе. Шнейдер пожал плечами и спрятался от дождя у входа.

Американец вернулся через несколько минут.

— Нашел, — сообщил он. — Что будем делать?

— Предлагаю вернуться ко мне домой, — пожал плечами Эгон Шнейдер. — Пороемся в моих папках. Может, у меня есть что-нибудь интересное о 13-м бараке. — Однако Саундерс не услышал в его голосе особой надежды.

— Хорошая мысль. — Джефф неожиданно повеселел. — Но почему бы нам сначала не пропустить по стаканчику? Я уже сто лет не был в «Гогенцоллерне».

Шнейдер выразительно посмотрел на часы.

— Мне очень жаль, но…

— Ну, пожалуйста, Эгон, я прошу…

При необходимости Джефф Саундерс мог уговорить кого угодно. Шнейдер сдался со снисходительной улыбкой.

Саундерс ни на минуту не закрывал рот после того, как пожилой метрдотель в накрахмаленной куртке торжественно принес металлическое ведерко с красивой бутылкой рислинга. Они разлили ароматное вино.

— Prosit,[6] — сказал Шнейдер и поднял стакан.

Саундерс ничего не ответил. Неожиданно он помрачнел и пристально посмотрел в глаза австрийцу.

— Что случилось? — спросил Шнейдер. — Что-то не так?

Саундерс тяжело вздохнул. Помолчал пару секунд, потом решительно произнес:

— Хорошо, Эгон. Хватит нести чушь. Объясните мне, что происходит.

Эгон Шнейдер вздрогнул, как будто ему влепили пощечину. Он побледнел и поставил стакан.

— О чем вы говорите? Какую чушь? — Его голос дрожал от негодования.

— Может, все-таки хватит? У меня страшно мало времени, чтобы предотвратить катастрофу, а вы не только не помогаете, но даже вставляете мне палки в колеса. А сейчас в довершение ко всему еще и обижаетесь. Скажите мне правду. Больше я у вас ничего не прошу. — Краешком глаза Джефф заметил, как к ним поворачиваются посетители. Он глубоко вздохнул и постарался взять себя в руки. Потом, не глядя на Шнейдера, спокойно сказал: — А я то думал, что мы друзья. Я попросил вас помочь в очень важном и срочном деле. Вы не рассказали мне и половины того, что знаете. Почему?

Шнейдер молчал.

Саундерс посмотрел на собеседника и покачал головой.

— Вчера вечером вы встретили меня, как старого друга. Но стоило мне упомянуть фамилии двух русских из Дахау, как вас словно подменили. Вы знали их, знали их имена и знали то, что они сидели в 13-м бараке. Почему вы скрыли это от меня?

— Почему вы считаете, что я знал все это?

— Почему? Очень просто. Я посмотрел вам в глаза и сразу понял, что вы нервничаете. Помните, вы спросили: «Неужели из-за этого дела зависит судьба человечества?» Это в вас говорила неспокойная совесть. В подвале Ратхауса, где, по вашим словам, вы давно не были, вы сразу подошли к шкафам, в которых находились досье на Драгунского и Слободина. И материалы по 13-му бараку вы нашли очень быстро. На все поиски у вас не ушло и пяти минут. Это значит только одно: вы недавно видели эти папки и знали, где они лежат. Смотритель сказал, что в подвал провели свет, чтобы вы не портили себе глаза. Вы часто приходили в Ратхаус. Для чего, герр Шнейдер? И с кем?

Эгон Шнейдер пожал плечами и ответил:

— Три месяца назад ко мне приехали три члена Организации Бывших Узников Лагерей, штаб-квартира которой находится в Швейцарии, в Берне. Они хотели сделать список всех оставшихся в живых узников Дахау и Бухенвальда. Я предоставил свои архивы в их распоряжение, и они, примерно, неделю работали с ними. Ко мне часто обращаются с такими просьбами, и я никому не отказываю. Разве в этом есть что-то плохое?

— Кого еще вы водили в подвал?

— Что это, полицейский допрос? — вспыхнул Шнейдер. Саундерс никогда еще не видел австрийца таким разгневанным. — Кого еще, по-вашему, я туда водил?

— Если хотите, я вам скажу, кого. — Джефф достал из кармана блокнот. — По правде говоря, я не забывал в архиве блокнот. Я попросил вас подождать только для того, чтобы задать несколько вопросов смотрителю. Две сотни шиллингов развязали ему язык.

Два месяца назад вы приходили в Ратхаус с каким-то молодым человеком. Смотритель думает, что он француз или бельгиец. На следующий день вы вновь привели его. Хотите, я опишу вам этого молодого человека? Среднего роста, шатен, худощавый, на нем был свитер, куртка и светло-синий плащ. Вы говорили по-французски. Достаточно, герр Шнейдер?

Австриец долго молча смотрел на стол. Наконец он поднял голову, встретился с Саундерсом взглядом и тяжело вздохнул. Только сейчас Саундерс увидел у него знакомые глаза: теплые, добрые…

— Хорошо. Наверное, я заслужил эту глупую сцену. Просто забыл, что имею дело со старым хитрым лисом из разведки.

Саундерс молчал.

— Вы правы, — кивнул Эгон Шнейдер. — Все было так, как вы сказали. Я знал и о ваших русских, и о том, что они сидели в 13-м бараке. Да, я недавно был в подвале. Я ничего об этом не сказал, поскольку боялся навредить тому молодому человеку. Он мне доверился, и я поверил ему.

— Кто он?

— Я вам все расскажу с самого начала. Около двух месяцев назад мне позвонил один сотрудник парижского издательства «Фонтеной». Он довольно молод, около тридцати лет. Работает рецензентом в «Фонтеное» и специализируется на истории нацистского холокоста, Сопротивления и всей Второй мировой войны. Юноша несколько раз уже консультировался со мной по поводу рукописей. Конечно, его интересовало мое мнение о литературной стороне рукописей. Он просто хотел проверить некоторые сомнительные места и узнать, нет ли в них чего нового.

— Вы говорите о документальных книгах?

— Да. Большей частью современная история. Беллетристика его не интересует. Он позвонил мне и очень взволнованным голосом сказал, что хочет приехать в Вену посоветоваться. Его интересовали некоторые подробности из истории Дахау. Ему только что передали на рецензию потрясающую рукопись, которая, по его мнению, может открыть новую страницу в истории концентрационных лагерей. В конце сентября она будет издана в издательстве «Фонтеной».

Юноша приехал на следующий день. Рукопись он оставил в Париже, но сделал кое-какие выписки. Он попросил проверить несколько людей, которые сидели в 13-м бараке в 44-м и 45-м годах. В списке было шестнадцать фамилий. Штурмфюрер СС, Иоаким Мюллер, в чьем ведении находился 13-й барак, и пятнадцать заключенных. Среди них были и Драгунский со Слободиным. Мы вместе пошли в архив и нашли папку с материалами об этом бараке. Особенно его интересовало, где сейчас находятся эти люди и что с ними случилось. Я объяснил, что мои архивы, к сожалению, заканчиваются только 1946 годом и посоветовал поискать адреса в Людвигсбурге, в «Централштелле». Вы ведь там много раз были, да? Они следят за адресами для того, чтобы в случае необходимости людей можно было вызвать в суд в качестве свидетелей. У них есть и копии всех моих списков.

По моему совету этот молодой человек отправился в Людвигсбург. Через несколько дней он позвонил и сказал, что сумел найти адреса почти всех интересующих его людей. Из пятнадцати оставшихся в живых узников 13-го барака несколько человек уже умерли. Ему удалось найти адреса всех живых, за исключением одного: Аркадия Слободина. Кроме Слободина, он попросил меня найти адрес и Иоакима Мюллера, который исчез после войны и скорее всего живет сейчас под вымышленным именем. Сомневаюсь, что Мюллера можно найти, но на всякий случай я связался со всеми знакомыми организациями, которые ищут военных преступников, и попросил их поискать Мюллера. Результат пока отрицательный.

Вот, собственно говоря, и все. Когда вы вчера ночью ворвались ко мне в дом и театрально сообщили об угрожающей миру опасности, а затем назвали фамилии русских из Дахау, должен признаться, я испугался. Я испугался, что из-за нас с тем парнем разгорелся какой-то международный кризис. А может, это простое совпадение? Знаете, я отношусь к тому молодому человеку с большой симпатией. Он честный юноша, и мне как-то не верится, что он может участвовать в заговоре против человечества. Поэтому я и решил сначала переговорить с ним, прежде чем рассказывать вам это. Хотел выяснить, простое это совпадение или он что-то все-таки натворил. После вашего ухода я позвонил ему в Париж, но не нашел его. Тогда решил сегодня позвонить в издательство «Фонтеной»…

— Нет, никому не звоните. — Джефф Саундерс схватил руку друга и сильно сжал. — Пожалуйста, поверьте мне. Я прекрасно понимаю ваши чувства и хочу извиниться за то, что так грубо с вами разговаривал. Мне очень не хочется, чтобы у вас создалось впечатление, будто я вас подозреваю в чем-то плохом. Но я вас очень прошу: пожалуйста, не звоните ему! Не думаю, что он сделал что-то плохое. Я уверен, что действовал он из самых добрых побуждений, когда приезжал к вам, так же, как и вы, когда помогали ему. Но повторяю: это дело чрезвычайной важности. Позвольте мне поступить по-своему. Сегодня я сам поеду в Людвигсбург, а завтра вечером, наверное, буду уже в Париже… Я должен задать вам последний вопрос. Как его зовут?

Эгон Шнейдер долго пристально смотрел на Саундерса. Потом вздохнул и сказал:

— Жан-Марк Люко.

6

Джереми Лансинг ждал Саундерса в аэропорту Штутгарта. Саундерс не любил Лансинга и знал, что тот тоже не питает к нему нежных чувств. Этот низенький круглолицый толстяк с маленькими глазками уже несколько лет являлся резидентом ЦРУ на юге Германии, куда входили Штутгарт, Мюнхен и Нюрнберг. Он выдавал себя за респектабельного поставщика всевозможных товаров американским базам, но люди Гелена прекрасно знали, кто он такой и чем занимается. Ему трудно было скрыть свои действия от немцев, да в этом и не было особой необходимости. Соединенные Штаты и Западная Германия тесно сотрудничали в борьбе против шпионов из-за железного занавеса. Агентуру Гелена в СССР по-прежнему возглавляли люди, которых старый хитрый генерал заслал в Россию еще во время Второй мировой войны. Он сумел сохранить своих агентов, а когда началась холодная война, передал их в распоряжение американцев.

ЦРУ не беспокоило то, что немецкая служба безопасности знает, что Лансинг является резидентом американской разведки на юге Германии. Дело в том, что Лансинг вот уже много лет не занимался настоящей оперативной работой. Он только собирал и передавал информацию, деньги и распоряжения агентам, которые часто работали в тесном контакте с немцами. Когда же на территории Германии требовалось провести серьезную операцию, ЦРУ прибегало к услугам совсем других агентов. Лансинг знал о существовании тайной резидентуры, но не знал, кто они.

Саундерс не удивился, увидев Джереми Лансинга. Он знал, что встречи в аэропорту как раз то, чем занимался Лансинг в Штутгарте.

— Добро пожаловать в солнечную Германию! — с натянутой улыбкой приветствовал толстяк. Несмотря на жару он напялил шляпу и пальто, и в одежде казался еще толще.

— Привет, Лансинг! — без особого энтузиазма поздоровался Саундерс. Он прекрасно знал о необыкновенных подвигах Лансинга в годы Второй мировой войны, о его смелости и sang froig,[7] но все равно коротышка ему не нравился. И еще он знал, что Джереми относится к нему с таким же презрением. Ему не раз передавали, что Лансинг называет его «Плэйбоем 007», «Легкомысленным человеком» и «Суперменом». Их отношения всегда были натянутыми, и такое положение вещей устраивало обоих.

Лансинг достал из внутреннего кармана пальто запечатанный конверт и протянул Саундерсу.

— Это тебе. В нем пятьсот марок, телеграммы из Вашингтона и заказ на комнату в людвигсбургском «Европейском дворе». Если хочешь, проверь.

— В этом нет необходимости, — покачал головой Джефф Саундерс. — Я тебе доверяю.

Лансинг равнодушно пожал плечами.

— Меня попросили взять для тебя машину напрокат. Вот ключи. Номер написан на кольце с ключами. Она стоит на парковочной площадке аэропорта, в третьем ряду, первая слева. Регистрационные документы в бардачке. На сиденье я оставил карту с отмеченным маршрутом в Людвигсбурге.

— Как-нибудь доберусь, — кивнул Саундерс.

Покончив с делами, Лансинг не смог удержаться, чтобы не уколоть Саундерса.

— Вижу, ты совсем избаловался в Вашингтоне. Салливан попросил, чтобы я нашел для тебя «мерседес спайдер 350». Сказал, что на других машинах ты не ездишь.

— По-твоему, я не заслуживаю «мерседес»? — с сарказмом поинтересовался Джефф. — Неужели любимчик босса не может позволить себе ездить на «мерседесе»? Кстати, у тебя у самого-то какая машина?

Лансинг пропустил сарказм мимо ушей и серьезно сказал:

— Если захочешь послать телеграммы, звони. В конверте лежит моя визитка. Пригласишь меня выпить по стаканчику. Я приеду сам или пришлю кого-нибудь из своих парней. Когда думаешь уезжать?

— Скорее всего завтра.

— И куда?

— В Париж.

— Все правильно. Вашингтон сказал то же самое. Наверное, захочешь улететь утром? — Саундерс кивнул. — В Париж есть четыре утренних рейса. Я заказал билеты на два из них: один на самолет «Люфтганзы», отлетающий в половину одиннадцатого, а второй — на самолет «Эйр Франс» в одиннадцать десять. Билет на твое имя будет лежать в справочном бюро главного зала аэропорта. Впишешь только номер рейса и можешь лететь. Ключи от машины оставишь в справочном бюро, я о ней позабочусь.

— Похоже, ты ничего не упустил.

Лансинг подозрительно покосился на Саундерса. Он сильно сомневался в искренности похвалы Джеффа и посчитал ее очередным выпадом в их бесконечной дуэли.

— Ну, кажется, все.

— Большое спасибо, Лансинг. Надеюсь, мне не придется беспокоить тебя и звонить из Людвигсбурга.

Джереми протянул вялую руку.

— До свидания. И не забудь замолвить за меня словечко в Вашингтоне. Знаешь, всегда спокойнее спишь по ночам, когда знаешь, что у тебя на самом верху есть друг.

Саундерс проводил его взглядом. Когда плотная фигура Лансинга исчезла в толпе, он посмотрел на часы. Четверть третьего. До Людвигсбурга совсем близко, на «мерседесе» часа полтора. Успеет пропустить стаканчик и прочитать телеграммы. «Спайдер» легко выдаст на автобане девяносто миль в час. Он улыбнулся, вспомнив, с какой завистью Лансинг говорил о машине. В одном Джерем был прав. В Вашингтоне Джеффа сейчас считали очень важной персоной. Об этом говорило хотя бы то, что о нем беспокоился не кто-нибудь, а сам Джим Салливан, начальник оперативного отдела ЦРУ. Джим не забыл любимую машину Саундерса. Джефф улыбнулся. Ему понадобилось каких-то сорок восемь часов для того, чтобы стать persona non grata в огромном здании на другом берегу Потомака.

* * *

Джефф Саундерс легко расшифровал кажущиеся на первый взгляд деловыми телеграммы с помощью личного шифра, который Салливан дал ему перед отъездом в Европу. Так называемые «особые» слова и фразы нужно было заменить словами и фразами из списка, составленного специально для этой операции. Список имелся только у трех человек: Саундерса, Салливана и Ричардса. Например, слово «убийца» заменялось словом «клиент», «Слободин» и «Драгунский» соответственно становились «вычислительной машиной» и «фотоаппаратом». Дахау в телеграммах назывался «европейским складом». Предложение «Убийца знал, что Слободин и Драгунский находились в Дахау» превращалось в «Клиент знает, что вычислительные машины и фотоаппараты находятся на европейском складе».

Такие «коммерческие» телеграммы шифровались Государственным департаментом и рассылались тайным агентам через посольства и торговых представителей в крупнейших европейских городах. Телеграммы Саундерсу были посланы в Штутгарт, и Джефф расшифровал их с помощью своего списка.

По опыту Саундерс знал, что безопаснее всего заниматься серьезными делами в каком-нибудь общественном месте, и чем больше народа при этом будет присутствовать, тем лучше. Поэтому он уселся за столик посреди маленького кафе в аэропорту Штутгарта, заказал большую кружку пива и быстро расшифровал телеграммы из конверта, который ему дал Лансинг. Ричардс прислал краткую восторженную телеграмму. «Поздравляю с успехом в Вене. Похоже, ты на верном пути. Президент очень доволен ходом расследования. Русские в курсе. Продолжай в таком же духе. Хал».

Телеграмма от Джима Салливана оказалась более деловой. «В ответ на твой запрос от 28/8 сообщаем, что предварительная проверка Жана-Марка Люко по нашим каналам не дала результатов. Повторяю: никаких результатов. Предварительная проверка Люко нашим парижским человеком тоже не дала результатов. Повторяю: не дала результатов. Передал в Париж срочную просьбу провести проверку Люко по полной программе и подготовить материал к твоему приезду 30/8. Проверка архивов 743-го и 824-го полков Восьмой армии не дала ничего нового по 13 бараку. Драгунский и Слободин не участвовали ни в шпионской, ни в какой-либо противозаконной деятельности. Нью-йоркское расследование Паттисона зашло в тупик. КГБ тоже не смогло ничем помочь. У них нет ничего ни на Слободина, ни на Драгунского до его отъезда на Запад. Ничего нового по убийству Пономарева. Советы, как и обещали, ждут, но наблюдатели отмечают растущее нетерпение в высших военных кругах. Предлагаю сконцентрировать усилия и внимание на „Централштелле“ в Людвигсбурге и Люко в Париже. Буду немедленно сообщать новости. Все европейские отделения ЦРУ в твоем распоряжении. Желаю успеха! Джим».

Саундерс без труда нашел серебристый «спайдер» на парковочной стоянке. Сел на мягкое сиденье из черной кожи и сразу испытал ощущение физического благополучия. Мотор работал, как часы, коробка передач реагировала на самое легкое прикосновение пальцев. Джефф послал несколько упреков в адрес изобретателя автоматической коробки передач и нажал на педаль газа. С тихим высокомерным урчанием «мерседес» двинулся к автобану.

Саундерс посмотрел в зеркальце заднего видения и увидел, как со стоянки следом за ним выезжает большой черный «мерседес». Подъездная дорога к автобану была запружена машинами, и ему пришлось переключить внимание на дорогу. Резко нажав на газ, он прошмыгнул между двумя машинами и на полной скорости помчался к автобану.

* * *

По дороге Джефф Саундерс попытался собраться с мыслями и составить предварительный отчет по расследованию. Он не видел причин не верить Эгону Шнейдеру. Австриец был честным человеком. То, что Шнейдер не рассказал ему о Люко еще вчера, Саундерса не смущало. Он понимал, что Эгон боялся подвести молодого француза. Джефф задумался над ролью Жана-Марка Люко в этом деле. Скорее всего его кто-то использовал в своих целях. Ему казалось маловероятным, чтобы Люко сознательно участвовал в заговоре с целью убийства. Во-первых, парень давно был знаком со Шнейдером, его работа рецензентом в издательстве «Фонтеной» и специализация на истории концентрационных лагерей объясняла недавние поездки в Вену и Людвигсбург. Причина последнего приезда к Шнейдеру тоже казалась вполне правдоподобной. Дальше: очень сомнительно, что участник заговора такого масштаба станет оставлять после себя следы, которые не заметит только слепой. Даже любой стажер детектив через пару часов неторопливой работы вышел бы на Люко. Намного вероятнее выглядит другая возможность. Люко манипулируют люди, которые спланировали и осуществили убийства. Не исключено, что это при их помощи француз получил нужную рукопись, в которую они вставили несколько сомнительных деталей, требующих проверки. И у Люко созревает идея ехать в Австрию и Германию. А может, все было по-другому. Организаторы убийств решили воспользоваться Люко уже после того, как он получил рукопись. Нельзя исключать вероятность того, что никакой рукописи не существует в природе и что Люко просто солгал Шнейдеру, чтобы объяснить причину поисков. Почему бы друзьям или даже незнакомым людям, знающим о связах Люко с организациями бывших узников, не предложить ему немного денег за небольшую работу в немецких и австрийских архивах? Люко мог и не знать, кому и для чего понадобилась эта информация. Но каким был мотив тех, кто использовал его? Какая тайна скрывалась в 13 бараке Дахау? Деньги? Месть? Шпионаж? Чем больше он задумывался над этим, тем сильнее ему казалось, что ключ к разгадке лежит в Париже. Джефф был уверен, что или Люко, или рукопись, а может, они вместе помогут раскрыть эту страшную тайну.

Приехав в Людвигсбург, Саундерс сразу отправился в «Централштелле». Он остановился на некрасивой площади перед старой тюрьмой, в которой сейчас располагался научно-исследовательский центр по истории нацистских преступлений, и торопливо направился к главному входу. Вахтер в вестибюле, наверное, узнал его, поскольку пропустил, не попросив показать удостоверение личности. Саундерс поднялся на третий этаж, нашел в указателе номера комнат, где располагается архив, и пошел по бесконечному коридору. Коридор был пуст, из-за десятков закрытых дверей не доносилось ни звука. Лишь звуки его шагов эхом отражались от голых стен. В тяжелой тишине было что-то зловещее. Здание будто вымерло. Оно казалось мертвым, как тысячи имен и фамилий в бесчисленных папках, шкафах и ящиках, запертых за этими дверями.

Джефф остановился перед дверью с номером 371, постучал и вошел со словами:

— Герр Штофф?

Молодая девушка с темно-каштановыми волосами и красивыми черными глазами сидела за столом, заваленным какими-то вырезками. Она удивленно посмотрела на гостя и ответила теплым мелодичным голосом, так не вяжущимся с атмосферой морга:

— Герра Штоффа нет. Он в отпуске и вернется не раньше 15 сентября. Но может, я смогу вам помочь? Меня зовут Инга Кнутте, я помощница герра Штоффа. — Инга Кнутте ни на секунду не прекращала работу и очень ловко вкладывала вырезки в большие конверты. — Боюсь, вам придется прийти завтра. Я как раз заканчивала, когда вы вошли. Летом мы работаем только до двух часов дня. Если хотите, можете сказать мне, что вас привело в «Централштелле».

За эти несколько секунд уверенность Саундерса поколебалась. Что он может ответить этой девчонке? Ему никогда даже в голову не приходило, что Руди Штофф может уйти в отпуск. Каждый раз, когда он приезжал в «Централштелле», Руди Штофф важно восседал за своим столом в белоснежной сорочке с жестким воротничком и в тонком галстуке. Из аккуратной прически никогда не выбивался ни единый седой волосок. Саундерс так привык находить Штоффа на месте, что как-то не мог представить 371-ю комнату без ее хозяина. Немец хорошо знал Саундерса и прекрасно знал, чем тот занимается. После войны и возвращения Штоффа из долгой ссылки в Швеции, американская разведка решила воспользоваться его услугами в поисках военных преступников. Позже он стал работать на боннское правительство, а когда было открыто «Централштелле», Штоффа естественно назначили директором архива. Он продолжал поддерживать тесные контакты с американцами и часто помогал, когда ЦРУ требовалась информация по нацистским преступникам. То, что Саундерс не нашел Штоффа в «Централштелле», оказалось для американца большой неожиданностью. Сейчас он стоял перед красивой и явно любопытной девушкой и должен быстро придумать какой-нибудь правдоподобный ответ.

— Цель моего визита объяснить непросто, — вежливо ответил он и улыбнулся, пытаясь выгадать время. — Вы давно здесь работаете?

— Довольно давно, — не сразу ответила Инга. — С января.

— Поэтому я вас раньше и не видел. Я часто приезжал сюда, но это было год назад. Меня зовут Джефф Саундерс.

Она немного насмешливо наклонила голову, словно здоровалась.

— Я работаю в нью-йоркском издательстве «Рубен и Тейлор». Мы выпустили много книг о Второй мировой войне, причем большая их часть связана с нацистскими преступниками и концентрационными лагерями или так называемым «окончательным решением» еврейского вопроса. К нам часто попадают рукописи, в которых приходится проверять имена, детали и многое другое. Если не проявлять осторожности, то можно легко нарваться на обвинение в клевете или другие юридические сложности. Поэтому время от времени я и приезжаю в Людвигсбург порыться в архивах.

— Понятно, — торжественно произнесла Инга Кнутте.

Закончив работу, девушка навела порядок на столе, взяла из шкафа сумочку и направилась к двери. Саундерс поплелся за ней, любуясь, как яркое платье облегает красивые ноги.

— Почему здесь такая тишина? В здании никого нет?

— Никого, — кивнула Инга. — Все уже ушли домой. Но продолжайте, прошу вас. Вы рассказывали…

Джефф попытался скрыть растущее раздражение. Неужели эта поездка в Людвигсбург ничего не даст, и он напрасно потратит целых двадцать четыре драгоценных часа из-за графика отпусков, чтоб ему провалиться, придуманного чиновником какого-то идиотского профсоюза? Не говоря уже об отсутствии Штоффа. Но самое обидное во всем этом было то, что он не мог никак справиться с этой красивой девчонкой, которая судя по всему была не прочь подразнить его.

— О чем я говорил? Ах, да. Недавно мы получили очень интересную рукопись о Дахау. Ее прислали из парижского издательства «Фонтеной». Рукопись уже почти проверена, но раз я все равно приехал в Европу на Франкфуртскую книжную ярмарку и материал рукописи отличается очень высокой… как бы это сказать?., психологической атмосферой, то я решил еще раз на всякий случай проверить все сам.

Они подошли к лифту.

— Все ясно, — улыбнулась девушка. — Сейчас я понимаю, о какой рукописи вы говорите. Менее месяца назад к нам уже приезжали из издательства «Фонтеной». Очень приятный молодой человек, хотя и немного странный. Знаете, есть такие люди… очень спокойные и очень таинственные, замкнутые. Мы хорошо ему помогли.

Джефф Саундерс едва сумел скрыть волнение.

— Вот как? Вы уверены, что это та же самая рукопись?

— Думаю, та же самая. Она называется… «Письма, написанные кровью», так ведь? Француз из «Фонтеноя»… кажется, его зовут Дюко… нет, извините, Люко… Когда он рассказал, что рукопись на самом деле написана кровью, собственной кровью автора, несколько ночей я не могла заснуть. Какой ужас!

Они вышли из здания института на жаркое послеобеденное солнце.

— Вы приехали из-за этой рукописи? — повторила вопрос Инга.

— Да, — быстро кивнул Джефф, — хотя мы назовем книгу скорее всего как-то иначе. — Не дождавшись реакции, продолжил: — Не понимаю, почему «Фонтеной» решил еще раз проверить рукопись, если его человек недавно уже занимался ей?

— Если мне не изменяет память, Люко искал кого-то из тех, о ком рассказывалось в рукописи, кого-то из заключенных 13-го барака. В издательстве не знали адреса этих людей, даже не знали, живы ли они.

— И Люко что-нибудь нашел?

— Мы неплохо потрудились, — не без гордости ответила фройлейн Кнутте. — Поисками занималась я сама. Мы связались с Международным Красным Крестом в Женеве и с несколькими организациями бывших узников концлагерей и смогли найти адреса большинства интересующих Люко людей. Знаете, — ее глаза взволнованно заблестели, — я целый день рылась в архиве и даже нашла фотографию заключенных с нацистским офицером, который отвечал за этот барак… его звали Мюллер. Оказывается, многие палачи любят фотографироваться со своими жертвами.

Саундерс повернулся к девушке.

— Послушайте, можно попросить об одном одолжении? Я не знал, что вы так рано закрываетесь, и пообещал позвонить боссу в Нью-Йорк, чтобы рассказать о результатах поисков. Раз вы сами искали адреса, не могли бы вы показать мне папку? Или можно поступить иначе. Чтобы не отнимать у вас время, я мог бы взять папку, перефотографировать нужные документы и вернуть ее завтра утром.

— Нет, я не могу отдать вам папку, — решительно покачала головой девушка. — Нам строго-настрого запрещено выдавать папки с документами без разрешения директора. Несколько месяцев назад в «Централштелле» приезжали люди из Организации Бывших Узников Лагерей… кажется, из Швейцарии… и я сдуру отдала им все документы по Дахау вместе с фотографиями, чтобы они сделали копии. Был ужасный скандал. Конечно, они все вернули через три дня в целости и сохранности, как обещали, но меня чуть не уволили.

— Почему? — удивился Саундерс. — Что вы сделали плохого?

— Администрация «Централштелле» считает, что вокруг тысячи бывших нацистов, которых очень интересуют наши документы. Тысячи людей хотят, чтобы их прошлое забыли. Эти люди страшно боятся, что мы опубликуем компрометирующие их материалы, и готовы заплатить большие деньги за то, чтобы уничтожить свидетельства против себя. Они легко могут выдать себя за каких-нибудь бывших узников или сотрудников издательств для того, чтобы выкрасть документы и уничтожить.

— Вы намекаете на меня? — с улыбкой осведомился Саундерс.

— Нет, нет, — весело рассмеялась девушка. — Но вы должны признать, что в нашей осторожности есть смысл. Дело в том, что мы никогда не проверяем личности приезжающих к нам людей. Если кто-то очень захочет получить документы, он легко сможет это сделать. Поэтому совсем недавно нам пришлось удвоить меры предосторожности в архиве.

— Ну и что вы посоветуете мне теперь делать? — печально вздохнул американец.

— Подождите до завтра. На поиски интересующих вас документов уйдет совсем мало времени, какие-то полчаса. Все документы, которые мы искали для Люко, находятся в одном месте. У меня есть ключи от архива, и я даю вам слово, что буду завтра на работе в половине девятого… Долго пробудете в Людвигсбурге?

Саундерс покачал головой.

— Не больше двадцати четырех часов. — Джефф лихорадочно искал выход. Он не мог себе позволить прождать до завтрашнего утра и потерять целые сутки. Он и так потерял много времени в Майами и Вене. Необходимо достать эти документы до вечера. Но как? В «Централштелле» сейчас не осталось ни одной живой души. Все заперто. Штофф уехал отдыхать, и кроме этой красивой, но упрямой девчонки, с которой он не прочь бы встретиться в другом месте и при других обстоятельствах, ему никто не сумеет помочь. Значит, придется попытаться обольстить фройлейн Кнутте. В прошлом ему не раз приходилось ухаживать за женщинами в интересах дела, и почти всегда он добивался успеха. Но сейчас у Саундерса было чувство, что с этой девушкой все будет иначе.

Он смущенно посмотрел на нее, еще раз печально вздохнул и улыбнулся своей самой неотразимой улыбкой.

— Какая жалость! Неужели мне придется до утра одному сидеть в гостинице в чужом городе, всеми забытому и заброшенному?

— О, только не это! — рассмеялась Инга Кнутте. — Большой страшный Волк наконец-то заметил маленькую Красную Шапочку, но должна вас предупредить, что я вас прекрасно понимаю. Неужели эта глупая игра доставляет вам удовольствие? — Не дождавшись ответа от Саундерса, девушка пожала плечами. — Ну хорошо, если вы настаиваете, я вам скажу, что, по-моему, никакой вы не забытый и никем не заброшенный. Что же касается вашего «одиночества», как вы его называете, то вы производите на меня впечатление мужчины, который в любом городе недолго останется одиноким.

Саундерс улыбнулся еще обворожительнее и сказал:

— Да, но не каждый день мне приходится встречаться…

— Бросьте. — Теплая улыбка Инги не вязалась с резким тоном. — Я прекрасно знаю, что вы сейчас собираетесь сказать. Вы хотите произнести классический монолог Дон Жуана и сказать, что не каждый день вам приходится встречаться с такой красивой, понимающей и умной девушкой, как я, что вы считаете, будто вам повезло, что герр Штофф в отпуске, что мы просто обязаны узнать друг друга получше, ну и почему тогда нам не поужинать? Я права?

Джефф Саундерс широко улыбнулся и поднял руки, показывая, что сдается.

— Ваша взяла. Но раз вы уж сами заговорили об этом, почему бы нам на самом деле не поужинать вечером вместе?

Инга посерьезнела и пристально посмотрела ему в глаза.

— Послушайте, я не собираюсь говорить: «Но я вас совсем не знаю» и так далее… Это было бы глупо. Мне хочется поужинать с вами сегодня вечером, но и вы, и я прекрасно догадываемся, чем закончится этот ужин. Знаете, я не люблю однодневные романы. Как в таких случаях говорят в Америке? Это расстроит мою психологическую уравновешенность.

Она глубоко вздохнула и попыталась улыбнуться.

— Так что давайте лучше встретимся завтра в половине девятого утра. Можете не стараться и не уговаривать меня, это окончательное решение. Но если вы надумаете вернуться в Людвигсбург, когда я буду свободна, и у вас окажется больше времени, то я обещаю поужинать с вами, а после ужина непременно будет и десерт.

Инга покраснела и сбежала с каменных ступенек крыльца, оставив позади себя очень удивленного и разочарованного американца.

* * *

В одиннадцать сорок три закончились передачи по телевизору. Джефф Саундерс развалился в кресле. Он несколько раз мигнул и зевнул. Потом поставил наполовину пустой стакан с виски на пол и встал. Выключил телевизор и открыл чемодан. Достал из коробки связку ключей, свой маленький набор воровских инструментов, фонарик и кастет и рассовал все по карманам. Джефф оделся во все черное: куртка, рубашка с отложным воротником, брюки и легкие мокасины с резиновыми подошвами. Прежде чем спрятать в карман часы, он бросил на них последний взгляд. Светящиеся стрелки показывали одиннадцать пятьдесят шесть. Он был почти уверен, что сторож в «Централштелле» выключил телевизор и уже спокойно спит. Саундерс был также уверен в том, что в здании только один сторож и он скорее всего не относится к тем людям, которые будут регулярно обходить ночью здание. Несмотря на то, что в архиве хранились очень важные документы, «Централштелле» не военное учреждение и, если следовать логике, то одного сторожа вполне достаточно. Слова Инги Кнутте об усилении мер безопасности не произвели на него должного впечатления. Он не сомневался, что администрация только установила какую-нибудь сигнализацию с пультом управления около будки сторожа. Если он прав, то пробраться в архив будет нетрудно. Раньше ему приходилось совершать и не такие подвиги. Саундерс улыбнулся. Конечно, смешно лезть в здание через окно ночью после того, как много раз открыто входил через парадный вход. Особенно смешной казалась причина, заставившая отправиться в ночное приключение. Ведь девушка обещала отдать ему документы завтра утром. Он решил залезть в «Централштелле» ночью только для того, чтобы выиграть несколько драгоценных часов и успеть на самолет в Париж, вылетающий в половину одиннадцатого утра.

Джефф снял трубку телефона и сообщил сонной телефонистке:

— Я ложусь спать. Больше меня ни с кем не соединяйте. И, пожалуйста, разбудите меня завтра в шесть часов.

— Комната 301, — механически произнесла телефонистка. — Больше не беспокоить и разбудить в шесть часов. Хорошо, сэр. Спокойной ночи, сэр.

Джефф выключил свет, вышел из номера и запер дверь. Повесив на ручку табличку с надписью «Просьба не беспокоить», пошел по коридору, но вместо того, чтобы спуститься на лифте, спустился по лестнице. На первом этаже повернул к служебному входу и вышел на парковочную стоянку. Осторожно пройдя между машинами, Саундерс свернул на первую улочку, где стоял егой «спайдер».

Через несколько минут он остановился на пустынной улице в нескольких сотнях ярдов от «Централштелле» и подошел к окружающей бывшую тюрьму Людвигсбурга стене. Достал из кармана часы и посмотрел на светящиеся стрелки. Двадцать пять минут первого.

Легко перемахнув через стену, Джефф Саундерс перебежал двор и медленно двинулся вдоль стены здания. Восточное крыло института пустовало, если не считать первого этажа, который был перестроен и превращен в кафе для служащих. Он выбрал кафе, поскольку помнил, что оно связано с действующим крылом длинным коридором и что коридор от кафе отделяет простая деревянная дверь. Едва ли сигнализацию провели и в восточное крыло.

По улице медленно проехала машина, и Саундерс прижался к стене, решив на всякий случай подождать. Когда машина проехала, он схватился за каменный подоконник, подтянулся и забрался наверх. Посветил фонариком на деревянную раму окна и улыбнулся, вспомнив первый урок по проникновению в дом в школе ЦРУ для тайных агентов. Джефф оказался прав, сигнализации в кафе не было. Он достал маленькие плоскогубцы с отверткой и две тонкие черные стальные пластинки с заточенными концами. Две минуты возился с окном, уперевшись ногой в подоконник. Потом осторожно надавил на раму. Окно с легким скрипом раскрылось, и он спрыгнул в кафе.

Саундерс осторожно прошел между металлическими столиками, легко открыл отмычкой деревянную дверь и через минуту был уже в темном и тихом, как могила, «Централштелле». Поднялся на третий этаж и остановился перед дверью, ведущей в архив. Он вновь решил довериться инстинкту, который на этот раз подсказывал быть осторожным. Джефф положил инструменты на пол и начал искать сигнализацию.

Он не сразу нашел электронный элемент, спрятанный в дверной петле. Невидимый инфракрасный луч пересекал дверь на уровне коленей.

Пятнадцать с лишним минут у Саундерса ушло на то, чтобы найти электрический щит третьего этажа с предохранителем сигнализации и отключить ее. В архив он вошел в час тридцать две.

Джефф проверил жалюзи и толстые шторы на окнах и только после этого включил фонарик. Он начал методично просматривать все ящики. Архив был огромным. Десятки металлических шкафов, многие метры деревянных полок, заполненных какими-то книгами и десятками тысяч папок с документами, длинные стальные каталоги. Джефф мог бы утонуть в этом море бумаг, если бы год назад не провел много часов в этой комнате и не был знаком с системой Штоффа и немецкой аккуратностью. Но даже вооруженный этими знаниями, он нашел папку с документами по Дахау только в третьем часу ночи.

Коричневая папка оказалась на удивление тонкой. На обложке черными заглавными буквами было написано «Жан-Марк Люко, издательство „Фонтеной“, Париж, „Письма, написанные кровью“.»

Саундерс открыл папку и увидел формуляр запроса.

«Людвигсбург, 12 мая.

Имя: Жан-Марк Люко.

Профессия: рецензент издательства „Фонтеной“, улица Принца, 75, Париж.

Характер запроса: поиски адресов бывших узников Дахау, упомянутых в рукописи под названием „Письма, написанные кровью“, автор — Жорж Бриссе. Рукопись найдена в тайнике на территории концентрационного лагеря в Дахау и будет издана осенью этого года издательством „Фонтеной“.

Требуемые материалы: адреса следующих заключенных 13 барака, оставшихся в живых:

1. Мишель Талбот (француз).

2. Марк Брадзинский (поляк).

3. Аркадий Слободин (русский).

4. Лев Журбин (русский еврей).

5. Степан Драгунский (русский).

6. Йохан Сиранкевич (поляк).

7. Хендрик ван Вельден (голландец).

8. Роберт Мишо (бельгиец).

Мне также хотелось бы узнать адрес военного преступника, бывшего штурмфюрера СС, Иоакима Мюллера, отвечавшего за 13 барак.

Подпись:

Жан-Марк Люко

Получено:

Инга Кнутте».

Саундерс очень внимательно прочитал список, потом достал документы, «позаимствованные» из шнейдеровского архива в подвале Ратхауса и сравнил списки. Все правильно, Люко просил найти адреса восьми человек, против которых поставил в списке Ратхауса красные крестики.

Отложив в сторону формуляр, Саундерс принялся листать бумаги в папке: копии писем в Международный Красный Крест и различные организации бывших узников в Вену, Брюссель, Варшаву, Берн и Париж. Он увидел и письмо в «Иац Вахем», в Иерусалим, и просьбу сотрудникам «Централштелле» при текущей работе обращать внимание на документы, в которых упоминаются вышеперечисленные имена. Джефф нетерпеливо листал письма и запросы и остановился, только когда дошел до ответов.

На листе красной бумаги с шапкой «Централштелле» вверху кто-то написал от руки: «Только для внутреннего пользования. Никакой информации по Иоакиму Мюллеру. Разыскивается за военные преступления: многочисленные казни заключенных, пытки, несет прямую ответственность за смерть около восьмисот узников Дахау. Предполагается, что Мюллер до сих пор жив, но местонахождение неизвестно».

В письме Международной Федерации Бывших Узников Концентрационных Лагерей, штаб-квартира которой располагается в Брюсселе, было написано: «Хендрик ван Вельден, живший в доме 127 по улице Херренграхт в Амстердаме, умер 12 марта 1968 года.

Роберт Мишо, живший в доме 17 по улице де ля Лой в Льеже, умер в муниципальной больнице 12 июля 1961 года».

Джефф торопливо просмотрел письма от других организаций, занимающихся поисками узников лагерей, и наконец добрался до ответа «Централштелле» Жану-Марку Люко.

«Людвигсбург, 7 июня.

Дорогой господин Люко!

В ответ на вашу просьбу от 12 мая мы связались с многочисленными международными организациями, занимающимися поисками оставшихся в живых узников концентрационных лагерей. На основании их ответов мы можем сообщить вам следующую информацию:

1. Мишель Талбот живет во Франции. Работает корреспондентом в газете „Лионский курьер“, ведет отдел аэронавтики. Адрес: авеню генерала де Голля, 145, Вильфранш, Франция.

2. Марк Брадзинский в 1951 году покинул Краков и переехал в Южную Африку. Адрес: авеню лорда Китченера, 72, Кейптаун, Южная Африка.

3. Лев Журбин эмигрировал в Израиль. Адрес: улица Бьялик, 18, Аскелон, Израиль.

4. Йохан Сиранкевич живет в Польше. Адрес: улица Францисканцев, 122, Лодзь, Польша.

5. Хендрик ван Вельден умер в 1968 году в Амстердаме.

6. Роберт Мишо умер в 1961 году в Льеже.

7. Мы не смогли найти адрес Степана Драгунского. Организации, к которым мы обращались с просьбой найти Драгунского, давно потеряли его следы. Скорее всего Драгунский эмигрировал в Соединенные Штаты и живет в Майами, штат Флорида. Он порвал все связи с организациями бывших узников и изменил имя и фамилию на Стивена Драгнера. Предлагаем Вам обратиться к флоридским властям или просто заглянуть в телефонный справочник Майами.

8. Мы не нашли никакой информации по Аркадию Слободину.

9. У нас нет никакой информации по Иоакиму Мюллеру, бывшему штурмфюреру СС, хотя мы считаем, что он до сих пор жив. В ходе поисков нам повезло. Мы нашли фотографию, сделанную в январе 1945 года, и надеемся, что она Вам поможет. На ней Иоаким Мюллер с группой заключенных 13-го барака в Дахау. Вероятно, это и есть те самые заключенные, адреса которых вы ищете. К несчастью, мы не смогли опознать их, поскольку у нас нет фотографий отдельных заключенных.

Вкладываю в конверт копию фотографии.

Искренне ваша, Инга Кнутте.

Директор архива: Руди Штофф».

Джефф Саундерс внимательно посмотрел на фотографию, прикрепленную к письму. Оригинал должен находиться в архивах Дахау, подумал он. Наверное, сделали две копии: одну для Люко, вторую — для папки с результатами поисков. На фотографии стоял надменный Иоаким Мюллер в тщательно отглаженном черном мундире и пятнадцать заключенных. Испуганные глаза несчастных узников смотрели прямо в объектив.

Саундерс сразу обратил внимание на высокого худого мужчину с плоским носом и торчащими ушами. Это должен был быть Степан Драгунский. Хотя с того дня, когда был сделан этот снимок, прошло более четверти века, Джефф быстро узнал его по фотографии, которую видел в полицейском архиве в Майами.

Потом Саундерс удивленно посмотрел на Слободина. Лицо Аркадия Слободина практически не изменилось за четверть века. Джефф отлично помнил фотографию из паспорта русского. На ней остались те же спокойствие и уверенность, которые не смогли сломить палачи из Дахау. «Настоящий русский мужик, — мысленно произнес Джефф Саундерс. — Из таких людей можно гнуть гвозди. Наверное, из-за таких, как он, Наполеон потерпел поражение полтора века назад…»

Саундерс аккуратно сложил документы, стараясь не помять фотографию, и сунул в карман куртки. Хотел положить папку на место, но неожиданно в голову ему пришла идея. Джефф взял с соседнего столика чистый лист бумаги и написал: «Дорогая Инга! К сожалению, вынужден уехать раньше, чем рассчитывал. Но я обязательно вернусь, и мы поужинаем. Ваш Джефф Саундерс».

Он положил записку в папку, сунул досье на место и, довольный проделанной работой, быстро двинулся к двери.

Джефф взялся за ручку и неожиданно услышал негромкие шаги. Он замер, как вкопанный. Кто-то поднялся по лестнице и сейчас медленно пошел по коридору. Саундерс выключил фонарик и спрятался за огромный металлический шкаф. Шаги приближались к архиву. Затаив дыхание, Джефф ждал в темноте с бешено стучащим сердцем. Он был уверен, что это сторож, решивший обойти здание.

Шаги остановились около двери в архив, которая находилась менее чем в шести футах от Саундерса. Неужели сторож что-то заподозрил? Неожиданно послышался приглушенный вскрик, и что-то тяжелое упало на пол рядом с дверью. После этого вновь наступила тишина.

Подождав несколько минут, Джефф Саундерс медленно двинулся к двери. Он остановился и еще раз прислушался. Сейчас в огромном здании царила полная тишина. Еще два шага, и он у двери. Джефф опять остановился. Ничего не услышав, осторожно повернул ручку, открыл дверь и выглянул в коридор. Его глазам открылась удивительная картина.

В нескольких футах от двери, прислонясь к стене, на полу сидел пожилой толстый сторож в измятой синей форме, наверное, ветеран войны. Рядом на полу лежал огромный фонарик и переносная рация.

Полная тишина и сторож, застывший на полу. Джефф Саундерс решил рискнуть. Он вышел на цыпочках в коридор и нагнулся над немцем. Сторож хрипло дышал, как во сне. Джефф очень осторожно дотронулся до его затылка и нащупал большую шишку.

Человек, вырубивший немца одним ударом, несомненно, был мастером в таких делах.

7

Большинство пассажиров первого класса рейса 462 «Люфтганзы» из Штутгарта в Париж были очень крепкие розовощекие бизнесмены немцы. Из аккуратных причесок не выбивался ни один волосок. От них веяло страшной скукой. Джефф Саундерс невесело оглядел салон и с глубоким вздохом перевел кресло в горизонтальное положение. Он сильно устал, был бледен, под налитыми кровью глазами темнели круги. Больше всего на свете сейчас ему был нужен сон. После возвращения на рассвете в гостиницу и сумасшедшей поездки в аэропорт Штутгарта Джефф не сомкнул глаз. Как и обещал Джереми Лансинг, в справочном бюро главного зала аэропорта его ждал билет. Никаких проблем с таможней не возникло. Ночные события в «Централштелле» еще не попали в газеты, но Саундерса удивило то, что он ничего не услышал и по радио. До половины десятого, когда он приехал в аэропорт и отдал ключи от «спайдера», ни одна радиостанция не сообщила о нападении на сторожа.

Джефф Саундерс погрузился в мягкую дрему. Его разбудил осторожный кашель стюардессы. Она наклонилась над креслом с подносом, на котором стоял завтрак. В меню пассажиров первого класса входила даже «немецкая икра», дешевая подделка на настоящую черную икру из Каспийского моря.

— Не хотите немного водки, сэр?

Саундерс покачал головой и сказал:

— Пожалуйста, шампанского.

Временами в нем начинала играть французская кровь матери. Джефф с удовольствием смотрел, как шипучий напиток течет в бокал. Но все удовольствие сразу исчезло, когда он увидел заголовки «Нью-Йорк Таймс», которую взял с проезжающей мимо тележки с газетами и журналами.

«КРАСНАЯ АРМИЯ ПРИВЕДЕНА В СОСТОЯНИЕ ПОВЫШЕННОЙ БОЕВОЙ ГОТОВНОСТИ». Под заголовком, набранным огромными буквами, был заголовок помельче: «Крупные передвижения танков и артиллерии стран-участниц Варшавского договора к границе с Германией. Президент Соединенных Штатов Америки во второй раз за последние двадцать четыре часа созывает экстренное заседание Совета Национальной Безопасности. С каждым днем, прошедшим после убийства министра Пономарева, советские ястребы набирают силу».

Сама статья оказалась еще тревожнее, а каждый новый абзац — напряженнее предыдущего:

«Надежные источники в Москве сообщили сегодня о растущем нетерпении среди генералов Красной армии, недовольными вялым расследованием убийства министра иностранных дел СССР Льва Пономарева. Военные ястребы считают, что медлительность расследования подтверждает их уверенность в том, что убийство было организовано на высшем уровне американского руководства и имело цель убрать с дороги Пономарева, который активно препятствовал американской политике. Руководство Красной армии, возглавляемое генералами Столыпиным и Новиковым, придерживается мнения, что у американского правительства возникли серьезные трудности в изобретении правдоподобного объяснения преступления и что американцы не торопятся, желая выиграть время.

Под сильным давлением генералов советские лидеры приняли ряд военных мер предупредительного характера. Армия приведена в состояние повышенной боевой готовности, самолеты готовы в любую минуту подняться в воздух с военных аэродромов, ракеты в шахтах готовы к запуску. Станции электронного слежения ЦРУ, расположенные вдоль советской границы, засекли большое количество странных переговоров, свидетельствующих о том, что в непрерывно идущих военных маневрах принимает участие все больше и больше истребителей и бомбардировщиков. ЦРУ также удалось перехватить и расшифровать команды, посланные советским спутникам. Спутники в любое мгновение могут изменить орбиту вращения вокруг Земли и пролететь над военными объектами на американской территории, чтобы делать фотографии.

Пехотные дивизии, танковые части и артиллерия недавно пересекли границу с Польшей и передвигаются к границе с Германией. Танковые части стран-участниц Варшавского договора окружили Берлин, и с полуночи сегодняшнего дня всякая связь с Западным Берлином прервана. Несмотря на горячие протесты западных держав советское руководство и власти Восточной Германии отказались объяснить окружение Берлина и не ответили на вопрос, когда будет снята блокада.

Серьезные приготовления замечены также на советских военных базах на территории Кубы, Египта, Алжира и в Индийском океане. Двенадцать русских военных кораблей, шесть подводных лодок и два транспортных судна прошли через Босфор и на рассвете вышли в Средиземное море».

Вашингтонский корреспондент «Таймс» описал напряженные попытки Белого Дома сохранить мир.

«Официальные источники в правительстве и Белом Доме подчеркивают тот факт, что президент решил на какое-то время воздержаться от контрмер военного характера, чтобы еще раз показать свое желание решить кризис в отношениях между Москвой и Вашингтоном мирным путем. В Белом Доме царит серьезная озабоченность, но правительство полно решимости не довести дело до войны. Что же касается убийства Льва Пономарева, то федеральные власти и нью-йоркская полиция продолжают хранить молчание о ходе расследования. Однако существуют определенные признаки, указывающие на то, что расследование приняло в последние два дня совершенно неожиданный поворот и что в самом ближайшем будущем ожидаются значительные результаты».

Саундерс быстро просматривал внутренние страницы, пока не достиг редакторских колонок. В статье под заголовком «Сюрприз в Москве» хорошо известный журналист Рой Джеймисон писал:

«Было бы наивно думать, что убийство министра иностранных дел Пономарева является истинной причиной нынешнего кризиса. Как и большинство других политических преступлений, оно послужило лишь искрой, которая разожгла костер, давно тлеющий в Советском Союзе. Для Запада не секрет, что в последнее время в СССР идет напряженная борьба между придерживающимися жесткой линии по отношению к Западу генералами Красной армии и более умеренными элементами из гражданского правительства. Все знают, что армия не желает сближения с Америкой и изо всех сил сопротивляется любой конференции по разоружению. Очевидно, лидеры и наблюдатели на Западе и в СССР недооценили силу ястребов. Гражданское руководство в Кремле ошеломлено силой и глубиной влияния военных в стране и вынуждено пойти на несколько очень важных уступок. Несомненно, что состояние повышенной боевой готовности и последующая мобилизация были предприняты с согласия гражданских, но также несомненно и то, что это согласие было вырвано под сильным нажимом, а не получено добровольно. Эти меры угрожают перечеркнуть шаги Кремля к сближению с Западом. Похоже партийные и правительственные лидеры в Москве согласились уступить давлению военных, чтобы не доводить дело до внутреннего кризиса, который может иметь непредсказуемые последствия для СССР и всего мира. Гражданские лидеры могут остаться у власти, если убийство Пономарева будет раскрыто в течение нескольких ближайших дней и если это не политическое преступление, как нам твердят. Тогда Кремль может выйти из этого кризиса еще более сильным и диктовать свою волю военным. Если же расследование будет топтаться на месте, как сейчас, ястребы, которые, судя по всему сами удивились силе своего влияния в стране, могут почувствовать соблазн прибегнуть к сильнодействующим мерам и попытаться захватить власть в стране».

Внимание Саундерса привлек последний абзац в статье. «Результатом серии последних трагических событий явился очень острый кризис в отношениях между Востоком и Западом. Сейчас мир во всем мире зависит от того, как быстро будет раскрыто убийство мистера Пономарева. Каждый проходящий час может оказаться фатальным для судеб человечества».

В аэропорту «Орли» Саундерса ждала служащая.

— Месье Саундерс? Меня попросили проводить вас к стойке «ТУЭ», чтобы вы могли ознакомиться с подробностями вашего дальнейшего полета. Следуйте, пожалуйста, за мной. Спасибо.

Джефф уже не один год был в разведке, чтобы показать свое удивление насчет подробностей своего «дальнейшего» полета. Не моргнув и глазом, он покорно последовал за стюардессой, которая через множество комнат провела его к стойке «ТУЭ».

— Месье Саундерс из Вашингтона, — сообщила она с улыбкой служащей «ТУЭ» и ушла.

— Ваш паспорт, пожалуйста, мистер Саундерс.

Джефф достал из внутреннего кармана пиджака паспорт. Девушка посмотрела на фотографию в паспорте, потом с притворным безразличием — на оригинал и вернула документ. Она открыла ящик и достала маленький конверт, на котором была написана его фамилия.

— Здесь ваш билет и все детали относительно вашего дальнейшего полета. К несчастью, самолет в Гонконг вылетает через два часа.

Саундерс взял конверт и нашел в зале ожидания укромный уголок. В конверте на самом деле лежал авиабилет, но в нем не был указан пункт назначения, номер рейса и даже его фамилия. К билету была прикреплена скрепкой маленькая записка, напечатанная на пишущей машинке. «Немедленно позвоните по номеру 425-71-20, система Ф». Что за фокусы? С каких это пор такие меры осторожности стали необходимы в столице дружественной страны? Как только девушка из «ТУЭ» упомянула Гонконг, Джефф догадался, что вся эта детская игра придумана руководством, чтобы не встречать его в аэропорту. Но почему? Зачем в Париже конспирация?

Джефф купил в сигаретном киоске несколько телефонных жетонов и закрылся в телефонной будке. «Система Ф» была довольно проста. Она требовала только изменить порядок цифр в номере. Нужно было переставить местами вторые цифры справа, после чего полностью перевернуть номер. После несложных манипуляций у Саундерса получилось — 207-12-54.

Он услышал длинный гудок на другом конце провода. Трубку сняли, и монотонный голос спросил:

— Вы говорите по чистой линии?

— Да.

— Система Ф. Ваш номер?

У него ушла почти минута, чтобы поменять цифры в номере телефона будки и продиктовать анонимному собеседнику.

— Система Ф. Ваш личный номер?

Свой личный номер Джефф знал наизусть.

— Повесьте трубку. Мы позвоним вам.

Саундерс сердито повесил трубку. Эти глупости с конспирацией начали действовать ему на нервы. Огромный потный мужчина подошел к будке и стал бросать на него красноречивые нетерпеливые взгляды, вытирая платком лоб.

Наконец зазвонил телефон.

— Да.

— Система Ф. Ваш номер?

Он повторил свой зашифрованный номер.

— Линия чиста. Мы можем безопасно разговаривать две минуты двадцать секунд. Меня попросили передать вам следующие инструкции. Помните, где останавливались в последний раз, когда были в Париже?

— Да.

— Вас ждут там. Воспользуйтесь обычными средствами передвижения. Дальнейшие инструкции и машина будут ждать на месте.

— Хорошо.

— Меня также попросили сказать вам… — на какую-то долю секунды в голосе послышались человеческие нотки, — …что в Париже не удалось найти «мерседес спайдер». Надеюсь, вы знаете, что это означает. Лично для меня это галиматья.

Джефф Саундерс повесил трубку и вышел. В такси, направляющемся в «Орли Хилтон», он успокоился и вспомнил недоумение агента, когда тот рассказывал про «мерседес спайдер».

В «Орли Хилтоне» Саундерса ждала теплая встреча.

— Да, месье Саундерс, мы получили вашу телеграмму. Мы оставили для вас комнату 712.

Комната 712 оказалась не комнатой, а апартаментами. Носильщик поставил его чемоданы в прихожей и исчез, прежде чем Саундерс успел сунуть ему чаевые. Джефф открыл дверь во вторую комнату и изумленно остановился.

Около маленького бара у окна стоял Хал Ричардс и разливал виски. Не отрываясь от своего занятия, Ричардс поинтересовался:

— Сколько тебе льда, Джефф?

Джефф Саундерс глубоко вздохнул, достал из кармана металлическую табакерку, вытащил из нее одну из своих бесконечных панателл и закурил. Ему очень хотелось вести себя так же спокойно, как босс.

— Два кубика, пожалуйста, — невозмутимо ответил он.

Джефф взял у Ричардса стакан и погрузился в безобразное современное кресло.

— Что я натворил, чтобы заслужить личное внимание самого большого босса?

Ричардс пропустил иронию мимо ушей и улыбнулся.

— Да вот проезжал мимо. Дай, думаю, заеду к Джеффу Саундерсу. Выпьем по стаканчику виски…

— Все эти детские фокусы в аэропорту понадобились только для того, чтобы выпить по стаканчику виски?

— Честно говоря, не совсем.

Ричардс подошел к окну, раздвинул шторы и рассеянно посмотрел на поток машин, мчащихся по Южной автостраде в аэропорт «Орли» и исчезающих в тоннеле.

— Я так и думал, что тебе все это покажется глупым и детским. В конце концов мы ведь в Париже, наверное, думаешь ты. Все правильно, Джефф, мы в Париже. Но ни в одном другом городе мира нет столько китайских агентов, как в столице дружественной Франции. Стоит только взглянуть на колоссальное здание китайского посольства на авеню Монтень и сразу становится ясно, что оно предназначено не только для укрепления культурных связей с загнивающим Западом. Китайцы больше всех на свете заинтересованы в том, чтобы убийство Пономарева осталось нераскрытым. Кроме маоистов, в Париже в последнее время значительно активизировала свою деятельность и русская военная разведка. У меня есть сведения, правда, еще не подтвержденные, что ГРУ тоже пытается совать нос в это дело. КГБ и другие русские секретные службы могут поверить нам, но ГРУ всегда следует своей дорогой. Поэтому я и не хотел, чтобы кто-то увидел нас вместе и начал за тобой следить. Хочу, чтобы у них исчезли малейшие подозрения относительно твоего участия в расследовании убийства Пономарева.

— И вы рассказываете мне все это в номере отеля?

Ричардс спокойно огляделся по сторонам.

— Здесь можно говорить безопасно. Отель чист.

— Что вы хотите знать, сэр?

— Что ты думаешь о деле. — Хал Ричардс посмотрел на часы. — Мой самолет улетает через полтора часа. Так что у нас много времени.

Саундерс рассказал директору ЦРУ о своих действиях, начиная с вылета из Майами Бич и кончая ночным походом в «Централштелле». Его немного тревожило происшествие в архиве. Он внимательно наблюдал за начальником, когда рассказывал о стороже, надеясь заметить хоть какую-то реакцию, но никакой реакции не нашел. Напряженное бледное лицо директора оставалось таким же спокойным, как всегда. Одного не мог понять Саундер, что для Ричардса эта маска являлась достаточным ответом.

Когда Джефф закончил свой рассказ, Ричардс спросил напрямик:

— И к каким выводам ты пришел?

— Около тридцати лет назад что-то произошло в 13-м бараке концентрационного лагеря Дахау. Думаю, восемь заключенных, напротив которых в списке стоят красные крестики, и немец Иоаким Мюллер приняли в нем участие. Из этих восьми двое относительно недавно умерли, еще двое: Аркадий Слободин и Степан Драгунский, были убиты в этом месяце. Значит, у нас остаются четыре человека, адреса которых нам известны. Эти люди должны знать ответ. Может, кто-то из них заговорит. Параллельно мы должны попытаться найти Жана-Марка Люко и узнать, почему его так интересуют эти люди. Действует ли он по приказу директора издательства «Фонтеной» или по собственной инициативе? И какую роль во всем этом играет рукопись под названием «Письма, написанные кровью»?

Я приехал в Париж найти Люко, рукопись и встретиться с директором издательства «Фонтеной». Мне бы хотелось, чтобы наши агенты нашли четырех оставшихся в живых людей из списка и допросили их. Думаю, все это можно сделать в следующие двадцать четыре часа.

Хал Ричардс помолчал несколько секунд, потом кивнул.

— По-моему, логично. Я могу дать тебе еще два-три дня от силы, но не больше. Похоже, русские настроены решительно. Если мы не узнаем правду в ближайшие дни, события в Москве, боюсь, могут выйти из-под контроля.

Директор ЦРУ поставил стакан на столик.

— А сейчас перейдем к текущим делам. Штаб этой операции будет находиться здесь, в нашем посольстве. Во главе я поставил Джима Салливана. — Он весело рассмеялся. — Думаю, ты не откажешься пару дней покомандовать Джимом. Он выбрал несколько самых лучших людей. Они будут заниматься связью, телеграммами, выполнять твои задания. Запомни, ты не должен и на пушечный выстрел приближаться к посольству. Если появятся какие-нибудь новости, они найдут тебя здесь.

Ричардс вновь посмотрел на часы.

— Джефф, ты прекрасно поработал. Не снижай темпов, продолжай в том же духе!

С этими словами директор ЦРУ взял портфель, направился к двери, но неожиданно остановился и оглянулся.

— Джефф, надеюсь, ты не возражаешь, что мы записали этот разговор и передадим его русским. Только так мы можем попытаться убедить их в нашей доброй воле. Я даже не исключаю возможности того, что тебе может придется докладывать о результатах расследования объединенной комиссии, в состав которой будут входить и русские… О, Господи! Кто бы мог подумать, что наступит день, когда ЦРУ придется сотрудничать с КГБ? Не иначе, как приближается день Страшного Суда!

Джефф широко улыбнулся.

— Кстати, Хал, меня удивило, что ни в газетах, ни по радио ни словом не упоминается ночное происшествие в «Централштелле».

Хал Ричардс загадочно улыбнулся в ответ.

— Будь спокоен, и не упомянут.

— Я это и имею в виду! — неожиданно взорвался Саундерс. — За кого вы меня принимаете? За слепого? За идиота? Мы договорились, что я буду действовать один, а за мной по всей Европе таскается целая толпа нянек, которые смотрят, чтобы со мной ничего не случилось. Думаете, я не заметил машину, которая следовала за мной по автобану, когда я ехал в Людвигсбург, или ангела-хранителя, который вырубил сторожа в «Централштелле»? Чего вы боялись? Что я споткнусь на ровном месте и разобью себе нос или что не замечу сигнализацию на двери в архив?

Улыбка на лице Ричардса не дрогнула.

— Ты смышленый парень, Джефф. Я всегда говорил, что у тебя полно мозгов. Но ты должен понять, что это чрезвычайно важное задание и что я должен быть абсолютно уверен, что с тобой ничего не случится. Поэтому мы и попросили несколько ребят следовать за тобой и помогать, если тебе вдруг понадобится помощь.

В дверь негромко постучали.

— Это за мной, — сказал Хал Ричардс и протянул руку. — До свидания, Джефф. Удачи тебе!

— Хал! — Саундерс вскочил на ноги и успел остановить директора ЦРУ, прежде чем тот открыл дверь. — Хал, сорок восемь часов назад мы достигли взаимопонимания, правильно? Вы поручили мне задание и согласились, что я буду работать один. Поэтому я требую, чтобы вы немедленно отозвали своих нянек, черт побери! Если вы мне не доверяете, я сажусь на первый же самолет и возвращаюсь домой. Но если вы хотите, чтобы я продолжал, то я вам обещаю: если я увижу хотя бы еще одного непрошеного помощника, то можете катиться ко всем чертям со своим Пономаревым!

Хал Ричардс тепло улыбнулся.

— Как хочешь, Джефф. Значит, с этой минуты ты будешь действовать один.

С этими словами он повернулся и вышел из комнаты.

* * *

— Месье… Саундерс… вас зовут Саундерсом, правда?.. Ничего, ничего. — Седой Серж Фонтеной, директор парижского издательства «Фонтеной», посмотрел на гостя умными проницательными глазами. Потом ткнул в него пальцем и добавил: — Можете говорить, что хотите, но я все равно знаю, кто вы. Вы американский агент!

Джефф Саундерс не выдержал такого напора и рассмеялся. На него произвело сильное впечатление то, с какой легкостью Фонтеной докопался до правды. Команда Салливана больше двух часов вдалбливала ему легенду, не упуская самых мельчайших подробностей. Он принес с собой кучу рекомендательных писем и считал, что легко обведет вокруг пальца Фонтеноя. А этому умному старику хватило пары секунд, чтобы вывести его на чистую воду!

Джефф Саундерс решил, что осмотрительнее всего сейчас молчать.

Старик вновь прочитал его мысли.

— Хорошо, хорошо. Ничего не говорите. Что вам еще остается делать в конце концов? Перед войной я знал таких, как вы, парней. Вы, конечно, думаете, что можете провести кого угодно, так ведь? Что за ерунда! Я могу учуять американского агента за десять километров, и я много раз говорил об этом моим старым друзьям из УСС.[8] Вас это удивляет? Мой дорогой юный друг, я сотрудничал с американскими секретными службами тогда, когда вы еще сосали молоко из бутылочки… Откуда вы? Из Миннесоты? Или из Айдахо?

— Из Северной Каролины, — улыбнулся Джефф.

— Конечно, из Северной Каролины, как же я сразу не догадался! Как я уже вам говорил, мне приходилось работать с вашими людьми. Во время войны я воевал в маки.[9] Поспрашивайте своих старичков, и они вам все расскажут. Вот это была работа, настоящая работа, я вам доложу! Знаете, нас было совсем мало, жалкая горстка людей. Конечно, сегодня все французы утверждают, что они были с нами. Спросите любого француза и получите ответ, что он был в маки или хотя бы в каком-нибудь отряде Сопротивления. Мошенники! А где они были, позвольте вас спросить, когда пришли боши?[10] Я вам отвечу: попрятались, как крысы. Зато сегодня эти трусы гордо носят ордена «Почетного легиона» и пишут эпические воспоминания о своих подвигах в борьбе с немцами. И знаете, кому приходится их издавать? Вашему покорному слуге! Я издаю военные мемуары, и их расхватывают, как горячие пирожки! Но уверяю вас, когда я был молодым, все было по-другому.

— Сэр, я… — попытался вставить словечко Саундерс.

— Только не рассказывайте мне, что вы приехали представлять какое-нибудь американское издательство и что вы специалист по истории нацистских зверств. Вы слишком молоды и принадлежите к другому поколению. В ту самую минуту, как вы начали рассказывать мне о своей так называемой «литературной деятельности», я сказал себе: или этот парень принимает меня за круглого дурака или он американский агент!

— Почему вас так беспокоит мой возраст? — спросил Саундерс. — Ведь тот парень, который работает у вас… Люко… еще моложе, и тем не менее…

Услышав о Люко, Серж Фонтеной сразу посерьезнел.

— Мой дорогой друг, война отняла у Жана-Марка Люко мать и отца. Гестапо. И он вырос с этими невеселыми воспоминаниями. Жан-Марк все прекрасно понимает. Можете мне поверить, он все понимает… и даже слишком хорошо. Иногда меня беспокоит то, что он является пленником своих горьких воспоминаний, что ему никогда от них не избавиться. Какая жалость, что эта страшная трагедия случилась с парнем, подающим такие большие надежды…

Старик замолчал и погрузился в размышления. Потом потряс головой, и его пронзительные глазки снова засверкали.

— Где вы научились так хорошо говорить по-французски? Подружка француженка?

Какой замечательный старик, подумал Саундерс, он не может не нравиться.

— Нет, у меня мать была француженка.

— Ясно… Но вернемся к вашему делу. Только сначала заберите все эти бумажки. — И Фонтеной небрежно подвинул к Саундерсу пачку рекомендательных писем.

— Я готов помочь вам. И передайте своим глупым начальникам, что к старому Сержу Фонтеною можно приходить безо всяких глупых штучек. Они могут одурачить ваших людей, но никогда не одурачат меня!.. Я помогу вам, но при одном условии. Вы должны дать мне слово, что информация, которая вам нужна, не нанесет моей стране вреда. Вы можете дать такое слово?

— Конечно, могу, — облегченно вздохнул Джефф Саундерс. — Я могу гарантировать вам даже гораздо больше этого. Моя работа принесет пользу нашим обеим странам. Я также готов…

— Довольно, довольно. — Старик поднял руку и заставил его замолчать. — Я уже сказал, что вашего слова вполне достаточно… Итак, что же вы хотите знать? Что у вас есть против Жана-Марка Люко?

— Сэр, вы проницательнее, чем я думал.

Польщенный Серж Фонтеной довольно рассмеялся.

— Спасибо. Но я повторяю свой вопрос: что у вас есть против него?

— Я не уверен, что у меня есть что-то против него. Месье Люко недавно работал в архивах, и результаты его поисков могут здорово нам помочь. Мне бы хотелось с ним встретиться и поговорить, но сначала я хочу узнать, какого вы о нем мнения?

Брови Фонтеноя поползли вверх.

— Вы не можете встретиться с ним здесь. Жан-Марк больше не работает в нашем издательстве.

Саундерс напрягся.

— Не работает? Но почему? Вы его уволили?

— По правде говоря, он никогда и не работал у нас в полном смысле этого слова. Перед войной я знал его отца. Поразительный был человек, один из самых больших гениев во французской науке! Если бы он остался в живых, то наверняка стал бы знаменитым физиком. Роберт пытался вывезти из Франции тяжелую воду, чтобы она не попала в руки фашистов. Операция прошла успешно, но гестапо арестовало Люко. Его перевозили из тюрьмы в тюрьму, потом появились слухи, что он умер. Жену Роберта тоже арестовали. Умная женщина, но слишком мягкая и нежная. Знакомые и друзья боялись, что она недолго протянет в тюрьме. Так оно и получилось! Мальчика, Жана-Марка, в ужасной бедности воспитали родственники. Потом он учился в Сорбонне, воевал в Алжире и получил несколько наград за храбрость. Но в личной жизни Жан-Марк глубоко несчастный человек. Его все время преследуют мрачные мысли и болезненные воспоминания о родителях. Ему было трудно зарабатывать себе на хлеб. Жан-Марк немного занимался журналистикой, писал в основном для маленьких левых газеток. Раз безуспешно попытался издать книгу. Я совершенно случайно встретился с ним и решил помочь. Даже если бы я не знал его родителей, все равно предложил бы ему поработать в издательстве. У парня просто поразительные знания о Второй мировой войне и особенно о нацистских зверствах. Я предложил ему работать полный день, но он отказался. Жан-Марк согласился работать только рецензентом, да и то неполный день. Он должен был читать документальные рукописи о депортациях, концентрационных лагерях, «окончательном решении» еврейского вопроса и тому подобном, и писать рецензии. Через какое-то время Жан-Марк стал все реже и реже появляться в издательстве. По-моему, у него появилась девушка. Кто-то сказал мне, что видел его с очень красивой девушкой в каком-то boite[11] на Левом Берегу и что они без ума друг от друга, но я не мог в это поверить.

Жан-Марк ушел из издательства… дайте-ка вспомнить… да, в начале июня, кажется. Правда, он ушел не окончательно. Просто пришел и сказал, что ему придется на несколько месяцев уехать. Я не стал его отговаривать. Конечно, он вернется в «Фонтеной», и здесь его будет ждать теплая встреча. Мне очень понравилась его работа.

— Люко как-нибудь объяснил свой уход?

— Нет… Послушайте, у меня есть его адрес. Жан-Марк может быть дома, но даже если его там нет, он мог сказать, куда пересылать почту.

— Недавно Люко работал над рукописью, которую вы собираетесь скоро издать. По-моему, она называется «Письма, написанные кровью».

Серж Фонтеной изумленно посмотрел на американца.

— Кто вам сказал, что мы собираемся издать эту рукопись?

— А что, не собираетесь? — удивился в свою очередь Саундерс.

— Я пока еще не решил. Рукопись пришла… когда же она пришла?.. Я могу точно узнать. — Он нажал кнопку внутренней связи и попросил: — Жаклин, пожалуйста, принесите мне папку по «Письмам, написанным кровью». Это та рукопись о Дахау… Спасибо.

Он повернулся к гостю.

— Рукопись прислали, и я, помнится, дал почитать ее Люко. Но насколько мне известно, он до сих пор не вернул «Письма, написанные кровью». Понимаете, рецензирование документальных рукописей отнимает много времени.

Джефф Саундерс растерянно смотрел на пожилого издателя. Выходит, Люко соврал Шнейдеру и в «Централштелле» о том, что «Письма, написанные кровью» скоро выйдут в свет. Неужели соврал?

В дверь негромко постучали, и в комнату вошла худощавая пожилая женщина.

— Месье Фонтеной, самой рукописи у нас нет. В папке лежит только эта записка. — Она протянула Сержу Фонтеною кусочек бумажки, которую он прочитал вслух:

— «Отдана на рецензию Жану-Марку Люко 3 мая. Единственный экземпляр»… Ну и дела! — взорвался старик. — Я прекрасно помню ту рукопись. Действительно это был оригинал, копий не было. «Письма, написанные кровью» — дневник узника Дахау. Перед смертью он сумел спрятать рукопись. Эта рукопись отличается от многих себе подобных тем, что на самом деле написана кровью, собственной кровью автора. Когда я увидел на бумаге коричневые строки, то задрожал.

— А как она к вам попала?

— Кто-то нашел ее во время строительных работ в Дахау и связался с одним мюнхенским издательством. Кажется, с «Монументом Верлаг». Немцы не захотели издавать ее в Германии, побоявшись скандала, и прислали мне. На всякий случай мы купили у них права на издание… Странно, что Жан-Марк не вернул рукопись. Люко очень исполнительный юноша… Я вам сейчас дам его адрес. Может, она у него дома, и он вам ее покажет. — Старик записал на листке бумаги.

Неожиданно у Саундерса появилась идея.

— Скажите, месье Фонтеной, вы не помните, сколько дней прошло между тем, как вы передали Люко рукопись, и тем, как он объявил о своем уходе?

Серж Фонтеной задумался на несколько секунд и пожал плечами.

— Никогда не задумывался над этим. Подождите минуточку. По-моему, Жан-Марк пришел в тот же самый день, когда мы подписали соглашение о слиянии с издательством «Частет». Помню, он говорил со мной в перерыве между переговорами. Одну секунду…

Издатель взял кожаный ежедневник и начал медленно переворачивать страницы. Наконец нашел нужную и поднял голову.

— Контракт с «Частет» мы подписали 5 мая. Значит, 5 мая Жан-Марк Люко ушел из издательства.

Джефф Саундерс взволнованно вскочил на ноги.

— Всего через два дня после того, как получил рукопись!

Он пожал руку Фонтеною и без дальнейших церемоний выбежал из кабинета.

* * *

В четыре часа того же дня четверо мужчин неторопливо подошли ко входу в огромный старый дом 117 по улице Старой Комедии, что недалеко от бульвара Сен-Жермен. Том Батлер, американец, которого Джим Салливан предоставил в распоряжение Саундерса, встретил их на перекрестке. Они поднялись на пятый этаж и полукругом встали около двери, а Батлер достал связку ключей-отмычек и стал по очереди совать в древний замок.

— Не волнуйся, — прошептал он Джеффу Саундерсу. — Его все равно нет дома. Как только ты продиктовал адрес, я сразу приехал сюда и немного поболтал с консьержкой. Представился американским журналистом и сказал, что познакомился с Люко в «Новых левых». Консьержка сказала, что в последнее время Люко много путешествует и редко бывает дома. По ее словам, он вернулся в понедельник, а на следующий день, во вторник, опять уехал.

Батлер рассказывал все это, не прекращая попыток открыть дверь.

— Наконец-то! — воскликнул он.

Тяжелая дверь со скрипом отворилась, и четверо мужчин вошли в полутемную квартиру. Том Батлер, Чак Адамс и молодой француз по имени Жан Лапорт на цыпочках разошлись по комнатам.

Джефф Саундерс прошел через грязную прихожую в огромную гостиную и щелкнул выключателем. Комнату залил яркий свет.

Прямо перед ним, между двумя изогнутыми бра, на стене висел «винчестер» 32-го калибра.

8

— Ну вот, ты и нашел своего убийцу, — сказал Джим Салливан.

Начальник оперативного отдела ЦРУ медленно вошел в комнату, снял пиджак и вытер лицо.

— Французы научились строить атомные подводные лодки, а кондиционер поставить не могут. — Он закурил и подозрительно оглядел гостиную.

Было семь часов вечера. Уже три часа люди Саундерса прочесывали квартиру. Они заглядывали в чуланы, шкафы, ящики, сумки, внимательно просматривали сотни книг на полках, ящики и все бумаги. Джефф Саундерс восхищенно наблюдал за работой. Было ясно, что работают профессионалы. Сначала фотограф фотографировал предмет, потом второй человек проверял отпечатки пальцев и анализировал их на месте. Они решили позвонить Салливану в посольство только в конце обыска.

Джим Салливан пристально смотрел на винтовку, висящую на стене.

— Ты думаешь, что он на самом деле убийца?

Не обращая внимания на вопрос, Джефф сказал:

— Пойдемте, я вам кое-что покажу.

Он провел Салливана в кабинет Люко, маленькую пыльную комнату, в которой царил дикий беспорядок. Повсюду валялась грязная одежда, кофейные чашки, сигаретные окурки, книги и бумаги горой лежали на выцветшем диване, стареньком столе и жалких остатках светло-серого ковра. Напротив окна стоял огромный шкаф со стеклянными дверцами, битком набитый огнестрельным оружием.

— Что скажете? — поинтересовался Саундерс.

Салливан восхищенно присвистнул.

— Да здесь можно вооружить целый батальон!

И он почти не преувеличивал. Полки шкафа гнулись от револьверов, винтовок и ножей. Начальник оперативного отдела ЦРУ увидел револьверы самых разных моделей. Здесь были и «вальтер», и «ППК», и «беретта», и несколько «смитов и вессонов» и большая коллекция французских, бельгийских, немецких и японских револьверов. Рядом с каждым лежала коробка с патронами. Ружья и винтовки, в основном современные модели для снайперской стрельбы, аккуратно стояли рядком. Две винтовки были американскими, бельгийский карабин «ФН» 37-го калибра и три японских винтовки с оптическим прицелами. Рядом стояло охотничье ружье и полуавтоматическая винтовка «РС», которой была вооружена французская армия.

На шкафу стояли с полдюжины серебряных кубков. Джин Салливан вслух прочитал надписи на них, медленно произнося слова с ужасным американским акцентом:

— Championnat de tir, Armee Francaise, Barbizon, 12–17 Juillet 1964 — Premier Prix.[12] Похоже он чемпион, a?

— Наш клиент занимал первые места в турнирах снайперов французской армии в обоих видах: и в стрельбе из винтовки, и из карабина, — объяснил Саундерс. — Он завоевал третье место в чемпионате страны в стрельбе из револьвера. У него есть целая гора медалей и дипломов. Судя по всему, с 1960-го по 1964-й годы он не имел себе равных. По какой-то неизвестной для нас причине после 1964 года Жан-Марк Люко перестал участвовать в соревнованиях по стрельбе, но шесть месяцев назад вернулся и завоевал еще два приза.

— В каком состоянии оружие? — поинтересовался Салливан.

— В прекрасном. Бери и стреляй. Все оружие смазано и пристреляно, большой запас патронов.

— И на все у него есть разрешения?

— На все вплоть до последнего самого маленького револьвера. Думаю, такой снайпер, как Жан-Марк, безо всякого труда получал разрешения в полиции.

— Как насчет отпечатков пальцев?

— На оружии только его. В квартире мы нашли еще чьи-то отпечатки. Похоже, он жил здесь с девушкой. Длинные волосы на подушке, женская одежда в шкафах, косметика и… вот это.

Джефф показал на комод, на котором стояла огромная фотография в черной кожаной рамке.

— У твоего друга хороший вкус, — кивнул Джим Салливан.

Девушка на фотографии на самом деле была потрясающе красива: густые белокурые волосы, безупречное лицо с классическими чертами, красивые умные глаза.

— Отпечатки принадлежат ей?

— Похоже.

Начальник оперативного отдела ЦРУ и Саундерс вернулись в гостиную.

— Пошлем «винчестер» на баллистическую экспертизу?

— Не смешите меня, Джим. Люко убивал не из этой винтовки. Он, может, тренировался с ней, но Пономарева убил явно не из нее. Скорее всего Люко купил такой же «винчестер» 32-го калибра в Нью-Йорке, Майами или где-то еще в Соединенных Штатах. Вы прекрасно знаете, что он никогда бы не смог провезти в Америку винтовку. После того, как начались все эти попытки угонов самолетов, в аэропортах усилили меры безопасности.

— Значит, ты уверен в том, что Люко убийца? — снова спросил Джим Салливан.

— Уверен, и мне все это совсем не нравится.

— Почему? Почему не нравится?

— Слишком уж все элементарно. Мне дали дело, которое поначалу казалось очень запутанным, и вдруг, совершенно неожиданно, оказывается, что в нем нет ничего сложного. Сначала я узнаю, что все жертвы сидели вместе в Дахау, потом находятся следы месье Люко, которые не заметил бы только слепой, и наконец я нахожу в его квартире оружейный арсенал и доказательства того, что он прекрасный стрелок. Ясно, что все убийства мог совершить только потрясающий снайпер. Нет, что-то все чертовски просто, и мне это не нравится. Сейчас нам остается только найти мотив для всех этих убийств, и мотив, скорее всего, спрятан где-то здесь, поставить на нашего преступника капкан, завернуть его в целлофановую обертку и передать нашим друзьям из Верховного Совета. Нет, Джим, по-моему, от всего этого дурно попахивает.

— Думаешь, подстава? — с сомнением произнес Салливан.

— Вроде нет. Отпечатки пальцев Люко и разрешения на оружие настоящие. Все это легко проверить, и мне особенно не нравится эта легкость. Ищешь человека, который разъезжал по Америке и убивал народ направо и налево и неожиданно узнаешь, что он уехал обратно в Европу под своим собственным именем, совсем не скрываясь. Отправляешься к нему домой и находишь целый оружейный арсенал. Никаких попыток что-то спрятать, замести следы. Складывается впечатление, что ему наплевать, поймают его или не поймают.

— А может, и, правда, наплевать.

Джефф Саундерс пожал плечами.

В комнату вбежал взволнованный Том Батлер. В руках он держал пакет, завернутый в старые тряпки.

— Мы только что нашли это в одном из чуланов среди пустых коробок из-под обуви и старых одеял. По-моему, это то, что вы ищете.

Саундерс взял пакет и осторожно положил на стол, стоящий посреди комнаты. Когда он снял тряпки и развернул обертку, то увидел пачку листов бумаги разного формата и качества. Попадались и обычная письменная бумага, и куски грязной оберточной бумаги, и какие-то немецкие объявления и листовки.

Все страницы были исписаны едва различимыми словами. Строки были кривыми, буквы в словах так и плясали. Пять человек стояли вокруг стола и не сводили глаз с рукописи, написанной чернилами рыжевато-коричневого цвета.

— «Письма, написанные кровью», — сказал Джефф Саундерс.

«Меня зовут Жорж Бриссе. Я родился во Франции, в Гренобле. Но сейчас у меня нет ни имени, ни родины. Все, что у меня было, заменил лагерный номер, вышитый на арестантской робе рядом красным треугольником, клеймом политического заключенного. Мой номер: К.З. 762983, Дахау. Я превратился в недочеловека, потому что коммунист. За принадлежность к коммунистической партии меня и осудили на смерть. Когда приговор будет приведен в исполнение? Не знаю. Может, до тех пор, пока у меня сохранятся хотя бы жалкие остатки сил, мне удастся откладывать этот страшный день, когда меня отведут в газовую камеру, а потом — бросят в печь. Но все это рано или поздно произойдет, моя смерть — вопрос лишь времени. Надежду я потерял давно. Я уже давно знаю, что стал живым трупом. Я мертвый человек, который еще может передвигаться, говорить, думать, чувствовать и даже иногда смеяться. Но все это только иллюзия. Большая часть моих товарищей уже покинули эту землю, они не сопротивлялись. Мой младший брат, который работал со мной в Гренобле, не выдержал такого существования и бросился на ограду под электрическим током, чтобы положить конец мучениям.

В молодости я мечтал стать знаменитым писателем. Сейчас мне тридцать пять лет, и мне уже никогда не стать знаменитым писателем. Единственное, чем я скоро стану, это маленькой кучкой пепла вперемешку с обугленными костями, которые мои коллеги по несчастью в Дахау достанут из крематория. Может, придет день, когда этот лагерь освободят и люди узнают об ужасах, которые здесь творились. Только боюсь, никто не поверит, что такое возможно. В одном я уверен: в Дахау не останется ни одного свидетеля этих злодеяний. Мы всего лишь толпа теней с бритыми головами, которые с трудом волочат ноги в тяжелых деревянных башмаках по долине смерти. Когда лагерь освободят, нас уже здесь не будет. А может, Дахау никогда и не освободят. Германия сильное страшное государство, которое может проправить землей много веков. И все же, если когда-нибудь настанут лучшие времена, мир должен узнать, что происходило в Дахау, что происходило в разбросанных по всей Европе концентрационных лагерях.

Поэтому я поклялся написать правду о Дахау. Я опишу все, что видел, все, через что прошел, все свои чувства и мысли. Не знаю, удастся ли мне закончить эту книгу. Может, завтра или послезавтра меня отведут в газовую камеру, и я умру, как десятки тысяч других узников. Но пока у меня останется хотя бы крупица энергии, я буду писать. Может, произойдет чудо, и страницы этой рукописи останутся целыми. Тогда нашедшие их люди увидят, что нет пределов ужасам и человеческому падению.

Мои друзья пообещали зарыть эту рукопись в Дахау, если я умру. А если кто-то из них уцелеет, то вернется за ней. Они пообещали и доставать бумагу, чтобы мне было на чем писать. Я заточил гусиное перо, но у меня нет чернил. Поэтому придется писать собственной кровью. Каждый день буду делать надрез и выдавливать несколько капель крови. Этой кровью я напишу правду о крови, которая пролилась в Дахау. И да поможет мне Бог осуществить задуманное!

Дахау, 12 декабря, 1943 год».

Все словно окаменели от этого крика отчаяния, долетевшего из другого мира. Сейчас, через тридцать лет после того, как безликий узник Дахау обмакнул гусиное перо в свою кровь, его слова вызвали страшную боль. Они неожиданно вошли в мир мертвых.

Первым заговорил Джефф Саундерс. Он старался говорить равнодушно, но его голос дрожал.

— Давайте распределим работу. Мы все знаем французский. Я разделю рукопись на пять частей, и каждый из нас как можно быстрее прочитает свою. Будем искать какие-то странные события, связанные с 13-м бараком. В них должны быть упомянуты Драгунский и Слободин. — Саундерс достал из кармана список из «Централштелле». — То, что мы ищем, должно быть в этой рукописи.

На последней странице стоял номер — «196». Саундерс разделил страницы, примерно, на пять равных частей и раздал коллегам. Потом закурил панателлу и сел на кривой стул у окна. Первое, что его поразило, — несомненный литературный талант автора. Джефф дрожал, читая страшный рассказ. Но на своих страницах он так и не нашел ключ к разгадке тайны.

Примерно, через полчаса полное молчание внезапно нарушил Жан Лапорт.

— Джефф, кажется, я нашел! — воскликнул француз.

Все бросились к Лапорту.

— Смотрите. Прочитайте последний абзац страницы, датированной 23 декабря 1944 года.

Джефф с трудом протиснулся между Батлером и Салливаном и прочитал:

«Голод и боль потихоньку стирают то немногое человеческое, что у нас еще осталось. Мы постепенно превращаемся в стаю диких зверей, которыми движет только инстинкт к выживанию. Господи, что же с нами происходит? Вечером в 13-м бараке произошла кошмарная трагедия. Кошмарная даже по нашим лагерным меркам, а ведь у нас в Дахау царит настоящий ад и, казалось бы, нас уже ничем не удивить. Меня не было в бараке, когда произошла трагедия, но я узнал всю правду из рапорта штурмфюрера Иоакима Мюллера, который отнес по его приказу в лагерную комендатуру. Немцы решили сохранить это страшное происшествие в тайне, и я тоже не собираюсь подробно описывать его, настолько оно ужасно и дико. Голод в 13-м бараке…»

— Где следующая страница, Жан? — нетерпеливо спросил Саундерс.

Лапорт протянул страницу, и Саундерс прочитал:

«… в садах. Сегодня тридцать политических заключенных вновь отвели в газовые камеры и…»

— Это не то, — раздраженно покачал головой Джефф. — Жан, я попросил у тебя следующую страницу за той, которую я читал, а ты мне дал что-то другое. Где она? — Саундерс посмотрел на страницу с началом описания страшной трагедии. — Мы читали 92 страницу, а ты дал мне 95. Где две следующие: 93 и 94?

Жан Лапорт просмотрел свою часть рукописи.

— Это все, что у меня есть, Джефф. Страницы лежат в том порядке, как ты мне их дал. Эти две страницы следуют одна за другой. После 92 страницы сразу идет 95.

В отчаянии Саундерс бросил страницы на стол.

— Он опять оставил нас с носом.

Из рукописи «Письма, написанные кровью» исчезли 93 и 94 страницы, на которых и скрывалась разгадка.

* * *

Через пятнадцать минут в дверь тихо постучали.

Все молча заняли места, приготовившись к любой неожиданности. Батлер с Адамсом достали револьверы и прижались к стене по обеим сторонам от входной двери. Жан Лапорт бросился к выключателю и выключил свет. В квартире стало темно. Джим Салливан с проворством, неожиданным для человека его веса, потащил Саундерса в спальню.

— Все в порядке, — прошептал он. — Это не может быть консьержка. Сегодня после обеда она получила телеграмму из Арля и уехала на четырехчасовом поезде проведывать сильно заболевшую дочь. Раньше завтрашнего утра консьержка не вернется. Для всех же остальных Люко нет дома.

В дверь опять постучали, только на этот раз стучали в определенной последовательности: два длинных и затем три коротких удара.

К ним подошел Лапорт.

— Все в порядке. Свои.

— Тогда откройте, — резко сказал Джим Салливан.

Входную дверь открыли, и в квартиру бесшумно проскользнул какой-то мужчина.

— Все в порядке. Можно включить свет, — проговорил Том Батлер. — Это Бобби Марсиано.

Салливан пошел к Марсиано, невысокому мужчине с умным лицом, и сердито проворчал:

— Я же тебе говорил, чтобы ты не приезжал сюда.

— Очень важные новости, босс. Я должен был немедленно увидеть вас.

Марсиано вытащил из внутреннего кармана пиджака конверт, достал из него какие-то бумаги и положил друг рядом с другом на большой стол.

Джефф заглянул через плечо Салливана. На столе лежала газетная вырезка, копия телеграммы и обычный лист бумаги.

На газетной вырезке была фотография и небольшая статья. Судя по всему это была первая страница, поскольку на ней виднелась часть названия газеты и дата: «Лионский курьер», 14 июня этого года. Саундерс внимательно посмотрел на фотографию. На ней стоял улыбающийся лысый мужчина лет шестидесяти пяти с резкими чертами лица. Заголовок под фотографией гласил: «Таинственное убийство Мишеля Талбота». Джефф прочитал статью:

«С тревогой и глубокой печалью мы узнали вчера вечером о внезапной смерти нашего обозревателя отдела аэронавтики Мишеля Талбота. Месье Талбот был убит двумя выстрелами из револьвера у дверей своего дома 145 на авеню генерала де Голля в Вильфранше. Полиция пока ничего не знает об убийце и мотивах убийства. Пока детективы не отказываются от возможности квартирной кражи. Прошлой ночью, около половины двенадцатого, мадам Талбот услышала какие-то резкие звуки, напоминающие негромкие взрывы. Она быстро встала из постели, набросила халат и вышла из дома. Семья Талботов живет в маленьком, отдельно стоящем домике в Вильфранше. На тротуаре, перед самой дверью, мадам Талбот нашла мертвого мужа. Смерть наступила мгновенно. Мишель Талбот лежал около своего синего „рено“ с еще теплым двигателем. В руке он сжимал ключи от машины.

Мадам Талбот немедленно известила о случившемся соседей и позвонила в полицию. Полиция приехала на место преступления очень быстро. Коронер осмотрел месье Талбота и констатировал смерть в результате огнестрельных ран. Тело увезли в больницу Антуана в Вильфранше. Предварительное расследование показало, что месье Талбот умер от двух пуль, выпущенных из „кольта“ 45 калибра. Обе пули застряли в голове. Полиция нашла отпечатки ног за кустом, где очевидно и прятался убийца, поджидая жертву. Пустые гильзы на месте преступления не обнаружены. Детективы считают, что убийца профессионал. Мадам Талбот сообщила полиции, что после звуков выстрелов не слышала шума отъезжающей машины. На перекрестке улицы Ламартина и авеню генерала де Голля, на некотором расстоянии от дома Талботов, был найден велосипед, украденный из соседнего дома. Полиция считает, что убийца или убийцы оставили машину на перекрестке и один из них отправился к дому месье Талбота. Сразу после убийства преступник вернулся на велосипеде к перекрестку, бросил велосипед сел в ожидающую машину и уехал.

Мишель Талбот родился в Дижоне в 1908 году, после войны начал работать в „Лионском курьере“. Перед войной писал об аэронавтике в парижском „Времени“. Во время оккупации организовал и возглавил одну из самых важных групп Сопротивления, „Ренессанс“. Она действовала в центре Франции, совершала акты саботажа, собирала и передавала важную в военном отношении информацию в Лондон „Свободной Франции“. 20 октября 1943 года гестапо арестовало Мишеля Талбота. Он попал в Дахау, но вопреки нечеловеческим условиям выжил, после освобождения вернулся во Францию и занялся любимым делом — журналистикой.

Преждевременная трагическая кончина опытного журналиста и верного друга — тяжелая утрата для всех его многочисленных друзей и знакомых и особенно для коллег по „Лионскому курьеру“ и „Ассоциации французских журналистов, пишущих об аэронавтике“, президентом которой он был восемь лет. Мы выражаем самые искренние соболезнования вдове, мадам Талбот».

Саундерс и Салливан обменялись мрачными взглядами.

— Еще одного не стало, — мрачно вздохнул Джим Салливан. — Талбота убили более двух месяцев назад. Судя по дате он оказался первой жертвой. Убийство произошло спустя несколько дней после того, как Люко получил в Людвигсбурге адреса оставшихся в живых узников 13 барака.

На копии телеграммы не было никаких пояснительных надписей на тот случай, если она попадет в чужие руки. Так всегда поступало ЦРУ, отправляя телеграммы через американские посольства. Телеграмма оказалась краткой.

«Отправлена: Кейптаун, 301430

Получена: Париж, 301857

Расшифрована: 6/287542

Адресат: Потомак/2

Отправитель: Пегас

Марк Брадзинский, проживающий по адресу: 72, авеню лорда Китченера, Кейптаун, Южная Африка, был застрелен в своем гараже из „беретты“ 28 июня в 00.30 Точка задержаны двое чернокожих подозреваемых но на следующий день отпущены за недостатком улик Точка расследование продолжается Точка конец»

На листе обычной письменной бумаги кто-то написал от руки. «Жан-Марк Люко, француз, паспорт № 233897, 28 августа в четыре пятьдесят дня сел на самолет, направляющийся в Израиль, компания „Эйр Франс“, рейс 252. Билет в оба конца, номер билета 55429786».

Саундерс вытащил список из восьми человек, достал ручку и поставил маленькие крестики напротив Мишеля Талбота и Марка Брадзинского. Теперь в списке остались только два имени: Йохан Сиранкевич из Лодзи, Польша, и Лев Журбин из Израиля.

— Не посылали запросы в Польшу и Израиль? — спросил он у Джима Салливана.

— Посылали, но как ты сам знаешь, получить информацию в Польше и Израиле не так-то и просто. Польша находится по другую сторону железного занавеса, а Израиль не очень любит нам помогать.

— Ничего страшного. Скорее всего сейчас это неважно. Может, Люко уже побывал в Польше, а может, еще не успел. Самым важным является то, что наш подозреваемый вылетел позавчера в Израиль и, будем надеяться, все еще там.

— Что ты собираешься делать?

— Отправлюсь на первом же самолете в Израиль. Узнайте, когда ближайший рейс на Израиль, ладно? И соберите как можно более полное досье на Жана-Марка Люко. Мне нужны подробности всей его жизни, начиная со дня рождения и кончая 28 августа. Такую информацию можно найти только в одном месте, в ДСТ.[13] Мне позарез нужна эта информация. Думаю, вы знаете, как ее достать, и понимаете, насколько это важно и срочно.

Том Батлер принес расписание рейсов «Эйр Франс».

— В четверть первого ночи есть рейс «Эйр Франс» на Тель-Авив, «Боинг-707». Следующий завтра утром, в семь пятьдесят. Тоже «Боинг», только рейс «Эль Аль» 341, из Нью-Йорка.

— Полечу на ночном, если вы успеете достать досье, — сказал Саундерс начальнику оперативного отдела ЦРУ.

Салливан посмотрел на часы.

— Пять минут девятого. Времени в обрез, поэтому ничего не могу обещать… Знаешь кафе «Париж» на Елисейских Полях рядом со станцией метро Франклина Рузвельта?

— Да.

— Хорошо. Поезжай туда и жди. Кто-то из нас приедет в «Париж» и расскажет, что нам удалось сделать. Мы позаботимся о твоем билете и обо всем остальном.

— Буду ждать в кафе.

— Об этой квартире не беспокойся. Мы все поставим на место.

— Через несколько дней это уже не будет иметь особого значения.

Джефф Саундерс открыл дверь и вышел на темную лестницу.

* * *

Без пятнадцати одиннадцать. Вот уже полтора часа Джефф Саундерс стоял у китайского бильярда, сделанного чикагской компанией «Готтлиб и сыновья». Во Франции трудно найти кафе без такого автомата. Нервы у него были на пределе. Он яростно дергал ручку, и серебряные шары катились к клоунам и грудастым девицам, расставленным по игровому полю. Сегодня удача отвернулась от него, и он никак не мог совершить удачный бросок. Джефф хотел сунуть в щель очередной франк, когда услышал за спиной:

— Можно?

Саундерс автоматически шагнул в сторону и позволил французу бросить в щель монету и присоединиться к игре. Его соперником был Жан Лапорт. Молодой француз положил сигарету на край автомата, сосредоточенно нахмурившись, послал шар и принялся энергично работать флипперами. Он негромко заговорил, не сводя внимательного взгляда с автомата. Саундерсу пришлось напрячь слух, чтобы услышать голос Лапорта за громким тиканием и звоном колокольчиков.

— Мы забронировали места и на ночной, и на утренний рейсы. «Эйр Франс» 272 вылетает сегодня ночью, а «Эль Аль» 341 завтра утром. Билеты возьмете в справочном бюро в «Орли» справа от главного входа. Покажете паспорт, и вам дадут билет… Теперь об информации на Люко, которую вы просили собрать. Наши друзья из… Вот черт, не получилось! — громко сказал он. — Ваша очередь, месье.

Саундерс прошептал:

— Говори быстрее.

Он дернул за ручку и начал терзать флипперы.

— Теперь что касается досье, которое вы просили достать. У наших друзей… я имею в виду наших друзей из ДСТ… есть досье на Люко, но они категорически отказались передать его нам хотя бы на минуту. Пришлось искать компромисс. Договорились, что с вами полетит их человек с досье. Во время полета вы ознакомитесь с материалами, а потом он заберет у вас папку и покинет вас в аэропорту «Лод».

— Значит, у них на самом деле есть досье на Люко, — задумчиво заметил Джефф Саундерс, уступая Лапорту место.

— Конечно. Оказывается, еще совсем недавно парень был крайним леваком.

— Ты уверен, что один из людей ДСТ сядет на мой самолет сегодня ночью?

— Они пообещали, но все будет зависеть от того, полетите вы или не полетите. — Лапорт нагнулся и яростно потряс автомат. — Они не хотят посылать человека просто так. Их агент сядет на самолет только после того, как убедится, что вы забрали свой билет.

— Как я его узнаю?

— Об этом не беспокойтесь. Он сам вас узнает.

— Вы получили официальное согласие от ДСТ?

— Никакого согласия у нас нет! — весело рассмеялся Лапорт. — Просто у нас свои методы. Одну секунду… — Он попал шаром прямо в клоуна с идиотским лицом, который тут же пустился в дикую пляску. — Я выиграл! — испустил победный клич француз. — Спасибо, месье. Может, в следующий раз вам повезет больше.

Саундерс положил на стойку десятифранковую купюру, допил коктейль и вышел из кафе.

Элегантный и безобразный, как жаба, «ситроен», который ему взяли напрокат в Париже, стоял на улице Галилея. Джефф поехал по пустынным улицам к Южной автостраде. Выходя из кафе, он посмотрел на часы. Четверть двенадцатого. Если поторопиться, то можно и успеть на ночной рейс в Тель-Авив. Через двадцать минут он будет в «Орли Хилтоне», заберет багаж и еще через десять минут приедет в аэропорт.

Джефф Саундерс нажал на педаль газа, едва успел проскочить на зеленый свет светофора, когда тот уже начал меняться на желтый, и выскочил на автостраду. Он был уверен, что на этот раз Жан-Марк Люко от него не уйдет.

Саундерс достал легкую панателлу и заметил приближающийся на огромной скорости белый «астон-мартин». Машина обогнала его, потом выскочила в его ряд и неожиданно резко затормозила, завизжав шинами. Джефф знал, что столкновение неминуемо, и весь напрягся. В последней отчаянной попытке избежать аварии он резко повернул руль вправо. «Ситроен» вышел из-под контроля и врезался в дорожное ограждение. Сильный удар, и он потерял сознание.

* * *

Джефф не хотел просыпаться. Нежные руки осторожно гладили его тело, голову, руки.

— С ним все в порядке, — ласково произнес приятный женский голос. — Ничего не сломано. Помогите перенести его в мою машину.

Его подняли чьи-то сильные руки, куда-то понесли и осторожно опустили на мягкое заднее сиденье машины. Он несколько раз услышал слово «куда?», прежде чем до него не дошло, что это обращаются к нему. Джефф с трудом пошевелил губами.

— «Орли Хилтон»… «Орли Хилтон»…

Через какое-то время машина остановилась, и он услышал тот же женский голос:

— Помогите мне, пожалуйста, отнести этого месье в его номер… Нет, ничего серьезного. Легкая авария. Обычный шок и несколько ушибов.

Саундерсу помогли выбраться из машины, под руки провели через вестибюль и ввели в лифт. Мужчина продолжал задавать вопросы, а девушка твердила:

— Все будет в порядке… Все будет в порядке…

Джеффа очень осторожно уложили на кровать. Потом приятный голос произнес:

— Большое спасибо. Теперь я справлюсь сама. Я пригляжу за ним.

— Звоните, если что-нибудь понадобится, — сказал мужчина. — Спокойной ночи, мадемуазель.

Саундерс опять потерял сознание и очнулся, как ему показалось, через много часов. В чувство его привел холод на лбу. Он медленно открыл глаза.

Джефф Саундерс лежал на кровати в своем номере. В комнате было темно, только луна заглядывала через открытые шторы. Он с удовольствием полной грудью вдохнул свежий ночной воздух и неожиданно понял, что обнажен выше талии. Услышав негромкий звук, повернул голову направо.

На соседней кровати сидела девушка и прижимала к его лбу влажное полотенце. Лунный свет посеребрил белокурые волосы и обрисовал на фоне открытого окна стройную фигуру. Девушка увидела, что он пришел в себя, но не сказала ни слова. Вместо этого она осторожно погладила его лицо, щеки, лоб. Когда Джефф застонал, она нагнулась над ним.

— На вашем лице синяки, — ласково проговорила девушка, — но через несколько дней они пройдут.

— Кто вы? — с большим трудом сказал американец.

— Американские друзья называют меня Крис.

— Откуда вы знаете, что я американец? — спросил он, приподнимаясь на локтях.

Крис рассмеялась.

— Я привезла вас в гостиницу и раздела. Я видела ваши документы. Вас зовут Джефф Саундерс.

— К чему такие хлопоты? Почему вы привезли меня в «Орли Хилтон»?

— Вы мне не поверите, — не сразу ответила Крис.

— А вы попробуйте. Вдруг поверю.

Девушка встряхнула длинными волосами и пожала плечами.

— Как-нибудь, может и попробую. А пока вам придется удовольствоваться тем, что я встревожилась, подбежав к вашей машине, и увидела вас без сознания.

Силы начали медленно возвращаться к Джеффу Саундерсу. Он показал на небольшой бар, стоящий у окна.

— Не выпьете со мной?

— Я вам что-нибудь принесу.

Виски обжигающим потоком промчалось по венам, и в голове начало проясняться. Он неожиданно сел и воскликнул:

— Господи, который час? Когда вы меня сюда привезли?

Кристина посмотрела на часы и ответила:

— Четверть второго.

Джефф тихо выругался, и она рассмеялась.

— Раз начали ругаться, значит, все в порядке.

— Это вы сидели за рулем «астон-мартина»? Почему… — Саундерс неожиданно замолчал.

Девушка быстро встала и двинулась к двери.

— Пожалуй, мне пора… — Она оглянулась и озабоченно поинтересовалась: — Вы уверены, что все в порядке? Я вам больше не нужна?

— Нужны, Крис, — жалобно ответил Джефф Саундерс.

Кристина вернулась и села на край кровати. Потом положила руку на простыни и спросила:

— Что вы хотите?

— Я хочу, чтобы вы остались, — ответил он, как влюбленный юноша.

Кристина молча посмотрела ему в глаза, и неожиданно все стало просто, как в сказке.

* * *

В шесть часов утра он выскользнул из-под одеяла и быстро оделся. Потом поцеловал густую копну белокурых волос, рассыпавшихся по подушке, нежно дотронулся до голого плеча, которое выглядывало из-под одеяла, и на цыпочках двинулся к двери, унося с собой воспоминания о волшебной ночи. В такси по дороге в «Орли» он сидел с закрытыми глазами и видел перед собой лицо Крис. Это классическое лицо в первый раз он увидел на фотографии в черной кожаной рамке на комоде в квартире Жана-Марка Люко.

9

В Тель-Авив Джефф Саундерс полетел в первом классе «Эль Аля». В соседнее кресло села высокая голубоглазая девушка с длинными каштановыми волосами. Ее можно было бы назвать хорошенькой, если бы не кислое выражение лица и невзрачное платье. Когда она надела очки и сурово посмотрела на него, как строгая учительница на нерадивого ученика, ему стало совсем тоскливо. С другой стороны, он испытал чувство, похожее на облегчение. Давно ему не приходилось сидеть с женщиной, которую ему не нужно было очаровывать. Поэтому он ответил невинной улыбкой, когда она спросила:

— Где вы были ночью? Я до последнего ждала в «Орли». Из-за вас мне пришлось провести ночь в гостинице аэропорта.

— Мне ужасно жаль. — И показав на свое распухшее лицо, Джефф добавил: — У меня была потрясающая ночь любви.

— Очень смешно.

— Я так и знал, что вы мне не поверите, — пожал плечами американец и с аппетитом набросился на завтрак. Он огляделся по сторонам и облегченно вздохнул, когда увидел, что, кроме них, в салоне первого класса, было только два пассажира да и те сидят в трех рядах впереди. — Вы все время работаете на ДСТ? — скептически поинтересовался он, проглотив поломлета.

— Не ваше дело. Вы должны спрашивать только об интересующем вас человеке. Я долечу до Тель-Авива и передам вам информацию, которая у нас есть на него. Больше ни на какие вопросы я отвечать не намерена.

— Но скажите, пожалуйста, — не удержался Саундерс от того, чтобы не подразнить ее, — не будет ли это выглядеть немного странным, если вы полетите со мной в Тель-Авив и потом вернетесь на том же самом самолете в Париж? Или вы в своей лавочке не задумываетесь над такими мелочами?

Француженка впервые улыбнулась.

— Не беспокойтесь, — гордо ответила она. — Мы задумываемся и не над такими мелочами. В Тель-Авиве я пересяду на другой самолет и полечу на Дальний Восток с остановками в Тегеране и Дели. В Тегеране меня будет ждать телеграмма из Парижа. Директор потребует, чтобы я немедленно возвращалась обратно. Так что я вернусь в Париж завтра на рассвете, и никому и в голову не придет связать меня с вами.

— Ну ладно… Давайте перейдем к делу. С кем я имею удовольствие говорить?

— Мадемуазель Лерой, — ответила девушка, подчеркнув слово «мадемуазель».

Из огромной самолетной сумки, стоящей на полу у ее ног, мадемуазель Лерой достала два коричневых конверта, помеченных в углу черными чернилами — «1» и «2», и вытащила из первого пачку фотокопий документов. Судя по всему друзья Джима Салливана из ДСТ были осмотрительными людьми. Сразу после того, как Саундерс ознакомится с досье, мадемуазель Лерой уничтожит копии, и никто не сумеет доказать, что досье на Ж.-М. Люко когда-либо покидало архивы ДСТ.

Девушка начала негромко читать:

«Жан-Марк Люко родился в Париже 11 марта 1940 года. Отец, Роберт Люко, физик. Мать, Анна-Мария, девичья фамилия Монтзель, родилась в Нанси. Отец был арестован гестапо в августе 1940 года. Сначала Роберт Люко сидел во французских тюрьмах, потом его перевезли в Германию. Он сидел в Бухенвальде, Нонгамме и Маультхаузене. В Маультхаузене следы Роберта Люко обрываются. После войны Красный Крест выяснил, что он умер при переезде, но место смерти: Маультхаузен или какой-то другой концентрационный лагерь, неизвестно. Мать, Анна-Мария, умерла во время допроса 15 февраля 1942 года. Ее пытали в парижских подвалах Сюрте, где в годы оккупации размещалось гестапо.

Жана-Марка взял брат матери, Карл Монтзель, отец большой семьи. С раннего детства Люко был неуравновешенным ребенком, что явилось, скорее всего, результатом отсутствия материнской ласки. Ему часто снились кошмары. Он дрался с другими детьми и почти все время проводил один. Дважды Жан-Марк убегал от дяди. Когда мальчик подрос и достиг возраста для поступления в лицей, Карл Монтзель рассказал племяннику, что случилось с его родителями. Жан-Марк перенес ужасное потрясение и исчез на несколько недель. Полиция нашла его в лесу рядом с Монт-Валарьеном, где находится мемориал в честь французов, погибших от рук нацистов. Доктора тщательно осмотрели мальчика, но не нашли никаких серьезных отклонений. Они только посоветовали проконсультироваться у психиатра, но у дяди Жана-Марка не было для этого денег.

Как бы то ни было, Жану-Марку Люко удалось справиться со многими проблемами. Он быстро возмужал и поступил в Сорбонну, где изучал историю, философию и французскую культуру. Во время учебы в Сорбонне заразился левацкими настроениями и вступил в коммунистическую партию. Был активным коммунистом, но больше всего Люко интересовала антигерманская пропаганда и деятельность. В июне 1958 года, в феврале и апреле 59-го, в январе, марте, апреле и сентябре 60-го его арестовывала полиция по обвинению в организации студенческих манифестаций против Западной Германии и визитов канцлера Аденауэра во Францию. Жан-Марк Люко быстро стал большим авторитетом в истории нацизма и гитлеровской политики геноцида. Он организовывал встречи и семинары для членов партии, возглавлял партийную делегацию во время поездки по концентрационным лагерям в Германии и Польше. Вернувшись домой, перенес серьезный психический срыв и три месяца лечился сном в психиатрической лечебнице в районе Луары.

В досье имеется медицинское заключение, сделанное перед выпиской из лечебницы доктором Савиджем, его лечащим врачом. Доктор обращал особое внимание на неуравновешенность пациента. Временами он производил впечатление абсолютно нормального человека, но скорее всего, предсказывал Савидж, Люко будет страдать от приступов депрессии и паранойи или даже лелеять мысли, которые могут привести к насилию.

В 1960 году Жана-Марка Люко призвали на воинскую службу. Здесь есть письмо, которое он написал любимой девушке… ее зовут Сильвия Дюрок. В письме Жан-Марк угрожает совершить самоубийство. Среди прочих вещей он написал: „Призраки моих родителей ни на минуту не оставляют меня в покое, преследуя и днем, и ночью. Не могу прогнать из памяти воспоминания об отце и матери, не могу жить с постоянными мыслями об их ужасной судьбе“. Нам неизвестно, пытался ли он на самом деле совершить самоубийство или только хотел запугать девушку, но из другого письма мы узнаем, что Жан-Марк решил вступить в Иностранный Легион. Там он надеялся добиться того же самого, бросаясь в самое пекло.

Люко послали в Алжир, где он отличился храбростью. Все офицеры очень высоко отзывались о нем. Майор де Валери, например, написал 18 января 1961 года: „Люко дисциплинированный солдат, хотя и не очень общительный. В бою никто не может сравниться с ним в храбрости. Он поднимает в товарищах боевой дух. Люко самый меткий стрелок Первого парашютного полка Легиона“. Для информации: Жан-Марк Люко выиграл все чемпионаты во французской армии с 1960-го по 1964-й годы. В 1961 году его послали в офицерскую школу, и по возвращении в Алжир он продолжал показывать чудеса героизма. Некоторые источники утверждают, что Люко отличался необыкновенной жестокостью по отношению к гражданскому населению. Позже психиатры увидели в этом новые подтверждения его неустойчивости психики и поставили диагноз: скрытая форма шизофрении. Наполовину Жан-Марк был коммунистом, которого преследовали воспоминания о нацистских зверствах, а на вторую половину — безжалостным офицером из Иностранного Легиона.

В конце 1964 года после краткого периода службы офицером Люко демобилизуется и возвращается во Францию. После возвращения следует длинная цепь неудач и психических срывов. Он пытается писать, работает во многих левацких газетах и журналах. Несколько его статей опубликовано. Люко написал плохую повесть о лагерях смерти и повсюду встретил отказ. Какое-то время зарабатывал на хлеб преподаванием в лицее. В конце 66-го года Жан-Марк попытался покончить с жизнью и перерезал себе вены. Врачи с большим трудом спасли его. В 67-м году снова провел несколько месяцев в психиатрической клинике. В 68-м после советского вторжения в Чехословакию выходит из коммунистической партии. Его арестовывают в Париже и сажают в тюрьму за участие в майских беспорядках 68 и 69-го годов. В 71-м очередная попытка самоубийства, на этот раз при помощи снотворного, но доза оказалась слишком мала. С 1967 года Жан-Марк работает неполный рабочий день рецензентом в издательстве „Фонтеной“. Он специализируется на нацистской Германии, уничтожении коммунистов, участников Сопротивления и евреев. Как рецензент „Фонтеноя“ совершил несколько поездок в Германию и Австрию, где активно работал в архивах.

Тем временем два брата его отца, которые жили в Нице, умерли и оставили небольшое наследство, достаточное для скромного существования. Люко опубликовал несколько статей в „Новом наблюдателе“ и одно время даже поддерживал шапочное знакомство с Жаном-Полем Сартром. Помогал французскому телевидению снимать фильм в ознаменование десятой годовщины ареста Адольфа Эйхмана.

Эти годы Жан-Марк прожил один, практически без друзей. Его никогда не видели с девушками. И вдруг, совсем недавно, в марте этого года, Люко стал появляться с очень красивой девушкой по имени Кристина де ля Малейн.»

— Крис для американских друзей, — прошептал Джефф.

— Что вы сказали? — резко спросила мадемуазель Лерой.

— Ничего. Совсем ничего. Пожалуйста, продолжайте.

— Кристина де ля Малейн из старинной аристократической семьи. Де ля Малейны владеют знаменитым шато де Бельвуар на Луаре. Они до сих пор живут в одном крыле замка. Кристина имеет прекрасное образование: степени по литературе и философии в Сорбонне, много путешествовала по Германии, Соединенным Штатам и Дальнему Востоку.

Мы не знаем, как и где они познакомились, но знаем, что роман начался в марте этого года. С тех пор Кристина и Жан-Марк неразлучны. Они всюду ходили вместе, и, по словам консьержки Люко, мадемуазель де ля Малейн часто ночевала у него на квартире. Роман вызвал значительное удивление у всех, кто знал их. Кристину, красавицу из высшего света, постоянно окружали толпы красивых и богатых молодых кавалеров. Она неожиданно влюбляется в человека, которого при всем желании нельзя назвать ни красивым, ни богатым.

— Чужое сердце потемки… — прошептал Джефф.

Мадемуазель Лерой подарила ему очередной неодобрительный взгляд.

— С мая этого года Жан-Марк Люко много путешествует. Хотите знать, куда и когда он ездил?

Джефф Саундерс кивнул.

— С 5 по 10 мая Люко был в Вене, летал на «Эйр Франс» туда и обратно. 12 мая летит в Штутгарт на «Эйр Франс» и возвращается на следующий день на «Люфтганзе». 6 и 7 июня вторая поездка в Штутгарт. 15 июня — Южная Африка на «Южноафриканских Эйруэйз», в Париж вернулся 29 июня. 22 июля летит в Канаду и Соединенные Штаты на «ТУЭ», 26 августа возвращается во Францию. 29 августа — Израиль, покупает билет на «Эйр Франс» в оба конца.

Даты путешествий в точности совпадали с датами убийств.

— Кристина де ля Малейн ездила с ним? — поинтересовался Саундерс.

Мадемуазель Лерой заглянула во второй конверт.

— Этого мы не знаем. Если бы она ездила с ним, то это было бы в досье. Так как здесь ничего нет, то остается предположить, что Люко путешествовал один. Или по крайней мере один летал на самолетах. Конечно, они могли добираться отдельно и встречаться уже за границей. Подождите минуту… может, это вам пригодится. Консьержка рассказала, что у Кристины есть ключ от квартиры Люко и что она иногда приходила туда, когда его не было в Париже. Но во время поездок Люко в Америку и Южную Африку она ни разу не видела мадемуазель де ля Малейн. Не знаю, важно это или нет…

Француженка продолжила листать документы.

— Здесь заключения психиатров, донесения о его передвижениях, копия водительского удостоверения и удостоверения личости, паспорта, записи разговоров с консьержкой, разрешения на огнестрельное оружие, его статьи… Хотите взглянуть?

— Да, пожалуйста.

Саундерс внимательно просмотрел фотокопии документов. Большую часть оружия Жан-Марк купил в мае и июне, перед первым убийством.

— У вас случайно нет его фотографии?

Мадемуазель Лерой протянула два снимка. На первом Джефф увидел молодого человека с пронзительными черными глазами. У него был широкий лоб, растрепанные волосы, тонкие нервные губы и небольшой подбородок. Даже на черно-белой фотографии в глаза бросалась бледность Люко. С юного, довольно приятного лица смотрели черные глаза, горящие яростным огнем.

Вторая фотография, похоже, была сделана совсем недавно. Скорее всего Жан-Марк и Кристина не знали, что их снимают. Их сфотографировали, когда они выходили из дома Люко. У Жана-Марка был усталый вид. Он обнимал девушку за талию. Она казалась выше его, хотя это и могло быть оптическим обманом. На худом Люко была рубашка с отложным воротником и плащ. Он отпустил неровную бородку, наверное, для того, чтобы спрятать слабый подбородок. Жан-Марк являл собой олицетворение горя и боли.

Шорох бумаг напомнил Джеффу о присутствии мадемуазель Лерой.

— Думаю, это тоже может вас заинтересовать. — Девушка протянула фотокопию квитанции из парижского отделения банка «Лионский кредит». Из нее следовало, что Жан-Марк Люко 20 мая открыл счет (К/459768) и положил на него сто тысяч франков.

— Почти двадцать тысяч долларов, — удивленно покачал головой Джефф Саундерс.

— Обратите внимание, что деньги были внесены наличными, — добавила мадемуазель Лерой.

* * *

Международный аэропорт Земли Обетованной встретил их раскаленным воздухом, наверное, прямо из Гехенна. Эта долина близ Иерусалима олицетворяла для древних иудеев ад.

Выйдя из самолета, Джефф Саундерс немедленно снял пиджак, но рубашка тут же намокла от пота и неприятно прилипла к телу. Не без зависти он посмотрел вслед неприступной мадемуазель Лерой, которая двинулась к прохладному залу ожидания для транзитных пассажиров. Его уже ждали у справочного бюро. Равнодушным монотонным голосом девушка приветствовала Джеффа Саундерса по-английски:

— Добро пожаловать в Израиль, мистер Саундерс! Парижское отделение «Америкэн Экспресс» попросило забронировать вам номер в «Тель-Авив Хилтоне». «Мустанг» с кондиционером ждет на парковочной стоянке аэропорта, номер 283786. Распишитесь, пожалуйста, здесь и здесь. — Она сунула ему пачку туристских проспектов, на которых увешанные фотоаппаратами американцы с толстыми сигарами во рту и с довольными улыбками хлопали по спинам жителей кибутцев. Израильтяне были в шортах и национальных шапочках, которые назывались «тембел», что означает «идиот» на иврите, наверное, потому что придавали своим владельцам совершенно глупый вид.

— Чаще всего мы просим сообщить об обратном полете не позднее семидесяти двух часов до вылета, но по соглашению, подписанному «Америкэн Экспресс» и «Эль Аль», этот срок сокращен до трех часов. Будем надеяться, что самолет не будет переполнен… Я уверена, что вам понравится в Израиле, мистер Саундерс. Шалом.

Джефф механически улыбнулся в ответ, взял чемодан и вышел на залитую испепеляющим полуденным солнцем площадь.

Серебристо-зеленый «мустанг» стоял в той части парковочной стоянки, где находились взятые напрокат машины. На переднем сиденье лежала карта дорог Израиля, которую Саундерс внимательно изучил. Это было его первое посещение Израиля. Он боялся, что Аскелон, городок, в котором жил Лев Журбин, находится далеко от Тель-Авива. Джефф приятно удивился, когда узнал, что этот старинный город, основанный много лет назад филистимлянами и отстроенный израильскими эмигрантами, расположен в каких-то сорока милях от аэропорта. Вместо того, чтобы тратить драгоценные минуты на поездку в отель, можно поехать из Лода прямо в Аскелон и наверстать хотя бы часть того времени, которое он потерял ночью с Кристиной. Саундерс включил на полную мощность кондиционер, снял ручной тормоз и с привычным визгом шин рванул с места.

Дорога дрожала от марева, над опаленными полями повисла густая дымка. В два часа Джефф свернул направо, проехал мимо величественных развалин старого города и попал в новый город. Улицы словно вымерли. Все горожане прятались от жары за опущенными шторами в больших белых многоквартирных домах, и только считанные люди сидели под серыми зонтиками уличных кафе.

Саундерс без особого труда нашел улицу Бьялик. Тихая узкая улочка, с обеих сторон обсаженная высокими деревьями, спускалась к морю. В нескольких сотнях ярдов виднелись золотой песок и белые барашки волн, лениво набегающих на берег. Дом 18, маленький коттедж, сверкал на солнце. Перед домом раскинулась аккуратно подстриженная лужайка. Саундерс оставил «мустанг» у тротуара и по петляющей тропинке, выложенной красноватыми камнями, пошел к дому.

Американец уже поднес руку к звонку, когда заметил, что дверь приоткрыта. Он дважды постучал и, не дождавшись ответа, вошел в дом.

Прихожей не было, и Джефф Саундерс сразу очутился в просторной гостиной. Он остановился и удивленно огляделся по сторонам. Гостиная была наполнена людьми. Большинство присутствующих были в черном. Три женщины, одна молодая и две довольно пожилые, сидели на диване напротив входной двери. Какой-то старик утешал одну из пожилых женщин. Он держал ее за руку и похлопывал по плечу.

Очень молодой офицер в рубашке цвета хаки с открытым воротником сидел на низенькой скамеечке чуть в стороне от остальных. Группа тихо переговаривающихся пожилых мужчин и женщин расположилась полукругом. Когда на пороге появился Джефф Саундерс, все разговоры смолкли.

В углу комнаты, на маленьком столике, горела одинокая свеча. Все зеркала и картины на стенах были закрыты черной тканью.

Молодой офицер встал и тихо подошел к Саундерсу.

— Шалом, — негромко поздоровался он.

— Вы говорите по-английски? — так же тихо спросил Джефф Саундерс.

— Да.

— Меня зовут Джефф Саундерс. Я прилетел из Парижа, чтобы поговорить со Львом Журбиным.

Юноша тяжело вздохнул и опустил глаза.

— Я его сын. Извините, мистер Саундерс, но вы опоздали. Позавчера Лев Журбин умер. Сейчас у нас семидневный траур.

* * *

В очередной раз Джеффу Саундерсу пришлось почувствовать горькое унижение поражения.

— Вы не могли бы выйти со мной на минутку? — спросил он у Журбина-младшего.

Офицер вышел вслед за ним на жаркую улицу. Не обращая внимания на жару, американец двинулся к морю. Журбин догнал его и пошел рядом.

— Я думал… я надеялся спасти жизнь вашего отца, но опоздал.

По лицу молодого Журбина пробежало удивление.

— Спасти жизнь отца?

Теперь настала очередь Саундерса удивляться. Он хотел спросить, удалось ли задержать убийцу, но решил не задавать прямых вопросов.

— Как… как умер ваш отец?

Они дошли до конца улицы и сейчас стояли перед безбрежной синей гладью.

Израильтянин показал вперед.

— Отец утонул позавчера в море. После обеда он обычно ходил купаться. Как видите, в это время на берегу никого нет. Мы все время предупреждали его, что он заплывает слишком далеко, но он не обращал на нас внимания. Отец забывал, что ему далеко за шестьдесят и силы уже не те, что раньше.

Джефф Саундерс попытался скрыть изумление.

— Лев Журбин купался позавчера один в море и утонул?

— Да, с ним никого не было. Только на этот раз он не стал заплывать далеко. Утонул прямо у берега. Его тело нашли, примерно, через час.

У Саундерса неожиданно появилось ощущение, что нить, за которой он шел так долго и с таким трудом, вот-вот порвется и исчезнет.

— Ваш отец случайно не встречался несколько дней назад с одним молодым французом?

— Вы имеете в виду Люко? Жана-Марка Люко? Конечно, он приезжал к нам. Жан-Марк приехал вечером накануне смерти отца. Он собирался погостить несколько дней, но на следующее утро неожиданно сказал, что ему нужно срочно возвращаться в Париж. Перед обедом отец отвез его в аэропорт. Мать сказала, что из аэропорта отец вернулся сам не свой, очень расстроенный и усталый. Как мы ни уговаривали его отменить послеобеденное купание, он отказался. Это его и убило. — Молодой Журбин на мгновение замолчал и посмотрел на американца. — Но откуда вы знаете о Люко? И кто вы такой, позвольте вас спросить?

Саундерс решил, что сейчас не время играть в кошки-мышки.

— Я сотрудник Интерпола. Мы получили информацию, что молодой француз по имени Жан-Марк Люко собирается убить вашего отца, и я срочно вылетел в Израиль, чтобы спасти его.

Глаза молодого офицера широко раскрылись.

— Жан-Марк собирался убить моего отца? — ошеломленно переспросил он. — Никогда не слышал ничего более глупого. С какой стати Жану-Марку убивать своего благодетеля и самого лучшего друга?

— Ваш отец и Люко были друзьями? — Теория Саундерса затрещала по всем швам.

— Конечно, они были друзьями! Мой отец много лет делал для Люко все, что мог. Регулярно посылал деньги и подарки. Он хотел, чтобы Жан-Марк ни в чем не нуждался. Отец даже дважды ездил во Францию, чтобы встретиться с ним. Примерно, раз в месяц они писали друг другу письма. Жан-Марк был для моего отца словно приемный сын. Люко никогда не приезжал в Израиль, и поэтому я познакомился с ним только два дня назад. К сожалению, мы практически не разговаривали. Они с отцом заперлись в кабинете и проговорили всю ночь. Им о многом нужно было поговорить. Отец плакал, как ребенок. Я вам уже сказал, что он вернулся из аэропорта страшно расстроенный. И после всего этого вы мне говорите, что Жан-Марк хотел убить отца. Не смешите меня!

Джефф Саундерс изумленно уставился на молодого израильтянина.

— Почему Люко и ваш отец были так близки?

По лицу молодого человека пробежала тень, как будто вопрос навеял неприятные воспоминания.

— Во время войны отец служил в Красной армии и попал в плен к немцам. Его отправили в концентрационный лагерь, где он подружился с отцом Жана-Марка, Робертом Люко. Они были друзьями до самой смерти Роберта. Каким-то чудом отцу удалось выжить, а Роберт Люко умер. Он умер на руках у моего отца.

Значит, вот какая трагедия произошла много лет назад в 13-м бараке в Дахау.

* * *

Джим Салливан встречал Саундерса в аэропорту «Орли». Джефф хотел упрекнуть начальника оперативного отдела ЦРУ в пренебрежении правилами конспирации, но промолчал. Сейчас было не время для шуток. Всю дорогу в Париж Саундерс задавал себе вопросы, на которые не мог ответить.

— Джим, я ничего не понимаю, — в отчаянии воскликнул он.

Салливан молча ждал продолжения.

— Все страшно запуталось. В Израиль я помчался по горячим следам Люко. По дороге в аэропорт попал в аварию, которую подстроила его подружка, и опоздал на ночной рейс. До сих пор не пойму, откуда она узнала, кто я такой и что преследую ее Ромео. Тогда мне казалось, будто авария лишний раз доказывает, что я на правильном пути, что Люко у меня почти в руках. Я думал, что на этот раз не опоздаю. Но прилетел в Израиль и узнал совсем невероятные вещи. Оказывается, Люко улетел из Тель-Авива домой еще сорок восемь часов назад, то есть, когда я еще находился в Париже. Но это означает, что Кристина де ля Малейн напрасно подстраивала аварию и задерживала меня. И в довершение ко всему выяснилось, что Люко не убивал Льва Журбина. Вы не поверите, но Журбин любил его, как сына. Я все проверил. То, что Люко покинул Израиль, когда Журбин был еще жив, несомненно. Он не оставался, чтобы убить Журбина и представить все, как будто тот просто утонул, не рассчитав сил. А в разговоре с сыном Льва Журбина я узнал и вовсе невероятную новость. Оказывается, отец Люко тоже сидел в 13 бараке в Дахау.

Вы мне можете объяснить, что все это значит? Все это время Жан-Марк потихоньку убивал направо и налево, верша свой суд, и внезапно все закончилось. Я уже не говорю о том, что сам Люко исчез. Испарился! Где, черт побери, этот месье Люко, Джим? Он вернулся во Францию?

Начальник оперативного отдела ЦРУ покачал головой.

— Мы тоже в полном тумане. Нам известно, что Люко сел на самолет в Тель-Авиве, который летел в Париж. Самолет сделал три посадки: в Вене, в Мюнхене и в Женеве. Скорее всего, он сошел в одном из этих городов, поскольку в Париж он не прилетел.

— Но он мог пересечь границу на поезде или машине.

— Вполне возможно, — безнадежно махнул рукой Джим Салливан. — Сам знаешь, как поверхностно проверяют документы на поездах и дорогах.

Саундерс повел Салливана в маленький бар, который находился в подвале аэропорта, и выпил два стаканчика виски один за другим. Потом долго сидел, закрыв лицо ладонями.

— Что ты сейчас собираешься делать? — осторожно поинтересовался Джим.

— А что тут остается? Только одно — проверить восьмого человека из списка, поляка из Лодзи. Через полтора часа есть рейс в Варшаву. Я решил лететь на нем. Поляк — моя последняя надежда. Люко должен быть там. На поляке список заканчивается.

— Может, Люко сошел в Вене и полетел в Варшаву?

— Возможно… — Джефф Саундерс замолчал и внезапно ударил кулаком по стулу. — Господи, Джим, я думал, что все уже ясно, а теперь, похоже, все придется начинать сначала.

— Не расстраивайся, Джефф. — Джим Салливан подбадривающе улыбнулся. — Поезжай в Варшаву. У нас там есть люди, они тебе помогут. Я уверен, что ты докопаешься до правды.

— Хватит, Джим. Мне не двенадцать лет.

Салливан проводил Саундерса до автобуса в «Ля Бурже». В аэропорту «Ля Бурже» Джефф подошел к стойке польской авиакомпании «ЛОТ» и купил билет в Варшаву в оба конца на одиннадцатичасовой рейс. Прошел в очередной раз таможню и сел в комнате ожидания вместе с польскими инженерами, ожидающими начала посадки.

Но ему так и не удалось в тот вечер вылететь в Варшаву.

* * *

— Месье Саундерс! Месье Джефф Саундерс! Пожалуйста, подойдите к справочному бюро. Вам очень срочный звонок. Месье Джефф Саундерс, пожалуйста, подойдите к справочному бюро. Спасибо.

Сначала Джефф не мог поверить своим ушам. Его имя и фамилию открытым текстом передали по радио на весь аэропорт! Салливан должно быть совсем сошел с ума, мысленно покачал он головой. Еще не прошло и сорока восьми часов, как Ричардс вешал ему на уши лапшу о конспирации и о том, что Париж битком набит китайцами… Или ребята из парижского отдела ЦРУ совсем спятили, или произошло что-то настолько важное, что они решили наплевать на все меры предосторожности.

Он подошел к справочному бюро.

— Я Джефф Саундерс.

— Месье Саундерс, вам срочный звонок. Пройдите, пожалуйста, в кабину номер 1. Она стоит в самом углу.

Джефф вошел в кабину и снял трубку.

— Джефф?

Он сразу узнал голос.

— Да, Крис, — после долгого молчания ответил американец.

— Джефф, тебе нечего делать в Польше!

Саундерс молчал, не зная, что сказать.

— Я с самого утра разыскиваю тебя. Обзвонила все авиакомпании. Я хотела предупредить тебя, что Сиранкевич не в Польше. Сиранкевич здесь, в Париже. Он нелегально эмигрировал во Францию в 1948 году.

— Почему ты рассказываешь мне это?

С каждой секундой в голосе Кристины де ля Малейн слышалось все больше и больше отчаяния.

— Хочу предотвратить очередное убийство. Пришло время остановить это безумное кровопролитие.

— Почему ты не скажешь об этом Люко вместо того, чтобы устраивать аварии и спать с его врагами?

— Я не хочу больше его видеть. Можешь передать ему, что я никогда не хочу его видеть.

— Ты не любишь его?

— Нет.

— О, Господи, — заорал он в трубку, — что же тогда происходит?

— Надеюсь, ты никогда этого не узнаешь, — мрачно ответила Кристина де ля Малейн. — У тебя есть, на чем писать?

— Да.

— Тогда записывай. Йохан Сиранкевич живет по адресу: дом 75, улица Чаутемпс, это на Монмартре. Он живет один в двухэтажном доме.

— Ну и что дальше?

— Жан-Марк собирается убить Сиранкевича сегодня ночью. Ты можешь спасти его, если поспешишь.

— Ладно.

— Джефф?

— Да.

— Будь осторожен, я тебя умоляю. Он вооружен.

Саундерс повесил трубку.

* * *

Джефф вышел из такси на перекрестке, примерно в сотне ярдов от дома 75 и посмотрел на часы. Водитель сдержал слово. Доехать от «Ля Бурже» до Монмартра за двадцать минут — настоящий подвиг.

Саундерс медленно двинулся по улице, стараясь держаться в тени домов. Сиранкевич жил в высоком узком доме из серого камня, который напомнил ему Амстердам с его старинными узкими домиками. Джефф в последний раз посмотрел по сторонам. Улица была темна и пустынна. Он внимательно оглядел дом и увидел слабый свет, пробивающийся из-за закрытых шторами окон на втором этаже.

Джефф Саундерс легко открыл отмычкой дверь и оказался в темной прихожей. Не дожидаясь, когда глаза привыкнут к темноте, медленно пошел вперед и чуть не врезался в стоящий у правой стены комод. Он обогнул препятствие и осторожно двинулся дальше. Наконец его рука коснулась перил лестницы. Джефф пошел на цыпочках наверх, умоляя Бога, чтобы старые деревянные ступеньки не заскрипели под его весом. На втором этаже остановился в темном коридоре и прислушался. Инстинкт подсказал, где находится дверь. Он медленно повернул ручку и, затаив дыхание, осторожно открыл. Джефф очутился в огромной спальне с незастеленной кроватью. Увидев, что в комнате никого нет, вернулся в коридор и закрыл за собой дверь.

Молча двинулся к следующей двери. Она была слегка приоткрыта, через щель пробивалась узкая полоска желтого света. Джефф Саундерс снова затаил дыхание и медленно толкнул дверь. Она бесшумно открылась на хорошо смазанных петлях, и его взору открылась удивительная картина.

Он стоял на пороге огромного кабинета, вдоль стен которого тянулись старинные шкафы со стеклянными дверцами. Из шкафов блестящими невидящими глазами смотрели сотни чучел животных, птиц и ящериц. Повсюду, до самого потолка, висели книжные полки. А над красивым мраморным камином между старинными испанскими пиками красовалась большая голова льва. Окна были закрыты кроваво-красными бархатными шторами.

Дальний конец комнаты был погружен в полумрак. На огромном секретере эпохи Людовика XVI из красного дерева горела медная лампа. Поверхность для письма закрывала тисненая черная кожа, прибитая блестящими медными гвоздями. Рядом с пепельницей в форме черепа на секретере лежала голова, плечи и две длинные белые руки. Из маленькой дырочки посреди широкого лба сочилась тоненькая струйка крови. Маленькая лужица крови уже засохла на черной коже рядом с лампой.

Скорее всего хозяина застрелили, когда он сидел за секретером. Наверное, пуля вошла в голову. Он дернулся вверх и упал на стол. Смерть наступила мгновенно. Джефф разглядел на трупе черное шелковое кимоно.

Саундерс осторожно вошел в комнату, сделал два шага и услышал тихий звук. Почувствовав за спиной движение, начал поворачиваться, но было уже поздно. Что-то твердое ударило его по затылку, и перед глазами вспыхнула ослепительная боль.

* * *

Джеффа Саундерса разбудил звон далеких церковных колоколов, пробивших полночь. Он был привязан к старинному испанскому стулу с высокой спинкой. Тонкая нейлоновая веревка больно впилась в кожу. Джефф попытался пошевелиться, но у него ничего не получилось.

Раздался едва слышный звук. Краешком глаза Саундерс попытался увидеть, откуда он раздался. Перед ним, как и раньше, на секретере лежал мертвый человек.

За спиной послышались тихие шаги. Худощавый человек с опущенными плечами подошел к секретеру и повернулся. Перед Джеффом стоял Жан-Марк Люко с взлохмаченными волосами. Люко был во всем черном, на бледном лице темнела щетина. В вяло повисшей руке он держал «люгер».

— Вы знаете, кто я, — проговорил Люко едва слышным голосом, не обращая никакого внимания на труп Сиранкевича. — И я знаю, кто вы.

Саундерс молчал.

— Я не стал засовывать вам в рот кляп. Едва ли вы станете звать на помощь. Но даже если попытаетесь это сделать, ничего не изменится. Слишком поздно, все кончено.

Джефф Саундерс облизнул потрескавшиеся губы и хрипло спросил:

— Почему?

— Сиранкевич был последним. Я убил всех: Драгунского, Слободина, Талбота, Брадзинского… всех.

Саундерс молчал.

— Он был последний, — повторил Жан-Марк Люко, и его мертвые глаза победно сверкнули. — Пора опускать занавес. Охота окончена. Я отомстил. Теперь пришла моя очередь уйти. Надеюсь, наконец мне удастся отдохнуть. Мне и моему отцу. Эти люди сидели с ним в Дахау. Вы ведь знаете об этом? Они вместе сидели в 13-м бараке… Всего одну ночь. И они получили по заслугам. Я убил всех.

— Но почему? — очень тихо спросил Саундерс.

Люко посмотрел на него безжизненными глазами.

Потом сложил руки на груди и очень медленно ответил:

— Они убили моего отца. Разорвали на части и съели.

* * *

Долгое молчание, последовавшее за этими страшными словами, нарушил Джефф Саундерс.

— Я не верю, что…

Жан-Марк Люко молча исчез из поля зрения американца. Через несколько секунд бесшумно, как привидение, подошел и положил на колени пленнику два листа бумаги, один рядом с другим. Прежде чем глаза Джеффа разглядели кривые рыжевато-коричневые строки, он догадался, что француз дал ему ключ к разгадке тайны — отсутствующие страницы из «Писем, написанных кровью».

Люко вновь исчез. Саундерс сидел, привязанный к стулу, в компании мертвого поляка и сотен чучел животных и птиц, которые не сводили с него блестящих глаз, и читал рассказ о страшной трагедии, разыгравшейся в 13-м бараке в Дахау почти тридцать лет назад и поставившей мир на грань третьей мировой войны.

«…страшный голод среди узников 13-го барака сломил их дух. Они близки к умопомешательству. Большинство заключенных русские и польские солдаты, но немцы бросили в барак и несколько человек других национальностей: французов, бельгийцев и голландцев. За последние шесть месяцев этот барак превратился в настоящий ад, в пристанище проклятых и забытых Богом людей. Нацисты систематически и целенаправленно морили их голодом. Вначале они просто уменьшили дневной рацион, потом стали кормить раз в день, еще через какое-то время через день, а сейчас — только раз в неделю. Никто не знает, делается это по приказу коменданта лагеря или это собственная инициатива штурмфюрера Иоакима Мюллера.

Когда немцы только начинали морить голодом русских и поляков, они прекрасно понимали, чем все это закончится — страшными убийствами из-за куска хлеба или ложки супа. Так оно и получилось. По крайней мере, так оно и было, пока у этих несчастных оставались силы драться. Русские и поляки ненавидят друг друга, а сейчас к этой ненависти примешался и инстинкт выживания. Никто не знает, сколько людей было покалечено, забито до смерти и затоптано во время раздач пищи! Сколько задушено под покровом ночи из-за куска хлеба! Но эти зверства продолжались недолго. Узники быстро слабели и скоро уже не могли драться. Они неподвижно лежали на досках и умирали один за другим. В последние недели в 13-м бараке умирало по десятку человек в день.

Сейчас там осталось только пятнадцать человек. Часть из них медленно умирает, часть превратилась в сумасшедших. Вчера вечером в барак привели двух новых заключенных: русского офицера, Льва Журбина, и француза по имени Роберт Люко. Люко высокий и сильный мужчина в расцвете лет. Днем, во время работы в карьере, на него упал огромный камень. Журбин протащил друга на спине восемь километров. Трудно сказать, почему нацисты не убили его? Ведь он уже не может работать. Они просто бросили его с Журбиным в 13-й барак.

Из узников 13-го барака в живых остались Иван Арнальский, Благомир Иохаз, Мишель Талбот, Марк Брадзинский, Ладислав Столкин, Тихомир Боярцев, Йохан Сиранкевич, Аркадий Разумов, Аркадий Слободин, Роберт Мишо, Хендрик ван Вельден, Антон Прихаз, молодой парень по имени Мишка, который так давно сошел с ума, что все забыли его фамилию, Степан Драгунский и Янек Спикальский.

Перед тем, как начать этот дневник, я поклялся правдиво описывать все, что видел и слышал в Дахау. Но у меня нет ни сил, ни смелости описывать то, что произошло в ту ночь в 13-м бараке. Поэтому я буду краток. В соседних бараках слышали ужасные крики из 13-го барака. Из рапорта Мюллера я узнал, что послужило причиной этих криков. В темноте пятнадцать полумертвых людей, живых скелетов, встали с нар и побрели туда, где лежал раненый француз. От голода у них, наверное, помутился рассудок. Они набросились на беззащитного Люко, разорвали несчастного на части и съели мясо. Эти люди съели такого же, как они, человека, сделанного Богом по их образу и подобию. О Господи, дай мне силы!»

Джефф Саундерс закрыл глаза. Он не замечал, что весь дрожит. Страницы рукописи соскользнули с коленей и упали на пол.

— Сейчас вы знаете правду, — сказал вернувшийся в комнату Жан-Марк Люко.

Он нагнулся, осторожно подобрал с пола страницы рукописи и положил на секретер. Потом посмотрел на Саундерса.

— Уверен, вам бы хотелось задать мне немало вопросов. Я вам все расскажу, потому что вы единственный человек, который выйдет живым из этого дома. Мне пришел конец. В этом доме я поставил точку.

Американец молча ждал.

— Долгие годы мне не давали покоя вопросы о судьбе моих родителей. Я не знал, как они умерли, какими были последние минуты их жизни. Правда, следы матери я нашел быстро, но об отце не осталось записей ни в одном архиве. Я знал только одно: эмигрировавший в Израиль Лев Журбин был его близким другом. Отец умер у него на руках, — Но Журбин никогда не рассказывал мне о смерти отца. Много лет меня мучили кошмары. В снах я тысячи раз видел, как он умирает, и всякий раз — новой смертью. Инстинкт подсказывал мне, что мой отец умер ужасной смертью даже по страшным меркам концентрационного лагеря. Но я ничего не знал конкретно.

— До тех пор, пока Серж Фонтеной не дал вам рукопись?

— Да, до тех пор, пока Фонтеной не дал мне рукопись «Письма, написанные кровью». Я думал, что сойду с ума. Первым, что мне захотелось сделать после того, как я прочитал эту рукопись, это — совершить самоубийство и покинуть этот безумный мир. Я ушел из издательства «Фонтеной». Честно говоря, я не знаю, что делал всю следующую неделю. Она будто стерлась из моей памяти. Я только знаю, что не трусость не позволила мне всадить пулю себе в голову. Я бы покончил жизнь самоубийством, если бы не… если бы не…

— Кристина?

— Да, Кристина. Она поддержала меня в трудную минуту и придала храбрости продолжить жить. Помогла преодолеть страшный кризис. Кристина поняла меня и согласилась со мной, когда я рассказал, что собираюсь делать: найти убийц моего отца и расправиться со всеми ними по очереди.

— Как вы познакомились с Кристиной де ля Малейн?

— Примерно, шесть месяцев назад она подошла ко мне как-то вечером после одной из моих лекций о Сопротивлении и сказала, что ее отец, Пьер де ля Малейн, тоже участвовал в Сопротивлении. Его группа действовала в районе Луары. За два месяца до ее рождения Малейна схватило и расстреляло гестапо. Поэтому она хотела узнать как можно больше о Сопротивлении. Мы начали довольно часто встречаться. Не буду скрывать, поначалу меня удивляло, что она могла во мне найти. Она красивая умная аристократка, а кто я? У нас начался роман, и все закончилось тем, что мы стали жить вместе.

— Она помогала вам?

— Кристина предана мне душой и телом. Она очень много сделала для меня. Придала мне храбрости, когда я был в отчаянии и хотел наложить на себя руки. Для того, чтобы финансировать операцию, продала большой дом, доставшийся ей в наследство от отца. Кристина сама ездила в «Централштелле» за дополнительной информацией. Каждый раз, когда я наносил удар, она была рядом со мной. Без нее я не смог бы ничего сделать.

Как только я принял решение отомстить убийцам отца, я отправился к Шнейдеру в Вену, потом в Людвигсбург, где нашел дополнительную информацию об этих людях. Когда я убил первого, Мишеля Талбота, Кристина была рядом со мной. Если хотите, можете называть меня садистом, но когда я увидел, как он умирает у моих ног, то впервые в жизни почувствовал дикое удовольствие. Я продолжил свою месть. В Южной Африке убил Брадзинского. Все было похоже на детскую игру. Потом мы полетели в Соединенные Штаты…

— Как вы узнали адрес Слободина?

— С помощью Кристины. Она ездила за ним в Людвигсбург. Организация Бывших Узников Лагерей из стран Восточной Европы прислала адрес Слободина в «Централштелле». Сначала мы отправились в Нью-Йорк, где какое-то время следили за Слободиным и изучали его привычки, потом полетели в Майами. Там я нашел Драгунского-Драгнера. Все оказалось очень просто. Очень легко совершить убийство, когда, кажется, ни у кого нет мотива. Узнав, что Драгнер регулярно ходит в пляжный домик, мы полетели в Монреаль и начали действовать.

— Я знаю, — кивнул Саундерс. — Вы позвонили в «Дофин», Майами Бич, и попросили забронировать три номера один над другим.

— Правильно. Мы забронировали номера и купили оружие. Драгунского убили очень легко. Нас никто даже не заподозрил. Мы не останавливались в «Дофине» и через пятнадцать минут после убийства уже отправились в Нью-Йорк. Винтовку отправили вперед себя по «воздушной почте».

— Неужели вы даже не прятались? — удивился Джефф Саундерс. — Вам было все равно, поймают вас или нет?

Люко посмотрел на американца лихорадочно блестящими глазами.

— Я не хотел прятаться. Сначала я, правда, вел себя осторожно, но только потому, что хотел отомстить всем им. Я хотел выполнить свой план до конца, но мне все равно не хотелось прятаться и заметать следы, чтобы дожить до глубокой старости. Наоборот, я хотел, чтобы о моей мести узнал весь мир. Хотел, чтобы все знали о том, что Жан-Марк Люко отомстил за смерть своего отца. Я боялся только одного: что мне не хватит времени. Время и успех — вот что было для меня важно. Я должен был не наделать ошибок и довести свой план до конца.

— И все же вы сделали одну ошибку. Я имею в виду Пономарева.

— Да, в Нью-Йорке мы допустили серьезную ошибку. Мы хотели убить Аркадия Слободина… и я по ошибке застрелил Пономарева. Но откуда мне было знать, что это не Слободин? Тем вечером в Нью-Йорке я издали видел, как Слободин вошел в «Плазу», вышел через несколько минут и уехал на машине. Естественно, мы поехали за ним. Ночью устроили засаду за городом. Когда он возвращался в Нью-Йорк, Кристина дала мне сигнал, и я спустил курок. И только на следующее утро мы узнали об ошибке.

— Вы сожалели о том, что убили невинного человека?

— Не буду скрывать, я испугался. Убийц Пономарева должна была искать вся американская полиция, и нас могли поймать в любую минуту. Мы решили возвращаться во Францию, но сначала нужно было довести дело до конца. Из-за этой спешки мне пришлось пойти на страшный риск, чтобы убить Слободина. Той ночью весь наш план оказался под угрозой срыва. — Люко замолчал на несколько секунд. — Слободин умер, да? Я не видел в газетах сообщения о его смерти.

— Да, — кивнул Саундерс. — Аркадий Слободин мертв.

— Винтовка, из которой мы стреляли в Драгнера, Пономарева и Слободина, лежит на дне Гудзона. Если хотите, я могу указать точное место. В Нью-Йорке мы взяли напрокат машину. Через два часа после убийства Слободина мы уже возвращались на самолете в Европу.

— Но вы не прилетели вместе?

— Нет. Кристина полетела другим рейсом, через Брюссель. Я не хотел впутывать ее во все это и старался, чтобы она держалась от меня подальше.

— Вы и сейчас не хотите впутывать ее?

Жан-Марк Люко закрыл глаза и кивнул.

— Да, и сейчас не хочу.

* * *

Колокол на церкви пробил два часа.

Ночь превратилась в кошмар — труп за секретером, страницы, написанные человеческой кровью, наконец открытая страшная тайна и убийца весь в черном. Люко неподвижно стоял перед ним и абсолютно спокойно рассказывал об убийствах. И только глаза горели диким огнем.

У Джеффа Саундерса пересохло во рту и появился горьковатый привкус.

— Почему Кристина не полетела с вами в Израиль?

— Я не захотел, чтобы она была со мной в Израиле. Кристина не знала о моих отношениях со Львом Журбиным. Когда я нашел в рукописи его имя, то сначала не мог поверить своим глазам. Если бы он в ту минуту был рядом, я бы, наверное, хладнокровно убил его. Но позже я обо всем хорошенько подумал и захотел убедиться, что это тот самый Журбин. Поэтому я и попросил его адрес в «Централштелле». Когда я был уверен, что это он, то решил поехать в Израиль, все рассказать и объяснить, почему я это делал. Я мог рассказать Льву правду. И я знал, что он тоже расскажет мне правду.

— Вы все ему рассказали об убийствах?

— Все.

— И что он вам сказал?

— Он плакал. Он прорыдал всю ночь. Сидел рядом со мной, обнимал меня и рыдал, как ребенок. Он ни слова не сказал о моей мести и молча выслушал, когда я подробно описывал, как убивал всех по очереди. А после того, как я сообщил, что собираюсь покончить с жизнью, когда убью последнего в списке, Лев опять горько заплакал.

— Журбин рассказал, какое принимал участие в убийстве вашего отца?

Жан-Марк Люко кивнул.

— Пять человек прижали его к земле, и он не мог даже пошевелиться, а в это время остальные прикончили отца. В соседних бараках слышали страшные крики. Так вот, это кричал Лев Журбин. Мой отец не произнес ни звука. Смерть наступила мгновенно. Журбин сказал, что он уже умирал, когда они набросились на него.

— А как удалось уцелеть самому Журбину?

— Лев был русским офицером, поэтому русские узники побоялись его трогать и защитили от остальных. Он остался в 13-м бараке. Можете представить, в какую пытку превратилась его жизнь среди этих чудовищ после той страшной ночи! После той ночи Лев поклялся, что заменит мне отца. Мой отец рассказал ему обо мне. И он сдержал слово.

— Лев Журбин утонул позавчера в море.

— Нет, Лев не утонул. Это было самоубийство. Он не смог пережить потрясение. В ту ночь, когда мы проговорили до самого утра, он называл меня «мой сын». Я был его сыном — убийцей, мстителем. Я оживил страшные воспоминания, которые он старался забыть почти тридцать лет. Он не перенес такой удар.

— А как отнеслась ко всему этому Кристина?

— Кристина? Она ничего не знает. Кристина думала, что я поехал в Израиль убивать Журбина.

После недолгого молчания Джефф Саундерс спросил:

— Как вы узнали обо мне?

— От Кристины. Она увидела вас на лестнице, когда вы пришли обыскивать мою квартиру. Дождалась, когда вы выйдете из дома, и поехала за вами. Потом попыталась задержать с помощью аварии на Южной автостраде.

— Но зачем нужно было устраивать аварию? Ведь Лез Журбин был уже мертв, а вы вернулись в Париж.

Француз покачал головой.

— Нет, вы ошибаетесь. Кристина не знала, что Журбин мертв. Я сказал ей, что мне понадобится в Израиле три дня, и она сделала все, что могла, чтобы вы мне не мешали.

— Все равно не понимаю. Если вам были нужны три дня, зачем возвращаться в Париж через двадцать четыре часа?

— Я не возвращался в Париж через двадцать четыре часа. Смотрите.

Жан-Марк достал из кармана газетную вырезку.

— Из сегодняшней утренней «Судеттской газеты».

Джефф Саундерс посмотрел на вырезку и изумленно открыл рот.

Заголовок гласил: «Таинственное убийство в Мюнхене. Убитый, бизнесмен Ганс Фишер, оказался бывшим нацистским офицером и военным преступником Иоакимом Мюллером. Не исключается возможность мести кем-то из оставшихся в живых узников концентрационного лагеря».

Саундерс не стал читать дальше. Он посмотрел на Люко и медленно спросил:

— Значит, вы все-таки нашли его?

— Да. Я нашел и Мюллера.

Саундерс помолчал несколько секунд.

— Но у вас не было его адреса, когда вы отправились в Израиль?

— Не было.

— Вы нашли его в Израиле?

— Нет. Не знаю, все ли вам рассказал Шнейдер, но после моей последней поездки в Вену я звонил ему каждый день, чтобы узнать, не нашел ли он адрес Мюллера. И всякий раз слышал в ответ «нет». Но два дня назад, когда я позвонил ему из Тель-Авива, он очень взволнованно сказал, что вечером предыдущего дня из абсолютно надежного источника узнал адрес Иоакима Мюллера. Мюллер жил под именем Ганса Фишера в Мюнхене, по адресу: 17, Риззаштрассе. Я решил действовать немедленно. Попрощался с Журбиным, сел на самолет в Париж и вышел в Мюнхене. Сегодня утром я вернулся в Париж.

— И вы сделали все это без посторонней помощи? Неужели полиция до сих пор не вышла на ваш след? Неужели они не нашли вас?

— Вы нашли. Я вам уже сказал, что меня тревожил только вопрос времени. Я хотел одного: успеть убить всех в списке. После убийства последнего мне теперь на все наплевать.

— Вы считаете, что на самом деле поставили точку в этом деле?

— Что вы хотите этим сказать? — мгновенно насторожился Жан-Марк Люко.

— В вашем списке было пятнадцать имен. Вы нашли только шесть человек, не считая тех двоих, которые уже умерли.

— Неужели кто-то остался? — крикнул Люко, бросился к Саундерсу и схватил за плечи.

— Нет, — спокойно покачал головой американец. — Я просто хотел узнать, что случилось с остальными семью?

Люко отпустил его плечи и облегченно перевел дух.

— Вы напугали меня. Я испугался, что кто-то улизнул. Спасибо за заботу, но можете не беспокоиться, мистер Саундерс. Я хорошо поработал в архивах. Все остальные умерли в Дахау, сдохли, как собаки. Все пятнадцать человек мертвы. Ни один из тех, кто коснулся Роберта Люко в ту зимнюю ночь, не остался в живых. Слышите: никто!

— Вы сошли с ума, — спокойно заметил Саундерс.

— Да, я сумасшедший, но я сделал то, что хотел.

— Вы кое-что забыли. Остается Кристина де ля Малейн. Она говорила со мной вчера вечером. Кристина попросила передать, что не хочет вас видеть и что никогда больше не встретится с вами.

На этот раз удар достиг цели. Люко весь съежился и закрыл лицо руками.

— Не понимаю. Почему она сделала это? Что произошло? Сегодня утром я позвонил ей из аэропорта. Я был так счастлив. Сказал, что вечером после того, как я убью это чудовище, Сиранкевича, все будет кончено. И я рассказал ей о своем самом большом успехе, о том, что нашел Мюллера и убил его. Я подробно описал убийство Мюллера, но она не сказала ни слова. Не знаю, что случилось, но неожиданно Кристина прервала меня, сказала: «Не хочу больше тебя видеть. Ты испортил мне всю жизнь» и бросила трубку. Весь день я искал Кристину: в ее квартире, у себя дома, во всех местах, где мы обычно встречались. Ничего! Она исчезла, как сквозь землю провалилась.

— Ну и что? — холодно осведомился Джефф Саундерс. — Что это меняет? Вы ведь все равно собираетесь совершить самоубийство, не так ли?

Люко посмотрел на него с таким видом, будто только что вернулся на землю.

— Самоубийство? Да, конечно, я собираюсь умереть. Я рассказал Кристине о самоубийстве, и она согласилась, что это единственный выход. Но она поклялась остаться со мной до самого конца, до моего конца. Потом неожиданно, вот так сразу… Я не понимаю. Господи, ничего не понимаю…

Жан-Марк опустился на пол перед Саундерсом, закрыл лицо руками и горько зарыдал. Джефф молча ждал.

Через несколько минут Люко поднял голову.

— Я хочу попросить вас об одном одолжении. Если вы согласитесь выполнить мою просьбу, то я сделаю все, что вы попросите.

Саундерс кивнул.

— Не вмешивайте ее в это.

— Но она уже и так вмешана.

— Нет, это неправда. Согласен, Кристина подстроила вам аварию, но такие аварии происходят каждый день. Она разговаривала с вами по телефону. Скорее всего она дала вам этот адрес. Но все это еще ничего не значит. Может, она просто хотела остановить резню.

Не вмешивайте ее во все это. Пожалуйста! Я сделал все, что мог, чтобы она оставалась в стороне. Нас никто никогда не видел вместе. Мы жили в разных гостиницах, в туристические агентства ходил кто-то один. Я вас умоляю!.. Она и так сильно настрадалась, а если кто-то узнает об ее участии в убийствах, то ей придется страдать до конца жизни. Оставьте ее в покое, и я дам вам все, что хотите.

— Что вы можете мне дать?

— Подписанное признание, очень подробное описание всех своих действий с той самой минуты, как я получил рукопись «Письма, написанные кровью», и до сегодняшней ночи. Я не упомяну только имя Кристины и ни слова не напишу об ее участии. Вам нужно раскрыть убийство Пономарева, правильно?.. Ведь только поэтому вы гонялись за мной по всему свету? Не беспокойтесь, мистер Саундерс, вы раскроете убийство Пономарева. В своем признании я напишу всю правду об убийстве русского министра иностранных дел. Все узнают, что я убил его по ошибке, приняв за другого человека. Вас ждут награды и повышение по службе…

* * *

1 сентября в 3.53 на втором этаже дома 75 по улице Чаутемпс, что на Монмартре, прозвучал выстрел. Привязанный к стулу Джефф Саундерс прекрасно знал, что он означает.

Через два часа, когда небо над Парижем начало светлеть, его освободила полиция. На кровати в соседней комнате лежал мертвый Жан-Марк Люко. Правой рукой он все еще прижимал к окровавленному виску пистолет, а в левой — держал пачку листов бумаги, исписанных красивым почерком, историю своей кровавой вендетты.

Джефф Саундерс долго смотрел на труп, не испытывая ни удовлетворения, ни облегчения. Все верно, он выполнил задание. Люко сдержал обещание и написал признание. Мертвец сжимал в руке доказательство того, что Пономарев был убит по ошибке. Войны не будет, Саундерс получит награды и повышение по службе. Однако несмотря на все это ему казалось, что он одержал напрасную победу. Джефф думал о жертвах молодого француза, о самом Жане-Марке, и ему было ужасно больно.

Саундерс спустился и вышел на улицу. Париж неторопливо просыпался и стряхивал с себя утренний туман. Джефф закурил панателлу и спросил полицейского:

— Откуда вы узнали адрес?

— Анонимный звонок, — улыбнулся жандарм. — Кажется, звонила женщина, услышавшая выстрел. Знаете, такое случается часто. Люди что-то видят или слышат, но не хотят вмешиваться. Они звонят нам и со спокойной совестью ложатся досматривать сны.

— Не всегда, — покачал головой Джефф Саундерс и полной грудью вдохнул свежий утренний воздух. — Не всегда.

10

Берни Прентисс, ветеран «АП», в 10.17 утра первым запустил на телетайпную ленту потрясающую новость.

«Таинственное убийство министра иностранных дел Советского Союза Льва Пономарева раскрыто. Министр убит по ошибке молодым французом. Перед самоубийством преступник оставил письменное признание. Следите за нашими дальнейшими сообщениями».

Через две минуты в дело вступило «ЮП». В 10.26 к ним присоединился «Рейтер». Примерно, в это же время «Франс Пресс» передавал краткое изложение всей истории. Даже «ТАСС» отреагировал с неожиданной для советского телеграфного агентства скоростью, и в 10.37 новости были уже в Москве.

Затем началось что-то невообразимое.

В 10.42 Лорент Рибо, директор информационного канала Канала Европа 1, ворвался в студию на улице Франсуа Премьера и дрожащим от волнения голосом прервал популярную передачу «Для вас, мадам». «Радио Люксембург» первым взяло интервью у жандарма, обнаружившего труп Жана-Марка Люко. «Франс-Интер» прервал развлекательную передачу, и диктор театральным голосом зачитал признания Люко. «Фигаро» и «Франс Суар» наполнили Париж десятками тысяч номеров экстренных выпусков с фотографиями и полным текстом признания Люко. Даже «Монд» нарушил многолетнюю традицию и напечатал на первой странице фотографию той части признания Жана-Марка, в которой Люко описывает, как по ошибке застрелил Льва Пономарева.

Огромная волна цунами накрыла Европу, Америку и Азию. Тысячи радиостанций и телестудий по всему миру прерывали свои передачи и передавали специальные выпуски. Десятки тысяч газет напечатали экстренные номера, посвященные Люко. Париж превратился в Мекку журналистов. Толпы репортеров бросились в Вену, Людвигсбург, Южную Африку и Израиль, намереваясь пройти по «кровавому пути мстителя». Они хотели знать все, начиная с первых чисел мая, когда молодой француз ушел из издательства «Фонтеной», и кончая первым сентябрьским днем и домом 75 на улице Чаутемпс в Париже. Две недели весь мир говорил только о «мстителе» и его «трагической судьбе».

В Москве впервые со времен Октябрьской революции «Правда» выпустила специальный выпуск. Человечество смаковало сенсацию, сравниться с которой могло только убийство Джона Кеннеди. Несмотря на весь ужас и трагизм истории Жана-Марка Люко, убийцы и жертвы одновременно, все испытали огромное облегчение. Война между Соединенными Штатами Америки и Советским Союзом была предотвращена. Президент Соединенных Штатов и генеральный секретарь ЦК КПСС поздравили друг друга по «горячей линии» с мирным урегулированием конфликта и договорились побыстрее встретиться, чтобы обсудить меры по недопущению подобных кризисов в будущем. Состояние боевой готовности в Красной армии было отменено, и тысячи солдат, отпущенных в увольнения, заполнили улицы Москвы и других советских городов. По американским студенческим городкам прокатились демонстрации в защиту мира. В Риме толпы восторженных молодых итальянцев устроили карнавал перед советским посольством.

И только один человек, Род Гилпатрик из лондонской «Таймс», напомнил читателям, что это «пир во время чумы», что «мир празднует избавление от войны, забыв, что оно достигнуто с помощью одной из самых страшных трагедий в истории человечества». Но лишь немногие обратили внимание на его мрачные слова. Личная трагедия Жана-Марка Люко была быстро забыта. Главным было то, что удалось сохранить мир.

Однако ликование не было повсеместным. «Красное знамя», официальный орган Красной армии, упрямо хранило молчание. Его гневные тирады в адрес «империалистов, разжигателей войн и убийц Льва Пономарева» оказались холостыми залпами. «Красное знамя» поддержала «Ежедневная народная газета», которая не изменила своей привычке вольно обращаться с фактами. Китайцы назвали Жана-Марка Люко «наемником сил реакции и ревизионизма», призванным убить советского министра Пономарева под прикрытием этой гнусной фальшивки — истории мести за отца.

Имя Кристины де ля Малейн не было ни разу упомянуто. Французские власти не испытывали особого желания вмешивать в это дело еще и француженку. Им было достаточно, что убийцей оказался гражданин Франции. Полиция забрала фотографию девушки из квартиры Люко и уничтожила все следы ее пребывания там. Сама Кристина исчезла из своей квартиры на улице Мирабо, и никто не знал, где она.

Газеты не писали еще об одном действующем лице драмы — таинственном американце по имени Джефф Саундерс. Несколько звонков Джима Салливана и Хала Ричардса французским коллегам убедили французов забыть о его роли в этом деле. Правда, директору ЦРУ пришлось выслушать несколько серьезных упреков по поводу «активных действий американской разведки в дружественной столице».

Когда газеты и крупнейшие телеграфные агентства мира начинали раскручивать сенсацию, Джефф Саундерс спал сном праведника в своем номере парижской гостиницы «Георг V». Правда, его дважды будили. Сначала позвонил Хал Ричардс. Директор ЦРУ поздравил с огромным успехом и заверил, что «смелость и энергия, которые проявил Саундерс при выполнении задания» будут должным образом вознаграждены. Второй раз Джеффа Саундерса разбудил президент Соединенных Штатов, сообщивший, что с большой радостью награждает его «Медалью Разведчика», одной из самых высших наград Америки. Саундерс пробормотал: «Спасибо», положил трубку и через несколько секунд вновь спал, как убитый.

***

В половине девятого вечера Джеффа разбудил очередной звонок. Приятный женский голос напомнил, что посол дает сегодня в его честь званый ужин. Через пять минут позвонил Джим Салливан. Он уже успел поздравить Саундерса, когда тот разбудил его рано утром и сообщил о самоубийстве Люко, и поэтому только сказал:

— Джефф, я заеду за тобой в девять часов. Надеюсь, полчаса тебе хватит для того, чтобы одеться. Посол очень пунктуальный человек и терпеть не может, когда опаздывают.

Джефф Саундерс пробормотал в трубку что-то нечленораздельное и с трудом выбрался из-под одеяла. Холодный душ, бритье и два стакана виски окончательно прогнали сон. Почти готовый к званому ужину в американском посольстве, он подошел к окну и выглянул на улицу. Париж поливал сильный осенний дождь.

Снизу позвонили и сообщили, что Джим Салливан ждет в вестибюле. Саундерс надел пиджак и стал доставать расческу, бумажник и сигареты из карманов костюма, в котором был утром. Во внутреннем кармане пиджака его рука наткнулась на что-то твердое. Он достал конверт с документами и фотографиями, который «позаимствовал» в «Централштелле». В конверте лежали копии документов, посланных Люко. Он стал рассеянно просматривать бумаги и неожиданно замер. Джефф схватил телефон и набрал три разных номера, прежде чем нашел нужного человека.

— Мадемуазель Лерой? — хрипло спросил он.

— Да, — ответил знакомый сухой голос.

Американец задал несколько вопросов, и она попросила немного подождать, сказав, что ей нужно позвонить в контору по другому телефону. Время тянулось ужасно медленно. От нетерпения Джефф грыз ногти. Он безуспешно попытался закурить и со стыдом заметил, как дрожат руки.

Наконец мадемуазель Лерой вернулась. Сейчас ее голос был слегка удивлен. Саундерс внимательно выслушал девушку, поблагодарил и аккуратно положил трубку на рычажки. Он сильно побледнел, в уголках рта пролегли две глубокие морщины. Пожав плечами, Джефф схватил плащ и побежал к лифтам.

В вестибюле его ждал Джим Салливан.

— Привет, Джефф…

Саундерс резко оборвал его:

— Послушайте, Джим. Случилось непредвиденное. Я должен немедленно уехать.

— Уехать? Куда? А как быть с послом?

— Передайте послу мои извинения. Это дело намного важнее званого ужина в посольстве.

И Джефф выскочил на улицу, оставив в вестибюле Салливана, потерявшего от возмущения дар речи. Машина уже стояла у входа. Он сунул десять франков парню, который подогнал машину, уселся за руль и нажал на педаль газа. Мотор взревел, и машина рванула с места.

***

Саундерс выехал из Парижа и сейчас мчался по мокрой дороге на юго-запад. Сильный ветер гнул деревья, подхватывал крупные капли и швырял в лобовое окно. Белые вспышки молний освещали небо и выхватывали из темноты сломанные ветки, лежащие у дороги. Узкая дорога была пустынна.

Он промчался мимо Шартра, едва посмотрев на черные башни собора. В Шатеде чуть не задавил испуганного полицейского, неосторожно решившего перейти дорогу. На блюстителе порядка был черный дождевой плащ, который смешно хлопал на ветру. Усталость прошла. Джефф Саундерс напряженно нагнулся над рулем, внимательно смотрел вперед и жевал панателлу. Он включил радио.

«…в Иностранном Легионе, где он отличался храбростью и нелюдимостью, одним из самых распространенных симптомов паранойи. Мы пригласили в студию его бывшего командира, полковника Жана Боссигли… Полковник, не поделитесь с нашими слушателями своими впечатлениями о Жане-Марке Люко? Чем он вам запомнился?

— Если откровенно, то я всегда считал Люко психом. Об этом красноречиво говорило его поведение. Безудержная храбрость, с которой он бросался в самый центр боя…»

Джефф не хотел слушать старого хитрого полковника. Он стал крутить ручку настройки, но везде слышал одно и то же: Жан-Марк Люко и его месть убийцам отца. Скоро ему это надоело, и он выключил радио.

В Туре Саундерс заехал на заправку, разбудил какого-то старика и попросил залить полный бак. Старик что-то сердито пробормотал о кромешной тьме, урагане и идиотах, которые ездят в такую погоду вместо того, чтобы сидеть дома. В Сомюре американец был в полночь. Проехав город, Джефф свернул с широкой автострады и помчался на юг к Брессюиру по какой-то узкой второстепенной дороге.

Местность была пустынная. Кругом царила кромешная тьма. Дождь лил, как из ведра, и яростно работающие дворники не могли справиться с потоками воды, которые обрушивались на лобовое стекло. В неожиданно сверкнувшей молнии он увидел шато де Бельвуар во всей его дикой красе: толстые крепостные стены, над которыми возвышались башни с амбразурами, тяжелый подвесной мостик на толстых цепях, перекинутый через глубокий ров, и сам замок, живописную группу построек с высокими башенками и остроконечными крышами.

Машина с грохотом проехала по неровному мостику, промчалась через огромные ворота в каменной стене и остановилась у величественной лестницы, которая вела к парадному входу.

Джефф Саундерс выскочил из машины и взбежал на крыльцо. Через слегка приоткрытую резную дубовую дверь в замок врывался ветер, он завывал и жалобно вздыхал в огромном пустом холле. Саундерс подошел к маленькой двери с табличкой «Посторонним вход воспрещен», открыл ее и очутился в длинном тихом коридоре. Он включил фонарик и увидел лестницу, ведущую на второй этаж. Еще один коридор, только на полу этого лежал ковер, который поглощал шаги, привел его в огромный зал. На окнах висели толстые шторы, свисающая с потолка хрустальная люстра слегка звенела на сквозняке. В дальней стене виднелась двойная дверь, одна половинка которой была открыта.

Саундерс на долю секунды остановился перед дверью и вошел в темную комнату. Лишь против двери лежал прямоугольник света. В открытом окне виднелось озеро, освещаемое вспышками молний.

Она неподвижно стояла у окна.

— Я знала, что ты приедешь, — сказала Кристина.

***

Джефф Саундерс остановился на пороге.

— Я приехал не для того, о чем ты думаешь.

— Ты не знаешь, о чем я думаю, Джефф.

— Я приехал из-за него.

— Я знаю.

— Он попросил не впутывать тебя в эту историю.

Кристина де ля Малейн равнодушно пожала плечами.

— Какое это имеет сейчас значение? Можно спрятаться от людей, можно уехать из Парижа, можно запереться в старом замке и никого не видеть. Но правильно говорится в старинной поговорке: нельзя спрятаться от своих воспоминаний.

— И нельзя спрятаться от правды, Крис, — добавил Саундерс.

Она промолчала.

— Порой после нечеловеческих усилий кажется, что ты нашел правду. Ты уверен, что это правда, полная правда и ничто, кроме правды. Потом неожиданно свет падает на картину под другим углом и открывает вещи, которые раньше не были видны. И ты понимаешь, что твоя правда на самом деле является ложью, trompe l’oeil,[14] обманом зрения. И ты понимаешь, что за этой оптической иллюзией скрывается вторая правда, а за ней может быть и третья.

— И ты приехал рассказать мне вторую правду?

— Да. Хочешь ее узнать?

Девушка не ответила.

— Вчера ночью перед тем, как Жан-Марк застрелился, у нас с ним был долгий разговор. Я спросил, как он узнал нью-йоркский адрес Слободина. Ведь никто из людей, с которыми он встречался, не знал, что Слободин работал водителем в советском представительстве при ООН. Жан-Марк ответил, что ты ездила за адресом Слободина в «Централштелле», а они его узнали у организации бывших узников лагерей стран Восточной Европы.

Я был в «Централштелле», Крис, и у меня есть все документы, которые они собрали по просьбе Жана-Марка. В них нет адреса Аркадия Слободина. Ты никогда не была в Людвигсбурге, Крис, и никакие бывшие узники из стран Восточной Европы не давали немцам этот адрес. Как ты узнала адрес Слободина, Крис?

Кристина де ля Малейн молчала.

— Ночью я спросил у Жана-Марка, как он нашел меня, откуда узнал, что я разыскиваю его, и почему ты попыталась задержать меня в Париже при помощи аварии? Люко сказал, будто ты видела, как я входил в его квартиру.

Только вот дело в том, что я был не один. В его квартиру входили шесть человек. Как ты узнала, за кем из нас следить? Как ты узнала, что я агент ЦРУ и что я разыскиваю Люко? Как узнала, что меня нужно задержать пусть даже ценой опасной аварии? Кто тебе сказал, что меня следует опасаться, Крис?

Опять ни слова.

— Жан-Марк рассказал, как ты поддерживала его идею мести, как помогала ему. Он сказал, что ты преданна ему душой и телом и поклялась остаться с ним до самого конца. Он сообщил, что ты одобрила идею его самоубийства после того, как дело будет сделано. Ты потратила огромные деньги на операцию. Почему ты сделала это, Крис? Из-за любви? Не верю. Ты красивая девушка, и тебя всегда осаждали толпы красивых и богатых поклонников. Почему же ты неожиданно влюбилась в этого ненормального одинокого парня, у которого ничего не было за душой?

Ты познакомилась с Жаном-Марком на его лекциях о Сопротивлении. Сказала, будто твой отец участвовал в Сопротивлении и был за это расстрелян нацистами. Ты полюбила Люко потому, что у вас было что-то общее. Ты ведь это ему рассказала, да, Крис?

Три часа назад я позвонил одному человеку, чтобы узнать правду. И оказалось, что правда-то совсем другая, Крис. Твой отец не участвовал в Сопротивлении. Твой отец был фашистом и сотрудничал с немцами. Во время войны Пьер де ля Малейн предложил генералу фон Браунсвигу разместить немецкий штаб в этом самом замке. Да, твоего отца на самом деле казнили. Только одна маленькая неувязочка: его казнили не нацисты, а бойцы Сопротивления за измену.

Жан-Марк застрелил Слободина, Драгнера, Пономарева, Брадзинского, Талбота и остальных… Верно, курок спускал Люко, но настоящий убийца не он. Ты заставила его сделать все это, заставила с дьявольской хитростью и хладнокровием. Настоящая убийца всех этих людей ты, Крис.

После этих слов в комнате наступило тяжелое молчание.

— Тебе нечего ответить?

Гремели раскаты грома, вспыхивали молнии, в открытое окно влетали капли дождя.

Кристина де ля Малейн медленно повернулась и кивнула.

— Все, что ты сказал, Джефф, правда. Спускал курок Жан-Марк, но настоящая убийца я.

***

Кристина быстро и тихо заговорила. Время от времени ее голос переходил на шепот, и Саундерсу приходилось напрягать слух. Время от времени она умолкала, отворачивалась и смотрела в окно.

— В прошлом феврале я поехала на две недели в Сен-Мориц покататься на лыжах и отдохнуть. Я устала переезжать с одной квартиры на другую, а мой последний роман закончился самым печальным образом. Я остановилась в своей любимой гостинице — «де Гризонсе». Через несколько дней после приезда встретилась с мужчиной по имени Курт. Он врезался в меня, когда я спускалась с горы. Мы разговорились, это было так естественно. Курт оказался немцем из Западного Берлина, он был специалистом по экономике и политологии.

У него была важная работа в одном исследовательском институте, связанном с боннским правительством. Конечно, я не знала все это в самом начале знакомства. В самом начале я поняла одно: Курт замечательный мужчина, самый лучший из всех знакомых мне мужчин.

Кристина нервно подошла к маленькому столику, взяла сигарету и закурила. Затем вернулась к окну и продолжила:

— Курт пригласил меня на ужин раз, другой, третий. Сначала, между нами ничего не было, хотя я с самой первой минуты дала ему понять, что он мне нравится. Джефф, тебе когда-нибудь казалось, что твоя самая сокровенная мечта сбылась? Чтобы ты всю жизнь мечтал встретиться с каким-нибудь человеком и неожиданно обнаружил, что этот человек стоит перед тобой? Я встретила своего прекрасного сказочного Принца. Никогда не думала, что смогу влюбиться, как глупая девчонка, полюбить всей душой! Я видела, что Курт испытывает ко мне такие же чувства, и была самой счастливой женщиной на земле. Со дня нашего знакомства не прошло и недели, а я уже знала, что безумно влюбилась. Я до сих пор безумно люблю Курта. Стоит ему произнести одно-единственное слово, и я все для него сделаю. Все.

Я выехала из своей гостиницы, он — из своей, и мы отправились путешествовать. Пропутешествовали мы целых три недели. Швейцария, Италия. Греция, Корфу. От любви у меня кружилась голова. Я была на седьмом небе от счастья, от Курта, от окружающих красот. Я была готова на все, лишь бы удержать его около себя.

— Что он попросил тебя сделать? — Джефф Саундерс никогда не любил трогательные истории о любви. Он хотел повернуть разговор в нужное русло.

— Курт ничего не просил. Вернее попросил одну вещь. Он попросил меня выйти за него замуж.

Впервые с начала разговора Саундерс удивился.

— Он хотел, чтобы ты вышла за него замуж? И ты согласилась?

— Да, он попросил меня выйти за него замуж, и я согласилась. Не стану описывать тебе те чувства, которые я испытала в ту минуту. Скажу только одно: стоило мне согласиться, как стало ясно, что это невозможно.

Саундерс молча ждал.

— Я сказала тебе, что его звали Курт, но не сказала фамилию. Его фамилия — Мюллер. Он Курт Мюллер. Фамилия Мюллер ни о чем тебе не говорит, Джефф?

— Мюллер? — По спине Саундерса забегали холодные мурашки. — Твой Курт сын Иоакима Мюллера? Не может быть!

— Да. Мой Курт был сыном Иоакима Мюллера… — Помолчав несколько секунд, Кристина де ля Малейн продолжила рассказ: — Конечно, тогда я еще не знала, кто такой Иоаким Мюллер. Какое мне было до этого дело? Я хотела только быть с Куртом, а на остальное мне было наплевать. Я никогда не верила в истории о зверствах нацистов и не верю сейчас. Ты был прав насчет моего отца. Я ни разу его не видела, но выросла среди людей, которые много рассказывали о нем. Меня воспитали в духе ненависти к коммунистам. И я никогда не относилась плохо к немцам. Мой отец был благородным человеком. Если он помогал немцам, значит, у него были для этого веские причины.

Но все это не имеет никакого отношения к тому, о чем я рассказываю. На Корфу Курт рассказал мне о своем отце. Он проговорил несколько часов подряд. Сказал, что любит меня больше жизни, и я знала, что он говорит правду. Он сказал, что очень хочет жениться на мне, но не может. На его фамилии лежит ужасное проклятие. Его отец был офицером СС и служил в концентрационном лагере в Дахау. Он был добрым человеком, чтил закон и хорошо относился к узникам, которые находились в его подчинении. Он не только не убивал их, но даже пытался многих спасти. Шла война. Он понимал это и знал, какие ужасные вещи случаются во время войн. Но сам он никогда не делал ничего плохого. Только однажды ночью Иоаким Мюллер имел несчастье оказаться свидетелем непередаваемого словами преступления. Группа заключенных, часть из которых полностью сошла с ума, убила одного из своих товарищей, разорвала на части и… съела. Я была потрясена, когда услышала это. Отец Курта тоже был в ужасе от того, что увидел, но чувство сострадания к узникам не позволило ему рассказать об этом диком происшествии коменданту лагеря. Если бы он рассказал о том, что произошло в ту ночь, этих пятнадцать человек ждала бы неминуемая казнь.

Однако промолчав, Иоаким Мюллер совершил серьезную ошибку. Убийцы узнали, что он видел их преступление. Было очевидно, что никто из них, конечно, не скажет ни слова, но Мюллер мог проговориться. Поэтому они решили избавиться от него, принудить единственного свидетеля своего злодеяния к молчанию. Сразу же после войны эти люди рассказали американцам, что Иоаким Мюллер — кровожадное чудовище и садист, что он с наслаждением пытал и убивал узников, что на его совести сотни человеческих жизней. Мюллеру пришлось поменять фамилию. С тех пор он жил в постоянном страхе, что его могут найти. Он прекрасно видел, как относятся к бывшим нацистам в послевоенной Германии и во всем мире, и понимал, что ему никто не поверит. Он знал, что поверят не ему, а бывшим узникам Дахау.

Что же касается убийц, то они побоялись возвращаться на родину, опасаясь, что злодеяние, совершенное ими в зимнюю ночь в 13-м бараке, выплывет на поверхность. Особенно этого боялись русские. Только Аркадий Слободин вернулся после войны в Советский Союз. Остальные же эмигрировали на Запад и разъехались по всему свету. Было очевидно, что если Иоаким Мюллер когда-нибудь надумает рассказать о том страшном преступлении, они не остановятся ни перед чем, чтобы опорочить его.

Итак настоящие садисты, которые хладнокровно убили беспомощного раненого француза, спокойно жили и ничего не боялись. Когда я услышала об этом, у меня в жилах закипела кровь.

Но потом настал момент истины. Курт жил спокойной тихой жизнью, никто им не интересовался, не спрашивал, кто его отец. Фамилия Мюллер очень распространена в Германии. И тут неожиданно ему предоставилась возможность, которая выпадает только раз в жизни. Курту предложили важный дипломатический пост в Вашингтоне. Министр иностранных дел Германии считал его восходящей звездой на дипломатическом небосклоне и был готов помочь.

Однако Курт знал, что как только будет официально объявлено о его назначении на высокий пост, американцы, а возможно и немцы, начнут копаться в его прошлом. Они обнаружат, что он сын Иоакима Мюллера, «Сатаны» Дахау. Вспыхнет сильный скандал, и ему придется подать в отставку. Германия никогда не позволит, чтобы ее представлял за границей сын нацистского преступника. Но Курт заботился не столько о себе, сколько об отце. Он боялся, что в ходе расследования они быстро узнают, что он поддерживал тесные связи с отцом. Иоаким Мюллер под именем Ганса Фишера жил в Мюнхене. Пройдет совсем немного времени, и власти поймут, что Ганс Фишер и Иоаким Мюллер один и тот же человек. Так что это будет двойная трагедия: и для сына, и для отца.

Он встретил меня и подумал, что сможет осуществить обе свои мечты: жениться на любимой женщине и сделать дипломатическую карьеру. Только для этого нужно было заставить навеки замолчать оставшихся в живых узников 13-го барака.

— И ты поверила в этот бред?

Кристина посмотрела на Саундерса в первый раз за все время разговора.

— Я и сейчас в это верю, Джефф. Я верю каждому слову, которое произнес Курт. Он никогда не лгал мне.

— Значит, Мюллер попросил тебя помочь «заставить навеки замолчать оставшихся в живых узников»?

— Курт попросил меня покинуть его. Нет, я сама предложила ему помощь. Я понимала, что моя помощь — та цена, которую я должна заплатить, если хочу сохранить его. А для того, чтобы сохранить Курта, я была готова заплатить любую цену, пойти на любые жертвы.

— Что он тебе сказал?

— Курт объяснил, что у него есть план. Он был связан с тайной организацией бывших нацистов, которые в свое время помогли отцу изменить имя и фамилию и начать новую жизнь. Эта организация возникла сразу после войны и до сих пор активно действует и помогает бывшим немецким офицерам, попавшим в беду. Эти люди пообещали оказать ему любую помощь, но наотрез отказались хотя бы пальцем трогать бывших узников концентрационных лагерей. Им была ненавистна сама идея насилия, и они понимали, подозрение в убийстве в первую очередь падет на них. Если бы они убили пять-шесть человек, полиция обязательно выйдет на след организации. Это будет катастрофой для тысяч людей, которые нуждаются в их помощи.

Во время одной из тайных встреч кому-то пришла в голову идея, что логичнее всего убить бывших заключенных сыну жертвы, Жану-Марку Люко. Они знали о его существовании и считали, что общественность поймет мотивы, которые двигали им, и простит его. Если убьет он, то убийства будут названы не преступлением, а правосудием — сын мстит убийцам отца. Они пообещали, что члены организации, разбросанные по всему свету, будут помогать Люко. С самого начала было ясно, что Жану-Марку не сделать это дело одному. Нужен человек, который будет поддерживать его и помогать ему, пока он не расправится со всеми убийцами отца.

— И они выбрали для этой почетной миссии тебя?

— Нет, — покачала головой Кристина. — Я добровольно предложила свои услуги.

***

Гроза за стенами замка начала стихать. Время от времени тучи расходились, и на небе показывалась яркая луна. Она освещала мрачный замок, озеро и бледное лицо стоящей у окна Кристины.

— Скорее всего у них с самого начала были «Письма, написанные кровью», — сказал Джефф Саундерс.

— Да. Еще перед концом войны один офицер СС во время ремонта нашел рукопись под полом барака. Они сохранили ее вместе с другими документами в надежде, что она пригодится. И вот пришло время использовать ее как приманку, чтобы подсказать Люко идею мести.

Саундерс прекрасно знал весь сценарий.

— Они передали рукопись издательству в Мюнхене, а те переслали ее Сержу Фонтеною в Париж. Как и следовало ожидать, «Письма, написанные кровью» попали в руки к Жану-Марку. Для Люко это было страшным ударом. Теперь он знал страшную правду о смерти своего отца. Сначала Жан-Марк хотел покончить жизнь самоубийством, но ты оказалась рядом и отговорила его. Ты все время была рядом. Правильно?

— Да, я всегда была рядом.

— Роман с Люко тоже входил в планы Курта и его друзей. Это он предложил тебе стать любовницей Жана-Марка?

— Я уже тебе сказала, что была готова на все, лишь бы сохранить Курта. В конце февраля я вернулась в Париж. Друзья Курта собрали нужную информацию, и я взялась за дело.

— Курт тоже помогал?

— Ни в коем случае. Мы договорились до окончания операции прервать всякие контакты. Очень важно, чтобы никто не заподозрил, что мы любим друг друга. Это могло помешать плану.

— И что же случилось после того, как ты вернулась в Париж?

— Мне рассказали, где я могу встретиться с Люко. Я пошла на лекцию, сказала, что меня заинтересовали его идеи и что я дочь участника Сопротивления, казненного нацистами. Жан-Марк побоялся пригласить меня на свидание, так что пришлось брать инициативу на себя. Я притворилась, что хочу побольше узнать об оккупации. В конце концов, Люко набрался смелости и попросил то, что хотел. Ему не понадобилось долго меня уговаривать, поскольку я давно была готова.

— А после того, как Жан-Марк получил рукопись, ты осторожно внушила ему идею самоубийства?

— Да, это тоже входило в наши планы. Он должен был исчезнуть после окончания операции.

— Деньги для финансирования операции, насколько я понимаю, дала «организация»?

— Большую часть. У организации огромные финансовые возможности. В ней работают очень умные люди. Перед возвращением в Париж я целую неделю изучала в Гамбурге их методы. Куда бы мы ни приезжали, везде находился с десяток людей, готовых помочь мне. Их так много, что я ни с кем не встретилась дважды. Они потрясающе организованы.

— Это ты предложила Люко отправиться к Шнейдеру в Вену и в «Централштелле»?

— Нет, в этом не было нужды. В ту самую минуту, когда Люко решил отомстить за смерть отца, он стал страшным фанатиком. Вернувшись в Париж, Жан-Марк все рассказал мне о поисках. Я поняла, что ему не хватает двух адресов: адреса Слободина и адреса Мюллера. Я была уверена, что он никогда не найдет Иоакима Мюллера. Сказала ему, что поехала в Людвигсбург за адресом Слободина, а сама три дня просидела в замке. У Курта и друзей его отца оказалось намного больше информации, чем в «Централштелле». Они знали, что Слободин работает водителем в советском представительстве при ООН в Нью-Йорке, и дали мне его домашний адрес.

— Сколько раз ты ездила с Жаном-Марком на дело?

— Мы вместе ездили в Лион к Мишелю Талботу и в Южную Африку к Брадзинскому, но и в Лионе, и в Кейптауне я играла пассивную роль. В мои обязанности входило только сообщить нужным людям о точном времени убийств, чтобы полиция не очень торопилась на место преступления и мы могли спокойно уехать. Естественно, Жан-Марк ничего об этом не знал. В Соединенных Штатах мне пришлось работать не меньше Люко. Каждый день я получала по телефону подробные указания, что и как делать. Друзья Курта назначили день и час убийства Стива Драгнера в Майами Бич и Аркадия Слободина в Нью-Йорке.

— Что ты хочешь этим сказать? — неожиданно насторожился Саундерс.

— Друзья Курта были очень строги со мной в Америке и сказали, что я должна беспрекословно подчиняться. Жан-Марк начал следить за Слободиным, но он был любителем. Несколько раз Люко хотел застрелить русского, и мне все время приходилось сдерживать его, пока не загорится зеленый свет. Наши люди увидели, как Слободин покидает здание представительства, позвонили мне и сказали, что пришло время. Они велели подождать ночи. Остальное ты знаешь. Мы видели, как он вошел в «Плазу» через служебный вход, вернулся через несколько минут, сел в машину и выехал из города. В темноте мы с Люко не разглядели, что из гостиницы вышел не Слободин, а Пономарев. Мы поехали за ним, дождались, когда он будет возвращаться в Нью-Йорк, и застрелили его. И только на следующее утро узнали, что убили не того человека. Это была единственная ошибка во всей операции. Жан-Марк хотел подождать несколько дней и только после этого вновь попытаться убить Слободина, но друзья Курта велели мне уговорить его побыстрее сделать дело и уезжать. Позже я поняла, что они были правы. Если бы мы решили ждать, то никогда бы не смогли убить Слободина.

— Почему ты не поехала с ним в Израиль?

— Потому что он дал мне ясно понять, что не хочет брать меня с собой. Я и не знала, что он столько лет дружил с этим евреем. Люко твердо стоял на своем, и мне пришлось уступить. К тому же у меня было дело в Париже. Я должна была задержать тебя.

— А как ты узнала обо мне?

— Люди из организации заметили тебя сначала в Вене, потом Людвигсбурге. К тому времени, когда ты приехал в Париж, мы уже все о тебе знали.

— И какие ты получила инструкции в отношении меня? Убить?

— Как ты можешь говорить такое! Я никогда бы не согласилась убить тебя. Они только попросили, чтобы я задержала тебя на несколько часов и чтобы ты не мешал Жану-Марку в Израиле. Боюсь, я перестаралась с аварией. Нужно было устроить только легкое столкновение, чтобы ты просто опоздал на свой самолет.

— Значит, это ты рассказала Жану-Марку о том, что Сиранкевич в Париже?

— Да. Я просто связалась с польской организацией бывших узников лагерей и узнала у них, что Сиранкевич уже много лет живет в Париже. Родственники из Лодзи до сих пор пишут в Красный Крест письма от его имени, чтобы получать пенсию и продуктовые посылки. Поэтому в «Централштелле» считают, что он все еще в Польше.

— Это все?

— Да, это вся история.

Последовала длинная пауза. Наконец Саундерс сказал:

— По-моему, ты забыла рассказать о нескольких деталях, Крис. Что у вас не получилось? Почему ты сейчас здесь? Почему бросила Люко? Почему хотела остановить меня в «Ля Бурже»? С какой стати тебя вдруг стала интересовать судьба Сиранкевича? Почему ты попыталась спасти ему жизнь?

Кристина де ля Малейн отвернулась от окна. Даже в темноте он увидел слезы в ее глазах. Неожиданно она напомнила ему раненое животное.

— Я знала, что Жан-Марк звонил Шнейдеру каждый день, чтобы узнать, не нашел ли тот адрес Мюллера, адрес отца Курта. Ну и пусть звонит, думала я, все равно им не найти Иоакима Мюллера. Откуда мне было знать, что случится в Израиле, в единственный раз за время операции, когда мы не были вместе? До сих пор не могу понять, откуда Шнейдер узнал адрес отца Курта? Причем произошло это в самый неподходящий момент — когда операция близилась к концу.

Впервые Жан-Марк сделал что-то, не посоветовавшись со мной. Он сошел с самолета в Мюнхене и убил Иоакима Мюллера.

— После того, как он убил отца Курта, для тебя все было кончено?

— Когда Люко позвонил из «Орли», он был вне себя от возбуждения. Он сказал, что нашел «Сатану» и расправился с ним. Я не сразу поняла, о каком Сатане он говорит. И только через несколько минут до меня дошло, что Жан-Марк все-таки нашел Иоакима Мюллера и убил его. Теперь для меня все было кончено. Я сразу догадалась, что уже никогда больше не увижусь с Куртом.

— Что было дальше?

— То, что я и думала. Курт позвонил из Берлина. «Слушай меня и ничего не говори, — сказал он. — Я поверил тебе, я доверил тебе свое будущее и жизнь, а ты предала меня. Ты принесла мне страшное горе. Теперь мне конец. Тело моего отца сейчас лежит в морге, его фотография во всех газетах. Вместе с ним умер и я. Я позвонил, чтобы сказать, что никогда больше не хочу тебя видеть».

Сердце Джеффа Саундерса сжалось от сочувствия. Ему было жаль Кристину, мечты которой оказались так жестоко разбиты.

— После того, как Курт положил трубку, я испугалась, что сойду с ума от горя. Я позвонила одному из наших связных в Париже. Мы с ним не раз встречались, и я надеялась, что он выслушает меня. Но он сказал: «Не звони мне. Ты никогда больше не увидишь Курта, никогда не увидишь наших людей. Забудь о нас». И только после этого разговора я впервые за последние полгода испытала ужас… я поняла, что все эти убийства, все кровопролитие оказались напрасными. Мне стало страшно, и я позвонила тебе в надежде предотвратить хотя бы последнее убийство. И я попросила тебя передать Жану-Марку, что не хочу больше его видеть.

Кристина замолчала и вновь отвернулась к окну. Она смотрела на освещенное луной озеро и протянувшиеся до далекого горизонта каштаны. Только сейчас слезы, которые она так долго сдерживала, потекли по щекам. Все было сказано. Джефф Саундерс глубоко вздохнул и уже собирался выйти из комнаты, когда она остановила его:

— Джефф…

Он оглянулся.

— Скорее всего мы видимся в последний раз. Я хочу, чтобы ты знал… что в ту ночь после аварии… — сказала она тоненьким детским голоском. — Как только я увидела, что у тебя несколько легких ушибов и шок… я могла уехать. Я сделала свое дело — задержала тебя, и могла со спокойной совестью уехать. Но я отвезла тебя в гостиницу и осталась с тобой… Пойми, в этом не было необходимости. Я хочу, чтобы ты знал, что в плане этого не было.

— В самом деле? — холодно осведомился Саундерс и вышел из комнаты. Его шаги громким эхом разнеслись по залам шато де Бельвуар.

11

В половине шестого утра усталый Джефф Саундерс открыл дверь своего номера. Шторы не были задвинуты, и в сером свете дня он увидел спящего в кресле у окна Джима Салливана. Саундерс подошел и осторожно потряс его за плечо.

Салливан проснулся с испуганным вскриком.

— Что такое? Кто… — Он узнал нагнувшееся над ним лицо и успокоился. — Вернулся наконец, слава Богу! Где ты был, черт побери?

— Позже расскажу. А что вы здесь делаете?

Салливан потряс головой, прогоняя сон, и ответил:

— Мы беспокоились о тебе. Ты ведь не сказал, куда поехал. Шеф велел найти тебя и передать, чтобы ты немедленно связался с ним.

— Шеф? Вы потревожили Хала Ричардса только потому, что я не пошел на ужин к послу?

— Хал сам позвонил. Он хотел поговорить с тобой, а когда узнал, что ты исчез, чуть не взбеленился. Кажется, я не слышал еще его таким разъяренным.

Джефф бросил измятый пиджак на кровать, ослабил узел галстука и расстегнул рубашку. Устало опустился на край кровати и поинтересовался:

— Из-за чего он так разозлился?

— Не знаю. Он потребовал, чтобы мы любой ценой нашли тебя. Мне с трудом удалось ему объяснить, что ты исчез, не сказав, куда едешь… Куда ты ездил, Джефф?

— К Кристине де ля Малейн.

Джим Салливан выругался от души.

— Ты хочешь мне сказать, что тебе просто захотелось снова переспать с ней? Захотелось повторить трогательную сцену в «Орли Хилтоне»? Может, ты попал в новую аварию, и юная леди в очередной раз спасла тебе жизнь? Директор ЦРУ ищет тебя по всей Франции, а ты… а ты…

— Успокойтесь, успокойтесь, Джим. — Джефф слишком устал, чтобы спорить с разгневанным Салливаном. — Послушайте, у меня есть новая информация по делу, которая в корне все меняет.

— Что ты хочешь этим сказать? Какая еще новая информация?

— Я так устал, что нет сил рассказывать дважды. Свяжитесь с Халом и послушайте, что я ему скажу.

Начальник оперативного отдела ЦРУ придвинул телефон, набрал номер и попросил телефонистку соединить с Вашингтоном.

— Пока они будут соединяться с Вашингтоном, просмотри-ка вот это. — И он протянул Саундерсу пачку телеграмм.

Джефф устало провел рукой по небритым щекам и равнодушно посмотрел на телеграммы, все с эмблемой телеграфной службы американского посольства в Париже и подписью шифровальщика. Здесь были поздравления от начальников отделов ЦРУ, от Билла Паттисона, от директора ФБР, от государственного секретаря и очень торжественная телеграмма от Хала Ричардса. Но президент Соединенных Штатов переплюнул даже Ричардса. В своем поздравлении он не забыл ни одного превосходного эпитета, которые есть в английском языке. Единственное поздравление, которое сумело хоть немного вывести Джеффа из состояния усталого безразличия, было послание от генерального секретаря ЦК КПСС президенту США. В нем русский лидер благодарил «всех безымянных американцев, благодаря самоотверженности которых удалось раскрыть трагическое и нелепое убийство Льва Пономарева и восстановить отношения дружбы и взаимопонимания между СССР и США».

— Эту телеграмму можно поместить в рамку и повесить на всеобщее обозрение в Лэнгли. Главный коммунист Москвы поздравляет секретных агентов дяди Сэма с превосходной работой. Не верю своим глазам!

Джим Салливан прижал трубку к уху.

— Ага, кажется, соединили… Хал? Хал? Это Джим из Парижа. Наш приятель вернулся и готов поговорить с тобой… Да, он рядом.

Джефф Саундерс взял трубку.

— Хал? Доброе утро… вернее… Который у вас там час?

— Джефф, мой мальчик… — У Саундерса от удивления широко раскрылись глаза. Он уже и забыл, когда директор ЦРУ называл его «моим мальчиком». — Где ты пропадал? Мы места себе не находили, так беспокоились.

— Выслушайте меня, пожалуйста, внимательно, Хал. — И Саундерс начал медленно рассказывать свою вторую правду, тщательно взвешивая каждое слово. — Вчера вечером мне в голову неожиданно пришла одна мысль, и я должен был немедленно проверить ее.

— Что проверить? — осторожно переспросил Ричардс.

— Я ездил поговорить с одной девушкой, с подругой… нашего приятеля… того, что до конца доделал свое дело и навсегда ушел от нас. Вы знаете, о ком я говорю?

— Да, да, знаю. Но о какой мысли ты говоришь? Ты выполнил задание. Все, конец!

— Не совсем, Хал. Я обнаружил некоторые новые факты, в свете которых вся история выглядит совершенно иначе. Оказывается, в этом деле замешана третья сторона. Я узнал потрясающие вещи…

— Хорошо, хорошо, — нетерпеливо прервал его директор ЦРУ. — Расскажешь все, когда вернешься в Вашингтон. Вылетай ближайшим рейсом и приезжай прямо ко мне. По-моему, через час-другой должен быть самолет в Вашингтон.

— Не могу, Хал. — Джеффу Саундерсу не понравился голос босса. — Я хочу закончить расследование. Нужно еще кое в чем разобраться. Мне понадобится самое большее пара дней.

— Об этом не может быть и речи! — неожиданно закричал Хал Ричардс. — Немедленно возвращайся в Вашингтон!

— Но к чему такая спешка, Хал? Я же сказал, что в деле появились новые факты. По-моему, все значительно глубже и серьезнее, чем мы думали. Позвольте мне докопаться до истины.

— В деле нет никаких новых фактов, о которых мы бы не знали. Я хочу, чтобы ты возвращался. Нельзя терять ни минуты. Наш общий знакомый пригласил тебя в гости в Белый Дом. Ему не терпится выслушать историю из твоих собственных уст и приколоть тебе на грудь какую-то железку. Я тоже хочу получить подробный отчет. Наши друзья… я имею в виду тех, кто вначале сильнее всех тревожился… также требуют твоего немедленного возвращения. Никто из нас не хочет, чтобы пресса узнала о том, какую роль ты сыграл в этом деле. Наши французские коллеги могут обидеться и задать несколько не очень приятных вопросов о тебе. Каждая лишняя минута во Франции… и в Европе… чревата опасностями. Прошу тебя, не создавай мне очередную головную боль.

— Хорошо, Хал. Дайте мне всего-навсего двадцать четыре часа. Ну не упрямьтесь. Двадцать четыре часа ничего не решат. Я буду завтра не позже полудня.

— Ни часа, Джефф. Немедленно возвращайся! Это приказ. Понимаешь? Приказ!

Джефф Саундерс нахмурился и упрямо поджал губы.

— Что-то вас плохо слышно, Хал. Какие-то помехи, треск… Наверное, плохая линия. — И с этими словами он осторожно положил трубку.

Джим Салливан не сводил с него изумленного взгляда.

***

Ровно в девять часов Джефф Саундерс вошел в телефонную кабину и попросил соединить его с Бонном. После пятнадцатиминутного разговора он посмотрел на расписание полетов «Эйр Франс» и на часы.

— Хорошо. Встречаемся без четверти три в зале ожидания транзитных пассажиров в Кельнском аэропорту.

Он повесил трубку и торопливо вышел в холл.

***

Самолет приземлился в Кельне в половине третьего. Ровно через пятнадцать минут огромный толстый мужчина в шляпе подошел к стойке с табличкой «Вход запрещен!», достал из кармана маленькую карточку и помахал ей перед носом полицейского. Тот кивнул и снял цепь, закрывающую проход.

Немец подошел к Джеффу Саундерсу и тепло пожал руку американцу. Они сели в углу зала и тихо проговорили почти час. Наконец Саундерс встал.

— Конрад, огромное спасибо. Если бы ты знал, как я тебе благодарен!

— Ерунда, — хрипло рассмеялся Конрад. — Какие могут быть благодарности между старыми друзьями? К тому же ты сделал для меня намного больше.

В четыре двадцать Джефф Саундерс вновь сидел в самолете, только на этот раз он летел в Вену.

В семь часов вечера американец уже стучался в дверь дома Эгона Шнейдера.

***

Шнейдер без особого восторга встретил старого друга. Он молча запер дверь и провел гостя по скрипучей лестнице на второй этаж, где располагался его кабинет. Сел за стол и достал из кармана кисет с табаком. Неторопливо набив трубку, закурил. В доме царила тишина. Саундерс подумал, что, наверное, жена Шнейдера с детьми куда-то уехала. Как будто прочитав его мысли, Шнейдер нарушил молчание.

— Отправил Линду с детьми к ее родителям. Репортеры надоели ей до чертиков!

— А что, много было репортеров?

Шнейдер нервно рассмеялся.

— Не поверишь, я даже не догадывался, что на свете столько репортеров. Они налетели на мой дом и архивы, как стая прожорливой саранчи. Конечно, им необходимо все знать… о Люко, об Иоакиме Мюллере, о 13-м бараке, обо всех жертвах Люко, подробности зверств в Дахау. О Господи, если бы вы знали, как они мне надоели! До меня никак не доходит, как они могут упиваться всеми этими кровавыми подробностями и с таким удовольствием смаковать их в своих статьях!

— И вы дали им то, что они просили?

Эгон Шнейдер покачал головой.

— С несколькими первыми парнями, которые показались мне серьезными, я, правда, переговорил. Но когда они стали приезжать десятками, мне все это надоело, и я послал их подальше. Мне совсем не хочется быть рекламным агентом для Дахау.

Шнейдер вновь замолчал. Потом посмотрел на Саундерса и спросил:

— Сдается мне, что главную роль в этом спектакле сыграли вы. Я ни разу не видел в газетах ваше имя, но сразу догадался, кто раскрыл все эти убийства. Я прав?

— Более или менее.

— Какой кошмар! Знаете, совсем потерял сон. Никак не могу забыть о последней встрече с Люко. Подумать только! Я оказался сообщником его кровавых преступлений. Ведь это я снабдил его информацией и помог, пусть и косвенно, расправиться с теми несчастными людьми.

— Не вините себя, Эгон. Люко мог найти информацию и в десятке других мест, в «Централштелле», например, в иерусалимском «Йад Вахеме»… Откуда вы могли знать, для чего ему все это нужно?

— Могли бы и предупредить, когда приезжали в прошлый раз. Хоть бы как-то намекнули.

— Ну как я мог предупредить? Вы же прекрасно знаете, что я не мог ничего рассказать. Когда я был в Вене, у меня еще не было ничего, кроме смутных необоснованных подозрений. К тому же они казались такими невероятными! Трудно было поверить, что человек, который оставляет после себя столько следов… знаете, порой мне даже казалось, что он делает это специально… может оказаться убийцей. Раз уж вы заговорили об этом, то в Вене я еще совсем не подозревал Люко.

Шнейдер угрюмо молчал, попыхивая трубкой.

— И что вы хотите узнать сейчас? — неожиданно поинтересовался он.

— Во-первых, мне нужно задать вам несколько вопросов. Вы знали об убийстве Роберта Люко в 13-м бараке?

— Нет, не знал. Правда, я слышал о нескольких случаях людоедства в лагерях смерти, особенно там, где нацисты целенаправленно морили узников голодом. Я узнал об этом кошмарном случае в Дахау из газет и должен признать, что звучит эта история вполне правдоподобно.

— Хорошо. Следующий вопрос. Может, вы помните, что когда я приезжал в Вену несколько дней назад, вы рассказали мне, будто перед самым приездом Люко вас посетила делегация Организации Бывших Узников Лагерей из Берна?

— Да. Они неделю проработали в архивах.

— Вы помогали им?

Шнейдер удивленно посмотрел на собеседника.

— Конечно, помогал. А что в этом плохого? Я отвел их в Ратхаус и показал, как пользоваться каталогами. Через пару дней увидел, что они могут обойтись и без моей помощи, и ушел. Дальше они работали сами.

Саундерс достал из кармана блокнот и начал листать.

— Знаете, я видел Люко перед смертью.

— Перед тем, как он застрелился?

Американец кивнул.

— Я находился в соседней комнате, но не мог остановить его.

Эгон Шнейдер ничего не сказал.

— Люко рассказал мне, что три дня назад вы помогли ему найти Иоакима Мюллера. Сообщили имя, под которым он сейчас живет, и дали адрес. Правильно?

— Правильно, — кивнул побледневший австриец. — Я же ничего не знал об убийствах. Когда вы приезжали в Вену, то сказали, что ни в чем плохом его не подозреваете. Помните? Вы даже не попросили порвать с ним связи. Жан-Марк звонил каждое утро, чтобы узнать, нет ли чего-нибудь по Иоакиму Мюллеру. По его просьбе я связался с несколькими десятками организаций и частных лиц, разыскивающих военных преступников. Я думал, что он просто хочет сообщить о Мюллере в полицию.

— Интересно, а как вам удалось в конце концов выйти на Мюллера?

— Знаете, сейчас, когда вы спросили, мне это кажется немного странным. Почти тридцать лет никто не мог найти даже следа Иоакима Мюллера. Он как сквозь землю провалился. Когда Люко приезжал ко мне, я ему прямо сказал, что шансов найти Сатану практически нет. Мюллер скорее всего умер, а если и жив, то греется на солнышке где-нибудь в Южной Америке или на Ближнем Востоке. Правда, оставалась вероятность того, что он, как тысячи других бывших нацистов, поменял фамилию и живет где-нибудь в Германии, но эта возможность казалась мне очень маловероятной. Однако Люко уговорил меня попробовать, и мне пришлось пообещать сделать все, что смогу. Несколько месяцев ничего не получалось, но в то утро, когда Люко позвонил из Тель-Авива, перед самым его звонком принесли телеграмму. Одну секунду… она должна быть где-то здесь.

С этими словами Эгон Шнейдер начал энергично рыться на столе, заваленном папками и бумагами.

— Она должна лежать где-то здесь. Ведь прошло всего несколько дней… — Через минуту австриец уже держал в руке голубой лист бумаги. — Вот, нашел! Читаю: «Согласно информации, полученной из надежного источника, Иоаким Мюллер живет под именем Ганса Фишера по адресу: 17, Риззаштрассе, Мюнхен, Германия».

— А кто отправитель?

— «Организация Бывших Узников Концентрационных Лагерей, Берн, Швейцария», — прочитал Эгон и медленно положил телеграмму на стол.

***

Около десяти Джефф Саундерс встал и приготовился уходить.

— Извините, мне пора. Необходимо вернуться в Вашингтон сегодня вечером. Я бы хотел все рассказать, но, к сожалению, не могу. Могу только сказать, что все значительно сложнее и запутаннее, чем пишут газеты. Мне кажется, что в этом деле спрятана другая правда, но пока я не могу ее найти. — Американец благодарно улыбнулся. — Спасибо, Эгон. Вы ответили на несколько вопросов и кое-что прояснили. Но остается одна загадка, которую я никак не могу разгадать. Надеялся найти у вас ответ, но не получилось.

Эгон Шнейдер по-дружески похлопал его по плечу.

— Надеюсь, вы понимаете, что я готов помочь всей душой? — осведомился он.

— Конечно, понимаю, — кивнул американец и пошел к двери. — Извините, что я ничего не рассказываю. Но дело очень серьезное, и мне приходится говорить, взвешивая каждое слово. Сейчас, когда весь мир считает, будто все ясно, я остался совсем один.

Джефф неожиданно остановился у самой двери и оглянулся.

— Очень странно, но мне показалось, что штурмфюрер Иоаким Мюллер и бизнесмен Ганс Фишер совсем не похожи. Вы уверены, что не произошла ошибка? — Саундерс виновато улыбнулся и сказал: — Пожалуйста, не выдавайте меня. Я украл в «Централштелле» групповую фотографию, на которой снят и Мюллер.

Он достал из кармана фотографию и протянул Шнейдеру.

Австриец рассмеялся.

— Не стоило красть этот снимок из «Централштелле». Можно было взять у меня.

— Вы хотите сказать, что у вас в архивах есть копия этой фотографии и вы ничего мне о ней не сказали?

— Во-первых, не копия, а оригинал! А во-вторых, я совсем о ней забыл. Двадцать лет назад «Централштелле» сделало копию с моей фотографии. Я вспомнил о ней только тогда, когда увидел в газетах военные снимки Ганса Фишера… наверное, правильнее говорить Иоакима Мюллера. Все свои фотографии я держу в доме. В подвале Ратхауса сыро, и они могут испортиться. Увидев в газетах лицо Мюллера, я сразу понял, что уже где-то его видел. Начал просматривать свои фотографии и нашел! На том снимке Мюллер снялся с несколькими узниками 13-го барака. Фотография сейчас где-то здесь… одну минуту. — И Шнейдер опять принялся рыться в горе папок и бумаг на столе. — Ага, вот она!

Саундерс посмотрел на фотографию и замер, как вкопанный.

— В чем дело? — Шнейдер встревоженно посмотрел на гостя.

Американец не ответил. С минуту он пристально смотрел на пожелтевший снимок, потом дрожащей рукой поднес поближе к свету. Медленно достал из кармана свою фотографию и сравнил два снимка. В последний раз по очереди посмотрел на фотографии и взволнованно потер лицо.

Эгон Шнейдер заглянул к нему через плечо. Фотографии были одинаковые… за исключением одной маленькой детали. На снимке из «Централштелле» Аркадий Слободин был коренастым мужчиной с огромной головой, а на оригинале Шнейдера на его месте стоял совсем другой человек — высокий худой мужчина с торчащими ушами. Это явно был не Слободин.

Джефф Саундерс долго смотрел на фотографии. Наконец он оторвал взгляд от снимков и изумленно посмотрел на Эгона Шнейдера. Наконец он все понял!

12

Над Вашингтоном повис сладкий аромат бабьего лета. В листьях деревьев шелестел ветерок.

— Вот это погода! — восхищенно прищелкнул языком таксист, когда они ехали по мосту через Потомак, и негромко рассмеялся. — В такие ночи чувствуешь себя на пятнадцать лет моложе!

Саундерс попросил его остановиться в нескольких сотнях ярдов от гигантского здания ЦРУ. Расплатившись, вышел из машины. Повесил пиджак на руку, ослабил узел галстука и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Таксист был прав, ночь на самом деле выдалась потрясающая! Огромная усталость, накопившаяся за последнюю неделю, исчезла. Джефф вдохнул полной грудью и легким шагом направился к огромным чугунным воротам. Он шел с чувством какого-то фатального безразличия.

Как обычно во всех окнах горел свет. В здании ЦРУ свет никогда не выключался. Это делалось для того, чтобы шпионы не могли определить, сколько людей находится в Лэнгли в то или иное время. Увидев тысячи лампочек, горящих в практически пустом здании, Джефф, как всегда, неуютно поежился. Всякий раз, когда он приходил в Лэнгли ночью, ему казалось, что за ним следят тысячи невидимых глаз.

Саундерс показал пропуск.

— Да, мистер Саундерс, мистер Ричардс ждет вас весь вечер, — кивнул охранник. — Он попросил проводить вас к нему, как только вы приедете.

Джефф кивнул и пошел за добровольным провожатым.

Хал Ричардс ждал у дверей своего кабинета, расположенного в самой середине огромного пустого коридора. В неярком свете ламп Джефф впервые заметил в «ежике» босса серебряные нити, хотя выглядел директор явно моложе своего возраста.

Охранник отдал честь, четко повернулся и пошел по коридору. Вскоре звуки его шагов стихли.

Хал Ричардс не протянул руки. Он пристально оглядел Саундерса с ног до головы и произнес с холодной яростью:

— Знаешь, как называется такое поведение, сукин ты сын? Ты не выполнил приказ начальника. Я мог бы отдать тебя под трибунал. Хочу тебе сказать…

— Перемените пластинку, Хал, — спокойно прервал его Джефф Саундерс. — Довольно. Я все знаю.

— Ты все знаешь? — Впервые в жизни Саундерс услышал в голосе босса нотки страха. — Что все?

— Вы слышали, что я сказал. Я все знаю, Хал. Всю правду.

Плечи Ричардса устало поникли, и он внезапно превратился в пожилого человека.

— Ладно, пошли ко мне. Думаю, нам обоим не мешает выпить.

Саундерс вошел в огромную комнату, и ему показалось, будто целая вечность прошла с тех пор, когда он был здесь в последний раз. Но с той ночи, когда Хал вытащил его из постели и попросил найти правду, прошла всего лишь неделя. Ну что же, он нашел правду.

Ричардс спокойно налил виски и сел за стол.

— Ладно, Джефф. Выкладывай, что ты там знаешь.

Джефф Саундерс так долго ждал этой минуты, что сейчас не узнал собственный голос. Он показался ему чужим и, казалось, доносился откуда-то издалека.

— Операция была разработана безупречно и с самого начала была обречена на успех. Прекрасная идея, почти безошибочное исполнение. Но все же разработчики допустили несколько ошибок. — Он пригубил стакан и продолжил: — Они забыли, что имеют дело с живыми людьми, а не с роботами. Им, например, никогда даже в голову не могло прийти, что Кристина де ля Малейн может проникнуться ко мне нежными чувствами, к человеку, который являлся ее врагом. Как они могли предвидеть, что она разыщет меня в «Ля Бурже», когда я уже собирался лететь в Польшу, и постарается предотвратить уже бесполезное для себя убийство. Они допустили эту ошибку, свойственную людям, и она повлекла за собой целую серию неожиданностей. Я встретился с Жаном-Марком Люко, когда он был еще жив, и имел с ним долгий интересный разговор. По их плану я должен был найти на кровати его холодный труп с письменным признанием в руке. Конечно, это было бы потрясающее зрелище! Признание должно было ответить на все вопросы, и мне не пришлось бы ничего спрашивать. Но Кристина расстроилась, разыскала меня, и я приехал слишком рано. Я поговорил с Люко и успел задать ему несколько вопросов, которые не давали мне покоя. Его ответы привели меня опять к Кристине де ля Малейн, и она открыла мне вторую правду. Эта правда оказалась менее убедительной по сравнению с первой, и мне пришлось вернуться в Вену к Шнейдеру. И там, в папке, о существовании которой он забыл сам, я узнал третью правду.

Джефф достал две фотографии Иоакима Мюллера с узниками 13 барака и бросил на стол Ричардса. Директор ЦРУ даже не посмотрел на них.

— Фотография была еще одной ошибкой. Понятное дело, они стремились к совершенству и, нужно отдать им должное, почти добились своего. Но откуда им было знать, что это копия и что у Эгона Шнейдера есть оригинал? За фотографией последовала очень грубая ошибка, которая чуть не стоила им всей операции. Знаете, о какой ошибке я говорю, Хал?

— Нет, Джефф, — с улыбкой покачал головой Ричардс. — Расскажи мне, пожалуйста, о какой ошибке ты говоришь.

— Вы поручили это дело мне, Хал.

— Не возражаете, если я расскажу вам всю историю? Конечно, в ней имеются небольшие белые пятна, но, думаю, вы можете заполнить их сами.

Директор ЦРУ ничего не сказал.

— Начну издалека. В последние годы на международной арене происходили серьезные изменения, которые сильно беспокоили Соединенные Штаты и Советский Союз. Я, конечно, имею в виду гонку вооружений и очень быстрое развитие ядерного оружия. Самый незначительный инцидент может привести к ядерной войне, которая автоматически будет означать конец света или по крайней мере конец западной цивилизации. Недавно лидеры двух сверхдержав стали предпринимать усилия, направленные на то, чтобы избежать глобальной катастрофы. Руководители твердо решили обуздать гонку вооружений и направлять деньги на решение более важных задач. Оба правительства выступали за сближение между Москвой и Вашингтоном, но недооценили Красную армию. В эти годы русские генералы добились серьезных успехов на Ближнем Востоке и в Юго-Восточной Азии и стали поигрывать мускулами. Военные категорически возражали против любых ограничений гонки вооружений. Вместо шагов по разоружению русские генералы требовали от своих политиков занять более жесткую позицию в отношениях с Западом.

Пока все в порядке?.. Главным ястребом в Советском Союзе и большим другом Красной армии был ныне покойный министр иностранных дел Лев Пономарев. Пользуясь своим положением, он не жалел сил, чтобы помешать сближению между СССР и США, и решил любой ценой сорвать или провалить предстоящую конференцию по разоружению. Постепенно лидеры обеих великих держав пришли к выводу, что Пономарев является единственным, но очень серьезным препятствием на пути к успешному осуществлению их замыслов. Его нужно было как-то нейтрализовать, но как это сделать?

Секретные службы Советского Союза и Америки, которые горячо, кстати, поддерживали идею сближения наших стран, забеспокоились. У разведчиков быстро созрела простая мысль. Льва Пономарева нужно просто убить, чтобы он не мешал. Не знаю, кому первому она пришла в голову или как были сделаны первые контакты между КГБ и ЦРУ, но можно предположить, что идея родилась в Москве и акушером естественно выступал КГБ. Скорее всего русские послали кого-то из своих людей к вам, Хал. Состоялась беседа… ах, я бы ничего не пожалел, чтобы на ней присутствовать!

Вы договорились, что Пономарева необходимо убрать. Но простое убийство отпадало по двум причинам. Во-первых, учитывая личность и положение жертвы, без особого риска ошибиться можно было предположить, что убийца будет схвачен, а заговор раскрыт. Естественно, это привело бы к непредсказуемым последствиям. Во-вторых, Пономарева всегда окружали телохранители, и к нему практически невозможно приблизиться. Думаю, что вы, Хал… ведь это ваш конек… первым вспомнили о «несчастном случае». Ну скажем, авария на дороге или в воздухе… Но русские, скорее всего, убедили вас, что здесь есть свои сложности. Если Пономарев погибнет в аварии, то у генералов возникнут сильные подозрения. Если я не ошибаюсь, Лев Пономарев уже побывал в автомобильной аварии где-то под Ленинградом семь или восемь месяцев назад и остался в живых только благодаря чуду. Уверен, если бы генералы настояли на тщательном расследовании причин аварии, то обязательно бы обнаружили где-нибудь длинную руку КГБ. Руководство КГБ сделало из той аварии два вывода. Во-первых, теперь не может быть и речи о новом несчастном случае, а во-вторых, покушение на Пономарева должно произойти за пределами России.

Поэтому русские и обратились к вам. Они знали, что вы хотели убрать Пономарева с дороги не меньше их. В плодотворных беседах и родилась идея убить министра здесь. Русские знали, что Нью-Йорк единственное на земном шаре место, где Пономарев иногда обходился без телохранителей. Я имею в виду ночные рандеву с Ольгой Кириленко в ее доме в Нью-Джерси. То, что любовница Пономарева живет не под Москвой, а под Нью-Йорком, была большая удача.

После решения принципиального вопроса возникла следующая проблема: как? Конечно, главное условие, чтобы в убийстве не были замешаны ни американское правительство, ни американские граждане. Еще одно немаловажное условие — нужно было во что бы то ни стало избежать политических мотивов. Отсюда следует простой вывод: убийцей должен быть иностранец, и он не должен знать, кого убивает. Убийца должен действовать добровольно. В нужный момент он должен быть готов к чистосердечному признанию.

Так вы пришли к идее убийства «по ошибке».

***

Саундерс встал и наполнил стаканы. Хал Ричардс сделал большой глоток, подпер подбородок кулаками и пристально посмотрел на Джеффа, ожидая продолжения.

— Итак, кто же убьет Пономарева? И какой придумать мотив для убийства? Держу пари, что здесь ответ нашли русские.

Убийство «по ошибке» прекрасная идея, но как ее осуществить? Нужно иметь человека, который хочет убить одного, но по ошибке убивает другого — Пономарева. Кого выбрать на роль предполагаемой жертвы? Кого-то, кто всегда рядом с Пономаревым в Нью-Йорке? Ответ опять прост. Аркадий Слободин, шофер посла Гайдукова, старый друг Льва Пономарева! Всякий раз, когда министр собирался на тайное рандеву к миссис Кириленко, Слободин пригонял машину к отелю, отдавал Пономареву ключи, а сам отправлялся домой на метро. У убийцы должны быть очень веские причины ошибиться. Тоже ничего сложного. Он, к примеру, видит, как к гостинице подъезжает Аркадий Слободин, заходит внутрь и через несколько минут выходит. В темноте легко ошибиться и принять Пономарева за Слободина. Правда, убедительно, Хал?

— Рассказывай дальше, — попросил Ричардс.

— Итак, настоящая жертва выбрана. Аркадий Слободин. Но кому, черт побери, нужно убивать Слободина, да еще за границей? КГБ, засучив рукава, берется за работу и тщательно проверяет Слободина. Труды окупаются сторицей, и они находят в его биографии один любопытный момент. Аркадий Слободин был узником в Дахау. Серьезная зацепка! Теперь нужно найти какое-нибудь происшествие, случившееся в Дахау тридцать лет назад, которое могло бы оправдать убийство Слободина. Русским везет еще раз. В своих архивах они находят как раз то, что ищут. В конце войны они нашли рукопись узника Дахау и на всякий случай сохранили ее. Вдруг кто-нибудь из охранников когда-нибудь займет высокий пост в боннском правительстве. Тогда эта рукопись может оказаться очень кстати. Рукопись называлась «Письма, написанные кровью». В этих письмах русские находят кошмарное происшествие, которое случилось в 13-м бараке в ночь с 23 на 24 декабря 1944 года. Группа заключенных, в основном русских и поляков, в ту ночь убила француза по имени Роберт Люко и… съела его.

КГБ начинает разрабатывать это дело и узнает, что у Роберта Люко есть сын и что этот сын не знает, как погиб отец. Они также выясняют, что парень полон комплексов, у него неустойчивая психика и он хочет узнать, как погиб его отец. В довершение ко всему этому Жан-Марк Люко еще и превосходный снайпер. Другими словами, идеальный кандидат для операции!

Пока все складывается, на редкость, удачно. Русские разрабатывают операцию. Сначала Люко должен узнать ужасную правду о смерти отца. Затем ему нужно очень осторожно подбросить идею мести убийцам Роберта Люко. В число убийц необходимо включить и Аркадия Слободина. Жан-Марк убивает Пономарева, думая, что это Слободин. Все просто.

Итак, наступает первая стадия операции. Люко должен узнать правду о смерти отца. Тут пришлось немного потрудиться. Хотя Аркадий Слободин и попал в конце войны в Дахау, он не сидел в 13-м бараке и, следовательно, не имел ничего общего со зверским убийством Роберта Люко. На помощь приходит Организация Бывших Узников Концлагерей из Берна, прекрасное прикрытие КГБ. Три «бывших узника», несомненно очень опытные агенты КГБ, приезжают к Эгону Шнейдеру и с его помощью попадают в Ратхаус. Там они подделывают документы в досье Слободина и переводят его в 13-й барак.

Потом переезжают в Людвигсбург, чтобы подделать и документы в «Централштелле». Там русские делают большое открытие — находят фотографию штурмфюрера Иоакима Мюллера в окружении полутора десятка заключенных. Русские умельцы приделывают голову Слободина к чьему-то туловищу и совершают вторую ошибку… Помню, как меня поразило сходство на фотографии Слободина из паспорта с его лицом тридцатилетней давности. Несомненно, они не нашли снимка времен войны и были вынуждены воспользоваться фотографией из паспорта. Конечно, «бывшие узники» не могли знать, а Эгон Шнейдер просто забыл, что оригинал групповой фотографии с Мюллером и заключенными хранится в Вене.

Русские действовали очень ловко и умело, надо отдать им должное. Не знаю, помните ли вы мое донесение о беседе с Ингой Кнутте, молоденькой секретаршей из «Централштелле». Она рассказала мне о делегации бывших заключенных концлагерей, которые на три дня забрали документы и фотографии для того, чтобы снять копии. Это, конечно, и были наши… вернее, ваши друзья.

Следующий шаг — маленькая правка «Писем, написанных кровью». Русские «подправили» две страницы: 93 и 94. Думаю, они сделали очень незначительные изменения — вставили имя Слободина в список людей, убивших отца Люко. Ну, может, добавили несколько красочных подробностей, чтобы сильнее раззадорить Жана-Марка. Конец первого действия.

По-моему, на этой-то стадии русские и пришли к вам с идеей. Вы согласились и разделили работу. Русские берут на себя сами убийства, а вы организуете расследование, которое и откроет имя убийцы. Тот факт, что в результате вашего маленького заговора придется убить восемь человек, вас совсем не беспокоил. Чего их жалеть, думали вы? Большинство из них все равно тридцать лет мучаются от угрызений совести. И на что только не готовы пойти люди ради мира на земле!..

Следующий шаг — поиски умного режиссера, который бы позаботился о том, чтобы Люко, как надо, сыграл свою роль, не забывал слова и самое главное не импровизировал. Для этой задачи вы выбрали Кристину де ля Малейн.

***

— «Американские друзья называют меня Крис», — пробормотал Джефф Саундерс, и в его голосе послышалось сочувствие. — Бедная девочка! Ей вы исковеркали жизнь с настоящим вкусом. Выбор был сделан правильно. Красивая, умная аристократка из семьи, придерживающейся крайне правых взглядов, отец расстрелян за сотрудничество с нацистами — подкопаться не к чему. И тут на сцену выходит Курт Мюллер.

Кто такой Курт Мюллер, Хал? Конечно, я знаю, он агент КГБ. Во-первых, Курт наплел Крис такую чепуху, что я не поверил ни слову. Во-вторых, я знаю, что у Иоакима Мюллера… никогда не было сына.

Русские, как и все остальные, держат несколько смазливых агентов на роль профессиональных донжуанов. Обычно им поручают соблазнять жен высокопоставленных западных чиновников и дипломатов с целью последующего шантажа. Ваши русские друзья выбрали для этой операции блестящего актера. Я изнывал от зависти, когда слушал, как Крис описывала этого Казанову. А какие декорации! Белоснежные склоны гор в Сен-Морице, страстные занятия любовью, волшебные путешествия в Грецию, Италию, на Корфу… Прямо мурашки по коже бегают! Проходит некоторое время, и Курт Мюллер видит, что легковерная Кристина созрела для высокой древнегреческой трагедии, которую он собирается сыграть. Она проглатывает наживку, в том числе и сказку о тайной организации бывших нацистов, которые готовы помочь ее Курту… Бывшие нацисты, конечно, ваши друзья из КГБ. Ослепленная любовью, мадемуазель де ля Малейн немедленно вызывается добровольцем и соглашается уговорить Люко отомстить за смерть отца. Это она подбрасывает бедному Жану-Марку идею перебить убийц отца, а потом совершить самоубийство. После того, как все будет кончено, Крис собиралась вернуться к Курту. Они поженятся, Курта ждет блестящая карьера дипломата, а его невинный и незаслуженно обиженный папочка сможет вернуться к нормальной жизни. Короче, счастливый конец!

Крис блестяще сделала свое дело. Вы даже не мечтали, что все получится так удачно. Под ее тонким руководством Люко сделал все, что от него ожидалось. Домашнее задание он выполнил в Вене и Людвигсбурге. В «Централштелле» Жан-Марк нашел все адреса, кроме адреса Аркадия Слободина. Конечно, КГБ и ЦРУ знали, где Слободин, но помещать его адрес в «Централштелле» было слишком рискованно. Он вернулся в Россию и порвал все связи с бывшими узниками лагерей. Поэтому, работая с документами в Людвигсбурге, русские не могли вписать его адрес. Оставался единственный выход — через Кристину. Бедняжку убедили, что адрес Слободина нашли друзья Курта Мюллера.

Получив все адреса, Люко начинает действовать. Он убирает Талбота, Брадзинского и Драгнера. Начинается самый опасный и тонкий этап операции — убийство Льва Пономарева. Очень много, если не все, зависело от выбора времени. Ведь нужно было подгадать приезд Люко и Кристины к тем нескольким дням, которые Лев Пономарев собирался провести в Нью-Йорке. Первый раз я заподозрил неладное, когда Крис рассказала, на что пришлось пойти ее «друзьям нацистам», чтобы заставить Люко действовать в нужный день и нужный час. Жан-Марк несколько раз хотел застрелить Слободина еще до приезда Пономарева. Вы заставили Жана-Марка и Кристину приехать к «Плазе» и показали на Пономарева, садящегося в машину.

Все прошло, как по маслу. Пономарев убит. На следующий день свои две пули получает Аркадий Слободин. Крис и Люко возвращаются во Францию, после чего Люко отправляется в Израиль.

Наступает следующая стадия. Пора выводить на сцену новое действующее лицо. С поразительным мастерством Хал Ричардс убеждает президента Соединенных Штатов в том, что Пономарева убили по ошибке. Настало время выхода Джеффа Саундерса.

***

Голос Саундерса слегка охрип. Хал Ричардс продолжал хранить упорное молчание.

— До сегодняшнего вечера, Хал, я постоянно задавал себе вопрос: почему вы выбрали меня для этого задания? Ведь год назад вы вышвырнули меня из конторы, как собаку, забыв, что я был одним из ваших лучших агентов. Когда дела пошли плохо, вы обвинили меня в том провале в Чехословакии. Я начал пить. И только сегодня вечером до меня дошло, чем я обязан такой высокой чести. В своем выборе вы руководствовались двумя соображениями. Во-первых, вы знали, что я готов на все, лишь бы вернуть ваше доверие, и, следовательно, буду беспрекословно выполнять все ваши приказы. А во-вторых, вы знали, что я стал пить, и надеялись, что мой мозг притупился. Вы отвели мне роль марионетки, которая будет точно следовать вашим указаниям. Вы разбросали приманку, и я проглотил ее.

Рассчитали вы все правильно. Сначала я был послушным мальчиком и делал все, что мне говорили, так же, как Крис с Люко. Я нашел то, что от меня требовалось, в Майами, Вене, Людвигсбурге и Париже. Рассчитали вы все правильно, но упустили одну мелочь. Вы не учли, что человек не робот и что у Кристины могут возникнуть чувства, которые вы не сумеете контролировать. Ошибка номер три. Для того, чтобы задержать меня в Париже, она сначала чуть меня не убила, а потом отвезла в гостиницу и осталась до утра. В те несколько часов, которые мы провели вместе, произошло кое-что важное. Я не стану вдаваться в подробности, скажу только, что между нами родилось чувство. Вы ведь не подумали об этом, да, Хал? Я не был ей безразличен. Поэтому она и обратилась ко мне, когда я вернулся из Израиля. Скорее всего вы не участвовали в самоубийстве Журбина. На Льва Журбина вам было наплевать. А ведь этот человек был невиновен, Хал. Он не только не участвовал в убийстве Роберта Люко, но даже пытался помешать ему.

Но мы не станем останавливаться на таких подробностях. Пока Жан-Марк Люко находился в Израиле, вы перешли к следующему этапу операции. Операция приближалась к успешному завершению. Пришло время порвать с Кристиной де ля Малейн. Важно было убрать ее со сцены до того, как занавес опустится. Конечно, вы со своими русскими друзьями не хотели, чтобы ей задавали ненужные вопросы. Ведь она могла нечаянно проболтаться о Курте Мюллере. Но как убрать ее со сцены? Конечно, очень просто — уничтожить Курта. Поэтому-то вы и дали Люко адрес Иоакима Мюллера в тот единственный момент, когда рядом не было Кристины.

Ошибки часто следуют одна за другой. Вы не учли, что Кристина может полюбить меня и в отчаянии от окончательного разрыва с Куртом обратиться ко мне за помощью. Благодаря ей я встретился с Жаном-Марком Люко и узнал от него кое-что такое, чего не должен был знать. Я имею в виду роль Кристины во всем деле.

После разговора с Люко все остальное оказалось просто. Случайно просматривая документы, украденные в «Централштелле», я сразу понял, что Кристина не могла найти в Людвигсбурге адрес Слободина. Мадемуазель Лерой из ДСТ рассказала мне правду об отце Кристины. Вооруженный этой информацией, я поехал к Крис, и она рассказала остальное.

Вы были очень недовольны мной, Хал. Я сразу заметил, что вы ведете себя как-то странно. Мне сразу показалось, будто вы чем-то напуганы. Вы поняли, что я вот-вот доберусь до настоящей правды. Вы знали, что я становлюсь слишком опасен и что меня необходимо немедленно вернуть в Вашингтон. Но было уже слишком поздно. После разговора с Кристиной мне было наплевать, что со мной будет и что вы обо мне думаете. Мне было наплевать, возьмете вы меня обратно или не возьмете. Я хотел только одно: узнать правду.

Я позвонил одному из своих друзей из службы Гелена — Конраду фон Хазе, которому не раз помогал раньше. По пути в Вену я остановился в Кельне, чтобы поговорить с ним. Конрад ответил на вопросы, которые я задал ему по телефону из Парижа. Он подтвердил мои подозрения, что «Организация Бывших Узников Лагерей» из Берна вместе с мюнхенским издательством «Монумент Верлаг» являются лавочками КГБ. Фон Хазе уверен, что у Иоакима Мюллера не было сына.

Но я вынужден признать, что никогда бы не докопался до окончательной правды, если бы Эгон Шнейдер не нашел оригинал фотографии Мюллера с узниками 13 барака. Когда я увидел, что на ней нет Аркадия Слободина, то сразу все понял. Наконец-то я добрался до третьей, последней, правды. И все благодаря какой-то фотографии, Хал! Вы ведь со своими друзьями не знали, что у Шнейдера есть оригинал?

Хал Ричардс долго молча смотрел на Саундерса, потом кивнул.

— Да, Джефф, мы не знали о той фотографии.

***

За окнами стояла теплая тихая ночь. Ричардс и Саундерс молча смотрели друг на друга. Время от времени кто-то из них вставал и наполнял стаканы.

— И что вы думаете о моей истории, Хал? — поинтересовался Джефф Саундерс.

— Очень хорошая история, Джефф. Очень интересная.

— А как с точки зрения профессионала? Много в ней ошибок?

Директор ЦРУ устало улыбнулся.

— С точки зрения профессионала в ней почти нет ошибок. Выполняя это задание, ты показал редкий ум и проницательность. Я проклинаю тот день, когда выбрал тебя для задания.

— Не передумали насчет Белого Дома?

— А почему я должен передумывать? В Белом Доме состоится замечательная теплая встреча. Приглашены государственный секретарь, Арт Бэйли из ФБР, кто-то из пентагоновской разведки и два-три генерала для пущей важности. Не исключено, что приедет даже советский посол. Не забывай, что ты спас мир на земле. Президент хочет лично выразить тебе свою благодарность.

— А если я откажусь от этой церемонии?

— Это твое право, Джефф. Никто тебя не заставляет туда идти. Я всегда сумею придумать какое-нибудь правдоподобное объяснение для президента. Можешь вернуться к прежней жизни и до конца своих дней хлестать виски… или пока у тебя закончатся деньги.

Джефф Саундерс промолчал.

— О Господи, ну скажи же хоть что-нибудь! — не выдержал директор ЦРУ. — Скажи, как мерзко, отвратительно, жестоко и цинично я поступил. Назови меня подонком. Почему ты это не говоришь?

— Я не собираюсь называть вас подонком, Хал. Не мне судить ваши поступки. И вы знаете, что я не могу судить вас. Выбирая профессию разведчика, всегда знаешь, что тебя могут попросить сделать что-нибудь не совсем порядочное.

— Но ведь ты тоже выбрал эту профессию.

— Правильно.

— Можешь говорить все, что хочешь, Джефф, но мы провернули это дельце! — проговорил Ричардс, вставая. — Мы избавились от Пономарева и теперь ждем, когда со дня на день Гайдукова официально назначат министром иностранных дел Советского Союза. Международная политика Москвы окажется в руках человека, который хочет мира. И русские, и американцы счастливы. Довольны все, кто хочет сохранить мир на земле. Согласен, для этого пришлось пролить немного невинной крови, а влюбленную девушку постигло сильное разочарование. Но что все это в сравнении с опасностью ядерной войны? Как ты можешь сравнивать смерть семи или восьми человек со смертью всего человечества?

— Я как раз это и говорил, Хал. Их нельзя сравнивать.

Ричардс подозрительно посмотрел на собеседника.

— Ты случайно не собираешься увольняться?

— Это был бы очень удобный для вас выход, Хал, правда? Нет, не собираюсь. Я остаюсь.

— Хорошо. У нас будет еще достаточно времени решить, правильное ли ты принял решение. А сейчас я предлагаю тебе отдохнуть, ну скажем, два-три месяца. Можешь сам выбрать место. Все расходы, естественно, за счет Агентства. Я хочу, чтобы ты уехал куда-нибудь подальше на несколько недель. Ни к чему, чтобы тебе задавали ненужные вопросы. Отдохнешь, пока страсти немного не улягутся. Можешь считать это одолжением мне.

Джефф Саундерс хитро посмотрел на директора ЦРУ и лукаво осведомился:

— Неужели вы хотя бы на минуту могли представить, что я смогу три месяца провести в одиночестве?

— Ну ладно, — тяжело вздохнул Ричардс. — Можешь взять с собой какую-нибудь девчонку. Я оплачу и ее отдых.

Джефф допил виски, встал, взял пиджак и двинулся к двери.

— Одну секунду, Джефф! Как же все-таки быть с Белым Домом? Ты приедешь? — Ричардс помолчал несколько секунд и сухо добавил: — Говорят, там разносят бесплатную выпивку.

— Уговорили, Хал. Приеду.

***

Сначала Джефф Саундерс заехал в знакомый бар и купил литровую бутылку виски. Приехав домой, сел на кровать и открыл виски. Затем снял трубку телефона и набрал номер «ТУЭ».

— Мне нужен билет до Афин на следующую пятницу.

— Хорошо, сэр, — ответил приятный женский голос. — Рейс «Пан Ам» 702 с остановками в Париже и Риме. Вылет из аэропорта имени Даллеса в семь тридцать пять утра. Время прибытия в Афины — восемнадцать часов.

— Прекрасно. У меня еще одна просьба. Отправьте, пожалуйста, по почте билет из Штутгарта в Афины для фройлейн Инги Кнутте. Она работает секретаршей в «Централштелле», Людвигсбург, Германия. Естественно, билет за мой счет.

Девушка повторила адрес и фамилию и уточнила:

— Тоже на пятницу, сэр?

— Да.

— Компания «Олимпик Эйруэйз». Одну секунду, пожалуйста… рейс 435. Вылет из Штутгарта в половину третьего дня, прибытие в Афины в половину седьмого.

— Превосходно.

— Что-нибудь еще, сэр?

— Да. Я хотел бы отправить вместе с билетом телеграмму.

— Хорошо, сэр. Диктуйте текст.

— «Как насчет ужина в пятницу вечером?» И подпись: «Джефф Саундерс».

Девушка спросила у Джеффа номер телефона и кредитной карточки, после чего положила трубку. Темнота за окнами начала сереть. Саундерс сидел у телефона и вспоминал такую же ночь всего неделю назад, когда Хал Ричардс вытащил его из теплой постели. События прошедших дней с калейдоскопической скоростью прокручивались у него в голове. Майами Бич. Вена. «Централштелле». Париж. «Письма, написанные кровью». Дахау. Израиль, где он не успевает спасти Льва Журбина. Мертвый поляк в окружении тысяч мертвых блестящих глаз. Люко у его ног. Плачущая Крис. Две фотографии… И все жертвы этого кошмара! Потом перед его мысленным взором возник Хал Ричардс, заявивший с торжественным видом: «Можешь говорить, что хочешь, Джефф, но мы провернули это дельце!»

Неожиданно Джеффа замутило. Он бросился в ванную комнату и обеими руками схватился за раковину. Его вывернуло наизнанку. Саундерс долго стоял у раковины и рвал до тех пор, пока в желудке ничего не осталось. Потом медленно выпрямился, умылся и пошел в спальню искать чистую рубашку для церемонии в Белом Доме.

***

Проводив Саундерса, Хал Ричардс закрыл за ним дверь и подошел к маленькому стенному сейфу у себя за столом. Набрал комбинацию цифр, достал из кармана связку ключей, нашел нужный, вставил в замок и открыл дверцу.

В сейфе лежала одна-единственная тонкая папка. Хал взял ее и пошел в угол к маленькому мусоросжигателю. Зажег спичку, отрегулировал подачу газа и посмотрел, как в печи танцуют языки пламени. Потом открыл папку и стал бросать бумаги одну за другой в огонь. Прежде чем бросить следующую, он ждал, когда полностью сгорит предыдущая. К концу дня пепел будет растворен специальным раствором, и от документов не останется ни одного следа.

Через пятнадцать минут папка была пуста. Ричардс бросил в огонь саму папку и смотрел, как ее охватил огонь. На какую-то долю секунды пламя, казалось, замерло, прежде чем наброситься на надпись, сделанную заглавными буквами — «ОПЕРАЦИЯ КАННИБАЛ». Через несколько секунд на дно крошечного крематория опустились хлопья пепла. Директор ЦРУ криво улыбнулся и подумал о других крематориях…

***

Церемония в Белом Доме закончилась. Прощаясь с гостями, президент прошептал Халу Ричардсу:

— Задержитесь, пожалуйста, на минуту.

Когда президент и директор ЦРУ остались одни в Овальном кабинете, президент сказал:

— Я очень доволен тем, как все закончилось. Какое же это огромное облегчение — знать, что нам удалось избежать конфронтации с русскими. Ведь мы стояли на грани ядерной войны.

— Да, мистер президент.

— Этот ваш человек… Саундерс… сделал большое дело.

— Да, мистер президент. Джефф Саундерс очень умный молодой человек… Я надеюсь, сэр, что наши отношения с Советским Союзом будут продолжать улучшаться.

Президент неожиданно нахмурился.

— Как раз об этом я и хотел поговорить, Хал. Я тоже на это надеялся, но сегодня утром получил телеграмму от нашего посла в Москве. Она носит крайне конфиденциальный характер.

Он протянул Ричардсу листок белой бумаги с двумя диагональными красными линиями, обозначающими высшую секретность.

— Прочитайте второй абзац.

— «Буквально несколько минут назад завершилась длившееся всю ночь заседание Политбюро ЦК КПСС, — прочитал вслух Ричардс. — Политбюро единогласно одобрило рекомендацию Верховному Совету назначить заместителя начальника генерального штаба Красной армии, маршала Славина, министром иностранных дел. Славин должен подать в отставку и заменить на этом посту Дмитрия Гайдукова, который временно исполнял обязанности министра иностранных дел СССР после смерти Льва Пономарева…»

Не может быть! Не верю своим глазам! Славин — министр иностранных дел? Но он же хуже Пономарева! Он провалит цюрихскую конференцию! Он…

— Да, Хал. — Президент США попытался говорить спокойным голосом, но бледность говорила, что на душе у него кошки скребут. — Нам необходимо как-то приспосабливаться к новой ситуации. Очевидно, мы слишком поздно раскрыли убийство Пономарева. За эту неделю русские военные перешли в наступление. Судя по всему они сумели навязать свою волю Политбюро и заставили гражданских согласиться на назначение Славина. Генералы играют мускулами. Они уже почувствовали запах пороха и сейчас хотят большего. Боюсь, приближаются очень тяжелые времена.

— А что будет с Гайдуковым?

— О Гайдукове можете не беспокоиться. Скорее всего он вернется в представительство СССР при ООН.

— Мистер президент, конечно, вы понимаете, какие последствия может иметь назначение Славина на пост министра иностранных дел. Конференция по разоружению закончится полным провалом. Договориться с русскими теперь будет еще труднее, чем всегда. Боюсь, вам придется обратиться к Конгрессу за дополнительными военными ассигнованиями…

— Да, боюсь, без этого теперь не обойтись. Я хотел показать вам телеграмму, Хал, чтобы узнать, что вы думаете о сложившейся ситуации.

— Я вижу три варианта развития событий, сэр, — ответил директор ЦРУ после некоторых раздумий. — Первый: продолжать пытаться ослабить напряженность между нами и русскими, не обращая внимания на Славина. Второй: ускорить сближение с Китаем…

— И третий вариант?

— Третий вариант, мистер президент… Прежде чем говорить о третьем варианте, мне бы хотелось собрать информацию по Славину, узнать его прошлое, привычки, личную жизнь и… — Ричардс неожиданно замолчал. — Нет, мистер президент, думаю, что третьего варианта, к сожалению, нет.

Примечания

1

Тонкая сигарета.

2

Карточная игра.

3

Sicherheitsdienst, службы безопасности.

4

Моя вина (лат.).

5

Желанное лицо (лат.).

6

Ваше здоровье (нем.).

7

Выдержка, самообладание (фр.).

8

Управление стратегических служб, американская разведка в годы Второй мировой войны.

9

Французские партизаны в годы Второй мировой войны.

10

Презрительное прозвище немцев во Франции.

11

Кабаре (фр.).

12

Чемпионат французской армии по стрельбе, Барбизон, 12–17 июля, 1964. Первый приз (фр.).

13

Французский эквивалент ФБР.

14

Изображение, создающее иллюзию реальности (фр.).

Content

Майк Бар-Зохар
Третья правда

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Примечания